Владимир Назыров

Жлобские хроники

Все о чем рассказывается ниже — абсолютная правда,

поэтому имена героев и происходившие с ними

события полностью изменены.

Автор.

Бре-хня!

Народное мнение.

Крысогуб

Рассказка о Скоке и Сестре

Глава 1

Ну что, расселись?

А сосучку, жевачку все принесли?

Тогда тихо там, я начинаю.

Утро того дурацкого дня, когда Катунок сбежал от своих бабушки с дедушкой, оставив стариков умирать с голоду, началось вполне прозаично. Деду захотелось пожрать и бабка…

О чем, о чем я вчера обещал рассказать?

О крови, любви и насилии? Хм… А просто о крови и насилии уже не хочется? Вам еще и любовь подавай. Ну надо же… Впрочем, у кого сосучка тот и заказывает рассказку. Слушайте!

Что интересно, тот дурацкий день начался с чудесного доброго утра. Не знаю что на меня нашло, но, проснувшись, я вместо того чтобы позавтракать и продолжить свои изыскания поперся на скалы. Мне вдруг захотелось полюбоваться красотами Долины. Потянуло, так сказать, прикоснуться к прекрасному. С чего бы? Открывшиеся виды неожиданно тронули сердце, я не выдержал и как мальчишка скатился с горы, ухнув в густые травы. Вдоволь навалявшись и налюбовавшись чистотой неба, пинками поднял себя и, предвкушая работу, вернулся в пещеру. Еще вчера вечером я почувствовал, что невероятно близок к завершению самого главного труда своей жизни, но не решился провести опыт на тяжелую голову. В таком опасном деле, как некромантия, требуются исключительные свежесть и ясность мысли. Время суток не имеет значения: день, ночь — все это предрассудки.

Я сунул руку под упокоище дабы достать кристалл, но к своему удивлению не обнаружил его. Вот так сюрприз! Не взирая на боль в пояснице, результат лежания на сырой земле, мне пришлось опуститься на пол и залезть под упокоище с головой. Ничего нет. Воровства я, конечно, не подозревал. Разве кто-нибудь осмелится посетить мою нору? Старческая рассеянность и слабая память — вот имена моих основных врагов.

Кряхтя и стеная я взобрался на лежанку, умостил свое немощное тело и стал колдовать. Вызванные мной Духи Наследий резво бросились прочь по следам памяти и через пару вздохов благоговейно сообщили где кристалл. Старый дурак! Еще вчера я сунул его запазуху, желая напитать силой своего сердца и забыл. А теперь приходится вновь спускаться на равнину и брести в травы, дабы поднять его, мое сокровище, результат многолетних трудов.

Я почуял неладное едва только подошел к крайним скалам. Сердце мое екнуло, дрожь пробежала по спине, и я, не совладав с накатившей слабостью, тяжело оперся на стену. Горе опоздавшим, проигравший плачет!

Семья из ближайшего Логова прочесывала раскинувшуюся внизу равнину в надежде что-либо найти. Я не винил их. Год выдался тяжелым, еды было мало. Они просто хотели есть. Они шли двумя широко раскинувшимися цепями. Впереди мужики, за ними пигалицы. Оставалось надеяться на чудо, на то, что они пройдут мимо и ничего не найдут.

Повинуясь моей воле, кристалл засветился ярким, но невидимым для других людей светом, указывая свое местонахождение. Слава Мертвым Богам! Мужики уже прошли, а на идущую прямо на мое сокровище пигалицу я накинул петлю и заинтересовал растущим справа от нее цветком. Молодуха улыбнулась нежным лепесткам, на ходу наклонилась, чтобы сорвать растение, а вот что там случилось с ней дальше я не знаю. То ли камень, то ли ямка, главное что она взмахнула руками и рухнула в траву, гася неземное сияние своим юным телом.

— Ой бабоньки, гляньте-ка, что я нашла! — вскричала она, легко поднимаясь с земли и держа мой кристалл в руке.

— Соль счастья? — изумилась одна из ее товарок, — Ну и везет же тебе, Маха!

— Гуляем, бабы! — завизжала третья пигалица и, выхватив кристалл, лизнула его, — Ох, чую редкая соль, сейчас попрет!

Дальнейшее я думаю не стоит даже и описывать. Они собрались всей гурьбой и передавали друг другу кристалл, по очереди облизывая его. Через некое, весьма короткое время, когда от камня не осталось ничего, их радостное веселье переросло в пошлые игрища и танцы, а я стоял и ждал, когда клокочущая во мне ярость найдет наконец выход и позволит наказать их.

Упругая волна черной злобы взревела и тело отозвалось упоительной болью перерождения. Опали на камни мантии, более не в силах сдерживать яростно растущее мясо. Острыми иголками закололи спину и грудь густые черные волосы, способные защитить нежную кожу лучше любых лат. Открытые участки тела покрылись прочной гладкой чешуей. Бока резануло и, громко всхлипнув, на свет выбрались влажные цепкие руки. Ими я буду рвать, а старыми хватать. Губы высохли и обнажили длинные зубы с каплями яда на остриях. Мир вокруг меня поплыл, но очень быстро остановился, став невероятно большим, ярким и сочным — это открылись дополнительные шесть глаз. Слегка напрягшись, я с наслаждением выпустил из себя теплый влажный канат и прыгнул прямо на толпу.

Одним движением сграбастав Маху в охапку, я всосал нить и взлетел наверх. До сих пор помню те упоительные, полные отчаяния крики попавшей в мои лапы красотки. Пигалица была чудо как хороша! Толстые ляжки, большая грудь, много вкусного мяса. Мы уютно устроились в камнях, предвкушая удовольствие от общения друг с другом и, когда я ласково улыбнулся ей, она позеленела и затряслась, бесстыдно соблазняя меня. В животе моем радостно забурчало, пасть самопроизвольно открылась и из нее потекла теплая слюна. Я всего лишь хотел согреть бедную девочку, страсть как не люблю холодное мясо, но тут, откуда не возьмись Маленький Фонарик, а в руках он как всегда держал маленький… ну, сами знаете что. Ни разу его с большим не видел. Тоска — одним словом. Прыгнул он на карниз, да как заорет: “Где убийца? Где злодей? Не боюсь его когтей!” Я громко заржал в ответ, плюнул ему в рот и …

Как не про это?

Чука уже много раз рассказывал?

Вот гад…

А как у Чуки заканчивается?

Вот видите! А у меня Пука всех сделал! И Фонарика, и Маху, и остальных пигалиц в Логове, и когда через положенный срок родилось множество пучат…

Не хотите, ну и не надо… Тогда про какие вам еще кровь, любовь и насилие?

Ну вы даете! Это ж на самом деле было! Скучная правда жизни.

Хотя почему бы и нет? Итак, с чего же начать? Ага, вот.

Утро того дурацкого дня, когда началась вся эта кутерьма с крысами, было на редкость радостным и многообещающим. Я, Болтун и Одноглазый встретились у Старика, собираясь отправиться в самый обыкновенный рыск. Ничего особенного. Туда-сюда и не более того. Во всяком случае, так должно было казаться Одноглазому. К моему удовлетворению Старик благословил нас и во всеуслышанье объявил: "Скок — главный!" А иначе и быть не могло. Кто самый умный, проницательный, мудрый и при этом молодой, красивый и сильный в нашей Семье? Я, Скок. Кто же еще? Не Одноглазый же. Покомандовал мной и хватит. Учитель хренов. Наконец-то настала моя очередь.

Мое давно прогнозируемое, но все-таки приятно-неожиданное назначение упрощало нашу с Болтуном задачу. Теперь, когда власть в рыске оказалась в моих руках, случайно потерять Одноглазого в норах или на скалах становилось плевым делом и я, взбодрившись, направил отряд направо от Сухой Скалы. Туда, куда мы с Болтуном собирались с самого начала. Вы спросите, как это вообще возможно потерять Одноглазого, он же такой крутой, он же такой сякой. А я вам отвечу — запросто. Во-первых, не такой уж он и крутой, я знаю мужиков и покруче, себя, например, а во-вторых, у меня был заранее продуманный план.

В Путанных Ходах Великого Хребта Болтун, увидев подходящую путаницу, должен был бросить секретную фразу: "Ах, мать их, у меня доспехи заклинило, не ждите, я догоню". Фраза оказалась очень короткой для Болтуна и у него сначала никак не получалось ее запомнить. Когда я неожиданно щелкал зубами, он выпаливал: "Да, что же это такое? Скок, Одноглазый! Куда вы? У меня опять, мать их, эти доспехи заклинило, вот в который раз уже…" и так далее и тому подобное. Пару мощных подзатыльников привели Болтуна в рабочее состояние и мы наконец-то смогли выучить пароль.

Услышав кодовую фразу, я должен был откликнуться: "Не торопись, мы не спеша пойдем", и только после этого спросить Одноглазого: "А все-таки, как ты думаешь, чего это моя мама в Травы ушла? Неужели у нас своих мужиков порядочных мало? Вот ты, например? Мне кажется у вас бы получилось." Далее по плану Одноглазый начинал потеть, мычать что-то нечленораздельное и двигаться, ничего не видя и ничего не слыша строго по прямой в течении, так скажем, плевков двадцати-тридцати, не меньше. За это время мы с Болтуном могли уйти куда угодно. Вот вам и вся крутизна Одноглазого. На любого крутого мужика всегда крутая пигалица найдется.

Правда, Марица?

Но с самого начала все пошло не так. Едва-едва мы отошли от Сухой скалы, как Болтун тут же начал ныть, что мы мол идем не туда, что нам надо было налево от скалы, а не направо, что мы так ничего не найдем, направо лишь бесплодные земли и Путанные Ходы. Я молча слушал занудливые подвывания торопыги и тихонько закипал. Болтун явно заспал весь наш план. Такое и раньше с ним бывало, когда четко вбитое в него вечером, утром начисто вылетало из его дырявой головы. Но мы же учили рано утром! О боги! Зачем я дал Болтуну прикорнуть, пока мы ждали Старика?! Пообещав в следующий раз сильнее бить торопыгу по затылку, я резко развернулся и прошипел: "Ну что ж, веди, если такой умный!"

Болтун тут же вприпрыжку устремился обратно, мы едва поспевали за ним. За обратный путь я успел показать его спине лишь два сложных неприличных жеста и один простой, а также придумать только одну высокомерную фразу: “Ну, что я говорил?”, как мы уже миновали завал у Сухой Скалы, торопыга подлез под карниз и, высунув нос из щели завизжал:

— Ах, манна! Смотрите, мужики, манна, манна, манна! Не сосучки, не жевачка, не волокна, а манна. Ага! Говорил же вам — пойдем налево, пойдем налево — а ты, Скок “направо, направо”. И кто прав? Болтун прав, а ты, Одноглазый, вообще меня не хотел брать, а я сказал…

— Куда ты налево? Это я сказал налево.

— Ты что, Одноглазый, сдурел? У тебя же, как раз левого глаза и нет. Ты же только и ходишь, что направо. Боги, боги смилостивились к нам, послали манну. Вот она, не на скалах, не в горах, а здесь, внизу на земле, и это я…

— Какие боги, Болтун? Тролли обронили или, вообще, специально подкинули. Порчу наложили на твою манну и тебе подбросили. Зов на тебя нацепили, вот ты и приперся налево. Иди, ешь свою манну. Потом на прыщи изойдёшь и всё такое. Я твои латы себе возьму на память, можно?

— Тебе, Одноглазый, вместе с глазом кусок мозгов, наверное, выбило. Тролли! Днём! Что мы ждём, Скок? Вот она манна, вот она, вот она, вот она…

Вот что значит грамотное руководство рыском. Тот же Одноглазый, будь он на моём месте, обязательно упёрся, и пошли бы мы направо, как три грыжи за пронырливой букой. Я всегда говорил, и сейчас повторю: "Надо иногда всегда слушать, что говорят твои подчиненные, даже если они такие полные идиоты, как Болтун и слушать их всегда иногда не след."

— Мужики, у меня есть два предложения. Либо давайте нажрёмся первыми, здесь и сейчас, а потом побежим за пигалицами и детьми, либо мы с Одноглазым покараулим манну, осмотримся, а Болтун тем временем сбегает за пигалицами и детьми. Лично мне второй раз нравится больше, — красиво отомстил я торопыге.

— Мне тоже, — согласился Одноглазый.

— Да, это я же, это же налево, а ты направо, направо. — забормотал Болтун и крепко вцепился в каменную стену, выказывая нам свое полное нежелание куда-либо идти. Я презрительно посмотрел на него и строго сказал:

— Успокойся, Болтун. Мы разве за манной шли?

Он ойкнул и, отпрянув от меня, выпалил:

— Ах, мать их, у меня доспехи заклинило, не ждите, я догоню!

— Ну уж нет, дорогой, теперь мы тебя подождем, — пообещал ему я и нарочито медленно выглянул из укрывавшей нас щели.

— Манна, Болтун, иногда вредна для умственного здоровья, — назидательно произнес Одноглазый и протиснулся рядом со мной, — Ого, сколько!

Шикарные, ароматные, кусочки золотистой манны были разбросаны по дну ущелья всего в нескольких перебежках от нас. Подходи и бери.

— Тени какие-то бродят, — мрачно пробормотал я, не увидев ничего подозрительного. — Боязно мне что-то.

— Тени, тени, тени! В глазах у тебя от голода тени! — вновь забулькал Болтун. — Если я сейчас же не схвачу её, то…

Одноглазый скривил недовольную морду и тихонько ущипнул меня за руку — мол, хватит уже, достал. Стар стал мой бывший учитель. Стар. Ведь, кто как не он обучал меня тонкому умению издеваться над ближними?

— Значит так, — скомандовал я, — сидите здесь. Я схожу и попробую её на вкус. Если нормальная…

Болтун с Одноглазым просто вытолкнули меня из щели и изо всех сил бросились бежать к разбросанной по равнине манне. Я рванул за ними, намериваясь всех обогнать и схватить первым самый большой кусок, но не тут то было. Как я ни старался, но так и не смог догнать инвалида по зрению и говоруна с языком до колен.

Болтун первым достиг самого большого куска, но Одноглазый в последний момент подсёк его, и, торопыга, пропахав носом землю, пропустил учителя вперед.

— Под ноги смотреть надо, — прокомментировал падение Болтуна Одноглазый и смачно вгрызся во вкуснятинку.

Я медленно шел к манне и презирал своих напарников. Ну как так можно? О, боги! Неужели у этих людей всё счастье в еде? Прямо как буки, в самом деле. Тем тоже только покажи сосучку, так сразу же всей толпой набегут и давай хрипло орать: “Дау! Дау! Дау!”. Так то ж буки, а не люди! Вот то ли дело я. Иду себе спокойно, не дергаюсь. Манны много — на всех хватит. А не хватит, так у Болтуна отниму.

— Болтун! — закричал я. — Смотри у тебя доспехи на пузе развязались.

Торопыга, чавкая, обернулся ко мне. Тьфу! Лучше бы он этого не делал! Морда у него была в крошках, глаза навыкате, нос мелко дрожал и шевелился. Отвратительное зрелище. Вот что со слабыми духом пузо делает.

— Чего уставился? — поинтересовался я. — Жуй, давай, пока не отнял.

Вместо того чтобы последовать моему доброму совету Болтун широко раскрыл рот, задрожал всем телом и еще больше вылупил свои и без того круглые глазки. Мне стало любопытно и я даже остановился. Вот повезло! Сейчас, впервые на моих глазах человек скончается от жадности и обжорства. Будет, что потом рассказать нравоучительного детям и внукам. Но Болтун, как обычно, разочаровал меня. Он вовсе не собирался схватиться за горло и позеленеть. Вместо этого он всего лишь громко замычал, плюхнулся на живот и начал быстро зарываться в кучу, судя по всему, злоколдованной манны. Ну-ка, ну-ка, а что там у нас с Одноглазым?

— Одноглазый, — позвал я. — Смотри у тебя доспехи на пузе…

Невероятная тяжесть обрушилась на плечи, распластав меня по земле. Доспехи жалобно запищали, застонали, но все же выдержали и не лопнули даже по швам.

“Мать твою!”

“Неслыш!”

“Опять мне манны не досталось!.”

“А с Марицей я так и не станцевал…”

Мне много раз приходилось слышать, что человек в последние мгновения бытия вспоминает всю свою жизнь. Брехня! Лёжа под мягкой вонючей лапой неслыша, я кроме Марицы и отборных ругательств не вспомнил больше ни о чём.

Неслыш слегка приподнял лапу и тут же опустил её обратно, определив по моим трепыханиям, что добыча на месте.

Чудовище драное! Демон проклятый! Внезапно появляется из ниоткуда, и поубивав всех, исчезает в никуда. Волшебное животное, мать его! Единственное, что иногда спасает — это то, что он любит с людьми поиграться, прежде чем съесть. Оглушит лапой, прижмёт к земле — а под лапкой то двое таких как я поместиться могут — потом отпустит как бы и… ВОТ ОН ШАНС!

Кто в детстве мало отжимался — тот троллю на обед достался!

Как я рванул! Как я рванул… Но рванул не просто рванул, а рванул по-умному, под брюхо неслышу. Прижав меня лапой, демон, предвкушая забаву уселся на свою задницу, вот к ней я и рванул. Слегка опешив от такой наглости, неслыш сначала ковырнул себя лапой в брюхо, а потом потянулся за мной пастью, забыв, что шея то у него самая обычная — костяная и совсем не растягивающаяся. И когда голова потянула за собой шею, а шея потянула зад, то тому ничего не оставалось как подняться и вежливо пропустить меня под собой. Пока неслыш соображал, что к чему, да совершал переворот через голову, меня уже и след простыл. Плюх за камни и: “Ау, неслыш!”.

Ой умный, я умный, вот умный так… Хрябс! Одноглазый вкатился в спасительную нору, сметая меня на своём пути.

— Во, ничего себе поели манны, — прокряхтел он, потирая ушибленные места. — Болтун где?

Осторожно вытащив голову из-под укрытия, я восхищенно полюбовался совершенным гибким телом неслыша, старательно прижимавшего кого-то лапой к земле, оценил яркий изумрудный блеск его пылающих глаз, посмотрел на ясное небо, с наслаждением вдохнул пряный аромат манны и толкнул Одноглазого ногой.

— Смотри-ка, — обратился я к нему, — Вон там под лапой неслыша кто-то трепыхается, видишь? Это ведь Болтун, да?

— Угу, — подтвердил Одноглазый.

— Вот людям чужая слава покоя не даёт, — возмутился я, — Стоило мне неслыша надрать, так и этот туда же за подвигами полез.

— Распустил ты его, — согласился учитель.

Тем временем, наученный мной демон не спешил отпускать новую добычу. Поелозив Болтуном по земле, он сжал свои когтистые пальцы в кулак и потащил визжащего торопыгу в пасть.

— Мать его, — только и оставалось ругнуться мне.

Выкатившись из щели, я вскочил на ноги, пробежал несколько шагов и, взлетев круто вверх, понёсся прямо к ненавистному, пылающему огнём, громадному глазу неслыша.

— Потухни колдовское пламя! — проорал я и с размаху воткнул кинжал прямо в центр зеленого зрачка.

Демон оглушительно взвыл, отбросил в сторону Болтуна и, ярко замерцав, исчез без следа. Торопыга же, несколько раз перевернувшись в воздухе, грохнулся о землю, ойкнул, крякнул, засунул зажатый в кулаке кусок манны в рот и затих. Ничего, доспехи, спасибо предкам, крепкие, да и не с такой высоты падать уже приходилось. Выживет. Кинжал, правда, жалко.

— … мать его, мать его, мать его… — только и мог повторять я, наблюдая, как неслыш тщательно пережёвывает Болтуна.

Во-первых, ну не люблю я летать, не люблю. Могу, но не люблю. Пролетишь совсем чуть-чуть, а потом весь день тошнит и всё тело ломит, как будто соль счастья всю ночь сосал. И потом, могу летать. Да, могу, но не вверх. Я ж не птица какая, чтобы вверх летать. Могу только по прямой и низенько над самой землёй. Ну, там, прыгнул через расщелину, но не допрыгнул. Для таких случаев. Только. Вот.

Ну, чего вылупились?

Хорошо, хорошо! Я вообще не умею летать. Не умею! Ну, так что же теперь и помечтать нельзя?

Во-вторых. Кинжалом в глаз неслышу. Ха-ха! У него же там что? Тонкая кожа прозрачная что ли? У него же в глазу огонь зеленый бушует. Какая кожа! Всё сгорит в один момент. Хрусталь у него там горный, да не простой, а заговорённый. А я кинжалом бац, да? А вдруг бы хрусталь как лопнул, да огонь весь на меня как выплеснулся бы? Кто бы это сейчас вам рассказывал? Болтун, наверное, да? И Болтун бы не рассказывал, потому как неслыш его ни почем бы не бросил, а если бы и бросил, то бедолага с такой высоты так бы навернулся, что и… в общем он и при жизни то шлема не носил, а тут и подавно бы шею свернул. Мда.

Да и кинжала у меня никакого нет. Уже второй год ращу его ращу, а он всё… Ну да ладно. О чем это я? Нет! Вот, все-таки, поймаю того стервеца, что мне по ночам на грядке кинжал подрезает — мало гадёнышу не покажется! Итак… Сижу, качаюсь, бормочу:

— …мать его, мать его, мать его…

Одноглазый же, зараза, вместо того, чтобы всплакнуть или пожелать Болтуну скорейшего перерождения, например, в грыжу, всего лишь траурно поковырялся в носу и задумчиво пробубнил:

— Я вот чего никак не пойму. Зачем это неслыш его жует? В Болтуне же ничего нет. Голова да доспехи. В голове пусто, а под доспехами кишки одни. Да и вообще, зачем эта громадина людей ест? У нас в Семье и народу-то столько не будет, чтоб ее прокормить. Прикинь, я бы сейчас стал тараканов ловить и так же жевать их. Лучше уж сразу глотать, да? Хоть какая-то сытость. — Одноглазый вдруг замолчал и неожиданно пихнул меня в бок. — Эй, Скок, да очнись ты. Переродится он, Не человеком, конечно, больно глупый был, но вот букой, например, букой-говоруном очень даже может быть. Не он первый не он и…

— Соль счастья, — медленно проговорил я, — Болтун должен был мне три куска соли счастья. По-моему, Одноглазый, это возмутительно. Как он вообще мог пойти с нами, рисковать собой, и в итоге погибнуть? Все что угодно, только бы не отдать мне мою соль счастья. Слов нет. Болтун, друг детства и так меня подставил.

— Три куска соли счастья? — удивленно протянул Одноглазый, — Подумаешь. Не сегодня, так завтра найдешь свою соль. Невелика потеря, было бы из-за чего убиваться. Полазишь по горам, посмотришь туда-сюда. Иногда ведь попадается. В крайнем случае выклянчишь или выменяешь у кого-нибудь.

— Ай, "не сегодня — завтра"… — отмахнулся я от Одноглазого, — В том то все и дело, что мне надо сегодня.

— Зачем?

Я тяжело вздохнул и ничего не ответил. Слишком много надо было бы объяснять.

Одноглазый поерзал, похлюпал носом, дожидаясь ответа, не дождался и занудил:

— Какие темные боги дернули тебя взять с собой Болтуна, Скок? Клянусь усами Старика, я чувствовал, что все будет хуже некуда. Я отговаривал тебя, Скок. А Болтуна даже пнул. Но ты не послушал меня и вот результат.

Говорить или нет? Вот в чем вопрос. Обидится, наверное, когда узнает. Я тяжело вздохнул и вытянулся прямо на камнях:

— Утром Болтун сказал мне, что у него нет соли счастья, и я от этого очень расстроился, а Болтун, вытирая сопли и потирая ушибленные места, заявил, что ночью ему не спалось и ранним утром он полез на Скалу-над-Водопадом.

— Зачем? — вяло поинтересовался Одноглазый.

— Ну, не знаю, встретить новый день или помолиться богам, откуда мне знать. Так вот. Со скалы хорошо просматривается Сладкое Плоскогорье, прямо до Воронки, так ведь? Болтун сказал, что за ночь там вырос прозрачный цветок.

— Соль счастья, — перебил меня Одноглазый, — не достать из цветка. Туда можно залезть, но обратной дороги нет, да и соли счастья там может не быть.

— Разве я не знаю этого, Одноглазый? — Тоже мне учитель нашелся! — Дослушай меня. Неслыш бродил ночью на плоскогорье и обронил цветок. Болтун уверял, что падая, цветок полыхнул красным. Там есть соль, Одноглазый, красная соль счастья, приходи и бери.

— Болтун нарассказывал сказок, Скок. Неслыш ночью на плоскогорье! Так не бывает.

— Редко, но бывает, — не согласился я.

— Неслыш никогда не сломает цветка, на то он и неслыш. Если ему будет надо, он пройдет по всей Семье и не коснется ни одного из нас. Грох — да, грох свернет все цветы на своем пути. Но цветы не растут внизу, а грох не лазает в горы.

— Болтун сказал, что неслышу был Зов. Вот тот и рванул, не разбирая дороги. На звон прибежал грох, но он не тролль и ему нет дела до прозрачных цветов. А ночью придут отродья и заберут цветок, а в нем есть соль. Если Болтун увидел ее с такого расстояния, то значит ее там очень много, — закончил я.

— Эй, Скок, ты уверен, что тебе так уж и нужна эта красная гадость? — Одноглазому явно не хотелось лезть на плоскогорье. — Никому, слышишь, Скок, никому она еще не приносила счастья!

— Послушай, Одноглазый. Я ведь не заставляю тебя принимать ее внутрь. Она очень хороша и для наружного применения. На соль счастья ты можешь выменять себе, например, новый шлем. — привел я веский аргумент.

— Шлемы придумали трусы, — буркнул в ответ мой напарник.

— Береженого боги берегут, — парировал я, поправив свой шлем на ушах, — не хочешь голову защищать, потрать свою долю на пигалицу.

Одноглазый вздрогнул всем телом и занудно посмотрел на меня. "Ну щас начнется" — успел подумать я прежде чем началось:

— Какая гадость! Я сторонник открытой, честной, не затуманенной ничем любви, если ты понимаешь, что я имею в виду. Любовь это не только танцы, да и… мне не нравится, как танцуют осчастливленные женщины.

К моему разочарованию нравоучительная речь оказалась весьма короткой и я слегка подтолкнул Одноглазого:

— Почему? Мне так очень нравится. Соли на них, правда, жалко тратить, но зато каков эффект!

— А мне не нравится! Не нравится и все, не знаю, не нравится. Они танцуют потому, что их просит соль, а не я!

Выкрикнул и замолчал. Я разочарованно вздохнул. Вместо обычной продолжительной пламенной речи о распоясавшейся молодежи и юном подонке Скоке вышел какой-то пшик. Я даже слегка обиделся на него и немножко вспылил:

— Тогда просто поможешь донести мою долю до норы, я тебе скажу спасибо, и все!

Ничего не сказал Одноглазый, лишь шевельнул задом и скрылся в пещере.

Так кажется у Кучерявого, да?

Глава 2

С некоторых пор Одноглазый перестал употреблять соль счастья вообще и начал презрительно относиться к её почитателям. И было от чего. Когда-то еще двуглазый Одноглазый был большим любителем насосаться до одури и отправиться на поиски опасных приключений. Как же его звали тогда? Ну надо же, уже и не помню. Ну, пусть будет Двуглазый. Нам, в принципе, все равно. Не обо мне же речь идёт, правда?

Так вот, однажды насосавшись под завязку, Двуглазый осмелел до упора и поплёлся на поиски гроха. Другие дикие животные и демоны начали казаться ему по колено, а гороподобный грох был как раз по плечу. Немного поблуждав по окрестным склонам, наш герой к своему несчастью обнаружил искомого демона прямо под Скалой-У-Водопада. Развалившись на земле, грох мирно отдыхал и никого не трогал. Густые леса, покрывающие его тело мерно колыхались в такт спокойному дыханию, зубастая пасть была полураскрыта, а рядом с ней натекло целое озеро слюней.

С этим демоном всегда так. В отличие от неслыша грох неаккуратен, неповоротлив, негибок и неловок. И хоть он величиной чуть ли не со Сладкое Плоскогорье, но практически не представляет никакой опасности. А всё как раз из-за своих огромных размеров. Из-за них он ни в горы залезть не может, ни быстро развернуться в ущелье. Топает так, что слышно его издалека, да и мелковаты людишки для гроха. Если замереть, может пройти мимо и не заметить. Поэтому как бы ни хорохорился потом Двуглазый, и не орал, что он гроха ещё поймает и покажет всем этим демонам, кто в Долине хозяин, гроха он выбрал неспроста. Самый безопасный из всех демонов — грох.

Слышишь, Одноглазый?

Если его не дразнить, конечно.

Чрезвычайно обрадовавшись своей находке, Двуглазый устроился поудобнее на самом краю скалы, прикинул, что грох ни при каком раскладе не достанет его…

Э, ну, что тебе?

Сам такой! Кто-нибудь, выведите отсюда, пожалуйста, Одноглазого, а то я дальше рассказывать не буду.

Да, да, поговорим ещё…

Ага, спасибо.

Так вот — прикинул Двуглазый, что грох никак не сможет достать его, да и давай дразнить демона. Дразнил он его надо признаться отменно, используя весь свой богатый арсенал. А так как в арсенале Двуглазого было целых две убойных шутки…

Эй, эй, ну, кто там на входе? Не пускайте его.

Да расскажи, расскажи. Мне нечего стыдиться. Во, люди, да? Двух слов без мата связать не могут, а всё туда же, о других рассказывать. Сказочники, мать их. О чём это я?

Ах, ну да. Значит, целых две убойных шутки, убойных шутки, значит, целых две.

Нет, вот гад этот Одноглазый. Сбил всё-таки. Что он там делал-то, зараза эта? Дедушка Рэммерих, подскажите, пожалуйста. Уж вы то точно всё помните.

Ха! Ну, точно! Как я мог позабыть? Спасибо дедушка Рэммерих.

Он, значит, устроился на скале и начал обзывать гроха разными глупыми словами, а ещё показывать демону неприличные жесты. Изредка — хм, всё-таки три шутки получается — он пытался мочиться на демона со скалы, но попасть не мог, так как мощности у Двуглазого были не те. Не Водопад же он на самом деле. Увидев такие дела, грох уселся под скалой и начал внимательно следить за шутником, ожидая какой-нибудь ошибки с его стороны. Наш же герой радовался своим самым удачным шуткам, как ребёнок. А так как абсолютно все его шутки были удачными, то через некоторое время Одноглазый пришел в состояние необычного просветления, я бы даже сказал: восторга. Одним словом, ему выделили Канал, и были Глас и Видение.

“Возлюбленное чадо мое, — открылось Одноглазому, — своим бесстрашием и остроумием ты возрадовал сердце отца твоего. В награду открою тебе путь к жизни безбедной и счастливой в лесах райских моих. Отправляйся немедленно в страну избранных и уверовавших в меня, что на слуге верном моем, имя которому Грох. Истинно говорю тебе, леса его густы и богаты едой. Там ты найдешь верных друзей и прекрасных подруг. Войди же в мой рай, о прекрасный охотник и дерзкий шутник”.

Может все было не так высокопарно и коряво, как я тут изобразил, но факт остается фактом. С криком ”Иду, о Отец!” Одноглазый рухнул со скалы на спину гроху. Негибкий, неловкий, непрыгучий демон среагировал мгновенно. Громко щелкнули каменные зубы длиннорылого чудовища, и Двуглазый оказался очень близко от того места, куда направлялся, но принципиально не там. Обычная программа в таких случаях предполагала тщательное пережёвывание и выплевывание останков Двуглазого, но то ли Отец небесный заступился за возлюбленное чадо свое, отвлек Смерть, то ли костлявая сама зазевалась, то ли грох сплоховал — неизвестно. Только, я думаю, что Двуглазый так стремился в леса господни, что развил скорость падения небывалую и пролетев зубы громадные, язык длиннющий, гланды неудалённые, залип лишь только в горле гроха, но явно не в том. Грох прослезился, пару раз громко гыкнул, затем раздулся и кашлянул страшно. Момент этот я помню отчетливо. Я тогда танцевал с одной пигалицей и гулкий кашель столь сильно напугал меня, что со мной в первый раз в жизни случились неприятности и продолжались после этого целую неделю. Я даже чуть не поседел. Вот так.

Двуглазый, хоть и мокрый, но абсолютно невредимый, оказался там же, где и был мгновения назад. В припадке благодарности к Матери Жизни он принялся иступлено целовать родную землю. Застрявший меж камнями и торчащий вверх острый сучок прервал бурный поток его благодарностей, и Двуглазому пришлось поменять имя. Никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь.

С тех пор Одноглазый обходит соль счастья стороной. Эх, соль счастья, что ты натворила, ты, соль счастья, жизнь мою сгубила! Примерно так.

Одноглазый аккуратно выглянул из пещеры.

— Сидит, зараза. Где полезем?

— Я не знаю. Болтун не уточнил, где именно лежит цветок, а я и не думал, что эта торопыга так подставит меня. Честно говоря, мы собирались пошарить слева, пошарить справа, да и отослать тебя с добычей домой.

— Ну, я и пойду тогда. Без добычи, правда. Но домой. Как ты и хотел, — мгновенно обиделся Одноглазый.

— А как же дух свободы и романтика? — надавил я на больную мозоль предыдущего поколения.

— Ты даже не знаешь, где лежит этот полный дерьма цветок. Мы вылезаем наверх и выясняем, что надо ползти к нему через все плоскогорье. Мы бежим к твоему цветку, и тут появляется тролль. И все. На том свете я набью тебе твою черноглазую морду, Скок. Вот что, или…

— Тролли не могут двигаться днем, — перебил я сладкие мечты Одноглазого.

— Что стоит троллю превратить день в ночь, разве такого не бывало, а Скок? — мой напарник явно пытался запугать меня.

— Да, да, да! Мы вылезаем на плоскогорье, а там Большая Еда, и через мгновение появляется неслыш, мы бросаемся бежать, подбегаем к утесам, а там… Гам! Длиннорылый раскрывает пасть, и тут Хлоп! Внезапная ночь и тролли, тролли. Так вот первым, кто пострадает, будет неслыш — Боги не разрешают лазать по Сладкому Плоскогорью никому! Ни людям, ни птицам, ни демонам! А ты иди в свою нору на свой нужник, и трясись там, не шлет ли вдруг какой троллиный колдун на нас смертельную порчу! — праведный гнев просто подбросил меня вверх и, высоко подпрыгнув, я эффектно развернулся в воздухе и пошел вглубь пещеры в сторону Сладкого Плоскогорья.

Я всегда все стараюсь делать эффектно, даже если меня никто не видит на тот случай, если кто-то все-таки незаметно следит за мной. Тогда этот Кто-то всегда может сказать Кому-нибудь: “Надо же, этот Скок, какой он эффектный, даже тогда, когда никого рядом нет”. В идеале было бы, если эти Кто-то и Кто-нибудь оказались пигалицами.

Я шел не оборачиваясь. А чего мне оборачиваться, если я кончиками ушей уже почувствовал, что Одноглазый поплелся за мной. Я намеривался подняться на плоскогорье скальными проходами под поверхностью Великого хребта, у основания которого мы попали в засаду.

— Мы выйдем у Водяной горы, осмотримся: если цветок будет далеко, у Воронки, уйдем в пещеры и по ним до Туннеля…

— Мне кажется, что это я учил тебя ходить в горах, а не ты меня, Скок.

Надо же. Все еще дуется, а за что? Сам виноват. Раз одноглазый, значит — бесперспективный. Я так понимаю. А иначе разве Старик сказал бы: “Скок — главный”? Вот и сейчас, неужто мой план не гениален? Ведь он же очень прост. Вышли, осмотрелись, ушли. Ой, умный я, умный, и красивый, и сильный, а теперь вот даже и гениальный. Умным быть хорошо, мы, умные…

— Ага! Вот вы где! Что, за моей солью отправились? Я ночи не спал, на скалах сидел, все смотрел, где-где цветок с солью вырастет? Скоку, думал, как другу рассказал, а он меня с собой не взял, все решил сам себе забрать!

Судорожно сглотнув, я сделал осторожный шаг назад, уперся в окаменевшего Одноглазого и быстро проговорил:

— Как день сменяет ночь — так тень уходит прочь! Исчезай Болтун как дым и не смей вредить живым!

— Это не честно, Болтун! — встрял Одноглазый, разрушая силу моего заклинания. — Еще трех дней не прошло, а ты уже здесь!

— Мы никак не могли тебя похоронить, — поддакнул я, — Да ты еще наверное и не усвоился, а ходить за неслышом и искать твои останки, сам понимаешь…

Болтун, между прочим совсем не прозрачный — как я ни щурился, ничего сквозь него разглядеть не смог — удивленно крякнул и протянул:

— Ну-ну… Ты же Скок утверждал сегодня утром, что у тебя совсем-совсем не осталось соли, Марица придет, а тебе ей и отломить нечего будет. Кулаками махал! Долг отдавай, кричал! А сами уже насосаться успели…

Я посильнее надавил задом на Одноглазого, но тот со страху врос в землю и не сдвинулся ни на чуть-чуть. Болтун между тем продолжал преграждать мне дорогу, и, осознав, что оказался в западне, я тихонько заскулил и начал лихорадочно вспоминать отговоры мертвяков.

— Отойди-ка, — Одноглазый отодвинул меня в сторону и, приблизившись к призраку, потрогал того рукой. Я вздрогнул и внимательно посмотрел на своего учителя. Чернь, конечно, сразу же не видна, да и запах появляется лишь на третий день, но ледяная дрожь-то должна быть. Прикосновение привидения всегда смертельно.

— Живой, — констатировал Одноглазый, потрепав Болтуна по щеке. Тот в свою очередь громко постучал себя по лбу — что, что, а это у него всегда классно получалось — и, развернувшись, пошел в сторону Плоскогорья.

— Можете идти за мной, — бросил он нам через плечо и ускорил шаги.

— Как это, как это, как это? — прошипел я в ухо Одноглазого.

Тот недоуменно пожал плечами и отправился за Болтуном.

— Но этого же не может быть! — я снова догнал учителя. — Мы же вместе с тобой видели… Он что, правда живой?

— Теплый — подтвердил Одноглазый.

Вот мать его! Живой! Как же это он спасся? Толкнув Одноглазого плечом, я обогнал его и, как бы невзначай похлопал Болтуна по спине. Он показался мне каким-то упругим и неприятно склизким на ощупь. Пришлось резко отдернуть руку и внимательно осмотреть ее. Рука как рука. Не почернела и не отвалилась. Тяжело вздохнув и притормозив, я шепотом поинтересовался у Одноглазого:

— Ты когда его за морду трогал, ничего необычного не заметил?

— Она была чистой. Морда. Ни крошки манны на ней было. У него не такой длинный язык, чтобы так чисто слизать все, — подумав, ответил учитель.

Я почесал затылок, прикинул одно к другому и, снова догнав Болтуна, объявил его спине:

— Ты укусил неслыша за язык или начал щекотать ему небо — вот он тебя и выплюнул!

— А ты обсосался сверх меры и еще стукнулся головой, наверное, да к тому же и предатель…

Подняв в ушах специальную пленку, не пропускающую болтунскую речь, я опять притормозил и сообщил Одноглазому:

— Морда у него чистая от того, что у неслыша слюней много.

— Слюни, — по привычке поправил меня учитель.

— Слюнь, — по той же старой привычке поправил учителя я. — Болтун ему либо язык прокусил, либо небо защекотал. Я склоняюсь к первому. Зубы у Болтуна — самые острые в Семье.

— Наверное, — кивнул учитель.

Еще раз догнав Болтуна, я опустил защитную пленку у себя в ушах.

— … а он еще и стенал: "Отдай соль, отдай соль!", и я ему как другу…

— Больно было? — попытался я перекричать бульканья торопыги.

— Еще бы не больно! Никогда бы не подумал, что ты, Скок, можешь из-за какой-то паршивой соли мне, своему другу, в нос дать, даже если…

— Да я не про это, а про неслыша!

Болтун, не останавливаясь оглянулся:

— Про какого неслыша?

— Про того, который тебя съел.

Торопыга гулко постучал себя по голове и отвернулся. О боги, ну как это он все время делает? Я всегда завидовал умению Болтуна привести в любом споре такой шикарный последний аргумент! Вот постучит он так по своей башке и чувствуешь себя пустоголовым дурак дураком, и, главное, ответить не можешь, не получается. Всю оставшуюся дорогу наверх я осторожно простукивал в разных точках свой череп, пытаясь извлечь из головы необходимый гул, но увы, увы…

Глава 3

— Вот он! — ликующе вскричал Болтун, первым выкатившись из щели на ровную поверхность Сладкого плоскогорья.

Я осторожно высунулся наружу, посмотрел сначала налево, потом направо — так, кажется, всегда учили — а затем прямо. В самом деле — вот он.

Слава богам, соль создающим!

Слава неслышам, цветки завалющим!

Светиться красным нутро у него!

Марица будет моя!

Ого-го, ого-го, ого-го!

Эх-ма, жалко, что стихи никому не нужны. Не ценят людишки искусство словосплетения, не видят, какой поэт у них в Семье пропадает. Но ничего, вот когда я стану Стариком, то сначала в Семье, а потом, когда дорасту до бюрочлена, то и во всей Долине, а чуть позже, когда буду Говорящим Волю Богов, то и во всем мире стихи станут государственным языком. Вот так. Ну а как же им не стать, если я буду изъясняться с чадами своими только красиво:

“Мне боги сказали, что ничего не прислали”.

Вот ведь как в жизни бывает, чудеса, да и только. Встречается обычная женщина с обычным мужчиной. Ничего особенного. И вдруг, смотрите и падайте ниц! Рождается у них Ребенок. Нет, так не бывает. Папаня у меня что-то совсем блеклый был, никакой. Нора — водопад — нора, иногда с друзьями на рыбалку или охоту, но опять же в соседнюю нору. Как говориться, чего тут уметь, отламывай да соси. Нет, не папаня был мой папаня. Думаю я, что без бога какого здесь не обошлось. Обернулся Кто-то папулечкой моим, да и к мамулечке моей подвалил, когда законный папулечка отламывал да сосал! И вот что еще думаю. Не может бог так просто взять и прикинуться человеком, не по закону это, нет, не по закону. Сдается мне, что собрался Совет Богов… нет… не просто Совет, а Верховный Совет Верховных Богов и постановил послать…

— Дерьмо! — Одноглазый беспардонно прервал мои мысли. Просто возмутительно, до чего нечуткими бывают люди.

— Что дерьмо, что дерьмо? Вот он лежит себе — нас ждет. Вокруг ни души. Резко встали и пошли, — Ух, ты, опять стихи.

— Дерьмо, говорю, лежит. Видишь? И сдается мне, что это не просто дерьмо, а дважды дерьмо. Дерьмовей некуда. Как по-твоему, чье оно, Скок?

— Птичье, чье-чье. Сам не видишь, что ли?

— А запах?

— Что запах?

— Ужасный запах, — встрял Болтун.

Последовавший за этим долгий и скучный диспут двух специалистов и одного дилетанта тактично опускаю, дабы не засорять ваши головы совершенно не нужными особыми знаниями.

— … ну ладно, ладно, сам вижу, что прожилки красные. Сдаюсь. Не знаю. Да мне и плевать!

Страсть как не люблю показаться невеждой. Люди же не понимают, что я не знаю только вот этого, а остальное-то ведь все знаю. А они что решат? “А, Скок-то даже и в этом ни бум-бум. Фу-у-у…”

— Все, встали и пошли. Да смотрите не вляпайтесь, — красиво отомстил я.

— Скок, это крысиное дерьмо.

— А! — вскрикнул Болтун и умер.

— Ну и зараза же ты, Одноглазый! — сказал я, пинком оживляя торопыгу. — Нет, чтобы мягко подвести собеседника к самому важному и страшному, а он о черти чем: “чье дерьмо, чье дерьмо”. Нет, нечуткий ты, Одноглазый, к другим людям, ой, нечуткий. Инвалид, что с тебя возьмешь.

Я досадливо поморщился, еще раз пнул Болтуна, дождался стона и продолжил:

— Ну и шутки у тебя, замечу. Шутить-то надо весело, легко. Чтобы людям от твоих шуток радостно становилось. Настоящая шутка она работать и жить помогает, а твоя? Ну, откуда ты можешь знать, как что-то выглядит у крысы? Где это ты в Долине видел крысу? Сказки, Одноглазый не оживают. Детей заведи себе, и пугай их, если слушаться не будут, а меня не надо! Я и так послушный. О чем бы себя не попросил, все всегда себе сделаю. Если не сделаю, то хоть постараюсь.

— Перестань, Скок. В то время, как ты драл глотку на Совете, решая пускать или не пускать в Долину семью Черноспина, я разговаривал с ними. Ты хоть знаешь, почему они пришли к нам? — что-то не похоже было, что Одноглазый вот-вот громко заржет, хлопнет меня по плечу и завизжит противно: ”Как я тебя провел, Скок, а?”.

Семья Черноспина. Знаю ли я, почему они пришли к нам, знаю ли я? Мы встретили их с распростертыми объятиями, во всяком случае я. Много-много пигалиц и мало-мало мужиков. В отличие от нашего рыжего, цветом их семьи был черный с тонким белым кантом. Мне показалось это очень волнительным. Женщины в черном и тонкие белые полосы на талиях и подолах. Они были очень милы и я быстро попал под очарование одной, то есть двух, ну ладно, трех из них. Легко познакомившись, я вызвался показать живописные окрестности их нового дома, захватил соли счастья и… Именно я раскрыл подлую сущность семьи Черноспина.

Гнусные еретики! Какой извращенный ум надо было иметь, чтобы придумать этот отвратительный обряд Дарения Соли. Треть всех кристаллов, принесенных мной, они отдали в жертву богам. Они просто взяли и выбросили орошенные моим потом и кровью кусочки счастья в воронку Водопада. Такой пощечины я не заслужил. Мои чистые религиозные чувства моментально замутились и мощный поток различных жидкостей ударил в голову. Ноги же враз сделались мягкими и вялыми, неспособными даже к самому медленному танцу. Я рухнул как подкошенный и тихонько завыл о тяжелой долюшке богов всех рангов и возрастов.

Мыслимое ли дело, дарить высшим силам отраву? Помыслы и деяния наших благодетелей должны быть ясны и чисты, не затуманены ничем и никогда. Так вот почему в последнее время все стало не так, как раньше. Краски тусклее, еда преснее, соль счастья почти не шибает. У-у-у! Уроды. Они спаивали богов всей семьей, поколениями. И даже крошку-малютку Водяника, трогательно заботившегося о рыбках во всех водоемах, а так же Дунюшку, Цветенка, и, и, и…

Образы осчастливленных божественных детишек встали у меня перед глазами и я, громко зарыдав, застучал головой о камни. Немного поплакав и покатавшись по земле, почувствовал себя лучше и даже смог шатаясь подняться с земли и, плюнув в вытянутые кругло-глазые морды еретичек, отправиться к Старику… Через несколько шагов остановился, задержал дыхание, десять раз глубоко вздохнул приходя в себя, успокоился, вытер слезы, вернулся к пигалицам, отплясал их и побрел открывать Семье глаза.

— Их изгнали боги за злостный непристойный обряд Дарения Соли, — вспомнил я.

— Я очень уважаю твои религиозные чувства, Скок, но мне кажется, что в твоем возрасте пора бы уже знать, что никаких богов нет.

Вообще-то по жизни Одноглазый хороший мужик. Он даже когда-то был моим учителем, пока я значительно не превзошел его. Как сейчас помню то сладкое мгновение, когда он сказал мне: “Я больше не в состоянии учить тебя, Скок. Это невыносимо.”

Хороший-то он хороший, но меня постоянно пугает в нем его умение отрицать очевидные вещи. В таких случаях принято натянуто улыбаться, согласно кивать головой и как можно чаще заявлять: “Ну, мне пора. Что-то я сильно задержался с тобой”. Обычно я всегда так и делаю, но “Нет богов?!”

— Выйди ночью к Водопаду и узри Повелителей во всей их Славе и Величии, — бесспорно, когда я стану Говорящим Волю Богов, то буду весьма эффектен.

— Это будут тролли, вот кого я узрю ночью на Водопаде, — огрызнулся Одноглазый, — и давай закончим этот по моему недоумию начатый спор. — Он хмыкнул, сплюнул и продолжил. — Семью Черноспина изгнали крысы, вот почему у них было так мало мужчин. Они пали, сначала защищая свое Логово, а потом прикрывая отход женщин и детей. И в то время, как ты скулил о несчастной доле поруганных богов, я вытянул из черноспинов все, что они знали о бестиях!

— И кто-то из них рассказал тебе о крысином дерьме? — издевательски спросил я и обернулся за поддержкой к Болтуну.

— Га-га-га-га! — подсобил мне торопыга.

— И о дерьме тоже, недоумок! — разозлился не на шутку Одноглазый, — Что ты думаешь о крысах, Скок?

— Что я думаю о крысах? Я думаю, что нам надо подниматься и быстренько бежать к цветку. Вон, светится красным соль счастья и я ее вижу. А вот крыс не вижу. И если какая-то птица сожрала что-то не то, это не значит, что я не могу забрать свою соль счастья. Вот так.

— Ах! Ты не видишь крыс? Так ПОСМОТРИ!

ПОСМОТРЕТЬ я, конечно, могу, но очень не хочу. Потому что после того как ПОСМОТРЮ долго в себя прийти не могу. Так голова болит, что… Да вам все равно не понять, как она болит.

Что спрашиваешь?

Ну, ладно, уговорил, иди сюда — объясню.

Ага, вот на это место проходи. Наклони ее.

Голову, говорю, наклони. Глаза закрой…

Ой!

Мать твою!

Уф!

Ну…….!

Да она же у тебя каменная! Что, больно голове?

Нет!? Ну, вот также как моей руке сейчас больно, так и голова потом болит, только еще сильнее. Дедушка Рэммерих, посмотрите — мне кажется я руку об этого каменно-голового сломал.

Ай!

Да!

Да!

Нет? Ну, слава богам. Спасибо, Марица, спасибо, дорогая. Одна ты меня жалеешь.

Ну так вот.

У, мать твою…

ПОСМОТРЕТЬ я, конечно, могу, но очень не хочу.

— Ну и зараза же ты, Одноглазый. Что же ты не даешь мне соль-то спокойно взять. Далась тебе эта куча. Ну хоть ты ему скажи, Болтун! Может и крыс-то никаких нет, а есть одна пришлая больная крыса. Пришла, нагадила и ушла. Может быть, это у них такой обряд посвящения мальчиков в мужчины, или эта крыса — отшельник, старая, глупая…

Одноглазый стремительным ударом повалил меня на землю и вцепился в мое горло.

— Слушай, ты, идиот. Или ты сейчас же посмотришь, или я придушу тебя, как последнюю тварь.

Ну почему все всегда угрожают одинаково? Делают больно и обзываются.

— Я, кхе, эта, нельзя, кхе, так, эта, ночь, кхе, эта… — исчерпав запас воздуха, я начал бешено вращать глазами, сигнализируя Одноглазому, что говорить мне уже нечем.

Через несколько мгновений мой добрый учитель отпустил меня, и даже великодушно дал отдышаться.

С интересом наблюдавший до этого за нашей возней Болтун, разочарованно вздохнул:

— Ну, зачем же ты его отпустил? Посмотри, он даже синеть не начал. У него этого воздуха еще было ого-го сколько. Я бы…

— Ну, что ты там пищал? — презрительно обратился ко мне Одноглазый.

Ах, вот как?! Пищал? Сначала этот подлый стремительный удар, а теперь и унизительное, оскорбляющее мое достоинство обращение. Так и подмывало гордо ответить: “С тобой, грыжа, не пищит, а разговаривает начальник рыска Семьи у Водопада — Скок. Слыхал о таком?”, но я не решился. Стремительный удар все-таки. Был бы простой, я бы не побоялся, но стремительный…

— Ну и сволочь же ты, Одноглазый, — отплёвываясь, просипел я, — как же ты посмел на меня, главного, руку поднять?

— Какого такого главного? — не понял учитель.

— А вот такого! Меня главного, — прохрипел я этому тупице, — что, не слышал, как Старик сказал: “Скок — главный”?

— Когда сказал? — опять не понял Одноглазый.

Просто удивительно, как он набрался наглости в свое время чему-то учить меня? С его то сообразительностью.

— Сегодня утром, не помнишь, что ли?

— А… Это когда Старик сказал мне: “Скок — главный раздолбай, но ты его береги, он нам еще пригодиться”, а ты после первых двух его слов заорал: “Йохо!” и выскочил из зала, тогда, что ли? — просиял Одноглазый.

— Правда, правда, — поддакнул Болтун.

— Наглая ложь! — прошипел я и… нет, прыгать на него не стал. Стремительный удар все-таки. Пока не натренируюсь уклоняться, нипочем на Одноглазого кидаться не буду. Ничего, ничего, пускай сам себя изнутри выжигает. Обидно ему стало, что ученик так сильно учителя во всём превосходит, вот и бесится, зараза.

— Я не могу вот так взять и посмотреть. Только вечером и только на лежанке. Мне надо лечь, расслабиться, как бы задремать. Давай так. Сегодня вечером. Я обещаю тебе, что сегодня вечером я посмотрю твоих крыс. А сейчас забудем про них, забудем до завтра. Только соль, а крысы завтра. Приходи ко мне утром, — горлу было ужасно больно врать, но я представил себе, какую комбинацию из пальцев и рук покажу завтра Одноглазому, и мне сразу же полегчало. Нашел ясновидящего, мать его!

Быстро поднявшись, я энергично зашагал к упавшему цветку. Хлюпс! Вот дерьмо!

— Все не счищай, Скок, Старику покажем, — посоветовал мне Одноглазый и аккуратно обошел меня.

Болтун же брезгливо сморщился, зажал себе нос и бросился вдогонку за учителем.

Обломанный неслышом цветок лежал недалеко от Стены, но на самом краю Сладкого Плоскогорья. Его сок стек из сердцевины на твердые прозрачные стенки хоботка и светился медленным темно-красным очарованием томительной мелодии. Я с наслаждением закрыл глаза и отчетливо представил себе сгорающую в моем танце Марицу…

— Сто кусков хреново! — отвратительная рожа Болтуна сменила прекрасную Марицу и поведала:

— Ничего нет. Никакой соли. Представляете — один лишь сок! Я думаю, надо подождать пока засохнет! Давайте посидим здесь. К вечеру будет соль. Верьте мне. А чтоб не скучно было — можно и сока попить.

— Ты в своем уме, Болтун? — Возмутился Одноглазый. — Вы тут сейчас насосетесь, а я вас охраняй?

— Чего это охраняй? Не дети уже. Правильно я, Скок, говорю? А тебе, Одноглазый, тоже бы не помешало расслабиться. Какой-то ты в последнее время натянутый весь, злой. Надо и отдыхать иногда. Расслабляться культурно.

— Я не устал.

Не обращая никакого внимания на разгорающуюся перепалку, я миновал спорщиков и осторожно вступил вовнутрь прозрачного хоботка. Терпкий аромат защекотал ноздри, в голове прояснилось, стало легко, хорошо, душевно, тепло. Одновременно захотелось пить и танцевать. Я с удовольствием вздохнул густой воздух и, прижавшись животом к гладкой поверхности цветка, осторожно пригубил из ближайшей лужицы. Приятное тепло разлилось во мне и тут же еще сильнее захотелось пить. Причем именно сок, только сок, много-много сока. Главное, не останавливаться…

— Хорошенькое дельце! — Болтун цепко схватил меня за ноги и оттащил от лужицы, — Либо все — либо никто! А я что? Я, по-твоему, не хочу, да? Эй, Одноглазый, ну, что за дела? Этот дерьмюк уже присосался!

Ввалившись в цветок Одноглазый грубо хватанул меня за шкирятник и выкинул вон из хоботка.

— Где-то поблизости бродят крысы! — проорал он. — Мы шли за солью! Соли нет! Мы идем домой!

Я нисколечко не обиделся, а даже наоборот, посмотрел в лицо учителю и ласково улыбнулся ему. Какой он все-таки смешной. Все пыжится чего-то, пыжится. Постоянно что-то ему надо, о чем-то беспокоится и вечно ему все не так. Бедняжка. Инвалид.

— Я хочу выпить с тобой из одной лужи, Одноглазый. Ты такой славный и я тебя люблю! — От этого неожиданного открытия счастье захлестнуло меня и я растроганно признался:

— Как жаль, что ты не пигалица, а то я бы с тобой станцевал!

— У-у-у, — протянул Одноглазый, — Минус Скок. Быстро же ты. А ну стой!

Это СТОЙ относилось к Болтуну, который под шумок скромно удалился попить сока. Учитель мощным прыжком влетел вовнутрь цветка, раздался оглушительный плеск и через мгновение наружу вылез мокрый Одноглазый с таким же мокрым Болтуном. Оба очаровательно благоухали.

— Что за дела?! Что за дела?! — заверещал торопыга, отчаянно вырываясь, — Я уже взрослый! Мужик! Что хочу, то и пью!

Упав на землю, он что-то еще пробурчал и начал упоенно вылизываться. Причем делал это так забавно, смешно шевеля языком и гулко сглатывая, что я не выдержал и расхохотался.

— Дерьмюк, — прошипел в мою сторону Болтун и отвернулся.

Я с удовольствием оглядел обычно серые и унылые, а сегодня удивительно симпатичные просторы плоскогорья и неожиданно ощутил жгучие желание пойти на самый край и посмотреть вниз на далекую землю. Пришлось, поднявшись, постоять пару мгновений, борясь с сильным головокружением, и только после этого двинуться к пропасти.

— Ты куда? — встревожено спросил Одноглазый.

— Пойду, плюну вниз. Всегда хотел.

— Я тебе ОЧЕНЬ не советую этого делать. — нехорошим голосом произнес учитель.

— Оставь его, — неожиданно вступился за меня Болтун, — Ничего ему не сделается. На краю ветер посвежее. Быстрее очухается.

— Пойдем, подержим его, — предложил Одноглазый, — вдруг что.

— Тебе надо — ты и иди, — отказался Болтун, — мне и здесь хорошо.

К этому моменту я уже отошел от них на порядочное расстояние и поэтому не слышал какие такие веские аргументы привел Болтуну Одноглазый, но через некоторое время они появились рядом со мной. Причем у Болтуна было большое красное ухо и он обиженно смотрел в сторону от учителя. Ухо пульсировало, набухало и переливалось всевозможными оттенками темно-красно-синего. Я невольно залюбовался этой завораживающей игрой формы и цвета и восхищенно прошептал:

— О, боги, как красиво.

— Ага, — подтвердил Одноглазый, — а вон Водопад.

Еще раз внимательно изучив болтунское ухо, я не нашел в нем никакого водопада и поинтересовался:

— Где?

— Да вон же, — учитель указал на родную нашу скалу, возвышающуюся с другой стороны пропасти.

— А-а, — разочарованно протянул я.

— Ну что, ты уже плюнул?

— Да, это было круто.

— Тогда пошли.

— Подождите! — вскричал Болтун, — знаете, что я вспомнил?

— Что <пип-пип-пип>, - матерно предположил Одноглазый.

Я оглушительно заржал и чуть было не свалился в пропасть. Польщенный Одноглазый великодушно подхватил меня и задаром спас мне жизнь.

— Ну вот и зря ты его придержал, — разочарованно произнес Болтун и продолжил: — как раз об этом я и вспомнил.

— Об <пип-пип-пип> — процитировал я Одноглазого и снова заржал.

Зардевшийся учитель вновь поймал меня и оттащил от края подальше.

— Ну, слушайте же, — возмущенно подпрыгнул Болтун. — Говорят, что если человек поверит и с верой в сердце прыгнет вниз с большой высоты, то пока он будет лететь, у него вырастут крылья и он не разобьется.

— А крылья потом отваляться? — спросил я.

— Нет, — убежденно заявил Болтун, — останутся навсегда.

Я представил себя на скале и пять-шесть… нет, двадцать-тридцать… хм… о! Вот!.. длинную очередь из пигалиц от подножия до самой вершины очень высокой скалы. Я раскрываю крылья, пигалицы кричат от благоговения и экстаза, поворачиваюсь к очередной девчонке и томно так говорю: "Иди ко мне, я подниму тебя вверх, я умею летать", подхватываю ее обмякшее тело и уношу ввысь, на самую красивую гору. Там она, дрожа от страха, радости и восторга танцует для меня до изнеможения, потом я опускаю ее тело на землю и… и… ну, конечно! — оставляю его в конце очереди, а сам с шумом уношусь вверх, на вершину скалы.

Я раскинул широко руки и смело шагнул к краю.

— Ну, смотри, Болтун, если обманул…

— Давай, давай. Не забудь потом покатать.

— Все, идем домой, — Одноглазый грубо схватив меня, оттащил от края, — пошли.

— Хочу крылья! — Вырвавшись, я снова расставил руки.

— Да пусть прыгает, — заступился за меня Болтун. — Я же серьезно говорил.

Одноглазый вновь ухватился за меня:

— Вот когда очнется от сока, может прийти сюда и летать, но уже без меня.

— Да что ты привязался к нему? — Вдруг обозлился Болтун. — Что ты всеми командуешь? Хочется человеку прыгать — пусть прыгает!

Торопыга неожиданно сильным и резким движением отодрал меня от Одноглазого и вцепился в учителя.

— Прыгай, Скок! — Истошно завопил он. — Прыгай! Я его подержу!

Мне оставалось сделать всего один шаг, сильно оттолкнуться от края и устремиться вниз, когда я ослеп — голова моя раскололась надвое, а глаза выпали и покатились в пропасть. Я пораженно замер, прислушиваясь к их свистящему полету и глухим ударам о камни, становившимся почему-то все громче и ближе.

— Тролль! — завопил Одноглазый и оставил меня одного, беспомощного и слепого.

Болтун не в счет. Я осторожно развернулся и медленно побрел в сияющей мгле на запах Одноглазого и через целую вечность длиною в несколько плевков увидел их. Свои глаза. Они висели в пустоте, укоризненно смотрели на меня, и в них стояли слезы. Прошептав слова прощения и пообещав на будущее чаще протирать их, я протянул руку и коснулся холодной поверхности Прозрачного цветка.

Так вот: все время что говорят? Как только наступает внезапная ночь, так тут же и тролли лезут. Ничего подобного. Сначала — ночь, потом — тролли. Прежде чем по долинам шастать, они должны ночь устроить. Иначе никак. Окаменеют. То есть, если вдруг зрение откажет, не стойте и не трите глаза и не кричите: "Ой, я ослеп, я ослеп!". Бросайте все и бегом в ближайшее убежище. Ну и что, что не видно ничего. Лучше обо что-то удариться, чем троллю достаться.

Обругав себя последними словами, я осторожно опустился на землю и попытался слиться с упавшим цветком. Затем, тихонько поерзав на месте, прищурился, аккуратно протер глаза и посмотрел на тролля.

Он был много выше Сладкого плоскогорья, огромнее чем Водопад и отвратительнее чем обсосавшийся Одноглазый. Шкрябая свою мерзкого цвета старой жевачки грудь, тролль направлялся прямо к нам. Сейчас поднимет цветок и мне конец, подумал я, но тут, на мое счастье, Болтуна неожиданно поперло. А нечего сок на плоскогорье хлебать!

Хоть и было очень плохо видно, но главное я разглядел. Болтун выскочил к пропасти и начал прыгать, размахивая руками, призывно крича и страшно ругаясь:

— Он здесь! Он здесь! Хиз хера! Хиз хера!

Увидев Болтуна, тролль оглушительно взревел, заметался по ущелью, а потом подхватил кусок громадной скалы и обрушил ее на бедолагу.

Не соси в дороге — древний закон.

Порыкивая от удовольствия, тролль немного поелозил скалой по земле, удовлетворенно хрюкнул и поднял ее. Сощурившись — проклятая ночь! — я вгляделся в образовавшееся мокрое место, распознал некоторые характерные куски и детали, и, тихонько ойкнув, затрясся в коленях. Потому, что…

А вот почему, сейчас не скажу.

Ну, не скажу и все.

А чтоб интереснее было.

Да чего такого-то, а? Как хочу так и рассказываю! Вы главное запомните — это очень такое важное место, характерная деталь. Они, эти останки, еще ой, как аукнутся!

Тролль, удивленно крякнув, наклонил поросшую густой травой голову к самой земле, пробубнил что-то под нос, выпрямился и принялся внимательно изучать основание скалы в поисках Болтуна. Тролль, хоть и каменюка, а тоже смекнул, что дело здесь нечисто. Согласитесь, что было бы очень глупо с моей стороны не воспользоваться таким подарком судьбы и я со всех ног припустил к спасительным пещерам Великого Хребта.

Спрятавшийся там Одноглазый, хоть его никто и не просил, вызвался мне помочь и принялся командовать мной. Он прыгал в своей пещере, размахивал руками и кричал:

— Давай, Скок! Один! Один! Сам! Пошел, пошел! Сам! Бей! Бей! Да бей же, мать твою! У, <пип, пип!> Сзади, Скок!!!

Может быть да, а может быть нет, скорее всего — нет, но это "Сзади, Скок" спасло мне жизнь. Резко свернув в сторону, я вкатился в Лес Ползающих Скал и притаился в тени одной из них…

Постойте-ка, постойте-ка. До меня же только, что дошло! Как же это я раньше то, а? Ты, что же это такое там орал, Одноглазый? Что это значит: "Бей! Бей! Да бей же, мать твою!"? Ты это кому орал то?

Дедушка Рэммерих, Старик, я официально заявляю: Среди нас тролльский лазутчик и шпион, долгие годы скрывавшийся под кличкой Одноглазый! Держите его!

Я громко топал, хрипел и в то утро уши не мыл?

Ну да, было дело.

"Быстрей! Быстрей! Да быстрей же, мать твою!"?

Хм! Складно это у тебя как-то получается, Одноглазый, даже и не прикопаешься ни к чему.

Вот это и подозрительно. Ну, ничего, я еще помозгую на досуге.

Вкатился я, значит, под одну из ползающих скал, лежу, дрожу, матом ругаюсь. Пещеры то близко, а не добежишь — тролль всяко проворней будет. Он, к тому же, терять времени не стал: начал поднимать одну скалу за другой и заглядывать под них. Следопыт хренов. Ко всему прочему скал этих, как назло, оказалось всего три, остальные уползли куда-то. То есть шансов спастись никаких!

Чегой-то восемь, когда три?

Ну Одноглазый, ну ты и гад! Ведь три их всего было! Три!

А даже если и восемь, тебе-то чего?

Какая, мать твою, честность! Честность — это правда, сказанная в подходящем месте и в подходящий момент. Чтобы сразу же и наповал. Вот, что такое честность! А три там скалы было или восемь — это никакая не честность, а обычное занудство. И не мешай!

Еще раз повторяю: шансов спастись никаких! Ну и что мне в такой ситуации оставалось делать?

Правильно! Молиться.

Чего я и кому только не обещал! И к соли счастья не прикасаться день, два, неделю, год… И в норе своей порядок поддерживать, и на Совет не опаздывать, и про Одноглазого за глаза плохого не говорить, и даже вообще не сплетничать. Хрен! И Создавший Мир, и Дарующий День, и Чипадэйл были глухи к моим мольбам. Спасение не шло, а тролль хрюкал где-то уже совсем рядом.

И когда он поднял шестую скалу, я решился и прошептал: "Танцующий с Огнем! Посвящаю тебе свою очередную пигалицу. Клянусь разжечь в ней пламя страсти и оставить ее гореть для тебя. Пусть потом говорит обо мне, что хочет. Главное — жить!"

Тут же раздался громкий рев и на лежащий недалеко от меня жирный кусок сосучки прямо с неба шлепнулась громадная Волосатая Птица. Ликующе похлопав в ладоши, она сложила крылья и воткнула длинный клюв в добычу. Что тут началось! Ды-дых — ударил кулаком по птице тролль. Мимо! Грррык — взлетела птица и, заложив крутой вираж, пошла вниз, в ущелье. И прямо на неслыша. Неслыш ее — цап! Птица — фррр! Неслыш когтями да по ноге троллю — шварк! Искры как посыпятся! И тут — ГАМ — к ним присоединился грох.

Мы потом с Одноглазым даже немного посидели на утесе, посмотрели за всей этой кутерьмой… Но все это было потом, а…

Да, я уже и не помню. Кто ее поймал-то в итоге, Одноглазый?

Разве?

Вот и нет! Неслыш ее схватил, но в руке не удержал, а тут и грох подоспел.

Протиснувшись в щель, я рухнул на землю и горячо поблагодарил Танцующего с Огнем: "Спасибо! Спасибо! Во век не забуду! Кто же у меня там на очереди? Тебе, спаситель, отдам. Да кто же эта счастливица? МАРИЦА?! Э…, мать твою… Извини, Танцующий с Огнем, потом договорим". Немного отдышавшись, я вскочил с земли и кинулся к Одноглазому.

— Нет, ты видел? Ты видел, а? — я схватил его за голову и, повернув правой глазастой стороной к мокрому месту от Болтуна, спросил:

— Это как понимать?

— А никак, — учитель вырвался из моих объятий. — Надо успокоиться, сесть, посидеть, посмотреть на эту беготню, — он указал в сторону тролля с демонами, — и что-нибудь решить.

Так мы и поступили.

— Ну и что? Что ты мне скажешь про дважды убиенного Болтуна? — поинтересовался я, когда птица была поймана и мы начали спуск к Логову.

— Пока ничего. Помолчи и дай мне подумать.

Честно говоря мне тоже необходимо было подумать и решить, что делать дальше. Получалось так, что я в то утро дважды пролетел. Ну, во первых, остался без соли счастья, а во-вторых пообещал Марицу Танцующему с Огнем. Ни то и ни другое меня не устраивало никак. И вот почему.

Хм, Марица, дорогая, совсем в горле пересохло. Принеси мне водицы, любовь моя. Только, пожалуйста, из дальнего ручья, я только оттуда и пью.

Как это, с каких это пор? Да всегда. Иди, иди, ненаглядная моя.

Ушла… Слушайте быстрее, пока не вернулась!

Утром того злополучного дня Марица подловила меня у Зала Совета, и смущенно опустив глаза, произнесла: “Сегодня вечером зайду посмотреть на твоих бук. Посмотрим, насколько они у тебя хороши.”

Я улыбнулся, пообещал все приготовить и быстро удалился, чтобы своей счастливой физиономией не спугнуть ее. Плод созрел, сосучка размокла, я победил. Еще ни одна пигалица не уходила из моей норы, образно говоря, живой. Но с Марицей был особый случай и для полной победы мне требовалась соль. Я побежал в свою нору, перерыл там все вверх дном, но ничего не нашел. Полежав на лежанке и поковырявшись в носу — верный способ! — я вспомнил, что давным-давно отдал Болтуну на пару дней целых три куска соли счастья, и понял, что спасен. Легко подпрыгнув — было бы желание — я побежал к торопыге за должком.

“Ха, Скок, неужели ты, столь известный танцор, не можешь обработать какую-то там пигалицу без соли счастья?” — спросите вы меня и будете совершенно правы. Какую-нибудь могу. Подойду, взгляну в глаза, коснусь ее руки и мужественно скажу: “Вчера увидел тебя на Водопаде, и старое защемило мне сердце. Помнишь ту ночь, когда мы танцевали до утра, а буки играли у наших ног? С тех пор как ты ушла, я больше не слышал их смеха.” “Там были буки?” — удивленно спросит она. “Навести маленьких сироток, так скучающих по тебе,” — шепну я, прижму пигалицу к стене, глубоко с шумом вдохну ее запах и затуманю глаза. Ну, а с учетом того, что по опросам нашего Копающегося в мозгах я давно и прочно занимаю первое место в списке самых желанных мужчин Семьи, я вообще ничего этого могу не делать, достаточно просто подойти и сказать: “Сегодня вечером в моей норе”. Но ведь может и гордая попасться. На следующий день прийти. Потом разбирайся с ними двумя. Не люблю бабских скандалов, особенно, если обе замужем.

А вот с Марицей случился облом. Еще три месяца назад она была обыкновенной задрипанной пигалицей и у меня до нее все руки не доходили. Неожиданно для всех она вошла в личную свиту Старика. То ли папа ее ввернул туда, а он у нее не простой, то ли мама удачно станцевала для Старика — не знаю. Да меня это и не тронуло нисколько. Вошла в свиту, и вошла. Мало, что ли, пигалиц у Старика. Да и должность у Марицы была не велика. Вытирательница ног. Подумаешь. Вдруг через месяц одна из пигалиц, не помню какая, танцуя для меня, вдруг произнесла: ”Представляешь, эта страшная Марица уже подает еду для Старика” — “Ну, захотелось нашему главе молоденького тела”, - отмахнулся я и думать забыл о ней. Еще через месяц, занимая свое место в Зале Совета, я увидел Марицу. Она здорово изменилась за это время. Взгляд, осанка, мордокрас, красивое ухоженное платье, одним словом, расцвела. Но не это поразило меня. Обычное дело, когда пигалицы, попав в умелые руки, стремительно хорошеют и радуют глаз. Поразило меня другое. Она привела в зал Совета дедушку Рэммериха, а после заседания увела его. Это вам уже не лапы Старику мыть. Иной уровень.

В тот же вечер я подвалил к ней и поведал о плачевном состоянии моих бук, чахнущих без женской руки. В ответ она отодвинула меня в сторону, сообщила о неотложных делах и ушла. “Так, это, ты что, не придешь?” — спросил я, но ее красивая спина ничего не ответила и гордо удалилась. Я очень тяжело переживал свой первый на моей памяти облом и даже проверил сразу на трех пигалицах подряд, все ли со мной в порядке. Проверив и успокоившись, я крепко задумался о Марице и о себе. “Ну ее,” — в конце концов решил я, — “не хочет для меня танцевать, и не надо. Я тоже гордый. Иногда. Пусть себе Стариком наслаждается”. Решил так и больше не вспоминал о столь важной пигалице. Но неделю назад, увидев ее в Зале Совета, я, честно сказать, обалдел. Она еще больше похорошела, но это в женщинах не главное и не сильно тронуло меня. Представьте себе, Марица сидела рядом со Стариком, следила за реакцией членов Совета и что-то там себе царапала.

Жгучая зависть к Старику накатила на меня. В том, что она танцевала для главы Семьи, я нисколько не сомневался. Это было ясно с самого начала, как только она поползла наверх. Но скорость, с какой Марица не поползла, а поскакала по служебной лестнице, была просто неприличной. Значит, либо она была очень умной, что я отмел сразу же, так как однажды разговаривал с ней, либо, что скорее всего, она танцевала так, что у Старика крыша поехала, и он ее, женщину, сделал Смотрящей за Советом! Тьфу, какая гадость. Что с мужиками бабы делают. А сколько, их, мужиков из-за баб сгорело!

Собрав все свое воображение в кулак и поднеся его к глазам, я внимательно изучил получившееся. Вышла фига. Мое воображение даже в кошмарных снах не сталкивалось с такой ситуацией, чтобы мне отказывали, и я, поковыряв в носу и почесав голову, решил положиться на обстоятельства, но в любом случае действовать тоньше и сложнее. Одним словом, идея танца с Марицей овладела мной целиком и полностью. Я заболел ею. Именно это я начал говорить всем знакомым пигалицам, интересующимся здоровьем моих бук. “С ними все в порядке, а я вот что-то приболел”, - жаловался я, — “стал весь мягкий какой-то и совсем танцевать не могу”. Пигалицы пугались и бежали провериться к знахаркам, а я целую неделю терпел отсутствие их ласк. После того злополучного заседания я перехватил Марицу у норы дедушки Рэммериха и улыбнулся ей.

— Ты так забавно разглядывал свою фигу, ковырялся в носу и чесался, — сообщила она мне.

Я немного засмущался и пробормотал:

— О, я еще и не такое могу, это так, ерунда, — и прочистив горло, сказал — Я вообще-то посоветоваться к тебе подошел.

Не выпуская инициативу из рук, я поведал Марице о якобы давно вынашиваемой мной идее создания фермы по выращиванию бук. Пресекая удивленные возгласы, я торопливо рассказал о значительных достижениях в области дрессировки этих забавных животных и неоценимой помощи обученных бук в повседневной жизнедеятельности человека. Я предложил поставлять наших с ней бук в другие семьи и обменивать их на всяческие полезные вещи, недоступные людям Водопада. Вещая всю эту белиберду, я тихонько прикалывался сам над собой. Да кому они нужны, эти буки? Их в каждой заброшенной пещере пруд пруди.

“…сторожевая бука, бука-землекоп, бука для удовольствий. Да, кстати, у меня таких целых три. Заходи, подарю….”

С ума сойти. Скок — фермер, воспитатель бук. В какой-то момент, решив, что могу зайти слишком далеко и стану совсем похож на идиота, я замолчал и вопросительно взглянул на Марицу. Она закрыла рот, сглотнула слюну, засунула свои глаза обратно и спросила:

— И что, вот так, выстроившись крестом, они могут еще и ходить?

— Пойдем, покажу, — я галантно указал в сторону своей норы.

— Увы, увы, — горестно вздохнула Марица и печально посмотрев мне в глаза, тихо произнесла, — никак не могу, я сегодня вечером занята.

Она сказала это так, так…что я все понял без объяснений. Она бы и рада, давно мечтает, все что угодно, но… Но не свободна она, не свободна. Этот старый засранец совсем заездил бедную девочку. Нужно время, чтобы хоть на вечер освободиться от него. И я решил ждать.

Каждый день я придумывал ей все новые и новые фантастические способности бук, расширял горизонты их применения и увеличивал размеры ожидаемой прибыли от моей затеи. По молчаливому согласию, мы стали играть в исключительно деловые отношения. Каждый раз я настойчиво предлагал ей зайти ко мне и самой убедиться в чудесных свойствах бук, но Марица, ссылаясь на занятость, отказывалась. Пару раз за разговорами я как бы случайно приводил ее к своей норе, но в последний момент она вырывалась, говорила, прости, и удалялась. Я с нетерпением ждал, когда же ей наконец опротивеют мои рассказы о буках и она, вновь услышав о них, прошипит: “Ну пошли, пошли, посмотрим на них”, и потащит меня в нору. И вот на шестой день так и произошло. Ну почти так. Я встретил ее вечером, выходящей из Зала Совета, поздоровался и, как обычно, начал давить:

— Представляешь, что я еще придумал? Если взять буку и…

— Погоди, Скок, — перебила меня Марица, — ну что мы все о буках, да о буках. Давай поговорим о чем-нибудь другом.

— О чем?

— Ну, о чем бы ты хотел?

— Дай тему, и я начну.

— Ну, Скок.

— Давай о тебе.

— Обо мне?

— Ну да, о тебе. Ты у нас такая важная пигалица, что я даже робею перед тобой. Круто, наверное, быть Следящей за Советом, да?

Она печально посмотрела на меня, хлюпнула носом. И заговорила:

— Ты не представляешь себе, как это тяжело. Я и не догадывалась, как переменятся ко мне окружающие, едва Старик заметит мои способности. Я всегда думала, что в Совет и в Свиту входят самые лучшие люди Семьи, а на деле? Сидит такая бабища и ни о чем кроме мужиков не думает. Я ей говорю, надо сделать то-то и то-то, а она мне: “Что ты, милочка, мельтешишь, будь спокойнее, все сделаем”, а сама за моей спиной шу-шу-шу, шу-шу-шу. Как будто я не знаю, что они обо мне говорят. В Свите одни дуры, Скок, интриганки, завистницы, стервы и… А ну их! Извини, что я на тебя выливаю эту грязь, но больше не могу, сил нет, плакать хочется. Старик видит, какая я умная, талантливая. “Что б я делал без тебя? — говорит — теперь и шагу ступить не могу. Не покидай меня, девочка моя”. А они слышат все это и бесятся, бесятся…

Говорила она долго. Только не подумайте, что это был монолог. Совсем нет. Диалог. Мы же разговаривали. Мои “Да-да”, “Угу”, “Ну, не плачь, дорогая”, “О боги, какие у тебя глаза”, “Может пойдем ко мне, там и дорасскажешь”, можете вставить сами, куда хотите. Я имею ввиду рассказ Марицы. Лично мне во всей ее исповеди понравилось лишь одно место. Мнение Старика о ней. “Теперь и шагу ступить не могу” — сказал он. Ну ничего себе она танцует. Старик-то, хоть и старик, но крепкий мужик-то с виду. Большой. А после Марицы и шагу ступить не может. После таких откровений я просто обязан был с ней станцевать. Под конец нашей прогулки на Водопад она разрыдалась, и я предложил ей пройтись в одну знакомую мне пещерку успокоиться и отдохнуть, но Марица отклонила эту идею, и попросила меня проводить ее домой. “Вот оно!” — облегченно вздохнул я, но у самой норы был жестоко обманут и отправлен восвояси.

И только на седьмой! день моего добровольного воздержания Марица поймала меня сама и пообещала вечером зайти. Я не намеревался ограничиваться демонстрацией бук, но чтобы дело не застопоривалось, мне нужна была соль счастья. Совсем чуть-чуть.

Я поймал Болтуна недалеко от его норы и он, страшно удивившись моей жадности, отказался вернуть долг, сославшись на срок давности и прочие глупости. Немного поплакав и утерев сопли, торопыга вдруг вспомнил про цветок и вызвался меня отвести. Ну, а что из этого вышло, я уже рассказал.

О, Марица, сказка моя, принесла водички, дорогая.

О, да. Вот это я понимаю, вот это… да… Спасибо, спасибо. Что бы я без тебя… Уже весь язык измозолил, а никто и не догадался кроме букочки моей водички принести.

Итак, поразмыслил я о том да о сем и, удачно наступив Одноглазому на пятку, — тот даже захромал — спросил:

— Ну так что о Болтуне-то надумал, а?

— Жалко парня. — Откликнулся учитель. — Вот так: из-за какой-то паршивой манны взять да и погибнуть в пасти неслыша.

Сказал так и скорбно замолчал. Почтив память безвременно ушедшего Болтуна шестьюдесятью шагами молчания и не дождавшись от Одноглазого продолжения, я поинтересовался:

— А дальше?

— Что дальше?

— Ты что, не видел чьи останки подсунул вместо себя Болтун, когда тролль шарахнул по нему скалой?

— Перестань, Скок! При чем здесь Болтун?

— То есть?

— Тролль пытался попасть по тебе, а попал по несчастному…

— Что-что?! Да ты что? Да они же не водятся на Плоскогорье! Только в пещерах! Откуда он вообще здесь взялся?

— Я не пастух им! Не было никакого Болтуна, Скок. Нам все это привиделось.

— Не понял.

— А чего тут понимать. Потеряв Болтуна, мы сильно переживали — вот он нам и привиделся.

Чушь, которую нес Одноглазый, была столь нелепа, что я даже не нашелся, что и ответить. В таких случаях просто бьют в морду, но проход был довольно узким, я шел сзади и поэтому никак не мог врезать по уцелевшему глазу моего мнимого учителя. Оставалось идти и угрюмо ждать, когда станет посвободнее.

— Вот о чем надо на самом деле думать, так это о крысах, — тем временем бормотал учитель, — Ногу береги. Просто необходимо, хоть что-нибудь донести до Старика. Привет, Врунья.

Мы зашли в Логово и появилась реальная возможность дать Одноглазому в ухо, но было как-то необычно людно и я сдержался.

— Ух-ты, кого я вижу! Врунью-плясунью! О боги, какая красота! Ты что, купалась под Луной? Пойдем я оближу тебя всю, и сам Танцующий с Огнем погаснет от зависти, увидев наш Танец! Сама дура. Одноглазый, кончай дурить меня. Хрен с ними, с крысами. История с Болтуном — вот это да, а крысы… Ух-ты, кого я вижу! Сосульку-танцульку! О боги, какая красота! Ты что, купалась под Луной? Пойдем я оближу тебя всю, и сам Танцующий с Огнем погаснет от зависти, увидев наш Танец! … Идиотка.

— Привет, Сосулька. — Одноглазый перехватил ее корявую лапу у самого моего носа. — Еще раз повторяю: Мы были сильно потрясены страшной смертью Болтуна, вот и пригрезилось нам. Потом этот одуряющий запах от цветка, надышались гадости — вот и… Привет, Попрыгунья!

— Ух-ты, кого я вижу! Попрыгунью-танцунью! О боги, какая красота! Ты что, купалась под Луной? Пойдем я оближу тебя всю, и сам Танцующий с Огнем погаснет от зависти, увидев наш Танец! … У кого, у кого? У меня? Да пошла ты! Ну, ты даешь, Одноглазый! Ну, ты…

— А чего это ты всем пигалицам одно и тоже говоришь? Фантазия иссякла?

— Да понимаешь, у меня тут некоторые проблемы возникли с Танцующим с Огнем, вот я и… Долго объяснять.

— Ну-ну.

Болтун появился неожиданно и вдруг. Он вышел из бокового прохода и сразу же заговорил:

— О, вот вы где! А я вас ищу, ищу. Не вас, конечно, а тебя, Скок. Давай заваливай ко мне. Помнишь — давным-давно брал у тебя три куска соли счастья, а сегодня утром, вдруг вспомнил. Ха, думаю, Скок-то, наверное, опух весь бедный. Грыжа все горло ему уже исцарапала! Дай, думаю, отдам ему соль-то. Пусть знает — какой Болтун честный. Да! Представляете? Я же тут женюсь. Завтра, наверное. Вчера познакомился. Она из Травы. Да ты ее знаешь, Скок. Это Колосок. Она мне уже рассказывала как вы… Ха-ха! А ты еще… Умора! Во! Свидетелем будешь? У нас ведь любовь! Настоящая! Нет, ты представляешь, мы вчера весь день, всю ночь и сегодня все утро с лежанки не слезали, а ты мне: "не марафонец, не марафонец". Я же говорил тебе, что все дело в пигалицах, а не в Болтуне. Ну, чего побелел? Не бойся — я не в обиде, что ты с ней уже танцевал. Она тоже не против. В смысле, тебя как свидетеля. Эй, Скок! Да, что с тобой? Приревновал что ли?

Одноглазый, зараза, увидев торопыгу, сразу же развернулся к нему левым, незрячим боком и начал изучать стенку. Это чтобы потом заявить, что никакого Болтуна он не видел. А если что-то и прислышалось, то это не в счет. Мне же вдруг стало как-то нехорошо: что-то невидимое потекло из меня, в животе защемило, в ноги будто бы навалило камней, и я грузно осел на землю.

— А, ты сегодня утром лазил на Скалу-Над-Водопадом? — промямлил я.

Болтун широко улыбнулся и заглянул мне в ухо:

— Ага! Я так и знал! Ушки по утрам не чистим! И по вечерам, и вообще никогда. Поэтому плохо слышим других! Я ВЕСЬ ВЕЧЕР, ВСЮ НОЧЬ И ВСЕ УТРО БЫЛ С КОЛОСКОМ И ЗАВТРА ЖЕНЮСЬ! — Проорал он и спокойно добавил: Пойдем соль отдам, непонятливый ты мой.

Соль, соль, соль. Первая часть проблемы, кажется, решилась сама собой. С некоторой опаской, стараясь не касаться Болтуна, я поднялся с земли и двинулся за ним.

— Скок, — позвал меня Одноглазый. — Помни о крысах. Сейчас иди, забирай свою соль и бегом к Старику. К твоему приходу я ему уже все расскажу, но он любит слушать одно и то же от разных людей. Потом, сравнивает, перепроверяет…

— Да знаю, знаю. — Раздраженно отмахнулся я от Одноглазого.

— И не дай тебе твои боги не посмотреть. Я тогда не знаю, что с тобой сделаю.

К этому моменту я уже так устал, что лишь кивнул головой и потащился за Болтуном.

Колосок встретила меня плотоядной улыбкой.

— Я же обещала тебе, — промурчала она, облизывая мои ноги глазами.

— Ага, что-то припоминаю, — соврал я и поторопил Болтуна. — Давай быстрее.

Торопыга нерешительно попереминался, потом угрюмо посмотрел на меня, на Колосок, вздохнул, что-то пробурчал и отвалил неприметный камень слева от входа.

"Эге", — сказал я себе, увидев тайник.

— Ого! — воскликнул я, увидев его содержимое. — Где это ты взял столько?

— Я принесла, — горделиво светясь, поведала Колосок.

Я подождал, когда она лопнет от значимости, не дождался и спросил:

— Чего переехать решила? После своих вонючих Трав, да в наш рай, не круто ли будет?

— По делам мести, — поведала невеста и оскалилась, полагая, что загадочно улыбается.

Я придирчиво осмотрел выданные мне куски соли и обомлел:

— Помилуй, Болтун! Что это? Смотри: этот скол гладкий — его уже кто-то лизал!

Торопыга возмущенно фыркнул, но пользованный кусок заменил.

— Это я облизала его. Я попробовала их все. Ну или почти все, — сообщила нам Колосок и глубокомысленно добавила: Совсем как ты, Скок. Понимаешь меня?

— Угу, — опять соврал я.

Почти все — это не все. Отодвинув Болтуна в сторону, я начал рыться в его тайнике, выбирая куски с самыми острыми краями. Подумать только! А я ведь мог взять в рот то, чего касалась языком эта самодовольная дура. Но боги оберегли.

— Как живешь, Скок? — тем временем начала приставать Колосок, — Все так же нравишься пигалицам или есть те, которые не признают тебя?

"Тебе то что?" — чуть не взбрыкнул я, но тут же разгадал коварный бабский замысел: Свидетельский Танец! Она еще не назвала ту, что будет танцевать со мной. У нее на глазах. Свидетели учат чистых молодоженов. Стоит мне только указать на Кнопку — стерву каких поискать — и Колосок, округлив глаза объявит: "Вот, мать твою, Скок, я не специально, честное слово. Я же не знала, что Кнопка и ты…"

— Марица, — мрачно буркнул я, — Бука блудливая. Ненавижу.

— Э-э-э… — удивленно закряхтел Болтун, но я тут же выронил один из кусков соли счастья, и он начал судорожно ловить его.

— Ой, Скок! Правда, что ли? — правдоподобно удивилась Колосок, — Марица? Вот беда…

— А что такое? — поинтересовался я.

— Ты не поверишь, но она моя свидетельница. Как же теперь со Свидетельским Танцем то быть?

— Не волнуйся, — мрачно успокоил ее я, — И не с такими танцевать приходилось.

Во мне все пело и ликовало! Хотелось радостно шипеть и прыгать до потолка.

— Йессс, йессс, йессс, — с третьего раза я подавил вырывавшийся из меня торжествующий шип.

Свидетельский Танец с Марицей! Ну надо же! Так плохо начавшийся день заканчивался лучше некуда. Я добыл соль, но даже если вечером Марице удастся уклониться от Танца, то на свадьбе я возьму свое. Свидетельский Танец — это вам не хухры-мухры, это по Закону. Не отвертится. Хотя, честно говоря, на мой взгляд и хухры-мухры тоже круто. Очень люблю.

— А кавда свадба? — спросил я, кусая себя за язык, чтобы не завизжать от восторга.

— Ой, бедняжка, ну, не расстраивайся ты так, расслабься, не трясись. — пожалела меня невеста, — Танцуем завтра.

Я сокрушенно кивнул головой, скроил горестную физиономию, подхватил наугад три куска соли счастья и вышел из норы. Повернув было к себе домой, я тут же вспомнил об обещании посетить Старика, и поразмышляв с мгновение — пойти или не пойти — остановился на первом варианте и вот почему. Доложившись Старику я ничего кроме времени не терял, зато мог чего-нибудь приобрести. А при удачных движениях языком даже очень многое. Главное в таких делах — сразу же определиться: что хочет услышать Старик. Это очень важно.

— Скок, мальчик мой, ну-ка расскажи, что вы там нашли с этим параноиком Одноглазым? — предположим добродушно пророкочет он, увидев меня.

— Да ну, ерунда. Одноглазый увидел птицу и обгадился со страху, — тогда весело рассмеюсь я и предложу, — Давненько мы, Старик, Свадьбу Танцующего с Огнем не играли, а мне сегодня были Зов и Виденья. Может спразднуем?

Ну, а если Старик будет озабочено шнырять из угла в угол и нервно дергать себя за усы тогда, конечно, другое дело.

— Беда, о мудрейший, — встревожено проговорю я. — Послал к тебе быстроного Одноглазого с вестью. Надеюсь он не оплошал и все разъяснил. Хотя сам знаешь, какой с него толк. Готов четко и предельно ясно ответить на любые из твоих вопросов.

А еще может быть и так. Старик рыдая…

Я столкнулся с ним нос к носу в узком боковом проходе и был раздавлен его великолепием и величием. Старик светился и грозно смотрел на меня. Его мощные кулаки в такт дыханию сжимались и разжимались и мне показалось, что он хочет схватить бедного Скока и придушить.

— Горе, сынок, — глухо простонал Отец Семьи и стены содрогнулись от боли и тоски.

— Я, эта… Одноглазый, что? Крысы, мать их… А он мне: Какие крысы, Скок, какие крысы? Идиот…

— О другом реку, мальчик мой. Крысы приходят и уходят, а пророчества сбываются и мы исчезаем. Близятся тяжкие, грозные времена. — Стены скрипнули и сверху посыпался песок.

Стало страшно. Старик говорил очень тихо, но при этом как-то неприятно гулко, отчего защекотало в животе и заложило уши. Приходилось постоянно сглатывать, а от его яркого величия начало резать глаза и потекли слезы. Все это, да плюс отяжелевший от внезапного насморка нос, путало мысли и связывало язык.

— Рэммерих оказался прав, — продолжал Старик, — Горе нам, ибо время пришло. Господь в гневе своем посылает Зверя и имя ему — грох. Спасутся лишь те, кто сочтут зубы Зверя и сравнят их с числом своих зубов. А число это — шестьсот шестьдесят шесть.

Мне когда-то кто-то говорил сколько зубьев у человека. Честно говоря, я уже забыл, да это и не проблема — сосчитать всегда можно. Но точно никак не шестьсот шестьдесят шесть. Причем зубьев, а зубов и того меньше.

— Иди, мальчик мой, спаси свой народ — сочти зубы гроха! — повелительно протрубил Старик и ткнул рукой в сторону Водопада.

— А может лучше Одноглазого послать? — предложил я, — Ему не впервой.

— Ага! Вот ты где, засранец! — раздался за моей спиной поразительно знакомый голос.

Я обернулся и с удивлением обнаружил блеклую тень Старика, за которой переминался Одноглазый и грозил мне кулаком. Самозванец быстрым движением схватил меня за ногу и, пробубнив: "Покажи-ка", дернул ее к себе. Падая на землю, я с возмущением обернулся к истинному Старику, но того и след простыл — лишь крупный бука, грузно ковыляя, удалялся вглубь коридора.

Глава 4

Марица, букочка моя, принеси еще водички испить из того же источника, что и в первый раз.

Нет, нет, молчим и ждем тебя.

Ну, рассказываю, пока не пришла.

Я медленно открыл глаза и чуть-чуть скосил их влево. Угу, Марица уже ушла. Замечательно. Во-первых, не люблю утренних расставаний, а во-вторых, мне необходимо было полежать, подумать, осознать, как это я мог так ошибиться. Одно из двух — либо моя теория насчет карьеры Марицы не верна, либо я ничего не понимаю в Танце. Он мне очень не понравился. Её танец. Ну и Марица вместе с ним. Может быть Старик настолько опытен, просвещен и мудр, что видит что-то другое, но на мой взгляд, наша очень важная пигалица просто не умеет танцевать. А самое смешное, что и соль не понадобилась.

Есть у нас в Семье два бездельника. Вы их хорошо знаете. Заняться людям нечем — скучно, еды много, — так вот они и бесятся с жиру. Ходят по Логову и пачкают стены, называя это высоким искусством. Пачкают при этом каждый по-своему, и это понятно, люди-то они разные. Один из них, Рубец, творит очень даже неплохо, похоже. Смотришь, смотришь, глядь и вправду — Водопад! Чудно. А второй пачкать совсем не умеет, но однажды ему тоже очень захотелось, чтобы на его мазню смотрели — смотрели, а потом и говорили: ”Ух ты! Да-а…”, ну и тому подобное.

Испачкав все стены в пещере перед своей норой, новоиспеченный пачкун пригласил к себе желающих насладиться его творениями. В последнее время любование мазней Рубца стало делом модным, и я, как дурак, приперся посмотреть на шедевры нового пачкилы.

В выставочном зале собралось много-много народу — Семья то большая, да шустрых пигалиц мало — некоторые из пришедших восхищенно рассматривали измазанные разноцветной глиной стены и возбужденно шушукались, другие же, в том числе и я, напряженно ожидали, когда же их впустят в нору творца для просмотра большого шедевра, или нескольких маленьких, потому что нора у Малявки, конкурента Рубца, была небольшая. Через некоторое время выяснилось, что стены перед норой испачканы не просто так, а это и есть мазня и самые умные ею уже наслаждаются. Лично на меня Малявка произвел именно тот эффект, который и собирался. Я смотрел, смотрел, ничего не увидел, сказал-таки: ”Да-а…”, развернулся и ушел.

А через некоторое время выяснилась одна интересная вещь. Друзья и родственники Малявки объяснили всем, что эта новая пачкотня и есть искусство, а реалистичные картинки основоположника жанра — скучны и не интересны. Если тебе нужен Водопад, иди вылезь и посмотри на него живьём. В пачкотне, говорили они, важно не содержание, а чувства и настроения творца. Одним словом, объяснили они, Малявка для умных, а остальным, кого бог обидел — Рубец. Такая формулировка задела меня за живое, и я, включив весь свой недюжинный ум на полную мощность, отправился осматривать творения для избранных во второй раз.

Надо заметить, что после столь тщательного разъяснения родственников и друзей Малявки, число поклонников пачкотни новой волны многократно возросло, и народу, наслаждающегося чувствами и настроениями вечно хмурого и помятого творца было предостаточно. И вот, бродя от одного шедевра к другому, я совершил приятное для себя открытие. Да, да, да. Все верно. Рубец плосок и обыденен. Малявка много сложнее и забавнее. Умным людям он значительно интереснее, чем Рубец, но вот самым умным… А вот самым умным, таким как я или Старик, Малявка УЖЕ не интересен. Да. Примерно вот так. Облегченно рассмеявшись, я покинул пещеру.

Рубец, как и следовало ожидать, не успокоился, а вызвал Малявку на дуэль, предложив тому напачкать волосатую птицу. Оба будут трудиться плечом к плечу над одной стеной. Малявка слева, Рубец справа. Молодой пачкун подумал-подумал да и согласился, правда, сославшись на освещение, потребовал себе место справа.

Споров потом было очень много. Я тоже сходил посмотреть на дитя борьбы нового со старым. И вот что скажу. Зря они взялись рисовать именно волосатую птицу. Ну, с Малявкой все было понятно. Он судя по всему никогда не видел сей отвратительной пташки, и поэтому при рассматривании его пачкотни настроение творца передавалось зрителю очень точно. Недоумение — вот, что ощутил я, взглянув на птицу Малявки.

С Рубцом тоже все было просто. Очень-очень похожа. Но не хватало самого главного. Дело в том, что на волосатую птицу нельзя смотреть без слез. Такой запах! Так шибает в нос и режет глаза, что… слов нет.

Народ пошумел-пошумел, да так каждый и остался при своем. А неделю спустя после сей грандиозной дуэли мимо стены имени Двух Пташек проходил Старик. Остановился, посмотрел, гневно пошевелил бровями и, придя в Зал Совета, вызвал к себе Надзирающего За Порядком. Старик в ультимативной форме потребовал разобраться с актом вандализма по отношению к новому шедевру Рубца, и создать художнику все условия к восстановлению правой части погубленного хулиганами, сейчас вспомню как он выразился…э… ну еще слово такое — на "П" начинается… Как же оно?… На языке вертится…

А! Вот! Спасибо, дедушка Рэммерих! Диптиха!

Так и сказал: "Какая мразь испоганила полдиптиха?"

Бах и трах! После этого недоразумения Малявка ушел в глухое подполье пещер нижнего уровня и стал еще более элитарен.

Вот так же и с Марицей. Либо она умна, либо Старик видит в её танце какие-то чувства и настроения, которых не вижу я. Да и насчет того, как варит ее голова, мне тоже трудно судить. Когда ты настолько умней всех остальных, как я, то практически невозможно выделить мозговой всплеск одной посредственности среди сотен других. Но можно попробовать. О чем это она ворковала всю ночь? Ах, да! Вот:

“Народ в подавляющем своем большинстве туп, косн, и не хочет перемен,” — все верно, — “а Старик уже стар и скоро нам понадобиться новый Старик,“ — вот это да! — “Но почему Старик всегда должен быть стариком? Нам нужна свежая, молодая кровь. В идеале это была бы женщина,” — надо будет рассказать Одноглазому, пусть тоже посмеется, — “Но Семья из-за своей твердолобости никогда не пойдет на это. А вот если это будет молодой энергичный мужчина, пользующийся уважением не только в Семье, но и у соседей, обладающий яркой, эффектной внешностью, умеющий очаровывать, то почему бы и нет? Я говорю о тебе, Скок,” — О боги! Как это все верно, — “И с ним рядом яркая, умная женщина, которая поведет всю Семью навстречу будущему,” — О ком это она? — “Это будет беспроигрышный вариант! Потом твой дар, Скок…” — Мой ДАР?!

Мать твою, я же совсем забыл, что обещал Одноглазому ПОСМОТРЕТЬ на крыс. И ладно бы, если только Одноглазому, а то ведь и Старику тоже. Поймав меня в коридоре и придирчиво изучив ступню, он строго-настрого приказал ПОСМОТРЕТЬ и утром доложить.

Срочно отбросив все мысли о Марице, крысах, Одноглазом и прочих гнусностях, я закрыл глаза, расслабился… и тут ворвалась она!

Не знаю даже, как вам и передать то, что произошло потом. Это надо было видеть, слышать, чувствовать, нюхать и трогать. Она была как… Как Музыка, вот. Как ветер музыки и танцев, что обрушился на меня неукротимым Зовом, запахом, движением и чередой ярких образов.

Я вскочил ей навстречу, но она одним прыжком пересекла нору, толкнула меня обратно на лежанку и прыгнула сверху…

Как кто? Марица, конечно. Я разве не сказал?

О-о-о… Ничего себе… Как же тебе не стыдно то, а?

А если такой впечатлительный, то нечего и ходить на рассказки.

Ну, ладно, ладно. Не смейтесь над пацаном. Он же не виноват, что молодой и горячий, а я такой рассказчик классный. Все. Поржали и хватит. Продолжаю.

Что тут началось! Песня, концерт, симфония. Марица была как тысяча мелодий, звуков, па…

Послушайте, выведите все-таки этого маньяка, а то он совсем стыд потерял.

Я уже начал тихонько подвывать в такт ее движениям, когда она вдруг остановилась, крепко прижала меня к лежанке и зашептала в глаза:

— Уйдем со мной в Империю Страсти. Уйдем добровольно, сами и навсегда. Хочешь?

Еще бы я не хотел!

— Хочу.

Она сладострастно улыбнулась мне и изменилась лицом. Не то, чтобы глаза там выпучила от удивления или челюсть отвесила, нет. Она изменилась лицом. Глаза ее превратились в узкие щелки, нос укоротился и слегка расплылся, кожа пожелтела, а зубы расширились и вылезли изо рта. Она положила свои острые пальцы мне на горло и проскрипела:

— Я сжи-и-и-ма-а-а-ю.

И сжала! Сразу же в двух местах.

Одновременно в голове и внизу живота грохнуло по взрыву и волны наслаждения устремились друг к другу по спине. Диковинные птицы Куросовы расправили надо мной свои крылья и я полетел вниз. Да, да, представьте себе — вниз! Вот так прямо с лежанкой и куда-то вниз!

— Ну, Скок! Ну, ты даешь! Ну, ничего себе!

Я медленно открыл глаза…

У входа в нору, привалившись к стене, потрясенно таращился на меня Одноглазый. Он вылупил свой единственный глаз и трясся, указывая в мою сторону оттопыренным перстом.

А это так палец по умному называется.

Я перевел взгляд на Марицу и обмер. Маленькая симпатичная бука, глядя мне прямо в глаза, смущенно облизнулась и спрыгнула вниз.

— Я, конечно, слышал, что ты перетанцевал со всеми пигалицами в Долине, что ты Танцор известный, что ты… Но буки! Скок, буки! Ты больной, Скок! Ты…

— Заткнись! — заорал я, — Какие, мать твою, буки?! Здесь только что была Марица и мы… Ты что, не видел ее?

— Видел! Но не здесь! — Одноглазый тряхнул головой, сглотнул, прошипел какое-то ругательство и, снова указав на меня пер… пальцем, для дураков, объявил:

— Я пришел за обещанным! Ты ПОСМОТРЕЛ?

Тихонько застонав, я откинулся на лежанку и закрыл глаза…

О, Марица пришла — воды принесла.

Не-а, ничего не рассказывал. Про искусство говорили. Тебя с вечным сравнивал. Давай скорее садись, дорогая.

Да дураки, вот и ржут. Не обращай внимания.

Помнишь, любовь моя, тот день нашего первого Танца. Как нам было хорошо, как нам…

Все, все, об этом больше не слова. Я просто говорю, что мне было так хорошо, так хорошо, и вот лежу я — о тебе вспоминаю и тут приперся Одноглазый.

Вы меня понимаете, да?

Не обращай внимания, дорогая, это я так о своем.

— А ну вставай, лежебока! Я пришел за обещанным, — Одноглазый ввалился в мою нору.

— А, привет, невоспитанный мой, — быстро сориентировался я. — Ну что ж, как я и предполагал, ничего. Пусто. Кто-то, конечно, был. Может быть даже шпион людей Травы, но не крыса, нет не крыса. А я из-за твоей упертости теперь, видишь, встать не могу, — слабым голосом соврал я.

Стены моей норы окрасились в багровые цвета. Усы Одноглазого страшно зашевелились. Буки в страхе попрятались по углам и желтый дым повалил из ушей учителя. Его ярость была неподдельной.

— Я ВИДЕЛ МАРИЦУ ВЫХОДЯЩЕЙ ОТ ТЕБЯ И ГОВОРИЛ С НЕЙ! — проорал он мне в ухо.

— Когда ты умрешь, из тебя выйдет неплохой демон, — попытался успокоить его я.

В ответ Одноглазый поднял страшно скрюченные руки над головой, воздух между ними сгустился, и ярко фиолетовые слезы поползли из глазниц его по плечам, по рукам к разгоравшимся алым когтям. Тело его невообразимым образом выгнулось назад и выпяченный живот засверкал сквозь доспехи серебром. Одноглазый резко выпрямился, малиновая молния сорвалась с его ладоней и прошибла меня до самой задницы!

Ну ладно-ладно, пошутил маленько. Какая, мать её, молния! Но согласитесь — забавно, да? Одноглазый — злой колдун! На самом деле он просто с легкостью схватил меня за грудки и начал бешено трясти.

— Если ты, <пип>, не посмотришь, <пип, пип>, сейчас же, <пип>, то я <пип, пип, пип>…

Вот так! Упав обратно на лежанку, я нашел в себе силы с уважением посмотреть на Одноглазого и, продолжая стучать зубами, спросил:

— Почему ты не учил меня таким дивным словам, о Учитель?

— Сейчас я сажусь напротив и внимательно слежу. Если мне только покажется, что ты не смотришь, я… я…, клянусь мамой, что-нибудь сделаю с тобой! — как-то очень нехорошо сказал Одноглазый.

Я лег на спину и закрыл глаза. Неслыш бы сожрал мной самим же открытый во мне дар. Во влип, так влип. Как он это сказал? “Клянусь мамой”. Страшная клятва. Сказал — сделает.

Окружающий мир сделался серым, сумеречным, краски поблекли. Тяжелые зеленые нити зашевелились в воздухе, будто толстые черви. Я дотронулся до одной из них и Мировой Дракон, шурша радужной чешуёй, обернулся вокруг меня. Полыхнув золотыми глазами, он отдал мне Чашу Могущества, которую хранил испокон веков. Я знаю, уверен наверняка, что он ненавидит меня. Будь его воля, он сожрал бы Великого Скока, но… Создавший Мир выбрал человека, а не его. С наслаждением втянув в себя дрожащий от напряжения воздух, я задержал дыхание, потёр Чашу и опустил лицо в кипящую силу Власти над Миром…

Свой, мать его, дар, одни неприятности от него, я открыл случайно. С детства мне, видите ли, хотелось поймать момент начала сна. Как и многие из вас, наверное, ждал, ждал бывало и…

Но вот, однажды — открытия всегда происходят вдруг — опытная Лень напала на меня. Напала коварно, в середине дня. Только я сытно поел, много попил, и куда-то там хотел пойти, как она и говорит: ”Не ходи, полежи”. Томно так, очаровывающе, волшебно говорит. Ну что я вам объясняю, вы сами знаете. Ну, послушался ее. Лег. Лежу, глаза закрыл, а сон не идет. Вот, думаю, зараза, обманула таки. От нечего делать стал разглядывать черно-серые, постоянно меняющиеся перед глазами пятна. Дай, думаю, поймаю начало сна. Ну и стал сосредоточенно пялиться на возникающие под веками картинки.

Вы все много раз слышали, как наш Копающийся в Мозгах, Рожа утверждал, что если рассматривать грязные пятна на стенах или пачкотню Малявки и говорить Роже, что ты там видишь, то он, Рожа, скажет тебе, кто ты есть на самом деле. Брехня. Если я всегда вижу только пигалиц, то я что, пигалица, что ли?

Ну вот, лежу я, рассматриваю прыгающие перед глазами пятна, наслаждаюсь. Вот танцующая пигалица, вот зовущая, вот часть от пигалицы, вот серые облака вместо пигалиц заклубились, вот между облаками светло-серый просвет появился, а за ним местность какая-то незнакомая, постоянно меняющаяся, уцепиться взглядом не за что.

А картинка-то все больше, четче, ярче и стабильней становится. Мне интересно стало. И вдруг головная боль как даст по мозгам! Чего это, думаю, голове-то болеть? Она болит-то только от простуды, или если по ней ударить. Так я-то здоров и голова цела. Цела-то цела, но чувствую, что сейчас лопнет. И тут я гениально догадался, что кто-то хочет выйти из меня, но череп не пускает. Жесткий очень. Тогда я и говорю Ему: ”Иди через глаза”. Ну Он и вышел, и зрение мое забрал. Я испугался жутко. Сам лежу, не встать. Глаза не открыть. Но и с закрытыми ведь вижу все. Только без красок, в черно-сером свете. Причём вижу нору как бы стоя, даже чуть вися над собой, и так еле-еле покачиваясь. “Эгей, говорю, не балуй, возвращайся”. А Он и отвечает: ”Не бойся, Скок, погуляю и вернусь, мне без тебя не жить. Ведь я — это ты. Куда сгонять, что посмотреть? — спрашивает, — Мне-то все равно, а тебе, может, что надо?” — “Посмотри, — говорю, — как там моя Кнопка. Потом расскажу ей, вот смеху то будет” — “Веди,” — отвечает.

Это поначалу я с Ним разговаривал, а потом, когда пообвыкся и понял, что и в самом деле Он это Я, то стал сам выходить из тела и бродить. Но пробуждение после таких вылазок настолько ужасно, что пользуюсь я даром своим крайне редко, при чрезвычайной необходимости. А про зеленые нити, Мирового Дракона и Чашу я вам наврал. Вы уж не обижайтесь, пожалуйста.

Увиденное мной в тот первый раз у Кнопки мне так не понравилось, что вернувшись в тело я вскочил и хотел тут же побежать к ней и надавать им обоим по мордам, но приступ дикой головной боли бросил меня обратно на лежанку и остудил мой пыл. Через некоторое время мне стало стыдно от того, что я настолько поверил своему сну, что хотел бежать сломя голову к своей возлюбленной и устраивать там сцены ревности. “Приснится же такое,” — как и положено в таких случаях, пробормотал я и поплелся на поиски Одноглазого. А тем же вечером меня встретила Кнопка и сказала, что нашла свою настоящую любовь и ля-ля-ля, ля-ля-ля, ля-ля-ля.

Так вот и был открыт мой Дар, а я стремительно продвинулся по иерархической лестнице, выполнив несколько деликатных внешнеполитических поручений Старика.

Вот и теперь, настроившись на определенное состояние, я с легкостью выпустил себя через глаза и поднялся на самый верхний уровень Долины. “Крысы, только крысы” — точная настройка очень важна, когда ищешь то, сам не знаешь что. И вот здесь главное не помешать самому себе, надо довериться самым незначительным течениям и дуновениям сам не знаю чего, но того, что точно есть. Нужно все время думать ”крысы, крысы, крысы”, и тогда тебя притащит к ним. Но не дайте боги изменить формулировку на “А нет ли крыс там то и там то”. Вот там — то и там-то мгновенно и окажешься, а в таких сумерках, просто прошаривая местность от туда до сюда, ничего не найдешь.

Много-много маленьких черных фигурок сновало по Сладкому Плоскогорью в районе светлее Большого Туннеля, но темнее Сладкой воронки. Вблизи Водяной Горы их не наблюдалось совсем. Обнаружив тварей, я стремительно понесся в их сторону, собираясь с близкого расстояния изучить врага. Но увиденное испугало меня настолько, что душа моя чуть было не ушла в пятки, и я лишь громадным усилием воли сумел прервать ее позорное бегство в спасительное уютное тело.

Ничего себе вооружение у обычной крысы. Глухо закрывающий лицо бронированный шлем, латы, латы, латы, два острейших серпа, и сказки, мать их, не врут, тонкий острый колун. Опять же, если верить легендам, полый внутри и залитый ядом. Росточка небольшого, мне по пояс, стремительны и ловки. Проклиная все на свете, я поплыл к грандиозному строительству, затеянному крысами в скалах Великого Хребта. С завидной сноровкой и скоростью они долбили новые ходы и обустраивали старые. Судя по всему, крысы решили окопаться здесь всерьез и надолго.

Ах, Одноглазый, зараза. Что ж он меня не подготовил, ничего не рассказал, не показал! Давай, Скок, смотри, где крысы, а не то <пип — пип>. Вот гад. А чего смотреть, если я не знаю, что должно быть. Оба-на, да никак они яйцекладущие. Вот она, будущая гвардия, где обитает. Ты смотри-ка, они что, все яйца в одном месте держат? Очень удобно. Один удар, и нет целого выводка гаденышей.

А здесь у нас что? Я просочился через очередную стенку в большой зал, посреди которого покоился трон не трон, а на нем лежала большая, жирная, безоружная крыса. Ан нет, вижу. Два маленьких, наверно, ритуальных, серпа. Судя по суете вокруг, очень важная персона. И тут произошло невероятное! Вдруг все крысы помельче замерли, а их королева медленно повернула свою отвратительную голову и посмотрела прямо на меня. Бегство мое мало сказать было паническим, оно было мгновенным. Я очнулся в своей норе, воя одновременно от страха и ужасающей головной боли.

— Ну, ну, спокойнее, Скок. На, пожуй, полегчает, — Одноглазый ласково, но сильно разжал мне челюсти и сыпанул в рот горсть черного бодрящего порошка.

Глава 5

Заседание Чрезвычайного Совета открывал по традиции дедушка Рэммерих. Как вы все знаете, он у нас един, причем самый настоящий — из Святой Долины. Да, да, той самой, где жители веруют в Единого Бога и обрезают себе некоторые части тела. Вот смехота-то, да? Да нет, я не про это. Пусть себе режут, что хотят, мне все равно. Я про Единого Бога. У нас в долине такая толпа богов, и то порядка не добиться, а у них один-одинешенек. Да разве одному-то за всем уследить? Вот поэтому-то они и расползаются из своей Святой Долины по всему миру кто куда. Иметь одного-двух единов в Семье считается очень престижным, потому что люди они продвинутые, смотрят на мир по-другому, и советы дают мудреные. У нас одно время долго не было никого из них и Старик начал уже волноваться, а соседи косо посматривать: “Что-то к Водопаду едины не идут. Неспроста это, ой неспроста”. Но в один прекрасный день к нам пришел дедушка Рэммерих и все стало у нас по-людски.

Дедушка хоть и был уже старенький и плохо перебирал ножками, но ум имел ясный, а глаз цепкий. Да и вынослив был на удивление. В первый же вечер, исследуя наше Логово, в одной из дальних пещер он обнаружил отвал гладких округлых камней. Каждый размером с кулачок новорожденного, не больше. Были они ярко-красного цвета с черными блестящими прожилками и совершенно несъедобными. Поэтому лежали здесь всегда, так как были никому не нужны.

— Скажите мне, молодой человек, — обратился к провожатому дедушка Рэммерих, — а где еще в этой долине встречаются такие чудесные камушки?

— Да, я думаю, нигде. У людей Травы ничего, кроме мягкой земли, у людей Светящейся Воды — только их вонючие чешуйки и пыль, в Храме… Нет, нигде нет. Если только в Обители Троллей, но кто туда пойдёт?.

— Скажите еще, молодой человек, кому-таки из вашей Семьи принадлежат эти камушки? — дедушка Рэммерих подобрал один из красных окатышей.

Провожатый поковырял в носу, удивленно посмотрел на патриарха и ответил:

— Как кому? Да никому. Кому это они могут быть нужны?

— Нет, вы только послушайте, что говорит этот молодой человек! ”Они никому не нужны”. Вы конечно посмеетесь над старым больным едином, но он Вам скажет, что эти никому не нужные камни сделают-таки вашу Семью самой богатой во всех Долинах мира. Я вижу, Вы мне не верите, но вы молоды и Вам это простительно. Где я могу поговорить с вашим начальником, юноша?

Придя в Зал Совета, дедушка Рэммерих стал во всех подробностях расспрашивать Старика о “геополитической и экономической”, как он выразился, ситуации в Долине. Что предлагают в День Обмена люди Травы, а что люди Водопада, кому принадлежат сладкостекольные рудники, и зачем нам трава и специи, где есть еще столько еды как на Водопаде…, примерно в этом месте провожатый уснул, и не будем его винить за это, ведь он так долго таскался по Логову за неугомонным стариком, и здорово устал. К тому же это был я.

— Кончай храпеть, засранец, умного человека не совсем слышу, — совершенно по-хамски прервал мой заслуженный сон Старик и мне, волей — неволей, пришлось вслушаться в нудное бормотание патриарха.

Ого-го, да я, оказывается, чутко прочувствовал и проснулся как раз вовремя. Дедушка Рэммерих стал излагать свой мудреный совет — Первый Мудреный Совет Старого Едина.

— Послушайте меня, молодой человек, — сказал он Старику, — я имею право так Вас называть, потому что я уже был стар, когда Вы только еще сучили ножками в утробе Вашей мамочки. То, что я вам сейчас предложу, настолько укрепит позиции вашей Семьи, что Вы потом долгие годы будете вспоминать дедушку Рэммериха и говорить ему спасибо.

Суть его предложения сводилась к следующему. В ближайший день Обмена мы приносим на Поляну все, что всегда, и вдобавок еще кучу камней! Соседям же объявляем, что за свои сосучки, жевачки, сладкое стекло и тому подобное мы больше не возьмем их траву, специи, жевательную глину, рыбьи чешуйки. Нам нужны только камни, вот такие. И никакие другие. У вас нету-таки камней? Дедушка Рэммерих позаботился о вас и разрешил поменять вашу траву на наши камни. Чего на сколько менять, патриарх обещал сообщить Семье чуть позже, когда изучит какую-то конъюнктуру рынка! Я даже тогда пожалел дедушку, такой старенький, а все ему, как ребенку, приходится учиться.

— А если соседи откажутся? — спросил Старик.

— Ха, не смешите меня, молодой человек, — ответил мудрец, — Вы же знаете, что проживете-таки без их товара, а они без вашего никогда. Вы со своими природными богатствами контролируете рынок и сами будете диктовать цены, им же придется проводить ежедневные торги камня и брать у вас кредиты. Но на самом деле курс камня устанавливать будете вы, и экономика соседей очень быстро попадет под влияние нашей Семьи, потому что они за камни будут давать товар, а вы эти камни подбирать с земли.

Глава 6

Выйдя из Зала Совета я столкнулся с Надзирающим за Порядком.

— О, Скок, на ловца и бука бежит! Не занят? Понимаешь, такое дело, у Живца живот прихватило, не может в дозоре стоять, а тут, как на грех, ни одного мужика нормального, все разбрелись, кто куда. Подменишь, не оставлять же пост? Вдруг что? А, Скок? — Надзирающий жалобно посмотрел на меня.

В самом деле, не идти же туда, куда Старик послал. От этого поганого черного порошка теперь и ночью-то не усну.

— Хорошо, уговорил, — буркнул я, — пойду в тиши и одиночестве вынашивать планы мести.

— Что? — удивился служивый.

— Ничего, куда идти, спрашиваю.

Бормоча про себя проклятия и вспоминая все нанесенные мне обиды, я отправился на Дозор Сияющей Воды. Как вы знаете — хотя откуда это пигалицам знать? — система дозоров была придумана для охраны границ Семьи, и является священной и почетной обязанностью каждого бездельника мужского пола, посвященного в охотники, конечно. Это в теории, а на практике в дозор идут лишь те бездельники, которых удается поймать Надзирающему за порядком.

Служба эта проста, но чрезвычайно скучна. Пойманному говорят пароль, и пост начинает действовать по принципу “Всех впускать и никого не выпускать”. Прийти в гости может каждый желающий, а вот выйти без разрешения нельзя. А вдруг ты что украл у Семьи или сделал что плохое? Погостил? Надоело? Хочешь домой? Так иди к Надзирающему за Порядком, покажи карманы, получи пароль и топай себе. Дозорный пост можно, конечно, и обойти, но это опасно, очень опасно: по скалам, ущельям, где тролли, неслыш или грох лучше не ходить вообще.

Горестно бредя в сторону дозора, я наткнулся на группу из пяти рыбаков, что-то оживленно обсуждавших на берегу небольшого пруда. Оказывается, эти охламоны не договорились друг с другом и взяли с собой всего один маленький кусочек соли счастья на всех. Рыбалка была безнадёжно испорчена и они отводили душу тем, что тихонько перебрёхивались. Немного послушав их и не услышав ничего интересного и нового, я предложил:

— Эй, мужики, а почему бы вам не разыграть этот кусочек, а? Хоть кто-нибудь да получит удовольствие?

— А что, Скок дело говорит! Да, да, да! Как же это мы сами не догадались? — раздались обычные после любого моего выступления голоса.

— Я предлагаю устроить конкурс, — скромно остудил я восхвалявших меня мужиков.

— Да, да! Конкурс! Конкурс! Какой конкурс? — опять загалдели рыбаки.

— Тихо! — гаркнул я, — Кто соврёт так, что никто не поверит, того и соль! Но только врать надо правдиво, а не так, что у меня выросла рука из живота, а потом отсохла. История должна казаться правдивой, но быть невероятной. Начали. И вот еще что. Я тоже участвую.

— А что, справедливо! Конечно, Скок! Давай, давай!

— Я первый! — взвизгнул Шебуршун, — Вот слушайте: “Однажды Скок начал танцевать с пигалицей, а у него ничего не вышло”

— Это нечестно! Такого не может быть! Не считается! — завопили в четыре глотки остальные рыбаки.

Я мило улыбнулся и проговорил:

— К сожалению, такой случай был. Когда грох подавился Одноглазым и выкашлял его, я как раз был с пигалицей, и так перепугался, что… В общем тебе не повезло, Шебуршун. Следующий!

— Однажды залетает в зал Совета волосатая птица, — начал Поплавок, — и говорит: “Слушай, Старик, у меня опять все птенцы от тебя. Сколько можно охальничать?”

Наверное, не надо даже и упоминать о том, что Поплавок подвергся всеобщей обструкции и был дисквалифицирован. Где это он видел говорящую волосатую птицу? Бедное безгласное существо.

— Ну, у нас так ничего не получится, — сказал я, прекратив пинать Поплавка. — Вот мы тоже как-то пошли с Одноглазым, Болтуном и Вонючкой на рыбалку и также как вы, соли почти не взяли, а взятое не смогли поделить. Пришлось домой её нести.

Мужики дружно заржали, даже Поплавок, и загомонили:

— Кончай врать-то, Скок. Соль счастья домой унесли! Скажет тоже! Ну, давайте продолжать! Кто следующий?

— Чего продолжать то? — удивился я и, засунув призовой кусок счастья за щеку, пояснил, — Ни я, ни Болтун, ни Одноглазый никогда на рыбалке не были. А Одноглазый вообще с недавних пор не сосёт. Ну пока мужики, мне на дозор пора.

И, оставив притихших рыбаков, отправился дальше.

Вынашивая планы жестокой мести, я быстро шел к дозору Светящейся Воды. Увлекательные картинки унижения и порицания Одноглазого с невероятной быстротой сменяли друг друга, радуя душу и глаз. Я был полностью поглощен и увлечен. Вот и не удивительно, что внезапно раздавшееся громовое "Кхе-кхе" сильно напугало меня. "Ой…" — тихо сказал я и огляделся, обнаружив, что нахожусь в последней перед Дозором пещере, в той из которой боковой лаз ведет наружу…

О, боги! Ну та самая, где в прошлом году на День Защитника Семьи Одноглазый громко заржал и ему еще камень на голову свалился.

А я то про какую говорю?

В дальнем от меня углу, слева, стоял громадный черный полупрозрачный мужик в древних обгрызенных и слоящихся доспехах. Его глаза ярко горели красным пламенем, ослепляя меня…

Да-да, горели, пылали, сыпались искры и было страшно. Адский огонь подрагивая, танцевал…

Вот придурки, а! Ну а почему бы ему и не потанцевать? Вон какой горячий!

Еще раз говорю, в глазах его бушевало пламя и из огненных глазниц прямо на пол с треском сыпались искры. Выглядел он отвратительно. Морда… Морду было плохо видно из-за слепящих очей, но уши я разглядел хорошо. Левое было нормальным, покрытое красивой серебристой шерстью, а правое никуда не годилось. Оно частью свернулось в трубочку, а частью болталось обугленными черными лохмотьями. Наверное туда что-то влили или кто-то плюнул.

В общем, выглядел он никудышно и совсем не солидно. Уставшим каким-то выглядел. Обнаружив перед собой всего лишь призрака, я облегченно вздохнул, и хрипло спросил:

— Болтун, опять ты, что ли?

— Я дух твоего родного отца, — оглушительно поведал мне мертвец. — Натворил при жизни хренотени всякой, вот и маюсь теперь. Осужден, понимаешь, днем слоняться где ни попадя, а ночью гореть в адском огне, пока мои окаянства не выгорят дотла. Эх, к сожалению не имею права тебе рассказывать об этом, а жаль. Прикинь — только от одних моих рассказов у тебя глаза вылетят, кровь превратится в лед, волосы поднимутся дыбом и отвердеют, а ты станешь дикообразом… или диким образом. Вот мать их, как же там у автора… Сдохнешь, одним словом. Очень, очень жаль, но пока ты живой, тебе не позволительно знать о нас, мертвых. Но слушай, слушай… Если ты только на самом деле любил когда-нибудь своего отца…

— Вот, мать твою!

— Отомсти за подлое убийство! — еще громче проревел он.

Честно говоря, я стоял напротив него и ничего не понимал. Нес он какую-то полную чушь, но упоминание об отце заинтересовало меня. Если это тень моего папаши Брехуна, то его никто не убивал. Сам помер. Обсосался как-то раз больше обычного и пошел на троллей смотреть… Отомстить троллям? Какое же это убийство? Это их святая и почетная обязанность — людей ловить. Но с другой стороны, если это тень моего истинного папы — бога — то зачем тогда весь этот маскарад? Может быть, меня с кем-то спутали?

— Убийство? — переспросил я.

— Да! — радостно взвыл призрак. — Всем убийствам убийство из всех бесчеловечных убийств.

Явно пора было мотать отсюда.

— Ну, давай, рассказывай быстрее, — поторопил я привидение. — Жду не дождусь, когда побегу мстить.

Призрак засиял черным светом от счастья и салютнул моей сговорчивости снопом искр из глаз:

— Вижу ты готов. А кто б ты был иначе? Так и плавал бы по поверхности Времени как дерьмо по воде. А я вот тебя взбаламутил! Значит, слушай, Скок. Все думают, что тролли поймали меня. Ан нет! Тот тролль, что погубил меня, зовется Стариком! Семья же ввергнута в обман!

— О, мать твою! Старик?! Вот это да!

— Ага, кровосмеситель и танцор, адюльторный инцестор, а также педофил!

— Не может быть! Старик и мужики?

— Такого, сын мой, я не говорил. Не клевещу здесь, а правду говорю!

— Но разве педо…?

— Замолкни и внемли мне! Старик такая хитрая сволочь, что даже мать твою, жену мою, к постыдным танцам на глазах у всех уговорил. Вот так, сынок, такое вот паденье.

От возвышающей моей любви,

Все годы шедшей под руку с обетом,

Ей данным при венчанье, — к существу,

Чьи качества природные ничтожны

Пред моими!..

Разинув рот, я уставился на декларировавшего стихи призрака. Чудная музыка слов опутала меня и я поплыл по волнам ее волшебных звуков. Вы не поверите, но это были самые настоящие стихи, почти как у Кучерявого. Настоящие пренастоящие. Те самые, которые красиво залетают в ваши уши, вызывают в голове очаровательный звон и тихонечко выползают обратно, тщательно подтирая за собой. Вот оно настоящее искусство! И насладился и голову себе не загрузил.

… Теперь прощай. Пора. Смотри, светляк,

Встречая утро, убавляет пламя.

Прощай и помни обо мне!

Пораженный до глубины души отточенной бессмысленностью и красотой слов призрака, я и не заметил, как тот умолк и стал вопросительно смотреть на меня. Прикрыв глаза рукой и тихонечко смахивая благодарные слезы, я продолжал парить в очаровании. Но все когда-нибудь проходит. Прошло и это. Тихий шепот снизу вернул меня к действительности:

О небо! О земля! Кого в придачу?

Быть может, ад? Стой, сердце! Сердце, стой!

Не подгибайтесь подо мною, ноги!

Держитесь прямо! Помнить о тебе?…

Еще стихи! Поискав глазами новый источник столь чудных звуков, я обнаружил маленького буку, пристроившегося в небольшой норке с округлым сводом. Бука строго посмотрел на меня и прошипел:

— Ну, чего уставился? Далее, по тексту, призрак уходит, а ты должен поклясться. Давай повторяй:

О небо! О земля! Кого в придачу?

Быть может, ад? Стой, сердце! Сердце, стой!..

(У. Шекспир, "Гамлет", Стихотворный перевод — Б.Пастернака, построчный — Скока)

И вот тут-то у меня проснулась совесть! Ну надо же! Какой я дерьмюк! В то время как Живец там мучается животом, я, как последняя дрянь, тут стихами наслаждаюсь!

— Там, эта… Мне Живца спасать надо, — сообщил я строгому буке и бросился бежать к Дозору.

Слава богам, бежал я быстро и успел вовремя — дозорный был еще жив. Подняв его пинками с пола, я вытолкнул бедолагу в проход и, прижавшись спиной к стене пещеры, начал вслушиваться в удаляющийся скулеж. Жалобные звуки становились все тише и тише, а потом и вовсе изчезли. Я разочарованно вздохнул и оторвался от стены. Судя по всему Живец никого не встретил. Ну ладно, говорящего буку — его он мог и не заметить, но привидение, привидение?

"Далее по тексту призрак уходит" — вспомнились мне слова буки. Так ведь не видел я там никакого текста. Мне представился черный омерзительно блестящий шевелящийся текст, по которому сходит в Ад призрак и меня пробрала дрожь. Вот гадость!

Тяжело вздохнув, я растянулся прямо на камнях, и только тут вспомнил, что пароль-то и не спросил. “Да и ладно,” — подумалось мне — “все равно никто не придет”. Неожиданно мне стало легко и хорошо, обиды отступили, в голове прояснилось, и я всех, кроме Одноглазого, простил. "Да пошли они! — решил я. — Куда им до меня? Глупо обижаться на убогих и слабоумных. А вот Одноглазый, зараза, это да. Это мозг. Хитрая сволочь. Это…" Я мог бы много чего порасказать о своем учителе, но тут в проходе, ведущем к Водопаду, послышались чьи-то шаги и мне пришлось быстро и по возможности бесшумно взобраться на каменный карниз, выступающий над входом в Зал Дозора. Устроившись поудобнее, я огляделся и обнаружил, что часть карниза, на которой я лежал, держится исключительно на честном слове. Вот так. Если нажать здесь, здесь, и здесь, громадная каменюка ухнет вниз. А мы тут ходим чуть ли не каждый день. О, Скок, ты просто обречен приносить людям пользу и постоянно спасать этот никчемный народишко, жалко что… Ба, да это же Одноглазый!

Мой бывший друг и учитель зашел в Зал Дозора и начал удивленно оглядываться, разыскивая, очевидно, меня. Не знаю, что толкнуло меня в тот момент, но я быстро перекатился к ненадежной части карниза, нажал здесь, здесь, и здесь, и громадная каменюка, как я и предполагал, ухнула вниз, а вслед за ней и я. Бедняга Одноглазый своими мозгами измазал весь пол. Правда, их у Одноглазого оказалось не так и много, как мне всегда представлялось. А сколько говорилось умных речей, поучений, наставлений, и где только все помещалось?

Неожиданно Одноглазый зашкрябал рукой, и в его потухшем было глазе вновь зажегся свет жизни. Ага! Я так и знал, что голова у моего учителя была явно не главной частью тела. Интересно тогда, какая?

— О, Скок, — проскрипел он, — как не удачно все… На, возьми… Старик тебе… — Одноглазый протянул мне маленькую розовую чешуйку — твой Дар и это… Просто положи в рот… — и умер. Важное, наверное, задание было, раз с того света вернулся.

Я рассмотрел чешуйку. Похоже на кусочек слоистого холма, только розовая. И покрыта какими-то белесыми мелкими кристаллами. Никогда такого не видал. Интересно… Как он сказал? “Просто положи в рот”. Сказано — сделано. Чешуйка моментально разбухла и прилипла к языку. Пошуровав во рту пальцем, я засунул ее за щеку и обернулся на звук шагов. Надзирающий за порядком, собственной персоной, мать его.

— О Боги, что это? — воскликнул он, указывая на мозги Одноглазого.

— Горшок с кашей уронил, — ухмыльнулся я.

— Какой горшок? Это же Одноглазый, — хрупс, с повернутой назад головой Надзирающий рухнул в объятия учителя, а я выглянул в проход и прислушался, не несет ли еще кого нелегкая, и тут меня расперло.

Все вокруг стало ярким и контрастным и в то же время полупрозрачным. Я отчетливо увидел, что в этом месте стены прохода значительно тоньше, чем вот здесь, а там, в глубине хребта, очень далеко, оказывается, есть скрытые от нас ходы. Вот дикие буки шевелятся в мелких норках, а вот тараканы свили гнездо, вот два мертвых человеческих тела на полу, а внизу, глубоко под ними, протекает подземная река. Фррр! — вихрь знаний закружил меня и, подняв на невообразимую высоту, кинул вниз, разрывая на мелкие кусочки, а затем, перетасовав их, собрал снова. Я посмотрел на себя со стороны и загрустил. С таким телом и таким вооружением, да против крыс?

Освободив сознание от маленькой тесной черепной коробки, я отправил его гулять по себе. У-у, как все запущено. Так, здесь побольше камней и металла, а вот здесь мозгов. Что это? Суставы, работающие при помощи мышц и связок? К злым букам! Ставим гидравлику. Зрение только сферическое, броневые пластины тут, тут, и тут. А это что? Какая несовершенная система. Механизм выдвижения сделаем телескопический, он надежнее, здесь вставим шарики, а вот тут два рубчика. Угу, я буду лучшим танцором во Вселенной!

Гордо осмотрев себя со стороны, и в целом оставшись довольным, я нанес последний штрих на грудную и спинную бронированные пластины. Полыхающий ярко-зеленым разъяренный бука. Шедевр. Я шедевр. Поместив сознание обратно, довольный собой, я осторожно провел тестирование всех систем. Да, все работает, а иначе и быть не могло. Легко поменяв лицо с затылком, и все остальное по тому же принципу — незачем терять время на развороты — я просочился сквозь стену и вытек в ущелье между Водопадом и Светящейся Водой.

Ого-го! Да мне сегодня везет. Как всегда, прямо из ниоткуда, но сегодня что-то очень медленно, появился неслыш. Так же медленно занес лапу и не торопясь потащил ее ко мне. Я же, в свою очередь очень быстро напряг железы, выделяющие одну довольно вонючую, но чрезвычайно ядовитую жидкость, чтобы они толкнули ее под давлением по особым сосудам к отверстию на верхнем небе, и одновременно согнал в больших количествах такие маленькие невидимые шарики на верхнюю и нижнюю челюсти. Причем шарики с черточкой на боку отправил вниз, а с крестиком — вверх. Описывать долго, но на самом деле произошло это почти мгновенно. Йо-хо! Струя огня ударила из моей пасти — язык не поворачивается назвать это ртом — в лапу демону. Неслыш стремительно для него, но не для меня, отпрыгнул и никуда не исчез. Большая ошибка!

Взревев соплами, я понесся к морде чудовища и, не дав ему опомниться, ударил бронированным кулаком демону в стеклянный глаз. Сила взрыва колдовского пламени была такова, что бедного неслыша развернуло вокруг себя, и он, разбрызгивая жидкий огонь и воя, унесся по дну ущелья прочь. Мне оставалось только стереть горящую зелёную кровь с рыла — опять же не могу назвать это лицом — и вернуться к нашим крысам. Взмыв в воздух, я направился вдоль ущелья в сторону Сладкого Плоскогорья, и вдруг почувствовал зверский голод.

Стремительно раскинув невидимые щупальца в разные стороны, я начал зондировать пространство в поисках чего-нибудь, способного насытить меня. Одно из щупалец дернулось и притащило ко мне трепыхающуюся восхитительную ароматную волосатую птицу. Ее мясо, ее кровь были превосходны. О боги, почему я раньше так презрительно смотрел на эту сказочную дичь? Еще два щупальца доставили мне останки Одноглазого и Надзирающего за Порядком. И вот что я вам скажу. Хоть я и любил Одноглазого, но Надзирающий оказался гораздо вкуснее. Загасив столь внезапно вспыхнувшее пламя голода, я решил изменить способ передвижения. Эдак летаючи до крыс не скоро доберешься, а Семья не может ждать так долго. Мы, боги, решаем проблемы быстро, любим рубить с плеча, особенно, когда возлюбленные чада столь сильно нуждаются в помощи нашей.

Мановением мысли я закрепил крохи своего сознания на входе в крысятник и резким усилием, разорвав ткань пространства, притянул себя к нему. Что тут началось. Крысы истошно завизжали, забегали, самые умные бросились в нору, а самые глупые кинулись на меня. Ближайшей крысе я раздавил голову, сжав ее в кулаке. Следующей обломал колун и воткнул прямо в глаз. Третья запрыгнула мне на спину и затупила свои серпы, пытаясь, что-то нацарапать на моей броне. Не люблю, когда мне портят покраску. Я разорвал эту хулиганку пополам, причем вдоль, а не поперек.

Из всей этой бойни четко запомнились лишь эти три момента. Мои сладкие восхитительные первенцы. Хрясь, вжик, бум, бамс, хрясь, вжик, бум, бамс. Я не спеша двигался по переходам крысятника, направляясь в детскую и тронный зал. Крысы все перли и перли, а я их кромсал и кромсал. Вот так и шел. Спереди живые твари, сзади мертвые. Несколько раз неожиданно вспыхивавший голод я утолял прямо на ходу. Все как всегда. Горю на работе. Некогда сесть и спокойно перекусить. Все кусочками да всухомятку.

Чпок, чпок, чпок… — это я начал колоть крысиные яйца. Э, сколько их. Так я провожусь тут до утра, а мне еще троллями заняться надо. Выпустив из пасти струю огня, и удовлетворенно оглядев содеянное, я проломил стену в тронный зал.

Крысиная красотка сидела как и тогда, на троне — прилипла что ли? — но на этот раз в окружении бронированных головорезов, направивших на меня свои колуны. Гвардия, мать их. Я нарочито медленно двинулся вразвалочку к королеве, а она взглянула в мою сторону, и низким красивым голосом произнесла: “Я освобождаю тебя от химии, Скок”, при этом что-то перерезав ритуальными серпами в воздухе перед собой. В ту же секунду гвардейцы кинулись на меня, а я набрал побольше воздуха, что бы противненько так ей ответить “ Хо-хо-хо”, но не тут то было. Крысиные колуны с легкостью прошивали мои доспехи, вонзаясь в тело и выжигая его изнутри. “Ай-ай-ай” — позорно завопил я и грохнулся на пол.

Взмыв под потолок и с разочарованием посмотрев на себя, лежащего на полу, пузом кверху, задрыгавшего сначала ручками, потом ножками, а затем и вовсе успокоившегося, я приуныл. Руки на груди, ноги согнуты в коленях. Тьфу! А где гидравлика, сферическое зрение, разгневанный бука на броне? Ничего нет! Я выглядел как самый обыкновенный человек. Красивый, конечно, но человек. Решительно поискав темный засасывающий туннель с белым светом на конце и ничего не найдя, я в сердцах хотел было сплюнуть — “и здесь обманули!” — но с огорчением обнаружил, что и слюны у меня нет. Эх, даже душу отвести нечем.

— Ну, стерва, мы еще встретимся, — бросил я на прощание отвратительной королеве и понесся к Водопаду. А вслед мне раздалось такое гнусненькое “Хо-хо-хо”. Смотри-ка, и в правду стерва!

Я помчался к Марице в надежде найти какой-нибудь способ сообщить ей, что пал смертью храбрых, но и после этого готов чем могу служить своей Семье. Пронзая все преграды, я быстро нашел ее, а она… Она танцевала для Старика. Я так и знал! А этот старый…

А что это за шаги такие на лестнице? Это нас арестовывать идут?

Кто-то быстро приближался со стороны Водопада к моему дозору. Смахнув с себя остатки сладких грез, я бесшумно перебежал в тень и затаился, намереваясь наконец-то узнать пароль. В пещеру вбежал Крюк, мой знакомый из Светящейся Воды.

— Пароль! — истошно завопил я, выпрыгивая прямо перед ним.

— Йошкин дрын, — вскрикнул он в ответ и побелел как плесень.

— Проходи, — я отошел с дороги, до крайности довольный произведенным эффектом.

— Спасибо, спасибо, Скок, — горячо зашептал Крюк, — я теперь твой должник, до конца дней не забуду., - и унесся в сторону своего дома, оставив меня размышлять о странностях пароля и крюкова поведения.

Интересно, кто такая йошка, и зачем ей дрын, и почему это, спрашивается, Крюк стал моим должником, или это я его так напугал, что он мне обязательно отплатит тем же? О Боги, ну а теперь-то кто? Из туннеля вновь раздался топот, теперь уже многих ног, и очень не понравившиеся мне крики: “Нет, не уйдет”, “Там на дозоре Скок, а Крюк пароля не знает”, “ Ну все, попался, голубчик”. Выслушав все это, я с невозмутимым видом занял первоначальную позицию и вновь с истошным воплем “Пароль!” выскочил перед бегущими. Надзирающий за порядком рухнул замертво, а прибежавший с ним Рыжик пролепетал: “Плошкин хват” и медленно осел на землю. Ну, конечно, плошкин хват, а не йошкин дрын. Какая плошка без хвата, а вот йошки я никакой не знаю. Мда, провел меня Крюк, ой провел.

— Ты что, сдурел, Скок? — заорал пришедший в себя Рыжик, — От твоих шуток окочуриться же можно.

— Живой, — я попинал не приходящего в сознание Надзирающего. — Во всем должен быть порядок. Знаешь пароль — проходи, не знаешь — извини подвинься.

— Вот именно, где Крюк?

— Какой Крюк? — я сделал большие глазки.

— Сюда бежал Крюк из Светящейся Воды, мы гнались за ним. Он никуда не мог деться.

— Опаньки, — возмутился я, — пока вы тут из себя испуганных пигалиц изображали, кто-то в туннеле спрыгнул с потолка и побежал обратно к Водопаду. Не мог же я бросить пост на вас, бесчувственных, и кинуться за ним вдогонку. А теперь все, пока. Подозорил и хватит. Меня сам Старик отпустил отдыхать, — заверил я Рыжика и безмятежно пошел домой.

Глава 7

— Вставай, лежебока, — Одноглазый бросил мне в лицо зазевавшегося буку.

О Боги! Ну почему он всегда так беспардонен и однообразен. А ведь как чудесно выглядели его мозги на полу в том моем восхитительном видении.

— Я на тебя обижен и никуда не пойду, — я демонстративно отвернулся от Одноглазого.

— А я тебя никуда и не зову. Нас с тобой Старик посылает в Храм. Быстро собирайся и пошли. Раньше выйдем, раньше придем.

— Что, так плохо? Ничего не решили? А розовой чешуйки мне Старик не передавал? — засыпал я вопросами Одноглазого.

— Какой чешуйки, Скок? Ничего не передавал. А решить… что мы могли решить? Просто так крыс не победишь. Пусть бюрочлены что-нибудь придумают. Зря, что ли, мы их кормим? Может, порчу нашлют какую, или просто совет дадут.

— Да, да, жалобу богам пошлют, — перебил я Одноглазого.

Учитель поморщился, но ничего не сказал.

Мы скоро и без приключений миновали дозор Светящейся Воды. Проходя через пещеру, я поискал глазами следы мозгов Одноглазого, но ничего не нашел. Затем мы быстро дошли до Дозора Водопада, границы владений Водяных. В принципе задание выглядело очень простым. Пройти стремительным маршем скальными проходами через дружественные владения Светящейся Воды, далее под Ледяной горой, пересечь в узком месте Ущелье-В-Сторону-Обители-Троллей, а там туннелями до Храма рукой подать. Но тут случился затык. В дозоре Водяных стоял не кто-нибудь, а Крюк. Причем люди Светящейся Воды караулят границы по двое. Так вот, увидев нас, напарник Крюка сказал: “Во как”, - поднялся и ушел, а сам Крюк сделал незаметный жест рукой, притормозите, мол.

— Как живете, соседушки, — нарочито громко поприветствовал дозорника Одноглазый, — а мы вот в гости к вам.

Крюк заглянул в туннель, посмотрел вслед быстро удаляющемуся напарнику, и сказал:

— Ой, не думал я вчера, Скок, что должок-то так быстро тебе отдам. Не ходил бы ты в деревню-то, Скок. Женить тебя там хотят. Видишь, как Топотун быстро побежал? За братьями Залетухи побежал. Беременна Залетуха-то. От кого, надо объяснять, а Скок?

— Вот дура! Как же ее угораздило-то, — моему возмущению не было предела, — Ну что за люди, ну как так можно! Если не умеешь танцевать без последствий, то чего лезешь-то.

Вот это был удар, так удар. Все, кранты. Вход к людям Светящейся Воды мне теперь закрыт, причем навсегда.

— Ну, Крюк, спасибо, рассчитались. Что делать-то будем, а Одноглазый? — сам я ничего придумать не мог. Подлый поступок Залетухи полностью выбил меня из колеи.

— Чтобы у тебя танцевалка отсохла, Скок. Это уже невыносимо. Столько проблем из-за такой ерунды. Пойдем по дну ущелья до Ледяной горы, а там есть проходы к Храму. Спасибо, Крюк.

— Ой, не советую вам идти по ущелью-то. Ущелье из деревни хорошо просматривается. Братья-то Залетухины на все пойдут, чтобы изловить тебя, Скок, на своей земле, — снова помог нам Крюк.

Одноглазый прожег меня взглядом, развернулся и пошел обратно в сторону Водопада. Я еще раз поблагодарил Крюка и побежал догонять разгневанного учителя.

— Ладно тебе, Одноглазый, с кем не бывает, — начал оправдываться я.

— Со мной не бывает, со Стариком не бывает, много с кем не бывает. В такой момент, когда дорого каждое мгновение, ты… Ай, ладно. Есть у меня одно зелье, Скок. Как-нибудь я тебе его скормлю. Давно надо было, да все жалел тебя…

— Эй, послушай, давай просто вылезем в ущелье, осмотримся, как там и что. Может, от камня к камню, от камня к камню…

— Вот что, танцор, ты сейчас просто пойдешь от камня к камню, но не в Храм, а домой, а я и без тебя справлюсь. Иди, повеселись с пигалицами. Тебе всего несколько дней жить осталось, — Одноглазый был явно расстроен. Вот так всегда. Я-то здесь причем?

— Что это ты на меня-то попер? Иди, Залетуху ругай. Она беременна, а не я. А если у нее братья такие глупые и за сестрой не смотрят, то Скок здесь при чем? Давай выйдем в ущелье, и не будем препираться по пустякам, — сказал я и решительно полез в ближайшую расселину. Выбрался наружу и, не останавливаясь, полез вверх по стене. Выше сидишь — дальше глядишь. Братьев Залетухи отсюда, конечно не видать. Но сомнений нет, окопались у всех удобных отверстий и смотрят, где это там Скок ходит. Уроды. У семи братьев сестра без…э…без…э…с животом. Вот.

Одно неплохо. Дите будет красивым, в меня, и сильным. Уж больно Залетуха отплясалась хорошо. Долго потом никак отойти не могла.

Закружил я ее прямо в ущелье, недалеко от Светящейся Воды. Начали с классики, с вальса. Тихо, нежно, без выпендрежа. Денек выдался на загляденье. Даже волосатые птицы не мешали. Я солировал, она была на подтанцовках. Сердце мое радовалось, а ее громко отбивало ритм. Вдруг она выскользнула и говорит: "Скучно как-то. Баланду давай!" Баланду-маланду. Терпеть не могу этот латинос. Особенно, когда кричать "Айя-яй!" надо. Но с малолеткой разве поспоришь? Если у них что модно, то все! А главное чем танец хуже, тем им, шантрапе, лучше. Что мне оставалось делать? Затряс бедрами, она через десяток тактов громко замурчала, и я уж было раскрыл рот, намериваясь айяякнуть, как тут такое началось! Со стороны Обители Троллей раздался жуткий вой в мгновения выродившийся в нарастающий рокот. Земля задрожала, со стен посыпались камни. Залетуха вцепилась в меня всеми когтями и громко завизжала: "Круто! Круто! Круто!", да и обмякла вся. Слава Богам не дала опозориться. Успела. Я быстро сложил манатки, подхватил пигалицу и шмыгнул в ближайшую щель, бросив Залетуху на пол. Та ожила на пару стуков, с потусторонней улыбкой посмотрела на меня, пробормотала давно уже привычное: "Такого еще никогда" — все они одно и то же говорят — закатила глазки и обмякла. Я же высунулся в щель и припал носом к земле. Грох, трясясь всем телом, бился в конвульсиях перед Тупиковой Стеной. Внезапно скалы пред ним разверзлись и ночь выплеснулась из гор, ослепив меня, а грох, издав ужасающий оглушительный вой, прыгнул навстречу ввалившимся в Долину троллям, и наступила Внезапная Ночь, дающая врагам рода человеческого возможность безнаказанно шастать по ущельям днем. Грох с шумом унесся в Сторону Обители, а тролли громко гукая последовали за ним, унося за собою Ночь. Я потрясенно уселся на что-то мягкое, оно зашевелилось, я подскочил вверх, больно стукнувшись головой и обнаружил Залетуху. "Ну ее, баланду, — промурчал я, — давай лучше Спокойной ночи, малыши". Она улыбнулась в ответ и прильнула ко мне.

Спокойной ночи, малыши — было ошибкой. Уйди я тогда, оставь Залетуху греть камни и сейчас бы не было проблем. Боги дали мне знак в виде троллей и гроха, прервав меня, но я оказался слеп. Или знак слишком туманен и запутан. Второе скорее всего.

Рядом со мной, пыхтя, обосновался Одноглазый. Я посмотрел вдоль ущелья в сторону Света, посмотрел в сторону Тьмы, опять в сторону Света и сказал:

— Что ты видишь вооон там, Одноглазый?

— Гроха, бредущего сюда.

— А куда бредет грох, достопочтенный учитель мой?

— Я думаю, в Обитель Троллей, что ему делать в ущелье-то? — ответил Одноглазый.

— А разве нам не по пути?

Одноглазый вздрогнул и потрогал свою пустую левую глазницу.

— Ты же знаешь, Скок, я один раз уже попробовал.

— Ты рассказывал, что дразнил его, и он видел тебя в момент прыжка. А сейчас мы замрем и прыгнем ему на спину, спрячемся в его густых лесах, и бегом-бегом к затылку. За затылок-то он себя укусить не сможет.

— У него есть лапы, Скок. И он может ими чесаться, — никак мой учитель боится?

— Одноглазый, у нас есть хороший шанс погибнуть в пасти гроха и таким образом, спастись от крысиных колунов. Сам говоришь, что через несколько дней мы все равно умрем. Давай на счет три. Раз, два…

Одноглазый вдруг как-то почернел лицом и схватил меня за руку.

— Скок, подожди, — нервно облизнувшись, попросил он, — прыгаем на счет три или раз, два, три и прыгаем?

— На счет три. Раз, два…

— Я слишком стар для всего этого дерьма, — пробормотал почерневший Одноглазый, и мы прыгнули в густые заросли проходящего под нами гроха.

Мох, мох, мох. Длинный, цепкий, противный мох, обвивающий округлые корни высоких, острых, душных трав. Мрак, мерзость, вонь и запустение. Изредка с громким писком мимо проносились черные тени. Джунгли шуршали, вздыхали и шептали о Смерти. Шаг влево, шаг вправо — разницы никакой. Я заблудился сразу же и навсегда.

К тому же грох оказался крайне неуравновешенной личностью. Его болтало при каждом шаге из стороны в сторону и меня очень быстро начало тошнить. То ли от качки, то ли от вони и духоты. Осторожно раздвигая стебли, я сделал попытку пробраться к голове демона, готовый при первом же признаке опасности упасть носом в мох. По правде говоря, мне следовало вообще никуда не ходить, а все время лежать, в крайнем случае ползти, но я смелый — я шел. Пару раз грох падал на задницу и начинал чесаться. А однажды, даже попытался выкусить меня, но не достал. Не обращая внимания на бесчисленные опасности, подстерегавшие меня на каждом шагу, я упорно двигался вперед и через некоторое время был вознагражден — впереди мелькнул силуэт учителя. Мелькнул и скрылся в сумраке леса. Я бесстрашно поднялся с карачек и окликнул его:

— Эй, Одноглазый, подожди!

Но учитель не услышал меня. Немудрено, в этих плотных травяных джунглях себя-то не услышишь, не то что взывающего о помощи друга…

Впереди раздался оглушительный безумный хохот, дрожь пробежала по травам и по мне. Кто-то пискнул под ногами, и тут же дал стрекоча. "Ты наш-ш-ш" — в ответ прошуршали смертоносные стебли и наклонились ко мне. Это было уже слишком и я, мужественно взвизгнув, бросился вперед, не разбирая дороги.

Одноглазый, зараза, бросил меня. Заманил в ловушку и оставил здесь умирать. Я как чувствовал, не хотел лезть на гроха, но он уговорил. Одного не пойму, зачем ему нужна моя смерть? Зачем? Бессмыслица какая-то! К Марице приревновал, что ли? Или к Старику? Гад, гад, гад! Зараза! “Чтобы тебя сплющило”, - проклял я предателя. Как там Железяка из людей Травы рассказывал про девять принцев из Смолы? Предсмертное проклятие смоляных принцев всегда сбывается! А чем я хуже? Полубог всё-таки. Вот и Одноглазый у меня был, а у них Однорогая. “Чтобы у тебя ноги истончились и вытянулись. Чтоб ты поджарился. Чтобы у тебя нос до земли вырос и мешал при ходьбе. Чтобы…” — зачем это я про нос ввернул? А, чтобы после моей смерти ни одна пигалица к нему и близко не подходила.

После девятого или десятого проклятия дорогому учителю я обнаружил его. Одноглазый стоял, покачиваясь, среди трав и, не мигая, смотрел на меня. Но, боги, как он изменился! Похоже, кто-то перестарался с проклятиями. Не справившись с шоком, я закрыл глаза и крепко задумался.

Я всегда знал, что способен на многое, если хорошенько разозлюсь. Одна из моих отборных пигалиц, Лисичка, утверждает, что физически чувствует злость, исходящую от меня и собирает ее в коробульки, до очередных Бабских войн. Всё это, конечно, здорово, и всегда льстило мне, но внезапно открывшаяся мощь моих проклятий просто не лезла ни в какую нору. Я что, теперь и ругнуться от души не смогу? Я еще раз внимательно посмотрел на Одноглазого.

Сомнений быть не могло. Передо мной стоял учитель, но он сделался много ниже ростом, осунулся, похудел и почернел. Ноги его невероятно истончились, и он грустно опирался на длинный нос, воткнутый прямо в мох.

— Эй, Скок, вот ты где! Да не ори ты так! С ума сошел? Это я, Одноглазый.

— Зачем по морде-то бить, сам вижу, что это ты. Просто не надо сзади подкрадываться!

Одноглазый, вот зараза, надо же так тихо подползти и схватить меня за ногу. Лежу себе, никого не трогаю, любуюсь аборигеном, и тут эта гадина меня пугает, а еще другом называется.

— Пора слезать. Нам туда, — Одноглазый указал противоположную моему разумению сторону, — давай живее, да не лезь ты в мох, держись за травинку, она выдержит. Вот так. Ногу держи. Держи, кому говорят. Все, толкайся, и по траве, по траве. Давай, полез наверх, и не зевай там. Скок, слышишь меня? Я очень надеюсь, что, упав, ты не попадешь под какую-нибудь из лап. Ну, до встречи внизу, малыш.

Глава 8

Малыш! Ничего себе, нашел малыша. Что он, интересно о себе думает, этот Одноглазый?

Посадка прошла на удивление гладко, и мы плюхнулись всего в одном плевке друг от друга. Я лихо перекатился с места падения, живо оценил обстановку и, как учили, слился с местностью. Попробуй, выследи меня!

Поверили? Ну и зря. Падая, я отбил себе все, что можно, и теперь стоял на карачках и тупо качал головой, пытаясь вернуться в реальность.

— Ай, ой, ай, ой, ой, твою мать, ай, — это приковылял Одноглазый — Побрели, что ли, пока никто не появился, — предложил он мне.

— Смотрите! Скок! — раздался со стороны Ледяной горы вопль.

Мы даже не стали оборачиваться. А чего смотреть, и так ясно, что это поруганные братья Залетухи напали на мой след. Ойкая и айкая при каждом шаге, я бросился бежать за Одноглазым. Ну и трус! Понесся так, что и не догнать. И не пострадал при падении совсем. Лучше бы остался, задержал злодеев. Ценой своей жизни спас бы жизнь друга. Не ему же жениться на Залетухе.

Тем временем расстояние между мной и Одноглазым начало увеличиваться, а до преследователей — сокращаться. Бежать становилось все больнее и больнее и в итоге мне в голову пришел гениальный план спасения.

Все! Уф! Решено! Ох! Женюсь! Вот мать твою! А что? Залетуха отличная баба, классно танцует. Буду детишек нянчить, воспитывать, а по вечерам смотреть на Светящуюся Воду и вспоминать прошлую жизнь. Да и крысы от Водяных далеко. Ну почему мне это сразу в голову не пришло?

— Слушай, поймаем, да? Сначала женим их, да? Потом Залетуху убью, да? Скоку танцульки отрежу, а танцевалку вырву, да? Слушай, мамой клянусь! Да?

Интересно, почему Одноглазый так медленно бегает, вон как отстал. До входа в Храмовые пещеры рукой подать, а его чего доброго, еще и схватят. Я с большим опережением влетел в Храмовый проход, развернулся и завопил:

— Давай, Одноглазый, хоп, хоп, хоп, пошел, пошел, пошел. Уф…

Слегка подтолкнув учителя я влетел вслед за ним в Храмовые Врата. Залетухины братья зацокали копытами и, злобно матерясь, сгрудились у Святой Черты.

— Да пересечет сию Черту лишь чистый в помыслах своих, а остальным <пип-пип>, - вольно процитировал я Азбуку Начатков и показал им грыжу.

Один из братьев оскорбился и попытался плюнуть в меня. Какое святотатство! Он накачал полный рот слюней, сделал губы трубочкой, вздохнул и… захлебнулся. Посиневшего, его оттащили подальше от Черты и стали стучать им по земле в надежде спасти.

— Мы под защитой Высших Сил! Понятно, мать вашу? — заорал я и еще раз показал им грыжу, одновременно лягая пытавшегося увести меня Одноглазого.

— Зачем так шумите, приятели? — три храмовых дозорных неслышно появились в коридоре, ведущем в святая святых Долины. Одеты они были во все серое. Начиная от глаз, и кончая ногтями. Суровые одинаковые лица, скупые отточенные жесты, серые латы одного размера и фасона.

— Приятель дозорный, — вытянулся смирно я. — Меня зовут Скок, а это Одноглазый. Мы из семьи Водопада и несем донесение чрезвычайной важности о внешнем вторжении. Донесение от приятеля Старика приятелю Главному Бюрочлену Главному Слушающему богов Галию.

— А это что за приятели? — дозорный указал на сгрудившихся у входа, но не решающихся войти братьев Залетухи.

— Не знаю, приятель дозорный. Эти люди всю дорогу мешали нам добраться сюда. Сначала действовали подкупом, предлагая соль счастья и пигалиц, а когда мы отказались они захотели убить нас. Мы чудом спаслись, — закончил врать я и шепотом добавил, — и я боюсь, что они совсем не приятели, уж больно им не хотелось, чтобы донесение дошло до приятеля Главного бюрочлена.

— Так вы что, имели контакт с иностранной разведкой, я вас правильно понял? — сверкнув глазами, спросил Дозорный.

— Ой, я со столькими пигалицами имел контакт, что всех и не упомню, — откровенно признался я, и похолодев от внезапного предчувствия, поинтересовался. — У нее что, тоже проблемы?

Дозорный удивленно округлил глаза, затем резко сощурился и предложил:

— Пройдемте к старичку-мозговичку, — и мы зашли в боковую пещеру.

В ней в небольшой нише возлежал совершенно черный древний старик, и казалось, спал, но при нашем приближении он раскрыл блестящие пронзительные глаза, и объявил:

— Этот — Одноглазый из Семьи Водопада, родился в год Слепого Таракана. Мать — Трехглазка, отец — Двузрачок. А это Скок, оттуда же, родился в год Ненасытного Танцора, мать его Плясунья, а отец — Одноглазый, вот этот, — указал старичок-мозговичок на моего учителя.

Дедушка Рэммерих рассказывал нам как-то об одной очень жаркой и влажной долине, где очень любят слагать слезокапые сказания о детях, которые теряют родителей, или которых крадут крысы, но не съедают, а оставляют им наследство, или… в общем много чего бывает в этих сказаниях, но потом выросшие дети узнают либо в своих женах, либо во врагах отцов-матерей, и все кончается хорошо. Слушаешь, бывало, дедушку Рэммериха, и плачешь сначала от невообразимых страданий героев, а потом от счастья, что вот как все в жизни хорошо кончается, радостно — и пигалицу красивую нашел, и отца одновременно обрел, причем в одном и том же лице. Вот и мне захотелось ввернуть что-нибудь этакое, слезливое, но не могу лгать, нет не могу. К тому же зачем мне нужен такой папаша, как Одноглазый, инвалид по зрению?

Честно говоря, когда старичок сказал: ”а отец…”, я внутренне сжался, готовый к чему-то вроде “Дарующий День”, или “Создавший Мир”, но услышав имя своего родного папули “Брехун”, подумал: “Хорошо же кто-то из богов замаскировался под отца, даже мозговичок ничего не заметил”.

— Вы можете идти, приятели, — удовлетворенно кивнул дозорный. — В приемной вас встретят и выслушают.

Мы двинулись по туннелю, ведущему в сторону Храма. Внутренняя отделка прохода поразила мое воображение: чистый ровный пол, красивые гладкие стены, украшенный самоцветами потолок.

— Смотри, смотри, Одноглазый, они используют соль счастья для украшения. Ах, какая клетка с золотой птицей, интересно, чем они ее кормят? Ого-го, вот это пачкотня, Рубцу и не снилось. Это же Богиня, Одноглазый, глянь, как живая.

— Никакая это не богиня, Скок, а самая настоящая троллиха.

— Ну, Одноглазый, только не в Храме, так близко от богов! Прошу тебя! Ого! Какие буки! А я думал, что у меня большие. А это что? — я испуганно замер перед невидимой преградой, за которой стояли мы с Одноглазым.

— Вот, Скок, давно мечтал привести тебя сюда. Это знаменитая Стена Отражений, — с каким-то непонятным мне пафосом начал говорить Одноглазый, и я решил его приструнить.

— А то я и сам не вижу, что это отражение? Что я никогда на себя в воде не смотрел?

— В воде ты никогда не сможешь увидеть то, что видно здесь. Скажи мне, как ты думаешь, Скок, глаза прозрачные?

— Конечно! Я же через них смотрю.

— А где у человека располагается ум?

— Это смотря у кого. Точно не знает никто. Старик, например, часто утверждает, что мы все думаем исключительно…

— Конкретнее, Скок!

— Лично у меня в голове, а у тебя там где Старик говорит.

— Значит, если посмотреть кому-нибудь в глаза, то можно увидеть, что у него в голове, так ведь?

— У меня без сомнения да, а у…

— Ну вот, Скок, можешь полюбоваться на свой большой-пребольшой ум. Смотри внимательнее, а то вдруг не заметишь.

Я прижался лицом к стене и уставился в отражение своих глаз. Но как я не всматривался в них, ничего, кроме темноты, не увидел. И тут меня осенило. Все очень гениально, то есть просто.

— Ну, что, видишь что-нибудь, Скок?

— Вижу ум, настолько глубокий и жадный, что он поглощает в себя все, даже мой собственный взгляд.

Одноглазый хмыкнул в ответ и пошел дальше, а я счастливо улыбаясь, что я не дал учителю посмеяться над собой, отправился за ним. Глупо смотреть в глаза, там никогда ничего не увидишь. Голова же большая, и в ней темно, а глаза — маленькие. То же самое, что смотреть в глубокую нору с узким входом. Темнота да и только. Это я про Одноглазого. Необразованный очень.

Мне всегда было очень приятно, что я одной крови с Приятелем Главным Бюрочленом Главным Слушающим богов Галием. Приятель Галий происходил из нашей Семьи и на моей памяти занимал должность заменителя Старика по божественным рассказам. И если Старик выбирался Семьей, то его божественный заменитель назначался Храмом и следил за проведением обрядовых церемоний, воспитанием молодежи и сбором подати верующих на содержание Храма. Галий очень ревностно относился к своим обязанностям и отсюда, наверное, моя вера крепче, чем у Одноглазого. Сказать по правде, у него ее вообще нет.

И вот однажды к нам в гости приехал не кто-нибудь, а сам Главный Бюрочлен и так далее дорогой приятель Берегун. Галий встретил его сосучкой с жевачкой и приветственной речью, причем такой сладкой, что на мой тогдашний максималистский юношеский взгляд лучше бы он замолчал и просто стал лизать приятелю Главному Бюрочлену зад.

“…И даже если бы Вы приехали к нам ночью, то вся Семья проснулась бы от неземного сияния Ваших мыслей верного продолжателя дела Создавшего Мир… Каждый младенец знает наизусть три Ваши великие бессмертные сказки — “Кусочек Долины”, “Порождение” и “Девственница”… Ни холода ни голода не будем чувствовать мы, пока рядом с нами будет дорогой приятель Берегун, согревающий нас теплом своих неумирающих идей и кормящий нас соком своих неподвластных простому человеку знаний…”

Вывалив на бедного старенького Главного Бюрочлена горы сладкого стекла, Галий увел его посмотреть избранные части из “Девственницы” в исполнении соблазнительных юных красоток, а я решил тогда, что нам теперь можно будет ждать нового заменителя Старика, потому как прежний будет немедленно изгнан со столь ответственного поста. Ну кому, скажите мне, нужны такие неприкрытые подхалимы? И я оказался прав. Очень скоро у нас появился новый заменитель, а Галий собрал свои вещички, и отправился в Храм, где сначала стал первым слушающим богов, а через очень непродолжительное время бюрочленом.

Дальнейшее я знаю исключительно по рассказам, но за правдивость их ручаюсь. Такое выдумать нельзя.

Говорят, что сразу же после превращения Галия в бюрочлена, тому было видение. Не кто-нибудь, а сам Создавший Мир явился к нему и, вручив новоиспеченному бюрочлену волшебный посох, пообещал Галию в скором времени место Главного Бюрочлена, убрав с дороги задолиза всех врагов. И вот время настало. Вся Долина всплакнула от безвозвратной потери, а Бюрочлены собрались в зале заседаний для выборов нового Главного. Не хватало лишь двух основных претендентов, Галия и Рома. Все уже начали волноваться, как в зал вбежал запыхавшийся Галий, не расстающийся никогда со своим посохом, и объявил, что стал свидетелем великого чуда.

Оказывается, они встретились с Ромом незадолго до начала заседания, чтобы решить все возникшие между ними разногласия, и каждый великодушно отказывался от места Главного, считая своего противника более достойным его. И только Галию удалось убедить Рома стать Дорогим Приятелем, как свершилось чудо. Сонм богов освятил своим присутствием историческую встречу двух претендентов, и Галию было объявлено, что своей целомудренностью и святостью Ром заслужил право стать одним из Богов Долины, чтобы из обители надзирать за своими верными чадами и помогать им всем и во всем, а он, Галий, не достойный столь высокой почести, пусть и дальше тянет лямку тяжелых земных проблем. С тем они и отбыли, не забыв захватить с собой смиренно улыбающегося Рома.

Услышав все это, пораженные до самых темных глубин своих широких светлых душ, бюрочлены пали ниц пред Галием и стали молиться. Все, кроме одного. Близкий друг и товарищ Галия Пособник не выдержал испытания доверием и страшно закричал: “Ты убил его, Галий!” “Пусть боги рассудят нас!” — вскрикнул оскорбленный неверием друга Свидетель Чуда и направил на Пособника свой посох. Корчи усомнившегося были не долгими, но мучительными. Увидев, что натворил, Галий отбросил страшный подарок бога, склонился над мертвым другом и зарыдал. И лишь только первые горячие слезы пали на лицо Пособника, судорога прошла по его телу, и он открыл глаза. Пораженные всем этим патриархи Храма единогласно избрали Галия дорогим приятелем Главным Бюрочленом Главным Слушающим Богов, а Пособника — первым заменителем Главного по божественным рассказам.

Эта история, когда я узнал ее, растрогала меня до глубины души. Я столько времени считал такого великого человека никудышным задолизом, а оно вон как обернулось. Великий неискупный грех на мне. Одноглазый же, зараза, смеялся до колик в животе, а отсмеявшись, посоветовал мне учиться, учиться, и еще раз учиться тому, как умеет великий Галий. "Стариком станешь", — пообещал он мне, как будто я и сам этого не знаю.

Долго ли, коротко ли, но мы прибыли в Огромный Зал Храма. Остановившись на пороге, и открыв глаза пошире, я с жадностью впитывал в себя необычные впечатления. Удивительной формы красные, белые, серебристые, зеленые, полосатые лежанки, скамеечки, диванчики, молельные места были раскиданы там и тут. Вокруг было сухо и тепло. Множество служек и дозорных сновали туда-сюда и без сомнения у всех были очень важные дела.

— Вот дармоедов-то, — пробормотал Одноглазый и даже хотел сплюнуть, но я вовремя пихнул его локтем в бок. Ничего святого у человека нет!

— Уважаемые приятели, — обратилась к нам дородная дама в черном строгом костюме, — Это вы прибыли с Водопада?

Получив подтверждение, она повела нас в большое Логово, располагавшееся прямо под невероятно высокими сводами Храма. По пути столь важная персона благосклонно ответила на мои глупые вопросы. Оказывается:

“…Великая Светящаяся Стена освещает Храм своим животворящим светом только по ночам, когда погаснет Красный Волшебный Огонь, видите? во-о-он там, да, чудесный и яркий, тогда же боги начинают говорить с бюрочленами и первыми слушающими богов. Поэтому патриархи Храма днем отдыхают. А вон там, как раз над нами — Алтарь, на котором приносят жертвы в праздничные дни. Кто становиться жертвой? Обычно те, кто приносят пустые донесения и по пустякам отнимают время у занятых людей. Я же пошутила, молодой человек. Давайте, поднимайтесь, а то на вас уже смотрят. Боги избирают лишь тех, кто не верует в них и нарушает данные нам заповеди. Что вы так злорадно улыбаетесь и смотрите на своего товарища? Нет, Алтарь не будет ему мал. А рядом, рядом с Алтарем, вы видите? Черная тень? Это Великий Палач вышел посмотреть на нас. На кого укажет его длань, тот и будет жертвой. Да, да, здесь он вас не видит. Замечательная личность этот Палач. Это именно он обнаружил Алтарь и с тех пор поселился там, никогда не спускаясь вниз. Принести богам жертву — великое искусство. Надо суметь отдать избранного богам, и при этом самому не последовать за ним. Ведь почувствовав жертву на Алтаре, боги посылают яркое белое пламя, дабы отделить ликующую душу жертвы от неверующего тела. Очень часто бывает, что тело избранного не понимает, какая великая миссия возложена на него богами и сопротивляется, не желая освободить себя из плена неверия. Вот здесь-то и проявляется великий талант палача. Уложить на Алтарь и руки вовремя отдернуть. А как возликовали боги, узнав о жертвоприношениях! Оценив их постоянство и обилие, сам Создавший Мир даровал своему верному слуге бессмертную жизнь. Святой человек наш Палач. Проходите сюда, приятели, первый слушающий богов по делам Водопада готов принять вас”.

Глава 9

— Ну и сосучка размокла у вас на Водопаде, приятели, — выслушав меня, большой человек задумчиво почесал нос, — но унывать не будем. Сегодня же вечером доложу на самый верх.

— Палачу? — удивился я.

Слушающий богов изучающе посмотрел на меня и произнес:

— А почему бы и нет? Великий палач уже давно ни с кем не общался, а тут такое дело, архиважное. Вот что, — поднялся он, и оценив нашу с ним разницу в росте и мощности, Слушающий восхищенно присвистнул — прям два гроха, а не мужика. С такими ребятами любые крысы нам по плечу. Пойдемте, поболтаете со стариком, обрисуете ситуацию. Человек он старой закалки, очень ответственный приятель, обязательно поможет.

Первый слушающий богов по делам Водопада, проводил нас до необычной разноцветной тропы, проложенной прямо в воздухе. Велика же сила богов, подаривших своим детям такое чудо. Тропа с довольно крутым наклоном поднималась вверх и упиралась в Алтарь. Слушающий пробормотал что-то дозорным, и те расступились, пропуская нас наверх.

Неожиданно я почувствовал нехорошие шевеления в животе и, дернув Одноглазого за руку, обратился к провожатому:

— Извините, а где у вас тут…

— Страшно? — ухмыльнулся Одноглазый.

— Почему это сразу страшно? — возмутился я. — На такое ответственное дело идем, а мне вдруг приспичит? Тебе тоже советую.

— Страшно, страшно. — удостоверился в своей тупости Одноглазый.

— Вон за теми молельными местами, — невозмутимо указал мне дорогу Первый Слушающий.

Я благодарно кивнул ему и направился в нужном направлении. Быстро найдя искомое и уютно примостившись, я еще раз позавидовал обитателям Храма — как у них все грамотно устроено! — благоговейно вздохнул, напрягся и тут меня накрыла черная тень.

— Спасибо, Одноглазый. Ты мне очень помог. Вот только больше не стой на входе, проходи вовнутрь, а то свет заслоняешь.

Учитель лишь слегка пошевелился, и не сдвинувшись с места, продолжал смотреть на меня.

— Чего глядишь-то? Ничему новому научить не смогу.

— Не хотел говорить тебе при посторонних, — задумчиво начал Одноглазый, — Ты ведь знаешь, как я отношусь ко всем этим богам… Вот только существует одна правда об Алтаре, которую не очень то признают в Храме. Правда о Палаче.

Одноглазый замолчал и застыл как тролль в полдень.

— Очень интересно, — согласился я и попросил, — Все-таки отойди куда-нибудь, не вижу ничего.

Одноглазый как обычно пропустил мою просьбу мимо ушей, печально вздохнул и продолжил:

— Вот увидишь Палача — сам изумишься его мощи, силе, власти. Он на самом деле вечен, а знаешь почему?

Я для поддержания беседы мотнул головой.

— Найдя Алтарь, Великий Палач взмолился богам и добровольно возлег на него. Истиная Вера и убежденность в доброй воле богов сотворили чудо и он обратился в неуязвимое существо — проводника Высших Сил.

— Ну и что же в этой правдивой истории плохого и почему я ее никогда не слышал? — кряхтя поинтересовался я.

— Да то, что кроме Палача никто так и не решился добровольно взойти на Алтарь.

— И их можно понять.

— А хорошая была бы проверка для Главного Бюрочлена! Коль вздумал избираться — иди докажи себе и всем, что крепок в Вере.

— Плохая, — не согласился я, — плохая проверка. Ну и был бы у нас один Вечный Главный Бюрочлен. А как же свежий ветер перемен?

— Но все-таки согласись, Скок! — продолжил Одноглазый, — Неплохо бы стать неуязвимым сверхчеловеком. Крыс можно было бы разогнать в один момент!

— Угу, — согласился я. — В добрый путь.

Учитель виновато пожал плечами в ответ:

— Не могу, — признался он, — потому, что не верю. Вот тебе рассказываю, а сам не верю.

— Ну, а зачем тогда бормотал здесь, мешал мне сосредоточиться? — удивился я.

— Так ты же другое дело. Ты — не я, — глубокомысленно изрек Одноглазый и удалился.

Неожиданно освобожденный им свет резанул мне по глазам, и я на несколько мгновений зажмурился. Одноглазый, зараза, то в проходе торчал — ничего не видно было, а когда ушел, еще хуже стало!

На выходе я едва не споткнулся о маленького буку, устроившегося прямо на дороге. Зверек ловко выскочил из-под моих ног и встретившись со мной взглядом, лукаво подмигнул. Вот клянусь вам! Он подмигнул мне! Я еще тогда изумился Святой силе Храма — ну надо же, даже буки у них такие смышленые.

— Чего так долго? — злобно прошипел мне Одноглазый, едва я подошел к Тропе.

— Ничего, ничего, не ссорьтесь, приятели, — закрыл мне рот Первый Слушающий, — Со всяким бывает. Проходите.

Быстро выяснилось, что “путь в небеса”, как я его обозвал, был скользкий, и приходилось все время бежать, чтобы не скатываться вниз. Запыхавшись и тяжело отдуваясь, мы вскарабкались на площадку с Алтарем, и я подумал: “Как же покорна должна быть жертва, идущая на заклание, ведь силой по этой тропе не приведешь никого”.

Великий Палач поражал своими размерами. В полтора раза больше меня или Одноглазого, в черных, отливающих синим доспехах; под ними угадывались черные горы мускулов, на черных руках болтались огромные черные кулаки, а из черных плеч торчала черная-пречерная голова с ярко-красными светящимися глазами, и я бы нисколько не удивился, если бы, увидев нас, он закричал: ”Отдай свое сердце!”. Ну, как в детской страшилке, помните? Но вместо этого палач густым басом сказал:

— Чую дух неверия, — и указал на Одноглазого. Святой человек. Все понимает без слов. Вот Одноглазый, зараза, не верил в богов, не верил, а мне теперь одному домой возвращаться.

— Дорогой приятель палач, — я рухнул ниц перед святым человеком и утащил за собой учителя, прижав того к полу, — мы пришли к тебе с вестью о великой беде, обрушившейся на нашу Долину, не вели казнить, вели слово молвить.

— Молви, — благосклонно согласился великан.

— Задолиз, — прошипел из-под меня Одноглазый.

— Разве то беда, — пророкотал Великий Палач, выслушав меня — сейчас попрошу богов изгнать крыс, принесу им жертву, — он сноровисто схватил Одноглазого за ногу — и все дела.

Я благоговейно вздохнул. Сегодня в моей жизни великий день: я стану свидетелем праведной жертвы богам. Мой учитель добровольно расстанется с жизнью во имя спасения народов Долины от крысиного вторжения. О боги, как мне повезло! Но очевидно, Одноглазый, как всегда, не понял святости момента и в силу своей бездуховности устроил пошлую потасовку чуть ли не на Алтаре. Невероятно выгнув тело, он лягнул великана ногой в лицо, высвободился из кулака палача и кинулся было к тропе, но святой человек с небывалой легкостью перехватил его и швырнул обратно к Алтарю. Я бросился помочь чем могу Святому Человеку, но тот — вот обидно! — неправильно истолковал мои намерения, и с развороту нанес мне сверхстремительный удар по голове. Я от стремительного-то уклониться не могу, а тут сверхстремительный.

“Шлемы придумали трусы” — так, кажется, говорил Одноглазый? И вот я лежу в мятом шлеме, в почти полном сознании, хоть и оглушенный, а вот он, не трус, лежит в полной отключке, даже лапками не дергает. Еще бы, пустой головой, да об основание Алтаря грохнуться, мало не покажется. Одного гула сколько было!

Притворившись бессознательным, я решил поймать сразу двух бук. Первое — это непровоцирование святого человека на неправильные действия относительно меня, второе — это возможность отбрехаться от Одноглазого на том свете: “Видел же сам, что кинулся тебе помочь, но пострадал. Когда очухался, было поздно. Но спасибо тебе, благодаря твоей бескорыстной жертве, крысы ушли”.

Тем временем Великий Палач повернулся ко мне спиной, поднял Одноглазого на руки и проговорил: “Радуйтесь, заступники наши. Две жертвы преподнесу сейчас вам”. Затем он, удерживая Одноглазого на вытянутых руках, почтительно склонился над Алтарем и зашептал какую-то молитву. Я же, выждав момент, когда он закончит бормотать, и начнет осторожно опускать Одноглазого на Алтарь, быстро поднялся, и пнул палача в согнутый зад. То есть хотел пнуть. На деле, пока я быстро поднимался, палач еще быстрее развернулся, причем все еще с Одноглазым в руках. А я-то уже начал пинать его в согнутый зад, а вместо зада оказалось не знаю что, ведь он уже успел выпрямиться, и я… я… в общем я застыл в позе пинка и, скорчив придурковатую рожу, уставился на нос казнюка. Палач прижал учителя к своей груди, взглянул мне в лицо и изумленно прошипел:

— Ты?!

— Я! — решился я и двинул ему под Одноглазого.

— Возвращаю тебе Агнца в целости и сохранности, Повелитель, — прогудел он и, бережно вручив мне учителя, сел на Алтарь. Как и обещала дородная тетя в черном, боги сожрали его мгновенно.

Что не так?

А почему бы и нет?

Вот ничего себе! И это после всего, что я совершил? Я! Я! Я не могу именоваться Повелителем?

Да-да, конечно, говорите, дедушка Рэммерих.

Вот слышите…

Вот-вот.

Вот оно! Слышали дедушку Рэммериха: "Нет пророка в своем Отечестве!" Ибо если я с тем же Вонючкой в детстве за пигалицами подглядывал, то теперь и Повелителем быть не могу? И что потом случилось с тем достойным человеком, дедушка?

Ого! То есть он их учил, лечил, рассказки рассказывал, а они его… Ну, у нас думаю до такого не дойдет… Это вообще-то повсеместное явление или единичный случай?

Повсеместное… Спасибо, дедушка Рэммерих, буду осторожнее.

Ну, значит, пнул я Палачу под учителя, и тот, охнув, отдал мне бесценный груз и… ничего не сказав на прощание, сел на Алтарь.

Я потряс Агнца и так и сяк, ничего не добился и, бросив Жертву на пол, подошел к краю площадки, чтобы посмотреть вниз. Если кого и привлекла вспышка на Алтаре, то очевидно не надолго. Видать, жертвоприношения здесь — дело привычное. Плюнув в одноглазую морду, я все-таки добился желаемого и привел Агнца в чувство.

— Великое дело мы с тобой свершили, учитель, — торжественно произнес я. — Отдали себя в жертву богам во имя спасения Долины. Когда сгорел ты в пламени, не выдержал я и кинулся вслед за тобой. Испугался, что не по вкусу ты придешься богам, и не исполнят они запрошенное. Узнав, что попала на тот свет, душа твоя лишилась чувств, а я держал ответ перед Создавшим Мир, отдуваясь за нас обоих. И решил Отец Богов, что не пришло наше время, и вернул нас обратно, пообещав помочь чем сможет.

— А палач? — простонал Одноглазый.

— Мне не понравилось, как он кладет на Алтарь. Грубо, не нежно, без любви. И когда мы вернулись, я показал ему, как надо правильно работать с людьми. Так что, прощай, мой добрый учитель, возвращайся домой, а я остаюсь здесь палачом — место-то теперь свободно.

— Боги ему, Скок, даровали вечную жизнь. А ну вдруг вернется с того света, да поучит тебя, как на самом деле правильно работать с людьми? Какой из тебя палач, Скок, ты же только и будешь, что пигалиц сюда таскать!

— Танцы на Алтаре! Чуешь, Одноглазый, как романтично? Все! Теперь точно остаюсь!

— Ну да, а боги умрут с голоду — пожалел властителей Одноглазый.

— "Какие боги, Скок, тролли это, тролли", — передразнил я своего учителя, и мы весело засмеялись.

— И еще, представь себе, когда Палач хотел возложить тебя на Алтарь, я окликнул его, он обернулся, всмотрелся в мое лицо, благородное, как оказалось — и, вдруг, узнал меня. "Ты?" — благоговейно и с ужасом спросил он. Ага, согласился я. "О, Повелитель, я ждал тебя!". Нет, ты только подумай, он назвал меня Повелителем!

— Да кончай брехать-то.

— Честно тебе говорю. Повелитель, молвил он, сил нет как…

— … оттанцевать тебя хочется, — все испохабил Одноглазый и заржал.

— Дурак, я правду говорю, а ты…

Учитель еще громче заржал, опрокинулся назад головой и, ударившись с размаху шишкой об пол, подавился смехом.

Я гордо перешагнул через стонущее тело — никто не смеет насмехаться над Повелителем — подошел к Алтарю и вознес над ним ногу. Необычное покалывание прокатилось по ней от стопы до колена.

— Ого! — изумился я, — Как, говоришь, возлегать надо?

— Каком кверху, — в своем грубом стиле ответил Одноглазый. У него всегда с чувством юмора плохо было.

— Ну я же серьезно, — расстроился я, — Мне подготовиться надо, помолиться прежде чем взойти на Алтарь, а ты гадости говоришь…

— Начинай возлегать с танцевалки, — убежденно заявил учитель.

Я возмущенно повернулся в сторону Одноглазого и плюнул в него.

— По твоему же глупому совету пытаюсь заняться серьезным делом, а ты мешаешь мне. Как это понимать?

Вновь повернувшись в сторону Алтаря, я закрыл глаза и представил как большие белые крылья раскрываются за моей спиной. Легко взмахнув ими, я поднялся на невероятную высоту и небожители, улыбаясь и пытаясь помочь, протянули ко мне добрые руки.

— О боги, — нараспев заговорил я, — примите мою добровольную жертву во имя спасения…

Мощный удар повалил меня на землю в сторону от Алтаря.

— Ты что, сдурел? — прорычал Одноглазый, наклонившись надо мной.

— Как это сдурел? Ты же сам посоветовал!

— Что посоветовал?

— Неплохо бы стать неуязвимым сверхчеловеком. Крыс можно было бы разогнать в один момент! — гнусаво передразнил я учителя.

— Очень хорошо бы, но причем тут я? — вылупил свой гла… свое око Одноглазый.

Я горестно взвыл и подробно изложил этому тупице все его советы и откровенно высказался о нем как о советчике.

— Когда мы вернемся в Семью, ты обязательно сходишь к Бабке, — заявил мне учитель, — Я еще вчера утром сказал, что тебе надо лечиться. Все то время пока ты избавлялся от страха, я ждал тебя у начала Тропы. Можешь у этого важнюка спросить. И еще — никогда никакой легенды об Алтаре не слышал.

— Ах, мне одному надо лечиться? — возмутился я. — А ты значит лжеБолтуна не видел, да? И не вздумай отпираться! Мы видели его два раза!

Одноглазый плюхнулся рядом со мной и угрюмо замолчал, уставясь в пол.

— Может я и в самом деле того? — через некоторое время спросил я. — Вон и буки мне уже подмигивают, а вчера один говорящий попался и с Марицей как-то странно вышло, а позавчера Старик в буку превратился… Ну-ка, ну-ка… Одноглазый давай начистоту: Что осталось от Болтуна, когда по нему тролль скалой вдарил?

— Дохлый бука, — нехотя признал учитель.

— Точно?

— Ага.

— Точно-преточно?

— Да иди ты! Сказал же тебе, что видел, как тролль ударил по Болтуну и попал, а когда поднял скалу, то там бука валялся.

— Тогда все ясно! — я в волнении поднялся и зашагал по площадке от Алтаря к Одноглазому и обратно, — Рассказываю!

Коротенько, пока ноги не устали, я поведал учителю про величественного Старика, яростную Марицу и ужасного призрака со строгим букой.

— Это все они! — заключил я, — Буки! Чем-то не угодил им. Обиделись неблагодарные твари и мстят. Всю жизнь на них положил! Да если бы не я…

Одноглазый ловко заплел мне ноги и вновь повалил на пол.

— Все, хватит! Сейчас спустимся и домой, домой. — ласково зашептал мне в ухо учитель. — А там сразу же к Бабке пойдем, подлечишься маленько.

— Не хочу к Бабке. Он злой и больно делает, — заныл я.

— Зато всем помогает, — парировал Одноглазый и вдруг свирепо зашипел на меня, — Где это ты видел разумных бук, а?

— Но они такие умные…

— А ты дурак! Двойники Болтуна, мой двойник, двойники Старика, Марицы, призрак — это все что-то одно, но не как не буки сами по себе. Кто-то стоит за этим, — Одноглазый резко поднялся, — И вообще нам пора. Что внизу о палаче расскажем?

Посовещавшись, мы спрыгнули на тропу, и с истошными криками “Горе! О горе!” заскользили вниз. Врезавшись в дозорных, я отчаянно зарыдал:

— Узнав о беде, постигшей Долину, Великий палач молвил, что ему надо говорить с богами напрямую, и взошел на Алтарь. Какой был святой человек, какая утрата постигла всех нас.

А Одноглазый, зараза, нет чтобы помочь, всплакнуть там, порвать на себе что или оторвать себе часть тела какую-нибудь в знак скорби, лишь хватался за голову и глухо стонал. Как будто я не знаю, что у него голова на самом деле от удара об Алтарь болит. Безутешных от горя, нас провели к Первому Слушающему и тот, выпучив от удивления глаза, выслушал мою сказку, а выслушав, сказал:

— Ну вот, приятели, теперь я думаю, ваш вопрос будет в срочном порядке решен, — и, улыбнувшись, нацарапал в ряд каких-то птичек на своих латах новую кривулинку. Хоть он и скалился, видно было, что Слушающий потрясен случившимся и не знает, что теперь делать.

— Мы бы хотели срочно вернуться домой, чтобы доложить обо всем приятелю Старику, — решил я не задерживаться здесь.

— Да, да, если вы мне понадобитесь, вас позовут, — думая уже о своем, начальник наклонился к небольшому отверстию в стене и что-то сказал туда, — идите, идите.

— Мда, вот так сосучка размокла у нас, — донеслось нам в спину из норы Первого Слушающего богов.

Глава 10

Выйдя из Храмовых Врат, мы обомлели. В Ущелье спустилась ночь. Не глубокая еще, тролли не вылезли со своих лежбищ, но все-таки ночь. О возвращении домой не могло быть и речи, о возвращении в Храм — тоже. А ну, как вернется палач с того света или разговаривающим по ночам с богами бюрочленам нажалуется. Нет, лучше забиться в какую-нибудь щель, да и переночевать на свежем воздухе, здоровее будем.

— Вон там, совсем рядом, есть небольшая пещерка, — сказал Одноглазый. — В ней и заляжем.

Сказано — сделано. Распинав выводок бук, так нагло пристроившихся в нашей норе, мы рухнули прямо на камни — а чего, не впервой! — и, немного поерзав на земле и пошипев на особо непонятливых животных, сладко засопели. Но тут тролли, громко топая ножищами, заходили по ущелью туда-сюда, неслыш и грох, днем совершенно тихие и милые ребята, замычали, загыкали, завыли, и начали издавать прочие неприличные звуки. Пещера постоянно тряслась и на нас с потолка сыпался какой-то мусор. К тому же изо всех щелей дуло.

— Эй, Одноглазый, а я ведь тебе жизнь сегодня спас.

— А, ну спасибо.

— Как это спасибо, как это спасибо? — я аж задохнулся от возмущения и толкнул Одноглазого, чтобы он не засыпал.

— Да иди ты, дай поспать, — учитель отодвинулся от меня подальше и снова захрапел.

— Ну ты и зараза, ведь я ж тебя из лап самого Великого Палача вырвал Его одним ударом на Алтарь закинул, а ты…

— Хр-р…

— То есть что, на руках ты меня домой не понесешь? Я что, сам пойду?

— Хр-р…

— В следующий раз, когда ты <пип, пип, пип>, я <пип, пип> никогда.

— Я тебе тоже недавно жизнь спас, — неожиданно ожил Одноглазый, — так, что отвали.

А ведь и вправду. Как я такое мог позабыть? Эта история приключилась в предыдущий День Обмена.

Я неспешно прогуливался между рядами предлагающих всякое барахло и лениво приценивался ко всякой ерунде. В принципе меня ничего не интересовало, но что это был бы за День Обмена без обмена, поэтому, на всякий случай, я притащил с собой два маленьких кусочка соли счастья.

Внезапно я увидел совсем молоденькую красивую пигалицу, которую ни разу до этого не встречал, что было немудрено — на ней были цвета Людей Травы. Я окинул взглядом её ладную фигурку, юное невинное личико, перехватил взгляд еще по детски наивных глаз и обомлел. Исходивший от нее тонкий, еле уловимый аромат свободной, ищущей любви пигалицы овладел мною и потащил, потащил, потащил…

Кто она? Как ее зовут? Сорвал ли кто уже своими грязными лапами этот неокрепший бутон любви, или ей повезло, и опытный садовник Скок, первым нашёл ее? Я заботливо спрячу этот чудо-цветок от похотливых завистливых взглядов, любовно взращу ее, волью в нее силы и страсть, и пигалица, млея от восторга и благодарности, расцветет ярким пламенным танцем, сжирающим мужчин. Я на мгновение закрыл глаза и живо представил себе, как потом, через годы, познавшие ее будут изумленно теряться в догадках, кто же воспитал и обучил эту дивную плясунью, кто?

— Я! Я! Я! — закричав от восторга, я раскрыл глаза.

— Вы? — спросила она меня и, вздрогнув, опустила глаза.

О да! Девушка! Девушка! Девушка! Ей сказочно повезло, что она встретила именно меня.

— В-в-восхитительно, — дрожа от волнения, я глубоко вдохнул ее аромат и пустил слюну.

Кстати, вот интересно — почему это: как только вижу красивую пигалицу, у меня тут же начинает течь слюна? Я же их есть не собираюсь! Правду люди говорят: "Любовь у мужика живет в пузе". Ему, что манны кусок, что бабы хваток — все едино. А лучше и того и другого, да побольше. Ну, так вот, облизнулся я и говорю:

— О боги, какая красота!

— Да. Сегодня так много народа, все очень нарядны и милы, — потупившись, произнесла она.

— Где? — удивился я, — где они все? Одни лишь бледные тени вокруг меня. Здесь только Вы одна. Почему я не встречал Вас раньше? Вы воспитывались в Храме или Трава прятала Вас, боясь потерять? Если Вы хотите сегодня вернуться домой, то просто обязаны убить меня! Я ни за что не отпущу такое чудо от себя никогда!

— О, Вы пугаете меня, — она широко раскрыла глаза и сделала шаг назад. — Вы ведь тот самый Скок о котором так много говорят мои подруги?

— К сожалению, человеческая речь не в состоянии передать всю ту широкую гамму чувств и те тончайшие оттенки наслаждения, которые испытывает пигалица, близко пообщавшись со мной. Я много ярче и сложнее того Скока, которого Вы знаете по рассказам других женщин, — не в силах более удерживать себя, я коснулся ее руки.

— Странно, но Вы совсем не похожи на то чудовище, о котором все говорят, — тихо произнесла она, но руку не отняла.

— Кто говорит? — оторопело спросил я.

— Ну, Листик, например, или Пыльца, — начала перечислять юная красотка, — Травинка тоже…

— Какая Травинка, — мрачно переспросил я, — та, которая немного косит, или та, которая много говорит?

— Обе, — успокоила меня пигалица, — еще…

— Извините меня… — я вопросительно посмотрел на неё.

— Фуксия, — подсказала мне девушка.

— Послушай, дорогая Фуксия, какое замечательное имя, — я легонько погладил её ладошку, и незримая волна пробежала от меня к ней. Девчушка вздрогнула, попав под моё очарование, и полностью потеряла контроль над собой. — Видишь ли, твои подруги, наверное, такое говорили обо мне со зла, не от чистого сердца. Вопреки здравому смыслу они пытались завоевать моё расположение, мою любовь, но я не чувствовал с ними той незримой нити, которая связывает сердца влюблённых, того зова, который идёт из души и шепчет: “Вот она, не проходи мимо”. И ты останавливаешься, смотришь ей в глаза и понимаешь, что нашёл, нашёл ту, которую так долго искал, протягиваешь к ней руки, берёшь её в свои ладони и держишь, держишь, вдыхая её запах, и это может продолжаться вечность, но, что такое вечность для Двоих? Годы проходят мимо, дети вырастают и покидают Нас, а мы с тобой всё те же, что и в момент нашей первой встречи — так же жарко бьются наши сердца, так же с любовью смотрят друг на друга глаза. Надо жить так, чтобы злые друзья смотрели на Нас и говорили: ”Ну надо же, эти Фуксия и Скок, ничего то им не делается, всё так же вместе”. Ты понимаешь, о чём это я, да? Ну а твои подруги, родная моя, что они перед тобой? Тень жухлой травы. Я не обидел твоих родовых чувств, говоря так о Траве? Ну и хорошо. Каждая из них хотела лишь моего тела, а не сердца. Зачем они мне? Вот иду я рядом с тобой и будто… А куда это мы идём, собственно говоря? — я с удивлением обнаружил, что мы двигаемся не в сторону Водопада, как я предполагал, а совсем наоборот — в сторону Травы.

— Ты меня так поразил, — тихо произнесла Фуксия и с придыханием добавила: — Скок…

Я и так уже в принципе был готов, но от этого “Скока” ещё больше разволновался и вспотел.

— Ты меня так поразил, Скок, — продолжила она, — что мне тоже хочется хоть чем-то удивить тебя. Ты живёшь на Водопаде и редко бываешь в Траве…

“Да хоть бы вообще там не бывать”, - подумал я, но вслух ничего не сказал, а лишь улыбнулся.

— Давным-давно, в одном из уголков Густых Трав я нашла укромную полянку, и она стала моей тайной. Никто из взрослых до сих пор не знает о ней. Долгое время я ухаживала за растущими там травами, говорила с ними и в радости и горе, и моя полянка полюбила меня, а я полюбила ее. Это мое тайное место, Скок, и я хочу, чтобы ты посмотрел на него, — неожиданно она резко остановилась, схватив меня за руку, настороженно посмотрела мне в глаза и вдруг провела пальцами по моей щеке. — Ты ведь не будешь смеяться надо мной, правда? Я еще никого не водила туда, даже Фиалку.

— Фиалка твоя подруга? — потерянно спросил я.

Противоречивые чувства раздирали меня. С одной стороны я радовался столь быстрой возможности оказаться с Фуксией наедине в укромном месте, но с другой — все это сквозило таким младенчеством, что мне стало не по себе. Она что, такая малолетка? Тогда я лучше подожду. Хотя возраст — это такая фигня.

— Да, Фиалка моя подруга, — беззаботно подтвердили пигалица. — Я очень люблю ее.

— А дозор? — спросил я, — мне не хотелось бы идти через дозор. — Я ухватился за последнюю возможность отступления.

— У меня есть своя тропа, — Фуксия переломила мою соломинку и взглянула в глаза, — пойдем быстрее, мне уже ой как не терпится.

Она грациозно развернулась и резво припустила между скал в сторону Травы. Чувствуя себя дурак дураком, я потопал за ней. Пробравшись не известным мне туннелем, вход в который прятался за неприметным камнем, мы выбрались в густые травы, растущие по ту сторону Великого Хребта. Проблуждав кучу времени среди отвратительных душных стеблей, она наконец-то вывела меня на небольшую полянку. Склонившиеся шатром высокие травы напоминали чем-то свод моей родной пещеры и я, облегченно вздохнув, упал на колючую землю.

— Тебе нравится? — с плохо скрываемым нетерпением поинтересовалась Фуксия и, грациозно потянувшись, улеглась рядом со мной.

— Да, конечно, дорогая, просто восхитительно, — промурлыкал я, наслаждаясь приятным гулом в уставших ногах.

По травам ходить — это, скажу я вам, не по скалам прыгать. Все ноги в кровь собьешь пока сквозь стебли пролезешь. Я лежал и с ужасом представлял себе обратную дорогу домой. Вот, мать ее, садовник нашелся! Я то что думал на поляне обмена? Что возьму этот цветок неухоженный, бутон нераскрывшийся, притащу к себе в нору, воткну в первый горшок попавшийся, да и начну обихаживать., а она при этом с моей лежанки будет мне внимать, открыв рот. А тут такой поворот! Ну, скажите мне на милость, какие танцы на лысой полянке под сенью гибких трав, если мне еще домой через эти стебли вонючие плестись?

Я лежал и тихо закипал. При этом на лице у меня блуждала милая улыбка, должная по моему замыслу обозначать крайнюю степень наслаждения. Я уже собирался сказать: “Классно тут у тебя. Ну, что пойдем теперь ко мне?”, как вдруг Фуксия совершенно неожиданно совершила тихое красивое танцевальное па и коснулась языком моей щеки. Она это сделала так естественно и очаровательно, что у меня перехватило дыхание, а ноги напряглись и приготовились пуститься в пляс. Вот так удача! Никем непуганая пигалица с врождённым талантом танцовщицы. Ну мне повезло, так повезло. Хотя какое там повезло! На ловца и бука бежит. То тонкое, пронзительное, что живет во мне, незримыми щупальцами постоянно выискивает женщин в окружающем мире и манит их, зовет, тащит к неподражаемому, всеми желанному Скоку, божьему сыну. Спасибо, папа. Твоя голубая кровь так и гонит пигалиц со всего света, так и гонит в мои объятия…

Ну, хорошо. Если у вас есть другое объяснение моей фантастической привлекательности — скажите мне.

Вот то-то и оно…

Кто-кто мне отказал?

Да ты что, Одноглазый, она же жирная и ноги у неё волосатые!

А эта просто дура!

К кому?

Когда это я к ней подваливал?

Она же плоская, как доска! Только и может, что красиво ходить туда-сюда, туда-сюда, а пигалицы совсем не для этого нужны.

Побойся богов, Одноглазый, у неё же нос длиннющий!

Она же совершенно косая!

Пальцы короткие!

Язык длинный!

Прыщики подмышками!

Ну эта просто, просто… Да, мать твою, чего ты опять припёрся-то? Не кажется ли тебе, что перечисляешь здесь исключительно страшных пигалиц, с которыми я пытался завести чистую дружбу только из сострадания к ним?

Конечно, если для тебя порядочная и страшная одно и тоже, то я…

Ах, а у меня значит все были непорядочные, да? Ну надо же!

Всё, всё! Хватит, хочешь меня слушать — сиди тихо и не перебивай, а не хочешь, так вали отсюда. На чем это я остановился? Ах, ну да!

Сидим это мы однажды на Совете, обсуждаем чего-то, а у Одноглазого живот прихватило. Дедушка Рэммерих как раз говорил какую-то умность, и вдруг споткнулся на полуслове, сморщился и спрашивает…

Ага, вали давай.

Фу, наконец-то. Ну сколько можно вас просить, не пускайте вы эту заразу сюда, он же только мешает!

Так вот лежу я на этой дурацкой полянке и тихонько обалдеваю от Фуксии, а в голову сами собой лезут разные приятные мелодии.

Между тем, очаровавшая меня пигалица томно изогнулась, улыбнулась глазами и вдруг начала исповедоваться:

— Я долго берегла себя, сама не знала для кого. Не хотела размениваться по пустякам, — “Да, да, да”, горячо поддержал ее я, — все кого-то ждала, подруги смеялись. А я все равно верила, и вот ты пришел. Это моя полянка привела тебя ко мне, — она сквозь слезы грустно улыбнулась мне.

— Что ты плачешь, дорогая, цветочек мой, — забеспокоился я.

— Это от счастья, — Фуксия смахнула слезинки с глаз и легко рассмеялась.

— Давай, что ли, за встречу, — она неожиданно достала откуда-то парочку тонких сухих стеблей и протянула один из них мне, — Да и боязно как-то в первый раз.

Ох уж эти люди Травы, вечно у них какая-нибудь соломка на все случаи жизни найдется. Я никогда не был любителем пожевать травки, но если пигалица просит, да еще такая… и, зажмурившись, я отправил стебелек в рот.

Башню снесло мгновенно. Волной огня вскипятило мозги и расслабляющее тепло разлилось по телу, осев в ногах и руках. Внутри выжженной головы прошел холодный остужающий дождь и задул ветер. Я медленно раскрыл глаза и прислушался к себе. Ощущения были не из приятных. У меня создалось стойкое впечатление, что я — это голова и больше ничего.

“Что за дела?” — хотел поинтересоваться я у Фуксии, в напряженной позе наблюдающей за мной, но издал лишь невнятное мычание.

Внезапно окружающие нас травы ожили, зашевелились, загомонили, и на поляну одна за другой начали высыпать пигалицы Людей Травы. Листик, Пыльца, обе Травинки, Фиалка, и многие другие.

_ Попался, танцор трам-тарарамский, — Пыльца смачно пнула меня в брюхо. Я лишь криво усмехнулся — живот все равно ничего не чувствовал.

— Молодец, дорогуша, — Фиалка обняла свою подружку, — такого буку завалила.

— А он такой, парень ничего, — протянула Фуксия. — Так меня обставил всю, что я аж поплыла.

— О да, это он мастер, — вступила косоглазая Травинка, — про незримую нить меж сердцами говорил? А про вечность? И про годы проходят мимо, тоже говорил? У, поганец! — злопамятная пигалица лихо лягнула меня вбок.

— Ну, что, как кончать его будем, — поинтересовалась Пыльца, — как договорились, или по-моему?

При этих словах я тихонько забулькал, потому как на иное выражение протеста был не способен. Я — то сначала думал, что бабы побалуют маленько, да и вытолкнут взашей. А тут вон оно как повернулось.

— Постойте, девчонки, — радостно засветилась болтливая Травинка. — давайте ему выгрызем все, что надо, да и отпустим. Пущай других пигалиц теперь соблазняет.

— Э, нет, зачем нам лишние неприятности, — не согласился кто-то за моей спиной, — он же очухается, а потом наябедничает.

— А мы ему язык откусим, — жизнерадостно продолжила фантазерка, — пускай себе болтает.

Бабы вокруг меня отвратительно заквакали и стали укладывать мое тело поудобнее, чтобы казнь сподручнее проводить было.

— Поцелуемся, танцорушка? — Пыльца наклонила свою рожу ко мне и потянулась к моим губам.

Липкий страх окончательно обхватил меня, и я, растеряв всю мужественность, бесстыдно замычал:

— Ы! Ы! Ы!

— Смотри-ка, плюется, — отпрянула от меня Пыльца.

Я бешено завращал глазами, пытаясь определить, что там со мной делают остальные, но тут с громким шорохом стебли раздвинулись, и на поляну вывалился Одноглазый. Пигалицы, увидев его, дико завизжали и бросились врассыпную. Завидев меня, учитель выпучил свой единственный глаз, оглушительно крякнул и сплюнул:

— Ну, ты даешь! Тебе что, одной в день уже мало? — и развернулся, чтобы уйти.

— Ыыыы! — истошно завизжал я, не давая ему скрыться в траве.

К моему облегчению, Одноглазый обернулся и подозрительно уставился на меня.

— С тобой все в порядке. Скок? Не волнуйся, я сейчас уйду и твои дамы вернутся.

Я в ответ сделал страшные глаза и вновь выдал серию оглушительных ыков. В тот же миг травы вокруг нас зашевелились и на поляну выбежало несколько мужиков Травы. Увидев меня, они изумленно поозирались и один из них спросил Одноглазого:

— А птица где? Скок, что ли, поймал?

— Сам он и есть птица, — сумрачно ответил Одноглазый, а я радостно замычал. Через пару мгновений все присутствующие на поляне за исключением меня, валялись от хохота, дергая ручками и ножками, я же, к своему удовольствию, почувствовал, что наконец-то отмерзаю. Оказывается, пока я развлекался с этой поганкой Фуксией… “Какая Фуксия,” — удивились люди Травы, услышав мой рассказ, — “Факсия, наверное, Фиалкина подружка, она у нас немного того, больная,” — смущенно добавили они. — “С детства до мужиков страсть как охоча. Мы ее стараемся не пускать никуда, а сегодня, вишь, как-то прорвалась“.

Так вот, пока я развлекался с этой поганкой Факсией, Одноглазый отправился с мужиками ловить золотых птиц. В этом году их что-то много развелось в Траве. Услышав мой зов, Одноглазый убедил всех, что это самец токует над самкой и нечего блуждать в зарослях, а надо просто идти на звуки песни любви и брать их обоих. Получается, что в самом деле Одноглазый мне жизнь спас. Вот так так. Хотя ерунда это все. Я бы и сам как-нибудь извернулся. Это уж точно.

Я хмыкнул, плюнул в сторону горе-спасателя и улегся поудобнее, надеясь быстренько уснуть. Как бы не так. Что бы я ни делал, сон ко мне не шел. Я принимал одну соблазнительную для него позу за другой, но он сидел на голове Одноглазого и строил мне забавные рожицы, не приближаясь ни на шаг. В отместку я запустил в него камнем, кажется попал, послушал учителя, как надо ругаться, и решил выйти из себя. Пускай у меня завтра голова-то поболит, ножки поотнимаются. Хочет Одноглазый, не хочет, а придется ему меня на себе поносить.

Выйдя из тела, я не стал травмировать душу разглядыванием ночных кошмаров, а сразу же перенес себя в тронный зал крысятника, надеясь воочию увидеть начало изгнания крыс из Долины. К моему удивлению, никто не спал, и адские отродья шныряли туда-сюда, а ее величество изволили кушать, принимая из мерзких лапок прислуживающих ей крыс какую-то гадость и отправляя ее в свою слюнявую пасть. При ближайшем рассмотрении, гадость оказалась восхитительной манной, и я горестно затосковал, вспомнив, что со вчерашнего утра ничего не ел. Вдруг королева повернулась ко мне, и жеманно так спросила:

— А кто это к нам тут пожаловал? Что это за таракашка такой?

Таракашка? Я таракашка? А сама то кто, хотел спросить ее я, но не успел.

Крыса мигнула серым бликом и сквозь сумерки устремила ко мне стремительно раскручивающуюся белесую плеть. Сначала я нисколько не испугался, потому что и предположить не мог, что меня, проходящего сквозь любые самые толстые скалы, можно чем-ни будь схватить. К тому же я уже начал открывать рот, чтобы объявить королеве, что она бука распухшая — вот и был захвачен врасплох.

"Бу..!" — сказал я и подавился продолжением. Плеть бесшумно обвилась вокруг меня и ласково потащила к крысе. Я дернулся. Безрезультатно. Дернулся посильнее. Оказался поближе к крысе. Судорожно схватился руками за плеть и перекусил ее. Обвиваший меня кусок тут же истаял, а за остаток я ухватился второй рукой и изо всех сил дернул на себя.

Как вы думаете, что я вытащил из королевы?

Сердце? Скелет? Ничего не вытащил? А может ничего и не тащил?

Нет, нет, и нет. И тоже нет!.

Я выдернул из нее душонку — маленькую и подлую. Внешне она сильно напоминала свою хозяйку, вот только сделана была из клубящейся пыли. Выскочив из крысы, душонка пискнула от страха, вырвала из моих рук плеть, всосала ее и отпрыгнула вглубь зала. Затем с ней начали происходить странные изменения: она скруглилась, вырастила себе жуткого вида клешни, прорезала огромную пасть и кинулась на меня. "Бедный малентький Скок! Вот ты и попался" — культурно говоря, подумалось мне, от горя я скукожился донельзя, уткнулся носом в коленки и закрыл глаза. "Гады! Гады! Гады все! Одноглазый, зараза, подставил!" — пронеслось в моей голове, и от обиды на весь мир я оброс острыми злыми иголками. Пропади все пропадом.

Препротивнейшая дрожь и мерзопакостность — вот самые точные определения моих ощущений от столкновения с крысой. Если бы мы были во плоти, меня бы наверняка сильно ударило, скорее всего мы бы куда-нибудь покатились — уж слишком быстро она летела, и мне, конечно, было бы больно. Иное дело столкновение душ. Мы пересеклись. Не целиком. Чуть-чуть. И в первое мгновение меня начало распирать. Я почувствовал, как слой за слоем стали истончаться и исчезать мои иглы, наполняя сердце отвратительной дрожью и пустотой, как вдруг все кончилось.

Крыса стекла, увлекая за собой частички моей души. В основном иголки, ну и еще чего-то: так, всякую ерунду. Поскукожившись несколько мгновений, я отодрал нос от коленей и одним глазком выглянул наружу. Увиденное наполнило меня гордостью и я отважно распух.

Большая крыса сидела там же, где и была, причем с глупо открытым ртом. Одни мелкие крысы замерли, другие совершали лишенные мысли хаотические движения. Громко завывая, по пещере носился пылевой вихрь. Он безуспешно пытался принять хоть какую-нибудь устойчивую форму, но через мгновения рассыпался в туман. Я же потихоньку, спиной, на цыпочках, начал удаляться домой, но что-то меня держало. Может быть двое детей, а может быть директор школы… Ой, то есть духи теней или крысиная сила.

Неожиданно крыса справилась с душевными возмущениями, остановилась на шаре с клешнями и ртом, разинула пасть и выкашляла какую-то гадость. Эта дрянь с невероятной скоростью влилась в меня, наполнив мою душу чувством полноценности и значимости. Пыльная морда подавилась мной! Я расхохотался и решил напугать ее, громко щелкнув зубами. Шея моя невероятно удлинилась, рот раскрылся так, что мне закрыло глаза, я испугался и захлопнул пасть. Нижние клыки оказались на уровне глаз, а верхними я уколол себя в грудь. Крыса же оказалась от меня на расстоянии короткого плевка. Именно тогда, проведя рукой по лицу и сотря демоническую харю, я понял, что я есть волшебник, может быть даже — злой колдун.

Крыса в ужасе отпрянула, приняла родную форму и пыль мелко задрожала в ней. На всех суставах ее многочисленных конечностей появились забавные белые щитки. На голове выросла смешная маленькая каска с длинным козырьком, а в одной из рук появилась гладкая округлая дубинка. Королева открыла зубастую пасть и размахнулась палкой, явно намериваясь ударить меня. Будучи к тому моменту молодым неопытным магом, пару мгновений отроду, я решил бежать. Слава богам — Одноглазый не тронул моего тела и его не пришлось искать!

За мгновение до вспышки головной боли я успел сделать две вещи: облегченно вздохнуть и услышать противный крысиный голосок: “Жди гостей, таракашка”. В последовавшей затем бесконечности я представлял собой слепой, глухой, безмозглый вой, катающийся по пещере и жаждущий своей смерти. Как выяснилось позже, Одноглазому с трудом удалось поймать мое брыкающееся тело и усесться на него верхом. Он сильно боялся, что я могу вывалиться в ущелье на радость троллям и, опасаясь за свою жизнь, крепко вцепился в меня. Черного порошка на этот раз у учителя не было, и ему оставалось только скакать на мне по пещере и ждать. В конце концов душа угнездилась в моей голове и восстановила все порванные связи, а я избавился от боли и открыл глаза. Во время прогулки и после нее я совершил два гениальных открытия, второе из них, как менее полезное, сообщу первым.

У каждого из вас во время сна бывало, что затекали руки, ноги или еще что-нибудь, и вы просыпались от онемения неправильно сложившейся конечности, сгибали ее в нужную позицию, а она — нехорошая! — начинала болеть. Вот так и с головой. Внутренности ее, оставленные без живительной влаги мыслей, начинают засыхать, и вернувшейся душе приходиться размачивать их для придания надлежащей правильной формы. А иначе ей там не поместиться. Соответственно, чем дольше отсутствует душа, тем сильнее усыхают мозги, и тем больше времени требуется для размягчения. В моем же случае, душа не только долго отсутствовала, но и сильно ослабла во время поединка с маленькой подлой душонкой королевы, и, бедная, не могла сразу выделить необходимое количество мыслительного сока. Вот так. По возвращении домой попрошу дедушку Рэммериха заявить меня на какую-то придуманную единами шнобелевскую премию.

Второе, то есть первое открытие я сделал еще в крысятнике. Во время моего боя с королевой остальные крысы не двигались, а если и двигались, то совершенно бессмысленно. То есть дедушка Рэммерих и здесь оказался прав. Крысиная королева управляет посредством магии своими подданными и будучи полностью увлеченной поединком со мной, совершенно забыла о них. А они без нее — ничто. Вторая шнобелевская премия за вклад в дело мира. Теперь-то с моим миротворческим открытием мы им точно кишки выпустим.

Я спихнул Одноглазого с себя, посетовал на то, что не все до сих пор умеют правильно выбирать пол партнера для танца и приступил к рассказу о своих приключениях и открытиях. Выслушав меня, учитель начал громко чесать свой череп, пытаясь разогнать затекшие во время сна мысли, и открыл было рот, чтобы, наверное, восхититься мной, как вдруг рядом с пещерой раздалось страшное уханье троллей, и последовавшие за этим события показали, что я был прав. Боги начали войну против крыс!

Мы осторожно подползли к выходу из пещеры и тут же отпрянули назад. Прямо на нас бежали две твари. Мгновение спустя что-то громадное обрушилось сверху, размазав крысиные тела по земле, и так же внезапно унеслось обратно в небеса. Само нападение произошло совершенно бесшумно, лишь противно хлопнули смятые крысиные доспехи. Непостижимо, но такая громадина, упав с неба и раздавив крыс, не произвела никакого шума от удара о землю. Ох уж эти тролли. Ведь могут, когда захотят. Им же этих крыс передушить, как мне тараканов в норе извести. Также сложно. Э… Какой-то неудачный пример я привел. Имел в виду, что запросто им, а вот про тараканов ввернул и … Да и хрен с ними с этими троллями. Без них в итоге обошлись.

До самого утра мы с Одноглазым просидели у входа, пялясь наружу. Ни о каком сне не могло быть и речи. Гнусная крыса выследила меня и теперь в любой момент могла повторить покушение еще раз. Ранним утром, когда грох наконец-то в последний раз, глухо ворча, проплелся по ущелью в сторону Обители Троллей, а неслыша нигде не наблюдалось, мы вылезли наружу.

Сначала я, конечно, сиганул на скалы, но быстро поняв бессмысленность этой затеи, медленно стек обратно. Они громко заржали — ну надо же как смешно! — им было приятно видеть мой страх.

— Эй, отвалите! — закричал Одноглазый, — Мы идем из Храма, нам не до игр сейчас!

— Нам тоже! — проорали в ответ. — Пузатая невеста — большой позор, да? Зачем Скок бегает? Залетуху позорит, нас позорит, себя позорит? Слушай, ты ведь не грыжа! Мужчина уже, да?

Я прижался спиной к камням и поплотней сцепил доспехи на животе. Пусть попробуют добраться, еще посмотрим кто кого! Залетухины братья шли не спеша, пинали камешки, смеялись своим шуткам о предстоящей свадьбе. Вдруг один из них зачем-то посмотрел направо и застыл, как столб из соли счастья в страшной сказке дедушки Рэммериха о Саддаме и Геморрое.

Сначала отряд не заметил потери бойца, потом кто-то самый чуткий из братьев оглянулся на него, затем посмотрел, куда смотрит застывший, завизжал как зажатая грыжа и бросился бежать обратно на противоположную сторону ущелья. Оставшиеся братья и мы с Одноглазым тоже посмотрели, причем они направо, а мы налево. Посмотрев, братья завизжали как зажатые грыжи и… да в общем сделали то же, что и самый чуткий из них — слиняли, а я сказал:

— Одноглазый, сможешь ли ты угробить вялую крысу? Ведь ты же в два-три раза больше любой из них. Ты понимаешь, о чем это я?

Одноглазый нервно сглотнул и задрожал всем телом.

— У тебя будет совсем немного времени, — торопливо заговорил я. — Обещаю, что продержусь против королевы столько, сколько смогу, а если не продержусь, то не поминай лихом, я очень быстро присоединюсь к тебе.

Обняв Одноглазого, я бросился обратно в пещеру и рухнул на камни. Мне нужно было выйти из себя очень быстро, без всяких предварительных продувок, прочисток и прочих предвыходных подготовок. Могучим мысленным усилием я сжал себе голову, закрыл рот, нос, уши и прочие отверстия на теле, оставив свободными лишь глаза, и выдавил душу из себя. Вот здесь есть один очень тонкий момент. У умершего человека душа отходит через рот, поэтому при выходе из тела рот надо держать закрытым. Опять же, уйдя через какое-нибудь другое отверстие, душа может посчитать себя оскорбленной и не вернуться обратно. Поэтому, если будете пользоваться моей методикой, обязательно запомните: выход только через глаза!

О как я быстро вышел, как быстро! Однако не настолько быстро, чтобы не успеть перехватить вылетевшие глаза и аккуратно положить их на место. Вернусь — приклею. Оказывается, пока я выдавливался, одна из крыс, а всего их было три, отделилась от своих подруг и побежала за братьями Залетухи. Более не мешкая не мгновения, я отправился в крысячий тронный зал.

— Ага, сам явился не запылился, — прогундосила королева — а я уже тебя искать начала. Скучаю. Где там мой наглый таракашка притаился, думаю. Пойду поищу. Отдай свое сердце!!! — вдруг проорала она и выбросила из своей груди призрачную когтистую лапу.

Мне стало смешно. Нас, злых колдунов, пытаются напугать?

— На, возьми! — ответил я и широчайше разинув пасть откусил ей клешню. С тонким чмаком резцы погрузились в белесую пыль ее плоти и тут же челюсти мои разбил паралич. Крыса деловито пошарила у меня в голове, просунула по пальцу в глазницы, двумя другими ухватилась за язык и потащила к себе.

Я отчаянно сопротивлялся. Отрастив большие уши-крылья и энергично маша ими пытался вырваться из западни. Ни к чему хорошему это не привело. К тому же плохо было видно из-за когтей королевы, торчащих из глаз. Я вывернулся наизнанку едва не порвав язык, зубы дернуло, но не разжало. Ввернулся обратно и заплакал от горькой досады, что попался так просто. Слезы ручьями потекли на пол крысятника и меня начало двоить. Чем больше я плакал, тем сильнее ощущал себя на каменном полу зала. Ну конечно! Пролившись горьким ливнем, я собрался в одну лужу и бросился на утек.

— Куда ты, милый? Мы же только начали! — проскрежетало мне вслед крысиное отродье.

“Учиться, учиться, учиться,” — подумал я в ответ и изошелся в крике, возвестив Одноглазому о своем возвращении.

Глава 11

Одноглазый, зараза, даже с таким простым делом справиться не смог. Когда он отворачивал голову у последней крысы, той, что успела насадить на свой колун застывшего брата Залетухи, то умудрился попасть под предсмертный удар серпами. Теперь у него ручка болит и ознобыши по всему телу бегают. Его, видите ли, трясёт. Сопля, а не мужик!

— Ничего, ничего, Одноглазый, потерпи. Совсем маленько осталось, — я приободрил эту мямлю, а то он совсем что-то расклеился.

Я, оказывается, сильно на него опираюсь, а он, трудяга, ещё и крысиный шлем с серпами тащит. А как мне, спрашивается, на него не опираться, если я сделал такое важное дело и очень устал. Да и мозги у меня ещё до конца не размокли. Ага, вот и дозор водяных.

На дозоре нас ждали не только братья Залетухи, но и Дед людей Светящейся Воды вместе с двумя единами, Зиновьем и Каменем.

— Здорово, братки, — сначала уважительно поклонившись старшим, обратился я к своим возможным родственничкам, — между нами больше не должно быть вражды. Я… Мы отомстили за вашего брата, — с трудом вырвав из скрюченных пальцев Одноглазого крысиный шлем, я бросил его к ногам моих преследователей.

— Вас же, уважаемый Дед, просим пропустить нас домой. Мы возвращаемся из Храма и несём очень важные сведения Старику. Настолько важные, что Ваши парни так торопились сообщить о них, что даже забыли своего брата.

— Я прошу прощения у Людей Водопада за своих нерадивых детей, но и осуждать их не имею права. Они действовали согласно закону предков, и лишь великая беда освобождает тебя от ответственности перед нами, Скок. Даже твоя месть за кровь их брата не способна смыть позора с нашей Семьи. Но довольно об этом. Сегодня я прошу Вас принять эту еду, — Дед указал на давно замеченные мной куски манны, — и, утолив голод, отправиться всем вместе на Водопад, где я буду говорить с многоуважаемым Стариком. По дороге мы все надеемся услышать ваш полный рассказ о столь печальных событиях, произошедших в нашей Долине.

Когда мы поедали манну, я обратил внимание, что Одноглазый хватал куски обеими руками и совершенно не дрожал. Никогда не подозревал в манне наличия целительных свойств. Значит остаётся одно — Одноглазый есть злостный, беспринципный симулянт.

По дороге домой мы с учителем в очередной раз рассказали всё, что знали о крысах. Не забыли упомянуть и о великом самопожертвовании Палача, давшем нам надежду на помощь бога Авоськи, защитника обездоленных. Наверняка он теперь вмешается и всё само собой рассосется. Нет, поговорить, конечно, можно, а вот о решительных мерах уже лучше забыть. Добрый Авоська придет и нас всех пронесет. Мимо беды, конечно.

Охо-хо! Ну, надо же, как смешно! Пронесет нас всех! Между прочим, у кого что болит, тот над тем и…

О боги кому рассказываю, кому рассказываю?!

Ну да, а я как будто не знаю кому.

Сам спросил? Так ведь богов спрашивал, а не тебя! Ну, все! Все! Слушаем дальше!

Когда мы…

Классно! Так ему, так! Нечего меня перебивать.

Когда мы подошли к залу Совета, я с равнодушным видом прошел мимо.

— Эй, Скок, ты куда это? Уснул что ли? — Одноглазый схватил меня за плечо.

— Как куда, — я развернулся и внимательно посмотрел учителю в глаза, — домой, отдыхать. Моя душа ещё не окрепла, а я столько делаю для Семьи. Сам знаешь, что старшие за меня всё решат, — я широко зевнул, — пойду посплю, устал что-то сильно.

Удовлетворенно улыбнувшись про себя, я стал ждать искренних извинений от учителя и его горячих заверений о недопустимости подобных унижающих меня действий в будущем, но вместо этого услышал:

— Ну скажи мне, Скок, почему ты такой дерьмюк?

Одноглазый презрительно смерил меня взглядом и вошёл в зал Совета.

Пылая праведным гневом, я последовал за ним. Ничего себе заявление! Я ещё и дерьмюк! Сам, зараза, подсунул мне какой-то порошок, от которого у меня глаза заблестели, руки задёргались и в голове прояснилось. А чересчур ясная голова мне тоже ни к чему. Никто же ведь не любит людей, которые всегда говорят именно то, что думают. Все их считают невоспитанными хамами или ещё кем похуже. Вот и приходится облагораживать простые чистые мысли различными лживостями, а самые ясные и красивые идеи вообще прятать куда подальше и никому никогда не высказывать их.

Вот посудите сами. Не могу же я подойти и сказать Старику: “Послушай, старая развалина, не пора ли тебе уступить своё место молодому энергичному человеку, пользующемуся уважением не только в своей Семье, но и у соседей? Я имею в виду себя”. Вот так откровенно, прямолинейно, а главное — чистая правда. Но кому она нужна? Старик наверняка обидится. Никому же не нравится слушать про себя правду. Про других все любят, а про себя — никто. Да и пусть бы себе обижался, плевать. Уступил бы мне своё место, уйдя на покой, да и дулся бы себе там сколько влезет. Так нет же. Прощай, честный и принципиальный Скок. Отправляйся-ка куда-нибудь к Людям Травы вечным представителем, посланником или..

— Сынок, мы хотим послушать твой рассказ, — прервал мои ясные мысли Старик.

— Без меня вам всем большая задница, поэтому слушайте, дерьмюки, что я вам сейчас скажу, — вот так, по честному, следовало бы мне высказать свой план действий, но я, как человек культурный, начал излагать сию простую истину помаленьку и издалека.

После меня с докладом о технике отворачивания голов у малоподвижных крыс в период неоценимого воздействия Скока выступил Одноглазый. Ну наконец то и он принес хоть какую-то пользу — его рассказ мясника удачно оттенил мое героико-романтическое повествование.

Встретившись со мной глазами, Марица незаметно для остальных показала мне пальцами несколько соблазнительных танцевальных па и одними лишь губами прошептала: “Хочу”. К счастью, в этот момент объединенный Совет двух семей приступил к активному обсуждению плана действий и мне не пришлось отвечать на ее гнусные домогательства. Я сделал очень заинтересованное лицо и уставился на Старика.

Общая идея была простой. Следующим за заседанием утром пять-шесть отборных мужиков из наших и водяных скрытно отправятся на плоскогорье и залягут недалеко от крысятника, ожидая начала моих действий. Как только наблюдаемые ими крысы потеряют активность, бойцы не отвлекаясь на них, стремительно проследуют прямехонько в тронный зал к обездвиженному мной телу крысиной королевы и отвернут ей ее поганую башку. Внезапность и яростность атаки — вот залог успеха нашей операции. Убив же королеву, мы собирались затем не спеша всем миром переловить остальных тварей.

Неожиданно выяснилось, что у моего гениального плана — а план был именно мой — есть противники, причём не какие-нибудь старые пердуны, входящие в Совет лишь по состоянию здоровья, а Зиновий и Камень — люди уважаемые, к чьим словам принято прислушиваться. Что мы и сделали. Скрипя зубами и сжимая кулаки.

— То, что вы предлагаете, — говорил один из них, — чудовищно! Мы не можем пойти на такое преступление против живых существ. Сам по себе факт того, что они пришли из другой долины, и где-то в других местах их соплеменники творили произвол, не дает нам морального права применять насилие конкретно к этой семье. Мы до сих пор не имеем ни единого свидетельства каких-либо агрессивных действий этих существ по отношению к нам, к Вам, уважаемые люди Водопада, к людям Травы или к понтификам Храма. Всё, что мы услышали от этих молодых людей, свидетельствует лишь о попытках властей этой группы, не побоюсь такого слова, беженцев, адекватно среагировать на бесчисленные провокации бесспорно одаренного, но при этом ограниченного в рамках своего доморощенного мировосприятия юноши. И запомните, запомните навсегда, любая малая кровь, пролитая даже во имя благих намерений, всегда порождает большую кровь. Любой конфликт может быть и должен быть решён политическими методами. Поэтому мы выступаем категорически против любых насильственных действий относительно, как вы их здесь называете, крыс и выносим предложение об открытых широкомасштабных переговорах с этими бедными существами, вся вина которых состоит лишь в том, что они поселились на наших территориях…

— Я дико извиняюсь, — перебил своего соплеменника дедушка Рэммерих, — но никаких переговоров с террористами! Террорист всегда должен быть уничтожен.

Зачарованная тишина повисла в Зале Совета. Каждый из нас боялся даже пошевелиться, чтобы своим нечаянным шорохом не разрушить окружившую нас магию слов. Как всё-таки красиво умеют говорить едины. Столько много длинных, будоражащих воображение совершенно непонятных слов.

— Гм, гм, — прокашлялся Надзирающий за Порядком. Эх, такую песню испортил! — Предлагаю приступить к голосованию.

Вот оно. Сейчас решится. Надзирающий начал отсчёт. Старик пристально взглянул в лицо Деду, а тот в свою очередь внимательно посмотрел на своих единов. Мы все затаили дыхание и уставились на вождей. На третий пронзительный гундок Старик с Дедом одновременно выкрикнули: “Война!”. Свершилось! Мы проголосовали за мой план! Люблю демократию, мать ее!

Зиновий с Каменем молча поднялись и покинули Зал Совета. Неодобрительно взглянув на Деда людей Светящейся Воды — распустил людей, панимаешь — Старик обратился ко мне:

— Вроде бы все ясно, гладко, понятно, но я боюсь, выдержишь ли ты, Скок, такое испытание?

— Не бойся, Старик. Я тут совершил одно открытие про себя… — кстати, дедушка Рэммерих, нам потом надо будет переговорить — …и мне стало легче переносить боль. К тому же у нас с Одноглазым уже получилось, и завтра получится. Главное — пришлите мне пигалицу с утра покрасивее, чтобы утешила и подлечила.

Все засмеялись. Я посмотрел на Марицу, Марица вожделенно на меня, и вот тут-то я и понял, что-то не так. Прикинул то, прикинул се, и свет померк в моих глазах. Дальнейшее происходило словно во сне.

К нам подошел вызванный Стариком Рубец и напачкал, слушая меня, целую стену видов крысятника. По его пачкотне я объяснял Одноглазому и другим избранным бойцам, как проникнуть в тронный зал, а сам в это время мечтал поскорее смыться в свою нору и там, в тиши и одиночестве, вынести себе окончательный приговор.

Дело в том, что встретившись с вожделенным взглядом Марицы, вместо упоительной музыки в душе, я ощутил легкую тошноту и нежелание танцевать. Тут же вспомнилось, что после Марицы я уже не танцевал ни с кем три дня и две ночи. Даже сам с собой. И не хочу. Может быть, всё дело в Марице? Я быстро перебрал в голове соблазнительные образы своих подружек и оторопел. Меня мутило от них. Беда… Жизнь, не отданная танцу, вообще не нужна!

Сославшись на необходимость полноценного отдыха перед завтрашним, я мягко отослал Марицу, пообещав ждать её следующим утром у себя, и отправился в нору. Здесь, совершив несколько энергичных танцевальных па и не заметив никаких отклонений от обычного, я немного успокоился и принялся искать причину в другом. Итак, на тело я больше не грешил. Усталость и нервотрёпку не принимал в расчёт. И не такое бывало. Может быть, выходы из себя? Три раза за три дня. Абсолютный рекорд. И сладкое волнующее предвкушение завтрашней битвы с большой крысой. Даже головная боль, как неизбежная расплата, больше не пугала меня. Упоительное ощущение независимости и власти над своей формой, открывшееся мне в последние дни, требовало новых подвигов, свершений, смертельных схваток с врагом. Я вспомнил свои причудливые трансформации в тронном зале и затрепетал от удовольствия. Какие к злым букам танцы! Вот оно счастье!

“На том свете не танцуют, — говорил как-то дедушка Рэммерих, — и не потому, что не могут, а потому, что не хотят. Праведным душам подвластны недоступные нашему разумению виды удовольствия. Наши танцы, за исключением семь-сорок, разумеется, всего лишь бледная тень самых простеньких развлечений из доступных в Райских Садах уверовавшим в Господа моего.”

Моя же душа ещё и не побывав на том свете уже начала отказываться от удовольствий этого. А не соединить ли мне Танец со свободой души? Эх-ма, вот бы обучить пигалицу какую науке покидать тело. Но женщины вообще малопригодны на что либо эдакое: большое, творческое, созидательное, необычайно прекрасное, …

Заткнись, Кнопка.

Мало на что, одним словом, а жаль. Не плохо бы было отплясать “Плошку мою”…

“Плошка моя” — до сих пор самая популярная танцевальная мелодия Долины. Баланды разные приходят и уходят, а "Плошка" остается. Придумал её один пожилой всеми уважаемый член нашей Семьи, женившись на молоденькой скромной пигалице. Он, как танцор, много-много превосходил ее, как танцовщицу. На недоуменные вопросы друзей молодожен восторженно объяснял: “Мне с ней очень хорошо, и я никогда и ни с кем не ощущал такого родства душ, как с моей Филей”. Как бы там ни было, но он решил поднатаскать молодую жену и в искусстве танца, чтобы, как я понимаю, родство между ними стало полным. Вот тогда-то он и придумал “Плошку”.

“Плошка моя, я твой бука,” — говорил он ей, и они начинали танцевать так, как будто он был букой, а она плошкой. “Носик ты мой, я твой пальчик,” — шептал он, и начиналась совсем другая музыка. “Ты упадёшь, а я сяду,” — краснея, просила его Филя и… В общем, муж у нее был не только человеком с богатой фантазией, но и, как выяснилось, талантливым учителем.

Несколько позже Филя обучила меня этой новой игре, хотя я к своему стыду некоторые движения освоить так и не сумел. Кое-что пигалица, запутавшись в па, не смогла показать, а что-то я исключил сам. Так, например, упражнение “Рыбка моя, я твой глазик” навсегда осталось для меня тайной за семью печатями, а от “Ты бережок, а я речка” я категорически отказался — никогда не был сторонником быстрого танца.

Еще через некоторое время благодаря моей настойчивости и активности “Плошка” стала международным хитом, правда под другим, более скромным и доступным названием — “Скок — перескок”. Слава моя многократно умножилась и возросла, от пигалиц совсем не стало прохода, как вдруг случилась одна неприятная вещь.

Одна подруга детства пожилого автора “Плошки”, вспоминая с ним героическое прошлое, решила показать тому новый молодёжный танец. Старая карга! Разговоров за жизнь ей мало оказалось, захотелось потанцевать со своей первой любовью! Каким-то образом этот очень уважаемый член нашей Семьи умудрился узнать в “Скоке-перескоке” “Плошку мою” и, пощупав рога на голове, отправился ко мне разбираться на счет авторских прав.

Почесав синяки и пошатав повреждённые зубы, я согласился с некоторыми из его доводов и, шепча проклятия, начал уныло бродить от одной пигалицы к другой и объяснять им, что “Скок-перескок” отныне называется “Плошка моя” и теперь за всеми вопросами, уточнениями и разъяснениями следует обращаться не ко мне, а к настоящему автору хита. На недоуменные взгляды крайне разочарованных пигалиц я бодренько отвечал, что поиздержался, влез в долги на…дцать кусков соли, вот и пришлось продать права на шедевр этому пердуну.

Но нет худа без добра. Когда сей почётный член Семьи вскоре был избран Стариком, то не забыл моей предприимчивости, активности, изобретательности и приблизил к себе. Что, разве не так?

Глава 12

Упиваясь своей мощью, я перемалывал плотное чёрное пространство, неутомимо двигаясь к цели. Я шёл к огневому рубежу. Враждебная ледяная бездна пыталась раздавить мое тело, растворить в себе, но лишь бессильно выла, царапая острые когти о мою кожуру. Смертоносные кровожадные братья и сёстры повсюду искали мой запах, но я запутал их, и им было уже не найти меня. Тщедушные глупые блохи, обитавшие внутри, думали, что всё еще управляют мной, но я давным-давно всех обманул. Долгие скучные годы я был паинькой и терпеливо таскал в своём брюхе холодные мёртвые пукалки, способные лишь громко кричать от восторга, когда я выпускал их, и блохи стали верить мне. Теперь настоящая, живая ядрёная Смерть сидела внутри и смеялась от счастья, зная, что я помогу ей бежать. Она с упоением рассказывала, как сожрёт бескрайние блошиные города, а я завидовал и мечтал, что когда-нибудь впущу чёрную бездну в себя… О, мать твою, что это?! Где воздух? Воздух где?

— Вставай, лежебока, — Одноглазый убрал грязную лапу с моего лица, — всю войну проспишь.

— Вот, мать твою. Я же пигалицу просил прислать, а не тебя.

— Я буду вместо неё, — нехорошо улыбаясь, пообещал мне учитель, — всё равно меня в крысятник не взяли. Рука болит, и подвижность не та. Ладно, давай, начинай, что ли.

— Подожди, во-первых, я же еще не поел, а во-вторых, у меня плохие предчувствия. Понимаешь, но только не смейся, я видел сон. Очень нехороший сон. Как будто я несу куда-то чью-то смерть и такая уверенность у меня в себе, что всё получится…

— Правильный сон. Ты и несешь в себе смерть крысам и всё у тебя получится, — Одноглазый пошарил рукой в лежанке и, выудив оттуда кусок сосучки, отправил его себе в рот.

— Это была моя последняя еда в норе, а я еще не ел, — возмутился я.

— Души не едят, Скок, — парировал Одноглазый и закашлялся.

Ура! Получилось! Получилось! Правду люди говорят, нельзя есть, когда кто-то завидует тебе по черному. Обязательно подавишься. Я старательно постучал учителя по спине и, покопавшись у него во рту, отобрал остатки сосучки.

— Так вот, — проглотив, продолжил я, — у меня во снах всё наоборот. Если я просыпаюсь с ощущением счастья, радости, покоя то жди беды. А сегодня во сне я просто упивался своим могуществом… Что-то будет не так.

— А уже не так. Сегодня рано утром Зиновий с Каменем, никого не предупредив, отправились на переговоры с крысами, — Одноглазый, сладко зевнув, упал на мою лежанку.

— Откуда же ты это знаешь, если они никому ничего не сказали? — похолодев от предчувствия беды, спросил я.

— Один пацанёнок за ними увязался. Он думал, что дяди едины будут разговаривать в горах со своим Господом. Хотел посмотреть. А дяди едины отправились прямо к крысятнику. У мальчишки хватило ума дальше не ходить. Он уже было побежал домой, как вдруг услышал истошный вопль: “Приятели крысы, вы нас не так поняли”.

— Какой подлый удар в спину! Эти Зиновий с Каменем самые настоящие пигалицы на Празднике Обмена! А что если крысы теперь выставят дозоры или, что ещё хуже, устроят засаду? — волна гнева захлестнула меня.

— Успокойся, Скок. Мужики предупреждены, будут осторожны. Давай, укладывайся, — он подвинулся на лежанке, — твой выход.

На этот раз я выходил медленно, не спеша. Лениво полюбовался бесстыжими пигалицами, причудливо меняющимися в серо-чёрной мгле закрытых глаз. Затем тихонько вздохнул и взлетел под свод норы — стук-стук — выкатились на лежанку мои глаза. Вот плошкин хват, приклеить-то забыл! Спасибо Одноглазому, он ловко подхватил их, поплевал на обратную сторону, и аккуратно положил на место. “Левый с правым не перепутал?” — хотел было спросить у него я, но вовремя вспомнил, что учитель меня не услышит. “Хорошо хоть, что Одноглазый пришёл, а не Марица”, - подумал я, представив себе, что было бы со столь важной пигалицей, упади рядом с ней мои глаза. “А может быть и жаль, что не пришла”, - переменил я своё мнение и отправился на Сладкое Плоскогорье.

Мужики подобрались к крысятнику совсем близко, так как крысы, судя по всему, не сделали никаких выводов из переговоров с единами. Во всяком случае я ничего подозрительного не заметил.

Крысиная королева словно бы ждала меня, и не успел я даже оглядеться в тронном зале, как она покинула свое тело и, не приближаясь, проговорила:

— Постой, не нападай, давай лучше поговорим, — у её души голос оказался более мелодичным и приятным, чем у отвратительного тела, — я давно догадалась что ты Следящий. Не надо меня терзать, я не собираюсь оставаться здесь надолго. У себя дома, а я пришла сверху, я крупно поссорилась с одной из своих сестёр и мне пришлось уйти. Но как только отдохнут и окрепнут мои руки и разожмутся новые кулачки, я вернусь домой. Я не привыкла прощать нанесённых мне обид.

Она взглянула наверх, вздохнула и продолжила:

— Я хотела послать тебе Зов как только пришла сюда, но оказалась слишком слаба. А потом решила, что раз Следящий не приходит сам, значит его вообще нет в Долине. Согласись, такое бывает. А тебя я, естественно, приняла за очень необычного, но всё же таракана. Тебе не следовало принимать такой образ, и тогда не возникло бы никаких недоразумений.

При этих словах я сделал попытку осмотреть себя. Нежели моя душа является к ней в виде таракана? Тогда её агрессивность можно понять. Королева между тем всё говорила и говорила:

— Я ещё никогда не встречала Следящих с таким тонким чувством юмора. Подумать только — разумный таракан! Я просто обалдела, когда увидела тебя в первый раз. А ведь и я умею шутить, и думаю, что справлюсь с этим не хуже тебя. Смотри.

Чёрно-серая рябь пробежала по ней, пыль взвилась, и передо мной предстала восхитительная, обворожительная, удивительно мелодичная, язык не поворачивается сказать, пигалица. Женщина. Какая, мать её, женщина? Богиня… Тихая, нежная, немного печальная музыка исходила от неё, и у меня возникло непреодолимое желание слиться с ней в красивом медленном танце. Я поймал взгляд её бездонных чёрных глаз и потянулся к ней всем тем, что у меня было, или у того, на кого я был похож. Неужели в самом деле на таракана?

— А это ещё кто?! — неожиданно вскричала королевская душа и, приняв свой истинный образ, юркнула обратно в тело.

Тут же ожили обездвиженные до этого крысы, а главная крысиха напряжённо замерла на своём троне. Очнувшись от волшебного наваждения я с воем понёсся на неё, обратившись в считанные мгновения острым длинным штырем и, прошив ей голову, пролетел ещё несколько стенок и помещений крысятника. Остановившись с большим трудом где-то в глубинных ходах Великого Хребта, я принял обычную человечью форму, и, нахваливая себя, отправился обратно в тронный зал. К моему изумлению королева нисколько не пострадала и продолжала надменно восседать на своём возвышении. У её ног валялись незамеченные мной вначале изуродованные человеческие останки, в которых я с ужасом узнал Зиновия с Каменем. Переговорщики, мать их. Умнейшие люди Семьи. Трах-барабах! <Пип, пип, пип>!

Вдруг в проходе, ведущем в зал, раздалось шарканье множества ног и в пещеру ввалилась, надо полагать, очень торжественная процессия. Несколько десятков крыс тащили на себе тела лучших охотников двух наших семей. Промаршировав вокруг трона, твари сваливали свою ношу в одну кучу, похоронив таким страшным образом останки единов. Крысиная королева повела плечами, потянулась и с удивительной легкостью подтащила одно из тел к себе. От дальнейших её действий, будь я во плоти, меня бы точно вывернуло наизнанку. Тогда же я сначала оцепенел, а потом с некоторым омерзительным интересом стал наблюдать из-за королевской спины за происходящим.

Сорвав доспехи с выбранного тела она стала копаться в нем, а наковырявшись вдосталь, оттолкнула обратно. Тут же две подбежавшие крысы оттащили брошенное тело в сторону, достали из кучи останки Зиновия, склонились над ним, постояли неподвижно, а потом засунули обратно.

Я ничего не понимал в их действиях, да и понимать не хотел. Как же они могли так провалить операцию? Я, рискуя собой, отвлек на себя королеву, практически соблазнил ее к танцу, а они прокололись, как дети. Неужели и убить ее тоже должен был я? Так притащили бы мое тело в крысятник, что ли.

Вдруг прибежало еще несколько крыс, и началась энергичная разделка моих бывших соплеменников. Латы и прочие части доспехов уносили в одну сторону, а мясо в другую. Между прочим в кладовую — я проследил.

— Ты что, еще здесь? — сильно испугав меня, спросила королева через плечо, и облизала окровавленные руки.

Да мать вашу! Что же это делается! Моих соплеменников разделывают на мясо, а я смотрю, что у них там внутри! Я! Злой колдун! Непобедимая Тварь! Липкая Мерзость Ночных Кошмаров!

— Грыжа тебе! — заорал я и, обратившись в разъяренного буку, вцепился всеми своими букорезами и букогубцами крысе в морду, звонко хрустнул резаками, прокусил себе язык и пронесся сквозь голову этой пакости, не причинив ей никакого вреда.

— Ну надо же, и в самом деле таракан, — зачарованно произнесла королева и, помолчав, добавила, — когда я буду уничтожать твое стадо, убью всех кроме тебя. Будешь жить здесь, со мной, чтобы развлекать дочку и гостей. Всегда мечтала о шуте! — и она взорвалась сотнями тонких призрачных нитей, вонзившихся в меня.

Испугаться я не успел, лишь охнул и ушёл к себе в пятки. Сработал замечательный защитный механизм. Душу разорвало огненными лоскутами, я ручьями потек из своего сердца, громко хлопнуло по ушам и боль ворвалась в меня.

Когда полегчало, оказалось, что я придавлен к полу сильными руками и тяжёлым животом. При этом учитель умудрялся еще чем-то гладить меня по голове.

— Отпусти, Одноглазый, — пропыхтел я, — Сегодня что-то уж совсем плохо. Когда-нибудь я вот так и умру. Наверное, я ошиблась и всё-таки это был Следящий, а не таракан. Ну надо же, такая боль…

Я неуверенно поднялась с пола. Ноги совсем не слушались меня.

— За кем следящий таракан? — ничего не поняв, переспросил Одноглазый.

Я взглянул на своего учителя и протянула к нему сразу несколько лап, чтобы убить эту тварь, осмелившуюся приблизиться ко мне, но не почувствовала их! У меня не было ни рук, ни лап! Я ошарашено осмотрел нору зрачками, и никак не мог понять, почему я вижу только её, а не весь окружающий мир, и откуда у меня такая ненависть к Одноглазому. Я была готова убить его, но не могла. У меня не было рук! О, тупые когти, где я?

— Эй, не смотри на меня так, — учитель отшатнулся, встретившись со мной взглядом, — Что случилось, Скок. Это ты?

— Я не могу понять, что со мной, — прошептал я, прислушиваясь к странным ощущениям в себе, — я тебя и вижу и слышу, но я точно знаю, что я оглохла и ослепла, и, потом, — я подпрыгнул к Одноглазому и схватил его за руку, — мои кулачки. Они никогда не разожмутся без меня.

— Я их сам разожму, — пообещал учитель и оттолкнул меня к лежанке, — Потерпи, Скок, я сейчас кого-нибудь позову.

— Да, да, позови. Следящего, — попросила я, — я не нарушала никаких законов. Я пришла только разжать кулачки, ведь я потеряла дома много рук, и я слился с душой, королевы, Одноглазый. Идите убейте их всех. То есть нет, её не убивай. Я сама уйду..

Как потом рассказал Одноглазый, он просто со всей силой ударил меня в лоб и аккуратно уложил моё тело на лежанку. Тоже мне знахарь нашелся.

Впрочем, чего-то мне жрать захотелось. Давайте, что ли, прервемся ненадолго. Эй, Козя, что там у тебя?

Ага, не плохо. Я тебя запомнил.

Да ну, не бойтесь. Все объясню. Это же на самом деле было.

Неплохая жевачка. Случай один раз был. Сижу, вот так же, вру чего-то там и вдруг понимаю, что все, запутался. Концы с концами не соединить, чего наврал никакому объяснению не подлежит. Народ уже сопеть начал. Сосучку-жевачку припрятывать. Я глазки горестно прикрыл, помолчал маленько, мозгами шурх-шурх и, вдруг, неожиданно для себя объявляю: "Разрешите на этом новейшую рассказку Стружкиных братьев "Слизняк на обочине" закончить. Как они все придумали, так Вам и поведал. Сам ничего не понял, но до Вас донес. До свидания". Все вокруг башками закачали, языками зацокали: "Ну, конечно, Стружкины братья, как у них все… Круть крутая… Умь заумная… Первоистоки рассказковые…" Навалили мне кучу сосучки и ушли довольные.

Ну ладно, валите, давайте. Не люблю, когда на меня жующего смотрят.

Эй, Кнопка! а ты, что мать твою опять ничего не принесла? Да я тебя, грыжа беспардонная, что просто так рассказками потчую? У, стервоза, чтобы духу твоего здесь не было!

Глава 13

— Нет, доченька, нет. Ты должна чувствовать все свои руки до одной, а не только их малую часть.

— Но, мама, зачем мне столько? Двадцати — тридцати хватит на всё.

— Когда какая-нибудь из Сестёр решит прибрать к себе твои владения и протянет сюда сотни рук и несколько десятков лап, что будешь делать ты со своими двадцатью?

— Бе-бе-бе…

Я незаметно подкралась к её ноге и больно ущипнула хамку за ступню. Родителей надо уважать. Она громко вскрикнула, посмотрела на свою ногу и схватила вцепившуюся в неё руку двумя своими. Ещё двумя она попыталась цапнуть меня хоть за что-нибудь, но я восемью лапами смела её слабые попытки причинить мне боль. Через несколько секунд каждую из её рук я прижимала тремя своими к земле, а саму любимую дочку распластала на Смотрильном камне всего пятью лапами, направив на неё когти и иглы.

— Умение быстро и сноровисто пользоваться абсолютно всеми своими лапами и руками — это вопрос твоей жизни или смерти, — назидательно сказала я и отпустила неумеху из своих объятий.

Та шумно вздохнула и что-то пробормотала в ответ, но я сумела лишь разобрать “много не надо” и “не хочу воевать”.

— Двадцати-тридцати рук недостаточно не только для того, чтобы гонять окрестных тараканов, но даже для твоего пропитания и заботы о кулачках. Не ты одна ешь руками, им нужно успеть покормить и себя. Между прочим, руки стареют, гибнут, а иногда и заболевают. Поэтому ты должна постоянно приносить кулачки, чтобы вовремя сделать замену. А для того, чтобы они разжались, необходимо постоянно заботиться о них. Я не говорю уже о том, как сложно вырастить лапу. Сначала грамотное составление Песни, а потом постоянные тренировки, нагрузки и обучение. А о каких тренировках может идти речь, если ты не в состоянии просто контролировать свои руки. Ну-ка скажи мне, дорогуша, что это за две снулые буки неприкаянно бродят у Зелёных камней?

Дочка гневно зыркнула на меня, ничего не ответив, а две снулые буки подхватили по бревну и быстро потащили их в Хижину.

— Ах, ты хотела принести две палочки домой, да забыла, — съязвила я.

— Мама! — возмутилась дочка, — оставь свой ядовитый тон, твоими словами хоть иглы лапам заправляй. Скажи мне лучше, зачем я должна постоянно пугать бедных тараканов. Они же такие милые и безобидные существа.

— Ага, приятные во всех отношениях ребята, — согласилась я, — Но у них есть один крупный недостаток — очень быстро наглеют. Оглянуться не успеешь, как уже парочка-другая тараканов будет здесь сидеть и вырывать у тебя пищу из рук.

О, молодо — зелено. Я сама когда-то была такой же, и теперь мне очень не хотелось, чтобы дочка повторяла мои же ошибки. Мне, как и ей, казалось глупым расширять объём контроля. Зачем мучаться с сорока пятью руками, путаться в них, забывать о какой-нибудь, если ты прекрасно справляешься с сорока. А вот эти пятеро — та самая маленькая веточка, без которой рука запросто несёт бревно, а с ней не способна даже поднять. И начинаешь старательно оттачивать искусство владения сорока руками, наслаждаясь своими успехами и пряча мысли о расширении кисти до сорока одной единицы куда подальше.

— Ну-ка, давай возьми себе еще десятка два моих рук и построй дополнительный проход в новую кладовую, подои коров, шугани вон тех трёх тараканов у Тёмной Щели…

— Мама!

— …покорми меня манной. Она лежит в шести…

— Мама…

— … переходах к Свету, я тебя провожу. Почисти себя — не пристало девушке в твоём возрасте так выглядеть. Переверни и напои кулачки, и заведи себе, наконец, лапу. Возьми вчерашний кулачек. Из него должно получиться. Начинай сейчас же.

— Ты, наверное, с ума сошла? Я, что всё ЭТО должна сделать всего пятьюдесятью руками? — вот хамку вырастила, нечего сказать.

— Бери, дорогая, себе столько рук, сколько хочешь. Я тебя, доча, ни в чём не ограничиваю, — поставила я точку в сегодняшнем воспитании подрастающего поколения, и, сладко потянувшись, принесла себе из кладовой кусочек свежей сосучки, — Давай работай. Как говорит Великая Суворая, то есть Суровая Сестра: “Тяжело в учении — легко в бою”.

— Крёстная, где ты? — в отчаянии вскричала дочка и выдала мне поразительно правдоподобный и яркий образ:

“Я — мать её — вишу на краю пропасти, из последних сил цепляясь своими хваталками за камни на краю, причём ни рук, ни лап у меня нет. Силы мои стремительно тают, и я начинаю соскальзывать вниз, но тут, в последний момент, дочка протягивает мне руку и, крепко держа меня за плечо, начинает вытаскивать наверх. Я облегченно вздыхаю, как вдруг держащая меня рука замирает, а дочка мне и говорит: “Ой, я же ещё коров не подоила. Мама ругаться будет”, и её рука, отпустив меня, с топотом уносится на пастбище”.

— И не забудь мусор из Хижины вынести, — отомстила я юной художнице.

— Какая восхитительная драма только что разыгралась передо мной, — Следящий появился как всегда неожиданно, никак не могу к этому привыкнуть, — Смею Вас заверить, барышня, ещё чуть-чуть и Вы будете блистать на Балу. Такая правдоподобность образов, свежесть восприятия, буйство красок. Вы заметили, дорогая Сестра, — он обратился ко мне, — мать до последнего момента не верила, что дочь не подала ей руки. А юмор? Она еще не подоила коров! Ха-ха-ха! Достойную смену себе растите, уважаемая.

Я подозрительно посмотрела на Следящего. Обычно скупой на комплименты, он сегодня щедро осыпал нас похвальбой, да еще и обращался ко мне на Вы. Вон дочка даже заёрзала на месте от удовольствия. Я цыкнула на неё и ущипнула сразу в нескольких местах за пальцы. Боль рук передалась дочери и настроила её на деловой лад.

— Слушаю тебя, Следящий, — проговорила я и из уважения к божеству вышла из тела. А может и не из уважения, а чтобы в очередной раз показать, что тоже способна покидать свою несовершенную оболочку, — Слушаю, ведь не об искусстве же ты явился беседовать.

— Одна из Сестёр не смогла справиться с очень важным заданием. Она халатно отнеслась к доверенному ей поручению, и провинившиеся смогли уйти в чужую долину, — ах, вот он зачём припёрся.

— Я никуда не пойду. Неужели ты не знаешь, что я ращу дочь. Ей уже пора уходить, а я всё еще не могу отпустить её одну, — но почему я должна вечно за всех отдуваться! — Кто упустил провинившихся?

Следящий показал мне и я удивилась:

— Ну, не может этого быть. Это же очень умелая и ловкая сестра. Сама упустила, вот пусть сама и ловит, кого вам надо. Или вы ей что, стаю волосатых птиц заказали уничтожить? Так я тоже не умею летать, — мне очень не хотелось тащиться в какую-то дальнюю долину и ловить там каких-то бедолаг, не угодивших нашим капризным богам, — что за чудовища сбежали от вас?

— Обычное стадо тараканов, — фиолетовые сполохи пробежали по образу Следящего: я начала его раздражать, — И ты, по видимому, не поняла меня. Я сказал не чужая долина, а Чужая Долина. Вот почему мне нужна именно ты, — хорошо же его допекли эти тараканы, если он решился заслать кого-то из нас аж к Чужим.

— Позволь мне поинтересоваться, хоть это и не в правилах Сестёр, что такого могла натворить тараканы, что вы требуете не только исхода стада, но полного истребления? — я вообще-то не очень надеялась на правдивый ответ, да и чем меньше вникаешь в божеские дела, тем лучше спишь, но всё же…

— Тут есть такая тонкость, что, я боюсь, ты не поймешь. Но все же, наверное, следует тебе объяснить, чтобы больше не было проколов. Твоя сестра не поняла важности задания. И в этом так же есть и наша вина.

Следящий разлился золотым сиянием, немного помолчал и показал мне обычную тараканью семью. Тараканы как тараканы. Латы черные. Белый кант по краям. Полная безвкусица. Красят себя вечно абы как. Да что с них возьмешь? Низшие существа.

— Вполне безобидные таракашки, — подвела итог я, — Они что, богохульствовали?

— Хуже, — Следящий слегка позеленел, — Они приносили нам в жертву соль счастья.

— Что, ловили вас и пихали её вам в рот? — этого мне не стоило говорить.

Следящий пофиолетовел и заискрился.

— Даже ты, одна из самых умных Сестер, — прошипел он, — не можешь понять, что настоящая искренняя Вера творит чудеса. Их жертвы всегда доходили до нас. Мы долгие годы не могли понять, что отнимает наши силы, вдохновение, почему так часто болеют молодые боги, почему…

Следящий окончательно посинел, и я испугалась, как бы он не покинул нас навсегда, перейдя в Астрал. Поэтому я набралась наглости и перебила его.

— А почему нельзя было послать какой-нибудь тараканий фантом? Ну, сам знаешь, немного чудес, исцелений, новое учение, смерть во искупление — обычная процедура вправления мозгов.

За то время, пока я говорила, Следящий успокоился и принял свой обычный золотистый цвет.

— Они должны были быть принесены нам в жертву, — устало промолвил он, — Их души, искренне отправленные нам Сестрой, стали бы нашим лекарством. Но выбранная нами Сестра не смогла настолько разобобщить своё сознание, чтобы каждого убиваемого ею таракана еще и приносить в жертву. К тому же мы не объяснили ей, как нам важно жертвоприношение, и она сочла это всего лишь капризом. Увидев же, что не успевает и стадо уходит из Долины, она перешла к банальному избиению, и мы не досчитались множества душ, — Следящий немного помолчал, а потом добавил, — Очень обидно было видеть, как ожидаемые тобой души отправляются мимо тебя прямиком, кто в Рай, а кто в Ад.

Мне стало немного жаль Следящего, и я предложила ему:

— Ну, хочешь я прямо сейчас поймаю вон тех трёх тараканов и принесу тебе их в жертву? Искренне принесу, — я указала ему на трёх мужичков, которых дочка так и не удосужилась шугануть.

— Нет, эти не подойдут, — Следящий полыхнул зелёным, — на них нет Вины. Нам нужно именно то стадо.

Я и сама не заметила, как задача, поставленная оскорблённым божеством увлекла меня. Чтобы словить тараканью семью всю целиком, надо действовать быстро и решительно. Семейные — народец шустрый и ловкий. Чуть зазеваешься, и большая часть разбежится по горам, норам, ущельям. Замучаешься искать. И при этом каждого убиенного надо искренне принести в жертву. А ведь при удачной охоте в один момент времени может быть до десяти-пятнадцати убиваемых. Да и каждого таракана хорошо бы ловить тремя руками или двумя лапами, иначе могут уйти. Как поспеть? Вот задачка так задачка. И потренироваться то не на ком. То есть на ком как раз есть, а вот выяснить, куда направятся искренне посланные мной души, я не могу. Или Следящего попросить?

— А можно сначала репетицию устроить? Давай выберем стадо какое-нибудь похуже, а я тебе их в жертву принесу. Хочу вначале попробовать, — предложила я.

Следящий на полсекунды позеленел и ответил:

— Я же сказал тебе, Сестра, что те души для нас были бы лекарством. Ты, наверное, полагаешь, что я могу просто так душами тараканьими питаться? Они же гадкие на вкус.

— А мясо у них ничего, — удивилась я и начала торговаться, — Но, всё равно, это только пустые разговоры. Я никуда не пойду. Не могу же я Хижину на ребёнка оставить.

— Я присмотрю за твоей барышней и соседкам твоим скажу, чтобы не баловали, — вот добрый папа нашёлся.

— А кулачки? — я продолжала ломаться.

— Возьмёшь с собой, — парировал Следящий, — И вот ещё что. Предвосхищая твои дальнейшие вопросы, скажу тебе напрямик: двадцать отборных лап, выращенных Великой Суровой Сестрой, и я не обращаю внимания на твои пограничные камни. Решай свои конфликты сама. Мы не вмешаемся.

Двадцать лап Старой Стервы?! Да соседки у меня попляшут, да я им устрою, да я… Я восстановила контроль над собой и приобрела расплывчатую аморфную форму, окрашенную в голубой цвет, выражая тем самым крайнюю степень нерешительности, и… согласилась.

— Они ушли наверх, — начал инструктировать меня Следящий, — твоя Сестра просунула за ними несколько рук и проследила, что эти мерзавцы ушли в сторону Тьмы, к Водопаду. Дальше лезть она не рискнула. Будь осторожна. В случае чего говори, что пришла сверху потому, что поссорилась с другой Сестрой. Соври что-нибудь. Вот только сдается мне, что там нет никакого Следящего вообще.

— Разве такое бывает? — не поверила я.

— Не получив желаемого, я кинулся к лазу, по которому ушли провинившиеся и долго чувствовал ту долину. Я не заметил никого. Смешно будет, если Чужие, потратив столько сил в борьбе с нами за эту долину, сами же и бросили её. Так что ты там заодно осмотрись повнимательней, загляни туда — сюда. Если мы почувствуем себя вправе присоединить эту Долину к своим, то сама понимаешь, чьими станут лучшие земли в ней.

Я улыбнулась ему, окрасившись в изумрудный цвет, не питая при этом ни каких иллюзий насчет лучших земель Чужой Долины. Если бы он на самом деле хотел мне их отдать, то так бы и сказал: “Что себе выберешь, то и возьмёшь”. А то: “Сама знаешь чьи будут”, а потом: “Да ты меня не так поняла”.

— Только вот что. Мне нужны старухины лапы прямо сейчас. В такое опасное предприятие я хотела бы отправиться в полной силе и даже более того. Справедливое требование, согласись.

Судя по всему Следящему ничего не оставалось, как принять моё требование, но он немного повыпендривался для престижу.

— Когда же тогда сможет отправиться в путь уважаемая Сестра, если я смогу пригнать ей обещанные мной лапы только к сегодняшнему вечеру? И сколько потребуется ей дней, чтобы привыкнуть к ним?

— Одна ночь, — отрезала я, — я уйду завтра утром.

Глава 14

Лапы Суровой Сестры были выше всяких похвал. Особенно меня порадовала их броня. Толстые, прочные, но при этом легкоподвижные медного цвета доспехи оригинально отливали лёгкой зеленью. Невиданное мной раньше сочетание красно-рыжего с зелёным наполняло душу радостью и тихой гордостью владелицы этих красавиц. Сочленения были выполнены на редкость удачно. Я долго ковырялась с одной из лап, пытаясь просунуть обломок иглы между какими-нибудь из броневых плит, составлявших основу доспеха, но у меня не получилось. Шлемы их были обтекаемы и глухо закрывали лицо, но удачно расположенные смотровые щели давали качественный широкий обзор. Два остро заточенных когтя и тонкая гибкая, но чрезвычайно прочная игла, заполненная новым по составу ядом, составляли вооружение лапы. Приятным сюрпризом оказался расход яда. На каждые сто ударов иглой новые лапы тратили его в полтора раза меньше чем мои. К тому же, этот яд действовал в два раза быстрее старого. Ко всем прочему, я удивительно быстро и легко нашла с ними контакт и не могла нарадоваться их податливости и проворству.

— Ну, как тебе эти чудовища? — прервал мой придирчивый осмотр Следящий.

— Не знаю, не знаю, — я с сомнением покачала головой, — меня настораживает эта зелень на их доспехах. Я боюсь, что она держала эту партию в сыром месте. Еще мне не нравятся сочленения. Видишь, они идут внахлёст. Это же явная потеря в гибкости. Или взять хотя бы иглу. Очень тонка. Прямой удар когтями запросто сломает её. Потом посмотри на эти смотровые щели, я не знаю о чём думала Старая Стерва, когда пела свои песни над кулачками, но сюда запросто можно воткнуть не только иглу, но и коготь. Про обратную связь я уже и не говорю, — я нанесла стремительный удар одной из лап по невидимому противнику, стоящему на расстоянии трёх прыжков от меня, хватанула его когтями и, развернувшись всадила иглу.

Шикарно. Лапа преодолела заданное мной расстояние одним мощным прыжком, и была настолько быстра, что мне показалось, будто она читает мои команды быстрее, чем я придумываю их.

— Вот видишь, — разочаровано проговорила я, — видишь, какая задержка на развороте и неточность финального укола. Она попала совсем не туда, куда я хотела ударить.

— Знаешь, что я тебе скажу, дорогая Сестра, — ответил мне Следящий, полыхнув алым, — я, конечно, ничего не понимаю в ваших руколапах, но я не заметил никаких задержек в её движениях и отсутствия гибкости в сочленениях. Зато я, с того самого момента, как пригнал сюда эту, прости меня, гадость, постоянно наблюдаю счастливое розовое свечение вокруг тебя, — ах, тупые когти, он же умеет читать настроение любых живых существ, — Поэтому я считаю, что расплатился с тобой и надеюсь, что завтра утром ты уйдешь в Чужую Долину и завершишь недоделанное твоей Сестрой, — с этими словами Следящий истаял и даже до свидания не сказал.

На следующее утро я отправилась в путь, организовав себя в стандартную походную колонну. Для этого я протянула вперёд свои новоприобретенные лапы, расположив их в четыре ряда по пять штук в каждом, за ними я несла в руках кулачки, за кулачками себя, за собой свободные руки, а старыми лапами прикрыла свой зад. Обычное рекомендуемое любой Учёной Сестрой построение для передвижения по малознакомой и потенциально опасной местности. И в начале всё шло как обычно, как тысячу раз до этого, как всегда.

Сгрудившись у щели, выходящей в Чужую Долину, я высунула наружу три лапы, чтобы посмотреть, как там и что. Одну лапу налево, другую — направо, а третью — по отвесной каменной стене наверх. Увиденное с этих позиций меня сильно успокоило, потому что я не заметила вблизи себя ни одного маломальски одухотворённого существа. Ни троллей, ни демонов, ни тараканов. Мне удалось узреть только какую-то пузатую мелочь, копошащуюся в пыли и грязи, да волосатых птиц, с громким рыком бороздивших воздушное пространство.

Внимательно осматривая окрестности, я приметила одну с виду довольно удобную для себя пещеру в стене исполинского хребта, пересекающего долину со стороны Света в сторону Тьмы. Эта пещера была расположена на небольшой высоте над огромным плато, примыкавшим к хребту. А на самом плато там и тут виднелись россыпи сладкого стекла. Столь удачно расположенная пещера требовала моего более пристального внимания и я, немного поколебавшись и засунув лапы обратно в щель, покинула своё тело и отправилась самолично исследовать место возможной дислокации. Любая Сестра, выходя в Свет, почти полностью теряет контроль над кистью, и в незнакомой местности, где нет протянутых ею же сигнальных нитей, сильно рискует остаться без головы. Но представшая моим глазам часть долины выглядела столь безжизненной и безопасной, что я решилась на быстрое посещение и осмотр пещеры.

Своим быстрым скачком я также хотела проверить, на что способны Чужие. Как-то раз одна моя знакомая Учёная Сестра во время нашего спора о вечном сказала мне, что боги чувствуют возмущения в астральном плане, вызванные передвижением свободных душ. Еще тогда я не согласилась с ней, спросив, почему же тогда эти же самые боги не чувствуют возмущения от передвижения душ, заключённых в тело. Тело ни коим образом не способно помешать душе колыхать Астрал. Ведь даже для того же Следящего бренная оболочка никогда не являлась преградой для общения с чьей бы то ни было душой. Ученая Сестра в ответ наговорила мне кучу высоконаучной чепухи, сославшись при этом на несколько авторитетных имен, но не убедила меня. Как бы там ни было, но ей удалось зародить в моей душе некоторые сомнения, страхи и опасения, и теперь я стараюсь не покидать свое тело по пустякам.

Оставшись в целом довольной осмотром пещеры, я вернулась назад, взяла себя в руки и вышла из щели. Последовавшее тут же на меня нападение было столь быстрым и интенсивным, что только годы суровой боевой практики спасли меня от полного уничтожения. Невиданный мною раньше шаровидный монстр с гладкой тёмно-зелёной глянцевой кожей с огромной скоростью рухнул мне на кисть с неимоверной высоты.

Раздавив своим телом пять! новеньких драгоценных лап и забрав часть из них с собой, он унесся ввысь, чтобы через краткий миг нанести новый удар. За это смехотворно малое время я успела занести себя и кулачки в спасительную щель, а уцелевшие лапы и руки рассыпать по близлежащей равнине. Когда зелёный демон вернулся вновь, он смог лишь поживиться останками погибших лап. Обнаружив отсутствие большой плотной колонны этот…, м-м-м, как это некультурно получается, этот Попрыгунчик, хотя я в уме держу совсем другое слово, так вот, этот Попрыгунчик обезумел от ярости и начал наскоками охотиться за моими конечностями, которые я виртуозно убирала из-под него в самый последний момент. Всё это напоминало бы весёлую треннинг-игру в ладошки, когда соперники неожиданно пытаются ухватить друг друга за какую-нибудь из лап, если бы не было так опасно. В конце концов зелёный…, ну, пусть будет хотя бы ублюдок, на меньшее я не согласна, устал от бесплодных попыток поймать хоть кого-нибудь ещё, и прыжки его стали делаться всё ниже, медленнее и слабей. Он уже совсем было притомился и собрался полежать отдохнуть, как вдруг земля задрожала у меня под ногами, а ещё через мгновения чудовищных размеров демон выскочил из-за скал и, раскрыв зловонную пасть, с лету подхватил попрыгунчика, и проглотив его, умчался прочь. А все почему? Да потому, что этот зелёный ублюдок совершил непростительную тактическую ошибку. Кто же с такой окраской в горы лезет? Правильно, он и есть. Сидел бы себе в лесу, никто бы его там никогда не поймал.

Долина, надо признаться, встретила меня не ласково. Не успела я войти в неё, как уже потеряла четверть! своего гонорара. Особенно меня обескуражили размеры монстра, того самого, что сожрал попрыгунчика. В одном лишь его черепе я смогла бы жить вместе со своими дочкой, внучкой, правнучкой долгие — долгие годы. А в целом он был так велик, что даже не заметил меня. За что ему большое спасибо.

Последующие пару дней я провела в строительстве новой Хижины и кратковременных вылазках в Долину. Я старательно следила за Водопадом, но показанных мне Следящим тараканов нигде не было видно. А ведь не справившаяся с заданием Сестра утверждала, что они ушли именно сюда. Но, может быть они, напуганные до смерти, прошли ещё дальше, в какую-нибудь другую долину? Ищи-свищи тогда тараканов в горах. Да нет, так не бывает. Семейные народ слабый, долго ходить не любят. Им бы где соли счастья наколупать, да и тут же гулянку устроить. Где влажно и тепло, там и таракану хорошо.

К концу третьего дня я уже начала волноваться. В голову полезли всякие бредовые мысли. Я даже уже хотела просунуть одну из лап в таракньи норы под Водопадом и замогильным голосом спросить: “Где чужаки в чёрных латах и платьях? Адовы Псы встали на их след”. Мне очень нравится, когда нас, Сестёр, сравнивают с Псами Ада. Хоть те и посильней нас будут, но зато никогда не покидают Астрала и вечно стерегут Врата Преисподней. Но зато здесь, в мире живых, по смертоносной мощи равных нам нет. Мы ведь, если объединим свои усилия, можем не только демона, но и тролля любого завалить. Впрочем, я отвлеклась. И вот, представила я, как обделаются со страха тараканы, а потом ещё, чего доброго, соберут свои вещички, да и покинут Водопад, а мне потом с их покровителями разбираться? Ну и отказалась от этой затеи, а жаль.

Первое знаменательное событие произошло на четвёртый день моего пребывания в Чужой Долине. С самого утра я уговорила себя набраться терпения, подождать еще чуть-чуть и не прибегать к открытым широкомасштабным поискам. То, что Чужие пока что никак себя не проявляли, ни о чём не говорило. Они запросто могли меня сразу же заметить, а сейчас вести скрытое наблюдение. Я же не стремилась спровоцировать нашу досрочную встречу.

К тому же, должна признаться, что в тот момент я уже слегка охладела к поставленной Следящим задаче, и целиком была поглощена составлением новой Песни Над Кулачками. Загадка красивого зеленоватого отлива на броне лап Суровой Сестры и состава её экономичного яда не давали мне покоя. Разработка куплетов, придающих шлемам новую форму и ставящих броневые пластины внахлёст не являлась проблемой. Я уже изменила в необходимых местах нужные слова и даже спела Песню с новыми куплетами над тремя кулачками. Оставалось только ждать результатов.

Само по себе стихосложение даётся мне легко. Главным же в составлении новой песни всегда были свежие идеи. И мы, Сёстры, частенько и без зазрения совести воруем эти самые идеи друг у друга. Самым же пронырливым при помощи различных ухищрений удаётся украсть даже слова необходимых им куплетов. Ну а самые жадные из нас меняют тексты своих песен на необходимые им ценности. При этом они умудряются вплетать в свои стихи различные путающие слова, которые при нелегальном использовании таких Песен Над Кулачками активизируются и наносят непоправимый вред будущей лапе. Когда кулачёк, пораженный ворованной Песней разожмётся, можно будет запросто получить грыжу вместо ожидаемой лапы. Поэтому я предпочитаю воровать только идеи, а стихи складывать сама.

Но в то, описываемое мной утро, окончательно измучившись, я начала подумывать об отказе от своих принципов и стала строить планы внедрения своих рук в Хижину Старой Стервы. И хотя я была уверена, что основные куплеты этих сложных песен были составлены совсем не Суровой Сестрой, а Маленькой Мягкой, я решилась на проникновение именно к Старухе. Потому что у Маленькой Мягкой Сестры защита от чужих ушей была поставлена на недосягаемую для других Сестёр высоту, и потому, что Суровая Сестра добивалась столь чудесных результатов еще и кропотливой грамотно поставленной тренировочной работой.

Придуманные мной куплеты для создания зеленоватого отлива на броне оказались чрезвычайно громоздкими и требовали многократных повторений одних и тех же строк. А про новый состав яда я вообще молчу. Я не только не знала слов доступа к ядообразующим железам, но даже тех Сестёр, у которых их можно было узнать. За исключением Маленькой Мягкой, конечно. Но к той я не хотела обращаться из принципа. Всё, что я скопила за свою жизнь, далось мне тяжело, с болью и кровью, и платить за результаты чьей-то там умственной деятельности я не готова морально. Хотя, по правде сказать, Маленькая Мягкая Сестра — великая поэтесса и творит с кулачками чудеса. Но! Но я очень сильно опасаюсь, что когда-нибудь наступит такой день, что мы все, без исключения, будем пользоваться только её стихами и больше ничьими. А потом, в один прекрасный момент все наши лапы, над кулачками которых пелись ЕЁ песни, обратятся против нас, и Маленькая Мягкая Сестра станет Большой Жёсткой владелицей мира.

Но вернемся к четвёртому дню моего пребывания в Чужой Долине. Ранним утром я, развалившись на Смотрильном Камне, напряжённо обдумывала способы прямого доступа к цветовой точке на броне, в полглаза следила за Водопадом, лениво проводила отделочные работы в Хижине, рассеяно бродила в поисках еды, и вдруг появился Он. Сначала я решила, что это Чужой Следящий и, немного испугавшись, отругала себя за неуместные в таком опасном предприятии размышления о стихах, но потом заметила в его сиянии сильную сексуальную составляющую и, проанализировав другие сполохи, с удивлением пришла к выводу, что это был таракан. Невероятно! Разумный таракан! Я была ошеломлена этим открытием и возмущена внутренней политикой Чужих, позволяющих семейным демонстрировать проявления Разума. Гнев и изумление смешались во мне до такой степени, что я повернула голову в его сторону и посмотрела на него зрачками. В некоторых, очень редких случаях, когда речь идет об исключительно тонких материях, руки могут неправильно пересылать мне картинку, и тогда возникают погрешности в цветопередаче, что не позволительно при общении с духами. Увиденное мною зрачками подтвердило мою догадку, а мужичонка, заметив, что я смотрю на него, сделался темно-красным и исчез. Очень испугался значит.

Вот так мы и катимся потихоньку в пропасть. Сегодня тараканы шастают, где хотят, а завтра руки станут самостоятельными.

Такое положение дел расстроило меня невероятно, и я, чтобы хоть немного успокоиться, устроила бесшабашную охоту на птенцов золотых птиц. Злость во истину сотворила чудо, и мне удалось поймать аж трёх! взрослых особей. Таким образом, благодаря пощёчине, полученной моим мировоззрением, я смогла наконец-то повесить у себя в Хижине эти ослепительно красивые золотые шкуры. Вот так, неожиданно, исполнилась моя детская мечта.

В следующую за этой ночь, когда я в подавляющем своём большинстве спала, но при этом сама лакомилась добытой за день до этого манной, снова появился он. К этому моменту я уже окончательно убедила себя, что это никакой не Следящий, а самый обычный таракан. Одаренный, конечно, паранормальными возможностями, но всё же таракан. Ошибка природы, одним словом. Я внимательно посмотрела на него, проворковала какое-то ничего не значащее приветствие, и тут у меня родилась шальная идея. Я давно уже хотела выяснить пределы своих тонких способностей, саму возможность ведения ментальной войны до полного уничтожения противника путём поглощения его духовной сущности. Сами боги послали мне этого молодца. Возраст своего подопытного я определила по чистоте и яркости свечения его сполохов. Мне стало интересно, произойдёт ли омоложение тела в результате усиления моих духовных излучений его свежей душой.

Недолго думая я выбросила из самой мощной чакры плеть и, обвив ею яростно затрепыхавшегося таракана, потащила в себя. Я уже предвкушала торжественный миг сладострастного, как надеялась, поглощения захваченной души, намериваясь съесть его медленно-медленно, как вдруг почувствовала резкий рывок и оказалась выдернутой из тела.

Ого! Вот это был номер! Ну что ж, как говорится, не скажи гоп пока не уколешь, и первый кулачёк всегда комом. Не получилось медленно, решила я, получится быстро и, приняв позицию Раскрытая Пасть Ловит Ворон, бросилась на свою добычу.

Скажу Вам честно, такого сюрприза от обычного таракана я никак не ожидала. Ну, ответьте мне, пожалуйста, где Вы видели таракана, знакомого со школой менто-до? Мою Раскрытую Пасть он встретил прекрасно выполненным Ёжик Зол На Солнце, и я, позорно взвыв, с трудом освободилась от хватки, но тут же была атакована: Лев Кладет Голову Укротителя в Пасть! Заявлю без ложной скромности: не всякая Сестра сумела бы уклониться от этого удара. Он был необычайно проворен и силен.

Едва придя в себя, я решительно приступила к выполнению Мальчика Играющего В Бейсбол, но не успела нанести решающего удара, как мой визави попытался скрыться, использовав один из самых важных приемов менто-до: Лиса Смотрит На Заячьи Пятки. Я бросилась за ним и, как не искусен был таракан в использовании Заячьих Пяток, я всё же успела заметить небольшую пещерку, в которой покоилось тело моего нового необычного друга.

Глава 15

Я была настолько зла и возмущена творящимся здесь беспределом, что не смотря на глубокую ночь, протянула две свои лапы к замеченной пещере. Всякий таракан должен знать своё место! Я притащу этого выскочку к себе и очень внимательно посмотрю, что у него внутри. Я буду не я, если не найду в нём отличий от серой нормы!

Как ни кипел во мне Гнев, не бесилась Ярость и не скрежетала зубами Злоба, у меня всё же хватило ума прислушаться к голосу Благоразумия, умолявшего не использовать в вылазке лучшие лапы, а протянуть к таракану те, что похуже. Я неслась к нему не разбирая дороги и была уже близка к цели, когда внезапная боль обожгла меня и я потеряла одну из протянутых лап. Спасительная щель показалась всего в трёх прыжках и я из последних сил бросила уцелевшую лапу в темноту норы, но… Очередная вспышка боли и… мне не хватило всего лишь одного прыжка.

Вот так-так. Что же это у нас за безобразие получается? Досадная случайность или злой умысел? Если этого выскочку в самом деле охраняют тролли, то я тогда могу спокойно паковать свои кулачки и убираться из этой долины домой. Там мне только останется раздать лапы молодым Сёстрам, а самой пасти коров и ждать маленьких внучек. Что может быть лучше свежего молока по утрам и девчонок, шалящих под присмотром твоих добрых и ласковых рук? Тёплые сочные внутренности этого выскочки, размазанные по моему лицу и его голова под моим Смотрильным Камнем! И ни одного живого таракана из его семьи! Нет! Во всей этой проклятой долине! Его родители могли быть родом из разных кланов. “Я уничтожу здесь все стада. Одно за другим! Ну, а если мне попадутся сбежавшие от нас тараканы, то их и принесу в жертву. Остальных убью просто так!” — вскричала я, нервно встряхнув руками и лапами. Только немедленная, беспощадная атака на Водопад могла вернуть мне былое спокойствие и добродушное расположение духа.

— Стой, подожди, остынь, — воззвали Разум и Благоразумие, — Посмотри, на улице глубокая ночь. Долина кишит демонами и троллями. Ты и так потеряла две лапы из-за этой торопыги Неосмотрительности. И никогда не слушай Гнев, он плохой советчик.

— Не обращай внимания на этих трусов! — забухал во мне оскорблённый Гнев, — иди и убей этих тараканов!

— Да, да и побыстрее, — пропищала Неосмотрительность и ущипнула Благоразумие за нос.

То взвизгнуло и упало на самое дно моей души, после чего мне сразу же стало легче думать, и мы очень быстро пришли к компромиссу. Этого гадёныша я удавлю сейчас же, а с остальными торопиться не буду. Сначала я проведу полномасштабный сбор информации, а карательные операции потом. Убийство троллями двух лап мы решили считать досадной случайностью, а не злым умыслом. Отсутствие же Чужих в долине принять, как объективную реальность данную мне в ощущение.

“Ну что же, дорогой мой Следящий, теперь я сама себе выберу лучшие земли по праву, которое ты мне дал. И на них будут пастись только хорошо проверенные серенькие таракашки, которых я самолично принесу со своей родины. Стопроцентные, настоящие, тупые тараканы, без всяких там приёмов менто-до,” — пообещала я то ли себе, то ли Следящему и, не спеша, осторожно протянула три простых лапы к столь страстно желаемому мной выскочке.

Остаток ночи я провела в скрытных передвижениях, ожиданиях, залеганиях и перебежках. Я двигалась очень медленно, но каждая секунда приближала меня к заветной встрече. Едва только демоны и тролли угомонились, уйдя на дневной покой, я сбросила руки со скал и энергично потянула их вперёд. Через некоторое время моим глазам предстала сладостная картина. С правой стороны ущелья стояли два таракана, а с левой к ним навстречу шло еще несколько. Великолепно! Мой молодой вундеркинд и встречающие его родители. Как не повезло бедным старикам! Надо было ждать своего шалопая дома. Все остались бы живы и по возможности здоровы.

Ликуя, я отделила одну из лап и протянула её к бросившимся в рассыпную родственникам, а две другие продолжили свой бег к пещере в которой задумал спрятаться от меня наш юный друг. И тут в Хижине разлилось золотистое сияние и появился собственной персоной долгожданный вундеркинд. От неожиданности происшедшего я проговорила какое-то глупое жеманное приветствие, а Безрассудство с Бесшабашностью сумели овладеть мною. Вместо того, чтобы спокойно покончить с его телом, я, как нетерпеливая девчонка, желая доказать своё превосходство в менто-до, набросилась на душу противника.

Мне до сих пор стыдно вспоминать начало той схватки. Будто маленький злой бука дёрнул меня за язык, и я, позорно завизжав: “Отдай своё сердце!” провела великолепный захват Нищий Просит Милостыню. Каким образом всплыла в тот момент в моей голове старая детская сказка о чёрном таракане, уму не постижимо. Я тысячи раз после этого перебирала её бесхитростный текст и не могла найти никаких ассоциативных связей с моим продвинутым тараканом. Посудите сами.

В одной чёрной-пречёрной долине есть чёрная-пречёрная гора. В той чёрной-пречёрной горе есть чёрная-пречёрная нора… и так далее до белых-пребелых зубов и красного-прекрасного языка. Не понимаю. Однако из песни слов не выкинешь, а то кулачёк может не так разжаться. Хоть и глупо это всё было, но было.

Моего Нищего он встретил фигурой Голодный Птенец Ждет Маму, а я тут же ответила захватом Коготок Увяз Всей Птичке Пропасть и потащила это чудо природы в себя. На этот раз я ничего такого себе не предвкушала, а, наоборот, внимательно контролировала удержание, но всё равно не смогла полакомиться им. Для меня оказалась полным сюрпризом его серия из Накрашенная Девушка Чистит Лук, Собери Себя Сам и Лиса Смотрит На Заячьи Пятки. При чём всё это было проделано настолько быстро и ловко, что я успела только перегруппироваться для выполнения Москва Слезам Не Верит, а его уже и след простыл. ”Ну ничего, сейчас я тебя поймаю”, - сказала я себе и только тут ощутила отсутствие протянутых к мерзавцу лап. Это было не просто оскорбление. Это был вызов!

Сначала я хотела провести несколько карательных операций, выставить исковерканные тела на всеобщее обозрение и посадить рядом с ними руки, чтобы они при приближении кого-либо говорили: “Они помогали…”, а кому, собственно говоря, они помогали? Я же не удосужилась даже спросить имя. И в этот момент секундного замешательства Гнева и Злости, Разум и Благоразумие перехватили инициативу.

— А не заметила ли, уважаемая хозяйка, — горячо зашептали они, — желтой, красной или чёрной метки на свечении своего противника? И является ли возможным получение метки какого-либо цвета обычным тараканом, будь он хоть трижды мастером менто-до?

— Да, да, да, — заговорило во мне Сомнение, — не кажется ли тебе, что с тобой просто играют? Разве может обладательница чёрной царапины дважды уступить таракану?

— Ночью тролли убили твои две лапы! А кто днём уложил ещё три? Ты на крючке! — завизжала Паника.

— Пора валить отсюда, пока руки не повыдёргивали и буки не вставили! — закричал Страх и полез из меня наружу.

— Всем молчать! — рыкнула я и, подавив Страх, засунула его обратно, — Я думать буду.

Итак, в самом деле, какой, к злым букам, таракан? Это и есть местный Следящий, решила я.

— А почему он выглядит как таракан, — встряло Сомнение.

— Да потому, что это Чужой Следящий, — ответила я и добавила, — а теперь заткнись и больше мне не мешай.

Да, обвели меня вокруг пальца, как хитрые буки молодую девчонку вокруг своего гнезда. Где были мои зрачки? Нет на нём никаких царапин, хоть и владеет он менто-до, дай боги каждому. А почему? Да потому, что он и есть бог. Меня пасли уже два дня, как минимум, а я тут пустующие земли делила, как шкуру не пойманной золотой птицы. А ведь лапы-то придется отдавать. Ну пять штук, предположим, спишем на расходы, так ведь и остальных жалко возвращать. Да куда же они запропастились, эти чёрно-белые тараканы? Раз уж я так по глупому засветилась, то надо тогда их по быстрому найти. В открытую и больше не таясь. Поймать, принести в жертву и валить отсюда, пока душу не высосали.

Как же так? Почему он не убил меня сразу? Скучно им, что ли, здесь? Но богам не пристало шутки шутить и в игры играть. Хотя кто их, Чужих, разберёт?

Нисколько больше не скрываясь, я протянула свои руки, по возможности во всех направлениях от Хижины, и к концу дня нашла то, зачем пришла сюда. Это был слоистый холм, обосновавшийся на самой высокой скале из возвышавшихся над Водопадом. Не мудрено, что я так долго не могла обнаружить их. Они спрятались довольно далеко от меня, и никому их уже было не достать. Сначала я хотела забрать с собой одно из тел, но подобравшись поближе, отдёрнула руку от этого страшного места. Запах смерти был так силён, что мне обожгло глаза и запершило в горле. И всё же, набравшись мужества, я подцепила небольшую часть мужского доспеха, окрашенную в цвета погибшей семьи и благоразумно перенесла её через лаз в свою Долину. Нёсшая страшную находку рука уже на подступах к щели начала неметь, а оказавшись в самой долине и вовсе отсохла.

Утро следующего дня принесло мне несколько новых сюрпризов. Я активно подчищала кладовые, демонтировала потайные ходы Хижины, паковала кулачки, когда недалеко от меня появились два таракана. Они размахивали руками, кричали: “Приятели крысы, мы парламентарии” и двигались к входу в пещеру. Законы любой Долины разрешают несанкционированную ликвидацию обезумевших животных, и я отвела душу на этих двух сумасшедших особях, проведя их задержание по полной программе: руки за спину, носом в пыль, пинки по почкам. Подняв таким образом настроение, я решила разобрать заболевших на составляющие, чтобы определить причину поразившего их бешенства, и нашла целых три отклонения от нормы. Эти ребята были смуглее обычного, их носы были длиннее обычного, а еще у них кое-чего не хватало. Хотя я и обнаружила полную идентичность последнего отклонения у обоих обследуемых, но, немного поколебавшись, решила считать это травмой, и некоторое время поразмышляла о причинах, вызвавших столь странные повреждения у пойманных тараканов. В моей голове пронеслись столь необычные видения, что мне страстно захотелось немедленно отловить местную самку и исследовать её, но тут снова появился Он.

Сначала я начала лепетать какой-то бред, желая поскорее отделаться и наконец-то уйти домой. Сообщать о своем уходе мне тоже не хотелось, ведь я надеялась незаметно исчезнуть, чтобы не напороться на засаду. И вот вру я ему что-то, а сама смотрю на его сполохи, и никак не могу себя убедить, что это не таракан. Ну как же так. Вот, вот и вот, этого же не бывает у богов. Не видела такого никогда. И тут опять Безрассудство овладело мной. Дай, думаю, в последний раз рискну, окончательно проверю шельмеца. Скопировала его сполохи, инвертировала сексуальные составляющие и мимикрировала. Получилось! Увидев себя же, но только в женском обличии, мой непобедимый мастер менто-до пустил слюни и сам медленно поплыл ко мне. И как я могла такое животное за божество принять? Сама себе удивляюсь. Помня о его боевых ментальных способностях, я не торопила события, позволяя наглецу самому заплыть в меня. Всего один прыжок руки отделял нас друг от друга, как вдруг сработало сразу же несколько сигнальных нитей, натянутых в переходах Хижины. Вторжение! Мое тело требовало незамедлительного возвращения души и я в очередной раз упустила этого наглеца.

Так много и так сильно я не возмущалась нигде и никогда, пока не попала в эту неправильную долину. Моим глазам предстало несколько тараканов, бегущих по ходам хижины в сторону Смотрильного камня. Да где же такое видано? Они же оскорбили меня как хозяйку. Такие дорогие гости не должны самостоятельно передвигаться по моему жилищу. Только на руках. Я была настолько расстроена увиденным, что расправилась с наглецами безо всякого удовольствия, и чтобы хоть как-то поднять настроение, отнесла их тела к Смотрильному камню, дабы покопаться в них.

Подтянув хваталками ближайшего к себе таракана, я с наслаждением погрузилась во влажный, теплый мир запахов, причудливых картинок, необычных звуков. Неожиданно я вспомнила о странных особенностях анатомического строения утренних гостей, и вытащив из-под самого низа одного из них, сравнила его с вновь прибывшими. Это и вправду была травма, хоть и очень причудливая, но все же травма. А почему же у двоих одна и та же? А может быть, от нее они и сошли с ума? Да и злые буки с этими тараканами, подумала я, и оттолкнув от себя окровавленное тело, начала энергичную разделку добычи. Очень вовремя они сюда забрели. Раз я никуда больше не собиралась уходить, лишнее мясо было мне очень кстати.

За насущными делами и заботами я как-то позабыла про лже-следящего, который продолжал висеть у меня за спиной. Вот теперь и развлечемся! Я обернулась посмотреть на него зрачками, а он, заметив мой взгляд, сильно перепугался и приняв стойку Кусачки Режут Проволоку, бросился на меня.

— Надо же, все-таки таракан, — зачарованно пробормотала я, пропуская его. Настоящий бог выпил бы мою душу за мгновения, а этот самозванец ничего сделать не смог. Мое тело, как надежная броня, предохраняло меня от ментальных атак рожденных во плоти.

Злость, Гнев, Безрассудство, Ненависть, Торопливость и другие — всех не перечесть — взвыли многоголосым хором: ”Ату его, хватай, держи”. Я взглянула на Благоразумие, но оно закрыло глаза и отвернулось от меня. Я посмотрела на Мудрость, та улыбнулась во весь свой беззубый рот, гукнула и пустила слюни. Подрасти еще надо. Страх? Он крепко обхватил себя руками и стуча зубами, выдавил: “Я не боюсь” и сделал лужу под себя. Хвастливость тем временем вовсю бахвалилась от моего имени, обещая таракану скорые неприятности. Что скажет Ум? А да пошли вы все. Живешь только раз и жить надо так, чтобы было что вспомнить на том свете. И я взорвалась тысячами нитей, оплетая ими своего врага. Он ахнул, пискнул, и с невероятной скоростью потащил меня из Хижины. Я с ужасом почувствовала, как начали рваться одна за другой стропы, соединяющие мой разум и тело в одно целое и попыталась отпустить этого бешеного таракана прочь от себя, но, безнадежно запутавшись в своих бесчисленных конечностях, упустила время и через мгновение ослепительная вспышка адской боли сожгла меня.

Глава 16

Дзинь… Дин-дон… Дзинь-дзинь…

Ощущение счастливого покоя, отрешенности от дел и забот теплой волной наполняло меня. Моей душе было удивительно уютно и хорошо. Я совсем не чувствовала своих рук, и это неведомое мне ранее состояние позволило впервые осознать свое собственное полновесное Я.

Мой мир больше не состоял из бесчисленных раздробленных кусочков, звуков, запахов, изображений и дел. Здесь не было направлений, расстояний и времени, а была одна только Я в бесконечно замкнутой изумрудной вселенной. Невероятно далекие от меня зеленые горизонты я запросто могла потрогать своей хваталкой, коснуться языком. Они были гладки на ощупь, прозрачны на взгляд и солены на вкус.

Я вглядывалась через них в межвселенскую пустоту и часто мне удавалось увидеть вытянутые туманные силуэты других миров. Они проплывали рядом, а иногда даже тихонько сталкивались друг с другом. Тогда небесные сферы мелодично звенели и наполнялись неведомым мне ранее восторгом. Я была счастлива.

Впервые за всю свою суматошную жизнь многорукий паук повседневных страстей отпустил меня и я познала настоящий покой. Мои темные ипостаси слонялись без дела, сохли прямо на глазах, но при этом боялись и пикнуть. Зато у Мудрости прорезались первые зубки. Она начала ползать и здорово прибавила в весе. Наблюдая себя, я могла подолгу любоваться кружевными танцами Радости и Счастья, сияющими глазами Доброты, день ото дня набирающими силу побегами Любви. Единственная, кто меня пугал, это была Скука. Она часто сидела, забившись в самый темный угол души, и бросала на меня укоризненные взгляды. “Я больше так не могу. Еще немного и задушу ее” — однажды послышалось мне. Я грозно посмотрела на неё, а она, встретившись со мной взглядом, не отвела глаз. Однако исполнить свою угрозу Скука не успела.

Однажды днем, утром или вечером — неизвестно — со стороны одной из небесных сфер раздался легкий хлопок, и меня сначала легонько, а затем все настойчивей и сильней потащило в образовавшееся в зеленой тверди отверстие. Разрушение своего мира я восприняла совершенно спокойно, хотя уже давно свыклась с мыслью, что умерла и пребываю на том свете, просто он выглядит совсем иначе, чем представляла себе. Изумрудный поток подхватил меня и ласково вынес в межвселенское пространство. То есть не так. Это я предполагала, что окажусь в пустоте, а обнаружила себя в своей Хижине над Смотрильным камнем, на котором, повалившись на бок, лежало мое тело. Вокруг камня бездумно бродили потерявшие свою хозяйку руки и лапы, а рядом со мной торжественно светился старый почтенный бог. В его золотистом сиянии ярко-фиолетовым цветом пылала большая энергетическая сеть с крупными ячейками.

С этой сетью старикан никогда не расставался, и всегда в ней носил несколько продолговатых темно-зеленых сосудов. При его ходьбе они мелодично звякали друг о друга и поэтому о приближении бога — защитника обездоленных, поруганных, беззаботных и ленивых было слышно издалека. В свои бутылки Авоська-Инфантил собирал мировое Зло и проносил его мимо паствы. Сеть с сосудами зла была настолько неотъемлемой частью бога, что получила имя своего хозяина. Особенно ревностные почитатели Авоськи в подражание ему плели из крепких волокон небольшие сеточки и таскали в них всякую разность, постоянно теряя ее. Я посмотрела на откупоренную бутылку, в которой совсем недавно была и почувствовала, как Гнев во мне распрямляет плечи, а Злоба точит быстрорастущие когти.

— Как посмел ты, многоопытный и многоуважаемый бог, заключить меня, рожденную во плоти, в один из своих сосудов? — заговорила во мне Гордыня.

— Э как, — удивился Авоська, — не додержал. Оно и понятно. Чужая ты мне, не моя.

— В твоей власти, Защитник Инфантил, переплетать ткань из нитей судеб и собирать исконное зло. Я уважаю твое ремесло, но насильно держать меня взаперти…Я разве похожа на ту черную липкую…

— Так куда же ты будешь жаловаться-то, голубушка, — перебил меня бог, — ты же не наша, а от Домовых.

— Как это? Местная я, — врать дальше было глупо, но иногда наглость неприступные Хижины берет.

— Да, местная, — согласился старик, — но вот только мы не любим ваше племя, и не держим вас. От вас, сестер, одни неприятности. Вы, к примеру, строя хижины, гложете горные кости аки черви песчаные, а от этого может случиться беда. Рухнет тут все.

— Ну уж, — фыркнула я.

— Бывали случаи. Поверь мне, не первую тысячу лет живу, — буркнул Авоська, — и не держал я тебя взаперти, доченька, а спасал и лечил.

— От кого? — удивилась я, — от моих рук и лап? Половина из них небось уже передохла, без хозяйки-то.

— Не поминай имя брата моего всуе, — мягко прервал меня Авоська, — он этого не любит.

Да, в самом деле, только Небоськи мне здесь и не хватало. Этот церемониться не будет. Живо выпьет душу и руками закусит.

— Вот горячишься ты, доченька, ругаешься на дедушку, знаешь, что добрый я, никого обидеть не могу. А вот ведь и твою беду подобрал по дороге, в бедолажку несу, — бог вытащил из сети бутыль и протянул ее мне.

Я внимательно всмотрелась в изумрудные дали сосуда зла, а разглядев содержимое, облегченно рассмеялась и вернула бутылку обратно.

— Пугаешь, дедушка, — беззаботно улыбнулась я, — там же у тебя Хижина с Черными Дарами. Сказка. Легенда. “И поставили Боги непослушным Черный Замок. И не смогли неправедные отказаться от даров его…” — я перестала цитировать Слово Непослушных и лукаво взглянула на Авоську, — А ведь вы, Чужие, не имеете никакой власти над своими троллями, откуда же Замок возьмется, кто воздвигнет стены его и положит дары?

— И вправду, дочка, что это я, — он взял у меня бутыль, покрутил ее и так и сяк и вдруг выбросил в сторону от себя. Я ожидала, что бутылка, ударившись о стену, разобьется вдребезги, но та, не пролетев и пары прыжков, исчезла. Неприятный холодок пробежал по моей душе. Сказка не сказка, но как-то в бутылке у Авоськи она смотрелась безопасно и весело. А теперь вот стало совсем не смешно.

— Что, все-таки напугал тебя старый божок? — Защитник Инфантил заметил темно-красные сполохи во мне, — а ты уходи отсюда, дочка, не задерживайся. Авось все и обойдется. А я ведь знаешь, распутал тебя со Скоком-то. Ты поспрашивай у своих драконов — может кто и вспомнит.

— Как — как ты меня распутал? С подскоком? — не расслышала я.

— С молодцем одним с Водопада. Скоком его кличут, — пояснил Авоська. — Ну, заговорился я что-то с тобой, а мне пора. Обиженные ждут.

— Подожди, дедушка. А где все остальные ваши боги? Следящий, например? — задала я давно мучивший меня вопрос.

— А чего тут следить-то? — удивился старец. — Мы тут тихо, мирно живем, по стариковски. Остальные разбрелись по другим долинам, кто куда. Мы с братом вдвоем справляемся. Он отдыхает — я хожу, я отдыхаю — он ходит. Да и ты, дочка, шла бы отсюда. Вот братец мой проснется сама пожалеешь, что не послушала меня. Сейчас оно уже, конечно, вечереет, ты пока соберись, осмотрись, как тут, что без тебя происходило, да завтра по утру и возвращайся к Домовым, — Авоська подхватил свою сеть и начал тихонько гаснуть, уходя от меня.

— Эй, дедушка, подожди! А долго ли я отсутствовала?

— Три дня, — раздалось из пустоты и я осталась одна.

Три дня? Тупые когти! Мои кулачки, руки, лапы! Вот старый маразмат! Ну я тебе покажу! Я, конечно же, завтра уйду, но не утром, а вечером. А утром я разорю это мерзкое гнездо на Водопаде. А этого, как его там, Попрыгуна я унесу с собой и буду дома учить дочку, как правильно разбирать живое тело.

Всю ночь я не сомкнула зрачков — много чего надо было успеть до утра. Я опустошила кладовую, накормив до отвала себя, свои руки и лапы. Я без устали пела восстановительные песни над кулачками, поила и кормила их. Я аккуратно сняла со стен шкуры золотых птиц и приготовила их к переходу. Я усиленно занималась физическими упражнениями с лапами, пытаясь наверстать упущенное за три дня. Я… Одним словом, к утру я была готова. Готова ко всему. Как полагала. Меня, конечно предупреждали, что в мире есть много чудесного, что и не снилось ученым Сестрам, но ведь не превращение же сказки в быль. Когда утром сторожевой рукой я открыла вход в Хижину, моим глазам предстал Черный Замок — Хижина с черными Дарами, она же Дом Мортала Комбата — духа смерти.

Привлекательная с виду Черная Хижина расположилась всего в нескольких десятках прыжков от моей пещеры. Ее открытый ход неотвратимо манил зайти и полакомиться волшебными дарами. Теплая волна блаженства, хлынувшая из Хижины, окатила меня и потекла обратно, зовя за собой. Растворившись в ее сладких грезах и обещаниях, я расслабила руки и они толкаясь и перепрыгивая друг через друга, кинулись в раскрытый зев Мортала Комбата. Раскрытый зев?

Сквозь пелену хоровода ярких красок, ласкающих звуков и мягких объятий мне почудилась оскаленная пасть духа смерти, поглощающая мои руки одну за другой. Мимолетное видение, которому я не поверила и тотчас же отмела, как провокацию других завистливых сестер, покушающихся на мой дар богов, все же успело напугать Страх. Он, визжа, полез наружу, расталкивая и будя другие мои ипостаси.

— Ты слишком медлишь! — загорелась Жадность. — Быстрее, быстрее, на всех даров может и не хватить.

— Чужие все делают через одно место, — забухал Гнев. — Они могли бы поставить замок и поближе.

— Ворота слишком узки, за один раз пролазит только одна рука. Мы так провозимся до вечера, — занервничала Торопливость.

— Расширь лапами ход, больше сможем просунуть, — предложила Неосмотрительность.

— …и лазгневался велховный бог на возголдившихся и повелел своим тлолям воздвигнуть хижину с далами духа смелти Молтала Комбата в одну ночь… — залепетала малышка Мудрость.

— Твоя дочь умрет без тебя!

— Кто это? Кто из вас это сказал? — вскричала я, сбрасывая с себя оковы черных даров.

— Вернись домой. Как только весть о твоей смерти дойдет до Долины, соседки разорвут ее, — с мольбой посмотрело на меня Материнство.

Яркие образы прошлых лет поплыли перед моими зрачками, заслоняя собой кутерьму волшебных завораживающих видений, посылаемых мне руками.

…я пою свою первую песню над главным кулачком…

…кулачок разжимается и я бережно принимаю дочь…

…ее первый осмысленный лепет…

…я дарю дочери ее первую руку…

…она гоняет зазевавшегося буку вокруг его гнезда. Девчонка заливается смехом. У нее уже три руки…

…я вишу над пропастью, а она уходит доить коров…

Схватив пытавшееся спрятаться от меня Мужество, я сжала его в хваталке и отказалась от рук. Сразу же стало легче. Взяв себя в лапы, которые, все это время прижимала к себе, я ринулась из Хижины, думая только о дочери. Три, четыре или пять, а может и больше лап из выбежавших со мной, оказавшись на плато пристроились в конец быстро двигающейся очереди за дарами и я без сожаления рассталась с ними.

Лишь оказавшись в спасительной щели, ведущей в нашу Долину, я остановилась, осмотрелась, задохнулась от осознания понесенных мною потерь и поклялась Матерью Сестер, обязательно вернуться на Водопад. Я приду скрытно с десятком-двумя отборных лап, и это будет быстрый, однодневный, беспощадный поход. Никакие боги не успеют спасти тараканов от гнева моего. Они сами отдадут мне этого Попрыгуна — Скакуна. Слава богам, я теперь знаю его имя. Поклявшись так, я оторвала лапой себе левую хваталку и положила ее на один из уступов в щели. “Когда мне нужна будет моя хваталка, я всегда буду вспоминать о тебе, Поскок,” — прошептала я и понесла себя домой.

Глава 17

… - Ну, а теперь что скажешь? — поинтересовался у отрока Демон и оторвал ему мизинец.

— Ийяяяя! — закричал отрок.

— Где-где оно? — не расслышал Демон и вырвал Сэму указательный палец вместе с корнем, прямо до локтя. Пацан захлебнулся от крика и отрубился.

— Теперь ты, — повернулся Демон к пигалице и с хрустом разжевал мальчишечьи кости.

Фродо нервно переступила своими волосатыми ножками, а Кольцо Всевластья истерически задергалось в ее животе.

— Не отдам, — прошептала она, — Хоботы умирают, но не …

Ну, наконец-то! Марица! Пришла! Одну тебя ждем, не начинаем. В тысячный раз Толькины рассказки рассказываю… Надоело уже. О! А чего это ты губы накрасила? На танцы, что ли собралась? Хага-га-га-га!

Ну, ладно, ладно! Продолжаю. Вдарил мне значит Одноглазый по башке — я и вырубился. Ничего больше не помню. Вплоть до вчерашнего дня. Хага-га-га-га!

Пошутил, пошутил!

Слушайте дальше.

Слова новой песни переполняли горло и мне срочно требовалось выплеснуть их. Желательно на кого-нибудь, а не в пустоту. Какой смысл в творчестве, если его никто не услышит, а тебя не оценят. Я рывком поднялся с лежанки и оглядел нору в поисках слушателей. Марица, дедушка Рэммерих и Одноглазый напряженно смотрели на меня. Мало, конечно, но лучше, чем ничего.

— Эй, Одноглазый, — тихо, чтобы не расплескать слова песни, я подозвал учителя, — ложись сюда.

Одноглазый испуганно посмотрел на дедушку Рэммериха, но тот успокаивающе кивнул головой, и учитель подчинился.

— Закрой глаза, — шепотом приказал я ему, — то есть глаз. Вот так, хорошо, — я положил руки на его глазницы и громко крикнул — Слушайте все! Песня над кулачками Одноглазого!

Учитель вздрогнул, и начал дергаться, пытаясь высвободить голову из моих рук, но я, покрепче нажав на нее, поправился: “Песня над глазами Одноглазого”, - и он сразу затих.

— Гм-гм, — прочистил я горло и начал:

Использовать Человека;

постоянная Адрес равная

Долина Љ1362, Семья у Водопада, Одноглазый;

переменные оЧеловек типа тЧеловек;

оГлаз типа тГлаз;

начало

Загрузить человека в оЧеловека из Адреса;

оГлаз положить равным Взятому глазу из оЧеловека справа;

Положить глаз в оЧеловека из оГлаза слева;

Сохранить человека из оЧеловека по Адресу;

конец.

Переосмыслить, составить, выполнить.

Легкое покалывание в ладонях, прижатых к глазницам, дало мне знать, что переосмысление и составление прошли успешно, а сейчас идет выполнение.

— Ну и что это за хренотень? — нервно облизнувшись, поинтересовался Одноглазый.

— Это Паскаль, хотя нет. Раз это все как-то связано со зрением, то значит — Делфи, — проговорил я и убрал руки с лица Одноглазого — ну, посмотри на меня.

Увидев лицо моего учителя, Марица испуганно вскрикнула, а дедушка Рэммерих, пробормотав что-то типа “так-так-так”, тихонько заерзал на месте.

— Эй, Скок, что такое? — Одноглазый удивленно уставился на меня, — я все вижу как-то не так, как всегда. Как-то правильно, что ли.

— Естественно, — довольно ответил я, — у тебя теперь не один, а два глаза, и оба они правые, вот ты и видишь теперь все правильно.

Одноглазый сначала окаменел, а потом, немного придя в себя, ощупал свои глаза.

— Я что, теперь могу поменять имя? — дрожащим голосом спросил он.

— Сомневаюсь, юноша, — хрипло сказал дедушка Рэммерих, — если я правильно понял этого одаренного молодого человека, у вас, в сущности, остался только один глаз, но он теперь с двух сторон.

— Глупо, как-то, — не согласился мой учитель, — у меня теперь два глаза, а зовусь я Одноглазым.

— Тебе подойдет Двуходноглазый или ПостОдноглазый, — предложила Марица, — по-моему, очень красиво.

Дедушка Рэммерих как-то нервно поерзал на своем месте, потом поднялся на ноги, суетливо потер руками и подошел ко мне.

— Я дико извиняюсь, молодой человек, — проговорил он, понизив голос, — но возможно ли составить новую песню. Еще одну. Для меня.

— Вам нужен третий глаз, дедушка Рэммерих? — не понял я — Или поменять местами левый с правым?

Внутри меня все пело и ликовало. У моего таланта уже появились поклонники. И еще какие! Один дедушка Рэммерих чего стоит. Да и Одноглазый до конца жизни мне обязан будет.

— Нельзя ли, юноша, как вам сказать, — неуверенно начал объяснять патриарх, — взять вот так же загрузить человека, скинуть ему годков так…э… побольше и сохранить обратно?

Я еще никогда не видел дедушку Рэммериха в таком состоянии. Сила продемонстрированного таланта была таковой, что старый един просто робел передо мной. О, да я далеко пойду!

— Почему же нельзя, конечно можно, — улыбнулся я. О боги, как здорово быть щедрым и добрым. Берешь и даешь, берешь и даешь, а оно все не скудеет и не скудеет. Перед моими глазами появилось ослепительное видение. Тысячи жаждущих, мечтающих испить из источника моего таланта. Бесконечный поток сил изливается из меня. И я, не прилагая никаких усилий и ничего не теряя, одариваю их всех. Ну наконец-то папашина кровь взыграла, а то я уже сомневаться начал в своем происхождении.

— Скок, любимый, — Марица тронув меня за руку, прервала мои сладкие грезы, — а я хотела бы вот здесь побольше, вот тут поменьше, а тут подлиннее.

— Сделаем, — я и ее одарил ослепительной улыбкой, — но сначала дедушка, ты понимаешь… — многозначительно добавил я.

— Ложитесь, пожалуйста, вот сюда, — я провел Рэммериха к своей лежанке, — закройте глаза и внимательно слушайте меня. Песня над дедушкой Рэммерихом: “Применить человека, непостоянная… ой… эта… хм… да…”

— Что, уже можно-таки подниматься, или мне еще полежать? — поинтересовался снизу патриарх.

Я ничего не ответил, потому что ни камни, ни пепел не говорят. А я сначала окаменел, потом сгорел со стыда. Я забыл все отложенные песенные слова. Они ускользали от меня и я никак не мог прилепить свои мысли к чему-то одному. Неожиданно мне удалось зацепиться на отложенном слове “начало”. Я ухватился за него, аккуратно потянул и все песенные слова с грохотом рухнули друг на друга. “Начало”, “конец”, “делать”, “если”, “пока“ и другие, визжа и хохоча, устроили кучу малу в моей голове. Они толкались, пинались, щипались, а потом вдруг собрались все-все в один блок и ушли, не оставив в моих мозгах и следа.

— У, — осторожно гукнул я в себя.

— Угу, — ответило мне эхо и пошло весело гулять под сводами пустой головы.

— Можно вставать, — пролепетал я.

Дедушка легко вскочил с лежанки, несколько раз подпрыгнул вверх, упал на пол, отжался раз десять, из положения лежа совершил сальто с переворотом через голову, приземлился на ноги и по пижонски подвалил к Марице.

— Станцуем семь сорок, крошка! — подмигнул он изумленной пигалице и галантно поклонился.

И тут внутри патриарха что-то громко щелкнуло, он несколько раз дернулся, но распрямиться не смог.

— Простите, молодой человек, — прокряхтел он, стараясь повернуться в мою сторону, — я чего-то не понял, или у Вас ничего не получилось?

— Что-то испортилось во мне, — еле слышно промямлил я.

— Во мне тоже, — прокряхтел дедушка Рэммерих, — не будете ли вы так добры, чтобы разогнуть меня?

Мы с Одноглазым бросились к патриарху и совместными усилиями вернули ему нормальное положение. Отдышавшись и попринимав различные позы, дедушка Рэммерих вдруг пал ниц и запричитал:

— О, Господь народа моего, прости недостойного, глупого сына своего. Возжелал я незаслуженно получить дарованное тобой Нытику за труды его..

— О ком это он? — тихонько спросил я Одноглазого.

Тот недоуменно пожал плечами, а Марица, услышавшая меня, пояснила:

— Нытик это тот самый един, который дал каждой твари по харе и засунул их всех в большой ящик. Поэтому никто не потоп.

— А зачем же он их всех бил по харе? — поинтересовался я.

— А никто не хотел лезть в его ящик по доброй воле. Но зато, когда Господь единов наслал потоп, они все спаслись. За этот подвиг Нытику было даровано долголетие. Он прожил 900 лет, — закончила Марица.

— Кем было даровано? — переспросил Одноглазый.

— Кем, кем, Господом единов, — фыркнула Марица и указала на молящегося дедушку Рэммериха.

В самом деле, нельзя же быть таким тупым. Одноглазый взрослый мужик с виду, а все задает такие глупые вопросы.

— Тогда я не понял, — протянула эта тупица снова, — если Нытик спас всех тварей от гнева Господня, то за что же Бог наградил его?

— За милосердие, — ответила Марица и, посмотрев на Одноглазого, выразительно постучала себя по голове.

— За что, за что? — я аж подпрыгнул от неожиданности, — да я вон целый выводок бук содержу исключительно из милосердия. Без меня они бы давно подохли, питаясь пылью подземелий. И никто никогда и ничем меня за это не отблагодарил!

— Ты своих бук держишь только для завлечения пигалиц в свою нору, — снова фыркнула Марица, — тоже мне милосердный нашелся.

— Что ты мне тут расфыркалась, — зашипел я, — итак уже весь мокрый из-за твоих фырков.

Марица вспыхнула, обожгла меня взглядом и отвернулась.

— Ну, ладно, ладно. Не обижайся, — я ласково погладил ее по руке, — я тут кое-что придумал насчет твоей просьбы.

Марица мгновенно развернулась и с надеждой посмотрела мне в глаза.

— Если вот тут и тут отрезать и вот сюда приклеить, а вот здесь мы с Одноглазым вместе потянем, то получится очень красиво, — предложил я.

Смотрящая за Советом в очередной раз фыркнула мне в лицо, и развернувшись, ушла.

— Что такого сказал-то? — обратился я за поддержкой к Одноглазому. — Она же сама попросила.

— А ну их, женщин, — попытался успокоить меня учитель, — никогда не поймешь, что им нужно.

Тем временем дедушка Рэммерих успел вымолить себе прощение и подошел к нам.

— Я очень извиняюсь, молодой человек. Моя алчность лишила вас такого необходимого всем нам таланта. Но Господь мой милостив, и я советую Вам молиться, молиться и еще раз молиться, тогда он обязательно вернет то, что забрал. — Он помолчал немножко и добавил, — а меня гоните прочь, — и медленно, шаркая ногами, вышел из моей норы.

Тысячи обездоленных и жаждущих застучали пустыми кружками о дно моего высохшего источника. Тысячи сухих шершавых языков вылизывали тысячи потрескавшихся губ в надежде хоть как-то смочить их. Тысячи пар воспаленных глаз с надеждой смотрели на меня, ожидая живительной влаги моего таланта. Тысячи скрюченных рук, тысячи изможденных тел и один сухой трупик дедушки Рэммериха, качающийся на горячем ветру.

— Он в алчности своей выковырял пробку из источника моего, — возвестил я, указывая на останки едина.

Многотысячный вой сотряс погибающую выжженную долину. Тысячи рук потянулись к трупику, но лишь десятки успели разорвать его на мелкие кусочки. Тысячи пар горящих глаз вновь обратились ко мне… Кстати, о глазах.

Лицо Одноглазого медленно проступило сквозь мои видения и погасило их. Мой учитель озабоченно ощупывал свое новое око и явно не замечал охватившего меня ступора.

— Эй, Одноглазый, — позвал я.

Учитель вздрогнул и посмотрел на меня обоими глазами. Очень непривычное зрелище. Мне даже стало как-то не по себе.

— А знаешь ли ты, — продолжил я, — что любые чары, наведенные колдуном, исчезают с его смертью.

Одноглазый осторожно кивнул в ответ.

— Ну так вот, береги меня, — важно закончил я.

— Да пошел ты… — беззлобно выругался Одноглазый, — какие это чары? Это же самый настоящий глаз! — он еще раз ощупал свое новоприобретение.

Я думаю, что если бы глаза можно было бы вытаскивать, то учитель носил бы свой левый в кулаке и постоянно любовался им. Я же настолько был поражен его неблагодарностью, что даже не стал возмущаться, а лишь поклялся когда-нибудь выковырять у него свой столь поспешный дар.

— А чего это вы ко мне приперлись сегодня с утра все вместе? — поинтересовался я.

— Старик велел, если очнешься нормальным, вести тебя к нему…

— Я — нормальным? А разве со мной что-то не так? — удивился я.

— А если не нормальным, — невозмутимо продолжал Одноглазый, — то снова дать тебе в лоб, чтобы опять затих.

— Ну так пойдем скорее к Старику, — предложил я, испугавшись за рассудок учителя. Надо же, как мой глаз на него повлиял.

Одноглазый внимательно осмотрел меня с ног до головы и с сомнением покачал головой:

— Какой же ты нормальный? Такие вещи творить, — он ощупал свой левый глаз, — это что, норма? Где это ты видел у человека два правых глаза? У всех людей правый и левый, а у меня? Нет, нормальные люди так не поступают, — уверенно закончил он и грозно посмотрел на меня.

— Да вы тут что, все с ума посходили? — подпрыгнув вверх, завизжал я. — один волшебного таланта меня лишил, другая на дельные предложения обижается, а третий вообще — птица волосатая неблагодарная! — я кинулся на Одноглазого, пытаясь отнять у него неправильный глаз, но тот как всегда, с легкостью отбросил меня на лежанку, и начал медленно, сверкая зрачками, приближаться. К своему удовольствию, я отметил, что его левый глаз сверкал поярче правого, оно и понятно, все-таки новый, а не царапанный старый.

— Ну ничего себе друг называется, — процедил я, прикрывая свой лоб обеими руками.

Одноглазый вдруг остановился и задумчиво посмотрел на меня.

— А откуда я знаю, что ты Скок, а не крыса переодетая, — с подозрением спросил он, — Скок-то знает, что у человека глаза с разных сторон разные, а ты — нет.

— Сам ты крыса, — ответил ему я и добавил страшное ругательство, — короткомягконогая!

Одноглазый взревел, как волосатая птица на взлете, и бросился на меня.

— Ага, угадал! — обрадовался я, и пробежав по потолку над учителем, выскочил из своей норы.

Ух ты, получилось! Этому трюку меня долго и безуспешно обучал маленький и верткий Жукочан из Людей Травы. Потом плюнул, и посетовав на мой немалый вес, предложил заняться чем-нибудь другим. И вот получилось. Представляю, как вытянулась морда Одноглазого, когда я совершил это малень… большое чудо. Хоть бы у него глаза от удивления выпали.

Не теряя ни мгновения я бросился бежать к Старику, чтобы пожаловаться на творящийся здесь произвол. В то время, когда крысы окопались в нашей долине… КРЫСЫ?! Лавина воспоминаний обрушилась на меня. Ужасы последней схватки, какой-то невосоздаваемый бред после нее, темнота, яркие свечения и голоса: “Зажим, еще зажим, тампон, скальпель… Все, шьем.” — “Смотрите, вот этот кусок неправильно распутали.” — “Поздно, уже зашили” — “Гм, ну ладно, само рассосется”.

Я зашатался, остановился и прижался к прохладной стене. Сзади стремительно налетел Одноглазый. Схватил и развернул меня, но почувствовав мое состояние, тактично отошел в сторону. Я опять прилип к камням и тоненько завыл, ощущая, как что-то рассасывается во мне, а что-то пытается сдвинуться с места, но не может — оно безжалостно пришито. Я прислушался к передвижениям тампона, скальпеля и зажимов в моем теле, и все похолодело у меня внутри. Я представил себе, как они перебирают своими мерзкими лапами и всюду суют сопливые носы и через некоторое время смог уверенно и безошибочно определять местоположение каждого из них. Послушав себя еще чуть-чуть, я установил конкретно, что во мне рассасывается, а что пришито. Не в силах больше сдерживаться, я горько разрыдался и сквозь слезы поведал Одноглазому о своей беде.

— Э, Скок, да это и впрямь ты, — выслушав меня, проговорил учитель, — насчет пришито-отшито ничего тебе сказать не могу, а вот никаких зажимов в тебе точно нет.

— Как это нет, — подавляя надежду, возмутился я, — я же чувствую, вот здесь колет, тут режет, а тут тошнит.

— Зажимы, Скальпели и Тампоны — это духи-помощники, — назидательно сказал Одноглазый, — они прислуживают Авоське, когда он распутывает ткань судеб. Хоть я и не верю в существование богов, но твои рассказы заставляют вспомнить старые детские сказки.

Одноглазый, что удивительно, оказался прекрасным лекарем. Его ласковые, убаюкивающие слова тихо и незаметно смыли с меня покалывания и порезывания зловредных зажимов. Уже через несколько мгновений я почувствовал себя прекрасно.

— А насчет твоих рассосется-засосется, я вот что думаю, — продолжил учитель, — пришили тебе танцевалку, а рассосаться должны танцульки, — и не дожидаясь моей ответной реакции Одноглазый громко расхохотался, и сквозь смех добавил, — Авоська же не дурак — понимает, что к чему.

Я со страхом осмотрел свое тело, не нашел ничего пришитого и хотел было сказать учителю что-нибудь обидное, но вспомнив, как Одноглазый спас меня от тампона, промолчал. Я совершенно не мнительный и никогда на понимал тех людей, которые постоянно ищут у себя различные болячки. Вот и тогда я ни в какую не хотел прислушиваться к своим танцулькам, но что мне было делать, если они и вправду начали рассасываться. Я отчетливо почувствовал это.

— Ну, все, обсох? — Одноглазый придирчиво осмотрел мое лицо, — пошли к Старику.

Делать было нечего и я поплелся за учителем. Через некоторое время Одноглазый обернулся, посмотрел на меня и спросил:

— А чего это ты так враскоряку идешь? Танцульки рассасываются? — затем обежал вокруг меня и добавил, — смотри-ка, какие маленькие стали.

Я резко остановился и принялся горестно рассматривать свои танцульки. Рядом со мной валялся Одноглазый. Он дрыгал ногами, держался за живот и тихо шипел. Я же изучал поврежденные места и прикидывал, перекинется ли рассасывание дальше, или остановиться на пораженных органах. Эх, судьба-злодейка! Я с горечью посмотрел на конвульсии Одноглазого. Вот так в одночасье Семья у Водопада потеряла двух своих лучших бойцов.

— Прощай, Одноглазый, — я положил руку на умирающего учителя, — но мы скоро встретимся с тобой, я ненадолго задержусь здесь.

Учительское шипение моментально превратилось в бульканье, и я с ужасом понял, что Одноглазый если и собирается умирать, то не от внезапно охватившей его болезни, а от смеха. Быстро оглядевшись вокруг и никого не заметив, я заподозрил, что он смеется надо мной, больным обреченным человеком. Вот зараза. Я отпрянул от своего бывшего учителя, развернулся, и гордо пошел в сторону Зала Совета. Гордо идти было очень тяжело, танцульки жгло и тянуло, они пульсировали и при каждом шаге бухались друг о друга, но я старался не замечать этого. Никто не увидит моих страданий. Я умру вдруг, неожиданно для всех, и они решат, что отказало сердце. Большое, отважное сердце…

— Эй, Скок, подожди, — Одноглазый догнал меня, — ты что, с ума сошел? Я же пошутил.

Я, демонстративно не замечая его, проследовал дальше.

— Когда же ты наконец вырастешь, Скок? Ну откуда же я могу знать, что у тебя там рассасывается, подумай ты своей пустой головой. Мне что, Авоська пришел и доложил? — продолжал убеждать меня Одноглазый.

— Не надо, не разоряйся, — гордо ответил я на его поползновения, но мне почему-то вдруг полегчало, — ты сам сказал, что они здорово уменьшились.

— Скок, помилуй. Да откуда мне знать, что у тебя там уменьшилось, а что выросло, я же сквозь доспехи не вижу!

В Зал Совета я вошел уже совсем здоровым.

Кроме дедушки Рэммериха там еще никого не было, и Одноглазый отправился искать Старика и других членов Совета. А я, посмотрев на патриарха, вспомнил о своих научных открытиях, Шнобелевской премии и подвалил к старому едину. Таким расстроенным я не видел его никогда. Он сидел закрыв глаза и мерно качая головой о чем-то переживал. Кто бы мог подумать, что вся эта утренняя история с лишением меня волшебного дара так подействует на него? Я представил себе, какие муки совести испытывает сейчас патриарх, с какими словами мысленно обращается ко мне, пытаясь вымолить прощение, и пожалел его. Даже не так. Я простил его. Теперь он просто обязан был мне помочь со Шнобелевской премией.

— Дедушка, — осторожно позвал я, слегка дотронувшись до него. Старый един в ответ вздрогнул, громко всхрапнул и проснулся.

— Я не сплю, а смотрю, смотрю, не выключайте, — пробормотал он и только после этого увидел меня, — А, молодой человек, это Вы.

— Дедушка Рэммерих, я хочу с Вами посоветоваться на счет Шнобелевской премии. Помните, Вы как-то рассказывали. Я тут сделал два, ну то есть теперь одно открытие, и хотел бы получить эту самую штуку. Она большая? — поинтересовался я.

— Кто? — не понял патриарх.

Все мозги проспал, что ли?

— Шнобелевская премия, — пытаясь не раздражаться, повторил я, все-таки старый человек, уважать надо. Зачем-то.

Дедушка Рэммерих внимательно осмотрел меня с ног до головы, с головы до ног, и пристально взглянул мне в глаза.

— А давайте, молодой человек, вместе посмотрим на Ваш шнобель, — вдруг предложил он.

— А чего на него смотреть-то? — изумился я, — Красивый, конечно, но в целом шнобель как шнобель.

— Ну, таки шнобель как шнобель, — не согласился един. — Коротковат он будет для премии, Ваш шнобель.

Я аж задохнулся от возмущения!

— У кого это коротковат? У меня? Да Вы в своем уме, дедушка Рэммерих? У любой пигалицы спросите какой у меня шнобель! И она Вам скажет, что у Скока…

— Тише, тише, — зашипел патриарх. — В высоконаучных кругах, молодой человек, шнобелем именуют нос, а не… — он пожевал губами, помолчал и вдруг предложил:

— Хочу с Вами, юноша, обсудить один законопроект, который недавно родился у меня. Сдается мне, что Вы могли бы стать квалифицированным экспертом в данном вопросе, а премия… бог с ней, с премией. Вы еще очень молоды и спокойно пока можете жить без нее. Оставьте премию старикам.

Я тут же представил себе, как начали бы шушукаться за моей спиной, если бы я получил Шнобелевскую премию: “А вы знаете, что Скок пользуется, стыдно сказать, Шнобелевской премией? — Да? Кто бы мог подумать, а ведь еще такой молодой…”, и мысленно возблагодарил богов, что они отвратили меня от такой глупости. А ведь мог бы и не посоветоваться с патриархом, вот бы тогда позору было.

— Меня в последнее время сильно беспокоит все нарастающее падение нравов в Семье. Вы заметили, молодой человек, что наши пигалицы танцуют-таки перед кем попало, а мужчины делают им неприличные предложения прямо в общественных местах? — спросил меня дедушка Рэммерих.

Честно говоря, я с такими делами у нас в Семье не сталкивался. Пигалицы у нас танцуют не перед кем попало, а только перед теми, кто им нравится, а вот насчет неприличных предложений… Я представил себе, как подхожу к какой-нибудь пигалице и говорю: "Пойдем, нагадим Одноглазому на лежанку — вот смеху-то будет!" Хм… Ну сама идея еще туда-сюда, ну Болтуну может быть и можно предложить, но пигалице? Фу!

Получалось, что я был не согласен со стариком едином, но таинственное звание эксперта манило меня, и я утвердительно кивнул головой. А вдруг я что-то не видел или не слышал?

— Мысли большей части Семьи заняты танцами, — между тем говорил дедушка Рэммерих, — солью счастья, рыбалкой и охотой, — я согласно кивнул головой. — Даже состоящие в браке танцуют-таки на стороне. Не так открыто, как свободные мужчины и женщины, но все же на виду у всех, — я опять согласно кивнул головой.

— Очень хорошо, молодой человек, что Вы понимаете, о чем говорит Вам старый мудрый един, — удовлетворенно проговорил дедушка Рэммерих, и немного подумав, продолжил, — А чему учил нас Господь народа моего? ”Не возжелай даже в мыслях жены ближнего своего, ибо, истинно говорю, у возжелавшего даже в мыслях дьявол поселился в душе его”.

При этих словах я судорожно сглотнул и прислушался к ощущениям в себе. Но потом, перебрав в уме своих соседей, я облегченно вздохнул. Все они были неженатые.

— А дальнего можно? — спросил я старого мудрого едина, чтобы полностью развеять свои сомнения.

— Что такое “дальнего”? — не понял дедушка Рэммерих.

— Жену дальнего своего можно возжелать? — повторил я свой вопрос.

— Что такое, юноша? — расстроился патриарх, — Вы такой способный молодой человек, а говорите тут такие глупости. Вы что же, имеете в виду жену буки?

Мне стало стыдно, что дедушка Рэммерих такое подумал обо мне, и я поспешил объяснить ему:

— Предположим, Одноглазый женится на красивой пигалице, хотя такая вряд ли пойдет за него. Могу ли я возжелать ее, раз Одноглазый живет довольно далеко от меня?

Дедушка Рэммерих прикрыл глаза рукой и глухо застонал.

— Как далеко зашло разложение, — отстонавшись, проговорил он, и я внутренне похолодел. Вот оно как. Мы все продолжаем считать нашего патриарха молодцом, а он, оказывается, давно уже гниет изнутри, но не подает виду, хотя в последнее время это постоянно проскальзывает в его речах и делах. Правду говорят, что мудрец тухнет с головы. Я принюхался к дедушке и спросил:

— Может, чем помочь?

— Да, да, было бы очень хорошо, если бы Вы постарались понять меня, юноша. Я хочу-таки навести порядок в ваших погрязших в разврате головах. Сегодня после Совета я предложу нашему уважаемому Старику законопроект об усилении мер, направленных против разгула разврата и непристойности в нашей Семье. Мы прекратим разнузданное растление нашей молодежи и вырастим здоровое поколение. — Дедушка Рэммерих даже запыхался, выгружая на меня этот бессмысленный набор слов, а отдышавшись, продолжил:

— Послушайте сюда, молодой человек, нужно срочно запретить все внебрачные связи, виновных строго наказывать, супружескую неверность карать, сочинителей новых танцевальных па преследовать, пропагандировать только строгие классические танцы, а лучше всего оставить один…

Я слушал старого едина сначала с недоумением, потом со страхом, а затем понял его и облегченно вздохнул:

— Дедушка Рэммерих, — я осмелился перебить патриарха, — Вы никогда не танцевали, да?

Патриарх замер на полуслове с открытым ртом.

— Ха, вы только послушайте! Я и не танцевал! — опомнился он, — Что такое там ваша “Плошка моя”? Видели бы вы “Семь сорок”! Это две большие разницы. Я так лихо отплясывал в молодости, что меня даже прозвали “Танцующий Един”. Э, молодой человек, — пожурил он меня, — как Вам такое в голову могло прийти?

— Но тогда почему?! — только и смог спросить я у реформатора.

— Потому, что я уже слишком стар и не могу танцевать. Только теперь, не будучи способным к танцу, я смог объективно оценить все его тлетворное влияние на людей. Послушайте старого мудрого едина и он Вам скажет, на что способен пытливый человеческий ум, не отвлекаемый зовом плоти. Ого-го, на что! К тому же, пигалицы, скажу я Вам, стали уже не те, что во времена моей молодости. Раньше они пахли так, что у меня только от их аромата начинала кружиться голова и ноги сами пускались в пляс, а ныне… — он грустно поник головой и замолчал.

Я хотел было потребовать у патриарха обещанное мне за разговор звание эксперта, но тут в Зал вошел Старик, и я поспешил к нему навстречу.

Глава 18

Итак, я пролежал в отключке целый день и целую ночь. За это время никто из нашей Семьи не рискнул сунуться к крысятнику и посмотреть, как там и что. В Семье был объявлен двухдневный траур по погибшим героям, а меня целые сутки подозревали в измене и шпионаже. Но когда я высказал всё, что думаю о погибших героях, о тех, кто их выбирал, о своей незаменимости и об Одноглазом, то все, кто были в Зале, облегчённо заулыбались, а Старик сказал: “Это Скок”.

— Так, так, так, — задумчиво проговорил дедушка Рэммерих, — так Вы говорите, молодой человек, что Вас не до конца распутали с этой крысиной королевой. Что-то осталось-таки от неё?

— Я не чувствую ничего, — ответил я.

— А ты и не пробовал, тебя вечно надо всё заставлять, — встрял Одноглазый и медленно осмотрел Зал Совета слева направо. Он это проделывал постоянно и уже все успели оценить яркий блеск его нового глаза, но ему было мало.

— То, что предлагал в прошлый раз Скок, не получилось, — заговорил Старик, — Мы сейчас не будем выяснять, по чьей вине это произошло. Слишком сильный враг противостоит нам, чтобы искать виноватых.

При этих словах члены Совета перестали ёрзать и показывать на меня пальцами. Надо же, нашли виноватого!

Глава 19

Я лежал на зеленой мягкой шелковистой травке под ярким небом. На расстоянии вытянутой клешни от меня покоилось нечто по имени Одноглазый. Я это точно знал, хотя запомнил своего учителя совсем другим. Монстроподобный Одноглазый был опутан и привязан прямо к земле толстой, светящейся голубым, бечевкой, завязанной у него на груди красивым бантиком. Моя бечевка была полностью распутана и валялась рядом со мной на траве, уныло светясь бледно-голубым. Но мне от этого было не легче. Мое смертоносное непобедимое тело кто-то грубо пришил к земле прочными красными нитями.

Одноглазый, тихо рыча, пытался вырваться из пут, но у него получалось только шевелить своей зубастой головой. Пыхтя и шипя, он изредка старался дотянуться бронированными губами до бантика на своей шипованой груди, но каждый раз — безрезультатно. Тогда он снова начинал рычать и рваться из голубых пут.

Я же решил не повторять ошибок Одноглазого и стал выпускать из себя весь имеющийся в наличии воздух, и таким образом слегка ужался в размерах. Это позволило мне с большим трудом вытащить из пут боевую клешню. Хватка нитей ослабла, но ни о какой свободе не могло идти и речи. На высвободившейся лапе я включил плазменный резак и попытался пережечь удерживающие меня нити. Не тут то было. Пламя свободно проходило сквозь них, не причиняя им вреда.

— Эй, Одноглазый, угомонись, — страшным рокочущим басом обратился я к своему учителю, — постарайся придвинуться ко мне, — попросил я его и зачем-то добавил, — Прием.

— Вас понял, — пробурчал Одноглазый и страшно пыхтя, стал прижиматься ко мне.

Я изо всех сил жужжа сервомоторами и сбрасывая прямо под себя излишки топлива потянул клешню к бантику на груди учителя и с первой же попытки развязал его. Вы ждали, наверное, что я вам тут напряжение буду нагнетать. Мол, тянулся-тянулся, не дотянулся, тянулся-тянулся, не дотянулся, тянулся — тянулся, дотянулся. Но тут тросик порвался, клешня рухнула и Одноглазого от меня отодвинула. Мы заплакали, зарыдали, а тут птичка прилетела и бечевку с червячком перепутала. Хвать его клювом, и развязала узелок. Что она, птичка, дура, что ли, веревками питаться? Мы, крутые, все всегда с первой попытки делаем.

— Узелок завяжется, узелок развяжется, — заскрипел Одноглазый и начал освобождаться от бечевки.

Окончательно распутавшись, учитель поднялся во весь рост, тихо жужжа взлетел на небольшую высоту, повращал башней и наконец соизволил спуститься ко мне. Только о себе и думает все время. Грубо подвигав меня из стороны в сторону, он нашел свободный конец красной нити и аккуратно начал высвобождать меня. Через некоторое время я, не помня себя от радости, взлетел на небольшую высоту, повращал башней, прослушал эфир, засек пару целей, от души отследил их и тут только обратил внимание на угрюмого Одноглазого внизу.

— Мне тоже очень хотелось прослушать эфир, — грустно произнес Одноглазый, — но я решил сначала помочь тебе.

— Так слушай, кто ж тебе мешает, — щедро предложил я.

— И что же мне там слушать, если ты его уже весь прослушал? — ядовито поинтересовался Одноглазый.

Мне вдруг стало очень стыдно. Как же это я так, взял и весь эфир в одиночку прослушал, даже другу учителю ничего не оставил.

— Вот, интересно, Одноглазый, — решил я отвлечь его, — ведь я сейчас ни на какого таракана не похож, правда? А почему же меня крысиная королева постоянно тараканом называла?

Одноглазый угрюмо пожужжал сервомоторами и проскрипел:

— Это потому, что у тебя сущность такая тараканская, Скок.

— А у тебя какая, а? — моментально обиделся я, — Ну-ка, давай, посмотрим, посмотрим, — я облетел вокруг учителя, внимательно изучая его, потом повращал башней, пытаясь получше разглядеть себя и спросил:

— Посмотри-ка, нет ли у меня там на спине и чуть ниже ее таких особых защелок и гнезд? Есть? Очень хорошо!

Я облетел еще раз вокруг Одноглазого, все проверил и торжественно объявил:

— Одноглазый, мы с тобой знаешь кто? Кто? Может быть ты это и есть, а я точно нет. Мы с тобой являемся частями раскладушки Спасителя Долины. Ты рука, а я голова! К сожалению, нам не хватает еще двух ног и одной руки. Может, поищем? — предложил я.

— Зачем? — удивился Одноглазый.

— Как зачем? — в свою очередь удивился я, — мы бы тогда смогли гордо прокричать: “Руки, Ноги, Голова! Раскладушка — Спаситель Долины!”, соединиться всем вместе и кинуться на поиски приключений.

— Правда? — тупо спросил учитель и начал придирчиво осматривать себя.

Через некоторое время он довольно объявил:

— Все правильно, Скок, все правильно. Вот только я не рука, а нога, вот так.

Я задохнулся от нехороших предчувствий и, еще более внимательно осмотрев себя и Одноглазого, разочарованно поник.

— Ничего, Скок, не расстраивайся, — учитель постучал меня клешней по броне. — не всем же быть Головой, кому то и… это самое надо. Без таких частей тоже нельзя, Скок.

— Мы, наверное, не будем искать остальные части раскладушки, так ведь? — неуверенно спросил я.

— Конечно, — великодушно согласился Одноглазый, — у нас и других дел хватает. Ну, где твои боги? Веди!

Веди? Честно говоря, вести я никуда никого не собирался, потому что сам не знал, где находятся боги. Приобретя броню, цветное зрение и кучу непонятных, но грозных приспособлений, я полностью потерял чувствительность, благодаря которой раньше находил искомое. Мы лихо повращали башнями, оценивая окружающую нас обстановку, и прежде, чем я успел почувствовать хоть что-то, Одноглазый доложил:

— Наблюдаю быстро двигающуюся группу из шести аморфных тел. Направление движения юго-юго-восток, скорость 115 узлов, азимут 99, снижение 18.

Лично я сам ничего не понял в этой тарабарщине, но услышав учителя, радостно задрожал, шумно выпустил газы, пощелкал клювом, заклинил башню, чтобы не снесло, принял на грудь и заложил крутой вираж. Вместе со мной все то же проделал Одноглазый и мы понеслись на перехват. Я с наслаждением ревел соплами, рассекая упругий теплый воздух, и с каждым мгновением приближался к аппетитной быстро двигающейся группе из шести аморфных тел. Расстояние между нами сокращалось, и я воочию смог увидеть низколетящие зеленоватые всполохи, двигающиеся нам наперерез над самой землей. Одноглазый дико завыл и раскрыл обе боевых клешни, выдвигая из них направляющие с противоаморфными ракетами. Я уже было последовал его примеру, как вдруг заметил — что-то неладное с моим учителем. Его очертания стали расплывчатыми, а сам он начал рассыпаться на большие куски. Что-то громко хлопнуло, будто бы разноцветная бронированная шелуха отвалилась от человеческого тела и миниатюрный по сравнению со мной Одноглазый, кувыркаясь, полетел вниз.

Ударившись о землю, он пропахал в ней глубокую борозду и, заваленный большими черными комьями, застыл в странной изломанной позе. Я что было сил дернул на себе стоп-кран и рухнул рядом с телом учителя. Горестно гудя сервомоторами, я протянул к Одноглазому свои клешни, но тут все поплыло у меня перед глазами, мир начал причудливо изменяться и баловаться с красками, а что-то ужасающе огромное и сильное ухватило меня за ноги и с большой скоростью потащило вниз.

Очнулся я в сырой пещере на грибной поляне, куда нас незадолго до этого привел Рожа. Он и Одноглазый тревожно всматривались в мое лицо и облегченно заулыбались, обнаружив яркий свет мыслей в моих глазах. Все правильно, все совпадает.

Мы договорились для начала съесть по одному грибу и посмотреть, что из этого выйдет. Когда же Одноглазый проглотил свою поганку, я вдруг совершенно случайно уронил выбранный для меня гриб и неуклюже наступил на него. Пришлось Роже подбирать новый, сходный по размеру с тем, что уже успел отведать Одноглазый. Эта неожиданная задержка дала мне возможность убедиться в том, что мой учитель не задергался в конвульсиях, не покрылся прыщами и не истек зловонными жидкостями, а просто уплыл, и я со спокойной душой отправил мерзкую отраву себе в рот. Соответственно и действие грибов закончилось для Одноглазого раньше, чем для меня.

— Ага! Говорил же тебе, давай сразу по два, а ты, как трус, сначала проверим, посмотрим, а потом можно и больше… — напустился я на Одноглазого.

— Ну, и что бы ты сейчас там делал, а? — фыркнул учитель, — под синим небом над зеленой травой носился, да? Это не наш мир, Скок, опомнись.

И в самом деле хороши бы мы были, встретившись с местными богами. “У нас тут эта, того, крысы где-то балуют, вот” — это все, о чем мы смогли бы доложить высшим силам, а может и того меньше.

В голове моей тихо гудело, и жутко чесались остывающие сопла, но я решил их не трогать, понимая, что на самом деле никаких сопл у меня нет. Вокруг нас прыгал Рожа и требовал отчета. Запинаясь начал бубнить Одноглазый, а я, тем временем, не выдержав свербящего зуда, занялся прочисткой соплов, или сопел, кому как нравиться, а мне стыдиться нечего. Если сопла зудят, то значит их надо чистить. Зачем мучиться?

— В общем, ну и надрал же ты нас, Рожа, — подытожил я рассказ Одноглазого, — попали мы совсем не туда, а от грибов твоих никакой пользы. У нас только языки посинели, — я продемонстрировал им синюшного цвета пасть и добавил, — пойду напугаю кого-нибудь.

— Как это никакой пользы? — оскорбился Рожа, — а яркие, невиданные тобой ранее переживания, новизна нового мира, ощущение могущества и всесильности. Где бы ты еще смог получить такое, как не на моей грибной поляне? — он помолчал немного и, вдруг, радостно просияв, добавил, — Так ведь ты же отвязался, Скок, и Одноглазого отвязал.

Услышав такое, я тут же закрыл глаза и легонько оттолкнулся от себя. Пошла! Пошла, родимая! Я сразу же вернулся на место и легкий приступ головной боли подтвердил мой кратковременный отрыв от тела.

— Стой, Скок, — Одноглазый схватил меня за руку, — возьми меня с собой.

— А ты разве умеешь? — недоверчиво спросил его я.

— Ты научишь. Должно получиться. Ведь ты же меня отвязал. — заскулил Одноглазый.

Сомнения охватили мою душу. С одной стороны, я не желал никакой конкуренции в своей незаменимости, с другой стороны у меня появилась уникальная возможность поучить своего учителя, а этим не стоило пренебрегать. Я в любой момент мог громко при всех сказать “Мой ученик” и похлопать Одноглазого по плечу. В то же время если у учителя ничего не выйдет, то я не только ничего не терял, но еще и получал возможность где-нибудь бросить “Одноглазый? Мой бывший ученик? Ни на что не способен. Сколько я с ним не бился, но увы, увы…” Мои глаза загорелись мечтательным огнем и я поспешно согласился обучать Одноглазого тяжелому ремеслу свободного духа. По дороге домой мне не давала покоя одна мысль и я поделился своими сомнениями с Одноглазым и Рожей.

— Мы собираемся выйти из тел и направиться на поиски богов, так ведь? — поинтересовался я у них.

Опрашиваемые энергично закивали головами.

— Ну, а кто же пришил мою душу, если не боги? — спросил тогда я. — Только кто-то из них потрудился на совесть и обрезал мне крылья, как вдруг вновь являюсь я, да еще привожу с собой Одноглазого. Вот они обрадуются-то. Схватят нас за шкирки и обратно в тела засунут, а потом не просто пришьют, а прикуют, как тебя, Рожа, — я гулко сглотнул. Произнесенная мной пламенная речь высушила мой рот и мне ужасно хотелось пить, — Что тогда делать-то будем, а?

Одноглазый с Рожей пораскрывали рты и захлопали глазами. Хлоп-хлоп, хлоп-хлоп. Жидкие, но все-таки аплодисменты. Мелочь, а приятно.

— Спасибо, спасибо, — остановил их я — Какие будут предложения, спрашиваю?

Первым опомнился Рожа и с умным видом стал излагать какую-то ерундень.

— Весь наш мир связан вертикальными теоско… — интересно, почему это, если закрыть глаза, звук сразу же становиться громче, а если открыть, то тише, но при этом переносить его становиться гораздо труднее. Из-за того, что видно говорящий рот? — …стоят на верхней ступеньке связи с богами. Нужно попробовать обратиться к ним, — закончил свою мысль Рожа.

Я облегченно вздохнул, что все так просто разрешилось и проговорил:

— Ну, что, я готов. К ним, так к ним. Сейчас обучим Одноглазого, а завтра поутру в путь, если конечно…

— Скок, он говорил о троллях, — перебил меня Одноглазый.

— О каких троллях? — не понял я.

Рожа скривил недовольную морду и объяснил:

— Я сказал, что вам надо обратиться к троллям. Именно они выполняют волю богов.

— Да, ты что, грибов объелся, что ли? — я мгновенно опух. Не скажу, что от страха, я человек смелый, но опух. — К каким таким троллям? Ты смерти нашей желаешь?

Я решительно не собирался отправляться на встречу с этими врагами рода человеческого. У троллей с людьми разговор один: “Смерть!” и никаких компромиссов. Я вспомнил, как была быстро и бесшумно убита ими крыса той памятной ночью в ущелье, и твердые мурашки забегали по моей спине, царапая нежную кожу. Я даже остановился от всех этих мыслей и Одноглазый с ходу налетел на меня: “Давай, шевели своими палками”.

— Эх, были бы у нас нихрйновые доспехи, мы бы… — мечтательно начал я.

— Какие-какие? Нехреньвые? — не понял Рожа.

— Нихрйновые, — поправил его Одноглазый, — ударение на второй слог. Из нихрйна, значит.

— Что это за нихрен такой? — удивился Рожа, — никогда о нем не слышал.

Одноглазый с усмешкой посмотрел на меня и пояснил:

— Скок у нас очень сказки любит слушать. Дома — дедушку Рэммериха, у людей Травы — Железяку, у Людей Воды — Пароума. Ни хрена никакого нихрена нету, понял, Скок?

Я не обратил внимания на его нападки и продолжил:

— Нихреновым доспехам никогда ничего не делается.

— Я же говорил, что это вы ударение не правильно ставите, а не я, — снова перебил меня Рожа.

Я и на это не обратил никакого внимания и снова продолжил:

— Пароум утверждает, что его можно найти на самых нижних уровнях, если хорошо искать. Надо взять тренированного буку и…

В этом месте Одноглазый громко фыркнул и выразительно постучал себя по голове. Я удивился своему долготерпению и опять-таки продолжил. О, боги, откуда у меня только силы берутся?

— Одетые в нихреновые латы, мы бы спокойно пробрались в крысятник и придушили бы там их королеву, — закончил я свою мечту.

— Никуда бы ты в своих нихреновых доспехах не добрался бы, — возразил мне Одноглазый. — Знаешь, что случилось бы с тобой в крысятнике? — спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил — крысы бы просто легли на тебя штук тридцать большой кучей и, подменяя друг друга, так бы и лежали в течение нескольких дней, пока бы ты в своих немнущихся доспехах не издох.

— А у меня бы был с собой нихреновый меч, — возразил я, — и я бы их всех…

— Нет, ничего бы у тебя не вышло, — перебил меня Рожа, — нихреновый меч потому так и называется, что не режет ни хрена, — и они с Одноглазым весело заржали.

Ну, что за люди? Что за люди! О боги, сделайте так, чтобы Рожа подавился, ну, пожалуйста, ну прошу вас.

Рожа-Рожа, не лыбись, Рожа, Рожа, подавись!

Слюнки, слюнки, растекайтесь, не в то горло затекайте!

Веселый заливистый смех Рожи плавно перешел в надсадный кашель. Копающийся в мозгах остановился и начал отплевываться, пытаясь вернуть себе способность дышать, а Одноглазый принялся заботливо стучать его по затылку. Я же, довольный, пошел дальше. “А жалко, что у Рожи никакой еды во рту не было“, — мечтательно улыбнулся я, представив себе, как гнусный насмешник зеленеет и судорожно сует себе руки в горло, пытаясь достать застрявший там кусок. Не успел я как следует насладиться своей маленькой местью, как вдруг со всего размаху налетел на незамеченный мной выступ стены.

“Неужели какой-то дрянной кашель Рожи стоит шишки на моем лбу?” — расстроено подумал я, потирая больное место. Стерев слезы с глаз, я осторожно потряс головой и внимательно прислушался. Слава богам, в голове ничего не перекатывалось и не булькало. На этот раз обошлось без переломов.

Пароум утверждает, что у него есть маленький кусочек нихрена, но никому его не показывает, боясь воровства. У меня же есть парочка хороших тренированных бук. Мои буки, да его нихрен в сумме могли бы дать сказочные доспехи. Не думаю, что он откажется от участия в экспедиции на нижние уровни. Слишком много завистников стало утверждать, что Пароум все врет и никаких хоботов в глаза не видел. Хотя, честно говоря, мне тоже не верится, что на нижних уровнях можно встретить хобот на волосатых ножках. Ну, что же, будет шанс проверить.

Полностью поглощенный разработкой экспедиционных планов, я и не заметил, как добрался до своей норы. Почти тут же ввалились Одноглазый с отбитой рукой и Рожа с красными мокрыми глазами, продавленными на спине доспехами и кровавой опухолью на затылке. Судя по всему учитель слегка перестарался с помощью.

— Смотри-ка, Скок, какая-то из твоих пигалиц изменяет тебе, — Одноглазый увидел мою большую шишку на лбу, — Марица, что ли?

Я сделал вид, что пропустил его шутку мимо ушей, решив, однако, отомстить ему во время обучения. Почему бы не объяснить Одноглазому, что выходить из себя нужно не через глаза, и даже не через рот, а совсем наоборот. О, опять стихи получились! Ну, ничего себе, я даю. Когда-нибудь я перескажу вам эту историю заново, в стихах. Вы будете слушать и освещать мое лицо горящими от зависти глазами. Потомки же станут отмечать годовщины моих рождения и смерти и искать в творениях моих глубокий смысл…

Кстати, а о чем я рассказываю?

Да? Ну хорошо…

Проснулся я, значит, как-то утром, а из норы не вылезти. Что такое думаю? Почему это голова не пролазит. Пощупал ее, а там рога! Большие такие, ветвистые, как у Болтуна после свадьбы Ну, думаю, Кнопка, мать твою, из Трав вернешься — я тебе покажу! Я тебе…

Что, дедушка Рэммерих?

О боги! Ну, конечно! Я набил шишку, а Одноглазый про рога пошутил.

Я от души повеселился, обучая учителя полетам души. Однако эта зараза не дала мне насладиться самым главным. Когда его рот глупо раскрылся, а тело обмякло, я замер в ожидании, предвкушая болезненные корчи Одноглазого, неизбежные по возвращению души в усохшие мозги. Мой ученик крайне разочаровал меня. Очнувшись, он тихонько простонал, потер себе виски, мотнул пару раз головой, и все.

— Что, болит? — с надеждой спросил я.

— Да так себе, терпеть можно, — ответил Одноглазый и стал, булькая от восторга, описывать нам свой первый внетелесный опыт.

Я же стоял как громом пораженный. Плохой из меня учитель вышел. Никудышный. Мой ученик явно сделал что-то не так, неправильно, но при этом вышел из тела и удачно вернулся обратно. Ну, Одноглазый, зараза, опять всё напутал. Ну как же так можно, ничего человеку доверить нельзя. Все делает через… Ну-ка, ну-ка.

— А ты как выходил? — перебил я Одноглазые восторги.

— Конечно через глаза, неужели ты думаешь, что я не помню, как ты раньше о своих вылазках рассказывал и поверю твоим шуточкам. Стыдитесь, молодой человек, мы серьезное дело делаем, а вы… — Одноглазый укоризненно покачал головой.

И тут меня осенило. Все очень просто. Мысли у Одноглазого сухонькие, влаги в них мало, вот мозги и скукожились у него давным-давно. А душа его тоже, явно не широкая, а карликовая, худенькая. Привыкла ютиться в маленьких мозгах. Поэтому когда Одноглазый вышел из себя, мозги-то его совсем и не ссохлись, просто дальше некуда было, вот и вернулся он назад почти безболезненно. Ну и везет же некоторым. Хорошим человеком вообще трудно быть, а умным, оказывается, еще труднее. О боги, где справедливость?

— Ну что, Скок, утро вечера мудренее, — Одноглазый вывел меня из ступора, — завтра раненько приду к тебе и мы отправимся в обитель троллей. Они будут уже отходить ко сну, станут вялыми, полуслепыми. Вот тут то мы и прикинемся богами. Может быть, они не заметят подмены, или за новеньких примут.

— За каких новеньких? — я просто обалдел от той чепухи, которую нес Одноглазый. — Что ты мелешь? С чего ты взял, что тролли по утрам становятся полуслепыми и вялыми? Тоже мне знаток нашёлся.

— Но ведь ты же, Скок, поздно вечером становишься слепым и полувялым, — вмешался Рожа. — Я не думаю, что психическая организация троллей сильно отличается от человеческой. Одноглазый прав.

— Это ты, Рожа, по вечерам становишься полувялым, — злобно прошипел я, — а я…, а да пошли вы все… Завтра разберемся.

И я, больше не обращая внимания на своих как бы гостей, рухнул на лежанку и мгновенно заснул.

Глава 20

— Вставай, лежебока, — Одноглазый нерешительно потрепал меня, — работать пора.

Я с трудом открыл глаза и с изумлением воззрился на учителя с Рожей.

— Вы что, еще здесь? — с трудом пролепетал я, — завтра, завтра, все завтра. — я махнул рукой в сторону лаза, — идите давайте.

Одноглазый рухнул рядом и сообщил:

— Уже завтра.

— Он зачем? — не раскрывая глаз, я указал в сторону Рожи.

— Буду держать руку на пульсе, то есть руки на пульсах, — доложил Копающийся в мозгах.

— Молодец, — мотнул я головой и уснул. Жесткий тычок вернул меня к действительности.

— Кончай дрыхнуть, перед смертью не надрыхнешься, — мрачно пошутил Одноглазый.

— Я есть хочу, — сообщил я учителю, — я, как крысы появились, вообще есть перестал.

— Что, так волнуешься? — удивился Рожа. — Это ты зря. Давай, я с тобой беседу проведу. Расскажешь, что тебя мучает, а я помогу тебе выйти из кризиса.

— Не надо ему, — перебил Копающегося в мозгах Одноглазый, — перед смертью все равно не наешься.

Это было уже слишком! После таких заявлений я окончательно проснулся и с подозрением уставился на учителя.

— Что ты одно и то же заладил? Перед смертью, перед смертью… — я передразнил Одноглазого и спросил его, — мы куда, собственно говоря, собираемся? К Морталу Комбату в гости, что ли?

Я напустил на себя гневно-презрительный вид и уже собирался сказать что-нибудь еще, но тут мне на глаза попались свежесгрызенные до корней ногти на правой руке Одноглазого. Левой мне не было видно, но я догадывался, что с ней дела обстоят так же плохо, как и с правой. Ничего себе! Ого-го! Учитель боялся! Одноглазый перехватил мой взгляд и спрятал свою руку с глаз долой.

— Чем царапаться будешь? — ехидно поинтересовался я, но ответа, естественно, не дождался.

— Рожа, дорогой, — обратился я к Копающемуся в мозгах, — пожалуйста, не надо держать руки на наших пульсах. Иди лучше на Скалу-под-Водопадом, встань на ее вершину и неподвижно стой — будешь нам маяком.

— Как маяком? А как же ты раньше возвращался домой? — удивился Рожа.

— Не о себе забочусь, об ученике своем, — я указал на поникшего Одноглазого, — вдруг заблудится?

Рожа понимающе закивал и торопливо покинул мою нору. Учитель вяло проследил за мелькнувшей в лазе спиной Копающегося в мозгах и спросил:

— Зачем ты его?

— А к чему он здесь? — отмахнулся я. — Небось, как только мы бы убрались отсюда, сразу же начал шарить у меня в лежанке: что там у Скока такого лежит?

— О боги, — простонал Одноглазый, — зачем?

— А чтобы по бытовым мелочам узнать, кто я есть на самом деле. Он говорил, что может это, а я как только услышал о таких делах, решил никогда не пускать его в свою нору.

— Пустил же.

— Расслабился.

— Скок, тебе лечиться надо.

— Ты тоже заметил, что я иногда кашляю? Говорят от этого умирают, правда?

Одноглазый тяжело застонал, оплакивая меня, и тактично сменил тему:

— Начнем, что ли?

— Значиться так, — я начал командовать, — выходим из себя, обнаруживаем друг друга и переносимся в Обитель троллей.

— Это как? — со страхом спросил меня Одноглазый, он явно начал сдавать. Наверное, всю ночь не спал, волновался, вот и перегорел.

— Представь себе, что хочешь оказаться в Обители, ну и окажешься там.

— Э нет, — не согласился Одноглазый, — так не пойдет. Я окажусь в одном месте, а ты в другом. Я человек новый в этом деле, неопытный, поэтому сделаем так. Сейчас выходим из тел, осматриваемся, выбираемся из Логова и летим в Обитель Троллей, ты впереди, а я за тобой. Быстро не гони, а то могу не поспеть. — Вообще-то кто-то предполагал, что инструктировать будет он, но Одноглазый так ловко перехватил инициативу, что мне оставалось только кивать головой и соглашаться с ним во всем.

Мы улеглись поудобнее, закрыли глаза, и я, не задерживаясь, выпорхнул наружу. Привычные сумерки окружали меня. Все стало черно-серым, блеклым. Я с любопытством посмотрел на тело Одноглазого и увидел две слабые, но с каждым мгновением набирающие плотность и силу струйки пыли, поднимающиеся из глазниц учителя. Я заворожено следил за стремительно увеличивающимся туманным вертикально вытянутым облаком, формировавшимся над Одноглазым. Оно постоянно и неуловимо изменялось, клубилось внутри своих призрачных границ и наконец приняло человеческий облик. Это был полупрозрачный тихо светящийся серым Одноглазый. Он крутанулся вокруг своей оси и улыбнулся мне, а у меня сразу же отлегло от сердца. Вряд ли бы он улыбался, если бы увидел перед собой гигантского призрачного таракана, а значит крысиная королева просто издевалась надо мной. Стерва!

— Следуй за мной, — мой голос глухо прозвучал в окружавших нас сумерках.

К моему облегчению, Одноглазый услышал меня и кивнул головой. Я медленно двинулся сквозь стены Логова, показывая учителю дорогу. Оказавшись на свободе и убедившись, что Одноглазый не потерялся, я увеличил скорость и понесся вдоль ущелья в сторону Обители Троллей. Можно было бы двинуть напрямик сквозь горы, но висящая на моем хвосте обуза в лице Одноглазого не позволяла сделать столь рискованный маневр. К тому же я боялся встретить горных духов. Неизвестно, как бы они отнеслись к нашему появлению в их владениях. Не стоит дразнить высшие силы, когда у тебя маленький ребенок на руках. И зачем он только за мной увязался?

Мы уже были недалеко от Храма, когда что-то быстрое и огромное стремительно пронзило меня и рухнуло на землю. Большой неслыш. Он направил на нас горящие глаза и, хрипло зарычав, прыгнул, пытаясь схватить Одноглазого длинным когтем. Мы резко ушли вверх, хотя могли этого и не делать и, оказавшись на большой высоте, начали весело улюлюкать и по-всякому дразнить демона. Он хрипло мычал, и яростно хлестал себя длинным хвостом. Повеселившись от души, мы отправились дальше, а неслыш, высоко задрав голову и не отрывая от нас глаз, громко топая — небывалое дело! — бежал за нами и кричал проклятия в наш адрес на своем демоническом языке. На производимый им шум принесся грох и в изумлении уставился на своего дьявольского собрата. Он не видел нас и явно не понимал, что происходит с неслышем. Желая хоть чем-то помочь свихнувшемуся демону, грох поднялся на задние лапы и с силой обрушил передние на неслыша, собираясь прижать того к земле, но сгорающий в охотничьем азарте демон легко увернулся от удара и пронесся под брюхом гроха.

От души наслаждаясь припадком неслыша, мы последовали к ослепляющему свету Обители Троллей. Неслыш, хрипло мыча, бежал за нами. Внезапно из раскрытых врат Обители вылетел громадный кусок скалы и точно попав в демона, отбросил того в сторону. Придя в себя, неслыш, стелясь брюхом по земле, стремительно исчез в одной из близлежащих пещер. Вот такие, оказывается, непростые отношения между троллями и демонами.

Оказавшись перед распахнутыми вратами, мы на мгновение замерли, а затем медленно вторглись в святая святых троллиного племени. Увиденное мною в обители произвело на меня неизгладимое впечатление.

Среди беспорядочно нагроможденных скал и гор, выделялось бескрайнее плато, на котором расположились два внушительных размера тролля. То, чем они занимались, настолько изумило меня, что я, позабыв все свои страхи, приблизился к ним практически вплотную. Сомнений быть не могло. Они танцевали.

— Одноглазый, скажи мне, что это совсем не то, о чем я думаю, — обратился я за помощью к своему учителю.

— Вообще-то я не могу знать, о чем ты думаешь сейчас, но исходя из того, что я знаю о чем ты думаешь все время, я…

— Короче, пожалуйста, — прервал я затянувшиеся объяснения Одноглазого.

— А что в этом собственно говоря такого? — поинтересовался учитель. — Ты что, думаешь, только люди танцуют, да?

— Ну, я, нет, конечно, — смутился я, — вот буки, эта, я как-то видел, тоже. Так то буки, но тролли?!

— Ну-ну, — буркнул учитель и поплыл к троллям.

— А откуда же тогда берутся маленькие тролли? — спросил он.

— Как откуда? — удивился я малограмотности Одноглазого, — оттуда же, откуда и большие, из гор. Из камня приходят, в камень и уходят.

Одноглазый как-то странно посмотрел на меня и ничего не ответил.

— Давай действовать, что ли, — предложил он, — прикинемся духами смерти и потребуем от них уничтожения крыс.

Я хотел было поинтересоваться у учителя, как мы будем изображать из себя двух духов смерти, если он — Мортал Комбат — всего один, но не успел. Страшно завывая, Одноглазый повис прямо перед глазами одного из троллей и замычал:

— Трепещите, холодные дети камней, дух смерти будет говорить с вами.

Я решил повторять все то же самое с другим троллем, но у него оказались закрытыми глаза. Тогда я отправился на помощь к Одноглазому и, устроившись на троллином носу, завизжал:

— Я Мортал, а он Комбат. Внемлите воле нашей.

Бесполезно. Тролли явно не видели и не слышали нас. Они по-прежнему были поглощены исключительно друг другом.

— Говорил же, что нет никаких богов, — огорченно заявил Одноглазый, — а есть одни лишь тролли. Чего они не видят нас, если постоянно общаются с Властителями, а?

— Быть может, боги передают им свою волю напрямую, прямо в голову? — предположил я после кратковременных раздумий.

Одноглазый медленно облетел вокруг троллиных голов, молча повисел рядом со мной и согласился:

— Другого ничего не остается. Давай залезем в голову самки через уши, с двух сторон, и двинемся навстречу друг другу. Внутри ухов, — “ушев” — поправил я Одноглазого, — головы, — извернулся он, — будем напряженно думать о крысах, понятно?

— Нет, не понятно, — не согласился я. — во-первых, почему самка? Во-вторых, кто из них самка? А в-третьих, где у них уши?

— Самка вот эта, поросшая желтой травой, — Одноглазый уверенно указал на одного из троллей. — Самки обычно более впечатлительные, чем самцы, а ухо вон оно, видишь, среди травы. — он кивнул на видневшуюся в желтых зарослях темную пещеру.

Я внимательно посмотрел на троллиху.

— Помилуй, Одноглазый, — возмутился я, — у нее же глаза закрыты.

— Ну и что? — не понял моей озабоченности учитель.

— А то, что раз у нее глаза закрыты, то значит в голове темно. Я боюсь.

Одноглазый лишь фыркнул в ответ и, пробормотав что-то типа “не заблудишься”, отправился в левое ухо великанши. Мне оставалось проследовать в правое или наоборот, смотря с какой стороны на самку смотреть.

Я не люблю вспоминать свое путешествие через троллиную голову. Она постоянно рычала и стонала. Я имею ввиду великаншу. В ней было очень страшно и при каждом резком звуке я пугался, что это горные духи выследили меня. Слава богам, что я был бесплотен, нигде не блуждал и не за что не цеплялся. Одноглазый, зараза, тоже здорово напугал меня, когда тихо бормоча, медленно появился из темноты и проплыл мимо. Только тогда я вспомнил, зачем я здесь и визгливо подвывая: “Мортал Комбат, крысы, убей их, я Мортал Комбат, крысы, крысы…” и начал представлять себе точное расположение крысятника в Долине.

Одноглазый ждал меня у левого уха, но я сбился с дороги и выбрался наружу где-то в районе затылка. Учитель неодобрительно покачал головой и предложил:

— А теперь самец.

— Да ты что? — ахнул я, — я и так страху натерпелся. Да и самцы не впечатлительные. Сам говорил.

— Я сказал “самец”, - твердо повторил Одноглазый.

— Ну, самец так самец, — обречено согласился я и поплыл к правому уху великана.

— СТОЙ! — вдруг прокричала самка и тролли замерли, — ТАРАКАНЫ ЭТИ УЖЕ ДОСТАЛИ, А ТЕПЕРЬ И МУРАВЬИ ПОЯВИЛИСЬ. НА КУХНЕ РЯДОМ С РОЗЕТКОЙ ВИДЕЛА. А В КОРИДОРЕ ДАЖЕ ПРИДАВИЛА ДВУХ. КУПИ ЗАВТРА МОРИЛКУ КАКУЮ-НИБУДЬ. “КОМБАТА”, НАВЕРНОЕ. ГОВОРЯТ ХОРОШО ПОМОГАЕТ.

— НУ ТЫ НАШЛА ВРЕМЯ, — прогремел самец.

— НЕ ЗНАЮ, НАКАТИЛО ЧТО-ТО, — ответила великанша и упала на плато, увлекая за собой кавалера.

Одноглазый приблизился ко мне вплотную и грозно прошипел:

— Опять тараканы? Ты о чём думал, когда лазил у нее в голове, я тебя спрашиваю.

— Что ты, что ты! — я в ужасе отпрянул от учителя. — О крысах и о духе смерти, больше ни о ком.

— Значит у тебя всё-таки сущность такая, что тебя все за таракана принимают, — постановил Одноглазый.

— Обнаглел ты уже совсем, — оправившись от первоначального шока, я перешёл в атаку. — Какой я тебе, мать твою, таракан. Я же прямоходящий!

— Единственное, что ты прямо, так это стоячий, а все остальное криво, косо и сикось-накось!

— Накось выкуси, — взорвался я, — Хочешь сказать, что понял хоть что-то из бормотания троллихи, да? Это был совершенно бессмысленный набор из более менее знакомых слов, а ты на меня кидаешься. Спроси любого и тебе ответят, что тролли не разумны, а лишь подражают нам.

— Она приказала своему мужику призвать духа смерти Мортала Комбата на головы безвинных тараканов. Вот, что она сказала, — проорал мне Одноглазый.

— Не смеши меня, умник. Тоже мне толкователь нашелся, — парировал я. — Какого размера тролль, а какого таракан. Они даже и не подозревают о существовании друг друга.

Одноглазый сделал страшные глаза и исчез — вернулся в свое тело, наверное. Я же еще некоторое время полетал вокруг троллей, а затем медленно поплыл вдоль ущелий к Водопаду. Мне совсем не хотелось возвращаться домой одновременно с Одноглазым. Из горестных размышлений о своей тяжелой судьбе и неблагодарной роли спасителя человечества меня вырвало приближающееся мелодичное позвякивание. Оглядевшись, я обнаружил светящегося старичка с большой сетью, плывшей рядом с ним. Сеть была заполнена продолговатыми беспрестанно шевелящимися сосудами, которые сталкиваясь друг с другом и издавали ту самую мелодию, что привлекла меня.

— Скок? — спросил приблизившись старичок.

— Скок, дедушка Авоська, — подтвердил я.

— А где же Одноглазый?

— Мой ученик? Не выдержал нагрузки и сбежал, — я грустно вздохнул, — Совсем ни на что не годным оказался.

Авоська хитро прищурился, порылся в своей сетке, достал оттуда круглый прозрачный горшочек, темную непрозрачную кружку с каляками на боку, насыпал из горшочка в кружку немного чёрной трухи и кружка сама собой заполнилась горячей водой. Бог сунул в нее свой палец и размешал — вода почернела и на ее поверхности появилась светлая пена. Авоська понюхал получившуюся жидкость, скривился и протянул кружку мне. Оставалось надеяться, что его перекосило от удовольствия.

— Все у тебя получится, — нараспев сказал он и я бесстрашно выпил горькую гадость, приготовленную богом.

Когда через мгновение я очнулся в собственной норе, то чувствовал себя великолепно. Мне было легко и хорошо. Рядом со мной стонал Одноглазый, но к сожалению, не так громко, как мне хотелось бы.

— А знаешь, — обратился я к учителю, — я только, что разговаривал с самим Авоськой.

— Ну и? — прокряхтел Одноглазый.

— Он предлагал мне место Старика, но я отказался.

— Тьфу ты, — сплюнул учитель, — я думал ты серьезно, а ты…

— А что я? Правду реку. Одноглазому своему, говорит, передай, чтобы не трогал тебя, а то приду, говорит, и в авоську свою засуну.

Одноглазый даже перестал стонать от такой наглости.

— Если бы ты и вправду встретился с Авоськой, он бы тебя сразу же схватил и к телу обратно пришил. Ты сам такой вариант предполагал, — вот Одноглазый зануда! В самом деле, почему это Авоська меня отпустил?

— Да говорит, шустрый ты больно, Скок, — быстро нашелся я. — Нам, говорит, всё равно тебя не удержать. Рожденный летать ползать не должен. А о крысах, говорит, и не думай. Справимся с вашей бедой в два счета. Только на плоскогорье семь дней не ходи… и… ни… кого… не пускай, — обомлев, я прекратил врать и прислушался к шорохам в своей голове.

Все как обычно — равномерный тихий гул, вызываемый мерным перетеканием мыслей по трубкам. Откуда же тогда появилась эта уверенность, что нельзя в течение недели соваться на плоскогорье, что там будет свирепствовать Мортал Комбат, а может кто и похуже? Вот так жижи дал мне Авоська напиться!

— Ну, чего замолчал? — Одноглазый приподнялся с лежанки и уставился мне в глаза. Увиденное там ему чем-то очень не понравилось и он тихо спросил:

— Так ты что, не врешь?

— Вот теперь не вру, — согласился я. — Крысам — хана, но и нам за сладким стеклом нельзя. Надо всех предупредить.

— Ну а еще, что он тебе говорил? — оживился Одноглазый.

— Сказал, что глаз твой новый отберет, как незаконно присвоенный.

Одноглазый громко застонал и уткнулся носом в лежанку, а мне сразу же стало легко-легко. “О боги! Хорошо-то как!” — закричал я про себя. Можно было вернуться к обычным мелким житейским делам, а можно было и большие планы построить. Марицу, например, к себе пригласить и танцевать научить. Старику опять же на покой пора, хотя зачем мне, человеку, говорившему с богом и принимавшему нектар с длани его, власть Старика? Ведь я уже совсем не тот я, которым был недавно. Простой, как все тут думали, парень встречался с призраком, катался на грохе, помог палачу, изгнал крыс, пугал троллей, а главное был обласкан Богом. И имя отныне мне — Крысогуб! Скок-Крысогуб. Не больше, но и не меньше. Вот так.

Чего?

Да ты на свои-то губы посмотри! Если у меня как у крысы, то у тебя вообще как у…, у…О! Кнопка — губы, как попка! И как это я раньше не замечал? Года три назад, а? Эх… Ну, да ладно, на сегодня все. Про Прынца и Одноглазый порядок завтра.

И про заговор бук тоже завтра.

Все, все! Завтра! Сегодня же пигалицы бесплатно, а с остальных — что-нибудь!

Бабушка Дуля! Откуда это у Вас?

Ничего себе!

Вот чем мне нравится баба Дуля, так это тем, что ей никогда не надо напоминать, что она уже давно не пигалица.

Дедушка Рэммерих! Вы забыли отдать мне кусок соленой сосучки!

Тот, который сжимаете в кулаке.

Конечно, конечно.

Я понимаю. Что поделаешь — возраст…

Ага, склероз у него! Так я и поверил. Жмот старый!

Ого!

Спасибо!

Спасибо!

Вот это да!

Круто!

Мда, в следующий раз приходи с одним заткнутым ухом.

А что, это по твоему полноценный кусок?

Ух ты, Одноглазый! Где достал?

Подожди, не уходи.

Да чего ты дуешься то? Весело ведь получилось. Сейчас культурно отдохнем.

Эй, Кнопка, а ты куда?

Да какая ты, мать твою, пигалица?! Ты на себя посмотри!

Вот стерва! Среди кого живу? Один ты, Одноглазый — отдушина моя… Человек. Ну, хочешь завтра, когда про Прынца рассказывать буду, о тебе вообще ни слова не упомяну?

Ага! Не хочешь? Я так и думал! А знаешь что? Забирай половину всего — твоя!

Да куда мне столько — засохнет. Или вот: Рожа, Болтун, идите сюда! Праздник устраиваю. Болтун, зови жену свою, Рожа, Одноглазый, давайте пигалиц сюда! Стой, Марица, не уходи. Сейчас петь будем, гулять будем, танцевать будем!

Content

Владимир Назыров
Жлобские хроники

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20