Чарльз Уилан

Голая экономика. Разоблачение унылой науки

Посвящается Ли

Издано с разрешения Charles Wheelan c/o Janklow & Nesbit Associates и P.& R Permissions & Rights Ltd. working in cooperation with PRAVA I PREVODI

Книга рекомендована к изданию Еленой Катасоновой

Все права защищены. Никакая часть настоящего издания ни в каких целях не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, будь то электронные или механические, включая фотокопирование и запись на магнитный носитель, если на это нет письменного разрешения издателя.

© Charles Wheelan, 2010, 2002

© Burton G. Malkiel, Foreword, 2002

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2017

* * *

Предисловие

Бытует мнение, что британский писатель, публицист, историк и философ шотландского происхождения Томас Карлейль более века назад назвал экономику «унылой наукой» – на том основании, что эта наука скучная, нудная, туманная и полна фраз вроде «с одной стороны, так, а с другой…». А Гарри Трумэн, по словам современников, говорил, что ему хотелось бы иметь «одноруких экономистов», чтобы избегать двусмысленности и разночтений. На самом деле Карлейль имел в виду нечто совсем другое. Он обращал наше внимание на то, что людям всегда чего-то не хватает – что им приходится постоянно делать выбор между конкурирующими потребностями, между вареньем сегодня и вареньем завтра, равно как между конфликтующими ценностями и целями. И самое главное – угрюмый шотландец напоминал нам о том, что все в мире имеет свою цену и ничто не дается без труда и жертв.

С этим действительно не поспоришь; многие считают экономику унылой наукой, а экономистов в общепринятом смысле унылыми, то есть на редкость скучными людьми. Вот лишь одно из определений: «Экономист – это человек, который отлично управляется с цифрами, однако его человеческие качества не позволяют ему работать бухгалтером». Таким отнюдь не позитивным имиджем экономисты в значительной степени обязаны своей склонности к туманным письменным формулировкам, использованию зачастую никому, кроме них, не понятных диаграмм и чрезмерной любви к цифрам и вычислениям. А еще они часто отказываются признавать, что чего-то не знают.

Как получилось, что экономика стала темой для множества шуток и анекдотов и почему студенты, начинающие изучать ее основы, нередко ходят совершенно ошалевшими, с остекленевшим взглядом? Я думаю, это объясняется лишь тем, что экономисты, как правило, не слишком хорошо выражают свои мысли в письменном виде, а большинство экономических трудов излишне полагаются на алгебраические выкладки и сложные диаграммы. Вдобавок очень немногие специалисты в этой области способны донести до читателя потрясающую увлекательность экономического анализа или передать его значимость в повседневной жизни людей. Книга Чарльза Уилана в корне меняет эту безрадостную ситуацию. У автора истинный дар – прямо противоположный дару царя Мидаса, – прикоснувшись к золоту, он смог бы вдохнуть в него в жизнь.

Эта книга действительно уникальна. В ней вы не найдете ни сложных уравнений, ни заумных терминов, ни непостижимых диаграмм. Хотя многие экономические идеи базируются именно на уравнениях и диаграммах, Уилан наглядно демонстрирует, что их вполне можно заменить простым человеческим языком. Он сводит экономику к сути, показывает, что словосочетание «экономист, который понятно мыслит», вовсе не оксюморон[1].

Эта книга покажет вам, что критика, столь щедро сыплющаяся на экономистов, довольно часто ими не заслужена. Экономический анализ действительно чрезвычайно сложный и запутанный – во многих случаях гораздо более сложный, чем анализ в естественных науках, которые весьма элегантно объясняют простые, ограниченные системы, такие, например, как вращение планет вокруг Солнца или электронов вокруг атома. Но даже в естественнонаучном мире зачастую чрезвычайно сложно найти объяснения и полностью постичь природные явления. Наглядный пример – прогноз погоды. Несмотря на сложнейшие спутниковые синоптические наблюдения и не менее сложные модели прогнозирования погоды, метеорологи зачастую не могут предложить нам ничего лучше наивнейшей трактовки вроде «завтра ожидается такая же погода, как сегодня». Понятно, что инерционная модель данного типа не способна учесть никаких критических и поворотных точек, зато она позволяет синоптикам кое-как сохранять лицо. А в сравнении с точностью долгосрочных предсказаний, скажем, относительно глобального потепления, экономические прогнозы наверняка намного точнее.

Экономическая наука сложнее естественных дисциплин, потому что ее ученые, как правило, не имеют возможности проводить контролируемые лабораторные эксперименты, а также потому что люди далеко не всегда ведут себя предсказуемо. В последние годы большую популярность приобрело абсолютно новое направление в науке – поведенческая экономика, объединившая в себе знания и идеи психологов и экономистов. Однако мы и по сей день не можем даже с минимальной точностью предсказывать поведение отдельных людей. Впрочем, следует признать, тот факт, что мы далеки от понимания всего, отнюдь не означает, что мы не понимаем ничего. Например, мы знаем, что на поведение людей сильно влияют стимулы. Нам известно, что существует огромное множество логических закономерностей и что люди постоянно и с удовольствием накапливают знания и опыт. Мы знаем, что каждая продажа предполагает покупку и что люди редко упускают очевидные возможности получения прибыли – именно эта идея лежит в основе теории исключительной эффективности фондовых рынков.

При всей неточности экономической науки она, безусловно, оказывает мощное непосредственное влияние на нашу жизнь и играет решающую роль в государственной политике. Экономисты участвуют в деятельности буквально всех ветвей власти. Задачи содействия экономическому росту и высокому уровню занятости населения при одновременном избегании инфляции уже давно считаются прерогативой экономистов государственных учреждений. Может, помните, каким был самый успешный лозунг во время избирательной кампании Билла Клинтона в 1992 году? «Все дело в экономике, дурачок!» Стимулирование конкуренции и сдерживание монополий (министерство юстиции), борьба с загрязнением окружающей среды (управление по охране окружающей среды) и обеспечение граждан медицинскими услугами (министерство здравоохранения и социального обеспечения) – все это примеры основных направлений деятельности разных правительственных департаментов с критически важными экономическими компонентами. И в самом деле, довольно трудно назвать какое-либо более-менее важное политическое решение, касающееся социальной или налоговой сферы, расходов, международных отношений, сельского хозяйства или национальной безопасности, которое не вело бы к тем или иным экономическим последствиям. И как бы скептически ни были настроены политики по отношению к способности экономистов решать подобные проблемы, их советы никто не игнорирует. Неслучайно английский экономист Джон Мейнард Кейнс писал: «Люди дела, считающие себя абсолютно неподверженными каким-либо влияниям интеллектуалов, как правило, являются рабами того или иного экономиста прошлого. Облеченные властью безумцы, которые якобы слышат некие голоса, на самом деле черпают свое безумие из сочинений какого-нибудь академического писаки, намаранных несколькими годами ранее».

Влияние экономистов широко распространено также в финансовых и бизнес-кругах. Питер Линч, бывший менеджер взаимного фонда Magellan Fidelity, однажды заявил, что если вы четырнадцать минут общались с экономистом, можете считать, что двенадцать из них потрачены впустую. В связи с этим тот факт, что сегодня инвестиционная эффективность профессиональных менеджеров взаимных фондов сплошь да рядом оценивается на основе методов, разработанных финансовыми экономистами, безусловно, стоит считать иронией. Больше того, современные экономисты влияют на бесчисленное множество других бизнес-решений. Они прогнозируют спрос на продукты столь непохожих друг на друга компаний, как General Motors и Procter & Gamble. Много их работает в консалтинговых фирмах, занимающихся решением самых разных бизнес-задач, от стратегического планирования до управления товарно-материальными запасами. Они помогают инвестиционным фирмам компоновать портфели ценных бумаг на основе анализа ожидаемой доходности и риска. Они консультируют главных финансовых директоров корпораций по вопросам распределения дивидендов и влияния задолженности фирм на цену их обыкновенных акций. Трейдеры, работающие по опционам на площадках главных опционных бирж наших финансовых рынков, пользуются портативными компьютерами, запрограммированными с применением экономической модели, которая подсказывает им цены для двойных опционов. Словом, с этим не поспоришь: экономический анализ чрезвычайно полезен и для инвесторов, и для производителей, и для тех, кто определяет государственную политику.

Да и обычные потребители сегодня уже понимают, что экономика позволяет увидеть в более ясном свете очень многие бытовые проблемы, часто ставящие их в тупик. Почему людям так трудно выбрать медицинскую страховку? Почему мы останавливаемся на трассе у ресторана McDonald’s, хотя многие другие сети быстрого обслуживания предлагают гамбургеры повкуснее? Почему множество выпускников школ подают заявления в «престижные» колледжи, хотя другие учебные заведения предлагают не менее качественное образование по более низким ценам? Вы когда-нибудь задавались вопросом, какое отношение к повседневной жизни имеют такие довольно известные термины, как «неблагоприятный отбор», «общественное благо» и «дилемма заключенного»? Так вот, все это и еще многое другое обсуждается в этой восхитительной книге.

Говорят, если задать десяти экономистам один и тот же вопрос, получишь десять разных ответов. Но я готов держать пари, что если бы вы спросили десять экономистов о причинах вечной нехватки такси и квартир в Нью-Йорке, все десять ответили бы, что предложение этих продуктов и услуг лимитируется количеством лицензий и регулированием арендной платы. Безусловно, найдется еще великое множество вопросов, в которых экономисты проявляют такое же полное единодушие. Например, подавляющее большинство этих специалистов убеждены, что свободная международная торговля способна существенно повысить жизненный уровень торгующей страны и что таможенные тарифы и квоты на импорт снижают общее благосостояние населения. Они в целом согласны с тем, что жесткое регулирование арендной платы ведет к уменьшению количества и качества предлагаемого жилья. В свое время они были практически единодушны, прогнозируя, что ужасная трагедия 11 сентября 2001 года приведет к снижению экономической активности. Мой личный опыт в сфере государственного управления также позволяет мне сделать вывод, что во взглядах экономистов (даже из разных политических партий) гораздо меньше разногласий, нежели в убеждениях экономистов и представителей других областей знаний. Экономисты-республиканцы и экономисты-демократы одинаково смотрят на большинство проблем и вопросов. Двухпартийное большинство этих специалистов с большой степенью вероятности объединится против двухпартийной коалиции политиков.

С моей точки зрения, это объясняется прежде всего тем, что экономисты имеют уникальный взгляд на мир и так же подходят к решению проблем. Мыслить как экономист значит объединять дедуктивные цепочки с упрощенными моделями, такими, например, как модель спроса и предложения; это значит искать и находить компромиссы в контексте ограничений; это значит оценивать затраты на один вариант выбора с учетом упущенных выгод альтернативного варианта. Это также предполагает наличие четкой цели относительно эффективности, которая формулируется так: извлечь максимальную выгоду из ограниченных ресурсов. Это требует подхода на основе предельной полезности или поэтапных решений. Экономист задается вопросом, сколько дополнительных выгод можно извлечь за счет определенных дополнительных расходов. Его методика предполагает признание того, что существует множество разнообразных способов применения ресурсов и что для достижения желаемых результатов замену можно произвести из разных ресурсов. И наконец, экономист склонен считать, что уровень благосостояния общества повышается благодаря тому, что людям разрешено делать собственный выбор, и убежден, что особенно эффективными механизмами, позволяющими человеку делать такой выбор, являются конкурентные рынки. И хотя любые экономические задачи предполагают наличие нормативных ограничений и факторов (которые определяют, как все должно быть), мыслить как экономист означает использовать аналитический подход, который обычно отвлечен от «ценностных» аспектов или как минимум преуменьшает их значимость.

Эта прекрасная книга – одновременно точно сбалансированная и на редкость всеобъемлющая. В ней признаются выгоды и преимущества свободного рынка в улучшении нашей жизни и весьма убедительно показывается, почему командно-административные экономики в конечном счете не способны повысить уровень жизни своих граждан. В то же время в ней признается важная роль государства в создании нормативно-правовой базы, которая делает возможным функционирование рынков и обеспечивает население бюджетными благами. В ней также подчеркивается огромная роль правительства в исправлении тех негативных ситуаций, когда свободный рынок приводит к появлению так называемых экстерналий – нежелательных внешних последствий экономической деятельности (например, к загрязнению окружающей среды) или когда частные рынки оказываются неспособными произвести какие-либо продукты, необходимые для граждан страны.

Вы когда-нибудь задумывались, почему производители ангорской шерсти на протяжении десятилетий получали от федерального правительства очень неплохую субсидию? Чарльз Уилан объяснит вам, как политика и экономика могут привести к подобным результатам. Вам интересно, почему Бена Бернанке часто называют вторым по влиятельности человеком в США? Уилан раскроет тайну эффекта, оказываемого денежно-кредитной политикой на экономическую активность. Вы когда-нибудь ловили себя на том, что никак не можете до конца понять смысл финальной сцены фильма «Поменяться местами»[2] – ну той, в которой плохих парней прогоняют с товарного фьючерсного рынка? Уилан максимально доступно разъясняет теорию спроса и предложения. Вас когда-нибудь мучил вопрос, нет ли рационального зерна в протестах антиглобалистов и не правы ли они в том, что народы развитых или развивающихся стран, возможно, выиграли бы от менее мощной экономической интеграции? Уилан предельно полно и на удивление доходчиво расскажет и об этом. Читая в газетах о жарких дебатах по поводу текущих экономических проблем, не приходилось ли вам недоумевать и поражаться жуткой какофонии мнений и аргументов, высказываемых спорщиками? Уилан проведет детальный разбор специальных терминов, разложит по полочкам политические аспекты разных доводов и доберется до самой сути каждой из этих проблем. И, делая все это, он с успехом превратит скучную и унылую науку в живое переплетение экономики и политики, да еще и вплетет их в ткань дискурса национальной политики.

Чарльз Уилан написал восхитительно доступное и интересное пособие для повышения экономической грамотности. Углубляясь в саму суть экономики, он делает читателя более информированным гражданином, способным намного лучше понимать основные проблемы современной экономики. Автор показывает, что экономику можно объяснить и без заумных графиков, диаграмм и уравнений. Он демонстрирует, что экономический анализ бывает невероятно захватывающим. Его книга непременно станет полезным дополнением к основному учебному курсу экономики в колледжах и средней школе. И что еще важнее, она и сама по себе может послужить отличным инструментом для введения в эту область знаний и наверняка изменит мнение тех, кто раньше наотрез отказывался изучать экономику из-за убеждения, что эта наука невероятно сложна и невыносимо скучна. Я, признаться, и сам не раз подумывал о том, чтобы написать такое пособие по основам экономики, но мне постоянно мешали другие проекты. Но если бы все-таки я его написал, мне бы хотелось, чтобы у меня получилась именно такая книга, как та, которую вы держите в руках.

Бертон Малкиел

Введение

Уверен, эта сцена знакома многим. Студент выпускного курса крупного американского университета стоит в огромной аудитории у доски, рисуя на ней графики и уравнения. Может быть, он говорит на превосходном английском, а может, его английский не идеален. Предмет сухой и сложный, много математики. Идет экзамен, и студента могут попросить, скажем, вывести кривую спроса или найти производную функцию совокупных расходов. Учебный курс называется «Экономика 101».

Студентов на этом экзамене крайне редко спрашивают, хоть и могли бы, почему базовые экономические законы предрекали неизбежность распада СССР (распределение ресурсов при отсутствии системы ценообразования в долгосрочной перспективе оказалось поистине непосильной задачей для государства), какие экономические выгоды обеспечивают курильщики некурящим людям (они раньше умирают, и остальные могут рассчитывать на большие социальные и пенсионные выплаты) или почему щедрые пособия по уходу за новорожденным в реальности вредны для женщин (из-за них работодатели нередко дискриминируют молодых соискательниц вакансий).

Некоторые студенты изучают экономику достаточно долго, чтобы понять и по достоинству оценить «общую картину», но подавляющее большинство до этого момента, к сожалению, «не доживают». В сущности, по-настоящему яркие и любознательные ребята на этих занятиях особенно мучаются и скучают и по завершении базового курса «Экономика 101» с нескрываемым наслаждением прощаются с этой наукой навсегда. Экономику часто валят в одну кучу с высшей математикой и химией – сложными и сухими дисциплинами, требующими запоминания огромных массивов данных и очень мало применимыми в реальной жизни. Понятно, почему многие наиболее перспективные студенты бегут от курса экономики как черт от ладана. К огромному сожалению, сразу по двум причинам.

Во-первых, эти любознательные и умные ребята добровольно отказываются от предмета поистине провокационного, чрезвычайно интересного и имеющего большое значение практически для любого аспекта повседневной жизни общества. Экономика способна объяснить невероятно широкий спектр проблем, начиная с донорства органов и заканчивая политикой равных возможностей. Эта дисциплина порой на редкость интуитивна, а порой потрясающе нелогична и парадоксальна. К развитию экономической науки приложили руку многие великие мыслители. Некоторые из них, такие как Адам Смит и Милтон Фридман, известны любому образованному человеку; другие, например, Гэри Беккер и Джордж Акерлоф, пока не пользуются за пределами научных кругов бесспорно заслуженной ими славой. К сожалению, многих людей, которые с огромным удовольствием прочтут книгу о Гражданской войне или биографию Сэмюела Джонсона[3], отпугивает тема, которая должна и может быть доступной и увлекательной.

Во-вторых, следует с прискорбием признать, что многие из умнейших наших граждан экономически безграмотны. Средства массовой информации очень часто пишут о блестящем экономисте, влиятельном Бене Бернанке, сыгравшем решающую роль в правильной реакции правительства США на глобальный финансовый кризис. Но сколько американцев способны объяснить, чем занимается этот человек? Кстати, даже многим нашим политическим лидерам стоило бы пройти курс «Экономика 101», хотя бы частично. Почти во всех политических дискуссиях слышишь, как один или даже несколько кандидатов заявляют что-то вроде того, что аутсорсинг и глобализация «крадут» рабочие места американцев, делая нашу нацию беднее и повышая вероятность потери работы. Конечно, международная торговля, как и любой другой вид рыночной конкуренции, действительно приводит к появлению определенного числа проигравших. Однако идея, якобы она негативно сказывается на благосостоянии нашего общества в целом, очень далека от истины. По сути, подобные заявления в экономике равнозначны предостережению о том, что ВМС США рискуют доплыть до края света. На моем веку самое красочное утверждение такого рода принадлежит Россу Перо, изворотливому независимому кандидату на выборах 1992 года (основными кандидатами тогда были Билл Клинтон и Джордж Буш). Во время президентских дебатов господин Перо решительно заявил, что Североамериканское соглашение о свободной торговле[4] приведет к «оглушительному причмокиванию» – так он образно описал негативный эффект быстрого «перетекания» рабочих мест из США в Мексику. Броская фраза многим запомнилась, но прогноз не оправдался. Ничего подобного не произошло.

На наше счастье, избирательная кампания Перо оказалась, как мог бы выразиться этот большой любитель метафор, неохотничьей собакой. Впрочем, это вовсе не значит, что все мировые лидеры, которых в итоге избирали на высокие посты, обладали глубоким пониманием основ экономики. Так, в 2000 году французское правительство реализовало программу по преодолению хронических двузначных темпов роста безработицы, которая базировалась на политике, совершенно для этого не годной, хоть на первый взгляд и казавшейся весьма удачной (тут уместно вспомнить мудрую поговорку «не все то золото, что блестит»). Возглавляемое социалистами правительство сократило максимальную продолжительность рабочей недели с тридцати девяти часов до тридцати пяти; предполагалось, что если все работающие люди будут трудиться меньше часов, рабочее время освободится, что позволит занять некоторое число безработных. И вроде бы в этом решении действительно было нечто привлекательное, но это было сродни применению пиявок в целях выведения токсинов из организма. К сожалению, в долгосрочной перспективе и пиявки, и сокращенная рабочая неделя приносят больше вреда, чем пользы.

Политика французов базировалась на ошибочной предпосылке, что количество рабочих мест в экономике фиксировано, следовательно, его необходимо нормировать. А это полная чепуха! За последние тридцать лет благодаря появлению интернета американская экономика создала миллионы новых рабочих мест, которых в 1980 году не только не существовало, но и никто даже не мог себе представить, – причем без каких-либо усилий правительства, нацеленных на то, чтобы поделить рабочие часы «по справедливости».

В 2008 году французское правительство, возглавляемое Николя Саркози, приняло закон, позволяющий компаниям и работникам договариваться об увеличении тридцатипятичасовой рабочей недели. Такое решение было принято в значительной степени потому, что политика сокращения проблему безработицы явно не решила. Впрочем, ни один здравомыслящий экономист никогда и не думал, что такое возможно, однако политики (и люди, которые их избирают) далеко не всегда готовы прислушаться к советам специалистов.

Вышесказанное отнюдь не означает, что у США нет экономических проблем. Антиглобалисты впервые вышли на улицы Сиэтла в далеком 1999 году; люди били окна и переворачивали машины, протестуя против деятельности Всемирной торговой организации. Были ли они правы? Действительно ли глобализация и бурно развивающаяся международная торговля угрожают окружающей среде и ведут к усилению эксплуатации рабочих в развивающихся странах, а также к тому, что на каждом углу в любом городе мира скоро будет стоять ресторан McDonald’s? Или же ближе к правде был колумнист New York Times Томас Фридман, который окрестил антиглобалистов «Ноевым ковчегом, в котором собрались представители Общества плоской земли и протекционистских профсоюзов, а также яппи, ностальгирующие по дорогим их сердцу 1960-м»[5]?

Во время президентских праймериз 2008 года Барак Обама критиковал Североамериканское соглашение о свободной торговле, переговоры о котором велись в годы президентства демократа Билла Клинтона. Были ли критические комментарии Обамы обусловлены экономическими соображениями или то была чистая политика (ведь, критикуя Соглашение, он, по сути, нападал на жену Билла Клинтона[6])? Вы сможете сами ответить на этот вопрос, после того как прочтете главу 12.

Я же в самом начале книги пообещаю вам только одно: в ней вы не увидите никаких графиков, диаграмм, схем и уравнений, хотя все эти инструменты широко используются в экономике. В самом деле, цифры дают нам простой и даже элегантный способ представления явлений окружающего мира, например, вместо того чтобы многословно и образно описывать, насколько тепло или холодно, нам говорят, что температура воздуха на улице – 22 градуса. Впрочем, самые важные экономические идеи, по сути, интуитивно понятны. Их сила в том, что они привносят в решение бытовых проблем логику и четкость. Рассмотрим, например, упражнение для ума, предложенное Гленном Лори, экономистом-теоретиком из Бостонского университета. Допустим, десять претендентов соперничают за одно рабочее место – девять кандидатов белые, один чернокожий. Компания-работодатель придерживается антидискриминационной политики равных возможностей, согласно которой, при условии, что кандидаты – представители меньшинств и другие претенденты равноценны, нанимается кандидат из меньшинства.

Далее предположим, что основных кандидатов двое: белый и чернокожий. В соответствии с упомянутой выше политикой фирма наймет второго. И тут Лори (сам чернокожий) высказывает тонкую, но простую мысль: в результате политики равных возможностей при найме страдает только один из белых кандидатов, остальные восемь в любом случае эту работу не получили бы. Тем не менее все девять белых кандидатов уходят с собеседования разгневанными: они чувствуют себя жертвами дискриминации. Высказывая эту идею, Лори при этом вовсе не выступает в роли противника антидискриминационной политики найма. Он просто добавляет важный нюанс в дискуссию, которая обычно ведется без учета всяких нюансов. Он показывает, что политика равных возможностей может наносить вред тем самым расовым взаимоотношениям, которые она призвана улучшить.

Возьмем периодически разворачивающуюся в США кампанию, по условиям которой страховые компании должны оплачивать роженицам пребывание в больнице за двое суток, а не за одни. В 1998 году президент Билл Клинтон, счевший эту проблему достаточно важной, поклялся в ежегодном послании Конгрессу США, что положит конец «ускоренным родам». Однако для реализации данного плана необходимы определенные затраты, их следует разъяснить отдельно. В большинстве случаев пребывание роженицы в больнице по медицинским показаниям во вторые сутки не требуется, да и стоит оно довольно дорого, поэтому новоиспеченные родители часто не оплачивают второй день; не хотят за это платить и страховые компании. Если же их обяжут предоставлять такие дополнительные льготы (или любые другие, предписываемые законом), они начнут возмещать свои дополнительные расходы за счет повышения страховых взносов. И когда взносы начнут расти, некоторые малообеспеченные люди не смогут позволить себе вообще никакой медицинской страховки. Таким образом, в реальности эта политическая проблема заключается в следующем: готовы ли мы принять закон, который принесет пользу многим женщинам за счет того, что значительно меньшее число граждан потеряют возможность приобрести даже базовый полис медицинского страхования?

Следует отметить, что компромисс, легший в основу этой, на первый взгляд, узкой проблемы, вызвал огромный резонанс при обсуждении реформы здравоохранения, ведущегося в США. Чем щедрее система здравоохранения будет гарантировать американцам определенные выгоды, тем дороже это будет стоить, независимо от того, управляет государство этой системой или нет. По сути, зачастую на самый важный вопрос реформы здравоохранения обращают слишком мало внимания: как, учитывая широкое распространение баснословно дорогостоящей медицинской техники и оборудования, разработать систему, которая будет говорить «да» процедурам, оправдывающим затраты на них, и «нет» тем, которые этого не делают, ведь одни из них дают отличные результаты, а другие совсем наоборот?

Может, вам показалось, что экономика представляет собой одну огромную рекламу Республиканской партии? Это не совсем так. Даже Милтон Фридман, лауреат Нобелевской премии по экономике и самый красноречивый пропагандист свободных рынков, согласен с тем, что полное отсутствие ограничений на рынках может привести к весьма плачевным результатам. Возьмем, например, американскую любовь к автомобилям. Проблема вовсе не в том, что нам очень нравятся легковые автомобили, а в том, что мы не несем все издержки, связанные с их вождением. Да, мы покупаем машину и впоследствии платим за ее техническое обслуживание, страховку и бензин. Но нам не приходится оплачивать некоторые другие издержки владения транспортным средством: мы не платим ни за вредные выбросы в атмосферу; ни за заторы, создаваемые на улицах городов; ни за износ дорог общего пользования; ни за опасность, которую несем людям, сидящим за рулем автомобилей меньшего размера. В результате возникает эффект, несколько напоминающий вечернюю прогулку по городу с папиной кредитной картой: мы делаем множество вещей, которые никогда не стали бы делать, если бы платили по счетам из своего кармана. Мы покупаем огромные внедорожники, в упор не замечая общественный транспорт, перебираемся жить далеко в пригород, а затем наматываем огромные расстояния, катаясь каждый день на работу и обратно.

Отдельным гражданам за все это счетов не выставляют, а вот общество в целом платит по ним сполна – в виде загрязнения воздуха, глобального потепления и безудержного разрастания городов. И наилучший способ справиться с этой неуклонно усугубляющейся проблемой не имеет ничего общего с тем, о чем так любят говорить консерваторы, одержимые идеей невмешательства государства в экономику. Этот способ заключается в повышении налогов на бензин и автомобили. Как мы обсудим в главе 3, благодаря исключительно этим двум мерам издержки, связанные с вождением автомобиля (или неуклюжего громоздкого внедорожника), станут четко отображать реальную социальную стоимость этого вида деятельности. Аналогичным образом увеличение субсидий за пользование общественным транспортом стало бы заслуженным вознаграждением для тех пассажиров, которые делают для всех доброе дело, отказываясь садиться за руль личных автомобилей.

Между тем экономисты уже внесли весьма весомый вклад в решение таких социальных проблем, как, скажем, дискриминация. Подумайте: есть ли основания утверждать, что в прошлом симфонические оркестры всего мира дискриминировали женщин? Экономист Гарвардского университета Клаудия Голдин и экономист Принстонского университета Сесилия Раус нашли способ ответить на этот вопрос. Они выяснили, что в 1950-х годах американские оркестры начали использовать «слепые» прослушивания: поступающий на работу человек играл за перегородкой. Судьи не видели музыканта и не знали, каков его пол. И как вы думаете, женщины получили какие-либо выгоды в результате этой «слепой» системы? Безусловно. После того как прослушивания стали анонимными, шансы женщин на прохождение первого раунда увеличились примерно на 50 процентов, а шансы быть принятыми в оркестр вообще в несколько раз[7].

Экономика обеспечивает нас мощным, но при этом необязательно сложным набором аналитических инструментов, с помощью которых можно, оглянувшись назад, объяснить, почему события развивались так, а не иначе; посмотреть вокруг и лучше понять окружающий мир; заглянуть вперед и предсказать последствия основных политических изменений. Экономика сродни силе тяжести: начнешь ее игнорировать, жди неприятных сюрпризов.

Крах инвестиционного банка Lehman Brothers, объявившего о своем банкротстве 15 сентября 2008 года, послужил толчком для «финансового кризиса», который вполне заслуживает закрепившейся за ним репутации «наихудшего экономического спада со времен Великой депрессии». Что же тогда произошло? Почему многие потребители, которые, как предполагается, вполне рационально понимают и оценивают свое материальное положение, в итоге пали жертвами «пузыря» на рынке недвижимости? Какие болваны выдали им ссуды на такие заоблачные суммы? Зачем вообще Уолл-стрит создала такие инструменты, как облигации, обеспеченные долговыми обязательствами, и кредитно-дефолтные свопы, и почему они оказались столь губительными для финансовой системы?

В главе 2 мы подробно обсудим, почему, учитывая стимулы, встроенные в эту систему, безрассудство, приведшее к финансовому кризису, было в значительной мере вполне предсказуемым. Почему ипотечные брокеры выдавали так много рискованных кредитов? Да потому что это были не их деньги! Банки, выдававшие ссуды, платили им комиссионные. Больше ипотек – больше комиссионных, а больше крупных ипотечных кредитов – больше очень и очень щедрых комиссионных.

Но почему банки были готовы рисковать огромной частью своего собственного капитала (особенно с учетом материальных стимулов для ипотечных брокеров, приводивших к ним клиентов)? Потому что банки, как правило, «продают» большинство своих ипотечных ссуд, а значит, они сейчас получают единовременную сумму наличных от стороннего инвестора, а тот взамен получает поток будущих ипотечных платежей. Вы наверняка уже поняли, что данная ситуация представляет собой что-то вроде игры в «горячую картошку»: какая разница, насколько рискованный заем, если вы можете перебросить его кому-то раньше, чем заемщик откажется платить по обязательствам.

С этим, пожалуй, все ясно, но кто в таком случае соглашается покупать такие кредиты? В главе 2 объясняется и это, но одну подсказку я дам вам уже сейчас: дело в том, что тут в игру вступает Уолл-стрит, и ни к чему хорошему это не приводит.

После всего сказанного я вынужден признать, что в настоящее время в экономических кругах происходит нечто вроде переоценки ценностей и критического самоанализа. Сколь бы очевидным ни казался упомянутый выше финансовый кризис сейчас, по прошествии времени, тогда лишь немногие экономисты заметили его приближение (за некоторыми исключениями). Практически никто не предполагал, насколько серьезным он окажется. Осенью 2005 года ряд видных экономистов писали в одном престижном журнале: «На конец 2004 года наш анализ не выявил никаких заслуживающих упоминания свидетельств, подтверждающих наличие “пузыря” на рынке недвижимости»[8].

Ошибочка вышла. Впрочем, на самом деле эта статья хуже, чем просто ошибка, потому что она явно была написана для того, чтобы опровергнуть доказательства существования «пузыря», которые стали очевидны даже для многих дилетантов. Словом, это все равно что заявление пожарной команды, приехавшей на вызов к дому, из-под крыши которого валит дым: «Никакого пожара нет», – а через двадцать минут все видят, что чердак объят пламенем. «Пузырь» на рынке был. И лучше всего данная ситуация объясняется слиянием экономического аспекта с психологическим, а именно принятием во внимание природной склонности человека верить в то, что происходящее сейчас, скорее всего, будет происходить и в будущем.

Экономика не стоит на месте; она развивается, как и любая другая наука. Одним из самых интересных и продуктивных новых направлений развития можно назвать поведенческую экономику, которая исследует, как люди принимают решения – иногда отнюдь не такими рациональными способами, как традиционно считали экономисты. Мы, люди, от природы склонны недооценивать одни риски (скажем, ожирение) и переоценивать другие (например, авиаперелеты). Мы позволяем эмоциям влиять на наши суждения и слишком бурно реагируем и на хорошие, и на плохие новости (сначала на рост цен на недвижимость, а затем на падение этих цен).

Многие особенности человеческой психологии были совершенно ясны Шекспиру, но экономический мейнстрим осознал их сравнительно недавно. Как отмечал колумнист New York Times Дэвид Брукс, «Экономическое поведение можно точно предсказать с помощью элегантных моделей. Эти модели объясняют многое, но не нынешний финансовый кризис – не то, почему такое огромное количество людей одновременно могли оказаться настолько глупыми и некомпетентными, чтобы разрушить себя. Этот кризис нанес удар по классической экономике и переместил психологический аспект, который прежде прозябал на задворках общественных интересов, на передний план и в самый центр»[9].

Конечно, большинство старых экономических идей по-прежнему невероятно важны. Председатель совета управляющих Федеральной резервной системы США Бен Бернанке[10], прежде чем уйти из науки, изучал период Великой депрессии – и это привело к важнейшим последствиям, выходящим далеко за рамки чистой науки. В главе 10 рассказывается о том, что творческое и весьма агрессивное вмешательство Бернанке в деятельность ФРС, на которое его во многом вдохновили ошибки 1930-х, помогло предотвратить неизмеримо большие проблемы нашей финансовой системы.

Эта книга рассказывает о ряде самых значительных экономических концепций, упрощая «строительные блоки», из которых они складываются, а то и вовсе опуская некоторые из них. В каждой главе обсуждаются вопросы, которые запросто могли бы послужить темами для отдельных книг. По сути, в каждой из глав содержатся детали, давшие толчок и способствовавшие развитию целых академических карьер. Да, я упростил или пропустил существенную часть технической структуры, составляющей костяк этой научной дисциплины. И сделал это по вполне понятной причине: ведь чтобы оценить гениальность великого архитектора-новатора Фрэнка Райта, вовсе не обязательно знать, где должна быть размещена несущая стена. Но эта книга – не экономика для «чайников», это экономика для умных людей, которые никогда прежде не изучали эту дисциплину – или изучали, но сохранили о ней лишь смутные воспоминания. Большинство великих экономических идей становятся интуитивно понятными, если их «раздеть», снять с них «шелуху» сложности. В результате получается голая экономика.

Негоже, чтобы экономика была доступной и понятной исключительно специалистам. Ее идеи для этого слишком важны и слишком интересны. В сущности, голая экономика может быть даже забавной и развлекательной.

1. Мощь рынков: кто кормит Париж?

В 1989 году, когда рушилась Берлинская стена, Дуглас Айвестер, глава (а впоследствии СЕО[11]) Coca-Cola Europe принял решение оперативно. Он направил в Берлин своих торговых агентов раздавать людям кока-колу. Именно раздавать, совершенно бесплатно. Бывало, представители Coca-Cola в буквальном смысле просовывали бутылки с напитком через отверстия в стене. Айвестер вспоминает, как курсировал по площади Александерплац в Восточном Берлине во время тех бурных событий, стараясь определить, узнаваем ли там бренд его компании. «Мы ходили повсюду и спрашивали людей, что они пьют и нравится ли им кока-кола. И нам даже не нужно было называть напиток! Стоило сложить руки так, будто держишь бутылочку, и люди все понимали. Тогда мы поняли, что надо завозить как можно больше кока-колы, и как можно быстрее – а ведь мы еще даже не знали, как будет оплачиваться продукт[12].

Coca-Cola быстро закрепилась на рынке Восточной Германии, бесплатно поставляя напиток торговцам, которые начали создавать «реальные запасы». В краткосрочной перспективе это было, безусловно, экономически невыгодное предприятие; восточногерманская валюта еще ничего не стоила, для всей остальной части мира это были просто бумажки. Но бизнес-решение было поистине блестящее, к тому же принятое быстрее, чем действие любого государственного органа. К 1995 году потребление кока-колы на душу населения в бывшей Восточной Германии выросло до уровня Западной Германии, где к тому времени рынок напитка был уже довольно значительным.

В определенном смысле кока-колу через разрушенную Берлинскую стену передавала невидимая рука Адама Смита. Раздача бутылочек торговыми представителями компании едва обретшим свободу восточным немцам вовсе не была широким жестом гуманизма. И никто не делал заявлений об однозначной победе коммунизма в будущем. Компания занималась бизнесом: расширяла глобальный рынок своего продукта, увеличивала прибыль, доставляла радость своим акционерам. В этом и состоит отличительная особенность капитализма: рынок согласовывает стимулы таким образом, что люди, работающие ради удовлетворения собственных интересов – раздающие бутылочки с напитком, или тратящие лучшие годы на учебу в аспирантуре, или засевающие поля соевыми бобами, или изобретающие радио, работающее в душе, – одновременно способствуют процветанию и неуклонному повышению уровня жизни большинства (хоть и не всех) членов общества.

Экономисты иногда спрашивают: «Кто кормит Париж?» Этот риторический вопрос – один из способов привлечь всеобщее внимание к непостижимому множеству событий, происходящих ежедневно и ежеминутно и заставляющих крутиться колесо современной экономики. Каким образом нужное количество свежего тунца проделывает свой путь от суден рыболовной флотилии в южной части Тихого океана в рыбный ресторан на парижской улице Риволи? И как работающий по соседству поставщик фруктов каждое утро умудряется предлагать своим клиентам все, что они хотят на завтрак – от кофе до свежих папай, – несмотря на то что эти продукты зачастую стекаются к нему из десяти-пятнадцати стран мира? Короче говоря, в сложной экономике каждый день происходят миллиарды сделок, и подавляющее большинство из них заключаются без прямого участия правительств. И суть не просто в том, что вся эта система работает, а в том, что благодаря ей наша жизнь становится все лучше и комфортнее. Разве не замечательно сегодня иметь возможность купить телевизор в любое время суток, даже не покидая собственного дома, а в 1971 году, чтобы приобрести цветной телевизор с экраном размером 25 дюймов, среднестатистический работник должен был отработать 174 часа. Теперь же такой цветной телевизор, который еще и намного надежнее, с намного более качественным изображением и показывает гораздо больше каналов, обойдется тому же среднестатистическому работнику всего в 23 часа рабочего времени.

Если, на ваш взгляд, более качественный и дешевый телевизор не лучшее мерило социального прогресса (в чем я с вами соглашусь), возможно, вас больше вдохновит тот факт, что в течение XX века средняя продолжительность жизни американцев увеличилась с 47 до 77 лет, детская смертность снизилась на 93 процента и мы полностью избавились от таких страшных болезней, как туберкулез, полиомиелит, тиф и коклюш, или как минимум научились их лечить[13].

Следует отметить, что в огромной степени заслуга в этом, согласитесь, весьма существенном прогрессе принадлежит рыночной экономике. В одной старой истории времен холодной войны рассказывается, как советский чиновник, приехавший в США, зашел в американскую аптеку. Ярко освещенные проходы были заставлены тысячами лекарств и препаратов от всех мыслимых и немыслимых проблем со здоровьем, от неприятного запаха изо рта до грибка ступней. «Очень впечатляет, – сказал чиновник. – Но как вы добиваетесь того, чтобы каждая аптека получала все это разнообразие товаров?» Эта история интересна тем, что в ней отлично передано полное отсутствие понимания этим человеком принципов работы рыночной экономики. В США нет центрального органа, указывающего торговым предприятиям, какие товары должны быть на складе, как было в СССР. Магазины продают то, что хотят купить люди, а компании, в свою очередь, производят продукты, которые торговцы хотят иметь в своих запасах. Надо отметить, что советская экономика потерпела крах в значительной степени потому, что государственные чиновники управляли буквально всем, от количества кусков мыла, произведенных на фабрике в Иркутске, до числа студентов, изучавших электротехнику в московских вузах. В конце концов задача такого управления оказалась попросту невыполнимой.

Конечно, мы, люди, привыкшие к рыночной экономике, не слишком хорошо понимаем принципы коммунистического централизованного планирования. Однажды в составе делегации от Иллинойса я ездил на Кубу. Поскольку визит был санкционирован правительством США, каждому члену делегации разрешили привезти домой кубинские товары на сумму 100 долларов, в том числе сигары. Выросшие в эпоху магазинов сниженных цен, мы все принялись искать марку Cohiba по лучшей цене, чтобы привезти на свою сотню максимальное количество отличных сигар, но после нескольких часов бесплодных поисков постигли глубинную суть коммунизма: сигары везде стоили одинаково. Между кубинскими магазинами нет конкуренции, потому что там нет прибыли в том смысле, в каком мы ее понимаем. Каждый магазин продает сигары – да и остальные товары – по той цене, которую назначает Фидель Кастро (или его брат Рауль). И все владельцы табачных лавок получают от правительства заработную плату, размер которой никак не связан с тем, сколько продукта он продает.

Гэри Беккер, экономист из Чикагского университета и лауреат Нобелевской премии 1992 года, как-то раз сказал (перефразируя Джорджа Бернарда Шоу), что «экономика – это искусство получения от жизни максимума». Экономика – наука, изучающая, как мы это делаем. Как известно, предложение всего, что стоит и хочется иметь – масла, кокосового молока, идеального тела, чистой воды; людей, умеющих чинить вышедшие из строя копировальные аппараты, и много другого, – ограничено. Как мы распределяем все эти блага? Почему у Билла Гейтса есть собственный самолет, а у вас нет? Потому что он богат, могли бы ответить вы. Но почему он богат? Почему он претендует на большую долю невозобновляемых мировых ресурсов, чем остальные люди, и получает ее? И в то же время, как это возможно, что в такой богатой стране, как США, где Алексу Родригесу платят 275 миллионов долларов за игру в бейсбол, каждый пятый ребенок живет в бедной семье, а некоторые взрослые вынуждены рыться в мусорных баках в поисках пропитания? Возле моего дома в Чикаго есть пекарня Three Dog Bakery, в ней продаются торты и пирожные только для собак. И состоятельные профессионалы, ничуть не колеблясь, выкладывают за тортик на день рождения своего любимца до 16 долларов, тогда как, по оценке Чикагской коалиции по защите бездомных, около пятнадцати тысяч человек вынуждены ночевать под открытым небом на улицах этого города.

Впрочем, если посмотреть на ситуацию за пределами США, подобные несоответствия еще заметнее. В Чаде, например, три четверти населения не имеет доступа к чистой питьевой воде. Что уж тут говорить о пирожных для домашних животных! По оценкам Всемирного банка, половина жителей земного шара выживает менее чем на два доллара в день. Как же все это работает или в некоторых случаях, скорее, не работает?

Экономика начинается с одного очень важного допущения: люди действуют ради получения максимальной выгоды для себя. Пользуясь профессиональным жаргоном экономистов, каждый из нас стремится максимизировать полезность для себя – такое представление аналогично идее о счастье, только оно шире. Я извлекаю определенную пользу из вакцинации против брюшного тифа и из уплаты налогов. Ни то, ни другое не делает меня особенно счастливым, но позволяет не умереть от страшной болезни и не угодить в тюрьму за уклонение от налогов. И в конечном счете делает мою жизнь лучше. Экономистов не слишком волнует, что именно дает нам полезность; они просто признают, что любой человек имеет в этом смысле собственные «предпочтения». Я, например, люблю кофе, старые дома, классические фильмы, собак, езду на велосипеде и многое другое. У других людей есть свои предпочтения, которые могут совпадать с моими, а могут и не иметь с ними ничего общего.

В сущности, это, казалось бы, простое наблюдение (у разных людей разные предпочтения) иногда выпадает из поля зрения политиков, во многих других вопросах весьма продвинутых. Например, богатые и бедные предпочитают разное. Да и наши личные предпочтения могут меняться в течение жизненного цикла, по мере того как мы (как надеется большинство из нас), взрослея, становимся все состоятельнее. Словосочетание «предмет роскоши» у экономистов считается профессиональным термином, им обозначаются продукты, которые люди, становясь богаче, покупают во все большем количестве, – скажем, речь идет о спортивных автомобилях и коллекционных французских винах. Забота об окружающей среде также считается предметом роскоши, хоть это и менее очевидно. Состоятельные американцы готовы тратить на защиту экологии большую долю своих доходов, чем менее богатые. Такое же соотношение мы видим и в мировом масштабе: богатые страны выделяют на охрану окружающей среды больше ресурсов, чем бедные. Объясняется это довольно просто: судьба бенгальских тигров заботит нас потому, что у нас есть возможность заботиться о них. Ведь у нас уже есть хорошие дома, прибыльная работа, чистая вода и даже тортики ко дню рождения наших собачек.

В связи с этим встает острый политический вопрос: а справедливо ли, что люди, живущие комфортно, навязывают свои предпочтения жителям развивающихся стран? Экономисты утверждают, что это несправедливо, хотя в действительности мы поступаем так постоянно. Прочитав на днях в воскресной New York Times, что крестьяне Южной Америки вырубают девственные тропические леса и тем самым уничтожают редкие экосистемы, я от удивления и возмущения чуть не опрокинул свой латте из Starbucks. Но я же живу не в Южной Америке. И мои дети не голодают и не подвергаются риску в любой момент умереть от малярии. А если бы это было так и если бы вырубка ценных диких лесов позволила мне прокормить семью и купить противомоскитную сетку, которая защитила бы их от этой болезни, я бы, будьте уверены, заточил свой топор и пошел рубить тропический лес. И меня бы не слишком волновало, жизни скольких бабочек или пятнистых ласок я при этом загубил. Все это отнюдь не означает, что для развивающихся стран состояние экологии не имеет значения. Конечно же, для них это важно. В сущности, можно привести множество примеров негативного влияния на окружающую среду, из-за которого бедные страны становятся еще беднее. Вырубка девственных лесов наносит ущерб и остальным жителям планеты, поскольку считается одной из основных причин увеличения выбросов в атмосферу CO_2. Экономисты, кстати, часто призывают богатые страны помогать бедным защищать природные ресурсы глобального значения.

Очевидно, будь развитые страны мира пощедрее, бразильским крестьянам, возможно, не пришлось бы выбирать между уничтожением тропических лесов и приобретением противомоскитных сеток. Сейчас же мы с вами обсуждаем фундаментальную идею: навязывать свои предпочтения людям, которые живут совершенно иначе, с точки зрения экономики абсолютно неправильно. Мы еще вернемся к этой мысли позже при обсуждении глобализации и мировой торговли.

Позволю себе сделать еще одно важное замечание касательно наших индивидуальных предпочтений. Максимизацию полезности не следует воспринимать как синоним эгоизма. В 1999 году New York Times опубликовала некролог Осеоле Маккарти, женщине, которая скончалась в возрасте 91 года, всю жизнь проработав прачкой в Хаттисберге, Миссисипи. Госпожа Маккарти жила одна в маленьком, скудно обставленном домишке; у нее был черно-белый телевизор, показывавший всего один канал. Исключительной эту женщину делало то, что при всем этом ее ни в коем случае нельзя было назвать бедной. За четыре года до смерти госпожа Маккарти подарила 150 тысяч долларов Университету Южной Миссисипи, учебному заведению, в котором она никогда в жизни не училась. Деньги пошли на стипендии для малоимущих студентов.

Вы спросите, а не переворачивает ли поведение Осеолы Маккарти с ног на голову основополагающий принцип экономики? Может, выдающимся ученым следует вернуть свои Нобелевские премии в Стокгольм? Нет, просто эта женщина извлекала большую полезность для себя, экономя деньги и раздавая их другим, а не копя и тратя на телевизор с огромным экраном или роскошную квартиру.

Ну да ладно, это всего лишь деньги. А как насчет Уэсли Отри, пятидесятилетнего строителя из Нью-Йорка? Январским днем 2007 года он ждал метро в Верхнем Манхэттене с двумя маленькими дочками, вдруг у стоявшего рядом незнакомца начались конвульсии, и человек свалился на рельсы. И самое страшное – вдали уже показался поезд, стремительно приближавшийся к станции.

Уэсли Отри спрыгнул вниз и накрыл собой лежащего там и бьющегося в конвульсиях человека, а вагоны прошли над ними. Они прошли так близко, что шляпа Отри испачкалась в колесной смазке. Когда же поезд остановился, он прокричал снизу стоявшим на платформе людям: «У нас тут все нормально, но там, наверху, мои дочки! Скажите им, что со мной все в порядке!»[14]. И все это, заметьте, Уэсли сделал ради того, чтобы спасти совершенно незнакомого ему человека.

Мы все регулярно принимаем альтруистические решения, хоть, как правило, и не такого масштаба. Мы можем заплатить пару лишних центов за тунца, выловленного безопасным для дельфинов способом, или послать деньги в любимый благотворительный фонд, или пойти добровольцем в армию. Все это может принести нам пользу, и ни один из этих поступков нельзя назвать эгоистичным. Американцы ежегодно жертвуют разнообразным благотворительным организациям более 200 миллиардов долларов. Мы готовы распахнуть двери перед незнакомцем. Порой мы демонстрируем удивительную храбрость и великодушие. Но все это не противоречит исходной предпосылке экономики, которая гласит, что люди стремятся извлечь из своих действий максимально возможную выгоду, как бы они ее для себя ни определяли. Данное допущение вовсе не предполагает, что мы всегда принимаем совершенные – или хотя бы хорошие – решения. Безусловно, это не так. Но каждый из нас старается принять наилучшее решение с учетом информации, имеющейся в нашем распоряжении в настоящий момент.

Итак, прочтя всего несколько страниц этой книги, мы с вами получаем ответ на один извечный философский вопрос: зачем курица перешла дорогу? Потому что это максимизировало для нее полезность.

И имейте в виду, что максимизация полезности – это не просто слова. Наша жизнь сложна и полна неопределенности. В мире существует бесконечное множество вещей, которыми мы могли бы заняться в любой момент времени, поэтому каждое принимаемое нами решение содержит какой-нибудь компромисс. Так, можно обменять полезность, доступную прямо сейчас, на пользу в будущем. Например, вы, возможно, получите определенное удовольствие, стукнув на ежегодном пикнике своей компании ненавистного начальника по голове веслом от каноэ. Но эта мгновенная вспышка, скорее всего, с лихвой обесценится тяготами довольно длительного заключения в федеральной тюрьме. (Впрочем, это только мои личные предпочтения, возможно, у вас они другие.) Если же говорить серьезно, многие из принимаемых нами важных решений предполагают поиск равновесия между ценностью потребления в настоящее время и потребления в будущем. Мы готовы тратить лучшие годы на учебу в аспирантуре, питаясь лапшой быстрого приготовления, потому что хорошее образование существенно повышает уровень жизни в старшем возрасте. Или же, наоборот, мы можем воспользоваться кредитной картой, чтобы немедленно купить телевизор с большим экраном, хотя начисляемые на карту проценты непременно уменьшат объем нашего потребления в будущем.

Аналогичным образом люди балансируют время работы и отдыха. Вкалывающий по 90 часов в неделю инвестиционный банкир получает отличный доход, но у него остается совсем мало времени на то, чтобы в свое удовольствие пользоваться товарами, которые можно купить на эти деньги. Когда мой младший брат начинал свою карьеру консультанта по вопросам менеджмента, его зарплата была как минимум на одну цифру больше, чем моя сегодняшняя. Однако он очень много работал, иногда по крайне неудобному графику. Однажды осенью мы оба, будучи большими поклонниками кино, записались на вечерние курсы, на которых преподавал кинокритик Роджер Эберт. За тринадцать недель курса брат пропустил все занятия.

Независимо от размеров своей зарплаты люди могут потратить ее на поистине огромное количество разных продуктов и услуг. Например, купив эту книгу, вы подспудно приняли решение не тратить эти деньги на что-то другое. Даже если бы решили стащить книгу в магазине, то могли запихнуть в карман роман Стивена Кинга, но выбрали мою, и, признаюсь, мне это в некотором роде льстит. Общеизвестно, что один из самых дефицитных ресурсов в нашей жизни время. В данный момент вы читаете, вместо того чтобы работать, играть с собакой, поступать в юридический институт, покупать продукты в супермаркете или заниматься сексом. Наша жизнь – непрерывный поиск компромиссов, так же как и экономика.

Короче говоря, когда вы вылезаете утром из постели и готовите завтрак, по ходу дела вам приходится принимать более сложные решения, чем во время обычной игры в шахматы. (Не погубит ли меня эта яичница годам к двадцати восьми?) Как же мы умудряемся с этим справляться? Ответ на этот вопрос состоит в том, что каждый человек неявно взвешивает издержки и выгоды всего, что делает. Экономист сказал бы, что мы стараемся максимизировать полезность конкретных ресурсов, имеющихся в нашем распоряжении; мой папа сказал бы, что мы стараемся получить как можно больше за каждый кровный бакс. И не забывайте: полезностью нас обеспечивают не только материальные вещи. Если сравнивать две работы, скажем учителя математики в младших классах средней школы и продавца сигарет Camel, второе занятие почти наверняка принесет больший доход, зато первая работа, скорее всего, обеспечит большие «психологические» выгоды. В сущности, это не что иное, как заумный способ сказать, что, став школьным учителем, вы в конце рабочего дня будете намного больше довольны собой и своим делом. Вот это и есть выгода, которую со всеми основаниями можно противопоставить таким издержкам учительства, как меньшая зарплата. В итоге одни люди выбирают преподавание математики, а другие предпочитают торговать сигаретами.

Точно так же концепция издержек гораздо дороже (простите за каламбур) тех купюр и монет, которые вы отдаете кассиру, расплачиваясь за продукты. Реальные издержки представляют собой то, от чего вы вынуждены отказаться, чтобы получить это, и они почти всегда больше, чем простые наличные деньги. Билет на концерт получится отнюдь не бесплатным, если вам пришлось отстоять за ним в очереди под дождем несколько часов, даже если вы за него не заплатили ни цента. Поездка на автобусе за 1,50 доллара окажется ничуть не дешевле поездки на такси за 7 долларов, если вы в результате опоздаете на встречу с капризным клиентом, который, обидевшись на вас из-за опоздания, откажется от сделки стоимостью 50 тысяч долларов. Отправляясь на шопинг в магазин, торгующий со скидками, вы экономите деньги, но не время. Я писатель, и мне платят за произведенный мной продукт. Я могу проехать 150 километров до стока в Кеноше, в Висконсине, чтобы сэкономить 50 долларов на покупке новой пары туфель, а могу в обеденный перерыв зайти в ближайший Nordstrom на Мичиган-авеню и купить себе обувь. Как правило, я выбираю второй вариант. Суммарные издержки такого решения включают в себя 225 долларов, пятнадцать минут моего времени и неизменные упреки мамы, которая в очередной раз непременно спросит: «Ну неужели так трудно съездить в Кеношу?»

Поведение людей определяется их реакцией на соответствующие издержки. При снижении издержек, связанных с какими-либо действиями, последние становятся более привлекательными. Вы получите подтверждение этого, построив кривую спроса либо отправившись за покупками на следующий день после Рождества, когда люди расхватывают, словно горячие пирожки, то, что несколькими днями раньше не были готовы покупать по более высокой цене. И наоборот, когда издержки, сопряженные с чем-либо, идут вверх, мы используем это нечто меньше. И так происходит во всем в нашей жизни, даже с сигаретами и наркотиками. Экономисты подсчитали, что снижение уличной цены кокаина на 10 процентов со временем приводит к тому, что количество взрослых, употребляющих его, вырастает примерно на те же 10 процентов. А еще, по подсчетам исследователей, первое предложение об урегулировании отношений между табачной промышленностью и штатами США (отвергнутое Сенатом в 1998 году) повысило бы цену пачки сигарет на 34 процента. Такое увеличение привело бы к сокращению числа курильщиков-подростков на четверть, что, в свою очередь, привело бы к уменьшению на 1,3 миллиона количества преждевременных смертей, обусловленных курением, среди поколения американцев, которым на тот период исполнилось 17 лет[15]. Конечно, с тех пор общество повысило издержки курения способами, не имеющими ничего общего с ценой пачки сигарет. Например, теперь частью этих издержек стал перекур за пределами офиса, на улице, в зимнюю холодрыгу.

Такой широкий взгляд на издержки позволяет объяснить некоторые очень важные социальные явления, в число которых входит, например, резкое падение уровня рождаемости в развитых странах. Рождение ребенка сегодня обходится дороже, чем 15 лет назад, но вовсе не потому, что в наши дни малыша дороже прокормить и одеть. Эти виды затрат в любом случае снизились, потому что мы добились гораздо большей продуктивности в деле обеспечения общества такими товарами первой необходимости, как продукты питания и одежда. Львиная доля издержек, сопряженных с рождением и воспитанием ребенка, сегодня приходятся на заработок, которого лишается семья, когда один из родителей, обычно мать, прекращает работать или работает намного меньше. Поскольку женщины в наши дни имеют наилучшие карьерные возможности, чем бывало когда-либо раньше в истории Америки, выпадение из этого процесса обходится им намного дороже. Одна моя соседка, например, до рождения второго ребенка работала неврологом, а после этого решила отказаться от карьеры. А прекратить работать неврологом – это очень дорогостоящее решение.

В то же время в развитых странах мира прекратили свое существование большинство экономических выгод, связанных с рождением большого количества детей. Маленькие дети больше не помогают на ферме и не обеспечивают семье дополнительный доход (хотя их, конечно, можно научить приносить папе пиво из холодильника). Нам больше не нужно рожать много детей в надежде, что некоторые из них выживут и вырастут, чтобы было кому подать нам в старости стакан воды. Даже самые пессимистичные экономисты признают, что иметь детей – огромное счастье. Все дело в том, что сейчас одиннадцать детей обойдутся намного дороже, чем прежде, что подтверждается конкретными данными: в 1905 году средняя американка имела 3,77 ребенка, а теперь 2,07 – падение на целых 45 процентов[16].

Вторая важнейшая предпосылка, на которой зиждется вся экономическая наука, такова: любая фирма – от парня, торгующего на углу хот-догами, до многонациональной корпорации – стремится максимизировать свою прибыль, то есть доходы от продажи своей продукции за вычетом издержек на ее производство. Короче говоря, они стараются как можно больше заработать. Следовательно, мы получаем ответ на еще один извечный философский вопрос: зачем предприниматель переходит дорогу (как и курица)? Чтобы заработать на другой стороне больше денег.

Компании берут производственные ресурсы – землю, сталь, знания, бейсбольные стадионы и тому подобное – и объединяют их таким образом, чтобы повысить их ценность. Этот процесс может быть совсем простым, как, скажем, продажа дешевых зонтиков на оживленном перекрестке в Нью-Йорке в то время, когда начинается дождь (и откуда только берутся все эти ребята в этот момент?), и невероятно сложным, как, например, сборка пассажирского самолета 787 Dreamliner компании Boeing, одна только конструкторская разработка которого потребовала 800 тысяч часов компьютерного времени суперкомпьютеров Cray. Прибыльная компания сродни шеф-повару, который приносит на кухню продукты на 30 долларов и готовит из них блюда на 80 долларов. Он использует свой талант для создания чего-то, что стоит намного дороже, чем сырье и материалы. Сделать это, признаться, довольно трудно. Компания должна решать, что производить, как и где, сколько производить и по какой цене продавать новый продукт, – и все это в условиях той же неопределенности, с которой сталкиваются потребители.

Такие решения чрезвычайно сложны. К счастью, одна из полезнейших функций рыночной экономики заключается в том, что она направляет ресурсы туда, где их использование будет наиболее продуктивным. Почему Брэд Питт не продает страховки на автомобили? Потому что это было бы непозволительной тратой его уникального таланта. Да, он харизматичный парень, который, вероятно, продавал бы больше страховых полисов, чем среднестатистический продавец. Но он также один из очень немногих людей, который может «сделать» фильм, а это означает, что миллионы людей по всему миру пойдут в кинотеатр, чтобы посмотреть, как играет Брэд Питт. Питт – это верные деньги в банке в весьма рискованном кинобизнесе Голливуда, поэтому студии готовы щедро платить ему за исполнение главной роли, до 30 миллионов долларов за фильм. Страховые агентства тоже платили бы ему за харизму и большие достижения на ниве страхования, но, по всей вероятности, примерно около 30 тысяч долларов. Брэд Питт пойдет туда, где ему заплатят больше, а больше всего ему заплатят в Голливуде, потому что именно там он способен обеспечить создание наивысшей ценности.

Цены сродни гигантским неоновым рекламным щитам, своим светом передающим людям важную информацию. В самом начале этой главы мы задали вопрос, как ресторан на улице Риволи в Париже умудряется получать практически каждый вечер столько свежего тунца, сколько ему нужно? Так вот, все дело в ценах. Когда постоянные посетители начинают заказывать больше сашими, ресторатор делает оптовику более крупный заказ. А если тунец становится популярным и в других ресторанах, оптовая цена на эту рыбу повышается, а это означает, что рыбакам на побережье Тихого океана будут платить за улов больше, чем раньше. Далее, некоторые рыбаки, заметив, что тунец начал пользоваться большим спросом по сравнению с другими сортами рыб, станут ловить тунца вместо, скажем, лосося. В то же время те, кто специализируются на вылове тунца, начнут проводить больше времени в море или перейдут на более дорогостоящие методы рыбной ловли, которые теперь будут вполне оправданны благодаря более высокой цене на улов. И всем этим людям нет никакого дела до посетителей дорогих парижских ресторанов. Их интересует оптовая цена на рыбу.

Деньги действительно умеют говорить. Почему фармацевтические компании прочесывают тропические леса в поисках растений с редкими целебными свойствами? Потому что благодаря эффективным лекарствам, которые они могут в результате предложить рынку, они озолотятся. Другие виды предпринимательской деятельности не столь масштабны, но в своем роде не менее впечатляющи. На протяжении нескольких летних сезонов я тренировал бейсбольную команду детской лиги неподалеку от Кабрини-Грин, одного из самых неблагополучных районов Чикаго. У нашей команды были разные традиции, и одна из них заключалась в периодических походах в пиццерию; а одним из наших любимых мест был Chester’s, небольшое дешевое заведение на углу улиц Дивижн и Седжвик. Вот уж наглядное свидетельство поистине потрясающей находчивости и жизнеспособности американских предпринимателей! (Позже пиццерию снесли в рамках интенсивной программы развития района, чтобы освободить место для нового парка.) В Chester’s подавали очень приличную пиццу, и народу там всегда было полно. Иными словами, расположенное в неблагополучном районе заведение явно было потенциальной жертвой вооруженного ограбления. Но это не испугало его владельцев. Они просто установили пуленепробиваемые окна – такие же, какие устанавливают в выходящих на улицу окнах банков. Покупатели клали деньги на небольшую вертушку, которая уносила их в щель в пуленепробиваемом стекле, а с другой стороны той же вертушки выезжала пицца.

Короче говоря, перспективы получения прибыли привлекают компании, словно акулу кровь, даже если для этого требуется установить в кафе пуленепробиваемые стекла. Мы ищем новые, смелые способы заработать деньги (например, создавая первое в мире реалити-шоу), а если это оказывается невозможным, изучаем, как бы пробраться в бизнес, который уже позволяет кому-нибудь получать хорошую прибыль (и создаем еще штук двадцать все более сентиментальных реалити-шоу). И в этом процессе для оценки желаний потребителей все время используем цены. Конечно, не на любой рынок можно выйти без особого труда. Услышав, что Леброн Джеймс подписал с Cleveland Cavaliers 60-миллионный контракт на три года, я подумал: «Эх, хотелось бы и мне играть в баскетбол за Cleveland Cavaliers». Поверьте, я бы с огромным удовольствием играл даже за 58 миллионов долларов, а если бы очень сильно попросили, то и за 58 тысяч. Но есть несколько факторов, которые сильно препятствуют моему выходу на этот рынок: во-первых, мой рост всего лишь около 180 сантиметров; во-вторых, у меня плохая реакция; и в-третьих, в пылу игры я крайне редко попадаю даже в щит, на котором крепится кольцо, не то что в само кольцо. Почему же Леброну Джеймсу платят 20 миллионов долларов в год? Потому что он баскетболист от Бога, никто не играет так, как он. И его поистине уникальные таланты создают непреодолимый барьер для выхода на баскетбольный рынок большинства остальных игроков. А еще Леброн Джеймс, безусловно, получает выгоды от того, что специалист по экономике труда из Чикагского университета Шервин Розен окрестил «феноменом суперзвезды». Суть феномена в том, что незначительные преимущества в плане одаренности имеют свойство преумножаться, превращаясь в огромные различия в заработках, по мере того как рынок становится очень большим, таким, например, как огромное число болельщиков профессионального баскетбола. Чтобы завладеть большой (и прибыльной) долей такого рынка, достаточно показывать результаты чуть лучше, чем у конкурентов.

Впрочем, зарплата Леброна – сущие гроши по сравнению с тем, сколько сегодня платят популярному ведущему ток-шоу Рашу Лимбо. Недавно Лимбо подписал 400-миллионный контракт на восемь лет с Clear Channel Communications; эта компания транслирует его радиопередачу по всей стране. Неужели Раш настолько лучше других политических болтунов и общественных деятелей, желающих донести до мира свое мнение? А ему и не нужно таким быть. Чтобы привлекать огромную радиоаудиторию – 20 миллионов слушателей ежедневно, – ему достаточно высказать всего лишь чуть-чуть более интересное мнение, чем в другом наилучшем радиошоу, транслируемом в то же самое время суток. Никто, как известно, не слушает вторую любимую радиостанцию, так что, если говорить о радиослушателях и о рекламодателях, готовых щедро платить за то, чтобы к ним пробиться, ситуация всегда одинакова: победитель получает все, проигравший ничего.

На многих рынках имеются преграды, препятствующие выходу на них новых компаний, несмотря на прибыльность и притягательность этих рынков. Иногда это физические, естественные барьеры. Например, трюфели стоят 500 долларов за фунт потому, что их невозможно выращивать искусственным способом; они растут только в дикой природе, и выкапывать их должны только специально натренированные свиньи или собаки. Иногда это правовые препятствия. Скажем, я никому не посоветую торговать таблетками «Силденафил» на улице – за это можно угодить в тюрьму. Нет, это не наркотик; приняв таблетки, не получишь кайф. И это лекарство не запрещено законом. Это препарат вроде «Виагры», и патентом на него владеет компания Pfizer. Иными словами, юридически она является монополистом, и ее право подтверждено законодательством США. Экономисты могут спорить о том, как долго должен длиться срок действия патента или какие виды инноваций вообще нужно патентовать, но большинство из них согласны, что барьер для выхода на рынок, создаваемый патентами, служит мощным стимулом, заставляющим компании инвестировать средства в разработку новых продуктов. Барьеры для выхода на рынок создает и политика, хотя это далеко не всегда полезно для страны. Например, когда в 1980-х годах автомобильная промышленность США столкнулась с жесткой конкуренцией со стороны японских автопроизводителей, у американцев было два варианта действий: они могли начать выпускать более качественные, дешевые и экономичные автомобили, которые потребители захотели бы покупать больше японских, или они могли инвестировать значительные средства в лоббистов, которые убедили бы Конгресс принять тарифы и квоты, «выдавливающие» японские машины с рынка.

Некоторые барьеры для выхода на рынок не столь непреодолимы. Так, в сфере авиаперевозок конкуренция гораздо ниже, чем может показаться на первый взгляд. Любой желающий, сколотив команду с друзьями из колледжа, может сравнительно легко основать новую авиакомпанию; проблема в том, что он не сможет сажать свои самолеты, где захочется. Число доступных зон выхода на посадку в большинстве аэропортов ограничено, и их, как правило, контролируют очень серьезные парни. Так, в аэропорту O’Hare в Чикаго, одном из самых крупных и оживленных аэропортов в мире, около 80 процентов всех выходов контролируются American Airlines и United Airlines[17]. Или возьмем еще один вид преград, ставший весьма актуальным в эпоху интернета, – сетевые эффекты. Сетевой эффект состоит в том, что ценность и, соответственно, стоимость некоторых продуктов растет вместе с числом людей, их использующих. Я, например, не считаю Microsoft Word таким уж впечатляющим программным продуктом, но на моем компьютере установлен именно Word, потому что я по много раз в день рассылаю по электронной почте документы людям, которым эта программа нравится или которые ее используют по другим причинам. И кому бы то ни было будет крайне сложно вывести на рынок конкурентный пакет программ для обработки текстовых файлов, как бы он ни был функционален и дешев, до тех пор, пока большая часть мира пользуется Word.

При этом компании выбирают не только то, какие продукты или услуги производить, но и как их производить. Я никогда не забуду картину, которую увидел, сойдя с трапа самолета в Катманду. Группа мужчин, сидя на корточках, вручную, серпами, косили траву между плитами на взлетной полосе. Рабочая сила в Непале дешева, газонокосилки же очень дороги. А вот в США все наоборот, поэтому тут крайне редко увидишь работников с серпами. Поэтому у нас повсюду установлены банкоматы, АЗС самообслуживания и страшно раздражающие автоответчики («Если вы уже доведены до точки кипения, нажмите клавишу #»). Все это примеры автоматизации работы, которую прежде выполняли люди. И их использование вполне объяснимо. В конце концов, один из способов повышения прибыли заключается в снижении издержек производства, то есть, скажем, в увольнении 20 тысяч рабочих или в строительстве предприятия во Вьетнаме, а не в Колорадо. Иными словами, компаниям, как и их клиентам, приходится принимать ошеломляющее количество сложнейших решений. А вот руководящий принцип в обоих случаях довольно прост: нужно выбрать то, что позволит заработать как можно больше в долгосрочной перспективе.

Все сказанное подводит нас с вами к точке, в которой производители встречаются с потребителями. Сколько вы готовы заплатить за этого милого песика в витрине зоомагазина?[18] Вводный курс экономики отвечает на этот вопрос очень просто – рыночную цену, которая определяется исключительно соотношением спроса и предложения. Цена установится в точке, где количество песиков, предлагаемых на продажу, в точности совпадает с количеством песиков, которых люди хотят купить. Если потенциальных любителей домашних животных больше, чем собак в наличии, цена на последних сначала будет расти. Затем некоторые потребители решат купить вместо собаки хорька, а некоторые зоомагазины, привлеченные перспективой высокой прибыли, предложат на продажу больше собак. В итоге предложение сравняется со спросом. Примечательно, что некоторые рынки фактически функционируют по этому принципу. Если я, например, хочу продать сто акций Microsoft на бирже NASDAQ, у меня нет другого выбора, кроме как принять рыночную цену – цену, при которой количество продавцов акций Microsoft на рынке точно совпадает с количеством их покупателей.

Следует признать, большинство рынков работают не совсем так, как описывается в хрестоматийных примерах. Например, не бывает рыночной цены на толстовки Gap, которая меняется каждую минуту в зависимости от спроса и предложения на верхнюю одежду невысокой ценовой категории. Gap, как и большинство других фирм, обладают определенной рыночной мощью, и это означает лишь то, что компания в некоторой степени контролирует цены на свои продукты. В частности, она может продавать толстовки за 9,99 доллара за штуку, получая минимальную прибыль, а может продать гораздо меньше единиц товара по цене 29,99 доллара, но заработать на каждой толстовке намного больше. Если бы вы были в настроении провести расчеты прямо сейчас или если бы мне было хоть сколько-нибудь интересно об этом писать, мы бы с вами без особого труда вычислили ценовой уровень максимизации прибыли этой компании. Кстати, я почти уверен, что делал нечто подобное на своем выпускном экзамене в университете. Главное, что Gap будет стараться установить такую цену, которая обеспечит объем продаж, позволяющий ей заработать как можно больше денег. При этом менеджеры по маркетингу могут совершать две ошибки: недооценивать товар (в этом случае компания будет продавать толстовки по заниженной цене) или завышать цену и получить в итоге забитые склады.

В сущности, есть еще один вариант. Компания может попытаться продавать одинаковый продукт разным людям по разным ценам; такую стратегию сегодня называют модным термином «ценовая дискриминация». Когда в следующий раз будете лететь в самолете, попробуйте провести небольшой эксперимент: спросите сидящего рядом пассажира, сколько он заплатил за билет. Скорее всего, стоимость его билета будет отличаться от заплаченной вами цены, возможно, даже весьма существенно. Вы летите в одном самолете, одним классом, в одном и том же направлении и с одинаковым пунктом назначения, грызете одинаковые орешки, а цены, которые вы и ваш сосед заплатили за билеты, могут отличаться на целый порядок.

В авиационной отрасли сложно отделить бизнес-путешественников, готовых щедро платить за билет, от туристов, которые, как правило, стараются сэкономить. Продавая все билеты по одной цене, авиакомпания в любом случае будет терять деньги, какие бы планки она ни установила. Командированный часто готов заплатить 1800 долларов за перелет из Чикаго в Сан-Франциско и обратно; а тот, кто летит на свадьбу кузена Ирва, ни за что в жизни не раскошелится более чем на 250. Если авиакомпания установит высокую плату за перелет, она потеряет второго путешественника; но при низком тарифе она потеряет всю прибыль, которую ей готов принести первый. Что же делать? Научиться отделять путешествующих по делам бизнеса от туристов и взимать с них разную плату.

Надо сказать, авиакомпании вполне преуспели в этом. Почему цена на авиабилет резко снижается, если вы переносите вылет с субботнего вечера на другой день? Потому что именно в субботу вечером люди обычно танцуют на свадьбе кузена Ирва. Путешествующие по своим делам, как правило, проводят выходные в месте назначения, в то время как те, кто летает по делам бизнеса, почти никогда так не делают. Покупка билета за две недели до полета тоже обойдется гораздо дешевле, чем за одиннадцать минут до вылета. Туристы планируют вылет заранее, а командированные нередко покупают билет в последнюю минуту. Впрочем, авиакомпании – это лишь самый наглядный пример ценовой дискриминации, но посмотрите вокруг, и вы начнете замечать это явление повсюду. Во время президентской кампании 2000 года Альберт Гор пожаловался, что его мать и его собака принимают одно и то же лекарство от артрита, только мать платит за него намного дороже. И не важно, что Гор придумал эту историю, прочтя статью о разных ценах на продукты для людей и животных. Его пример все равно идеально иллюстрирует это явление. Нет ничего удивительного в том, что одно и то же лекарство продается в обычных и ветеринарных аптеках по разным ценам. Это то же самое, что места в самолете. Люди готовы платить за лекарства для себя больше, чем за лекарства для домашних питомцев. Следовательно, чтобы максимизировать прибыль, компаниям нужно назначать одну цену для пациентов с двумя ногами и другую – для четвероногих.

Очевидно, что ценовая дискриминация будет становиться все более распространенной, по мере того как компании смогут собирать все больше информации о своих клиентах с помощью высоких технологий. Например, уже сегодня возможно выставлять разные цены клиентам, заказывающим товары онлайн, и тем, кто размещает заказ по телефону. Больше того, компания может установить разные цены разным онлайн-клиентам в зависимости от их стратегии покупок в прошлом. Логика, которой руководствуются компании вроде Priceline (сайт, на котором потребители дают заявки на туристические услуги), заключается в том, что разные клиенты предположительно могут заплатить за авиабилет или гостиничный номер разную цену. В одной статье Wall Street Journal под названием «Как технологии подгоняют ценники» писалось: «На первый взгляд кажется, что продуктовые магазины могут служить моделью единой цены для всех. Однако уже сегодня они официально объявляют на продукты одну цену, но взимают с покупателей, пожелавших пользоваться купонами, другую, а с людей с карточкой постоянного покупателя третью, что позволяет магазинам собирать подробные данные о покупательских привычках населения»[19].

Какой же вывод можно сделать из вышесказанного? Потребители стремятся получить за свои деньги как можно больше, а компании – максимизировать свои прибыли. И эти, казалось бы, простые идеи способны очень многое рассказать нам о том, как устроен окружающий мир.

Рыночная экономика – мощная сила для улучшения нашей жизни. Для компании единственный способ получения прибыли состоит в том, чтобы предложить потребителю то, что он желает купить. Для этого создаются всевозможные новые продукты, от термокружек до мощных антибиотиков, или совершенствуются уже существующие продукты либо они производятся дешевле. Такая конкуренция чрезвычайно полезна для потребителей. В 1900 году трехминутный телефонный звонок из Нью-Йорка в Чикаго стоил 5,45 доллара, что эквивалентно примерно 140 долларам сегодня. Сегодня же, если у вас есть мобильный телефон с неограниченным тарифом, такой звонок почти ничего не стоит. Именно извечное стремление к прибыли вдохновляет людей работать как можно лучше, даже в таких областях, как образование, искусство и медицина. Как вы думаете, много ли мировых лидеров полетит в Северную Корею, если им потребуется операция на открытом сердце?

И в то же время рынок аморален. Нет, он не лишен понятия морали начисто, он к ней попросту безразличен. Рынок ценит и вознаграждает дефицит, что не имеет непосредственного отношения к стоимости. Алмазы стоят тысячи долларов за карат, а вода (если вы, конечно, достаточно отчаянный человек, чтобы пить ее из-под крана) достается практически бесплатно. А между тем, если бы на нашей планете не было алмазов, мы бы вряд ли это даже заметили, а вот если бы исчезла вода, все бы погибли. Рынок обеспечивает нас не тем, что нам нужно, он предоставляет нам то, что мы хотим купить. И это весьма существенное различие. Медицинская система США не предлагает медицинское страхование для бедных. Почему? Потому что они не могут за него заплатить. При этом лучшие американские врачи предлагают услуги по увеличению груди и подтяжке лица голливудским кинозвездам. Почему? Потому что они могут за это заплатить. При этом компании иногда зарабатывают очень много, делая по-настоящему отвратительные вещи. Почему европейские преступные синдикаты похищают юных девушек в Восточной Европе и заставляют их заниматься проституцией в богатых странах? Потому что это приносит отличную прибыль.

Если подумать, преступники вообще одни из самых инновационных предпринимателей. Торговцы наркотиками зарабатывают огромные деньги, переправляя кокаин из мест, где он производится (джунглей Южной Америки), в места, где наркотик потребляется (большие и малые города по всей территории США). Конечно же, это незаконно; американские власти затрачивают огромные ресурсы на перехват партий наркотиков, переправляемых потенциальным потребителям. И, как на любом другом рынке, наркобаронам тем не менее удается найти хитроумные способы, обойти все преграды и получить в итоге баснословную прибыль.

Сегодня наши таможенники довольно хорошо научились вынюхивать (во многих случаях в буквальном смысле слова) крупные партии наркотиков, переправляемых через границу, а наркоторговцы вычислили, что легче переправлять их в США не через пограничные пункты, а по морю, на небольших лодках. Когда же американская береговая охрана начала отслеживать и проверять рыболовные лодки, наркоторговцы инвестировали средства в быстроходные катера, способные обогнать катера береговой охраны. А когда правоохранительные органы США применили для выслеживания катеров преступников радиолокационные установки и вертолеты, те в очередной раз проявили себя как талантливые новаторы, разработав собственный эквивалент исключительно инновационного продукта – самодельные подводные лодки. В 2006 году сотрудники береговой охраны засекли сорок девять таких подводных лодок ручной работы, собранных в колумбийских джунглях, – невидимых для радаров и оборудованных для перевозки четырех мужчин и трех тонн кокаина. В 2000 году колумбийская полиция во время рейда на один из складов обнаружила недостроенную стофутовую субмарину, способную в завершенном виде переправить 200 тонн кокаина. Как сказал тогда в интервью New York Times контр-адмирал береговой охраны Джозеф Ниммич, «Тут, как в любом другом бизнесе: если начинаешь терять все больше продукта, стараешься найти другой способ его доставки»[20].

Рынок похож на эволюцию: эта чрезвычайно мощная сила черпает свою энергию в способности вознаграждать быстрых, сильных и умных. Кстати, самое время напомнить вам, что два наиболее способных к адаптации биологических вида на нашей планете – это крыса и таракан.

Наша система использует цены для распределения дефицитных ресурсов. Поскольку, как уже говорилось, все, что стоит и хочется иметь человеку, ограничено, базовая функция любой экономической системы заключается в том, чтобы решить, кому что достанется. Кто получает билеты на игры Суперкубка? Те, кто готов платить за них наибольшую цену. Кто получал лучшие места на подобные спортивные состязания, проводившиеся под эгидой Верховного Совета СССР в ныне канувшей в Лету стране (если, конечно, таковые проводились)? Люди, отобранные Коммунистической партией. Цены не играли тут абсолютно никакой роли. Когда мясник в советской Москве получал партию свинины, он выставлял ценник с ценой, установленной государством. Если цена была достаточно низкой, в результате чего покупателей было больше, чем свиных отбивных, мясник не поднимал цену, чтобы получить на этом дополнительную прибыль. Он просто продавал мясо людям, которые стояли в очереди первыми, остальные уходили ни с чем. И капитализм, и коммунизм распределяют товары. Мы делаем это с помощью цен; в СССР инструментом распределения было стояние в очередях. Впрочем, в Советском Союзе действовало множество черных рынков, и вполне вероятно, что вышеупомянутый мясник продавал отбивные незаконно, через черный вход своего магазина.

Поскольку для распределения продуктов используются цены, большинство рынков способны к саморегулированию. Как известно, профильные министры нефтяной промышленности из стран – членов ОПЕК периодически встречаются в каком-нибудь экзотическом месте и договариваются об ограничении объемов мировой нефтедобычи. Вскоре после этого происходит следующее: во-первых, цены на нефть и газ начинают расти; и во-вторых, политики наперебой предлагают идеи, в основном скверные, относительно вмешательства в рынок нефти. Но высокие цены подобны высокой температуре: они одновременно и симптом, и средство лечения. И пока политики ломают копья в Конгрессе, в стране происходят важные перемены. Мы начинаем реже садиться за руль автомобиля. Получив огромный счет за отопление, решаем наконец-то утеплить чердак. Мы идем в автосалон Ford и, решительно миновав внедорожники Expedition, направляемся прямиком туда, где стоят экономные Escort.

Когда в 2008 году цена на газ приблизилась к четырем долларам за галлон, скорость реакции американских потребителей удивила даже экономистов. Американцы тут же стали покупать автомобили меньшего размера – объемы продаж внедорожников снизились, а продажи малолитражек выросли. Мы стали намного меньше проводить за рулем (это было первое падение показателя наезженных миль в расчете на месяц за последние 30 лет). Мы стали активнее пользоваться городским общественным транспортом и поездами, причем многие из нас сделали это впервые в жизни; количество транзитных пассажирских перевозок в 2008 году было самым большим за 50 лет, со времени создания сети федеральных скоростных автомагистралей[21].

Следует отметить, что не все изменения, произошедшие тогда в нашем поведении, были к лучшему. Многие потребители, например, пересели с автомобилей на мотоциклы, которые, конечно, позволяют экономить на топливе, но гораздо более опасны для передвижения. После того как число смертей мотоциклистов на протяжении многих лет постепенно снижалось, в середине 1990-х годов, вместе с ростом цен на бензин, этот показатель устремился вверх. Согласно исследованию, результаты которого были опубликованы в American Journal of Public Health, при каждом повышении цены бензина на один доллар количество смертей мотоциклистов увеличивается на 1500 человек в год[22].

Высокие цены на нефть приводят к изменениям и в предложении. Желая воспользоваться преимуществом высоких цен, нефтепроизводители из стран, не входящих в ОПЕК, качают больше нефти; в сущности, и страны – члены ОПЕК, как правило, тоже начинают мошенничать с квотами на добычу. Отечественные нефтяные компании бросаются добывать нефть из скважин, эксплуатировать которые при низкой стоимости бензина было невыгодно. В то же время многие весьма умные люди начинают серьезнее трудиться над поиском способов коммерциализации альтернативных источников энергии. Постепенно, по мере увеличения предложения и падения спроса на нефть и бензин, цены на эти продукты начинают снижаться.

Если зафиксировать цены в рыночной системе, частные компании найдут для конкуренции другой способ. Потребители часто с ностальгией вспоминают первые деньки авиаперелетов, когда в самолетах подавали хорошую еду, кресла были просторные, а люди путешествовали одетыми, как следует, а не в майках и шортах. И это не просто тоска о прошлом, качество пассажирских авиаперевозок за это время действительно очень сильно снизилось. Однако цена на воздушные путешествия снизилась еще сильнее. До 1978 года тарифы в отрасли фиксировались правительством. Все перелеты из Денвера в Чикаго стоили одинаково, но American Airlines и United Airlines по-прежнему конкурировали. Чтобы выделиться, они сделали ставку на качество. А когда отрасль пассажирских авиаперевозок была дерегулирована, главным фактором конкуренции стала цена – по всей вероятности, потому, что потребителей больше всего волнует именно этот фактор. С тех пор все, что связано с пребыванием внутри самолета или рядом с ним, стало намного менее приятным, зато плата за перелет с поправкой на инфляцию снизилась в среднем практически в два раза.

В 1995 году я путешествовал по Южной Африке и был поражен превосходным сервисом на встречавшихся мне по пути автозаправочных станциях. Обслуживающий персонал, одетый в классную униформу, часто в галстуках-бабочках, с готовностью бежал к машине, чтобы наполнить бак, проверить масло и протереть лобовое стекло. И туалеты были безупречны – ничего общего со страшными картинами, которые я иногда наблюдал, путешествуя за рулем по США. Может, у сотрудников автозаправок в Южной Африке какой-то особый менталитет? Ничего подобного. Дело в том, что цены на бензин в этой стране фиксированные, они устанавливаются государством. Следовательно, АЗС, которые прежде были частными, пришлось выделяться среди конкурентов и привлекать клиентов с помощью галстуков-бабочек и чистых туалетов.

С каждой рыночной сделкой улучшается положение всех участвующих в ней сторон. Как уже не раз говорилось, компании, как и потребители, действуют ради соблюдения своих интересов. Эта простая идея несет в себе огромную мощь. Рассмотрим довольно эпатажный пример: главная проблема азиатской «потогонной» системы состоит в том, что предприятий, использующих рабский труд, недостаточно. Взрослые работники соглашаются работать на вредных производствах с низким уровнем оплаты труда добровольно. (Это не касается принудительного и детского труда, там совсем другой случай.) Следовательно, истина заключается в том, что либо работники соглашаются на рабские условия труда потому, что это наилучший вариант трудоустройства из всех им доступных; либо все работающие на таких предприятиях обладают низким уровнем интеллекта, если при наличии массы более привлекательных предложений о работе они предпочитают работать на «потогонном» производстве.

Большинство аргументов против глобализации косвенно базируются на второй, весьма спорной, предпосылке. Демонстранты, бившие окна в Сиэттле, пытались донести до мира идею, что для рабочих из развивающихся стран было бы лучше, если бы мы свернули международную торговлю, в результате чего закрылись бы незаконные рабские производства, на которых в огромных количествах шьют обувь и сумки для граждан из развитых стран. Но каким образом закрытие производства улучшит жизнь людей в бедных странах? Очевидно, что новых возможностей такая мера не создает. Единственный способ повышения общественного благосостояния состоит в том, чтобы уволенные с «потогонных фабрик» люди заняли новые, лучшие рабочие места, воспользовавшись шансом, которым они предположительно пренебрегли, согласившись работать на «потогонном» производстве. Вы можете назвать случай, когда закрытие завода в США было воспринято его работниками как радостная новость?

Конечно, по западным стандартам, «потогонные» предприятия отвратительны. И кто-то из вас может сказать, что Nike должна просто из чистого альтруизма платить своим иностранными рабочим более высокую заработную плату. Однако такое производство – симптом, а не причина бедности. Nike платит типичному работнику одной из своих вьетнамских фабрик около 600 долларов в год. Жалкие гроши. А между тем эта зарплата вдвое превосходит годовой доход среднестатистического вьетнамского рабочего[23]. На самом деле «потогонные» производства сыграли весьма важную роль в развитии таких стран, как Южная Корея и Тайвань, о чем мы подробнее поговорим в главе 12.

В связи с базовой экономической предпосылкой, основанной на том, что люди последовательно действуют так, как для них выгоднее всего, у вас может возникнуть вполне логичный вопрос: а действительно ли люди поступают рационально? Оказывается, далеко не всегда. Одно из самых неоспоримых опровержений идеи безусловной рациональности нам дает на первый взгляд довольно праздное наблюдение. Несколько лет назад экономист Ричард Талер пригласил на ужин гостей и до начала трапезы предложил им орехи кешью. Он заметил, что люди весьма охотно поедали орешки, скорее всего, рискуя испортить себе аппетит перед отличным ужином. И Талер убрал миску с орехами, за что гости искренне поблагодарили хозяина[24].

Хотите верьте, хотите нет, этот ничего не значащий эпизод выявляет важную ошибку в основных постулатах микроэкономики: в теории повысить уровень благосостояния рациональных индивидов путем лишения их тех или иных вариантов выбора невозможно. Если люди не хотят набить желудок орехами перед вкусным обедом, им нужно просто перестать их есть. Но они этого не делают. И это открытие распространяется на все, а не только на поедание кешью. Например, если людям недостает самодисциплины, чтобы делать то, что, как им известно, в долгосрочной перспективе улучшит их жизнь (сбросить лишний вес, перестать курить, копить деньги на старость), общество предположительно может взять эту функцию на себя и помочь им (либо принудить их) делать то, что в противном случае они не стали бы или не смогли бы делать. В сущности, речь идет о том, чтобы, образно говоря, убрать из гостиной миску с кешью, только на уровне государственной политики.

Область поведенческой экономики возникла на стыке психологии и экономики; она помогает нам разобраться в весьма сложном вопросе: как люди в действительности принимают решения. Дэниел Канеман, профессор психологии из Принстонского университета, в 2002 году получил Нобелевскую премию по экономике за исследования решений в условиях неопределенности, в частности, «как решения человека могут систематически отклоняться от решений, предсказываемых стандартной экономической теорией»[25].

Канеман и другие ученые разработали концепцию «ограниченной рациональности», суть которой заключается в том, что большинство людей принимают решения, полагаясь либо на интуицию, либо на опыт. Это напоминает нас, которые смотрят на небо, чтобы определить, пойдет ли дождь, вместо того чтобы тратить часы на детальное изучение прогноза погоды. И в большинстве случаев этот подход срабатывает. Но иногда нет. Специалисты в области поведенческой экономики изучают, какими способами эти эмпирические правила могут приводить к совершению поступков, в долгосрочной перспективе уменьшающих для нас полезность.

Например, люди не всегда очень тонко чувствуют риск и часто неправильно воспринимают вероятность. Недавно я получил отличное подтверждение этого. Прогуливаясь по улице в Нью-Гемпшире (в этом штате мотоциклисты не обязаны по закону ездить в шлемах), я выразил искреннее восхищение большущим мотоциклом Harley Davidson, припаркованным у тротуара. Заметив мой восторг, владелец спросил: «Может, хотите его купить?» Я ответил, что считаю мотоцикл слишком опасным видом транспорта, на что парень воскликнул: «Но ведь на самолете вы летаете!»

На самом деле езда на мотоцикле в расчете на километр пути в 2000 раз опаснее, чем авиаперелеты. Конечно, это не совсем справедливое сравнение, ведь на мотоцикле, как правило, ездят на несравненно более короткие расстояния. Тем не менее поездка на мотоцикле, независимо от дальности, с в 14 раз более высокой вероятностью закончится смертью, чем авиаперелет. Согласно объяснению традиционной экономики, некоторые люди ездят на мотоциклах (в шлемах или без), потому что польза, получаемая ими от быстрой езды на двух колесах, перевешивает риски, которые они при этом несут. И это совершенно рациональное суждение. Но если человек, принимающий решение, не понимает истинного риска, сопряженного с ним, в этом случае оно может оказаться совсем не разумным компромиссом.

Специалисты в области поведенческой экономики разработали каталог потенциальных ошибок данного типа, и многие из них явно представляют собой неотъемлемую часть нашей повседневной жизни. Следует признать, не всем людям свойственны самоконтроль и самообладание, которые мы хотели бы иметь. Скажем, 80 процентов американских курильщиков говорят, что хотят бросить курить, но у большинства из них ничего не получается. (По инсайдерским сведениям из Белого дома, президенту Обаме не удалось избавиться от этой вредной привычки даже после переезда в Овальный кабинет.) Некоторые очень известные экономисты, в том числе один лауреат Нобелевской премии, вот уже не первое десятилетие утверждают, что существует такое явление, как рациональная зависимость. Это означает, что, покупая свою первую пачку сигарет Camel, люди вполне осознают вероятность привыкания к курению и всех издержек, с ним связанных. Экономист из Массачусетского технологического института Джонатан Грубер, всесторонне изучивший поведение курящих людей, считает это полной чушью. Он убежден, что потребители вовсе не взвешивают рационально выгоды удовольствия от курения, сравнивая их с будущими рисками для здоровья и прочими издержками, как предполагает традиционная экономическая модель. По словам Грубера, «эта модель базируется на описании решения о начале курения, противоречащем полученным лабораторным путем доказательствам, фактическому поведению курильщиков, результатам эконометрического [статистического] анализа и здравому смыслу»[26].

В некоторых ситуациях для принятия разумных решений нам просто не хватает знаний. Аннамария Лусарди из Дартмутского колледжа и Оливия Митчелл из Уортонской школы бизнеса при Пенсильванском университете обследовали большую выборку американцев старше пятидесяти, чтобы оценить их финансовую грамотность. Как оказалось, только треть респондентов способны произвести простые расчеты процентных ставок; большинство не понимает концепцию диверсификации инвестиций. (Если вы тоже не знаете, что это такое, то после прочтения главы 7 будете знать.) На основании этих исследований профессор Лусарди пришла к неутешительному выводу: финансовая безграмотность – широко распространенное явление[27].

И все это отнюдь не отвлеченные забавные факты, которыми профессора любят делиться друг с другом, попыхивая трубками в комнате отдыха для университетского преподавательского состава. Плохие решения могут привести к плохим результатам – для всех нас. Глобальный финансовый кризис, возможно, коренится именно в нашем иррациональном поведении. Одно из «эмпирических правил» поведения человека таково: мы видим закономерности в том, что на самом деле является случайностью, и в результате предполагаем, что все, что происходит сейчас, будет происходить и в будущем, даже если факты, теория вероятности или краткий анализ ситуации указывают на нечто совершенно противоположное. Монету, которая четыре раза подряд выпадает «орлом», мы считаем везучей, а баскетболиста, три раза подряд попавшего в кольцо, – счастливчиком.

Важнейший вклад в исследование этого вопроса сделала команда когнитивных психологов, которая развенчала идею «везучести» в баскетболе, воспользовавшись для этого данными НБА и проведя серию экспериментов на базе мужских и женских баскетбольных команд Корнельского университета. (Я говорю о редкой научной публикации, включающей интервью с баскетболистами из команды Philadelphia 76ers.) Оказывается, 91 процент болельщиков считают, что «баскетболист забросит мяч в сетку скорее, если незадолго до этого он сделал пару удачных бросков, чем после того, как пропустил два-три мяча». На самом деле не нашлось никаких доказательств в подтверждение того, что шансы игрока забить гол возрастают после удачных предыдущих бросков – ни во время игры на поле баскетболистов из Philadelphia 76ers, ни при выполнении штрафных бросков игроками Boston Celtics, ни тогда, когда баскетболисты-студенты Корнельского университета бросали мяч в корзину в ходе контролируемого эксперимента[28].

Болельщиков данный вывод очень удивляет – точно так же удивлялись многие домовладельцы, когда в 2006 году цены на недвижимость вдруг перестали расти. Множество людей взяли огромные ссуды исходя из предположения, что то, что растет сейчас, продолжит расти. В результате мы стали свидетелями мощной волны потерь права выкупа с поистине разрушительными последствиями для всей глобальной экономики – этот негативный эффект, безусловно, неизмеримо больше, чем последствия набивания живота кешью перед полезным и вкусным обедом. В главе 3 мы обсудим, какой должна быть государственная политика, чтобы повлиять на наши иррациональные поведенческие тенденции, и нужно ли вообще предпринимать что-либо в этом направлении.

Всем известна знаменитая фраза Джона Кеннеди: «Жизнь несправедлива». Капитализм в некоторых его важных аспектах тоже несправедлив. Насколько же хороша эта система?

Я утверждаю, что рыночная экономика играет в экономическом развитии такую же роль, какую демократия играет в развитии государства: это достойный, хоть и не безупречный выбор из целого ряда неудачных вариантов. Рынки соответствуют нашим представлениям о свободе личности. Мы можем расходиться во мнениях о том, должно ли государство заставлять нас носить мотоциклетные шлемы, но большинство согласится с тем, что оно не должно указывать нам, где жить, чем зарабатывать на жизнь или как тратить свои деньги. Действительно, невозможно оправдать трату денег на торт ко дню рождения собачки, когда на них можно было вакцинировать нескольких африканских детишек. Но любая система, которая принуждает меня тратить деньги на вакцинацию, а не на торт к собачьим именинам, может держаться только на подавлении. Коммунистические режимы XX века регулировали экономику своих стран посредством жесткого контроля жизни своих граждан, и зачастую это негативно сказывалось и на тех, и на других. Достаточно сказать, что в XX веке эти режимы в мирное время в результате репрессий и голода уничтожили около 100 миллионов человек.

Рынки функционируют в полном соответствии с человеческой природой и, следовательно, невероятно эффективно мотивируют нас реализовывать свой потенциал. Я пишу эту книгу, потому что люблю писать. Я пишу эту книгу, потому что считаю ее тему интересной для читателей. И я пишу эту книгу, потому что очень хочу купить летний домик в Нью-Гемпшире. Мы работаем больше, когда работа приносит нам непосредственную выгоду, и этот упорный труд часто приносит нам весьма существенные социальные преимущества.

И наконец, последнее и самое главное: мы можем и должны использовать государства для изменения рынков в самых разных направлениях. В XX веке экономическая битва велась между капитализмом и коммунизмом. Капитализм, безусловно, победил. Даже мой зять-левак не верит ни в эффективность коллективного сельского хозяйства, ни в целесообразность государственной собственности на металлургические заводы, хоть однажды он и заявил, что был бы совсем не против, если бы наша система здравоохранения была построена по принципу почтовой службы США. Тем не менее разумные люди зачастую весьма сильно расходятся во взглядах на то, когда и как правительство должно вмешиваться в рыночную экономику или какую систему защиты мы должны предложить тем, к кому капитализм явно не благосклонен. Иными словами, в экономических битвах XXI века копья будут ломаться в споре о том, насколько свободными должны быть наши свободные рынки.

2. Стимулы имеют значение: как спасти жизнь, укоротив нос (если ты черный носорог)

Черный носорог входит в число животных, которым одними из первых грозит полное уничтожение. Сегодня численность этого биологического вида (черные носороги живут на юге Африки) составляет около четырех тысяч особей, в то время как в 1970 году их было примерно 65 тысяч. Это яркий пример настоящей экологической катастрофы. А еще в этой ситуации основы экономики могут объяснить, почему животное оказалось в такой беде, и, возможно, даже подсказать, как исправить положение.

Почему люди убивают черных носорогов? По той же причине, по которой они продают наркотики или мошенничают с налогами – потому что это позволяет им заработать много денег, несмотря на риск попасться на горячем. Во многих азиатских странах рог черного носорога считается мощным афродизиаком и жаропонижающим средством. Он также используется для изготовления рукояток традиционных йеменских кинжалов. Один-единственный рог носорога может стоить на черном рынке до 30 тысяч долларов – огромные деньги для стран, где доход на душу населения составляет около тысячи долларов в год и неуклонно снижается. Иными словами, для жителей обедневшей Южной Африки мертвый черный носорог несравненно ценнее, чем живой.

К сожалению, естественным способом этот рынок скорректировать себя не может. Компании не могут произвести новых черных носорогов, заметив, что их запасы истощаются, подобно тому, как производят, например, автомобили или персональные компьютеры. В сущности, тут действует совершенно противоположная сила: по мере того как черному носорогу грозит все большая опасность, цена на его рог на черном рынке растет, давая браконьерам еще больше стимулов выследить и убить последних оставшихся в живых животных. Порочный круг усугубляется еще одним важным моментом, характерным для многих экологических проблем: большинство черных носорогов – общественная, а не частная собственность. Казалось бы, это замечательно, но в действительности такая ситуация больше природоохранных проблем создает, чем решает. Представьте себе, что все черные носороги оказались в руках одного алчного владельца ранчо, у которого нет никаких сомнений в том, что рога этих животных предназначены именно для изготовления рукояток для кинжалов. Этого фермера совершенно не волнуют проблемы экологии. Он вообще до такой степени эгоистичный и злой человек, что иногда даже пинает свою собаку просто потому, что это доставляет ему удовольствие. Разве корыстный негодяй допустил бы, чтобы поголовье принадлежащего ему стада черных носорогов сократилось за последние тридцать лет с шестидесяти пяти до четырех тысяч? Да никогда в жизни! Он бы старательно разводил и тщательно оберегал животных, чтобы постоянно иметь большой запас для поставки на рынок, как поступает большинство владельцев ферм крупного рогатого скота. И это не имеет ничего общего с альтруизмом – все дело в стремлении каждого человека максимизировать ценность имеющегося в его распоряжении дефицитного ресурса.

Сохранность ресурсов, находящихся в общественной собственности, сопряжена с некоторыми уникальными проблемами. Во-первых, люди, живущие бок о бок с черными носорогами, не получают от этого соседства никаких выгод. Напротив, такие крупные животные, как носороги или слоны, нередко причиняют огромный ущерб их сельскохозяйственным угодьям. Попробуйте поставить себя на место местных жителей. Представьте, что африканцев вдруг всерьез обеспокоила судьба североамериканских коричневых крыс и что важный элемент их природоохранной стратегии охрана и размножение этих существ в вашем доме. А теперь вообразите, что к вам пришел браконьер, который предлагает вам деньги за то, что вы покажете ему, где именно в вашем подвале гнездятся крысы. Вам будет нетрудно сделать выбор, не правда ли? Без сомнения, для миллионов людей во всем мире в сохранении таких биологических видов, как черный носорог или горная горилла, есть польза. Но это, очевидно, лишь часть проблемы: легко получать какие-то блага, перекладывая бремя защиты экологии на другого человека или некую организацию. Вот, например, сколько времени и денег вы лично потратили в прошлом году на сохранение исчезающих биологических видов?

Туристические агентства и сафари-операторы, немало зарабатывающие на том, что привозят богатых туристов посмотреть на редких диких животных в естественных условиях обитания, сталкиваются с подобной проблемой с такими же желающими, что называется, загребать жар чужими руками. Одна туристическая фирма вкладывает значительные средства в охрану природы, а другая, не потратившая на защиту экологии ни гроша, все равно пользуется выгодами от спасения носорогов первой компанией. Соответственно, первая фирма фактически терпит на рынке убытки. Чтобы окупить свои инвестиции в охрану природы, ей приходится продавать свои туры дороже – или согласиться на меньшую маржу прибыли. Понятно, что определенную роль в природоохранной деятельности играет государство. Но правительства стран Африки к югу от Сахары в лучшем случае располагают очень ограниченными ресурсами, а в худшем – крайне коррумпированны и совершенно неэффективны. Единственная сторона, имеющая в данной ситуации явный и мощный стимул к активным действиям, – это браконьер, который получает поистине царскую прибыль, выслеживая и убивая носорогов, чтобы отпилить их рога. Все это, безусловно, удручает.

Экономика помогает нам получить хотя бы некоторое представление о том, как можно спасти черных носорогов и другие исчезающие виды фауны. Для этого стратегия в области защиты экологии должна надлежащим образом согласовывать побудительные мотивы людей, живущих неподалеку от мест обитания черных носорогов. Перевожу на человеческий язык: надо обеспечить местных жителей конкретной причиной желать, чтобы животные оставались в живых, а не погибали. Кстати, эта идея легла в основу зарождающегося сегодня экотуризма. Если туристы готовы платить огромные деньги за то, чтобы увидеть и сфотографировать черных носорогов в естественной среде обитания и, что еще важнее, если жители африканской страны получают свою долю доходов от туризма, то у местного населения появляется мощный стимул защищать и охранять этих животных. Этот принцип уже неплохо сработал, например, в Коста-Рике: страна сумела защитить тропические леса и другие компоненты своей уникальной экологии, создав более чем на 25 процентах своей территории национальные парки. В настоящее время туризм приносит этому государству свыше миллиарда долларов годового дохода, что составляет 11 процентов национального дохода Коста-Рики[29].

К сожалению, приходится отметить, что противоположным образом дело обстоит с еще одним исчезающим биологическим видом – горными гориллами, которых в свое время прославила Дайан Фосси, автор книги Gorillas in the Mist[30]. По подсчетам ученых, сегодня в джунглях Восточной Африки осталось всего 620 особей этих животных. Страны этого региона – Уганда, Руанда, Бурунди и Конго – втянуты в бесконечную череду гражданских войн, которые практически уничтожили их туристический бизнес. В прошлом местные жители старательно сохраняли поголовье горилл – не потому, что испытывали любовь или уважение к этим животным, а потому, что могли заработать больше денег на туристах, чем на вырубке лесов, составляющих среду обитания горилл. Но теперь из-за всплеска насилия в этом регионе все изменилось. Один местный житель сказал в интервью New York Times: «[Гориллы] важны для нас, когда они приводят туристов. В ином случае они не важны. Если туристы к нам не едут, мы попытаем удачи в лесу. Раньше мы были хорошими лесорубами»[31].

Тем временем чиновники от экологии экспериментируют с еще одной любопытной идеей, практически такой же основополагающей, как главная предпосылка экономики. Черных носорогов убивают, потому что их рога приносят баснословную прибыль. Если нет рогов, предположительно, нет и причин убивать животных. Исходя из этого, в некоторых местах экологи начали отлавливать черных носорогов, спиливать им рог и отпускать обратно в дикую природу. В результате носороги хуже защищены от некоторых хищников, зато снижается вероятность того, что на них будет охотиться их самый страшный враг, человек. Сработал ли это подход? Данные по этому поводу противоречивы. Браконьеры продолжают убивать лишившихся рога носорогов, хоть и не так активно. Во-первых, убив животное без рога, браконьер может быть уверен, что в следующий раз уже не потратит время на охоту за конкретно этим бесполезным для него безрогим носорогом. Во-вторых, кое-какие деньги можно получить и за то, что осталось от спиленного рога. Кроме того, к сожалению, мертвые носороги, даже без рогов, ставят этот вид под еще большую угрозу исчезновения, потому что повышается стоимость существующих запасов рогов.

Во всем вышесказанном сбрасывается со счетов вторая сторона уравнения – спрос. Должны ли мы позволять торговлю изделиями из кожи, рогов или костей животных, которым грозит исчезновение? Большинство ответит на этот вопрос отрицательно. Изготовление кинжалов с рукоятью из рога носорога в странах вроде США признано незаконным, что, само собой разумеется, снижает общий спрос на такие изделия и, соответственно, уменьшает стимулы для браконьеров охотиться на этих животных. В то же время существует и противоположное и вполне обоснованное мнение. Некоторые чиновники-экологи утверждают, что ограниченная торговля легально заготовленными рогами носорогов (или, в случае со слонами, слоновой костью) приведет сразу к двум позитивным последствиям: во-первых, позволит собрать средства и помочь нищим правительствам африканских стран оплатить борьбу с браконьерством; а во-вторых, приведет к снижению рыночной цены на незаконные товары и, следовательно, умерит желание браконьеров убивать животных.

Как в любом сложном политическом вопросе, здесь нет единственно правильного ответа, зато существует несколько путей решения данной проблемы; одни более эффективные, другие менее. Суть в том, что сохранение черных носорогов как вида имеет к экономике как минимум не меньшее отношение, чем к биологии. Нам известно, как размножаются черные носороги, чем они питаются и где обитают. Теперь же нам предстоит найти способ заставить людей прекратить их убивать. А для этого требуется понимание того, как ведут себя люди, а не черные носороги.

Стимулы имеют значение. Если наш труд оплачивается комиссионными, мы работаем больше и усерднее; если цена бензина идет вверх, мы меньше ездим на автомобиле; если моя трехлетняя дочь знает, что получит любимое печенье, начав плакать, когда я разговариваю по телефону, она наверняка захнычет, как только я подниму трубку. Именно об этом писал Адам Смит в своем The Wealth of Nations[32]: «Не от благожелательности мясника, пивовара или булочника ожидаем мы получить свой обед, а от соблюдения ими своих собственных интересов». Билл Гейтс бросил учебу в Гарварде не для того, чтобы вступить в Корпус мира, он сделал это, чтобы основать Microsoft и превратиться в одного из самых богатых людей на планете. А заодно он начал революцию в мире персональных компьютеров, которая привела к повышению уровня благосостояния всех людей. Именно корысть заставляет мир вертеться – эта идея настолько очевидна, что может показаться глупой. Тем не менее ее постоянно игнорируют. Старый лозунг «От каждого по способностям, каждому по потребностям» хорош в фольклоре, но как экономическая система он ведет лишь к неэффективности, а со временем и к массовому голоду. В любой системе, не построенной на рынках, личные стимулы, как правило, существуют в отрыве от продуктивности. Компании и рабочие не получают вознаграждения за инновации и упорный труд, и их не наказывают за лень и низкую эффективность.

Насколько плачевными могут быть результаты такого подхода? По оценкам экономистов, к тому времени, как рухнула Берлинская стена, некоторые восточногерманские автомобилестроительные предприятия фактически уничтожили стоимость своей продукции. Производственный процесс был настолько неэффективным, а конечный продукт настолько дрянным, что заводы производили автомобили, которые стоили дешевле, чем ресурсы, используемые для их изготовления. В сущности, они брали превосходную сталь и портили ее! Подобная неэффективность также встречается в номинально капиталистических странах, где крупные секторы экономики находятся в собственности государства и под его управлением, например, в Индии. К 1991 году Hindustan Fertilizer Corporation существовала 12 лет[33]. Каждый день 1200 сотрудников трудились не покладая рук над достижением общей цели – производством удобрений. Была только одна небольшая проблема: завод производил удобрение, которое никто не покупал. Вообще никто. Государственные бюрократы тратили на управление заводом государственные средства, но установленное на нем оборудование никогда не работало как следует. И все равно тысяча с лишним рабочих ежедневно приходили на работу, и правительство продолжало платить им зарплату. По сути, все предприятие в целом было своего рода промышленно-экономической шарадой. Оно продолжало влачить существование только потому, что не было механизма для его закрытия. Когда бизнес финансируется государством, насущной потребности производить продукт и продавать его по цене, превышающей затраты производства, нет.

Подобные примеры могут показаться по-своему забавными, но это совсем не смешно. В настоящее время экономика Северной Кореи находится в таком упадке, что страна не может себя прокормить и не производит ничего достаточно ценного, чтобы торговать с внешним миром и получать взамен сколько-нибудь значимые объемы продуктов питания. По утверждению дипломатов, официальных лиц из ООН и других наблюдателей, эта нация находится на грани массового голода, который станет трагическим повторением трагедии 1990-х годов, когда голод убил около миллиона человек, а 60 процентов северокорейских детей страдали от недоедания. Журналисты тогда писали, что голодающие корейцы едят траву и ходят по железнодорожным путям в поисках кусков угля или продуктов питания, иногда падающих с проходящих поездов.

Сегодня в США много говорят и спорят о двух вопросах, касающихся энергетики: нашей зависимости от иностранной нефти и влиянии выбросов CO_2 на окружающую среду. Надо сказать, мнение экономистов относительно решения этих двух взаимосвязанных проблем совпадает с мнением неспециалистов. Все единодушно сходятся на том, что следует повысить стоимость энергии на основе углерода. Если она будет стоить дороже, мы будем меньше ее использовать, а значит, и меньше загрязнять окружающую среду. У меня сохранились детские, очень живые воспоминания об отце; его не слишком заботили проблемы экологии, но он, как говорится, мог выжать монетку даже из камня. Отлично помню, как он ходил по дому и закрывал двери чуланов, бурча при этом, что не намерен платить за их проветривание.

В то же время функционирование нашей системы государственного образования гораздо больше напоминает Северную Корею, чем Кремниевую долину. Не стану углубляться в дебри платежных ведомостей средних школ, предлагаю обсудить одно действительно поразительное явление, связанное со стимулами в сфере среднего образовании, о котором я писал в Economist[34]. Зарплата американских учителей никак не привязана к эффективности их труда; учительские профсоюзы всегда упорно выступали против каких-либо надбавок за результативность работы педагогов. Вместо этого почти во всех школьных округах США (речь идет о государственных школах) зарплаты рассчитываются по строгой формуле, основанной на опыте и преподавательском стаже, то есть на факторах, которые, по мнению исследователей, не связаны напрямую с эффективностью и результативностью учительского труда. Такая унифицированная шкала начисления зарплаты формирует ряд стимулов, который экономисты называют «неблагоприятным отбором». Поскольку самые талантливые учителя, скорее всего, могут преуспеть и в других областях профессиональной деятельности, у них появляется сильный стимул уйти из школы туда, где заработная плата больше увязана с фактической продуктивностью. Что же касается менее талантливых, то их стимулы прямо противоположны.

Интересная теория, а факты просто поражают. Как показывают тесты оценки способностей, яркие и одаренные люди, как правило, изо всех сил сторонятся профессии школьного учителя. Самые умные и яркие студенты с наименьшей вероятностью выбирают педагогику в качестве профилирующего предмета; а студенты, которые все же на это решаются, реже всего становятся учителями те, у кого самые высокие показатели тестов. А среди тех, кто пришел работать в школу, люди с более высокими результатами тестов с наибольшей вероятностью довольно быстро уходят из этой профессии. Все это, безусловно, доказывает, что американским учителям платят недостаточно. Многие из них не получают заслуженного вознаграждения, особенно те одаренные люди, которые остаются в профессии из чистой любви к педагогике. Их самоотверженность, разумеется, не решает проблему в целом: система, предусматривающая одинаковую плату для всех учителей, создает почву для того, чтобы самые талантливые искали работу за стенами школы.

Люди – существа сложные: они готовы делать все, что нужно, чтобы добиться для себя наибольшего возможного блага и максимальной выгоды. Иногда бывает легко предсказать, как будут разворачиваться события, а иногда чрезвычайно трудно. Экономисты нередко говорят об «искаженных стимулах» – стимулах, которые непреднамеренно создаются в случае, когда мы стараемся достичь совершенно другого результата. В политических кругах их иногда называют «законом непреднамеренных последствий». Рассмотрим основанное на явно благом намерении предложение обязать коммерческие авиакомпании во время перелетов сажать младенцев и маленьких детей в детские автомобильные кресла. Во времена президентства Клинтона администратор Федерального агентства воздушного транспорта Джейн Гарви на конференции по вопросам безопасности авиаперевозок заявила, что ее агентство стремится «обеспечить детям тот же уровень безопасности в самолетах, каким пользуются взрослые». А Джеймс Холл, тогдашний председатель Национального совета безопасности на транспорте, сетовал, что багаж перед взлетом крепят, а «самый драгоценный груз взлетающего самолета, маленькие дети, летят незакрепленными»[35]. И Гарви, и Холл приводили примеры случаев, когда дети могли бы выжить в авиакатастрофе, если бы были пристегнуты в сиденьях должным образом. Иными словами, они старались доказать, что требование перевозить детей в самолетах в специальных креслах позволило бы избегать травм и спасать жизни.

Так ли это в действительности? Для использования кресла семье придется покупать еще одно место в салоне самолета, что, соответственно, значительно увеличит стоимость перелета для домохозяйства. Авиакомпании наверняка не станут предлагать существенные скидки для детей; место есть место, и билет на него наверняка стоит несколько сотен долларов, не меньше. В результате некоторые семьи предпочтут путешествовать автомобилем, а не лететь. А между тем автомобиль, даже оборудованный автокреслом, считается значительно более опасным транспортом, чем самолет. Таким образом, требование установки автокресел в самолетах может привести к большему количеству травм и смертей среди детей (и взрослых), а вовсе не уменьшить их число.

Рассмотрим еще один пример того, как благие намерения привели к плохому результату из-за того, что не были в полной мере учтены стимулы. Мехико считается одним из самых загрязненных городов в мире; грязный воздух, словно в ловушке удерживаемый над городом окружающими его горами и вулканами, однажды был описан в New York Times как «серовато-желтый пудинг из загрязняющих веществ»[36]. В 1989 году правительство страны начало реализовывать программу борьбы с загрязнением воздуха, вызываемым в значительной мере выбросами легковых автомобилей и грузовиков. По новому закону, все автомобили раз в неделю на ротационной основе должны были не выезжать на улицы – например, автомобили с определенными номерными знаками не могли выезжать по вторникам. Логика плана была проста: чем меньше автомобилей на дорогах, тем чище воздух.

А что же вышло на самом деле? Как и следовало ожидать, многие люди были не в восторге от неудобств нововведения. И они отреагировали на него так, как аналитики вполне могли бы предсказать, но не предсказали. Семьи, которые могли позволить себе вторую машину, приобретали ее, и при покупке нового автомобиля не избавлялись от старого; теперь у них был транспорт на все дни недели. Это привело к еще большему загрязнению воздуха, чем было до внедрения правительственной программы, так как доля старых автомобилей на дорогах выросла, а старые машины, как известно, загрязняют воздух сильнее новых. В итоге в результате изменения политики выбросы загрязняющих веществ в окружающую среду увеличились. Последующие исследования показали, что общее потребление топлива тоже выросло, и качество воздуха, понятно, от этого отнюдь не улучшилось. Со временем от программы отказались; вместо нее был введен обязательный тест автотранспорта на вредные выбросы[37].

Правильная политика использует стимулы для достижения того или иного позитивного результата. Лондон, например, довольно успешно справляется с проблемой дорожных пробок, применяя именно логику рынка: город поднял стоимость перемещения по дорогам в часы пиковой нагрузки. С 2003 года в Лондоне взимается плата за заторы в 5 фунтов стерлингов (8 долларов) со всех водителей, въезжающих между 7:00 и 16:30 часами в зону примерно тринадцати квадратных километров в центре города[38]. В 2005 году эту плату повысили до 8 фунтов (13 долларов), а в 2007-м был расширен размер зоны, за въезд в которую она взимается. Водители могут расплатиться по телефону, через интернет или в некоторых сетевых розничных магазинах. Почти в семи сотнях мест были установлены видеокамеры, сканирующие номерные знаки и сверяющие данные с отчетами автомобилистов об оплате. Человек, пойманный за рулем в центральной части Лондона и не заплативший за это, платит штраф в размере 80 фунтов (130 долларов).

Такой план позволяет воспользоваться преимуществами одной из базовых характеристик рынков: повышение цен снижает спрос. Повышение стоимости поездок отпугивает некоторых водителей и, соответственно, улучшает ситуацию на дорогах. Эксперты также изначально прогнозировали повышение активности использования общественного транспорта – по причине того, что это дешевая альтернатива автомобилю, и потому, что из-за разгрузки дорог автобусы перемещаются в центре британской столицы намного быстрее. (Более быстрые поездки снизят вмененные издержки перемещения по городу общественным транспортом.) Уже через месяц после реализации программы были получены поразительные результаты: трафик сократился на 20 процентов. Через несколько лет он окончательно остановился на показателе 15-процентного снижения. Средняя скорость перемещения в зоне пробок выросла в два раза; автобусы начали опаздывать в два раза реже; а число пассажиров общественного транспорта увеличилось на 14 процентов. Единственным неприятным сюрпризом стало то, что программа настолько сдерживающе повлияла на автомобильный трафик, что доходы от платы за заторы оказались меньше, чем ожидалось[39]. Да еще розничные торговцы жалуются, что эти платежи отпугивают потенциальных покупателей от посещения центральной части Лондона.

Удачная политика предпринимает разные меры воздействия, чтобы направить поведение людей в сторону получения желаемого результата. Неудачная политика либо игнорирует подобные методы, либо оказывается не в состоянии предвидеть, как рациональные люди могут изменить свое поведение, чтобы избежать наказания.

Если говорить о частном секторе, то его чудо, конечно же, заключается в том, что меры воздействия каким-то волшебным образом организуются так, что в итоге выигрывают все стороны. Правильно? Увы, не совсем. Корпоративная Америка вся, сверху донизу, представляет собой клоаку конкурирующих, некоординированных мер стимулирования. Вы когда-нибудь видели возле кассового аппарата в ресторане фастфуд табличку с надписью: «Если вам не выдали чек, можете считать, что вы поели бесплатно. Только, пожалуйста, сообщите об этом менеджеру»? Неужели сеть Burger King так сильно заинтересована в том, чтобы благодаря чеку бухгалтерская отчетность вашей семьи была точной и полной? Конечно же нет. В компании просто не хотят, чтобы сотрудники воровали. А единственный способ для работника ресторана украсть и не попасться заключается в том, чтобы провести операцию, не регистрируя ее на кассовом аппарате, – продать вам гамбургер и картофель фри без чека и присвоить эти деньги. Экономисты называют это проблемой «принципал – агент». Принципал (Burger King) нанимает агента (кассира), у которого есть мотив делать очень много такого, что совсем не обязательно совпадает с главными интересами компании. При этом Burger King может либо тратить массу времени и средств на контроль над своими сотрудниками, не давая им возможности воровать, а может простимулировать вас, побудив контролировать персонал вместо фирмы. Так что эта маленькая табличка у кассы – поистине гениальный инструмент управления.

Следует отметить, что проблема «принципал – агент» существует не только в самом низу, но и на самых верхних уровнях корпоративной Америки. Дело в том, что агенты, управляющие крупными американскими корпорациями (СЕО и другие топ-менеджеры), далеко не всегда являются принципалами, которые владеют этими компаниями, то есть акционерами. Скажем, у меня есть акции Starbucks, но я даже не знаю имени СЕО этой компании. Как я могу быть уверен, что он действует в моих интересах? В сущности, у нас с вами предостаточно оснований полагать, что корпоративные менеджеры ничем не отличаются от кассиров Burger King: на них действуют стимулы, не всегда совпадающие с интересами их компаний. Фигурально выражаясь, они могут красть из кассы, выделяя себе любимым из бюджета компании средства на покупку частного самолета или членства в загородных клубах. А еще они могут принимать стратегические решения, от которых выигрывают они, а не акционеры. Например, известно, что – о ужас! – две трети всех корпоративных слияний не увеличивают стоимость объединяемых бизнесов, а треть из них вовсе противоречат интересам акционеров. Почему же такие умные главы компаний столь часто совершают поступки, не слишком целесообразные с финансовой точки зрения?

По мнению экономистов, ответ на этот вопрос состоит отчасти в том, что руководители компаний нередко выигрывают от слияний, даже если акционеры в итоге теряют. СЕО, организующий и проводящий сложную корпоративную сделку, привлекает к себе много внимания делового мира и общества в целом. В результате после этого он управляет компанией большего размера, что почти всегда повышает его престиж, даже если новая фирма приносит меньше прибыли, чем давали две компании до слияния. В больших компаниях все больше: кабинеты, зарплаты, самолеты. Впрочем, некоторые слияния и поглощения действительно идеальны со стратегической точки зрения. Но как мне, неосведомленному акционеру с существенной долей в капитале компании, понять, так ли это? Мне неизвестно даже имя управляющего Starbucks, и как я могу быть уверен, что он не проводит большую часть рабочего времени, гоняясь по кабинету за симпатичными секретаршами? Черт, да это задачка посложнее той, что стоит перед менеджером ресторана Burger King!

Какое-то время наши мудрые экономисты считали, что решение этой проблемы дадут опционы на акции. Предполагалось, что этот инструмент подействует как табличка у кассы с вопросом, получили ли вы чек, только для контроля над руководителями высшего звена. Итак, большинство СЕО и других топ-менеджеров в США сегодня получают существенную часть своего вознаграждения в форме опционов на покупку акций. Эти опционы позволяют их держателю в будущем приобретать ценные бумаги компании по определенной, заранее установленной цене, например по 10 долларов за штуку. Если компания работает прибыльно и стоимость ее акций выросла, скажем, до 57 долларов, такой опцион весьма выгоден. Согласитесь, очень неплохо иметь возможность купить за 10 долларов то, что на открытом рынке продается по 57 долларов. Однако если цена акций компании падает с 10 до 7 долларов, опционы на их покупку никчемны и бессмысленны. Нет никакого смысла покупать что-то за 10 долларов, если вы можете купить это на открытом рынке на три доллара дешевле. Цель этой схемы заключается в том, чтобы привести мотивы СЕО в максимальное соответствие с интересами акционеров. Если цена акций растет, руководитель компании богатеет, но и акционеры от этого только выигрывают.

Однако, оказалось, коварные топ-менеджеры находят способы обойти правила игры с опционами – в сущности, точно так же, как кассиры в ресторанах изобретают новые способы украсть деньги из кассового аппарата. Перед выходом первого издания этой книги я попросил прочесть ее Пола Волкера, бывшего главу Федеральной резервной системы; он был моим преподавателем в университете. Волкер прочитал книгу, и она ему понравилась. Но он сказал, что не советует мне особо благосклонно отзываться об опционах на покупку акций как об инструменте согласования интересов акционеров и топ-менеджмента, потому что, как он выразился, это «орудие дьявола».

И Пол Волкер оказался прав. А я ошибался. Потенциальная проблема здесь кроется в том, что руководители высшего звена могут распорядиться акциями своей компании так, что это принесет ей выгоду в краткосрочной перспективе, но приведет к плохим или даже катастрофическим последствиям позже, уже после того, как СЕО продаст десятки тысяч своих опционов и получит баснословную прибыль. Майкл Дженсен, профессор бизнес-школы Гарвардского университета, посвятивший свою карьеру изучению вопросов стимулирования менеджмента, высказался еще резче, чем Пол Волкер. Он описывает опционы как «героин для менеджеров», потому что эти инструменты создают для руководителей стимул искать краткосрочную максимальную выгоду, причиняя при этом огромный долгосрочный ущерб[40]. Исследования в этой области выявили, что компании, активно использующие опционы на покупку акций, с большей вероятностью оказываются замешанными в финансовых махинациях и чаще не выполняют обязательств по долгам[41].

Тем временем руководители высшего звена (как владеющие опционами, так и без оных) вынуждены нести свое бремя, связанное с мониторингом. Инвестиционные банки, такие как Lehman Brothers и Bear Stearns, были буквально уничтожены своими же сотрудниками, которые шли на непомерные риски за счет компании. Таким было одно из важнейших звеньев в цепи причинно-следственных связей разразившегося вскоре финансового кризиса; данная проблема стала катастрофой для Уолл-стрит. По всей стране банки позволяли себе надувать «пузырь» на рынке недвижимости рискованными займами, потому что имели возможность быстренько увязать эти ссуды друг с другом, или секьюритизировать их, и продать инвесторам. (Банк принимает вашу ипотеку, объединяет ее с моей ипотекой и ипотеками еще множества людей, а затем продает весь пакет стороне, готовой платить наличные в настоящее время в обмен на будущий поток доходов, то есть в обмен на наши с вами ежемесячные платежи по ипотечной ссуде.) Если все делается ответственно, ничего плохого в такой схеме нет; банк сразу получает обратно свои денежные средства, которые могут быть использованы для предоставления новых ссуд. Однако если об ответственности забывают, дело пахнет керосином.

В 2009 году, после вскрытия финансового кризиса, Саймон Джонсон, в прошлом главный экономист Международного валютного фонда, провел для журнала Atlantic отличный анализ. В частности, он пишет: «Крупные коммерческие и инвестиционные банки, а также хедж-фонды, работавшие с ними рука об руку, стали основными бенефициарами “пузырей”-близнецов – на рынке недвижимости и на фондовом рынке – этого десятилетия. Их прибыли росли благодаря постоянному увеличению количества сделок, основанных на относительно небольшой базе реальных физических активов. Каждый раз, когда ссуда продавалась, объединялась в пакет с другими, секьюритизировалась и перепродавалась, банки получали свои комиссионные за транзакции, а хедж-фонды, выкупавшие эти ценные бумаги, наслаждались все большими вознаграждениями по мере разбухания своих активов»[42].

Каждая сделка сопряжена с определенным, изначально свойственным ей риском. К сожалению, банкиры, получающие огромные комиссионные при покупке и продаже того, что позже превращается в так называемые «токсичные» активы, не несут в полной мере ответственности за риск, связанный с этими продуктами; этот риск ложится на их компании. Одним вершки, другим корешки. В случае с Lehman Brothers это довольно точное описание произошедших событий. Да, сотрудники Lehman лишились своих рабочих мест, но тем, кто несет главную ответственность за развал компании, не пришлось возвращать огромные бонусы, полученные ими в тучные годы.

Заслуживает упоминания еще один виновник кризиса; и опять же главный виновник – это плохо согласованные стимулы. Предполагается, что кредитные рейтинговые агентства – Standard & Poor’s, Moody’s и прочие – как независимые органы оценивают риск новомодных финансовых продуктов. При этом многие активы, оказавшиеся в центре финансового кризиса и признанные впоследствии «токсичными», в свое время получали поистине «звездные» кредитные рейтинги. Отчасти это объяснялось банальной некомпетентностью. Однако на ситуацию не могло не повлиять и то, что работа кредитных рейтинговых агентств оплачивается фирмами, торгующими облигациями и другими ценными бумагами, которые эти агентства, собственно, и оценивают. Это все равно что владельцу подержанного автомобиля платить оценщику, чтобы тот стоял у его машины и давал клиентам полезные советы: «Послушайте, Боб, почему бы вам не встать здесь и не рассказывать покупателям, насколько удачной будет такая сделка». По-вашему, много ли в этом смысла?

Насколько мне известно, описанные выше проблемы корпоративного стимулирования не решены и по сей день, как в отношении руководителей высшего звена государственных компаний, так и в отношении других сотрудников, рискующих капиталом их фирм. Тут мы имеем дело с одним противоречием, разрешить которое действительно крайне трудно. С одной стороны, компании нужно вознаграждать за инновации, риск, новые идеи, упорный труд и тому подобное. Все это идет им на пользу, и сотрудники, которые делают это как следует, ответственно, конечно же, должны получать соответствующее вознаграждение, в некоторых случаях очень-очень щедрое. С другой стороны, сотрудники, которые делают что-то новаторское (например, разрабатывают новые финансовые продукты), всегда будут лучше информированы о своих истинных замыслах и намерениях, чем их руководители; а их начальники, в свою очередь, будут иметь больше информации, чем акционеры. Задача в том, чтобы вознаграждать людей за достойные результаты, не создавая при этом стимулов, побуждающих их обойти систему и таким образом нанести ущерб компании в долгосрочной перспективе.

Проблемы «принципал – агент» характерны не только для титанов корпоративного мира. Во многих ситуациях нам приходится нанимать людей с мотивами, похожими, но не идентичными нашим. А разница между «похожим» и «идентичным» может в корне изменить результат сотрудничества. Возьмем, например, агентов по недвижимости, эту особую породу пройдох, которые вроде бы обязаны печься о ваших интересах, но далеко не всегда это делают независимо от того, покупаете вы недвижимость или продаете. Посмотрим на ситуацию сначала с точки зрения покупателя. Агент, сама любезность, показывает вам множество домов, и в конце концов вы находите подходящий. Пока все идет нормально. Теперь пришло время торговаться с продавцом о цене покупки, и агент нередко выступает в этом деле вашим главным советчиком. А между тем его плата – это процент от потенциальной цены покупки. Значит, чем больше вы готовы заплатить, тем больше он заработает и тем меньше времени займет вся сделка.

Возникают проблемы и при продаже недвижимости, хоть и не такие очевидные. Чем выше цена, которую вам дают за дом, тем больше денег получит ваш агент. И это правильно. Но стимулы по-прежнему согласованы не до конца. Предположим, вы продаете дом в ценовом диапазоне выше 300 тысяч долларов. Агент может выставить его за 280 тысяч и продать уже через двадцать минут, а может назначить цену в 320 тысяч долларов и довольно долго ждать покупателя, который влюбится в дом и купит несмотря на цену. Ваша выгода (или убыток) в результате этих двух разных подходов к ценообразованию огромна – целых 40 тысяч долларов! Однако агент по недвижимости может смотреть на дело совершенно иначе. Выставление дома на продажу по высокой цене приведет к тому, что ему придется долгие недели показывать дом потенциальным покупателям, открывать им двери, даже печь печенье, чтобы в доме вкусно пахло. Предположим, комиссионные агента составляют три процента, значит, он может заработать 8400 долларов, не делая практически ничего, или 9600 долларов за много недель напряженного труда. Что бы вы сами выбрали? Независимо от того, выступает он на стороне покупателя или на стороне продавца, самый мощный стимул для любого агента по недвижимости – заключить сделку, и его очень мало заботит, насколько выгодной она будет для вас.

Экономика учит нас правильно выбирать стимулы. Как говорит Гордон Гекко, персонаж фильма «Уолл-стрит», жадность – это хорошо, так что убедитесь, что она на вашей стороне. Впрочем, Гекко был не совсем прав. Иногда жадность вредна, даже для абсолютно эгоистичных людей. В сущности, некоторые наиболее любопытные проблемы экономики связаны именно с теми случаями, когда вполне рациональные люди, действуя в собственных интересах, делают то, что на самом деле ухудшает их благосостояние. А между тем их поведение абсолютно логично.

Классический пример такого рода – так называемая дилемма заключенного[43], не совсем естественная, но очень наглядная и правдивая модель человеческого поведения. Суть ее проявляется в следующем эксперименте: двух человек, арестованных по подозрению в убийстве, немедленно разводят по разным комнатам, чтобы допросить по отдельности. Доказательства виновности обоих не слишком веские, и полиция рассчитывает быстро добиться признания. Власти готовы пойти на сделку, если один из подозреваемых укажет на другого как на инициатора преступления.

Если ни один из арестованных не признается, полиция обвинит обоих в незаконном владении оружием, а за это преступление предусмотрен пятилетний тюремный срок. Если признаются оба, оба получат по двадцать пять лет заключения за убийство по сговору. Если же один свалит вину на второго, стукач получит три года как соучастник, а его подельнику светит пожизненное. И что же происходит?

Очевидно, что для обоих выгоднее всего держать язык за зубами. Однако они поступают иначе. Каждый крепко задумывается. Арестованный А рассуждает, что если сообщник будет молчать, то, заложив подельника, ему самому удастся отделаться тремя годами заключения. И тут его осеняет: а ведь второй почти наверняка будет мыслить так же. Получается, что лучше сделать признание и тем самым избежать того, что вся ответственность за преступление будет взвалена на него. Действительно, наилучшая стратегия – признаться в преступлении независимо от того, как поступит сообщник. Признательные показания позволят ему либо отделаться тремя годами тюрьмы, при условии, что сообщник будет молчать, либо как минимум избежать пожизненного срока, если сообщник заговорит.

Понятно, что арестованный Б руководствуется точно такими же мотивами. В итоге оба признаются в преступлении и оба получают по двадцать пять лет заключения, хотя могли бы отделаться всего пятью. И при этом ни один из них не сделал ничего иррационального.

Эта модель позволяет глубоко понять и объяснить некоторые совершенно реальные ситуации, в которых необузданное своекорыстие приводит к чрезвычайно плачевным результатам. В частности, это относится к использованию нами общих возобновляемых природных ресурсов, скажем, запасов рыбы. Например, если промысел атлантической меч-рыбы ведется разумно, с соблюдением ограничений на улов в каждом сезоне, популяция ее будет стабильной или даже увеличится, что даст рыбакам источник дополнительного дохода. Но у мировых запасов меч-рыбы нет собственника, и это существенно осложняет задачу регулирования того, кто и сколько ее вылавливает. В результате независимые друг от друга рыбаки начинают действовать точно так же, как арестованные под следствием из описанной выше дилеммы. У них есть два варианта: либо ограничить улов и тем самым защитить экологию, либо вылавливать как можно больше меч-рыбы. Что же происходит?

Именно то, что предсказывает дилемма заключенного: рыбаки недостаточно доверяют друг другу, для того чтобы скоординировать свои действия и получить наиболее выгодный для всех результат. Рыбак из Род-Айленда Джон Сорлиен рассказал New York Times такую историю о сокращении рыбных запасов: «Сегодня у меня есть один-единственный мотив – выйти в море и выловить столько рыбы, сколько я смогу. У меня нет стимула сохранять рыбные запасы, ведь каждую рыбину, которую не выловлю я, выловит кто-нибудь другой»[44]. В итоге мировые запасы тунца, трески, меч-рыбы и омаров неуклонно сокращаются. А политики тем временем нередко только усугубляют ситуацию, «выручая» борющихся с финансовыми трудностями рыбаков разнообразными субсидиями. Это удерживает в бизнесе тех, кто в противном случае мог бы заняться другим делом.

Иногда людей нужно спасать от них самих. Хороший пример нам показывает община из Порт-Линкольна, города на Южном побережье Австралии, живущая промыслом омаров. В 1960-х годах здесь определили лимит на количество ловушек, которые разрешается устанавливать, и стали продавать лицензии на использование всех этих ловушек. С тех пор каждый, кто хотел заняться этим бизнесом, должен был купить лицензию у другого ловца омаров. Лимит на общий вылов позволил существенно увеличить популяцию омаров. Примечательно, что теперь ловцы из Порт-Линкольна ловят больше омаров, чем их американские коллеги, работая при этом меньше. А лицензия, купленная в 1984 году за две тысячи долларов, в настоящее время стоит около 35 тысяч. Как рассказал ловец омаров австралиец Дэрил Спенсер в интервью Times, «Зачем вредить промыслу? Это ведь мой пенсионный фонд. Никто не заплатит мне 35 тысяч за ловушку, если в океане не останется омаров. Если я разграблю ресурсы сейчас, через десять лет за мои лицензии никто не даст и ломаного гроша». Дэрил Спенсер не умнее или не альтруистичнее своих собратьев-рыболовов из других регионов мира, просто им движут другие побудительные мотивы. Как ни странно, некоторые защитники экологии выступают против подобных лицензированных квот на том основании, что они якобы «приватизируют» общественный ресурс. Они также опасаются, что лицензии скупят крупные корпорации, в итоге выдавив небольшие рыболовные фирмы из бизнеса.

Имеющиеся сегодня данные убедительно доказывают, что введение прав на частную собственность – разрешение отдельным рыбакам вылавливать определенный объем рыбы и продавать это право другим людям – наиболее эффективный инструмент в условиях коллапса коммерческого промысла. Исследование в этой области, проведенное в 2008 году и опубликованное в журнале Science, показало, что индивидуальные передаваемые квоты могут остановить или даже обратить вспять катастрофу с мировыми рыбными запасами. В частности, рыболовные компании, управляемые с условием применения таких квот, по данным исследователей, терпели крах в два раза реже, чем те, что используют традиционные методы управления[45].

Стоит упомянуть еще о двух моментах, касающихся стимулов. Во-первых, рыночная экономика побуждает к упорному труду и прогрессу не просто потому, что вознаграждает победителей, но и потому, что сокрушает проигравших. 1990-е годы были золотым временем для пользователей интернета, но очень плохим для производителей электрических печатных машинок. В «невидимой руке» Адама Смита неявно присутствует идея «созидательного разрушения»; этот термин, кстати, предложил австрийский экономист Йозеф Шумпетер. Рынок решительно не терпит глупости. Возьмем, например, Wal-Mart, поразительно успешную компанию розничной торговли, которая часто оставляет за собой выжженную землю. Американцы толпами съезжаются в Wal-Mart, потому что магазины сети предлагают потрясающий ассортимент товаров по ценам ниже, чем можно купить в любом другом месте. Это, безусловно, хорошо. Иметь возможность покупать продукты дешевле, по сути, то же самое, что возможность получать больший доход. В то же время магазины Wal-Mart превратились в настоящий кошмар для магазина Al’s Glass and Hardware в Пекине, штат Иллинойс, и для всех семейных магазинчиков, где бы те ни находились. Модель сегодня известна всем: Wal-Mart открывает огромный торговый центр на окраине городка, и уже через несколько лет все мелкие магазинчики на центральной улице закрыты и заколочены.

Капитализм бывает невероятно жестоким. Оглядываясь назад, мы с восторгом говорим о технологических прорывах вроде изобретения парового двигателя, механической швейной машины или телефона. Но эти чудеса технического прогресса отправили в Лету кузнеца, швею и телеграфиста. Созидательное разрушение – это не просто то, что может произойти в рыночной экономике. Это то, что произойдет обязательно. В начале XX века половина американцев была занята в сельском хозяйстве или скотоводстве[46]. Теперь в этих отраслях трудится приблизительно один из ста жителей США, и эта цифра неуклонно уменьшается. Айова, например, и сегодня теряет примерно полторы тысячи фермеров в год. Обратите внимание: это не привело к двум серьезным проблемам: во-первых, мы не начали умирать от голода и, во-вторых, уровень безработицы не вырос до 49 процентов. Просто американские фермеры научились работать настолько продуктивно, что нам, чтобы прокормиться, нужно гораздо меньше таких специалистов. А люди, которые 90 лет назад занимались сельским хозяйством, теперь чинят наши автомобили, разрабатывают компьютерные игры, играют в профессиональный футбол или занимаются другими вещами. Только представьте, какой пользы лишилось бы наше общество, если бы Стив Джобс, Стивен Спилберг и Опра Уинфри выращивали кукурузу.

В долгосрочной перспективе созидательное разрушение – это огромная позитивная сила. Плохо в нем лишь то, что люди оплачивают свои счета вовсе не в будущем. Сотрудники ипотечной компании, как правило, очень хорошо умеют убеждать нас в том, что нам необходимо платить по счетам каждый месяц. Когда закрывается завод или отрасль выдавливается из бизнеса конкурентами, могут пройти годы или даже целое поколение сменится, прежде чем пострадавшие работники и сообщества восстановятся. Любой, кому приходилось путешествовать на автомобиле по Новой Англии, видел заброшенные или явно редко используемые фабрики – печальные памятники тех дней, когда Америка еще производила текстиль и обувь. Можно также проехать через городок Гэри в Индиане, где растянувшиеся на многие километры ржавеющие сталелитейные заводы служат нам напоминанием о том, что это место не всегда было знаменито исключительно тем, что в нем совершается больше убийств на душу населения, чем в любом другом американском городе.

В условиях конкуренции кто-то всегда проигрывает, что позволяет объяснить, почему в теории мы принимаем ее всей душой, а на практике нередко с горечью и обидой выступаем против. Мой однокурсник вскоре после окончания колледжа работал на одного конгрессмена от штата Мичиган. Ему не разрешали ездить на работу на своем японском автомобиле, не говоря уже о том, чтобы парковать машину на парковке, зарезервированной его боссом-конгрессменом. Этот конгрессмен почти наверняка сказал бы вам, что он обеими руками за капитализм. И он, конечно же, свято верит в рынки – но только не тогда, когда оказывается, что японская компания выпускает более качественные и дешевые автомобили; в этом случае его сотруднику, купившему такую машину, придется ездить на работу на метро. (При этом, я убежден, американские автопроизводители были бы гораздо сильнее в долгосрочном плане, если бы им пришлось работать в условиях настоящей международной конкуренции, вместо того чтобы во времена первой волны японского импорта, в 1970-е и 1980-е годы, сидеть под крылышком политиков.) В этом нет ничего нового: конкуренция горячо приветствуется только тогда, когда в нее вовлечены другие. В период промышленной революции английские ткачи, жившие в сельской местности, обращались с петициями в парламент и даже сжигали текстильные фабрики, пытаясь помешать механизации. Но разве сегодня мы жили бы лучше, если бы они преуспели в этих попытках и по-прежнему ткали ткани вручную?

Если вы предлагаете более эффективную модель мышеловки, люди протопчут тропинку к вашей двери; если вы изготавливаете мышеловку по старому образцу, значит, скоро вам придется увольнять работников. Этот факт помогает объяснить неоднозначное отношение к международной торговле и глобализации, к безжалостным сетям розничной торговли вроде Wal-Mart и даже к некоторым видам технологий и автоматизации. Конкуренция также ведет к некоторым интересным политическим компромиссам. От правительств постоянно требуют помощи компаниям и отраслям, оказавшимся из-за конкуренции в трудной ситуации, и защиты их работников. Однако многие меры, позволяющие уменьшить страдания, причиняемые конкуренцией, такие как предоставление финансовой поддержки компаниям или создание преград, осложняющих им увольнение рабочих, тормозят созидательное разрушение либо вовсе его останавливают. Как говорил мой тренер по футболу в младших классах средней школы, «без боли не бывает победы».

Со стимулами связан еще один важный момент, который значительно осложняет жизнь тем, кто вершит государственную политику: перераспределять деньги богатых в пользу бедных, как правило, чрезвычайно трудно. Конгресс может принимать соответствующие законы, но богатые налогоплательщики тоже не бездействуют. Они делают все, чтобы по мере возможности избежать налогов: перемещают деньги со счета на счет; инвестируют их в проекты, защищающие доходы, или в крайнем случае переводят капиталы под другую юрисдикцию. В годы моего детства Бьорн Борг был королем тенниса, и правительство Швеции обложило его доходы налогом по предельно высокой ставке. Борг не стал ни лоббировать шведское правительство, добиваясь снижения налогов, ни писать пламенных статей о роли налогов в экономике. Он попросту переехал жить в Монако, где бремя налогов существенно легче.

Во всяком случае, Борг до сих пор играет в теннис. Налоги создают мощный стимул для уклонения от них или сокращения видов деятельности, ими облагаемой. Получается, что в США, где значительная часть бюджетных поступлений обеспечивается подоходным налогом, высокие налоги не способствуют… доходной деятельности? Действительно ли люди в зависимости от налоговых ставок прекращают работать либо начинают работать больше и усерднее? Да, особенно если речь идет о работающем человеке из семьи, в которой есть другой главный кормилец. Не зря колумнист Вирджиния Пострел, пишущая об экономике для New York Times, утверждает, что налоговые ставки представляют собой проблему феминистскую. Из-за «налога на брак» второй работающий член семьи с высоким доходом, которым чаще оказывается женщина, уплачивает в виде налогов в среднем 50 центов с каждого заработанного доллара, что очень сильно влияет на решение о том, стоит ему работать или лучше сидеть дома. Пострел пишет: «Такая налоговая система, неадекватно наказывающая замужних женщин за желание работать, искажает их личные предпочтения. Отбивая у женщин желание заниматься работой, приносящей высокие доходы, эта система снижает общий уровень жизни». В подтверждение своих слов она приводит весьма интересные данные. В результате налоговой реформы 1986 года предельные ставки налога для женщин с наиболее высокими доходами были снижены сильнее, чем для женщин, зарабатывавших меньше, а это означает, что первые столкнулись с намного более резким сокращением сумм, вычитаемых государством из их зарплаты. Отреагировали ли эти женщины на это иначе, чем те, которые не получили такого же крупного снижения налоговых ставок? Да, их присутствие в структуре рабочей силы выросло в целых три раза[47].

Подобный эффект высокие налоги оказывают и на компании. Высокие налоги снижают их доходность от инвестиций, создавая тем самым меньше стимулов инвестировать в заводы, научные исследования и другие виды деятельности, способствующие экономическому росту. Мы в очередной раз сталкиваемся с неприятным компромиссом: повышение налогов ради обеспечения щедрыми благами обездоленных американцев нередко одновременно отбивает у компаний желание делать продуктивные инвестиции, которые со временем могли бы улучшить жизнь тех самых малоимущих слоев населения.

Если налоговые ставки слишком высоки, люди и фирмы нередко уходят в так называемую теневую экономику и в результате явно нарушают закон, полностью избегая налогов. Скандинавские страны, в которых реализуются щедрые государственные программы, финансируемые за счет высоких предельных налоговых ставок, в свое время пережили резкое разрастание черного рынка. По оценкам специалистов, теневая экономика в Норвегии выросла с 1,5 процента от ВВП в 1960 году до 18 процентов в середине 1990-х. Обман налоговых органов довольно просто превращается в своего рода порочный круг. Чем больше людей и компаний уходят в подпольную экономику, тем сильнее нужно повысить налоговые ставки для всех остальных, чтобы обеспечить прежний уровень поступлений в бюджет. А более высокие налоги в свою очередь приводят к уходу людей и компаний в теневую экономику, и так далее[48].

Сложность перераспределения денег от богатых к бедным связана не только с налогообложением. Извращенные стимулы могут создавать также государственные льготы и субсидии. Щедрые пособия по безработице ослабляют желание искать работу. Например, политика социальной защиты населения, которую американское государство проводило до реформы 1996 года, предусматривала денежные пособия только для безработных матерей-одиночек, косвенно наказывая малоимущих замужних или работающих женщин, а между тем ни с замужеством, ни с женской занятостью правительство бороться вовсе не намеревалось.

Кстати, вышесказанное не означает, что все государственные льготы нацелены на малоимущих. Это не так. Крупнейшими федеральными программами, например программой социального и медицинского обеспечения, пользуются все американцы, даже очень богатые. И, предоставляя гарантированные блага в старости, обе эти программы могут лишать людей стимулов к созданию личных накоплений. В сущности, данный вопрос дискутируется уже довольно давно. Некоторые экономисты утверждают, что выплаты и прочие льготы и блага, которыми государство обеспечивает людей пожилого возраста, побуждают нас меньше экономить (уменьшая объем национальных сбережений), поскольку мы начинаем откладывать меньше денег на старость. Другие убеждены, что программы социального и медицинского обеспечения не уменьшают личных сбережений людей, а лишь позволяют им оставлять большее наследство своим детям. Исследования пока окончательно не подтвердили ни одну из этих точек зрения. И это не просто отвлеченный спор, ведущийся в рафинированных научных кругах. Как мы увидим далее в этой книге, низкая норма сбережений нередко ограничивает объем капиталовложений, которые в противном случае могли бы существенно повысить наш уровень жизни.

Ничто из вышесказанного ни в коем случае не следует трактовать как завуалированный аргумент против налогов или государственных социальных программ. В сущности, экономисты проводят гораздо больше времени, чем политики, за обдумыванием того, какие налоги мы должны взимать и как нам стоит структурировать систему государственных льгот и субсидий. Например, налог на бензин и подоходный налог дают поступления в бюджет, но создают совершенно разные стимулы. Подоходный налог расхолаживает некоторых людей, ничуть не стимулируя их к труду, и это, безусловно, плохо. А налог на бензин способствует тому, что некоторые люди реже садятся за руль, и это, как правило, хорошо. По сути, «экологические налоги» пополняют бюджет за счет налогообложения видов деятельности, наносящих вред окружающей среде, а «налоги на пороки» делают то же самое, принося в бюджет деньги от продажи сигарет, алкоголя и игорного бизнеса.

В целом экономисты обычно ратуют за широкие, охватывающие как можно больше людей, простые и справедливые налоги. Простой налог понятен, и его легко собирать; справедливый налог предполагает, что аналогичные налоги будут платить только два похожих друг на друга человека, скажем, люди с одинаковыми доходами; широкий налог означает, что поступления в бюджет растут в результате обложения небольшим налогом очень большой группы людей, а не большим налогом ограниченной группы. От широкого налога сложнее уклоняться, потому что от него освобождено меньше видов деятельности, и поскольку ставка налога невысока, то и соблазн уклониться не велик. Не стоит, например, вводить большой налог на продажу красных спортивных автомобилей. Его можно будет избежать легко и законно, просто купив машину другого цвета, и в этом случае не выиграет никто. Правительство не пополнит бюджет, а любители красных спортивных автомобилей не смогут наслаждаться вождением машины любимого цвета.

Положение вещей, при котором налоги причиняют ущерб, никому не принося пользы, называют «безвозвратными потерями».

В нашей гипотетической ситуации было бы предпочтительнее обложить налогом все спортивные автомобили или даже вообще все автомобили; тогда при гораздо меньшем налоге можно было бы пополнить бюджет значительными средствами. И налог на бензин, как и налог на новые автомобили, позволял бы получать доход от автовладельцев, но при этом дал бы им стимул для экономии топлива. Кто часто ездит за рулем, тот больше платит. Так мы получали бы весомый доход в бюджет, облагая людей необременительным налогом, и при этом кое-что делали бы для защиты окружающей среды. Многие экономисты пошли бы на шаг дальше, предложив обложить налогом использование всех видов топлива на основе углерода, таких как уголь, нефть и бензин. Такой налог увеличил бы поступления, взимаемые на широкой основе, и поощрил бы общество сохранять невозобновляемые ресурсы и ограничить выбросы CO_2, вызывающие глобальное потепление.

К сожалению, следует признать, такой образ мышления не приводит нас к оптимальному налогу. Мы лишь меняем проблемы местами. Налог на красные спортивные автомобили платили бы только богатые люди. Налогом на углеродосодержащие виды топлива облагались бы и богатые, и бедные, но, по всей вероятности, бедные тратили бы на него гораздо большую долю своего дохода. Налоги, которые ложатся более значительным бременем на бедных, чем на богатых, так называемые регрессивные налоги, как правило, возмущают нас своей несправедливостью. (Прогрессивные налоги, соответственно, более тяжелым бременем ложатся на богатых, чем на бедных.) Получается, что на этот вопрос, как, впрочем, и практически на все другие, экономика не дает нам единственно верного ответа, она лишь обеспечивает нас аналитической базой для размышлений на важные темы. В сущности, самый эффективный налог из всех существующих – идеально широкий, простой и справедливый (в узком смысле слова, касающемся конкретно налогов) – это налог на совокупную сумму доходов, которым в равной мере облагаются все проживающие в границах конкретной юрисдикции. Фактически именно такой налог попыталась ввести в 1989 году бывший премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер в виде «подушевого налога с избирателей». К чему это привело? Британцы устраивали беспорядки на улицах, крайне расстроенные перспективой, что каждый взрослый гражданин будет платить одинаковый налог на коммунальные услуги независимо от дохода или имущества, которым он владеет (хотя для студентов, бедных и безработных предусматривались некоторые льготы). Итак, очевидно: что хорошо для экономики, не всегда хорошо для политики.

Между тем блага тоже не создаются равными. В последние годы одним из главных инструментов для борьбы с бедностью был налоговый зачет на заработанный доход (EITC – earned income tax credit), идею которого экономисты продвигали на протяжении десятилетий, потому что он создает гораздо лучший набор стимулов, нежели традиционные программы социального обеспечения. Большинство социальных программ предлагают материальную помощь людям, которые не работают. EITC делает нечто с точностью до наоборот: он использует систему подоходного налога для субсидирования работников с низким уровнем заработной платы так, что их общий доход увеличивается и поднимается над чертой бедности. Например, работник, который зарабатывает 11 тысяч долларов и является кормильцем семьи из четырех человек, может получить дополнительные 8 тысяч долларов через EITC и соответствующие государственные программы. Идея состояла в том, чтобы «работа приносила достаточный заработок». В сущности, эта система дает людям мощный стимул стать частью рабочей силы, где есть надежда освоить новые навыки и в результате перейти на более высокооплачиваемую работу. Конечно, данная программа также не лишена недостатков. В отличие от социальных пособий и субсидий EITC никак не помогает людям, которые вообще не могут найти работу, хотя в реальности именно эта категория, как правило, больше всего нуждается в такой помощи.

Много лет назад, поступая в аспирантуру, я написал эссе, в котором выразил свое искреннее недоумение по поводу того, что страна, способная отправить человека на Луну, до сих пор не нашла возможности помочь людям, ночующим на улице. Отчасти это проблема политической воли: сделай мы эту задачу своим общенациональным приоритетом, мы уже завтра убрали бы с улиц множество бездомных. Но теперь я также понимаю, что задача НАСА намного легче. Ракеты, в конце концов, всегда летают строго по законам физики. Мы точно знаем, где в конкретный момент времени будет находиться Луна, и можем рассчитать, насколько быстро космический аппарат входит на орбиту Земли или сходит с нее. Если правильно составить все уравнения, ракета приземлится именно там, где нам надо, – всегда. С людьми все неизмеримо сложнее. Выздоравливающий наркоман ведет себя совсем не так предсказуемо, как ракета на орбите. У нас нет верной формулы, позволяющей убедить шестнадцатилетнего парня не бросать школу. Зато есть один очень мощный инструмент: мы знаем, что человек всегда стремится к тому, что для него лучше, как бы он для себя это ни определял. Самый верный способ улучшить нашу жизнь – понять, почему мы поступаем так, как поступаем, и планировать дальнейшие действия соответственно. Программы, организации и системы работают намного эффективнее, когда в них есть правильные стимулы. Это все равно что плыть на гребной лодке вниз по течению: человек гребет, река ему помогает.

3. Государство и экономика: государство ваш друг (и бурные аплодисменты в честь всех этих юристов)

Первым моим автомобилем была Honda Civic. Я любил эту машину, но продал ее, хотя на ней еще можно было ездить и ездить. Почему? По двум причинам: во-первых, в ней не было держателя для стакана; и во-вторых, моя жена ждала ребенка и я начал опасаться, как бы однажды все наше семейство не расплющил какой-нибудь огромный Chevy Suburban. Проблему с подстаканником еще можно было решить, но установка детского кресла в автомобиле, который весит как четверть среднего внедорожника, вряд ли может считаться безопасной. В итоге мы купили Ford Explorer и стали частью проблемы для людей, которые все еще ездили на Honda Civics[49].

Вот к чему я веду: мое решение пересесть за руль внедорожника повлияло на всех остальных участников дорожного движения, но ни один из них не имел права голоса и никак не мог повлиять на мой выбор. Я не обязан компенсировать владельцам Honda Civics то, что теперь из-за меня их жизни поставлены под несколько большую угрозу, чем прежде. И я не должен ничего делать для детей-астматиков, несмотря на то что им станет еще немного труднее дышать из-за того, что я мотаюсь по городу на мощной машине, сжигая галлон бензина за 15 километров. И я ни разу в жизни не отсылал чек людям, живущим на небольших островах в Тихом океане, которые, как предсказывают экологи, могут однажды обнаружить, что их страны целиком уходят под воду из-за того, что выбросы CO_2 моего мощного автомобиля ускорили таяние полярных льдов. А между тем все это реальные издержки, связанные с эксплуатацией менее топливоэкономичного транспорта.

Мое решение купить Ford Explorer порождает явление, которое экономисты называют экстерналиями (как вы помните, это внешние последствия экономической деятельности); оно возникает, когда частные издержки моего поведения отличаются от социальных издержек. Когда мы с женой пришли в дилерское отделение Bert Weinman Ford и продавец по имени Энджел спросил: «Что мне нужно сделать, чтобы усадить вас в этот автомобиль?», мы первым делом прикинули, во что нам обойдется эксплуатация Explore по сравнению с Civic: больший расход бензина, более дорогая страховка и высокие платежи за техобслуживание. Заметьте, в наших прикидках не упоминаются ни дети с бронхиальной астмой, ни таяние полярных льдов, ни беременные женщины за рулем малолитражек. Влечет ли все эти издержки вождение огромного, пожирающего массу бензина Explorer? Да. Обязаны ли мы их платить? Нет. Как следствие все эти соображения в нашем решении о приобретении внедорожника не учитывались – за исключением разве что смутного чувства вины, которое мы испытали, представив себе, как будем рассказывать о покупке нашим особо сознательным родственникам из Боулдера в Колорадо, которые ради экономии воды сливают ее в туалете только раз в день.

Когда экстерналии, то есть разрыв между частными и социальными издержками тех или иных действий, велики, у людей появляется стимул делать то, что для них выгодно, за счет других. Сам по себе рынок эту проблему решать не будет. В сущности, он поступает с точностью до наоборот, поощряя людей и компании «срезать углы» способами, ухудшающими благосостояние общества в целом. Если бы эта концепция действительно была такой сухой, как она выглядит в большинстве учебников по экономике, прокат фильма «Майкл Клейтон» о работе нью-йоркских адвокатов никогда не принес бы миллионы его создателям. Собственно, это фильм о простой экстерналии: крупная агропромышленная компания обвиняется в производстве пестицида, который просачивается в воду и отравляет местных жителей. Рыночного решения в данном случае нет, проблему порождает сам рынок. Компания, загрязняющая окружающую среду, максимизирует свои прибыли, продавая продукт, вызывающий у невинных жертв онкологические заболевания. Фермеры, которые не знают об этом (либо попросту равнодушны к проблемам экологии), фактически вознаграждают эту компанию, покупая больше ее продукта, потому что он дешевле или эффективнее продуктов ее конкурентов, инвестирующих значительные средства в выпуск нетоксичных удобрений. Единственное, чем жертвы могут возместить наносимый им ущерб, о котором идет речь в этом фильме (как и в фильмах «Эрин Брокович» и «Гражданский иск», снятых на эту же тему несколько раньше), предполагает использование нерыночного механизма, поддерживаемого государством, – судов. И конечно же, Джордж Клуни весьма убедительно делает так, чтобы в итоге восторжествовала справедливость, – как это делали до него Джулия Робертс и Джон Траволта в двух названных выше фильмах.

А теперь рассмотрим более банальный пример, который, однако, вызывает сильное раздражение у большинства горожан, – тех, кто не убирает за своими собаками. В идеальном мире каждый человек, отправляясь на прогулку с домашним питомцем, берет с собой совок и пакет, потому что такое ответственное поведение сопряжено с определенной полезностью. Но мы, к сожалению, живем не в идеальном мире. С эгоистической точки зрения некоторых владельцев собак, проще (или, как сказал бы экономист, «дешевле») не обращать внимания на неприглядные кучки. Для тех, кто думает, что это совсем уж тривиальный пример, сообщаю, что, по данным New York Times, в Париже ежегодно в среднем 650 человек ломают кости или попадают в больницу с другими травмами, поскользнувшись на собачьих экскрементах[50]. Решение владельцев собак, убирать за питомцами на улице или нет, можно смоделировать как любое другое экономическое решение; хозяин животного взвешивает издержки и выгоды в результате ответственного поведения и принимает решение, брать с собой совок или нет. Но кто защитит женщину, которая на следующее утро будет торопиться на автобус, чтобы успеть на работу, и, сделав один неверный шаг, получит массу неприятностей? Никто. Именно поэтому большинство крупных городов приняли особые законы, обязывающие владельцев домашних животных убирать за ними.

На наше счастье, одна из важнейших ролей государства в условиях рыночной экономики касается решения проблем экстерналий – в тех случаях, когда отдельные люди или компании в частном порядке занимаются тем, что приводит к более масштабным и широким социальным последствиям. Я уже говорил в главе 1, что все рыночные сделки представляют собой добровольный обмен, повышающий благосостояние всех участвующих в них сторон. Это, безусловно, так, но обратите особое внимание на слово «участвующих», которое обеспечивает нам некоторое пространство для маневра. К сожалению, далеко не все, на ком тем или иным образом скажутся последствия рыночной сделки, имеют возможность обсуждать ее вместе с теми, кто ее заключает. Например, мой бывший сосед по имени Стюарт, живший от меня через стенку, был буквально одержим игрой на барабане бонго. Я уверен, что и он, и владелец местного магазина музыкальных инструментов, были чрезвычайно счастливы, когда Стюарт купил новый набор барабанов. Тем более, что, судя по грохоту, который он производил, скорее всего, сосед приобрел еще и мощный усилитель. Но мне эта сделка особого счастья не принесла.

Экстерналии лежат в основе самых разных политических проблем, от совсем банальных до тех, которые в буквальном смысле угрожают нашей планете.

• Economist однажды сварливо предложил сажать семьи, путешествующие на самолете с маленькими детьми, в задней части салона, чтобы остальные пассажиры могли насладиться перелетом в «зоне, свободной от детей». В редакционной статье журнала говорилось: «Дети, так же как сигареты или мобильные телефоны, оказывают негативный внешний эффект (экстерналии) на людей, сидящих рядом с ними. Каждый, кому пришлось перенести двенадцатичасовой перелет в непосредственной близости от плачущего младенца или скучающего малыша, который постоянно пинает сзади его сиденье, согласится с этим утверждением с такой же готовностью, с какой он придушил бы противного мальчишку. Это наглядный пример ситуации, в которой рынок потерпел фиаско: родители не несут полных издержек (совсем маленькие дети вообще летают бесплатно) и, следовательно, с удовольствием берут своих шумных сорванцов в путешествия. И где же, скажите, эта пресловутая “невидимая рука” рынка, когда она так нужна, чтобы навести порядок?»[51].

• Использование мобильных телефонов строго контролируется как в общественных местах, таких как рестораны и пригородные поезда, где неправильное поведение просто сильно раздражает, так и среди водителей транспортных средств, где использование мобильников влечет за собой увеличение числа дорожных аварий. Вторым по степени опасности считается набор текстовых сообщений во время вождения.

• Мэр Чикаго Ричард Дэйли пытался ввести налог в размере одного цента на каждые два доллара продуктов питания, купленных на вынос, на том основании, что такой «мусорный налог» хотя бы отчасти возместит городу расходы на уборку мусора, значительную часть которого составляют выброшенные контейнеры из-под блюд ресторанов быстрого обслуживания. Экономическая логика мэра была ясна – мусор представляет собой классический пример экстерналий, – но судья признал это постановление неконституционным, назвав его «расплывчатым и недостаточно унифицированым» на том основании, что оно не определяет, о каких именно видах контейнеров фастфуда идет речь. А сегодня на федеральном уровне дискутируется налог на вредный фастфуд (называемый «налогом на газировку»), призванный решить проблему другой экстерналии, связанной с питанием, – ожирением. Расходы на здравоохранение, направленные на борьбу с этим недугом, в настоящее время примерно совпадают с расходами на борьбу с курением. Иными словами, общество берет на себя оплату хотя бы некоторых из этих счетов посредством государственных программ в области здравоохранения и больших страховых платежей, что дает мне повод хоть немного беспокоиться о том, ели вы на обед неполезный гамбургер или нет.

• Глобальное потепление представляет собой одну из самых больших и сложных проблем международного уровня в значительной степени потому, что компании, выбрасывающие в атмосферу большие объемы газов, создающих парниковый эффект, оплачивают лишь малую толику издержек, сопряженных с этими выбросами. Действительно, даже страны, в которых расположены подобные предприятия, не несут в полной мере издержек, связанных с загрязнением окружающей среды. Сталелитейный завод в Пенсильвании выбрасывает в атмосферу CO_2, что однажды может вызвать наводнение в Бангладеш. А кислотные дожди, следствие выбросов американских предприятий, уже сегодня уничтожают леса в Канаде. И все сказанное касается самых разных предприятий по всему миру. Любое решение проблемы глобального потепления неизбежно предполагает повышение издержек, связанных с выбросами газов, ведущих к парниковому эффекту, и данная мера непременно должна относиться абсолютно ко всем, кто загрязняет нашу планету. А это, согласитесь, задача не из легких.

Стоит отметить, что экстерналии могут быть и положительными: в некоторых случаях поведение человека оказывает позитивное влияние на общество, которое ему этого полностью не компенсирует. Например, когда-то окно моего рабочего кабинета выходило на возвышающиеся на противоположном берегу реки Чикаго Ригли-Билдинг и Трибьюн-Тауэр, два прекраснейших здания в городе, который славится своей архитектурой. В ясный день вид горизонта, и в особенности этих двух зданий, пробуждал во мне мощный прилив вдохновения. Однако я, проработав в этом кабинете пять лет, не заплатил ни гроша за удовольствие, хотя буквально ежедневно получал его от вида шедевров архитектуры. Я не посылал чек компании Tribune, которой принадлежит Трибьюн-Тауэр, каждый раз, когда выглядывал в окно. Приведу еще один пример. В рамках экономического развития компания может активно инвестировать средства в заброшенный городской район и тем самым привлечь туда другие виды инвестиций. Однако ей не компенсируют вклад в то, что может послужить триггером для оживления экономики; именно поэтому местные органы власти часто предлагают субсидии для таких инвестиций.

Некоторые виды деятельности порождают как позитивные, так и негативные экстерналии. Сигареты убивают курильщиков – это давно всем известно. Взрослые люди сами решают, курить им или не курить. Но сигаретный дым вредит и тем, кто оказался рядом с курящим, и по этой причине в большинстве офисных зданий сегодня курение считается чуть ли не таким же неприемлемым, как беготня по коридорам голышом. При этом все пятьдесят штатов США предъявили табачной промышленности иски на основании того, что медицинское обслуживание курильщиков требует дополнительных расходов, которые приходится нести местным властям, – и со временем получили немалые компенсации. Иными словами, налоги, которые я плачу, отчасти идут на то, чтобы оплатить удаление легкого у какого-нибудь заядлого курильщика. (Частные страховые компании с этой проблемой не сталкиваются: они взимают с курящих клиентов, страхующих жизнь, дополнительную плату в виде более высоких страховых премий.)

В то же время курильщики приносят всем остальным людям выгоду: они умирают молодыми. По данным Американской ассоциации пульмонологов, среднестатистический курильщик умирает на семь лет раньше, чем среднестатистический некурящий человек. Следовательно, курящие платят в фонд социального страхования и в частные пенсионные фонды в течение всей своей трудовой жизни, но не задерживаются на этом свете достаточно долго, чтобы воспользоваться накопленными средствами. Некурящие же, напротив, в среднем получают назад несколько больше относительно того, что они заплатили раньше. Добрые ребята из Philip Morris даже подсчитали, какие выгоды мы благодаря этому получаем. В 2001 году они выпустили доклад о Чешской Республике (как раз в то время, когда парламент страны рассматривал вопрос о повышении налогов на сигареты), который показал, что преждевременная смертность от курения экономит Чехии примерно 28 миллионов долларов в год, идущих на выплату пенсий и содержание домов престарелых. Чистая выгода, которую курение приносит государству и которая определяется суммой налогов на табак за вычетом расходов на здравоохранение, составила, по подсчетам Philip Morris, 148 миллионов долларов[52].

Как же рыночная экономика борется с экстерналиями? Иногда пострадавшие области деятельности регулируются государством. Федеральные власти США каждый год издают тысячи страниц всевозможных норм и правил, начиная с загрязнения грунтовых вод и заканчивая инспекцией птицефабрик. Отдельные штаты имеют собственные регуляторные структуры; в Калифорнии, например, введены строгие стандарты относительно выхлопов автомобилей. Местные органы власти вводят законы в области зонирования, запрещающие частным владельцам нарушать права соседей посредством строительства зданий, которые могут быть небезопасны, не подходить данному району по стилю или быть просто откровенно уродливыми. На острове Нантакет позволяется красить фасады домов только в несколько конкретных цветов, чтобы безответственные домовладельцы не использовали неоновые цвета, уничтожающие привлекательную старомодность острова. Я и сам живу в историческом районе, и здесь каждое внешнее изменение домов, от цвета новых окон до размера цветочных горшков, необходимо утверждать в совете по архитектуре.

Существует еще один подход к решению проблемы экстерналий, которому экономисты в некоторых случаях отдают предпочтение: обложение противоправного поведения налогом вместо его запрета. Я уже признал, что мой Ford Explorer несет в себе угрозу для общества. Как отметил экономист из Корнельского университета Роберт Франк в обзорной статье New York Times, сегодня разворачивается настоящая гонка вооружений, только вместо оружия у нас внедорожники. «Любая семья может выбирать только размер собственного автомобиля, но не может указывать другим, что им покупать. И любая семья, которая в одностороннем порядке приобрела транспортное средство поменьше, рискует разоружиться в одностороннем порядке», – написал он[53]. Так, может, стоит просто запретить Hummer? Может, надо обязать Детройт производить только безопасные малолитражные автомобили?

Экономисты, в том числе и господин Франк, с этим не согласились бы. Главная проблема с внедорожниками, да и, если уж на то пошло, со всеми транспортными средствами, состоит в том, что их эксплуатация обходится владельцам слишком дешево. Издержки водителя, связанные с поездками в гастроном на Hummer, очевидно, гораздо ниже, чем общественные издержки. Так увеличьте частные издержки. Как пишет господин Франк, «принимая во внимание неоспоримый факт, что вождение огромных, загрязняющих окружающую среду машин причиняет ущерб другим людям, единственное практическое средство решения данной проблемы заключается в создании стимулов, побуждающих людей учитывать этот ущерб, принимая решение о покупке автомобиля». Если реальные издержки присутствия Explorer на дорогах для общества составляют 75 центов по сравнению с 50 центами на километр, в которые эксплуатация этой машины обходится владельцу, необходимо просто ввести налог, уравнивающий эти две категории расходов. Налог может быть введен на бензин, выбросы, вес автомобиля, или пусть это будет некоторая комбинация разных налогов. Главное – сделать так, чтобы поездка на Hummer в продуктовый магазин стала гораздо менее привлекательной с финансовой точки зрения.

Но тут мы вступаем в область неизведанного. А уместно ли позволять некоторым водителям платить за привилегию вождения транспортным средством настолько громоздким, что этот монстр может раздавить какой-нибудь малолитражный Mini Cooper, даже не расплескав напиток из стаканчика в держателе в своем салоне? Да – точно по той же причине, по которой большинство из нас едят мороженое, несмотря на то что это вызывает болезнь сердца. Мы соизмеряем возможные проблемы со здоровьем, к которым может привести потребление мороженого Almond Fudge компании Starbucks, с божественным сливочным вкусом этого лакомства и решаем, что время от времени все-таки будем позволять себе это удовольствие. Мы не отказываемся от мороженого полностью, но и не едим его по три раза в день. Экономика говорит нам, что окружающая среда требует таких же компромиссов, как и все остальное в нашей жизни. Мы должны повысить издержки, связанные с вождением внедорожника или любого другого транспортного средства, так, чтобы они отражали истинные издержки этой модели поведения для общества, а затем предоставить автовладельцам самим решать, целесообразно ли и впредь каждый день ездить на работу на Chevy Tahoe.

Обложение налогом поведения, которое влечет за собой негативные экстерналии, создает множество нужных и важных стимулов. Во-первых, это ограничивает такое поведение. Если издержки, сопряженные с эксплуатацией Ford Explorer, вырастут до 75 центов за километр, число таких машин на дороге непременно уменьшится. И что не менее важно, продолжат на них ездить – и сполна платить за это обществу – люди, которые действительно высоко ценят уникальные качества внедорожника, например, те, кому приходится перевозить относительно большие грузы или часто ездить по бездорожью. Во-вторых, налог на вредные выбросы из автомобильных двигателей увеличит поступления в бюджет, в то время как запрет тех или иных транспортных средств такого результата не даст. Из этих поступлений можно оплатить некоторые расходы на борьбу с глобальным потеплением, например на исследования в области альтернативных источников энергии или, по крайней мере, на строительство защитных дамб вокруг островных государств, которым грозит затопление. А еще эти деньги можно использовать для снижения некоторых других налогов, скажем подоходного, поскольку они не поощряют поведение, которое мы, напротив, хотели бы поощрить.

В-третьих, налог в наибольшей степени ложится бременем на неповоротливые, пожирающие топливо транспортные средства, поэтому будет стимулировать Детройт строить больше экономичных автомобилей, причем с помощью пряника, а не кнута. Если Вашингтон запретит все без разбора автомобили, расходующие более галлона топлива на 30 километров пробега, не повысив при этом стоимость эксплуатации такого транспорта, вряд ли кого-нибудь удивит, что в ответ на это Детройт выпустит на дорогу множество машин, способных проехать на одном галлоне чуть меньше 30 километров. Не 32, не 40 и не 100, что сегодня возможно благодаря новым технологиям солнечных батарей. Впрочем, если ввести налог, основанный на расходе топлива и (или) массе транспортного средства, то, приходя в автосалоны, потребители будут руководствоваться самыми разными предпочтениями. Автопроизводители отреагируют на это очень быстро, и другие их продукты, такие как Hummer, отправятся туда, где они и должны быть, в место вроде музея промышленных продуктов-мутантов.

Можно ли назвать обложение экстерналий налогами идеальным решением? Ни в коем случае. Тот же пример с автомобилями чреват целым рядом проблем, и самая очевидная из них связана с определением правильного размера налога. Ученые пока не пришли к полному согласию относительно темпов глобального потепления, не говоря уже о связанных с этим явлением издержках, и, уж конечно, относительно того, какой может быть реальная стоимость эксплуатации Hummer в расчете на километр пробега. Какой налог нужно установить: 0,75, 2,21 или 3,07 доллара? Вы никогда не найдете нескольких ученых, которые дадут вам единодушный ответ, а уж о Конгрессе США и говорить нечего. Не следует также забывать и о проблеме равенства и справедливости. Я уже отмечал, что, если поднять издержки эксплуатации особо прожорливых автомобилей, те, кто ценит их по-настоящему, от них не откажутся. Но наша мера того, насколько мы что-либо ценим, представляет собой цену, которую мы готовы за это заплатить, а богатые всегда могут заплатить за что угодно больше остальных. Если издержки, связанные с вождением Explorer, повысятся до 9 долларов за галлон бензина, то люди, которые возят на таких машинах вина и сыр на пляжные вечеринки на острове Нантакет, очевидно, продолжат это делать, в то время как какой-нибудь подрядчик из Чикаго, которому пикап нужен для перевозки пиломатериалов и кирпичей, вполне возможно, не сможет позволить себе такой транспорт. А для кого из них большая машина действительно по-настоящему ценна? Мудрые политики могли бы обойти эту проблему справедливости и равенства, введя налог на неэкономичные автомобили, чтобы компенсировать налог, который в основном ложится бременем на средний класс, например налог на заработную плату. В этом случае наш чикагский подрядчик больше платил бы за свой автофургон, но отчислял бы меньше денег Федеральной налоговой службе из зарплаты. И наконец, следует отметить, что процесс поиска экстерналий и их налогообложения может выйти из-под контроля. Любой вид деятельности на определенном этапе порождает те или иные внешние эффекты. Каждому вдумчивому аналитику понятно, что чудаков, которые носят одежду из высокоэластичного спандекса в общественных местах, надо облагать налогом, а то и сажать в тюрьму. Я живу в Чикаго, где орды бесформенных людей, перезимовавших в закрытом помещении на диванах, в первые теплые весенние деньки вываливаются на улицы в тесно обтягивающих костюмах. Эта картина может стать довольно страшным опытом для каждого, кому «посчастливится» ее увидеть, и уж точно подобное зрелище не для маленьких детей. И все же налог на спандекс, скорее всего, никогда не введут.

Однако я отклонился от исходной, гораздо более важной темы. Если вам говорят, что рынки, будучи предоставлены сами себе, всегда приводят к выгодным для общества результатам, знайте: это полная чушь. При большом разрыве между частными издержками, связанными с той или иной деятельностью, и издержками от нее общества сами по себе рынки не в состоянии сделать нашу жизнь лучше. Разумные люди могут и должны обсуждать все возможные подходящие средства и способы решения таких проблем, что нередко подразумевает привлечение государства. Но, конечно, не всегда.

У сторон, которых тем или иным образом касаются экстерналии, может найтись стимул прийти к частному соглашению по собственному желанию. Об этом нам сообщил Рональд Коуз, экономист из Чикагского университета, получивший Нобелевскую премию в 1991 году. При удачном стечении обстоятельств одна сторона, на которой экстерналии сказываются негативно, может заплатить другой стороне за отказ от приводящего к ним поведения. Например, когда мой сосед Стюарт увлекся игрой на барабанах бонго, я мог бы заплатить ему, чтобы он перестал это делать или переключился на менее шумный музыкальный инструмент. Если мои неудобства от производимого им шума были больше, чем польза, которую он извлекал из игры на барабанах, я теоретически мог бы выписать ему чек за то, чтобы он убрал их в чулан, и в результате мы оба выиграли бы. Поясню это с помощью конкретных, хоть и гипотетических расчетов. Если для Стюарта полезность от игры на барабанах составляет 50 долларов в час, а по моим ощущениям этот шум вредит моей психике на 100 долларов в час, то нам обоим будет выгодно, если я выпишу ему чек на 75 долларов за то, чтобы он занялся более тихим делом, скажем вязанием. Стюарт получает наличные, которые нужны ему больше барабанов, я же плачу за тишину, которую ценю дороже 75 долларов.

Но, позвольте, если Стюарт жутко шумит, почему я вообще должен платить ему за то, чтоб он перестал это делать?! Возможно, и не должен. Одна из ключевых идей Коуза заключается именно в том, что частные лица могут самостоятельно разрешить проблему экстерналий только в том случае, если соответствующие права собственности всех сторон четко определены, то есть если мы точно сформулировали и знаем, какая из сторон на что имеет право. (Как мы обсудим далее в этой главе, права собственности часто включают в себя моменты гораздо более сложные, чем сама собственность.) Имеет ли Стюарт право грохотать и шуметь так громко, как ему нравится? И имею ли я право работать у себя дома в относительной тишине? Предположительно, на эти и подобные вопросы отвечают нормы и стандарты, установленные для Чикаго. Ответ на этот конкретный вопрос, скорее всего, зависит от времени суток: Стюарт имеет право барабанить до определенного времени, а я имею право на тишину в вечерние и ночные часы.

Если у меня есть установленное законом право на труд в тишине, то платежи должны производиться другой стороне. Это Стюарт должен был бы платить мне за то, чтобы я позволил ему барабанить. Но он делать этого не будет, потому что в данном случае игра (на барабанах) не стоит свеч (платы). Я писатель темпераментный и человек впечатлительный, и тишина для меня стоит никак не меньше 100 долларов, так что Стюарту, чтобы я терпел его грохот, пришлось бы раскошелиться как минимум на эту сумму. Но, как мы говорили, для него игра на бонго стоит всего 50 долларов. И он, понятно, не станет выписывать чек на сотню за то, чтобы делать нечто, обеспечивающее ему полезность всего на 50 долларов. В итоге я получаю тишину бесплатно.

Это объясняет вторую важную идею Коуза: частные стороны всегда придут к одному и тому же результативному решению – тому, которое обеспечивает максимально эффективное использование всех задействованных ресурсов независимо от того, какая из сторон первой заявляет о своих правах собственности. Единственная разница состоит в том, кто в итоге кому платит. В моем примере спорным ресурсом выступает наша общая со Стюартом стена и поступающие через нее звуковые волны. Наиболее результативным использованием этого ресурса будет тишина, ибо, как мы уже определили, я ценю спокойствие рабочей обстановки выше, чем Стюарт ценит свою игру на бонго. Если сосед имеет право шуметь, я заплачу ему за то, чтобы он прекратил это делать, – и буду работать в тишине. Если же у меня есть право на тишину, Стюарт не будет готов заплатить мне достаточно, чтобы играть на барабанах, – и я опять же буду работать в тишине.

Примечательно, что в реальной жизни подобное происходит постоянно. Мой любимый пример – одна энергетическая компания из Огайо, которая, по утверждению живущих по соседству людей, испускала «странный голубой дым», вредивший их имуществу и здоровью. Согласно закону «О чистом воздухе»[54], местные жители имели полное право подать в суд на предприятие и остановить загрязнение окружающей среды. У компании American Electric Power был выбор: или прекратить загрязнять атмосферу, или заплатить всему городку (221 житель) за то, чтобы он переехал в другое место[55].

New York Times написала об этом так: «Коммунальное предприятие покупает задушенный им городок, всех, вся и синий дым в придачу». За официальное согласие не подавать на нее в суд о возмещении ущерба, связанного с загрязнением воздуха, American Electric Power заплатила жителям примерно в три раза больше, чем стоили их дома. За 20 миллионов долларов все проблемы энергетической компании упаковали свои пожитки и убрались прочь – в буквальном смысле слова. Предположительно, с финансовой точки зрения это имело смысл. По сообщению той же New York Times, «переселение народов» стало первой сделкой, в результате которой компания «распустила» целый, хоть и небольшой город. «По мнению юристов и экологов, эта мера поможет компании избежать значительных расходов и существенных проблем с репутацией».

Заключительный вывод Коуза таков: чтобы частные стороны могли самостоятельно решить проблему экстерналий, транзакционные расходы, связанные с заключением подобной сделки – от времени, которое потребуется для поиска всех, кого она касается, до судебных издержек на заключение соглашения, – должны быть достаточно низкими. Например, мы со Стюартом могли, поторговавшись через забор во дворе, прийти к соглашению без чьего-либо вмешательства. А American Electric Power сумела заключить сделку с более чем двумя сотнями домовладельцев. Однако частные стороны не могут самостоятельно урегулировать такие серьезные проблемы, как, скажем, выбросы в атмосферу CO_2. Каждый раз, садясь в автомобиль и заводя двигатель, я наношу ущерб, хоть и очень незначительный, всем шести миллиардам жителей нашей планеты. Выписка каждый раз чеков каждому из этих шести миллиардов займет уйму времени; это невозможно сделать, особенно если и так опаздываешь на работу. (Кстати, некоторые люди, живущие в холодных широтах, только выигрывают от изменения климата, так что, возможно, это они должны мне заплатить.) Да и права собственности, связанные с выбросом газов, способствующих созданию парникового эффекта, до сих пор четко не прописаны. Имеется ли у меня право на неограниченные выбросы CO_2? А может, у кого-нибудь из граждан островной нации в Тихом океане есть право заставить меня прекратить делать то, что способно со временем погрузить под воду всю его страну? Это один из примеров противоречий, которые должно разрешать государство.

Но давайте вернемся на шаг назад. Государство не только сглаживает недочеты и шероховатости капитализма, прежде всего оно делает возможным существование рынков. Если вы выскажете в кругу друзей мысль вроде той, что государству следовало бы просто не лезть не в свое дело и рынки сами по себе принесли бы благо и процветание всей планете, это наверняка будет воспринято множеством одобрительных кивков. В сущности, именно на этой идее строятся многие политические кампании. С этим согласится любой, кто когда-либо выстаивал в очереди в Управлении регистрации транспортных средств, подавал заявку на получение разрешения на строительство или пытался заплатить налог за няню. Эта излюбленная идея всех вечеринок имеет только одну проблему: она ошибочна. Именно эффективно работающее государство делает рыночную экономику возможной. Точка. А плохое государство или отсутствие оного уничтожает все преимущества капитализма; и это одна из причин того, что миллиарды людей во всем мире и сегодня живут в крайней нищете.

В первую очередь государство устанавливает правила. Страны, где нет эффективно функционирующих правительств, никак не назовешь оазисами процветания, обеспеченного свободным рынком. В них дорого и трудно вести даже самый простой бизнес. Нигерия владеет одними из крупнейших в мире запасов нефти и природного газа, но компании, которые пытаются заниматься в этой стране бизнесом, сталкиваются с проблемой под названием BYOI (bring your own infrastructure) – «принеси с собой свою инфраструктуру»[56]. А Ангола богата нефтью и алмазами, но все ее богатства пошли на финансирование не экономического процветания, а длившейся годами гражданской войны. В 1999 году правители Анголы потратили на приобретение оружия 900 миллионов долларов, полученных от продажи нефти, притом что один из трех детей в этой стране не доживает до пятилетнего возраста, а средняя продолжительность жизни составляет шокирующие 42 года[57]. И дело вовсе не в том, что в этих странах рыночная экономика дала сбой, просто их правительство не смогло создать и внедрить институты, необходимые для ее поддержания. В одном докладе, недавно опубликованном Программой развития ООН, вина за нищету в мире в значительной мере возлагается именно на неэффективные правительства. Без правильного, разумного управления невозможно экономическое развитие, обеспечивающее справедливое перераспределение благ, и не работают никакие другие стратегии, делают вывод авторы доклада[58].

Факт остается фактом: никто особенно не любит спортивных арбитров, но ни один чемпионат без них не обойдется. Так каковы же правила эффективного функционирования рыночной экономики? Во-первых, государство определяет права собственности и защищает их. Вы собственник: дома, машины, собаки, клюшек для гольфа. В разумных пределах вы можете сделать со своим имуществом все, что захотите. Вы можете его продать, сдать в аренду или использовать в качестве залога. И самое важное – вы можете инвестировать средства в свою собственность и быть совершенно уверенным в том, что прибыль на эти инвестиции получите именно вы, а не кто-то другой. Представьте себе мир, в котором вы все лето ухаживаете за посевами кукурузы, а затем ваш сосед пригоняет комбайн, бодро собирает ваш урожай и забирает себе все деньги от его продажи. Звучит не слишком правдоподобно, правда? Отнюдь нет – если вы музыкант. Именно это, по сути, сделала Napster, позволив людям скачивать музыку без выплаты денежной компенсации музыкантам, которые ее создали, или звукозаписывающим компаниям, владеющим авторскими правами на нее. К счастью, музыкальная индустрия подала на Napster в суд за содействие пиратству и выиграла дело.

Следует заметить, что права собственности касаются не только домов, автомобилей и вещей, которыми забиты наши шкафы и кладовки. Некоторые наиболее важные права подразумевают владение идеями, произведениями искусства, формулами, изобретениями и даже хирургическими процедурами. Вот взять хоть книгу, которую вы держите в руках. Я пишу некий текст. Мой агент продает его издателю, а тот заключает контракт на печать и дистрибуцию книги. Книга продается в частных магазинах, а те в свою очередь нанимают охранников, призванных справляться с потенциально непослушными толпами людей, которые непременно попытаются заполучить подписанный автором экземпляр книжной новинки. В каждом этапе этого процесса участвуют только частные стороны. Казалось бы, это чисто рыночные сделки и государство тут может только помешать. В сущности, я мог бы также ругать государство за то, что оно вообще обложило мой доход налогами, что оно взимает налог с продажи этой книги и даже с зарплаты, которую я плачу няне, сидящей с моими детьми, пока я пишу.

На самом же деле все эти деловые взаимодействия возможны благодаря одному – закону об авторских правах. Это чрезвычайно важная форма права собственности для всех, кто зарабатывает на жизнь писательским трудом. Правительство США гарантирует, что, после того как я вложу время в написание рукописи, ни одна компания не сможет украсть мой текст и опубликовать его, не выплатив мне компенсацию. Любой профессор, скопировавший текст для использования в аудитории, должен сначала заплатить издателю роялти. По сути, аналогичными правами государство защищает и программное обеспечение Microsoft, и оно использует связанный с правом собственности инструмент под названием «патент» для защиты прав фармацевтической компании, которая изобрела «Виагру». Ситуация с патентами особенно интересна, в частности, потому, что ее зачастую неверно истолковывают. Ингредиенты, входящие в состав одной таблетки «Виагры», стоят сущие гроши, но компания Pfizer владеет патентом на препарат, обеспечивающим ей монополию на торговлю им на 20 лет и продает каждую таблетку за целых семь долларов. Эту огромную наценку, которая также устанавливается на новые препараты для борьбы с ВИЧ/СПИДом и другие спасающие жизни лекарства, часто описывают как социальную несправедливость, допускаемую алчными компаниями. Речь идет о тех самых «крупных фармацевтических фирмах», которые периодически демонизируются во время предвыборных президентских кампаний. А что бы случилось, если бы другим компаниям позволили торговать «Виагрой» или если бы Pfizer обязали снизить цену на препарат? Цена снизилась бы до точки, гораздо более близкой к его себестоимости. И действительно, замечено, что, когда лекарство исключается из категории патентованных – именно на этом этапе аналоговые заменители становятся легальными, – их цена обычно падает на 80–90 процентов.

Так почему же мы позволяем Pfizer обдирать потребителей «Виагры» как липку? Потому что, если бы «Виагра» не была защищена патентом, компания никогда не вложила бы огромные средства в ее изобретение и разработку. Реальная стоимость всех поистине революционных препаратов определяется расходами на исследования и научные разработки – в частности, на прочесывание тропических лесов в поисках коры экзотических деревьев, обладающей лекарственными свойствами, – а вовсе не расходами на производство таблеток по известной формуле. То же самое относится к лекарствам от любой другой болезни независимо от степени ее серьезности и опасности для жизни[59]. Подсчитано, что средняя стоимость вывода нового лекарственного препарата на рынок составляет около 600 миллионов долларов. При этом на каждое успешное лекарство приходится множество дорогостоящих исследовательских проектов, которые заканчиваются ничем. Существует ли способ сделать лекарства доступными для малоимущих американцев – да и для бедняков всего мира, – не разрушая при этом стимулов компаний к разработке новых препаратов? Да, существует: после изобретения нового препарата правительство может выкупить патент на него. Государство авансом выплачивает фирме сумму, равную той, которую она заработала бы за 20 лет действия патента. После этого право собственности переходит к государству, а оно может устанавливать на лекарство любую цену, которую сочтет целесообразной. Безусловно, это дорогостоящее решение влечет за собой ряд новых проблем. Например, патенты на какие лекарства следует выкупать правительствам? Достаточно ли серьезным заболеванием следует считать артрит, чтобы оправдать использование государственных средств, которые позволят сделать новый препарат более доступным? А астма? Тем не менее данный подход по крайней мере не противоречит базовой экономической предпосылке: люди и компании готовы инвестировать свои средства, только если у них есть гарантия, что они сами пожнут то, что посеяли, в буквальном или фигуральном смысле.

Однажды я наткнулся на весьма любопытный пример того, как неоднозначность прав собственности препятствует экономическому развитию. Я тогда работал над всеобъемлющей историей американских индейцев по заказу Economist. Проведя некоторое время в резервациях, я заметил, что там очень мало частных домов. Люди живут либо в домах, финансируемых федеральным властями, либо в трейлерах. Почему? Оказалось, что в индейской резервации получить обычный ипотечный кредит на покупку дома крайне трудно, а порой и невозможно – вся земля там принадлежит общине. Член племени может получить участок земли в пользование, но его владельцем будет не он, а индейский народ. Для коммерческого банка это означает, что в случае неисполнения условий займа под залог недвижимости это имущество забрать будет нельзя. А если банку отказывают в этом неприятном (для заемщика), но необходимом условии, он как кредитор остается без реального залога под выданную ссуду. Трейлер же – совсем другое дело. Если вы не в состоянии выплачивать заем, компания в один «прекрасный» день отбуксирует его из резервации. Однако трейлеры, в отличие от обычных домов, не способствуют развитию местного строительства. Их собирают где-нибудь за тысячи километров на заводе, а затем транспортируют в место назначения. Этот процесс не обеспечивает кровельщиков, каменщиков, штукатуров и электриков рабочими местами – именно тем, в чем индейские резервации нуждаются больше всего.

Государство всеми возможными способами снижает издержки ведения бизнеса в частном секторе: вводит единые нормы и правила вроде договорного права, борется с мошенничеством, поддерживает нормальное обращение валютных средств. Оно создает и поддерживает инфраструктуру – дороги, мосты, порты и дамбы, – благодаря чему частная торговля становится менее затратной. Электронная коммерция, может, и считается одним из чудес современности, но давайте не будем упускать из виду, что после того, как вы заказываете, скажем, брюки на Gap.com, товар отгружают с оптовой базы на грузовик и везут вам по дорогам страны. В 1950-е и 1960-е годы на новые дороги, в том числе на сеть федеральных скоростных автомагистралей, тратилась значительная доля нового капитала, создаваемого в США. И благодаря этим инвестициям в инфраструктуру было достигнуто существенное увеличение производительности в отраслях, сильно зависящих от эффективности транспортных служб[60].

Далее, эффективное регулирование и контроль повышают надежность рынков. Напряженная работа Комиссии по ценным бумагам и биржам США позволяет сегодня купить акции новой компании, зарегистрированной на бирже NASDAQ, и быть в достаточной степени уверенным в том, что ни компания, ни трейдеры на бирже не мошенничают. Короче говоря, государство несет ответственность за верховенство права. (Нарушение верховенства права считается одной из главных причин, по которым кумовство, кланы и другие семейственные схемы столь распространены в развивающихся странах; при отсутствии строго определенных и контролируемых договорных обязательств гарантиями деловых сделок нередко становятся личные взаимоотношения.) Однажды Джерри Джордан, бывший президент Федерального резервного банка Кливленда, поделился своими соображениями о явлении, вполне очевидном, но слишком уж часто воспринимаемом нами как нечто само собой разумеющееся. Он указал на то, что совершенство наших институтов, как государственных, так и частных, позволяет заключать сложные сделки с абсолютно незнакомыми людьми. В частности, Джордан пишет:

Если задуматься, просто удивительно, как часто мы берем немалые суммы денег в своем банке и передаем их людям, с которыми никогда в жизни не встречались. Не менее удивительно и то, что торговцы ценными бумагами могут отправлять миллионы долларов людям, которых они не знают, в страны, где они никогда не бывали. А между тем это происходит постоянно. Мы уверены, что у нас есть инфраструктура, благодаря чему можно не беспокоиться из-за того, что наши деньги прикарманит банковский служащий, их у нас принимающий. Когда мы используем кредитные карты для приобретения нового компакт-диска или теннисной ракетки в интернет-компании из другого штата, а то и страны, мы можем быть уверены в том, что получим свой товар, а продавец может быть уверен в том, что мы оплатим заказ[61].

Что же, хоть великий Шекспир и рекомендовал «убить всех этих юристов», не будем забывать, что он был драматургом, а не экономистом. В реальности же мы все сетуем и жалуемся на юристов лишь до тех пор, пока нас не обидят, а когда это случается, бежим в адвокатскую контору и нанимаем лучшего специалиста, которого только удается найти. Государство обеспечивает соблюдение закона разумно справедливым и эффективным способом. Совершенна ли эта его защита? Нет. Вместо того чтобы оправдывать и нахваливать американскую систему правосудия, просто рассмотрим пример из Индии. Индус Абдул Вахид подал судебный иск против своего соседа, торговца молочными продуктами по имени Мохаммад Нанхе; тот проложил дренажную систему по краю своего участка, в результате чего вода постоянно текла на передний двор господина Вахида. Последнему это не нравилось, отчасти потому, что он собирался пристроить к своему цементному дому третью комнату и беспокоился, что вода испортит почву и не позволит заложить фундамент. И он и подал в суд, который состоялся в июне 2000 года в Морадабаде, городе, расположенном неподалеку от Нью-Дели[62].

В этом, по сути, банальном гражданском споре есть одна загвоздка: иск был подан 39 лет назад и к моменту вынесения решения господин Вахид уже скончался, как и господин Нанхе. (Судебное дело унаследовали их родственники.) По одному из подсчетов, даже если бы за весь этот период в Индии не было заведено больше ни одного судебного дела, чтобы разобраться с уже поданными исками, потребовались бы 324 года. А ведь речь идет не только об относительно безобидных гражданских исках. В конце 1999 года семидесятипятилетнего мужчину выпустили из калькуттской тюрьмы; он ждал 37 лет, прежде чем предстал перед судом по обвинению в убийстве, и был тут же освобожден, потому что все свидетели и следователи, которые вели его дело, уже скончались. В 1963 году судья признал его невменяемым, но постановление затерялось. И имейте в виду, что, по стандартам развивающегося мира, в Индии сравнительно эффективные государственные институты. В Сомали, например, дела подобного рода в суде вовсе не рассматриваются.

Кроме того, государство обеспечивает соблюдение антитрестовского законодательства, запрещающего сговор, который сводит на нет все преимущества конкуренции. Тайный сговор трех авиакомпаний об установлении тарифов на авиаперевозки ничуть не лучше явной монополии. Наши государственные институты образуют своего рода колеи, по которым движется капитализм. Томас Фридман, обозреватель по иностранным делам New York Times, однажды написал об этом в своей колонке. «Знаете, сколько дал бы среднестатистический россиянин за то, чтобы [Департамент юстиции США] хотя бы на неделю занялся уничтожением олигархов и монополистов России?» – спрашивал он в своей статье[63]. Томас указывал на то, что, по его наблюдениям, многие иностранцы, особенно из развивающихся стран, чьи экономики страдают от эндемической коррупции, завидуют нам из-за наших – крепче держите свой кофе! – вашингтонских бюрократов. «Они завидуют тому, что у нас есть наши институты, наши суды, наша бюрократия, наша армия и наши регулирующие органы: Комиссия по ценным бумагам, Федеральная резервная система, Федеральное управление гражданской авиации, Управление по контролю качества пищевых продуктов и лекарственных препаратов, ФБР, Федеральное агентство по защите окружающей среды, Налоговое управление, Служба иммиграции и натурализации, Патентное управление США и Федеральное агентство по чрезвычайным ситуациям».

Государство играет и еще одну важную роль: оно предоставляет широкий спектр так называемых общественных благ, повышающих наше благосостояние, которые, если бы этого не делало государство, не предоставлял бы населению частный сектор. Предположим, я решил купить противоракетный комплекс, чтобы защитить себя от ракет какой-нибудь особо агрессивной нации. (Этот комплекс похож на спутниковую антенну DirecTV, только стоит намного дороже.) Я спрашиваю своего соседа по имени Этьен, не хочет ли он войти со мной в долю; он отказывается, отлично понимая, что мой комплекс защитит и его дом от любых ракет, которые, скажем, Северная Корея может направить в нашу сторону. У Этьена, как и у большинства других моих соседей, есть мощный стимул воспользоваться моей системой бесплатно, так сказать, «проехать зайцем». Но ведь и я не хочу платить полную стоимость комплекса в одиночку. В итоге мы не покупаем противоракетную систему, хотя благодаря ей, возможно, наша жизнь стала бы более безопасной и, следовательно, повысился бы уровень нашего благосостояния.

Следует отметить, что общественные блага имеют две важные отличительные характеристики. Во-первых, затраты на предложение этих благ дополнительным пользователям – даже тысячам или миллионам людей – очень низкие, а порой даже нулевые. Подумайте о той же противоракетной системе: если бы я все-таки заплатил за комплекс, который в случае чего собьет ракеты террористов, миллионы людей, живущих в Чикаго относительно близко к моему дому, получили бы это благо совершенно бесплатно. То же самое относится и к радиосигналам, маякам или городским паркам; если они служат одному человеку, то могут послужить еще тысячам без каких-либо дополнительных затрат. Во-вторых, чрезвычайно трудно, а то и невозможно исключить из числа получателей таких благ тех, кто не заплатил за их использование. Как помешать капитану корабля пользоваться светом маяка? Заставить его закрыть глаза, когда его судно проходит мимо? «Эй, на Britannica ВМС США! Зажмуриться и не подглядывать!» Когда-то я знал одного профессора Принстонского университета, так вот он начинал свою лекцию об общественных благах такими словами: «Итак, кто же те лохи, которые финансируют общественное радио?»

Тут, следует признать, любители проехаться за чужой счет вполне могут испортить все дело. Писатель Стивен Кинг однажды попытался провести эксперимент, предложив свой новый роман читателям напрямую, через интернет. План состоял в том, что Кинг будет ежемесячно выкладывать в интернет очередную часть романа, для загрузки которой надо будет внести плату в размере одного доллара; все под честное слово. Писатель предупредил, что новые поступления прекратятся, как только добровольный платеж сделают менее 75 процентов читателей. «Если вы платите, продолжение романа появляется в сети; если нет, все прекращается», – написал он на сайте. Исход был печально предсказуем для экономистов, изучающих такие проблемы. Очень скоро все свернулось. За последнюю предложенную главу заплатили всего 46 процентов читателей; роман «Растение» так и остался неоконченным.

В этом и заключается основная сложность в тех случаях, когда предоставлением общественных благ занимаются частные предприятия. Компании не могут заставить потребителей платить за товары подобного рода, независимо от того, сколько полезности те могут из них извлечь или как часто они ими используются (вспомните тот же маяк). И любая система добровольных платежей рано или поздно становится жертвой безбилетников. Вот несколько примеров:

• Фундаментальные исследования. Мы уже обсуждали мощные стимулы, которые создает прибыль для фармацевтических компаний и им подобных. Но, как известно, не всем важным научным открытиям сразу находится коммерческое применение. Исследования Вселенной, определение механизма деления человеческих клеток или поиск элементарных частиц обычно проходят весьма долгий путь, прежде чем будет запущен спутник связи, разработан препарат для борьбы с раковыми клетками или изобретен экологически чистый источник энергии. Не менее важно и то, что для максимизации их ценности результатами и достижениями такого рода исследований необходимо сразу делиться с другими учеными, работающими в той же области знаний. Иными словами, производя знания, которые в один прекрасный день существенно улучшат жизнь всего человечества, разбогатеть – а в большинстве случаев даже покрыть расходы – не получится. Большинство фундаментальных исследований в США проводятся государством на базе, например, НАСА, Национальных институтов здравоохранения или научно-исследовательских университетов, то есть неприбыльных учреждений, получающих государственное финансирование.

• Правоохранительные органы. В частных охранных фирмах недостатка нет: копы по найму, как мы называли их в колледже, весьма усердно выискивают двадцатилетних ребят, распивающих пиво. Однако их действия существенно ограничены. Например, они защитят вашу собственность от попыток проникновения, но не станут активно искать преступников, которые, возможно, пытались проникнуть в ваш дом. Они не будут выслеживать мексиканских наркобаронов, преграждать преступникам путь в страну и решать многие другие проблемы преступности, предотвращая нападения на граждан. А ведь все это обеспечило бы вам и вашей собственности большую безопасность в долгосрочной перспективе; но здесь замешана проблема бесплатного пользования общественными благами. Если я оплачиваю такого рода безопасность, любой другой житель страны пользуется этими благами бесплатно. Неудивительно, что во всех странах мира большинство видов правоохранительной деятельности – это прерогатива государства.

• Парки и другие незастроенные территории. Прибрежная полоса озер Чикаго считается ценнейшим активом этого города. Почти на 50 километров вдоль озера Мичиган тянутся парки и пляжи, которые находятся в собственности города, и здесь запрещена частная застройка. Если это наилучшее использование земли, в чем я твердо убежден, почему бы частному землевладельцу не использовать ее для таких же целей? В конце концов, как мы недавно говорили, частная собственность на актив гарантирует его максимально результативное использование. Если мне принадлежат 50 километров прибрежной полосы озер, почему бы не взимать с велосипедистов, роллеров и любителей пикников некоторую плату, чтобы получить хорошую прибыль на свои инвестиции? Это невозможно сразу по двум причинам: во-первых, патрулирование такого огромного пространства и взимание платы с посетителей стало бы для меня настоящим логистическим кошмаром. Но самое важное – многие люди, которые любят и ценят эти места, фактически не используют данный ресурс. Они могут наслаждаться видом приозерной полосы из окна высотного здания или проезжая в машине по автостраде Лейк-Шор-Драйв. Частный застройщик не смог бы взять с них ни гроша и, следовательно, занизил бы стоимость этой территории. Это относится ко многим природным ресурсам США. Вы, скорее всего, никогда не бывали в проливе Принца Уильяма на Аляске и, возможно, никогда не побываете там. И все же вам наверняка небезразлично, что огромный нефтяной танкер Exxon Valdez сел неподалеку на мель и загрязнил всю округу. Так вот, государство может повысить уровень нашего общего благосостояния, охраняя и защищая эти ценные и необъятные ресурсы.

Очевидно, что не вся коллективная деятельность нуждается в участии государства. «Википедия» – весьма удобный ресурс, даже для тех, кто никогда не делает добровольных взносов для поддержания его работы. В каждой школе, церкви и местном сообществе найдется группа энтузиастов, которые делают для обеспечения важных общественных благ больше, чем положено, принося огромную выгоду гораздо большей группе тех, кто не ударил ради этого палец о палец. Несмотря на эти достойные всяческих похвал примеры, у нас, безусловно, имеются весьма веские основания полагать, что общество будет недостаточно инвестировать в то, что сделало бы нашу жизнь лучше, не используя при этом какого-либо механизма, вынуждающего нас внести свою лепту. Как бы мне ни нравился свободный дух «Википедии», я с большой охотой предоставляю борьбу с терроризмом ФБР – правительственному органу, который мы создали (и работу которого оплачиваем своими налогами) для того, чтобы он действовал от нашего имени.

И наконец, государство перераспределяет богатство. Мы собираем налоги с одних граждан и обеспечиваем благами других. Вопреки широко распространенному мнению большинство государственных льгот идут не бедным слоям населения, ими в виде программ медицинского и социального обеспечения больше всего пользуется средний класс. Тем не менее у государства есть законное право играть роль Робин Гуда; некоторые правительства мира, например в европейских странах, занимаются этим намного активнее, чем американское. И что же говорит нам по этому поводу экономическая наука? К сожалению, мало что. Важнейшие вопросы, связанные с распределением доходов, требуют не экономического, а философского или идеологического ответа. Например, какое государство было бы лучше – то, в котором каждый американец зарабатывает 25 тысяч долларов, то есть достаточно для удовлетворения насущных потребностей, или же в его нынешнем виде, в котором одни американцы сказочно богаты, другие влачат жалкое существование, а средний доход граждан составляет около 30 тысяч долларов? Второй вариант описывает больший экономический пирог, а первый – пирог меньшего размера, но разделенный поровну.

Экономика не снабжает нас инструментами для ответа на философские вопросы о справедливости распределения доходов. Экономисты не имеют возможности доказать, что, если силой забрать доллар у Стива Джобса и отдать его голодающему ребенку, то уровень благосостояния общества в целом повысится. Большинство людей полагают, что это так, однако теоретически возможно, что Стив Джобс лишился бы при этом большей полезности, чем получил бы голодающий ребенок. Впрочем, это крайний случай общей проблемы. Мы оцениваем свое благосостояние с точки зрения полезности, но это теоретическая идея, а не точный измерительный инструмент, способный выдать результаты, которые можно представить в числовом выражении, сравнить с показателями других людей или обобщить в целом по нации. Мы не можем сказать, что схема налогообложения, предложенная кандидатом А, принесет стране 120 единиц полезности, а схема кандидата Б – всего 111 единиц.

Рассмотрим следующую задачу, сформулированную индийским ученым Амартией Сеном, лауреатом Нобелевской премии по экономике 1998 года[64]. Представьте, что к вам пришли наниматься на работу три человека. У вас есть только одно рабочее место, и работу нельзя разделить между всеми тремя кандидатами, а квалификация у них у всех одинаковая. Одна из ваших целей при принятии данного решения – хотя бы немного улучшить наш мир, наняв того, кто нуждается в работе больше других.

Первый кандидат самый бедный из трех. Если ваша основная цель заключается в повышении уровня благосостояния человечества, то, по всей вероятности, работу должен получить он. А может, и нет. Второй человек не самый бедный, но самый несчастный, потому что обеднел совсем недавно и совершенно не привык к лишениям. Предложив работу ему, вы обеспечите наибольший прирост уровня счастья. Третьего же нельзя назвать ни самым бедным, ни самым несчастным. Но у него есть проблемы со здоровьем, с которыми он стоически борется всю жизнь; больше того, благодаря заработной плате на новой работе он, возможно, сможет полностью излечиться. Иными словами, предоставив работу этому парню, вы окажете наибольшее влияние на качество его жизни. Так кого же взять на работу?

Как и следовало ожидать, лауреат Нобелевской премии Амартия Сен может рассказать об этом много интересного. Но главное – в этой задаче нет единственно правильного ответа. То же самое касается задач, связанных с перераспределением богатства в современной экономике, – вопреки тому, что говорят нам политики с обеих сторон политического спектра. Пойдет ли на благо стране повышение налогов в целях создания более совершенной системы социального страхования для бедных, но снижающее общие темпы экономического роста страны? Вопрос спорный. Ответ на него зависит от ваших убеждений, а не от экономического опыта и знаний. (Обратите внимание хотя бы на то, что каждой очередной администрации президента удается найти экономистов высочайшей квалификации, которые весьма убедительно поддерживают ее идеологические позиции.) Либералы (в американском смысле этого слова) часто игнорируют тот факт, что если пирог увеличивается, то даже при условии разделения не поровну самые маленькие его кусочки почти обязательно будут больше. Чтобы бедные стали жить лучше, развивающемуся миру необходим экономический рост – большой вклад в который делает международная торговля. И точка. Одна из безусловных исторических реальностей такова: государственная политика, явно ориентированная на служение бедным слоям населения, иногда приводит к нежелательным и даже разрушительным последствиям, если она снижает эффективность экономики.

Консерваторы со своей стороны зачастую оптимистично предлагают нам всем бежать на улицу и поддерживать любую политику ускорения роста экономики, пренебрегая тем, что существуют совершенно законные, рационально обоснованные причины для поддержания иных политических мер или курсов, таких как защита окружающей среды или перераспределение доходов, которые, скорее всего, приведут к сокращению общих размеров пирога. Действительно, некоторые данные четко свидетельствуют о том, что ощущение благосостояния как минимум в такой же мере определяется нашим относительным благосостоянием, как и его абсолютным уровнем. Иными словами, мы извлекаем полезность не только из обладания большим телевизором, но и из того, что наш телевизор не менее огромный, чем у соседей, или даже больше.

И тут встает один из самых спорных вопросов: а должно ли государство защищать людей от самих себя? Должно ли общество тратить ресурсы, чтобы помешать вам (или мне) делать глупости, которые не влияют на всех остальных? Или это целиком наше личное дело? Тут надо понять главное: ответ на этот вопрос лежит в области философии. Самое большее, что в данном случае может сделать экономика, – это установить рамки диапазона оправданных, аргументированных представлений. На одном конце этого континуума находится убеждение, что люди – существа рациональные (или по крайней мере они рациональнее, чем государство). А следовательно, каждый человек оценивает, что хорошо конкретно для него, правильнее, чем все остальные люди. Если, скажем, ты хочешь нанюхаться клея и скатиться по ступенькам подвала, переломав себе ребра, значит, это для тебя хорошо. Только убедись, что сам оплатишь все последующие расходы на лечение, да не садись за руль, пока дурь не выветрится.

Тех, кто находится на противоположном конце континуума, поддерживают многочисленные данные, собранные поведенческими экономистами. Разумные люди на этой стороне спектра утверждают, что общество может и должно запрещать нам делать то, что, скорее всего, нанесет нам ущерб. Сегодня имеются весьма убедительные доказательства того, что человеческие решения изначально содержат определенные ошибки, такие, например, как недооценка риска или плохое планирование будущего. И на практике эти ошибки часто сказываются не только на тех, кто принимает решения, но и на других людях, что нам весьма наглядно продемонстрировали коллапс в сфере недвижимости и хаос на рынке ипотек.

Между этими двумя крайними точками зрения есть целый ряд мнений – например, вам позволяется нюхать клей и катиться вниз по ступенькам, только если вы надели шлем. Интересный и практичный пример такой золотой середины – концепция либертарианского патернализма, сформулированная в весьма авторитетной книге Nudge («Толчок») Ричарда Талера, профессора, специалиста в области финансового и экономического поведения из Чикагского университета, и Касса Санстейна, профессора Юридической школы Гарвардского университета, работавшего в администрации президента Обамы. В основе концепции полезного патернализма лежит идея, что отдельные люди при вынесении суждений действительно систематически совершают ошибки, но общество не должно заставлять их изменять свое поведение (либертарианская часть), оно просто должно указать им правильное направление (патерналистская часть).

Согласно одной из ключевых идей Талера и Санстейна, наши решения часто принимаются по инерции. Например, если работодатель автоматически включает нас в какую-то программу страхования, мы останемся в ней, даже если нам предложат еще шесть разных вариантов. Если же это требует определенных проактивных действий с нашей стороны – прочесть буклет страховой фирмы, заполнить анкету, посетить дурацкий семинар отдела по персоналу или сделать что-нибудь еще, что требует времени и сил, – мы можем вообще не застраховаться. Так вот, господа Талер и Санстейн считают, что эту инерцию (и другие огрехи принятия решений) можно использовать с некоторой выгодой. Чтобы политиков перестало беспокоить поведение отдельных представителей общества, скажем недостаточность их пенсионных сбережений, либертарианский патернализм предлагает «опцию по умолчанию» – автоматическое отчисление на пенсионный счет приличной суммы с каждой зарплаты. Иными словами, их надо «подтолкнуть», именно так и называется книга Талера и Санстейна. Каждый из нас в любой момент может выбрать другой вариант, но на удивление много людей остается там, куда их определили изначально.

Следует отметить, что эта идея может привести к весьма значительным последствиям, например, если речь идет о чем-то вроде пожертвования органов. В Испании, Франции, Норвегии, Израиле и многих других странах донорство органов регламентируется так называемой презумпцией согласия, позволяющей с молчаливого в соответствии с забирать органы у скончавшихся людей. Вы являетесь донором органов, если не заявили о противном, что имеете полное право сделать. В отличие от США, где действует презумпция несогласия, в соответствии с которой вы не можете стать донором органов, если не подписали специальный документ о своем согласии на это. Так вот, инерция работает даже тогда, когда речь идет о таких серьезных вещах, как донорство человеческих органов. Экономисты установили, что законы, регламентирующие презумпцию согласия, оказывают на эту сферу весьма существенное положительное влияние с учетом соответствующих страновых характеристик, таких как религия и расходы на здравоохранение. В Испании, например, самый высокий уровень трупного донорства в мире – на 50 процентов выше, чем в США[65]. Истинные либертарианцы, в отличие от патерналистских, отказываются от законов, устанавливающих презумпцию согласия, потому что это подразумевает, что пока вы не приложите определенных усилий к тому, чтобы считаться владельцем собственных внутренних органов, ими владеет государство.

Эффективное государство – это очень важно. Чем сложнее становится наша экономика, тем более сложными и мудрыми должны быть наши государственные институты. Прекрасным примером может служить интернет. Частный сектор – двигатель роста и развития сетевой экономики, но именно государство, которое борется с мошенничеством, обеспечивает обязательной юридической силой интернет-транзакции, устанавливает нормы права собственности (например, доменные имена), разрешает споры и занимается проблемами, о которых мы совсем недавно даже не подозревали.

Печальная ирония трагедии 11 сентября 2001 года, помимо всего прочего, заключалась в том, что она наглядно продемонстрировала лживость одного из легковесных убеждений государства: в частности, что «налогоплательщики лучше знают, что делать со своими деньгами». Налогоплательщики, отдельные люди, не могут собирать разведданные, разыскивать опасных беглецов в горах Афганистана, проводить исследования в области биотерроризма и обеспечивать защиту самолетов и аэропортов. Конечно, если государство берет деньги из моей зарплаты, оно должно обеспечивать мне за это полезность, которую я не могу получить больше нигде, – это чистая правда. Но правда и то, что хотя некоторые вещи улучшили бы мою жизнь, я не могу обеспечить ими себя сам. Я не могу построить систему противоракетной обороны, защитить находящиеся под угрозой исчезновения виды животных, остановить глобальное потепление, установить на дорогах светофоры; я не могу регулировать деятельность Нью-йоркской фондовой биржи или договариваться о снижении таможенных барьеров с Китаем. Возможность работать сообща ради выполнения всех этих задач нам обеспечивает государство.

4. Государство и экономика II: военным повезло купить отвертку за 500 долларов

К этому моменту вы, вероятно, готовы на следующей вечеринке не ругать, а, напротив, превозносить неоспоримые достоинства государственной бюрократии. Но не спешите это делать. Если бы государства действительно были такими замечательными, то страны, в которых всем заправляет правительство, например Северная Корея и Куба, были бы сегодня экономическими тяжеловесами. А они явно не таковы. Все дело в том, что с одними задачами государство справляется хорошо, а с другими – из рук вон плохо. Оно может успешно решить проблему с серьезными экстерналиями, но может и зарегулировать экономику страны до полного разорения. Оно может обеспечивать своих граждан важнейшими общественными благами, а может растратить огромные налоговые поступления на совершенно неэффективные программы и бесперспективные проекты-фавориты. Государство может справедливо перераспределить богатство, передав его часть от богатых малоимущим, а может отдать деньги обычных граждан тем, у кого имеются нужные политические связи. Короче говоря, государство может стать как строителем фундамента для динамичного развития рыночной экономики, так и душителем высокопродуктивной деятельности. И увидеть эту разницу довольно трудно, но чрезвычайно важно.

Президент Рональд Рейган любил рассказывать одну старую шутку: «В бывшем СССР дама хочет купить Lada, дешевую модель автомобиля советского производства. Несмотря на устойчивую репутацию на редкость низкого качества продукта, продавец в салоне заявляет, что машины в большом дефиците. Но дама настаивает, чтобы у нее приняли заказ. В конце концов продавец вытаскивает огромную пыльную бухгалтерскую книгу и добавляет имя женщины к длиннющему списку ожидания.

– Приходите через два года, 17 марта, – говорит он.

Дама заглядывает в свой календарь.

– А утром или после обеда? – спрашивает она.

– Да какая разница?! – мрачно отвечает продавец. – Это же через целых два года!

– У меня на этот день вызван водопроводчик, – слышит он в ответ».

Если опыт Советского Союза нас чему-нибудь научил, так это тому, что монополия подавляет любую потребность быть инновационным или стараться реагировать на желания клиентов. А государство – это одна очень большая монополия. Почему клерк в нашем Управлении регистрации транспортных средств столь неспешен и нелюбезен? Потому что он может себе это позволить. Как, вы думаете, вел бы себя персонал вашей компании, если бы ваши клиенты по закону не имели права уйти к конкуренту? Уж наверняка они крепко задумались бы о том, стоит ли задерживаться на работе допоздна или, скажем, вообще стоит ли идти в офис в теплый летний денек, когда Cubs играют на своем поле.

Функционирование государства часто описывается как неэффективное. А между тем, учитывая их стимулы, государственные институты чаще всего работают именно так, как и следовало ожидать. Возьмите, например, все то же Управление регистрации транспортных средств – учреждение, обладающее монополией на право выдачи водительских прав. Какой смысл быть дружелюбным, увеличивать часы приема, заботиться об удобстве посетителей, добавлять служащих, чтобы сократить очереди, поддерживать в офисах чистоту или прекращать болтать по телефону с подружкой, когда к окошку подходит клиент? Зачем все это делать, если ни одно из этих действий не приведет в Управление ни одного нового клиента?! Каждый, кому нужны водительские права, в любом случае придет в это учреждение и будет продолжать ходить, даже если визиты не доставляют ему ни малейшего удовольствия. Впрочем, некоторые ограничения, конечно, существуют. При совсем уж отвратительном обслуживании избиратели могут принять меры для давления на политиков, отвечающих за это направление деятельности. Но это, признаться, на редкость запутанное и трудоемкое дело. А теперь сравните данную ситуацию с тем, что происходит в частном секторе. Если по прилавку в вашем любимом китайском ресторане, торгующем на вынос, промчится крыса, вы (предположительно) просто перестанете заказывать там еду. И нет проблемы. Ресторану придется как можно быстрее вывести всех крыс или уйти из бизнеса. А вот если, обидевшись на безразличного клерка, вы откажетесь идти в Управление регистрации транспортных средств, то можете и в тюрьму угодить.

Однажды я стал свидетелем наглядной и убедительной иллюстрации этого контраста – когда долго не обнаруживал в своей почте чек, которого с нетерпением ждал от взаимного фонда Fidelity. Мне очень нужны были деньги, чтобы вернуть заем своей маме, а уж она может быть очень жестким кредитором. Шел день за днем, а чека все не было. Мама тем временем все чаще спрашивала о долге. В ситуации был виноват либо фонд Fidelity, либо Почтовая служба США, и я сердился все больше и больше. В конце концов я позвонил в Fidelity и потребовал представить мне доказательства отправки чека. От раздражения я уже был готов перевести все свои активы – признаться, довольно скудные – в Vanguard, Putnam или какой-нибудь другой взаимный фонд или по крайней мере пригрозить это сделать. Но мне попалась на редкость дружелюбная сотрудница отдела обслуживания клиентов; она сообщила, что чек отправлен по почте две недели назад, и искренне извинилась за причиненные неудобства. Затем в считаные секунды она аннулировала первый чек и выписала другой. В заключение моя собеседница извинилась еще раз за неудобства, к которым ее компания явно была непричастна.

Виновата была почта. Узнав об этом точно, я разозлился на эту службу еще сильнее и – ровным счетом ничего не сделал. А что я мог? Начальник местного почтового отделения не принимает жалобы клиентов по телефону, а на письмо тратить время не хотелось (да и где гарантия, что оно дойдет?). Не было смысла жаловаться и почтальону, которого никогда особенно не беспокоило качество предоставляемых им услуг. Примерно раз в месяц этот парень ошибается адресом и доставляет всю нашу почту соседу с западной стороны. К чему, собственно, вся эта обличительная речь? К тому, что Почтовая служба США обладает монопольным правом на доставку почтовых отправлений первого класса, то есть писем, в отличие от посылок. Что ж, сразу видна ее работа!

Из этого примера можно извлечь два основных урока. Во-первых, государство не должно быть единственным поставщиком продукта или услуги, если только нет веских оснований полагать, что частный сектор в этой роли непременно потерпит фиаско. Это оставляет государству огромное поле для деятельности в очень многих областях, от здравоохранения до национальной обороны. Я вот только что раскритиковал Управление регистрации транспортных средств, а между тем вынужден признать, функция выдачи водительских прав, по всей вероятности, все же должна оставаться в руках государства. Частные фирмы, выдающие водителям удостоверения, не только могли бы конкурировать по цене и качеству обслуживания, у них был бы мощный стимул привлекать как можно больше клиентов, выдавая права людям, которые не должны их иметь.

Впрочем, множеством вещей государство заниматься все-таки не должно – например, доставкой почты. Возможно, сто лет назад у него действительно были законные основания для этого бизнеса. Почтовая служба США косвенно помогала слаборазвитым регионам страны, гарантируя доставку почты по льготной цене (доставка почты в отдаленные районы оценивается дороже, чем в столичный округ, но марка стоит одинаково). Да и технологии тогда были другие. В 1820 году было крайне маловероятно, чтобы какая-то одна частная фирма могла сделать крупные инвестиции в создание системы, способной доставлять почту в любую точку страны. Впрочем, даже если бы такая компания нашлась, это была бы частная монополия, что ничуть не лучше, а, может быть, и хуже, чем государственная. Однако времена изменились. FedEx и UPS доказали, что частный бизнес вполне способен построить инфраструктуры почтовой доставки по всему миру.

Чревато ли посредственное функционирование почты огромными экономическими потерями? Возможно, и нет. Но представьте себе, что Почтовая служба США контролирует другие важные сектора экономики. В некоторых странах мира государство регулирует деятельность металлургических предприятий, угольных шахт, банков, гостиниц, авиакомпаний. В результате эти виды бизнеса лишаются всех выгод, которые несет в себе здоровая конкуренция; в итоге страдают граждане. Подумайте хотя бы о том, что одной из крупнейших государственных монополий в США остается массовое среднее образование.

Стоит упомянуть и еще один, более тонкий момент. Даже если государство играет важную роль в экономике, скажем, строит дороги и мосты, из этого вовсе не следует, что ему приходится фактически выполнять эту работу. Государственные служащие не замешивают цемент. Чаще всего государство планирует новую автотрассу, финансирует ее, а затем проводит тендер среди частных подрядчиков, готовых и желающих выполнить всю эту работу. В условиях честного тендера и здоровой конкуренции (а во многих случаях, к сожалению, бывает не так) проект получает компания, способная реализовать его с наивысшим качеством при наименьших затратах. Короче говоря, общественное благо обеспечивается при использовании всех преимуществ рынка.

Американские налогоплательщики иногда не замечают этого различия, на что указал Барак Обама на одном из собраний общественности, посвященном реформе здравоохранения. Президент, в частности, сказал: «На днях я получил письмо от одной женщины. Она пишет: “Мне не нужна медицинская помощь от государства. Мне не нужны льготные лекарства. И не трогайте мою страховку в Medicare”». Ирония данной ситуации, конечно же, заключается в том, что программа здравоохранения Medicare находится в ведении государства и позволяет американцам старше 65 лет обращаться за помощью к частным врачам, которые потом получают компенсацию от федерального правительства. Урок этого подхода усвоило даже Центральное разведывательное управление. ЦРУ необходимо всегда оставаться на переднем крае технического прогресса, но оно не может предоставить для инновационных разработок такие же мощные позитивные стимулы, какие предлагает частный сектор. Сотрудник управления, сделавший серьезное научное открытие, вряд ли может рассчитывать на то, что через полгода станет на несколько сотен миллионов долларов богаче, как это иногда случается с сотрудниками стартапов из Кремниевой долины. Поэтому ЦРУ решило использовать для своих целей частный сектор, направив деньги, выделенные ему Конгрессом, на создание собственной компании венчурного капитала под названием In-Q-It, в котором скрыт намек на вымышленного изобретателя по имени Кью (Q), разрабатывавшего гаджеты для самого Джеймса Бонда[66]. Руководитель In-Q-It так объяснил задачи своей компании: «Мы собираемся продвигать информационные технологии в рамках ЦРУ быстрее, чем это позволяет делать традиционный процесс государственных закупок». Как любая другая компания с венчурным капиталом, In-Q-It намерена инвестировать средства в небольшие компании – разработчики перспективных новых технологий. Если эти технологии принесут коммерческий успех, In-Q-It и финансируемые ею фирмы будут зарабатывать деньги – возможно, очень много денег. При этом ЦРУ сохраняет за собой право использовать любые разработанные ими новые технологии в новых инструментах и приложениях для сбора разведданных. Скажем, предприниматель из Кремниевой долины, финансируемый In-Q-It, придумает новый, улучшенный способ шифровки данных в интернете – такой продукт охотно купит любая компания, занимающаяся электронной коммерцией. А ЦРУ получит более надежный способ защиты информации, отправляемой в Вашингтон тайными агентами, работающими в разных уголках мира.

Тем, кто работает в частном секторе, рынки указывают, куда следует направить ресурсы. Однажды на стадионе, на матче Chicago White Sox, я заметил продавца с весьма шумно разрекламированным Margarita Space Pak. Это устройство позволяет продавцу готовить коктейль со льдом прямо на месте; парень смешивал ингредиенты для напитка в штуке, похожей на рюкзак, и затем через шланг наливал его в пластиковые стаканчики. Очевидным общественным благом этой революционной технологии было то, что бейсбольные болельщики теперь могли, не покидая мест, наслаждаться не только пивом, но и Margarita. Подозреваю, что в создание Margarita Space Pak внесли неоценимый вклад некоторые лучшие инженерные умы нашей страны, а это значит, что они не потратили это время на поиск более дешевого, экологически чистого источника энергии или лучшего способа обеспечения питательными веществами истощенных недоедающих африканских ребятишек. Так уж ли необходим миру Margarita Space Pak? Вовсе нет. Могли ли гении инженерной мысли, создавшие этот переносной «шейкер», использовать свой разум и знания для достижения более полезной для общества цели? Несомненно. Но – и это чрезвычайно важное «но» – это мое личное мнение, а я этим миром не управляю.

Когда государство контролирует ту или иную часть экономики, дефицитные ресурсы распределяются автократами, бюрократами или политиками, а не рынком. В бывшем СССР огромные сталелитейные предприятия производили тонны стали, но среднестатистический гражданин не мог купить кусок мыла или пачку хороших сигарет. В сущности, нет ничего удивительного в том, что Советский Союз первым вывел ракету на космическую орбиту. В равной степени очевидно и то, что в этой стране вряд ли могло быть изобретено устройство вроде Margarita Space Pak. Советское государство могло постановить, что ресурсы должны быть потрачены на программу освоения космического пространства, хотя простые граждане наверняка предпочли бы иметь свежие овощи или качественные носки. Некоторые решения советских бюрократов о распределении ресурсов имели поистине трагические последствия. Например, специалисты по централизованному планированию в СССР не считали экономическим приоритетом контроль над рождаемостью. Советское правительство вполне могло сделать противозачаточные средства доступными для всех; любая страна, которая умеет строить межконтинентальные баллистические ракеты, имеет в своем распоряжении ноу-хау для выпуска противозачаточных таблеток или, по крайней мере, презервативов. Но контрацепция просто не входила в число областей, в которую советские экономисты считали нужным вкладывать средства, в результате чего аборт оставался единственным методом планирования деторождения. В годы коммунистического режима в СССР на одни роды приходилось приблизительно два аборта. После распада этой страны контрацептивы западного производства стали широко доступны, и число абортов сократилось вдвое.

Впрочем, следует признать, в демократических странах политики порой тоже направляют ресурсы на довольно-таки странные цели. Как-то раз я брал интервью у одного технического специалиста, он рассказывал мне о планах правительства построить высокоскоростной ускоритель элементарных частиц (наглядный пример фундаментального исследования). Такой проект щедро обеспечил бы рабочими местами и бюджетными деньгами район, в котором бы его реализовывали. Дело было в начале 1990-х годов, и двумя главными кандидатами считались Северный Иллинойс и какая-то местность в Техасе. По словам моего собеседника, Иллинойс был более привлекательным, потому что там уже был ускоритель элементарных частиц и крупная федеральная лаборатория. Иными словами, большая часть научной инфраструктуры в этом штате уже имелась, следовательно, ее не надо было строить заново. И все же для осуществления проекта выбрали Техас. «Почему?» – спросил я. Собеседник посмотрел на меня как на идиота. «Так ведь президентом тогда был Джордж Буш», – ответил он таким тоном, как будто более разумного объяснения решению разместить гигантский ускоритель частиц в Техасе и быть не могло. И к сожалению, в результате правительство США потратило около миллиарда долларов на проект, только для того, чтобы очень скоро от него отказаться.

Частный сектор направляет ресурсы туда, где они позволят получить наибольшую отдачу, а государство – туда, куда укажет политическая целесообразность. Достаточно вспомнить заголовок одной из статей на первой полосе Wall Street Journal: «Предприятия, финансово поддерживавшие Буша, сегодня пытаются получить прибыль на свои инвестиции»[67].

Объясняется ли это особой склонностью республиканцев к такого рода затратным и бесполезным политическим решениям? Возможно. Но этим не объяснишь недавний заголовок в New York Times: «В Вашингтоне по-прежнему правит бал один глава банка». Начинается статья следующими словами: «Джейми Даймон, глава JPMorgan Chase, впервые проведет в понедельник в столице заседание совета директоров; в качестве специального гостя ожидается Рам Эмануэль, глава администрации Белого дома. Появление господина Эмануэля призвано подчеркнуть власть господина Даймона, который в разгар безобразий, творящихся в его отрасли, приобрел репутацию любимого банкира президента Обамы, вызвав, соответственно, острую зависть конкурентов с Уолл-стрит. А еще его появление символизирует явный возврат к тому, что Джейми Даймон назвал “седьмой линией бизнеса” своей компании, – к тесным взаимоотношениям банков с государством»[68].

В этом, по сути, нет ничего плохого. Политика – необходимый, хоть и несовершенный процесс, и каждый человек имеет право добиваться влияния. Например, строительство или закрытие военных баз осуществляется таким образом, что результат отражается на составе Комитета Сената США по вооруженным силам в той же мере, а то и в большей, чем на военных потребностях страны. И поскольку вариант частной армии вообще не рассматривается, это лучшее, на что мы можем рассчитывать. И все же, чем меньше экономика зависит от политики, тем лучше. Влиятельные политики ни в коем случае не должны решать, скажем, кто получит кредит в банке, а кто нет. Тем не менее именно это происходит в авторитарных странах, таких как Китай, и даже в некоторых демократических государствах, например в Индонезии, где политики построили «клановый капитализм». Проекты, потенциальная прибыльность которых высока, не получают должного финансирования, в то время как в сомнительные проекты, финансируемые зятем президента, бюджетные деньги текут рекой. В этом случае потери потребителей можно оценивать сразу с двух сторон. Во-первых, когда проекты, которые изначально не стоило финансировать, все же терпят крах или когда вся банковская система страдает из-за кредитов на реализацию политически мотивированных провальных проектов и ее приходится спасать, их налоги растрачиваются впустую. Во-вторых, экономика не развивается так быстро и эффективно, как могла бы, потому что кредитные средства (ограниченный ресурс) не идут на стоящие проекты: не строятся новые автомобилестроительные заводы; студенты не получают кредиты на учебу; предпринимателям отказывают в финансировании. В результате ресурсы вылетают в трубу, при этом эффективность экономики бесконечно далека от своего истинного потенциала.

Впрочем, чтобы совать нос в дела экономики, государству не обязательно управлять металлургическими заводами или распределять банковские кредиты. Существует другой, более тонкий и вездесущий вид его участия – регулирование. Рынки работают, потому что ресурсы направляются туда, где их ценность выше всего. Государственное регулирование в силу своего характера препятствует этому процессу. В мире, описанном в учебниках по экономике, предприниматели «переходят на другую сторону дороги», чтобы заработать более высокие прибыли. В реальном мире на обочине этой «дороги» стоят государственные чиновники и требуют мзды, а порой и полностью блокируют движение. Предпринимателя, желающего «перейти дорогу», могут обязать получить лицензию, пройти процедуру контроля вредных выбросов транспортных средств в Министерстве транспорта США, или от него потребуют доказать Службе иммиграции и натурализации, что все работники, «переходящие» дорогу, имеют американское гражданство, и тому подобное. Некоторые из этих правил разумны и полезны. Хорошо, например, если государственные чиновники блокируют «пересечение дороги», когда какой-то, с позволения сказать, «предприниматель» старается переправить через нее семь килограмм кокаина. Но любое регулирование чревато определенными издержками.

Милтон Фридман, потрясающий автор и неустанный пропагандист ограничения вмешательства государства в экономику (и гораздо более проницательный мыслитель, чем многие из тех, кто сегодня не сходит со страниц газет и журналов, претендуя на то, что унаследовали его мантию), указывает на это в своей книге «Капитализм и свобода»[69], пересказывая короткий разговор одного экономиста с представителем Американской ассоциации адвокатуры на крупном собрании адвокатов[70]. Началось все с того, что экономист высказался перед группой юристов примерно в таком духе: процедуру приема в адвокатуру следовало бы сделать менее строгой. Он заявил, что, разрешив частную практику большему числу адвокатов, в том числе и специалистам, которые не входят в категорию лучших из лучших, мы сможем понизить цену на их услуги. В конце концов, некоторые юридические услуги вроде составления завещаний или оформления сделок с недвижимостью не требуют участия светила юриспруденции. В подтверждение своих слов и ради аналогии он добавил, что было бы абсурдом, если бы правительство вдруг потребовало, чтобы по дорогам ездили исключительно Cadillac. И тут один из адвокатов в аудитории громко возразил: «Но наша страна не может позволить себе юристов ниже уровня Cadillac!»

По сути, в требовании того, чтобы все адвокаты были самого высокого уровня, полностью игнорируется все, чему экономическая наука учит нас о компромиссах. В мире, где существуют одни Cadillac, большинству людей придется ходить пешком. Так что иногда нет ничего плохого в том, чтобы позволить людям сесть за руль простенькой Toyota Corollа.

Наглядный пример влияния регулирования на экономику из международного опыта – гражданские волнения в 2000 году в индийском Дели[71]. Как известно, Дели – один из самых загрязненных городов в мире. После того как Верховный суд Индии принял важное решение относительно промышленных загрязнений, тысячи жителей города вышли на улицы, выражая протест, и делали это довольно агрессивно. «Толпы разгневанных индийцев поджигали автобусы, бросали камни и блокировали главные дороги», – писала о событиях New York Times. Вот это поворот! Протестующие выступали в поддержку тех, кто загрязняет атмосферу. Все дело в том, что Верховный суд обвинил Дели в неуважении к суду за нежелание закрыть около 90 тысяч мелких предприятий, сильно загрязнявших воздух и экологию в целом в этом регионе. На этих заводах и фабриках работало около миллиона людей, а после закрытия они оказались бы выброшенными на улицу. Заголовок статьи весьма красноречиво формулировал проблему компромисса: «Трудный выбор в Нью-Дели: работа или безопасность окружающей среды».

А как насчет ДДТ, одного из вреднейших химикатов, которыми человечество буквально засыпает природу? ДДТ определяется как «стойкое органическое загрязняющее вещество», которое медленно встраивается в пищевую цепочку и постепенно распространяется по ней, разрушая все и вся. Может, людям следовало бы запретить использование ДДТ во всем мире? Economist приводит вполне убедительные аргументы в пользу того, что этого делать не следует[72]. Журнал указывает на то, что значительная часть развивающегося мира сегодня страдает от малярии; ею болеют около 300 миллионов человек в год, и больше миллиона умирают от этой болезни. К развитым странам это, конечно, не относится, поскольку в США и Европе малярию искоренили еще полвека назад. Но, как однажды отметил танзанийский исследователь Вэнь Килама, если бы каждый день в гору Килиманджаро врезались семь самолетов Boeing 747, в основном заполненных детьми, мир наверняка обратил бы на это внимание. А ведь именно столько людей ежедневно уносит малярия[73].

Экономист из Гарвардского университета Джеффри Сакс подсчитал: если бы малярию ликвидировали в 1965 году, Африка к югу от Сахары была бы сегодня почти на треть богаче. Но вернемся к ДДТ, химикату, который считается самым экономически эффективным средством уничтожения москитов, главных распространителей этой страшной болезни. Следующая наилучшая альтернатива не только менее эффективна, но и стоит в четыре раза дороже. Так оправдывают ли выгоды от использования ДДТ с точки зрения охраны здоровья издержки, связанные с его применением, с точки зрения охраны природной среды?

Некоторые экспертные группы – «Сьерра-клуб»[74], Фонд защиты вымирающих видов животных Endangered Wildlife Trust, Фонд защиты окружающей среды в рамках ООН и Всемирная организация здравоохранения – утверждают, что да. Да-да, вы совершенно правильно прочли их названия. Все эти уважаемые организации признали ДДТ «полезным ядом», эффективным средством борьбы с малярией в бедных странах. В 2000 году ООН созвала представителей 120 стран из Южной Африки, чтобы убедить их запретить «стойкие органические загрязняющие вещества», но делегаты приняли решение не включать ДДТ в этот список, если химикат используется для борьбы с малярией[75].

Следует также отметить, что не все правила и нормы имеют равную силу. Так что вопрос не всегда заключается в том, следует государству вмешиваться в экономику или нет; зачастую намного важнее, как именно структурировано регулирование в тех случаях, когда оно действительно необходимо. Гэри Беккер, экономист из Чикагского университета и лауреат Нобелевской премии, проводит лето на Кейп-Коде; он большой любитель полосатого окуня[76]. Поскольку запасы этой рыбы неуклонно истощаются, правительство ввело ограничение на ее суммарный коммерческий вылов на каждый сезон. С этим Гэри Беккер полностью согласен, ведь он хочет иметь возможность лакомиться полосатым окунем и через десять лет. Однако в своей колонке в Business Week он решил обсудить, как именно государство подошло к ограничению суммарного вылова.

На момент написания им статьи на эту тему правительство ввело совокупную квоту на улов полосатого окуня на каждый сезон. Беккер пишет: «К сожалению, это очень неудачный способ контроля над рыбаками, так как он побуждает их вылавливать как можно больше рыбы в начале каждого сезона, до того, как другие заготовители успеют добыть установленное количество рыбы в рамках суммарной квоты, применимой ко всем рыбакам». В итоге проигрывают все: рыбаки, продающие рыбу на перенасыщенном рынке в начале сезона, вынуждены устанавливать меньшую цену; а затем, после того как суммарная квота к середине сезона выбрана, страдают потребители, так как зачастую уже не имеют возможности купить любимую рыбу. Через несколько лет власти Массачусетса изменили эту систему; с тех пор квота на вылов полосатого окуня делится между отдельными рыбозаготовителями. Ограничение на суммарный вылов осталось, но теперь рыболовы могут выбрать свою квоту в любое время в течение всего сезона.

Чтобы мыслить как экономист, необходимо признать, что при любом вмешательстве в дела рынка необходимо помнить о важности компромиссов. Регулирование рынка может нарушить движение капиталов и рабочей силы, повысить стоимость продуктов и услуг, препятствовать инновациям и разными другими способами мешать развитию экономики (например, позволяя москитам разлетаться в разные стороны). И все это, заметьте, результаты регулирования, вдохновляемого исключительно благими намерениями. В худшем же случае регулирование может стать мощным инструментом корысти, когда компании манипулируют и вертят политической системой, заставляя ее работать в свою пользу. В конце концов, если вы не в состоянии победить конкурентов собственными силами, почему бы вам не попытаться сделать так, чтобы государство начало вставлять им палки в колеса? В 1982 году экономист из Чикагского университета Джордж Стиглер получил Нобелевскую премию по экономике за фундаментальное исследование, приводящее весьма убедительные доказательства того, что частные компании и профессиональные ассоциации очень часто пытаются использовать регулирование для продвижения своих интересов.

Рассмотрим одну кампанию в сфере государственного регулирования в моем родном Иллинойсе. Законодательное собрание штата испытывало серьезное давление, вынуждавшее его ввести более жесткие лицензионные требования к мастерам маникюра и педикюра. Может, вы думаете, что эту лоббистскую кампанию инициировали жертвы отвратительного педикюра? (Трудно представить, как толпы людей, прихрамывая, карабкаются вверх по ступенькам законодательного собрания.) Не совсем так. Ее организовала Ассоциация косметологов Иллинойса от имени владельцев процветающих SPA- и косметических салонов, которых совсем не радовала перспектива конкурировать с множеством выскочек-иммигрантов, предлагающих подобные услуги. В конце 1990-х годов всего за один год количество маникюрных салонов выросло на 23 процента, и в самых дешевых предлагали маникюр всего за 6 долларов – в отличие от косметических салонов полного цикла, где цена на эту услугу колебалась в районе 25 долларов. Более жесткие требования, которые наверняка постепенно выдавили бы с рынка уже работавших поставщиков услуг, ограничили бы эту жесткую конкуренцию, существенно повысив затраты на открытие нового салона.

Милтон Фридман, например, пишет о том, что в 1930-х годах нечто подобное происходило в более широких масштабах. После прихода Гитлера к власти в 1933 году огромное число специалистов в самых разных областях деятельности уехали из Германии и Австрии в США. В ответ на это во многих профессиональных сферах в Америке были введены барьеры, такие как требования «социальной ответственности» и экзамены на знание языка, причем все это имело довольно отдаленное отношение к реальному качеству предоставляемых иммигрантами услуг. Далее Фридман указывает, что количество подготовленных за рубежом врачей, получивших лицензию на практику в США в течение пяти лет после 1933 года, оставалось таким же, как пять лет назад. Он также отмечает, что такая ситуация была бы крайне маловероятной, если бы условия лицензирования существовали исключительно для отсеивания некомпетентных врачей, но весьма реалистичной, когда эти требования использовались для нормирования числа иностранных врачей, получивших разрешение на профессиональную деятельность.

По мировым стандартам, экономика США регулируется сравнительно не жестко (впрочем, никому не советую говорить это на собрании Торгово-промышленной палаты). Действительно, из-за плачевного положения в развивающемся мире правительства входящих в него стран часто демонстрируют неспособность выполнить свои основные задачи, такие как установление права частной собственности и обеспечение соблюдения соответствующего законодательства, и при этом взваливают на свои плечи другие виды жесткого регулирования. Теоретически этот вид регулирования может защитить потребителей от мошенничества, повысить уровень здоровья населения или лучше защитить природные ресурсы. И все-таки экономисты задаются вопросом, не является ли государственное регулирование не столько «рукой помощи» обществу, сколько «хапающей рукой» для коррумпированных чиновников, чьи возможности вымогать взятки растут вместе с увеличением числа государственных разрешений и лицензий, необходимых в любой области деятельности.

Группа экономистов всесторонне изучила этот вопрос, проанализировав процедуры, затраты и ожидаемые задержки, связанные с запуском нового бизнеса в семидесяти пяти разных странах[77], и выявила поистине потрясающий по ширине диапазон. Так, регистрация и лицензирование бизнеса в Канаде требует всего двух процедур, а в Боливии целых двадцати. Время, необходимое для открытия нового бизнеса на законных основаниях, колеблется от двух дней в той же Канаде до шести месяцев в Мозамбике. Стоимость преодоления самых разнообразных барьеров, возведенных государством, варьируется от 0,4 процента от ВВП на душу населения в Новой Зеландии до 260 процентов ВВП на душу населения в Боливии. Это исследование также показало, что в бедных странах, таких как Вьетнам, Мозамбик, Египет и Боливия, начинающий предприниматель только за получение лицензии на открытие бизнеса должен выложить сумму, равную одной или даже двум годовым зарплатам, – и это не учитывая взяток и затрат времени.

Так что же получается? Потребители лучше защищены от недобросовестного бизнеса в таких странах, как Мозамбик, чем в Канаде или Новой Зеландии? Конечно же нет. Авторы исследования обнаружили, что в странах с высоким уровнем государственного регулирования международные стандарты качества соблюдаются хуже. Да и сильнейшая государственная бюрократия здесь отнюдь не способствует ни уменьшению загрязнения окружающей среды, ни укреплению здоровья граждан. При этом чрезмерно жесткое регулирование побуждает предпринимателей уходить «в тень», где нет регулирования. Труднее всего открывать новый бизнес в странах с высоким уровнем коррупции, что вполне логично приводит нас к следующему выводу: чрезмерное регулирование служит потенциальным источником дохода для чиновников, призванных обеспечить действие введенных норм и правил.

Население Индии составляет более миллиарда человек, многие люди живут в крайней нищете. Большую роль в развитии экономики страны и повышении благосостояния миллионов граждан в последние годы, безусловно, сыграло образование. Высшее образование, в частности, способствовало созданию и расширению динамично растущего сектора информационных технологий в этой стране, но еще совсем недавно нехватка квалифицированных работников сильно тормозила ее экономический рост. Так что тот факт, что фармацевтический колледж в Мумбае очень хотел бы задействовать пустующие помещения в своем восьмиэтажном здании и вдвое увеличить набор студентов, вряд стоит воспринимать как нечто неожиданное и удивительное.

Удивительно, что это решение и соответствующие действия фактически превратили бы администрацию колледжа в преступников. Дело в том, что индийское правительство ввело для своих технических колледжей строжайшие правила, надежно «защищающие» общество от таких невероятно безрассудных и потенциально опасных поступков, как, например, использование пустого пространства для обучения большего числа студентов. В частности, по закону технический колледж обязан обеспечить каждого студента 50 квадратными метрами площади учебного здания, чтобы организовать достаточное пространство для эффективного учебного процесса. Из-за этой формулы Главный фармацевтический колледж К. М. Кунднани не имеет права набрать более трехсот студентов, невзирая на пустующие и неиспользуемые запертые лекционные залы на верхнем этаже здания.

По сведениям Wall Street Journal, «четкими правилами также определяется точный размер библиотек и административных помещений, соотношение числа профессоров, доцентов и преподавателей, квоты зачисленных студентов и даже количество компьютерных терминалов, книг и журналов, которые должны быть в наличии в каждом учебном заведении»[78].

К счастью, правительства иногда сами же исправляют ситуацию с подобным регулированием. Например, в ноябре 2008 года Европейский союз решился легализовать уродливые фрукты и овощи. До этого момента супермаркетам по всей Европе запрещалось продавать продукты «слишком изогнутые, с лишними бугорками или необычной формы». Вот истинный пример политического мужества европейских органов власти, учитывая, что представители шестнадцати из двадцати семи стран – членов ЕС пытались заблокировать этот закон, пока тот находился на рассмотрении Комитета сельскохозяйственного сотрудничества членов ЕС[79].

Вот бы было здорово, если бы я все это сам придумал!

Давайте на мгновение откажемся от цинизма и вернемся к идее, что государство способно сделать много хорошего. Даже когда оно делает то, для чего теоретически предназначено, его расходы приходится финансировать за счет налогов, то есть в конечном счете за счет экономики. У этого, как его назвал профессор экономики Бертон Малкиел, «фискального бремени», два корня. Во-первых, налоги забирают деньги из наших карманов, что неизменно снижает нашу покупательную способность и, следовательно, уменьшает полезность для нас. Конечно, государство может создавать рабочие места, тратя миллиарды долларов на реактивные истребители, но мы платим за них из своего кармана, а это значит, что мы сможем купить меньше телевизоров, меньше пожертвуем на благотворительность, реже будем ездить на отдых. Получается, что государство необязательно создает новые рабочие места, оно может просто перераспределять их или, по сути, уничтожать. Данный эффект налогообложения, конечно же, менее заметен и очевиден, чем новый огромный оборонный завод, на котором довольные рабочие бок о бок штампуют блестящие боками и крыльями самолеты. (В дальнейшем при обсуждении в этой книге вопросов макроэкономики, мы рассмотрим кейнсианскую идею о том, что государство способно усилить экономический рост, поддерживая экономику в периоды экономических спадов.)

Во-вторых – и это более тонкий момент, – налогообложение заставляет людей изменять свое поведение таким образом, который ухудшает состояние экономики и при этом необязательно приносит доход государству. Подумайте хотя бы о подоходном налоге: он может достигать 50 центов на каждый доллар, заработанный к моменту определения размера всех обязательных федеральных налогов и налогов штатов. Когда предельная ставка налога достигает 50 процентов, некоторые люди, которые, будь у них возможность приносить домой каждый заработанный доллар, предпочли бы продолжать работать, могут просто прекратить это делать. В такой ситуации теряют все. При других обстоятельствах человек продолжал бы работать, но он прекращает это делать (или вовсе не начинает работать), и государство тоже не получает никакой выгоды.

Как мы говорили в главе 2, экономисты называют такого рода неэффективность налогообложения «безвозвратными потерями». Это те случаи, когда чья-то ситуация ухудшается, но лучше от этого никому не становится. Представьте себе, что грабитель, ворвавшийся в ваш дом, крадет ваши вещи; в спешке он уносит не только пачки наличных, но и заветный семейный фотоальбом. В случае с украденными деньгами безвозвратные потери отсутствуют; каждый похищенный у вас доллар повышает благосостояние вора ровно на доллар. Согласно искаженной точке зрения лишенных морали экономистов, это не что иное, как физический перенос богатства. А вот украденный фотоальбом – безвозвратные потери в чистом виде. Для вора альбом ничего не значит; поняв, что ему случайно попало в руки, он наверняка тут же выбросит его. Но для вас это огромная потеря. Таким же образом любое налогообложение, препятствующее продуктивному поведению граждан, ведет к определенным безвозвратным потерям.

Налоги могут препятствовать и инвестициям. Предприниматель, который рассматривает возможность рискованных инвестиций, скорее всего, сделает их, если ожидаемая отдача составляет 100 миллионов долларов, но откажется от этой идеи, если ожидаемая доходность за вычетом налогов составляет всего 60 миллионов. Молодой человек может стремиться поступить в высшее учебное заведение, потому что это повысит его будущий доход на 10 процентов. Но эти инвестиции, как правило, весьма затратные и с материальной точки зрения, и с точки зрения временных издержек, и если отдача на них после вычета налога составит всего 5 процентов, они могут оказаться нерентабельными. Когда мой младший брат получил первую в жизни зарплату, открыв конверт, он возмущенно воскликнул: «Черт возьми, что это еще за FICA?» (Federal Insurance Contributions Act – Федеральный закон о налогообложении в фонд социального страхования). Или возьмем, например, семью, у которой вдруг появилась лишняя 1000 долларов: она выбирает, на что их потратить, – купить телевизор с большим экраном или поступить экономно и поместить деньги в инвестиционный фонд. В долгосрочной перспективе эти два варианта окажут на экономику совершенно разное влияние. Если семья выберет инвестиции, ее деньги станут доступными для компаний, которые строят заводы, проводят исследования, переобучают персонал. Такие вложения являются макроэквивалентом высшего образования: они делают нас продуктивнее и богаче в долгосрочной перспективе. А вот покупка телевизора – текущее потребление. Она сделает нас счастливыми сегодня, но не повлияет на наше благосостояние в будущем.

Конечно, деньги, потраченные на телевизоры, позволяют сохранить работу людям, занятым на их производстве. Но если бы эти же деньги были инвестированы в какой-либо новый бизнес, то создались бы рабочие места где-то в другом месте, скажем для ученых в лаборатории или для рабочих на строительной площадке, и в долгосрочной перспективе мы обогатились бы. Вспомните пример с колледжем. Отправляя ребенка учиться, мы создаем рабочие места для преподавателей. Потратив те же деньги на покупку модного спортивного автомобиля для своего выпускника, мы создадим рабочие места для работников автомобильной промышленности. Решающая разница между этими сценариями заключается в том, что высшее образование повысит продуктивность молодого человека на всю оставшуюся жизнь, а спортивный автомобиль – нет. Таким образом, обучение в колледже – это инвестиция, а покупка спортивного автомобиля – потребление (хотя приобретение машины для работы или бизнеса тоже может считаться инвестицией).

Вернемся к нашей гипотетической семье, у которой появилась лишняя 1000 долларов. Что она решит сделать с этими деньгами? Решение будет зависеть от суммы, которую эти люди рассчитывают получить после уплаты налога, если предпочтут вложить деньги в инвестиционный фонд, а не потратить их сразу. Чем выше налог, например налог на прирост капитала, тем меньше будет их доход на инвестиции и, следовательно, тем более привлекательной становится покупка телевизора.

Получается, что неэффективное налогообложение отбивает у людей охоту и работать, и делать инвестиции. Очень многие экономисты утверждают, что сокращение налогов и ослабление регулирования позволяют выпустить на волю производительные силы экономики. И это, безусловно, верно. Самые ярые сторонники «экономики предложения» продолжают настаивать на том, что снижение налогов может реально увеличить доход страны от налогов, потому что в этом случае люди лучше работают, получают более высокие доходы и в конечном счете платят больше налогов даже при снижении налоговых ставок. Именно эта идея легла в основу кривой Лаффера, послужившей научным обоснованием для существенного снижения налогов в годы президентства Рональда Рейгана. В 1974 году экономист Артур Лаффер выдвинул теорию, согласно которой размер налогов оказывает столь сильное негативное влияние на трудовую активность и объем инвестирования, что его снижение ведет не к уменьшению, а к увеличению налоговых поступлений. (Кстати, впервые Лаффер начертил свою кривую на ресторанной салфетке на обеде с группой политиков и журналистов. Любопытно, что салфетка принадлежала известному политику-республиканцу Дику Чейни[80].) На определенном уровне налогообложения эта зависимость, безусловно, справедлива. Например, если подоходный налог достигнет 95 процентов, никто не станет работать больше, чем требуется для того, чтобы выжить и прокормить семью. И снижение в такой ситуации налоговой ставки до 50 процентов почти наверняка приведет к увеличению доходов государства.

Но верна ли эта теория в условиях США, где налоговые ставки изначально были значительно ниже? Сокращение налогов и при Рейгане, и в годы правления Джорджа Буша позволили ответить на этот вопрос вполне однозначно: нет, не верна. Существенное сокращение налогов в обоих случаях привело не к резкому увеличению государственных доходов (по сравнению с уровнем до их снижения)[81], оно привело к серьезному дефициту бюджета. В случае со снижением налогов администрацией Рейгана гипотеза Лаффера, судя по всему, оказалась верной только в отношении самых богатых американцев, которые после уменьшения налоговых ставок действительно начали отправлять в казну больше денег. Впрочем, вероятно, это просто совпадение. Как мы еще обсудим в главе 6, заработная плата высококвалифицированных работников уверенно росла последние несколько десятилетий, поскольку экономике все больше требовались мозги, а не мускулы. Таким образом, самые богатые американцы, возможно, заплатили больше налогов потому, что их доходы резко пошли вверх, а вовсе не потому, что они начали больше работать в ответ на снижение налоговых ставок.

В США, где налоговые ставки по сравнению с остальными странами мира довольно низкие, экономика предложения остается химерой: только при поистине уникальном стечении обстоятельств мы можем сократить налоги и при этом получить больше денег на реализацию государственных программ; с этой точкой зрения полностью согласны консервативные экономисты. Брюс Бартлетт, работавший и в администрации Рейгана, и в администрации Джорджа Буша, как-то раз публично посетовал на то, что термин «экономика предложения» трансформировался из важной и логичной идеи о том, что более низкие предельные налоговые ставки стимулируют экономическую активность, в неправдоподобную концепцию, согласно которой «любое сокращение налогов влечет за собой увеличение дохода государства»[82]. Когда сенатор Джон Маккейн в 2007 году заявил в интервью National Review, что снижение налогов «как мы все знаем, повышает доходы», экономист из Гарвардского университета Грег Мэнкью (он занимал пост главы Совета экономических консультантов Джорджа Буша) задал в своем блоге логичный вопрос: «Если вы думаете, что снижение налогов увеличивает доходы, зачем вообще пропагандировать экономию? Почему бы нам не оплатить новые программы расходов за счет дальнейшего сокращения налогов?»[83]. Если мои рассуждения на эту тему кажутся вам чрезмерно эмоциональными, то я этого и не скрываю. Ошибочное представление о том, что сокращение налогов всегда ведет к увеличению доходов государства, уводит в совершенно неверном направлении дебаты по поводу нашего госбюджета, создавая иллюзию, что мы можем получить что-то даром. К этому моменту вы, конечно, уже поняли, что в экономике такого практически не бывает. Сокращение налогов, безусловно, во многом явление весьма позитивное. Благодаря этому в наших карманах остается больше денег. Это, как мы уже выяснили, стимулирует более упорный труд и более рискованные инвестиции. По сути, рост экономической активности, вызванный снижением налоговых ставок, как правило, помогает восполнить некоторые потери в доходах. Один доллар, выраженный в виде снижения налогов, может стоить государству 80 центов в виде недополученных доходов или, в особых случаях, 50 центов, поскольку оно забирает меньший кусок большего пирога.

Приведу простой пример с конкретными цифрами. Предположим, норма налогообложения составляет 50 процентов, а база налогообложения – 100 миллионов долларов. Налоговые поступления в этом случае составят 50 миллионов долларов. Теперь предположим, что ставка налога снижена до 40 процентов. Одни люди ради сохранения заработка вынуждены работать дополнительные часы; другие нанимаются на вторую работу. Предположим, база налогообложения вырастает до 110 миллионов долларов. Доходы государства теперь составляют 40 процентов от этой более крупной суммы, или 44 миллиона долларов. Взимая меньший процент с ранее существовавшей экономической активности, государство потеряло в доходах, но некоторые из этих потерь компенсируются за счет налогов, взимаемых с новой экономической активности. Если бы экономика совсем не отреагировала на снижение налогов, 10-процентное снижение ставки налогообложения обошлось бы государству в 10 миллионов долларов в виде недополученного дохода; мы же видим, что эта сумма составляет всего 6 миллионов. А если бы налог повышался, мы, скорее всего, наблюдали бы противоположную картину: увеличение новых поступлений частично компенсировалось бы некоторым сокращением общего экономического пирога. Прогнозируя эффекты снижения или увеличения налоговой ставки, специалисты по налогообложению, как правило, учитывают эти поведенческие реакции.

В подавляющем большинстве случаев, кроме самых экстраординарных, бесплатного сыра ждать не стоит. Более низкие налоговые ставки означают меньшую сумму доходов государства – следовательно, меньше ресурсов можно будет потратить на усиление военной мощи, обеспечение большей сбалансированности бюджета, борьбу с терроризмом, образование или решение любых других задач, которые обычно призвано решать государство. Это компромисс. Объявив экономику предложения ущербной, мы свели важные интеллектуальные дебаты на тему, должны ли мы платить больше налогов, чтобы получить больше государственных услуг, или стоит платить меньше и меньше получать, к мошенническому с интеллектуальной точки зрения допущению, что можно платить меньше и получать больше. Мне бы очень хотелось, чтобы это было правдой; а еще я очень хотел бы разбогатеть, меньше работая, или сбросить лишний вес, поедая в огромных количествах любимые, но совсем не полезные блюда. Но пока этого не происходит.

После всего сказанного следует признать, что сторонники меньшего вмешательства государства в экономику говорят дело. Меньшие налоги могут привести к увеличению инвестиций, что, в свою очередь, способствует более быстрому и долгосрочному экономическому росту. Отбрасывать это как плохую идею или как политику, защищающую исключительно интересы богатых, – слишком поверхностный подход. Увеличение экономического пирога особенно важно, возможно даже критически важно, для тех, кому от него достаются крохи. Если экономика растет медленно или погружается в рецессию, массовые увольнения грозят металлургам и водителям автобусов, а вовсе не нейрохирургам или университетским профессорам. Например, в 2009 году, в разгар экономического спада, вызванного финансовым кризисом, уровень бедности американцев превысил 13 процентов – высочайший показатель более чем за десятилетие.

Впрочем, 1990-е годы оказались довольно удачными для тех, кто находился на самых низких ступенях экономической лестницы. Ребекка Бланк, экономист Мичиганского университета и член Совета экономических консультантов при администрации Билла Клинтона, оглядываясь назад, на годы заметного экономического подъема 1990-х, пишет:

По моему мнению, первейшим и важнейшим уроком для борцов с бедностью из 1990-х годов стало то, что устойчивый экономический рост – потрясающая штука. Если политика помогает сохранить стабильный рост занятости населения, низкий уровень безработицы и увеличение зарплаты работников, она может иметь такое же или даже большее значение, чем деньги, потраченные на целевые программы для бедных. А когда возможностей для трудоустройства нет или снижаются зарплаты, вытаскивание людей из пропасти нищеты посредством одних лишь государственных программ обходится гораздо дороже как с финансовой точки зрения, так и по затратам политического капитала[84].

Итак, на протяжении целых двух глав я старался увильнуть от очевидного, «идеального» вопроса: в американской экономике государство играет слишком большую роль, или слишком маленькую, или именно такую, какую ему и следует играть? Теперь я наконец могу дать простой, прямой и однозначный ответ: все зависит от того, кого вы об этом спрашиваете. Одни умные и вдумчивые экономисты хотели бы видеть большую активность государства, а другие, не менее умные и вдумчивые, предпочли бы, чтобы правительство меньше вмешивалось в дела экономики; и есть целый континуум мыслителей посередине.

Иногда эксперты расходятся во мнении по фактическим вопросам, как, скажем, опытные хирурги могут не соглашаться по поводу того, как нужно чистить закупоренные артерии. Например, экономисты давно ведут спор о последствиях повышения минимальной заработной платы. В теории тут необходим компромисс: более высокий уровень минимальной зарплаты явно на пользу тем, чьи заработки увеличиваются; в то же время это больно бьет по некоторым низкооплачиваемым работникам, которые лишаются в результате своих рабочих мест либо изначально не могут найти работу, так как компании сокращают работников из-за того, что им приходится платить больше. Экономисты (как и данные конкурирующих исследований в этой области) часто не согласны и в том, сколько именно рабочих мест будет потеряно вследствие повышения минимальной зарплаты. Это чрезвычайно важная информация, если вам необходимо принять аргументированное решение или ответить на вопрос, следует ли считать повышение минимальной заработной платы правильной политикой помощи низкооплачиваемым категориям рабочей силы. Когда-нибудь, накопив достаточно надежных данных и проведя всесторонние исследования, мы сможем ответить на этот вопрос. Как мне однажды сказал один политический аналитик, имея на руках статистические данные, врать не трудно, но без них врать гораздо легче.

Чаще всего экономическая наука способна только сформулировать вопросы, требующие оценочных решений, основанных на морали, философии и политике, – это напоминает то, как врач описывает пациенту способы лечения. Врач предоставляет пациенту подробную медицинскую информацию о лечении онкологического заболевания на поздней стадии с применением химиотерапии, но окончательное решение принимает сам пациент, учитывая при этом свои личные взгляды на качество жизни по сравнению с ее продолжительностью, свою готовность к сопутствующему болезни и лечению дискомфорту, семейные обстоятельства и другие факторы. Все эти обоснованные оценки и соображения не имеют ничего общего ни с медициной, ни с наукой, но для принятия такого решения необходима подробная и квалифицированная консультация медицинского специалиста.

В том же духе мы можем представить и базовую структуру для осмысления роли государства в экономике.

Государство обладает потенциалом в плане повышения продуктивности экономики и в результате его реализации существенно улучшает наше благосостояние. Государство создает и поддерживает правовую основу существования рынков; оно повышает нашу полезность, обеспечивая нас общественными благами, которые мы не можем приобрести сами; оно сглаживает острые углы и недостатки капитализма, ослабляя негативное влияние экстерналий, особенно на окружающую среду. Таким образом, идея максимального ограничения вмешательства государства в экономику просто неверна.

Здравомыслящие люди, скорее всего, согласятся со сказанным, но все же разойдутся во мнениях по поводу того, следует правительству США активизировать свое участие в экономике или, напротив, нужно его умерить. Одно дело – верить в теории о том, что государство способно распределять и расходовать ресурсы так, чтобы улучшать жизнь своих граждан, и совсем другое – считать, что отнюдь небезгрешные политики, заседающие в Конгрессе, предпочтут именно так расходовать государственные средства. Ну, например, действительно ли германо-русский музей американского аккордеониста Лоуренса Уэлка в Страсбурге (Северная Дакота), где он родился, стал бы таким уж большим благом для общества? А между тем в 1990 году Конгресс США выделил на его создание 500 тысяч долларов, а затем из-за мощного общественного резонанса уже в 1991 году отозвал эти средства. А как насчет выделения 100 миллионов долларов на поиск внеземных цивилизаций? Поиск инопланетной жизни попадает под определение общественного блага, поскольку, согласитесь, было бы непрактично каждому из нас строить собственный космический корабль и отправляться в космос в поисках братьев по разуму. И все же, подозреваю, многие американцы предпочли бы потратить свои деньги на что-нибудь другое.

Опроси я сотню экономистов, почти все наверняка сказали бы мне, что серьезные экономические преимущества нашей стране обеспечило бы существенное повышение качества начального и среднего школьного образования. Но та же группа непременно разошлась бы во мнениях, отвечая на вопрос, стоит ли нам тратить на школьное образование больше денег. Чем это объяснить? Тем, что специалисты совершенно по-разному смотрят на идею о том, что щедрое финансирование нынешней системы школьного образования позволит повысить его качество.

Некоторые виды деятельности государства сокращают размер экономического пирога, но все равно желательны для общества. Перераспределение денег богатых людей в пользу бедных в принципе мало эффективно в том смысле, что отсылка чека на один доллар бедной семье с учетом безвозвратных потерь налогообложения может стоить экономике 1,25 доллара. Относительно высокий уровень налогов, обеспечивающий надежную систему общественной безопасности, основным бременем ложится на плечи тех, кто владеет производственными активами, в том числе человеческими ресурсами. Это делает некоторые страны, например Францию, чрезвычайно комфортным местом для ребенка, родившегося в бедной семье, и, напротив, крайне некомфортным для интернет-предпринимателя, что, в свою очередь, делает Францию не лучшим местом для специалиста в области высоких технологий. В общем и целом политика, гарантирующая каждому человеку некоторый кусок пирога, будет препятствовать росту самого этого пирога. Доход на душу населения в США выше этого показателя во Франции; и детей, живущих в нищете, в США тоже больше.

Учитывая все вышесказанное, здравомыслящие люди разойдутся во мнениях относительно надлежащего уровня социальных расходов. Во-первых, они могут по-разному оценивать, сколько богатства готовы отдать граждане ради большего равенства. США богаче большинства стран Европы, но богатство распределено между американцами менее равномерно, чем между большинством европейцев. Во-вторых, понятие простого компромисса между богатством и равенством излишне упрощает дилемму помощи наиболее обездоленным слоям населения. Экономисты, которым небезразлична судьба самых бедных американцев, могут разойтись во взглядах на то, следует ли больше помогать им посредством дорогостоящих государственных программ, например программ всеобщего медицинского обслуживания, или посредством снижения налогов. Последняя мера будет способствовать экономическому росту, в результате чего большее число американцев с низкими доходами начнут получать более высокую заработную плату.

И наконец, последнее: некоторые виды вмешательства государства в экономику абсолютно деструктивны.

Деспотичное государство нередко становится жерновом на шее рыночной экономики. Благие намерения могут привести к внедрению государственных программ и регулирования, выгоды от которых значительно перевешивают затраты на них. А дурные намерения обычно приводят к введению законов, обслуживающих интересы крупных предпринимателей или продажных политиков. Особенно часто подобное происходит в развивающихся странах, где можно было бы добиться очень неплохих результатов, просто убрав руку государства из тех областей экономики, куда оно не должно вмешиваться. Как отметил бывший президент и СЕО Федерального резервного банка Кливленда Джерри Джордан, «“богатые” экономики отличаются от “бедных” тем, какая роль отводится в них институтам, в частности государственным учреждениям, – повышение продуктивности либо ее снижение»[85].

Короче говоря, государство чем-то похоже на скальпель хирурга. Этот весьма действенный инструмент может быть использован и во благо, и во вред. При осторожном и обдуманном применении он на редкость эффективно повышает способность организма к самовосстановлению. В неумелых руках или при чрезмерно рьяном использовании, пусть даже с самыми добрыми намерениями, он может причинить непоправимый ущерб.

5. Экономика информации: гамбургер в McDonald’s не лучше, чем у других

Баллотируясь в 1992 году на пост президента, Билл Клинтон предложил развить идею так называемой «стипендии надежды»[86]. План Клинтона, основанный на проведенном раннее в Йельском университете эксперименте, казался весьма элегантным: студенты могли занять деньги на обучение и погашать эти кредиты после окончания учебного заведения в процентах от своего годового дохода, а не посредством обычных фиксированных выплат основной суммы долга вместе с процентами. Иными словами, выпускники вузов, становившиеся инвестиционными банкирами, платили по студенческим кредитам больше, чем выпускники, которые становились школьными консультантами и работали с неблагополучными подростками из бедных районов. В этом, собственно, и заключалась суть идеи. План был призван развеять опасения общества относительно того, что студентам, окончившим колледж или университет с большими долгами, не остается ничего другого, кроме как искать рабочие места, позволяющие хорошо зарабатывать, а не идти работать туда, где можно принести наибольшую пользу людям. В конце концов, довольно трудно выжить на зарплату учителя или социального работника, если долг за учебу составляет 75 тысяч долларов.

В теории эта программа должна была сама себя финансировать. Администраторы определяют среднюю зарплату, которую студенты с правом на участие в ней будут получать после окончания высших учебных заведений, и подсчитывают долю дохода, которую им нужно будет выплачивать, чтобы покрыть расходы по программе, – скажем, 1,5 процента годового дохода на протяжении пятнадцати лет. Студенты, ставшие нейрохирургами, платят больше среднего показателя; те, кто поехал бороться с тропическими болезнями в Того, меньше. В итоге выплаты молодых специалистов с высоким и низким доходами должны были компенсировать друг друга, и программа была бы безубыточной.

Существовала только одна проблема: у «стипендии надежды» не было ни малейшей надежды на существование, по крайней мере ее не удалось бы внедрить без серьезных трудностей и постоянных государственных дотаций. Причина этой проблемы крылась в критической асимметричности информации: студенты знают о своих карьерных планах намного больше, чем администраторы, распределяющие кредиты. Конечно, молодые люди не могут со стопроцентной уверенностью знать свои планы на будущее, но большинство имеет довольно четкое представление о том, будет ли их доход после окончания вуза больше или меньше среднего, а этого вполне достаточно, чтобы подсчитать, выгодно ли брать «стипендию надежды» или лучше взять обычный студенческий кредит. Будущие (по их собственным планам) воротилы Уолл-стрит вряд ли захотят принимать участие в этой программе, потому что им она представляется неудачной сделкой. И верно, кому улыбается мысль каждый год в течение пятнадцати лет выплачивать 1,5 процента от пяти миллионов долларов, если платежи по обычному кредиту гораздо меньше? А вот будущие воспитатели детских садов и волонтеры Корпуса мира претендовали на «стипендию надежды» с большим удовольствием.

В результате мы получили то, что называется неблагоприятным отбором: будущие выпускники сами рассортировывали себя на участников программы и тех, кто не будет в ней участвовать, основываясь на частной информации о своих карьерных планах. В итоге получилось, что программа привлекает преимущественно тех, кто изначально не рассчитывает на большие доходы в будущем. Расчеты по погашению кредитов, основанные на средней зарплате выпускников, оказались нереалистичными, и программа явно была не в состоянии компенсировать свои затраты. У нас есть основания предположить, что президент Клинтон проигнорировал то, что его советники почти наверняка рассказывали ему об эксперименте Йельского университета, на который он опирался, принимая решение о введении программы. Дело в том, что через пять лет в Йеле этот эксперимент без лишней шумихи прекратили, как из-за того, что суммы по выплатам не оправдали прогнозов, так и потому, что административные издержки оказались непомерно высокими.

То, чего мы не знаем, может причинить нам немалый вред. Экономисты изучают, как люди собирают информацию, что они с ней делают и как принимают решения, когда им видна только верхушка информационного айсберга. В 2001 году Шведская академия наук признала особую важность этой проблемы, присудив Нобелевскую премию по экономике Джорджу Акерлофу, Майклу Спенсу и Джозефу Стиглицу за их прорывной труд в области экономики информации. В нем исследуется, какие сложности возникают, когда рациональные люди вынуждены принимать решения, основываясь на неполной информации, или когда одна из сторон сделки знает больше другой. Стоит отметить, что идеи этих ученых напрямую касаются некоторых самых острых социальных проблем современности, от генетического скрининга до дискриминации на рабочем месте.

Возьмем, например, небольшую юридическую фирму, интервьюирующую двух кандидатов на вакантную должность: мужчину и женщину. Оба недавно окончили Гарвардскую школу права, и оба отлично подходят для этой работы. Если наилучшим кандидатом считается тот, кто заработает для компании больше денег, что кажется вполне разумным предположением, то я бы сказал, что рационально будет нанять мужчину. Понятно, что сотруднику, проводящему собеседование, неизвестно о семейных планах кандидатов (а спрашивать об этом запрещено законом), но он вполне может сделать логичный вывод, основываясь на общеизвестном факте: в США начала XXI века женщины по-прежнему несут основную часть обязанностей по воспитанию детей. Имеющиеся в распоряжении интервьюера демографические данные позволяют предположить, что оба кандидата, скорее всего, в ближайшем будущем создадут семью, но кандидат-женщина с неизмеримо большей степенью вероятности может уйти в оплачиваемый отпуск по беременности и родам. И самое важное, после рождения ребенка она может не вернуться на работу, и компании придется нести новые расходы, связанные с поиском, наймом и обучением нового сотрудника.

Стоит ли считать всю эту информацию точной и однозначной? Нет. Возможно, кандидат-мужчина всю жизнь мечтает сидеть дома с пятью ребятишками, а кандидат-женщина много лет назад решила, что не хочет иметь детей. Но это, конечно, отнюдь не самые вероятные сценарии развития дальнейших событий. В результате женщина бывает наказана, потому что у компании нет информации о ее жизненных обстоятельствах, зато она располагает полными данными о самых разных общих социальных тенденциях. Разве это справедливо? Нет. И кстати, незаконно. Тем не менее подобная логика не лишена смысла. Иными словами, в данном случае дискриминация рациональна, и это переворачивает с ног на голову саму идею дискриминации, потому что, как правило, она не рациональна. Как отмечал лауреат Нобелевской премии Гэри Беккер в книге The Economics of Discrimination («Экономика дискриминации»), работодатели со «вкусом к дискриминации» приносят свои прибыли в жертву, потому что отказываются от кандидатов – представителей меньшинств в пользу менее квалифицированных белых[87]. Пациент, который не желает, чтобы его осмотрел выдающийся чернокожий врач, просто глуп. Юридическая фирма, которая сводит к минимуму текучесть персонала, выбирая кандидатов на основе среднестатистических данных, возможно, и оскорбляет наши чувства и даже нарушает федеральный закон, но глупыми ее действия не назовешь.

Если подойти к этой ситуации как к информационной проблеме, можно выдвинуть сразу несколько важных идей. Во-первых, компании-работодатели не единственные злодеи в данном случае. Когда женщина-специалист решает родить ребенка, берет отпуск по беременности и родам, а затем даже увольняется, она несправедливо перекладывает свои издержки на свою компанию. И что еще важнее, она перекладывает свои издержки на других женщин. Компании, которые предполагают, что могут быть разорены сотрудницами, берущими отпуск по беременности и родам, а затем бросающими работу, скорее всего, будут дискриминировать молодых женщин при найме (особенно уже беременных) и с меньшей вероятностью предложат будущим и новоиспеченным мамам щедрые пособия по беременности. К счастью (и это вторая идея), у данной проблемы есть быстрое и простое решение: щедрый, но подлежащий возмещению пакет по беременности и родам. Пакет остается за вами, если вы вернетесь на работу после декрета, и вам придется вернуть его, если вы решите этого не делать. Такое в общем простое изменение политики найма дает нам почти все, что мы хотим. Компаниям больше не нужно беспокоиться из-за выплаты пособий женщинам, которые не вернутся на работу. В сущности, у работодателя появляется возможность предлагать сотрудницам более крупные пособия, не создавая при этом стимул получить деньги и уволиться. Женщины, в свою очередь, намного меньше страдают от дискриминации при приеме на работу.

Статистическая, или, как ее еще называют, рациональная, дискриминация происходит в том случае, когда человек делает вывод, вполне оправданный, если основывать его на всеобъемлющих статистических моделях, однако, во-первых, скорее всего, неправильный в конкретной ситуации и, во-вторых, оказывающий дискриминационное влияние на определенные группы людей. Предположим, у работодателя нет никаких расовых предрассудков, но он не приемлет даже мысли о том, чтобы взять на работу человека с уголовным прошлым. Разумеется, это благоразумно, причем по целому ряду причин. Но когда этому работодателю приходится принимать решение о найме, не имея доступа к сведениям о судимости кандидатов (либо потому, что у него нет времени или ресурсов для сбора такой информации, либо потому, что закон запрещает требовать ее от кандидатов), вполне вероятно, что он предвзято отнесется к чернокожим мужчинам, которые, по статистике, имеют судимость чаще, чем белые мужчины (28 процентов против 4).

Конечно, работодателя волнует только одно: была ли у стоящего перед ним человека судимость. Если он может получить об этом информацию с высокой степенью надежности, более широкие социальные модели уже не будут иметь значения для его решения. Теоретически логично предположить, что для ослабления дискриминации в отношении чернокожих мужчин без судимости при приеме на работу необходимо предоставить работодателям доступ к соответствующим данным. Так оно и есть. Группа экономистов сравнила решения о найме в фирмах, которые проводят проверки на наличие судимости, с такими же решениями в компаниях, которые этого не делают. В итоге они пришли к такому выводу: «Мы обнаружили, что работодатели, проверяющие наличие у кандидатов криминального прошлого, с большей вероятностью нанимают афроамериканцев, особенно мужчин. Этот эффект заметнее проявляется среди работодателей, которые признаются в остром нежелании нанимать людей с судимостью, нежели среди тех, у кого такие убеждения отсутствуют»[88].

В случае с расовой дискриминацией, чем больше информации есть у работодателя, тем, как правило, лучше. Соответственно, делаем вывод, что чем меньше информации, тем хуже. В США очень много людей в прошлом совершали правонарушения. В нашей стране высокий процент тюремных заключений, и подавляющее большинство людей, отправленных за решетку, со временем выходят на свободу, а средний срок заключения составляет менее двух лет. Процедуры, призванные помочь людям с судимостью скрыть этот факт, могут нанести большой вред гораздо более широким слоям населения. Авторы упомянутого выше исследования предупреждали, что полученные ими результаты «позволяют предположить, что ограничение доступа к сведениям о судимости действительно скорее навредит намного большему количеству людей, чем приведет к усилению расовой дискриминации на рынке труда».

Эта глава посвящена не проблемам дискриминации. Речь в ней идет об информации, которая лежит в основе многих проблем, связанных с этим негативным явлением. Информация имеет огромное значение, особенно когда мы не получаем всех сведений, которые хотели бы иметь. Рынкам свойственна тенденция вознаграждать лучше информированную сторону (если вам когда-нибудь приходилось покупать подержанный автомобиль, вы знаете это на личном опыте). Однако в случае слишком большой неравномерности, или асимметричности, информации рынки могут попросту рухнуть. Такова основная идея работы лауреата Нобелевской премии 2001 года Джорджа Акерлофа, экономиста из Калифорнийского университета в Беркли. Чтобы донести ее до мира в статье под названием «Рынок “лимонов”», автор использовал в качестве примера рынок подержанных машин. Любой человек, продающий автомобиль с пробегом, знает о его качестве намного больше потенциального покупателя. При этом возникает проблема неблагоприятного отбора – точно такая же, как в случае со «стипендиями надежды». Владельцы автомобилей, довольные своим транспортным средством, как правило, меньше хотят его продать. Таким образом, покупатели подержанных машин изначально предполагают скрытые проблемы и требуют скидки. Однако в силу того, что скидка априори встроена в рынок подержанных авто, владельцы высококачественных автомобилей еще больше не хотят их продавать, вследствие чего рынок наполняется в основном полной рухлядью. Теоретически рынок подержанных качественных автомобилей не должен работать, что, безусловно, вредило бы и желающим купить качественную подержанную машину, и тем, кто хочет ее продать. На практике же такие рынки часто очень неплохо работают – по причинам, объясненным господами, с которыми Джордж Акерлоф разделил свою Нобелевскую премию (подробнее об этом будет сказано чуть позже).

Рынок «лимонов» – яркий пример идей, высоко ценимых Нобелевским комитетом. По определению Шведской королевской академии наук, это «простая, но глубокая и универсальная идея с многочисленными последствиями и возможностью широкого применения». От информационных проблем сильно страдает, например, здравоохранение. Потребители медицинских услуг, пациенты, почти всегда меньше информированы о лечении, чем их врачи. В сущности, даже после посещения врача мы не знаем, правильно ли нас лечат. Подобная асимметричность информации и лежит в основе всех бед нашего здравоохранения.

В любой системе, базирующейся на выплате гонорара, врачи взимают плату за каждую процедуру, применяемую в процессе лечения. За эти дополнительные анализы и процедуры платят не пациенты, а их страховые компании (или федеральное правительство, как в случае с пожилыми американцами, застрахованными по программе Medicare). В то же время передовые медицинские технологии предлагают нам все новые и новые варианты лечения, и многие из них весьма дороги. Все эти обстоятельства в комплексе и представляют собой главный источник постоянно растущих цен на медицинское обслуживание: у врачей есть стимул назначать дорогостоящие медицинские процедуры, а у пациентов нет мотивов от них отказываться. Если вы когда-нибудь приходили к врачу с головной болью, а он предлагал вам провести сканирование головного мозга, вы наверняка соглашались, «чтобы просто провериться». В этом случае ни вы, ни ваш врач не делали ничего неэтичного. Если стоимость процедуры не имеет никакого значения, почему бы не исключить возможность рака мозга, даже если единственный симптом, который мог бы указывать на эту болезнь, – головная боль на утро после бурной вечеринки. Кроме того, врач небезосновательно опасается, что если он не предложит вам сканирование мозга, а впоследствии у вас вдруг возникнут проблемы с этим органом, вы подадите на него в суд и отсудите уйму денег.

В одних случаях медицинские инновации приносят поистине грандиозную пользу, а в других – они попросту расточительны. Возьмем, например, современные методы лечения рака предстательной железы, который поражает многих мужчин пожилого возраста. Одним из методов лечения этой болезни считается так называемое бдительное ожидание: иными словами, никакое лечение не проводится до тех пор, пока анализы не покажут, что опухоль увеличивается. Это вполне разумный курс действий, потому что при раке предстательной железы опухоль растет настолько медленно, что большинство мужчин успевают умереть по каким-либо другим причинам раньше, чем она превратится в серьезную проблему. Другой вариант лечения – протонная лучевая терапия, при которой на опухоль воздействуют элементарными частицами с помощью протонного ускорителя размером примерно с футбольное поле. Первый подход практически бесплатный (более или менее), второй обойдется примерно в 100 тысяч долларов.

В самой этой разнице в стоимости процедур нет ничего особенно удивительного, шокирует то, что у нас нет никаких доказательств того, что эффективность протонной терапии выше, чем бдительное ожидание. Анализ, проведенный RAND Corporation[89], подводит нас к следующему выводу: «Ни один из этих подходов к лечению не продемонстрировал явного превосходства над другим»[90].

Страховые медицинские организации (СМО) создавались для контроля над расходами посредством изменения стимулов. В рамках многих программ СМО врачам-терапевтам ежегодно платят фиксированную сумму за каждого пациента, независимо от того, какие услуги были ему оказаны. Как правило, их поощряют прописывать пациентам ограниченный набор анализов и услуг; им даже могут выплачивать премии за то, что они не направляют пациентов к специалистам. И это в корне меняет ситуацию. Теперь, когда вы входите в кабинет врача – по-прежнему находясь в невыгодном положении с точки зрения информированности о собственном здоровье, – и говорите: «У меня кружится и болит голова и идет кровь из уха», врач заглядывает в медицинский справочник СМО и советует вам принять две таблетки аспирина. Возможно, я преувеличиваю, но основная идея ясна: на человека, который лучше всех осведомлен о вашем состоянии здоровья, могут влиять убедительные материальные стимулы отказать вам в помощи. В итоге сетования по поводу слишком больших расходов сменились жалобами на слишком низкие расходы. Сегодня каждый клиент СМО может рассказать собственную страшилку о препирательствах с бюрократами от медицины по поводу приемлемых затрат на лечение. В самых экстремальных случаях крохоборы СМО отказывают пациентам в лечении, от которого зависит их жизнь.

Одни врачи готовы вступать от имени своих пациентов в открытую борьбу со страховыми компаниями, другие просто нарушают правила, маскируя медицинские процедуры, которые не покрываются страховкой, под входящие в страховой пакет. Как видите, от асимметричности информации страдают не только пациенты. Политики тоже влезли в эту драку, требуя обнародовать льготы, предлагаемые врачам страховыми компаниями, и даже составляя декларации прав пациентов.

Информационная проблема, лежащая в основе сложностей здравоохранения, все еще не решена: во-первых, пациент, которому не нужно оплачивать счета, по-прежнему требует для себя лечения и ухода в максимально возможном объеме; во-вторых, врач стремится максимизировать доход и минимизировать вероятность судебных исков, предоставляя пациенту максимально возможное количество медицинских услуг; в-третьих, страховая компания старается максимизировать свои прибыли, оплачивая как можно меньше услуг; в-четвертых, технический прогресс обеспечивает нас все большим числом весьма дорогостоящих методов лечения, одни из которых на редкость эффективны, а другие – пустая трата денег; и в-пятых, и пациенту, и страховой компании приходится очень дорого платить, чтобы доказать «правильность» назначенного курса лечения. Короче говоря, информационный аспект отличает здравоохранение от всей прочей экономики. Придя в магазин электроники, чтобы купить телевизор с большим экраном, вы без труда увидите, на каком из них самое четкое изображение. Затем, сравнив ценники, вы точно узнаете, какой счет со временем придет вам за покупку. И наконец, вы сопоставите достоинства разных телевизоров, качество которых видите собственными глазами, с ценами, которые вам придется заплатить, и сделаете окончательный выбор. Ничего общего с операцией на мозге.

Основная и весьма сложная задача реформы здравоохранения – сделать так, чтобы человек платил за «правильное» лечение, то есть за «продукт», затраты на который максимально оправдываются результатами его приобретения. Во всех других областях экономики потребители выполняют это упражнение самостоятельно. Бухгалтеры в сфере здравоохранения не должны автоматически отказывать пациентам в дорогостоящих процедурах, ведь некоторые из них весьма эффективны и, безусловно, стоят каждого потраченного на них цента. Бухгалтеры должны отказывать в таком лечении в том случае, если не очевидно, что оно превосходит по конечному результату более дешевые варианты. Им также следует отказывать в сложной диагностике «просто для проверки», как из-за ее дороговизны, так и потому, что, если процедуры проводятся для здоровых людей, они часто выдают ложноположительный результат, а это нередко влечет за собой дорогое, ненужное и потенциально вредное для здоровья пациента лечение.

В рекламе давно бытует такой афоризм: «Мне отлично известно, что половина моих денег тратится впустую, я просто хочу знать, какая именно». Ситуация в здравоохранении подобна этой, и если цель медицинской реформы заключается в сдерживании стремительно растущих расходов, то любое изменение политики должно фокусироваться на качестве и результатах, а не просто на оплате производственных факторов. Финансовый обозреватель New York Times Дэвид Леонхардт описывает лечение рака простаты (в этой области медицины баснословно дорогие технологии пока не дают заметных результатов) как свой «личный тест с лакмусовой бумажкой» реформы здравоохранения. В частности, он пишет: «Этот тест позволит нам определить, удалось ли президенту Обаме вместе с Конгрессом разработать законопроект, который начнет наконец исправлять фундаментальную проблему нашей медицинской системы – сочетание огромных расходов с посредственными результатами. Если они этого не сделают, в нашей медицине останется серьезная нерешенная проблема, независимо от любых других улучшений, которые им удадутся».

Мы с вами еще не закончили говорить о здравоохранении. Итак, врач может знать о состоянии вашего здоровья больше вас самих, однако о долгосрочных перспективах своего здоровья вам известно больше, чем страховой компании. Конечно, вы вряд ли умеете диагностировать редкие заболевания, но вам известно, ведете ли вы здоровый образ жизни, бывали ли в вашей семье определенные хронические заболевания, занимаетесь ли вы незащищенным сексом, можете ли забеременеть и тому подобное. И это информационное преимущество в потенциале способно нанести страховому рынку серьезный ущерб.

В страховании очень многое зависит от сбора правильных количественных данных. Некоторые люди практически не нуждаются в медицинском обслуживании; а кто-то страдает хроническими заболеваниями, и их лечение обходится в сотни тысяч долларов. Страховые компании получают прибыль, определяя среднюю стоимость лечения всех обладателей полисов медицинского страхования, а затем взыскивая с них немного больше. Когда страховая компания Aetna оформляет групповой полис медицинского страхования для двадцати тысяч пятидесятилетних мужчин, а средняя стоимость медицинской страховки для каждого члена этой группы составляет 1250 долларов в год, Aetna предположительно может установить ежегодный страховой взнос в размере 1300 долларов и получать 50 долларов в среднем с каждой проданной медицинской страховки. Компания будет получать прибыль по одним страховкам и нести убытки по другим, но в целом останется с прибылью – при условии, конечно, что собранные ею количественные данные были верны.

Не напоминает ли вам этот пример «стипендию надежды» или рынок подержанных автомобилей? Должен напоминать. Выплаты по медицинской страховке в размере 1300 долларов в год – плохая сделка для самых здоровых пятидесятилетних мужчин и очень хорошая – для страдающих избыточным весом курильщиков с генетической предрасположенностью к сердечным заболеваниям. Следовательно, самые здоровые мужчины, скорее всего, откажутся от страховки, а самые больные с наибольшей вероятностью купят ее. После этого состав группы мужчин, служащей базой для вычисления первоначальных взносов, начнет меняться; в среднем остающиеся в программе мужчины отличаются худшим здоровьем. Страховая компания изучает этот новый пул мужчин среднего возраста и подсчитывает, что в целях получения прибыли надо повысить размер ежегодного страхового взноса до 1800 долларов в год. Понимаете, к чему это ведет? При новой стоимости еще больше мужчин, на этот раз самые здоровые из нездоровых, решат, что такая медицинская страховка не слишком выгодна для них, и откажутся от нее. А самые больные будут цепляться за свои полисы настолько крепко, насколько позволяют их слабые и истерзанные болезнями тела. Пул меняется снова, и теперь даже ежегодный взнос в размере 1800 долларов не покрывает расходов мужчин, присоединившихся к программе страхования. Теоретически такой «неблагоприятный отбор» может продолжаться до тех пор, пока рынок медицинского страхования не потерпит окончательный крах. На практике такого не случается. Страховые компании обычно страхуют большие группы, члены которых не могут выбирать, будут они страховаться или нет. Если Aetna страхует, например, всех сотрудников General Motors, никакого неблагоприятного отбора не будет. Полис медицинского страхования предоставляется вместе с работой, и все работники, и здоровые, и больные, получают страховки. У них просто нет иного выбора. Aetna может вычислить средние для этого пула мужчин и женщин издержки на медицинское обслуживание и затем взыскивать с них плату, достаточную для получения прибыли.

А вот страхование физических лиц представляет собой намного более рискованное предприятие. Страховые компании абсолютно обоснованно опасаются, что люди, наиболее заинтересованные в страховом покрытии расходов на медицинское обслуживание (или в страховании жизни), больше всего нуждаются в таком страховании. Это действительно так, независимо от того, сколько страховая компания берет за свои полисы. При любой цене – пусть даже пять тысяч долларов в месяц – человек, ожидающий, что его медицинские расходы окажутся выше стоимости страхового полиса, скорее всего, его купит. Конечно, страховые компании используют свои приемы, например, отказывают в страховке тем, кто уже болен или может заболеть в будущем. Эта часто рассматривается как жестокость и несправедливость страхового бизнеса по отношению к обществу. На первый взгляд то, что больным людям труднее всех застраховать свое здоровье, действительно кажется ужасной несправедливостью. Но давайте представим, что было бы, если бы у страховых компаний не было таких правовых привилегий. Вымышленный разговор с вашим врачом звучал бы приблизительно так:

Врач: Боюсь, у меня для вас плохие новости. Четыре ваши коронарные артерии полностью или частично закупорены. Я бы порекомендовал вам операцию на открытом сердце, и как можно скорее.

Пациент: А какова вероятность успеха?

Врач: Весьма велика, у нас отличные результаты.

Пациент: А это дорого?

Врач: Конечно, дорого. Мы ведь говорим об операции на сердце.

Пациент: Тогда мне, очевидно, сначала надо застраховаться.

Врач: Да, это очень хорошая идея.

Страховые компании задают желающим застраховаться вопросы о заболеваниях, которыми члены их семей страдали в прошлом; о привычках, сказывающихся на здоровье; о том, курят ли они, есть ли у них опасные хобби и о множестве других, сугубо личных обстоятельств. Когда я решил срочно застраховать жизнь, представитель страховой компании приехал ко мне домой и сделал анализ крови, чтобы убедиться, что я не ВИЧ-положительный. Он спросил, живы ли мои родители, увлекаюсь ли я погружением с аквалангом или автогонками (мои ответы: да, да, нет). Я мочился в мензурку, вставал на весы, отвечал на вопросы о том, курю ли я и принимаю ли наркотики, – и все это казалось вполне разумным, учитывая, что компании предстояло взять на себя обязательство выплатить моей жене большую сумму, если бы в ближайшем будущем я вдруг умер.

У страховых компаний есть и еще один, менее явный инструмент защиты себя. Они могут разработать специальные методики, так называемые механизмы сканирования, чтобы выудить из потенциальных клиентов нужную информацию. Эта идея, применимая и ко всем другим рынкам, принесла в 2001 году Нобелевскую премию Джозефу Стиглицу, экономисту из Колумбийского университета и бывшему главному экономисту Всемирного банка. Как «сканируют» своих клиентов страховые компании? Они пользуются для этого вычитаемой франшизой. Те, кто надеется оставаться здоровым, подписывают полисы с высокой франшизой. Взамен им предлагают платить меньшие страховые взносы. Клиенты, которые предполагают, что им предстоит нести большие медицинские расходы, отказываются от франшизы и платят большие взносы. То же самое происходит при страховании автомобиля: ведь вас терзают отнюдь не смутные сомнения, что ваш шестнадцатилетний сын водит машину еще хуже, чем обычно водят шестнадцатилетние подростки. Короче говоря, вычитаемая франшиза представляет собой инструмент для вытягивания частной информации; она заставляет клиентов сортировать самих себя.

Любой связанный со страхованием вопрос в конечном счете влечет за собой другой чрезвычайно важный вопрос: а сколько информации будет слишком много? Я гарантирую, что в ближайшие годы он встанет очень остро. Предлагаю вам выполнить простое упражнение. Вырвите из своей головы один волосок и посмотрите на него. Если вы лысый, возьмите мазок слюны с внутренней стороны щеки. Этот образец содержит ваш генетический код. В правильных (или неправильных) руках он может быть использован для определения того, предрасположены ли вы к сердечно-сосудистым заболеваниям, определенным видам рака, депрессии и – если наука продолжит прогрессировать в этот направлении прежними темпами – любым другим заболеваниям. Располагая единственной волосинкой с вашей головы, исследователь (или страховая компания) в скором времени сможет определить, входите ли вы в группу риска по болезни Альцгеймера, за двадцать пять лет до того, как разовьется заболевание. Такая ситуация создает сложную дилемму. Если генетическая информация станет доступна страховым компаниям, то людям, больше других предрасположенным к заболеваниям, будет трудно, а то и невозможно получить хоть какую-нибудь компенсацию своих расходов за медицинские услуги. Иначе говоря, те, кто в самом деле нуждается в медицинском страховании, вряд ли его получат. Людям, в чьей семье были случаи болезни Хантингтона, наследственного дегенеративного заболевания головного мозга, ведущего к преждевременной смерти, уже сегодня застраховать жизнь крайне трудно или вовсе невозможно. При этом новые законы запрещают страховым компаниям собирать такую информацию, в результате чего они рискуют пострадать от серьезного неблагоприятного отбора: дорогие страховые полисы будут покупать в основном те, кто знает о своей подверженности высокому риску тяжелого заболевания.

В редакционной статье Economist, посвященной этой требующей разрешения дилемме, было сказано следующее: «Таким образом, правительствам приходится выбирать одно из двух – либо запретить страховщикам использовать результаты медицинских тестов и уничтожить страхование как отрасль, либо разрешить это и создать касту отверженных, которые вообще не подлежат страхованию или не могут себе этого позволить». Далее Economist, который вряд ли можно назвать оплотом левой мысли, предположил, что рынок частного медицинского страхования может в конце концов столкнуться с неразрешимостью данной проблемы, в результате чего роль государства в ее решении станет более значительной. Заканчивалась статья таким выводом: «Судя по всему, генетические тесты могут стать самым веским аргументом в пользу внедрения финансируемой государством всеобщей системы здравоохранения»[91].

Любая реформа системы здравоохранения, которая стремится сделать медицинское страхование более доступным для людей, особенно для тех, кто уже болен или с высокой степенью вероятности скоро заболеет, неизбежно столкнется с разрушительной проблемой негативного отбора. Подумайте вот о чем: если я обещаю, что вы можете купить доступную страховку независимо от того, больны вы или нет, то самое подходящее время и место для покупки такого полиса – машина скорой помощи по пути в больницу. Единственное решение этой внутренней проблемы состоит в дополнении гарантированного доступа к страхованию обязанием всех поголовно к покупке полиса – и здоровых и больных, и молодых и старых. Страховые компании по-прежнему будут терять деньги на полисах, которые они будут вынуждены продавать с большим риском для себя, но эти потери могут быть компенсированы прибылью, получаемой от здоровых людей, которым тоже пришлось купить страховку. Такая схема, по сути, используется любой страной, где действует общенациональная система здравоохранения: все граждане вынуждены платить налоги, а взамен все они получают финансируемые государством медицинские услуги.

Таким подходом воспользовался штат Массачусетс в рамках реализации плана обеспечения всеобщего доступа к медицинскому страхованию. Налогоплательщики – жители штата, которые могут позволить себе медицинскую страховку, но не покупают ее, облагаются штрафом. Хиллари Клинтон поддержала эту идею в 2008 году на праймериз, когда баллотировалась в президенты от Демократической партии; Барак Обама не поддержал, хотя, возможно, скорее это было вызвано его желанием дистанцироваться от своего наиболее серьезного оппонента из демократического лагеря, нежели проведенным им анализом неблагоприятного отбора. Разумеется, заставлять здоровых людей покупать то, что в противном случае они покупать бы не стали, – довольно деспотичное использование власти государства, но это также единственный способ объединить риски (что и есть целью страхования), когда их распределение не случайно.

Приведу экономическое обоснование такого подхода. Во-первых, нам известно, кто уже болен; во-вторых, мы все больше знаем о том, кто, скорее всего, заболеет; в-третьих, лечение серьезно больных может быть очень дорогостоящим; и в-четвертых, частное страхование в таких обстоятельствах не слишком эффективно. Пока все просто. Сложности начинаются, когда речь заходит о философской (идеологической) стороне проблемы: в какой степени мы готовы в любом случае нести определенные расходы на здравоохранение (если вообще готовы) и как мы должны это делать? С этими фундаментальными вопросами в 1993 году столкнулся Билл Клинтон, решивший реформировать систему здравоохранения, как и Обама в 2009-м, когда за дело взялась его администрация.

Эта глава началась с описания наиболее вопиющих проблем, связанных с информацией, то есть с ситуациями, в которых ее недостаток калечит рынки и заставляет людей вести себя так, что это влечет за собой серьезные социальные последствия. Экономистов также очень интересуют бытовые, приземленные примеры реакции рынков на недостающую информацию. Мы всю жизнь покупаем продукты и услуги, качество которых не можем оценить сразу. Вам ведь, например, пришлось заплатить за эту книгу до того, как вы ее прочли. В подавляющем большинстве случаев потребители и компании создают собственные механизмы для решения проблем с информацией. В сущности, именно на этом основывается гений McDonald’s, чье имя вынесено в название этой главы. Популярность знаменитых «золотых арок» в равной мере обусловлена как гамбургерами этой сети, так и информацией. Гамбургеры McDonald’s одинаковы на вкус везде, где бы их ни продавали: в Москве, Мехико или Цинциннати. Это не просто примечательная особенность, а залог успеха компании. Предположим, вы выехали по федеральной трассе номер 80 за пределы Омахи; вы никогда прежде не были в Небраске и тут видите ресторан McDonald’s. И сразу его узнаете. Вы точно знаете, что в нем чисто, безопасно и не дорого. И туалет всегда открыт. Вы знаете, что сеть работает семь дней в неделю. И вы даже можете знать, сколько маринованных огурчиков положат в ваш двойной чизбургер. И вам все это известно до того, как вы выйдете из автомобиля в штате, в котором прежде никогда не бывали.

А теперь сравните все это с рекламным щитом Chuck’s Big Burger. Возможно, эта компания предлагает лучшие бургеры к западу от Миссисипи. А может, это заведение из тех, где будет зарегистрирована очередная крупная вспышка желудочно-кишечной инфекции. Откуда вам знать? Если бы вы жили в Омахе, то, вероятно, имели бы представление о репутации Chuck’s Big Burger. Но вы живете в другом штате. (Кстати, а правда, до которого часа работает Chuck’s?) Если вы похожи на миллионы других людей, даже на тех, кому не нравится фастфуд, в незнакомом месте вы будете искать «золотые арки», потому что точно знаете, что вам там предложат. McDonald продает гамбургеры, картофель фри и самое главное предсказуемость.

Эта идея лежит в основе концепции брендинга, в рамках которой современные компании тратят огромные деньги на то, чтобы сделать свои продукты узнаваемыми, ради их четкой идентичности. Брендинг решает серьезную проблему потребителей: как выбрать продукты, качество и безопасность которых можно определить только после их использования, а иногда невозможно и после этого? Гамбургеры – лишь один пример. То же правило применимо к очень многому, от туристических услуг до моды. Будет ли купленный вами круиз веселым и интересным? Да, потому что вы выбрали круизный холдинг Royal Caribbean – или Celebrity, или Viking, или Cunard. Я, например, совершенно не разбираюсь в моде; меня спасает то, что, купив рубашку Tommy Hilfiger, я практически уверен, что, выходя в люди, выгляжу вполне презентабельно. В рекламе Michelin мы видим маленьких детей, играющих внутри шин этой компании, а надпись гласит: «Потому что на этих шинах перевозится самое важное». Идея вполне ясна. А вот компания Firestone, судя по всему, уничтожила значительную часть ценности своего бренда из-за того, что с автомобилями Ford Explorer, на которых были установлены некачественные шины компании, произошел ряд смертельных ДТП.

Брендинг как инструмент часто ругают за то, что с его помощью скупые транснациональные корпорации убеждают нас платить грабительские наценки за ненужные нам продукты. Экономика же рассказывает совсем другую историю: брендинг помогает обеспечивать доверие, необходимое для функционирования сложной экономики. В современном бизнесе требуется заключать крупные сделки с людьми, которых мы никогда в жизни не видели. Я, например, регулярно отправляю по почте чеки в Fidelity, хотя лично не знаком ни с одним человеком из этой компании. А между тем чрезвычайно занятые чиновники, занимающиеся государственным регулированием, могут защитить меня лишь в случаях самого вопиющего мошенничества. Они не спасут меня от нечистоплотных методов ведения бизнеса; кстати, многие из них вполне законны. Компании обычно рекламируют свою долговечность. Вывеска над мясным магазином с надписью «Работаем с 1927 года» представляет собой тактичный способ сказать: «Если бы мы надували своих клиентов, нас бы здесь давно не было».

То же самое делают бренды. Как и для репутации, для их создания необходимо время. В сущности, иногда бренд становится более ценным, чем сам продукт. В 1997 году компания Sara Lee, торгующая всем, от нижнего белья до сосисок, объявила, что намерена распродать свои производственные мощности. Больше никаких предприятий по выращиванию индеек или текстильных фабрик. Вместо этого компания решила сосредоточиться на присоединении своих престижных торговых марок – Champion, Hanes, Coach, Jimmy Dean – к продуктам, производимым сторонними фирмами. Как написал тогда один деловой журнал, «Sara Lee верит, что ее дух живет в брендах компании и что наилучшее применение ее энергии состоит в том, чтобы вдыхать коммерческую жизнь в инертную материю, поставляемую другими»[92]. Вот так фокус: стратегия роста и прибыльности Sara Lee заключается в том, чтобы ничего не производить!

Брендинг действительно может быть очень прибыльной стратегией. На конкурентных рынках, как известно, цены постоянно и неуклонно движутся к себестоимости продукта. Если производство одной банки газировки обходится в 10 центов, а продаю я ее за один доллар, непременно появится кто-нибудь, кто начнет продавать этот товар по 50 центов. Довольно скоро найдется и тот, кто станет торговать по 25 и даже по 15 центов за штуку. А со временем какая-нибудь беспардонно эффективная корпорация начнет продавать газировку по 11 центов за банку. С точки зрения потребителя, в этом заключается прелесть капитализма. С точки зрения производителя, это настоящий «товарный ад»[93]. Рассмотрим это на примере трудной судьбы американского фермера. Соевые бобы – это соевые бобы, и ничто иное; фермер из Айовы не может поднять рыночную цену на свой урожай ни на цент. После того как в стоимость включаются расходы на транспортировку, все соевые бобы в мире продаются по одной и той же цене, причем она практически во все времена очень мало отличается от расходов на производство.

Каким же образом компаниям удается защитить свои прибыли от гибельной спирали конкуренции? Они делают это, убеждая мир (неважно, обоснованно или нет) в том, что, например, их смесь кукурузного сиропа и воды отличается от такой же смеси других производителей. Кока-кола – это не газировка, это – кока. Производители брендовых продуктов создают для себя монополию – и соответственно подходят к ценообразованию, – убеждая покупателей в том, что их продукты отличаются от всех остальных им подобных. Одежда Nike – это вам не куски ткани, сшитые в целое изделие работниками во Вьетнаме, это одежда, которую носит сам Тайгер Вудс. Теперь эту идею поняли и подхватили даже вышеупомянутые фермеры. На полках супермаркетов потребители видят (и платят за эти товары повышенную цену) апельсины Sunkist, говядину Anugus и цыплят Tyson.

Иногда мы собираем нужную информацию, оплачивая услуги третьих сторон, которые удостоверяют для нас качество разных продуктов. Работа известного кинокритика Роджера Эберта заключается в просмотре множества скверных фильмов, чем он избавляет меня от этого неприятного занятия. Когда Роджер по чистой случайности находит нечто стоящее внимания, он «поднимает вверх большой палец». Благодаря этому я избавлен от тяжкой необходимости смотреть фильмы вроде «Мартовских котов» – этой комедии господин Эберт поставил оценку ноль. Я плачу за эту информацию в форме подписки на Chicago Sun-Times или при просмотре рекламы, которую газета платно размещает на своем бесплатном сайте. А журнал Consumer Report публикует подобную информацию о потребительских товарах. Компания Underwiter Laboratories сертифицирует безопасность электроприборов; рейтинговое агентство Morningstar оценивает эффективность работы взаимных фондов. А еще есть книжный клуб Опры Уинфри с его потрясающей способностью выискивать книги неизвестных авторов, которые со временем войдут в списки бестселлеров, и рассылать их названия читателям.

Тем временем компании, со своей стороны, из кожи вон лезут, чтобы послать рынку «сигнал» о высоком качестве своих продуктов. Такую идею высказал Майкл Спенс, экономист из Стэнфордского университета, лауреат Нобелевской премии 2001 года. Предположим, вы выиграли кучу денег в лотерею Powerball и теперь выбираете консультанта по инвестициям. В первой компании, которую вы посещаете в ходе этих поисков, вы видите потрясающие деревянные панели, мраморный вестибюль, оригиналы полотен импрессионистов на стенах и топ-менеджеров в дорогущих итальянских костюмах, сшитых на заказ. Подумайте, какая мысль вас при этом посещает: «Все это великолепие будет оплачиваться из моих платежей. То-то меня обдерут!» или «Ого, а эта компания, очевидно, чрезвычайно успешна. Надеюсь, я подойду им в качестве клиента»? Большинство людей выбирают второй вариант. Если сомневаетесь, подумайте об этом с другой стороны. Ответьте: как бы вы себя чувствовали, если бы ваш консультант по инвестициям работал в тесном жалком офисе с компьютерами, приобретенными двадцать лет назад на подачки от государства?

Конечно, внешние атрибуты успеха – панели, мрамор, произведения искусства – напрямую не связаны с профессионализмом услуг компании. Скорее, мы интерпретируем их как своеобразные сигналы, которые убеждают нас в том, что это бизнес высокого класса. Эти сигналы для рынка – то же самое, что яркий хвост, который павлин распускает перед потенциальной подругой, – четкий и заметный знак в мире несовершенной информации.

Какие сигналы успеха замечаешь, войдя в офис компаний в некоторых странах Азии? Жуткий холод. Поток холодного воздуха буквально с порога говорит вам, что эта фирма может позволить себе много кондиционеров. Даже когда на улице страшная жара, в кабинетах преуспевающих компаний иногда настолько холодно, что некоторые сотрудники включают обогреватели. Как сообщает Wall Street Journal, «холод в помещениях – один из способов, которыми компании и владельцы зданий показывают, что они находятся на самой верхушке кривой комфорта. В претенциозных крупных азиатских городах боссы обожают рассылать миру месседж: посмотрите, как у нас роскошно, это же настоящий Северный полюс»[94].

Экономисты любят поломать голову над еще одним вопросом. Известно, что выпускники Гарвардского университета, как правило, преуспевают в жизни, но чем это объясняется? Тем, что в Гарварде их учат тому, что делает их успешными, или тем, что Гарвард отыскивает и принимает самых перспективных и талантливых молодых людей, которые в любом случае преуспели бы в жизни? Иначе говоря, действительно ли университет предлагает значительную добавленную стоимость своим студентам или он просто снабжает их сложным «сигнальным» механизмом, позволяющим его выпускникам рекламировать свои таланты всему миру самим фактом учебы в этом учебном заведении? Чтобы ответить на этот вопрос, Алан Крюгер, экономист из Принстонского университета, и Стейси Дейл, экономист из благотворительного Фонда Эндрю Меллона, провели интересное исследование[95]. Они обнаружили, что выпускники престижных высших учебных заведений с большим конкурсом в дальнейшем получают более высокую заработную плату, чем выпускники колледжей и университетов, конкурс в которых невелик. Например, среднестатистический студент, попавший в 1976 году в Йельский (колледж «Суортмор») или Пенсильванский университет, в 1995 году зарабатывал 92 тысячи в год, а среднестатистический студент, поступивший в менее престижное учебное заведение, скажем Университеты Пенн Стейт, Денисон или Тулейн, зарабатывал на 22 тысячи долларов меньше. Не такое уж удивительное открытие, и оно не дает ответа на вопрос, зарабатывали бы выпускники университетов вроде Йельского или Принстонского больше, чем их сверстники, учившиеся в менее престижных учебных заведениях, даже если бы они все четыре года учебы только и делали, что играли в пинг-понг на пиво да сидели перед телевизором? Поэтому Крюгер и Дейл провели более глубокий анализ этого вопроса. Они сравнили результаты студентов, зачисленных в высшие учебные заведения с жестким отбором абитуриентов с теми, кто поступил в университеты с меньшим конкурсом. Некоторые из этих молодых людей выбрали старейшие американские учебные заведения из «Лиги плюща»[96]; другие отдали предпочтение менее требовательным университетам. Главное открытие этих исследователей предельно точно сформулировано в заголовке их работы: «Детям, достаточно умным для поступления в элитные учебные заведения, можно не беспокоиться о своем будущем». Средние заработки выпускников как университетов, проводящих жесткую селекцию, так и университетов с не таким большим конкурсом, оказались приблизительно одинаковыми независимо от места обучения. Единственным исключением были студенты из малоимущих семей: те из них, кто окончил высшие учебные заведения с жестким отбором, зарабатывали значительно больше. В общем и целом, судя по всему, таланты и знания самих людей значат в жизни больше, чем качество университетов, в которых они учились.

С учетом этого можно ли сказать, что согласиться потратить на обучение в университете «Лиги плюща» 150 тысяч долларов и более – не слишком рациональное решение? Необязательно. Диплом Принстона или Йеля – это как минимум эквивалент «большого пальца», поднятого Роджером Эбертом. Он настолько громко «кричит» о высочайшей квалификации, что другие люди, с которыми вы встретитесь на жизненном пути – работодатели, супруги, родственники, – изначально будут намного меньше сомневаться в ваших талантах. И вообще, всегда существует возможность в самом деле научиться чему-нибудь путному, если на протяжении четырех лет общаться с умнейшими из умнейших. И все же господин Крюгер дает абитуриентам следующий совет: «Не верьте, что единственное высшее учебное заведение, в котором стоит учиться, – то, в которое вас ни за что не примут… Поймите и признайте: ваш жизненный успех намного больше определяется вашей собственной мотивацией, амбициями и талантами, нежели названием университета или колледжа, указанным на обложке вашего диплома».

Надо сказать, тот факт, что яркие, мотивированные личности (имеющие не менее мотивированных родителей) добиваются в жизни успеха, где бы они ни учились, часто игнорируется американскими реформаторами системы образования. В Иллинойсе каждая осень начинается с публикации сводных табелей успеваемости в школах штата. Каждая школа оценивается на основании результатов учащихся по целому ряду стандартных экзаменов. СМИ весьма оперативно используют эти отчеты для определения «лучших» школ штата, большинство из которых, как правило, расположены в богатых пригородах. Действительно ли этот процесс способен подсказать нам, какие школы работают эффективнее всех остальных? Вовсе не обязательно. «Во многих пригородах учащиеся показывали бы хорошие результаты на обычных экзаменах, даже если бы на протяжении четырех лет они ходили в школу и сидели все учебное время в раздевалке», – утверждает экономист из Рочестерского университета Эрик Ханушек, который выявил довольно слабую зависимость между успехами учащихся и эффективностью работы школ. Объясняется это отсутствием весьма существенной части информации. В частности, мы не знаем, сколько стоимости на самом деле добавляется в эти «высокоэффективные школы»? Преподают ли в них исключительные учителя, работают ли в них превосходные администраторы, или это всего лишь место сосредоточения привилегированных и хорошо подготовленных к школе детей, которые показывали бы хорошие результаты на стандартных экзаменах независимо от того, в какую школу они ходят? Это вновь возвращает нас к любимому вопросу экономистов о Гарвардском университете.

Эта глава начиналась с обсуждения серьезной социальной проблемы, этим же и закончим. Расовая дискриминация при приеме на работу – информационная проблема, в основе которой лежат два простых вопроса. Во-первых, действительно ли раса или этническая принадлежность – в одиночку или в сочетании с какими-либо другими обстоятельствами – передает значимую информацию о потенциальных преступных наклонностях кандидата? Во-вторых, если это так, что с этим делать? Львиная доля внимания уделяется первому вопросу. После терактов 11 сентября 2001 года американцам легко было сделать вывод, что тридцатипятилетние арабские мужчины представляют собой большую опасность для нашей страны, чем шестидесятипятилетние польские женщины. Полицейские уже давно утверждают, что расовая принадлежность может служить «наводкой» и что хорошо одетые белые дети появляются в бедных «черных» районах, как правило, для того, чтобы купить наркотики. И преступные организации, как известно, часто строятся на принципе расовой или этнической принадлежности. И когда президент Клинтон открыто заявлял о том, что учитывать расу при приеме на работу «предосудительно с моральной точки зрения», сайт Барри Маккефри, главного борца с наркотиками в тогдашней администрации президента, поступал именно так. Например, на этом сайте сообщалось, что в Денвере героин «толкают» преимущественно мексиканцы, а в Трентоне крэком торгуют в основном афроамериканские мужчины, а порошкообразным кокаином латиноамериканцы[97].

В сущности, мы все по-своему судим о людях с учетом их расовой принадлежности. Да, нас с раннего детства учат, что никогда не следует судить о книге по обложке. Но нам приходится это делать, ибо зачастую мы больше ничего не видим. Представьте себе, что вы в ночное время заходите на парковку и вдруг слышите позади себя чьи-то шаги. В идеале хорошо было бы попросить у этого человека резюме, сесть с ним за стол и за чашечкой кофе обсудить его цели, работу, семью, политические убеждения и самое главное спросить, зачем он зашел вслед за вами на темную парковку. А еще очень неплохо было бы проверить, нет ли у него судимости. Затем, имея на руках всю эту информацию, вы могли бы решить, стоит ли нажать на кнопку экстренной сигнализации на вашем кольце для ключей. В реальности, конечно же, все происходит иначе. В вашем распоряжении есть только один быстрый взгляд через плечо. Какая информация важна? Пол? Раса? Возраст? Есть ли у него портфель? Во что он одет?

Я и сам однажды стал жертвой расовой дискриминации. На улице уже смеркалось; в центре Чикаго я сел в автобус, следующий в западном направлении. Чикаго – очень сегрегированный город: большинство окрестностей к западу от центра населены преимущественно афроамериканцами. Я же был одет в деловой костюм и через несколько кварталов оказался единственным белым в автобусе. И тут пожилая чернокожая женщина весьма дружелюбно спросила меня: «А что, разве сегодня играют Bulls?» Chicago Bulls, как известно, играют на Чикагском стадионе, расположенном к западу от центра города; и эта дама, не имея в виду ничего дурного, сделала вывод, что единственная причина, по которой белый мужчина в костюме оказался в этом автобусе в семь вечера, – поездка на игру Bulls. Очевидно, с ее стороны было несправедливо и в принципе оскорбительно делать какие-либо заключения о пункте назначения, основываясь исключительно на моем цвете кожи и стиле одежды. Но самое поразительное: я действительно ехал на матч Bulls.

Следует признать, что раса, возраст, этническая принадлежность и/или страна происхождения в некоторых случаях передают значимую информацию, особенно при отсутствии других, более полных сведений. С точки зрения социальной политики, однако, тот факт, что эти характеристики способны доносить полезную информацию, будучи не чем иным, как отвлекающим маневром. Тут важно совсем другое: готовы ли мы с вами добровольно и систематически донимать людей, соответствующих обобщенным расовым или этническим характеристикам, что порой бывает обоснованно с точки зрения статистики, но гораздо чаще ошибочно? Большинство из вас скажут, что в подавляющем большинстве случаев это не так. Мы создали общество, в котором высоко ценятся гражданские свободы, даже если ради их соблюдения приходится жертвовать общественным порядком. На мой взгляд, противники использования информации о расе и этнической принадлежности неизменно спотыкаются на таком вопросе: разве это может быть признаком хорошей работы полиции или эффективным инструментом борьбы с терроризмом? Расовая или этническая принадлежность не только не единственная значимая характеристика, во многих случаях она вообще не имеет никакого значения. Если экономика чему-нибудь и учит нас, так это тому, что мы должны всегда взвешивать затраты и выгоды. Например, затраты, связанные с изматыванием нервов десяти, двадцати или ста законопослушным гражданам ради того, чтобы поймать еще одного наркоторговца, очевидно, не оправданны. С терроризмом дело обстоит сложнее, потому что в этом случае потенциальные издержки от того, что всего один человек проскользнет сквозь щель национальной безопасности, убийственно высоки. Так как же нам следует поступать? Это один из самых трудных компромиссов для мира после трагедии 11 сентября.

В хрестоматийном мире базового университетского курса «Экономика 101» все стороны располагают «полной информацией». Графики точны и аккуратны, а потребители и производители знают все, что им, по всей видимости, хотелось бы и надо было бы знать. Но мир за пределами этого курса несравненно интереснее, хоть и намного хаотичнее. Патрульный, который тащится на старенькой Grand Am 1990 года выпуска с разбитой задней фарой по пустынному участку автострады во Флориде, не обладает полной информацией о ситуации на дорогах. Как и молодая семья, которая ищет хорошую няню, или страховая компания, которая хочет защитить себя от чрезмерных расходов, связанных с распространением ВИЧ/СПИД. Информация имеет огромное значение. А экономисты изучают, как мы ее используем, и самое важное иногда, что мы делаем, когда не располагаем ею в полной мере.

6. Продуктивность и человеческий капитал: почему Билл Гейтс значительно богаче вас?

Когда у Билла Гейтса появились дети, он, подобно многим, понял, что дом стал маловат. В 1997 году магнат рынка программного обеспечения переехал в особняк стоимостью 100 миллионов долларов; вскоре после этого дом пришлось немного доработать. В особняке площадью более 11 тысяч квадратных метров имеется кинотеатр на двадцать мест, зал для приема гостей, парковка на двадцать восемь автомобилей, крытая площадка с батутом и, конечно, самые разные компьютерные гаджеты вроде телефонов, звонящих только тогда, когда человек, которому звонят, находится рядом. Но и этот дом оказался недостаточно велик[98]. Согласно документам, поданным в комиссию по районированию пригорода Медина, Вашингтон, господину Гейтсу и его супруге хотелось бы пристроить еще одну спальню и оборудовать дополнительные зоны для игр и учебы детей.

Исходя из того, как Билл Гейтс подходит к изменению своего жилища, можно было бы сделать целый ряд разных выводов, но один из них совершенно очевиден: живется ему очень и очень недурно. Если у вас имеется около 50 миллиардов долларов, мир превращается в потрясающую игровую площадку. В связи с этим возникают другие, более важные вопросы: почему у некоторых людей есть крытые батуты и частные самолеты, а другим приходится ночевать в туалетах на автостанциях? Как получается, что примерно 13 процентов американцев относятся к категории бедных, и эту ситуацию, конечно же, можно считать некоторым прогрессом по сравнению с недавним пиком в 15 процентов в 1993 году, хоть и не слишком заметным по сравнению с любым годом из десятилетия 1970-х? В то же время один из пяти американских детей и – ошеломительная цифра! – 35 процентов чернокожих детей живут в нищете. Конечно, Америка относится к богатым странам, но сегодня, на заре третьего тысячелетия, огромная часть населения Земли – около трех миллиардов человек – живет в крайней бедности.

Экономисты много лет изучают проблему нищеты и неравенства доходов. Они хотят понять, кто такие бедняки, почему они бедны и можно ли изменить их положение. Любая дискуссия о том, почему Билл Гейтс неизмеримо богаче мужчин и женщин, которые вынуждены спать на решетках теплотрасс, должна начинаться с изучения концепции, называемой экономистами человеческим капиталом. Человеческий капитал – это сумма знаний и навыков, воплощенных в том или ином человеке: его образование, интеллект, харизма, творческий потенциал, опыт работы, предпринимательская жилка, даже способность сильно и метко бросать бейсбольный мяч. Это то, с чем вы останетесь, если вдруг лишитесь всех своих активов – работы, денег, дома, имущества, – и окажетесь на улице в одной рубашке. Как бы чувствовал себя в такой ситуации Билл Гейтс? Да очень хорошо. Даже если бы все его богатство конфисковали, нашлось бы множество компаний, которые с готовностью наняли бы его консультантом, членом совета директоров, СЕО или мотивационным спикером. (Когда Стива Джобса уволили из Apple, им же основанной компании, он создал Pixar; а позже Apple предложила ему вернуться.) А как бы чувствовал себя Тайгер Вудс? Тоже очень неплохо. Если бы кто-нибудь одолжил ему клюшку для гольфа, уже к ближайшим выходным он победил бы в каком-нибудь турнире.

А как насчет Буббы, парня, бросившего школу в десятом классе, к тому же еще и наркомана, сидящего на метамфетаминах? Вот ему бы пришлось совсем туго. Все дело в человеческом капитале, а у Буббы он невелик. (Любопытно, что некоторые очень богатые люди вроде султана Брунея, возможно, тоже не преуспели бы в такой ситуации; султан богат лишь потому, что его страна располагает огромными запасами нефти.) Рынок труда ничем не отличается от любого другого рынка: одни таланты пользуются на нем большим спросом, чем другие. Чем более уникален набор знаний и навыков, тем щедрее будут платить их владельцу. Алекс Родригес за десять лет игры в бейсбол за New York Yankees заработает 275 миллионов долларов, потому что он может ударить по мячу, летящему со скоростью 150 километров в час, сильнее и точнее подавляющего большинства людей. Он помогает своей команде побеждать на поле, что, в свою очередь, помогает ей собирать стадионы, продавать разные сопутствующие товары и получать огромные прибыли от трансляции матчей по телевидению. В сущности, лучше Родригеса эту задачу не выполнит никто на нашей планете.

Как и в случае с другими аспектами рыночной экономики, цена определенного навыка не связана с его социальной ценностью, она связана только с его нехваткой. Однажды я брал интервью у Роберта Солоу, лауреата Нобелевской премии по экономике 1987 года и известного почитателя бейсбола. Я спросил Роберта, не раздражает ли его тот факт, что, став лауреатом престижной научной премии, он получил меньше денег, чем Роджер Клеменс, тогдашний питчер Red Sox, заработал за один-единственный сезон. «Вовсе нет, – ответил мне Солоу. – Хороших экономистов на свете много, а Роджер Клеменс один». Вот яркий пример того, как мыслят экономисты.

Кому же в США живется богато или по крайней мере комфортно? Программистам, кистевым хирургам, инженерам-ядерщикам, писателям, бухгалтерам, банкирам, преподавателям вузов. Иногда эти люди талантливы от природы, но чаще они просто приобрели свои навыки благодаря специализированному обучению. Иными словами, в свое время они сделали существенные инвестиции в свой человеческий капитал. Как в любом виде инвестиций, будь то строительство завода или покупка облигаций, деньги, вложенные в человеческий капитал сегодня, принесут прибыль в будущем. И очень, поверьте, хорошую прибыль. По подсчетам специалистов, высшее образование дает приблизительно 10-процентную отдачу на инвестиции, а это означает, что если вы сегодня вложили деньги в обучение в колледже, то можете ожидать, что получите эту сумму обратно плюс около 10 процентов в год в виде более высоких заработков. Мало кто на Уолл-стрит инвестирует прибыльнее, особенно систематически.

Человеческий капитал – это своего рода экономический паспорт, причем в некоторых случаях в буквальном смысле слова. В конце 1980-х, будучи студентом старших курсов, я познакомился с молодым палестинцем по имени Гамаль Абуали. Семья Гамаля, жившая в Кувейте, настаивала на том, чтобы сын получил диплом за три года вместо четырех. Понятное дело, это потребовало от парня дополнительных занятий в каждом семестре, да еще и летом, что в те времена казалось мне довольно экстремальным. А как же без стажировки и зарубежных исследований? Как же зимой не съездить в Колорадо покататься на горных лыжах? Однажды мне довелось обедать с отцом Гамаля, и он объяснил мне, что жизнь в Палестине крайне нестабильна. Господин Абуали был бухгалтером; этим делом он мог бы заниматься практически в любой стране мира, и, как он объяснил мне, именно это и может с ним случиться. До переезда в Кувейт их семья жила в Канаде; еще через пять лет они могли оказаться в другом месте, сказал он.

Гамаль учился на инженерном факультете; инженерия тоже универсальный профессиональный навык. Чем скорее Гамаль получит свой диплом, настаивал его отец, тем надежнее будет его положение. Диплом позволит сыну не только зарабатывать на жизнь, но и найти свой дом. В некоторых развитых странах право на иммиграцию базируется на навыках и образовании, то есть на человеческом капитале.

Надо сказать, слова господина Абуали оказались на удивление пророческими. После отступления Саддама Хусейна из Кувейта в 1990 году большинство палестинцев, живших в этой стране, в том числе и семья Гамаля, были изгнаны из Кувейта, поскольку кувейтские власти считали, что палестинцы симпатизируют иракским агрессорам. Однажды дочь Абуали принесла ему первое издание этой книги. Прочтя предыдущий раздел, он воскликнул: «Вот видите, я оказался прав!»

А вот для работоспособного населения на противоположном конце спектра верно обратное. Чтобы спрашивать: «Какой соус вы хотите к картошке фри?», дефицитные навыки не требуются. В США найдется по меньшей мере 150 миллионов человек, которые смогут работать в ресторанах McDonald’s, и ресторанам быстрого питания достаточно платить работникам ровно столько, сколько необходимо, чтобы за кассами стояли живые люди. Если экономика переживает спад, в McDonald’s будут платить 7,25 доллара в час, а если на рынке рабочей силы напряженная ситуация, то 11 долларов в час. Ясно одно: работники McDonald’s никогда не будут получать 500 долларов в час, которые нередко зарабатывает отличный судебный адвокат. Очень хороших адвокатов всегда не хватает; а тех, кто жарит бургеры, более чем достаточно. Правильнее всего относиться к бедности – как в нашей стране, так и в любой другой – как к недостатку человеческого капитала. Действительно, некоторые американцы бедны потому, что не могут найти хорошую работу. Но это симптом, а не болезнь. Основная проблема заключается в отсутствии навыков, или человеческого капитала. Уровень бедности среди бросивших школу в США в 12 раз выше этого показателя среди выпускников высших учебных заведений. Почему Индия считается одной из беднейших стран мира? Прежде всего потому, что 35 процентов ее населения неграмотны; в начале 1990-х годов этот показатель составлял 50 процентов[99]. Кроме того, люди могут страдать из-за определенных условий, которые делают их человеческий капитал менее полезным. Так, значительная часть бездомных в США – наркоманы, инвалиды или психически больные.

Немалое значение в данном случае имеет и состояние экономики. В 2001 году найти работу было легче, чем в 1975-м или 1932-м. Мощный прилив действительно поднимает все лодки; экономический рост очень полезен для бедных. С этим не поспоришь. Но даже во времена прилива неквалифицированные работники цепляются за проплывающие мимо коряги, тогда как более образованные и квалифицированные попивают коктейли на собственных яхтах. Сильная экономика не превращает парковщика в профессора университета – это делают инвестиции в человеческий капитал. Приливы контролируются макроэкономическими факторами, а качество лодки определяется человеческим капиталом. Верно и обратное: слабая экономика хуже всего влияет на жизнь тех, кто оказался на неудачном конце спектра трудоспособного населения.

Проведем такой мысленный эксперимент. Представьте, что однажды утром в понедельник на углу Стейт-стрит и Мэдисон-стрит в Чикаго собрались 100 тысяч человек, не окончивших среднюю школу. Это было бы настоящее социальное бедствие. Государственные службы сбивались бы с ног, начала бы расти преступность. Компании не хотели бы иметь бизнес в центре Чикаго. Политики просили бы помощи у властей штата или федеральных властей: либо дайте нам достаточно денег, чтобы поддержать этих людей, либо помогите от них избавиться. Когда лидеры бизнеса в калифорнийском Сакраменто задумали избавиться от бездомных, одна из стратегий решения этой проблемы состояла в том, чтобы предложить им бесплатно автобусные билеты в одном направлении – на выезд из города[100]. Тот же подход, говорят, использовался в Атланте накануне Олимпийских игр 1996 года.

А теперь представьте себе пересечение тех же улиц, но теперь здесь вдруг оказались 100 тысяч выпускников лучших американских университетов. Автобусы приходят на угол Стейт-стрит и Мэдисон-стрит, и из них высаживаются сплошь квалифицированные юристы, врачи, художники, генетики, инженеры-программисты и еще много-много умных, мотивированных специалистов с самыми разными полезными навыками. Многие из них найдут работу немедленно. (Помните: человеческий капитал включает не только классическое образование, но и настойчивость, честность, креативность – качества, необходимые для успешного трудоустройства.) Некоторые из этих высококвалифицированных работников открыли бы собственный бизнес; предпринимательская жилка, безусловно, тоже важный компонент человеческого капитала. Некоторые из них уехали бы в другие места – высококвалифицированные работники мобильнее низкоквалифицированных. А некоторые компании и сами переедут в Чикаго или откроют там свои филиалы и заводы, чтобы воспользоваться временным избытком настоящих талантов. Ученые мужи от экономики наверняка позже описали бы все это как благо для экономического развития Чикаго – такое же, каким стали волны иммиграции на этапе становления Америки.

Если этот пример кажется вам надуманным, рассмотрим другой случай, произошедший со вполне реальным Научно-исследовательским центром боевого применения морской авиации (NAWC – Naval Air Warfare Center) в Индианаполисе, который до конца 1990-х годов снабжал современной электроникой ВМС США. В NAWC работало около 2600 человек; но центр был закрыт в рамках сокращения численности вооруженных сил. Подобные истории не редки. Сотни и даже тысячи людей теряют работу; компании из тех мест, где находятся закрывающиеся предприятия, начинают увядать из-за резкого снижения уровня покупательной способности местного населения. И вот в какой-то момент кто-нибудь выходит и произносит перед телекамерой печальные слова: «В таком-то году закрыли такой-то завод, и город начал умирать». Однако у NAWC совершенно другая история[101]. Одним из его наиболее ценных активов была рабочая сила; около 40 процентов сотрудников были учеными или инженерами. По мнению мудрых и проницательных местных лидеров во главе с мэром города Стивеном Голдсмитом, предприятие можно было продать частному покупателю. Заявки на покупку института подали семь компаний; победителем стала Hughes Electronics.

Январской пятницей 1997 года сотрудники NAWC разошлись по домам государственными служащими, а в следующий понедельник 98 процентов из них вернулись на работу сотрудниками Hughes – NAWC превратился в HAWC. Руководители Hughes, у которых я брал интервью, признавались, что ценность их приобретения заключается в работающих там людях, а не просто в кирпичах и цементе. Компания приобрела огромный человеческий капитал, какой вообще трудно найти. Эта история резко контрастирует с закрытием заводов, о которых поет Брюс Спрингстин, – о том, как малообразованные рабочие после закрытия шахты, завода или фабрики обнаруживают, что их скудные профессиональные навыки не имеют никакой ценности и никем не востребованы. Все дело в человеческом капитале. В сущности, экономисты могли бы даже эмпирически подтвердить то, о чем поет Спрингстин. По оценкам специалиста по экономике труда Роберта Топела, в случае вынужденной смены работы в связи с закрытием предприятия опытные работники в долгосрочной перспективе лишаются 25 процентов своих доходов.

Теперь самое время обратить внимание на одну из наиболее пагубных концепций в области государственной политики – заблуждение относительно суммарной потребности в рабочей силе. Суть этого ошибочного убеждения заключается в том, что якобы существует некий фиксированный объем работы, которая должна быть выполнена в экономике, поэтому каждое новое рабочее место непременно создается за счет того, что кто-то лишается работы. Отсюда следует, что если я безработный, то найду место только в том случае, если кто-нибудь начнет работать меньше или совсем перестанет трудиться. Именно так, по мнению французского правительства, был создан мир труда – как же оно ошибалось! Рабочие места создаются каждый раз, когда человек предоставляет новый продукт или услугу либо находит более эффективный (или дешевый) способ предоставления старых продуктов.

Эту идею подтверждают цифры. За последние три десятилетия экономика США создала десятки миллионов новых рабочих мест, причем фактически все в секторе интернета. Хотя, следует отметить, рецессия, начавшаяся в 2007 году, уничтожила множество рабочих мест. Во второй половине XX века на американский рынок труда вышли миллионы женщин, и все же уровень безработицы в стране, по историческим меркам, по-прежнему оставался крайне низким вплоть до начала недавнего экономического спада. Да и огромные волны иммигрантов, на протяжении всей истории США прибывавшие сюда в поисках работы, не привели к росту безработицы в долгосрочной перспективе. Вызывают ли такие притоки рабочей силы краткосрочный рост безработицы? Безусловно. Некоторые работники, вынужденные конкурировать с новыми участниками рынка труда, теряют работу, либо им снижают зарплату. Но создается рабочих мест больше, чем уничтожается. А как вы, очевидно, помните, эти новые работники просто не могут не тратить свои доходы в других секторах экономики, создавая новый спрос на другие продукты. Экономический пирог становится все больше, а не просто по-новому делится на части.

Представьте себе фермерскую общину, в которой многие семьи владеют участком земли и обрабатывают его. Каждая семья производит достаточно, чтобы прокормить себя; излишков урожая или необработанных земельных участков ни у кого нет. В поселении никто не голодает, тем не менее особенно хорошо тоже никто не живет. Все семьи затрачивают много времени на утомительную и однообразную домашнюю работу. Они сами шьют себе одежду, сами учат своих детей, изготавливают и ремонтируют сельскохозяйственные орудия и занимаются другими видами деятельности. А теперь предположим, что в поисках работы в поселок забрел парень. Согласно первому сценарию у него нет никаких полезных навыков. А поскольку в общине нет и свободной земли, ему велят убираться восвояси. Фермеры могут даже за свой счет купить ему билет в один конец. Тут нет «никакой работы».

Теперь рассмотрим второй сценарий: у парня, приехавшего в поселение, есть научная степень в области агрономии. Он разработал новую модель плуга, позволяющую существенно повысить урожайность кукурузы. По приезде он обменивает свои плуги у земледельцев на малую долю их урожая. В результате все в выигрыше. Агроном может прокормить себя, а у земледельцев появляется больше продовольствия для потребления, даже после того как они расплачиваются за новые орудия труда – иначе они бы просто не стали их покупать. А еще община создала новую работу – продавать плуги. Вскоре после этого на вокзале появляется плотник. Он предлагает жителям выполнение разных видов работ, до этого момента отбиравших драгоценное время, которое земледельцы могли потратить на уход за будущим урожаем. Урожайность снова повышается, поскольку жители поселка больше времени уделяют тому, что умеют делать лучше всего, – земледелию. И возникает еще одна новая работа.

К этому моменту фермеры выращивают больше, чем могут съесть сами, и начинают «тратить» излишки на то, что нанимают для общины учителя. Вот вам еще одна новая работа. Учитель учит местных детишек, делая следующее поколение фермеров более образованным и продуктивным, чем их родители. Со временем в нашем вымышленном поселке, где в начале истории не было лишней работы ни для одного человека, живут писатели, пожарные, профессиональные бейсболисты и даже инженеры, которые разрабатывают iPhones и переносные устройства для приготовления коктейля Margarita. Все это одна из страниц великой истории экономического развития США. Именно благодаря повышению уровня человеческого капитала изначально аграрная нация сумела развиться и построить такие богатые и сложные инфраструктуры, как Манхэттен и Кремниевая долина.

Конечно, это не простой путь. Предположим, один из недавно получивших образование фермеров изобретает плуг, позволяющий выращивать еще более высокие урожаи, вследствие чего первый продавец плугов оказывается вытесненным из бизнеса – действие эффекта созидательного разрушения. В самом деле, технический прогресс уничтожает рабочие места в краткосрочной перспективе, но в долгосрочной – фермерская община выигрывает. Помните: все фермеры теперь стали богаче (на это указывают более высокие урожаи кукурузы), что позволяет им нанять безработного агронома и для выполнения других задач, например для селекции новых гибридных семян (что потом сделает общину еще богаче). В краткосрочной перспективе технический прогресс вытесняет работников, но не приводит к безработице – в долгосрочной. Напротив, мы становимся богаче, а это создает спрос на новые рабочие места в других секторах экономики. Разумеется, образованные работники выигрывают от этого намного больше тех, кто не имеет специальной профессиональной подготовки. Они мобильнее и динамичнее в условиях быстро меняющейся экономики, а значит, вероятность того, что после очередного раунда созидательного разрушения им удастся остаться на плаву, повышается.

Человеческий капитал – понятие намного более всеобъемлющее, нежели умение индивида больше зарабатывать. Он делает нас лучшими родителями и более информированными избирателями, учит высоко ценить искусство и культуру и больше наслаждаться прелестями жизни. Он может сделать нас более здоровыми, потому что благодаря ему мы лучше питаемся и ведем активный образ жизни, а крепкое здоровье – важная часть человеческого капитала. Образованные родители более склонны транспортировать своих детей в автокреслах и учить их цветам и алфавиту раньше, чем те пойдут в школу. В развивающихся странах влияние человеческого капитала может быть еще более глубоким. Экономисты обнаружили, что год дополнительного образования для женщины в стране с низким уровнем дохода четко ассоциируется со снижением на 5–10 процентов вероятности того, что ее ребенок умрет в первые пять лет жизни[102].

Помимо этого, общие запасы нашего человеческого капитала – все, что мы, люди, знаем и умеем, – во многом определяют, насколько мы преуспеваем коллективно, как общество. Мы пользуемся преимуществами знаний о методах профилактики полиомиелита или выплавки нержавеющей стали, несмотря на то что почти никто из читателей этой книги, оказавшись на необитаемом острове, наверняка не сможет сделать ни того, ни другого. Экономист Гэри Беккер, удостоенный Нобелевской премии за свою работу в области исследования человеческого капитала, считает, что на суммарные запасы образования, профессиональной подготовки, навыков и даже здоровья людей приходится около 75 процентов богатства современной экономики. Не на алмазы, здания и нефть, а на то, что в наших головах. «В сущности, экономику следует называть “экономикой человеческого капитала”, потому что так и есть на самом деле, – сказал господин Беккер в своей речи на церемонии награждения Нобелевской премией. – Хотя большое значение имеют все формы капитала (материальный, например заводы и оборудование, финансовый и человеческий), человеческий – важнее всех. Безусловно, в современной экономике человеческий капитал представляет собой самую важную форму капитала из всех участвующих в создании богатства и стимулировании экономического роста»[103].

Стоит отметить, что между уровнем экономического благосостояния страны и ее человеческим капиталом выявлена четкая позитивная корреляция. В то же время исследователи наблюдают практически полное отсутствие такой корреляции между природными ресурсами и уровнем жизни населения разных государств. Такие страны, как Япония и Швейцария, относятся к одним из богатейших в мире, несмотря на сравнительно бедные запасы природных ресурсов. А в Нигерии все как раз наоборот: огромные нефтяные залежи страны относительно мало влияют на уровень жизни ее нации. В некоторых случаях за счет минеральных богатств Африки финансируются кровавые гражданские войны, которые в противном случае наверняка прекратились бы. Среди стран Ближнего Востока Саудовская Аравия имеет самые большие запасы нефти, в то время как Израиль, государство без каких-либо заслуживающих упоминания природных ресурсов, может похвастаться более высоким доходом на душу населения.

Высокий уровень человеческого капитала создает своего рода благотворный цикл, поскольку хорошо образованные взрослые, как правило, вкладывают в развитие своих детей значительные средства. Низкий уровень человеческого капитала имеет, соответственно, прямо противоположный эффект. Бедные и обездоленные родители растят таких же детей, о чем вам скажет любой учитель государственной школы. Гэри Беккер отмечает, что «даже совсем незначительные различия в подготовке детей в семьях со временем, как правило, преумножаются и к моменту, когда дети становятся подростками, перерастают в весьма заметные различия. Именно поэтому рынок труда не слишком много может дать молодым людям, бросившим школу, едва умеющим читать и так и не выработавшим в себе правильного отношения к работе; по этой же причине чрезвычайно трудно разработать меры помощи этим группам населения»[104].

Почему человеческий капитал столь важен? Начнем с того, что он неразрывно связан с одной из самых важных идей экономики – продуктивностью. Продуктивностью определяется эффективность, с которой общество преобразует производственные ресурсы в результаты, иными словами, это то, насколько хорошо мы что-то делаем. Сколько времени требуется автомобилестроителю из Детройта на создание автомобиля – 2000 часов или всего 210? Сколько бушелей зерна может вырастить фермер из Айовы на акре земли – 30 или 210? Чем выше продуктивность общества, тем оно богаче. Все просто: в сутках всегда будет 24 часа, и чем больше мы производим за это время, тем больше потребляем – либо непосредственно, либо обменивая произведенные нами продукты на другие. Продуктивность отчасти зависит от природных ресурсов – в Канзасе, например, выращивать зерно проще, чем в Вермонте, – но в современной экономике на нее значительно сильнее влияют технологии, специализация и навыки, иначе говоря, производные человеческого капитала.

США богаты благодаря высокой продуктивности американцев. Сегодня мы живем лучше, чем в любой другой период времени в истории цивилизации, потому что быстрее и качественнее, чем раньше, производим продукты и услуги, в том числе в сфере здравоохранения и развлечений. Иными словами, работаем мы меньше, а производим при этом больше. В 1870 году типичному домохозяйству для приобретения необходимого годового запаса продовольствия нужно было затратить 1800 часов труда, а сегодня для этого понадобится всего около 260 часов труда. В течение XX века средняя продолжительность рабочего года сократилась с 3100 до примерно 1730 часов. При этом реальный валовой внутренний продукт (ВВП) на душу населения – мера того, сколько производит каждый из нас, скорректированная с учетом инфляции, – вырос в среднем с 4800 до 40 тысяч долларов. По историческим меркам сегодня даже бедняки живут просто замечательно. Черта бедности в настоящее время находится на уровне реального дохода, который век назад получали только входящие в 10 процентов богатейших людей. Как однажды заметил выдающийся экономист Джон Мейнард Кейнс, «в долгосрочной перспективе все определяется продуктивностью».

Кстати, концепция продуктивности полностью лишает смысла идею «оглушительного причмокивания», высказанную Россом Перо. В 1992 году, когда Росс Перо баллотировался на пост президента как независимый кандидат, одним из его главных лозунгов было противостояние Североамериканскому соглашению о свободной торговле (NAFTA – North American Free Tree Agreement). Перо утверждал, что, если открыть границы для свободной торговли с Мексикой, миллионы рабочих мест тут же улетят на юг с «оглушительным причмокиванием». И правда, почему бы компании не переехать в Мексику, если среднестатистический заводской рабочий в этой стране получает малую толику заработной платы своего американского собрата? Ответ на этот вопрос однозначен – из-за продуктивности. Могут ли американские рабоники конкурировать с иностранными рабочими, которые зарабатывают в два раза меньше них? Да, большинство американцев способны на это. Мы производим больше, чем мексиканцы – во многих случаях намного больше, – потому что мы лучше образованы, потому что мы здоровее, потому что мы имеем более широкий доступ к капиталу и новым технологиям, а также потому что у нас более эффективные государственные учреждения и значительно более развитая инфраструктура жизнеобеспечения. Ответьте: сможет ли вьетнамский крестьянин с двумя классами образования выполнять вашу работу? Сомневаюсь.

Конечно, в некоторых отраслях американские рабочие недостаточно продуктивны, чтобы оправдать их относительно высокую заработную плату, например на производстве текстильных изделий и обуви. Здесь требуется относительно неквалифицированная рабочая сила, стоящая в США намного дороже, чем в развивающихся странах. Может ли вьетнамский крестьянин шить баскетбольную обувь? Разумеется, может, причем он делает это за значительно меньшие деньги, чем минимальная зарплата американского фабричного рабочего. Американские компании будут переводить производство в другие страны в аутсорсинг при условии, что расходы на заработную плату там будут ниже по сравнению с продуктивностью тамошних работников. Нанять рабочего, который стоит в десять раз дешевле, но производит лишь десятую часть, – не слишком выгодная сделка. А вот работник, чей труд оплачивается десятой частью от зарплаты другого работника, при условии что делает он лишь вдвое меньше, – это уже вполне выгодно.

Хотя Росс Перо предупреждал нас о том, что американская экономика при первой же возможности стройными рядами переместится в Гвадалахару, большинство экономистов предсказывали, что NAFTA окажет на ситуацию с трудовой занятостью в США не такое уж большое влияние, причем не негативное, а позитивное. Сколько-то американских рабочих мест из-за конкуренции с мексиканцами действительно будет потеряно, но по мере увеличения экспорта в Мексику их количество будет расти. США вот уже почти десять лет живут с NAFTA, и, как мы видим, все именно так и происходит. Экономисты утверждают, что влияние этого соглашения на общую занятость позитивно, хоть и очень незначительно, если учитывать огромные объемы производства американской экономики.

Будут ли наши дети жить лучше нас? Да, если они будут продуктивнее нас, то есть если модель экономики, характерная для всей предыдущей американской истории, сохранится. Именно рост продуктивности труда повышает жизненные стандарты. Если она растет на 2 процента в год, то с каждым годом мы становимся на 2 процента богаче. Почему? Потому что мы можем взять те же производственные ресурсы и произвести из них на 2 процента больше продукта – либо произвести такое же количество продукта при меньших производственных ресурсах. Одна из самых интересных современных дискуссий, ведущихся экономистами, касается вопроса о том, наблюдается ли в американской экономике резкое увеличение темпов роста продуктивности. Некоторые экономисты, в том числе Алан Гринспен в период его пребывания на посту главы ФРС, утверждают, что инвестиции в информационные технологии привели к стабильно более высоким темпам роста этого показателя. Другие, такие как Роберт Гордон из Северо-Западного университета, считают, что при должной интерпретации имеющихся у нас данных следует сделать вывод, что темпы роста продуктивности труда существенно не изменились.

Кто в этой дискуссии прав, для нас чрезвычайно, критически важно. С 1947 по 1975 годы продуктивность труда росла на 2,7 процента в год. С 1975-го до середины 1990-х годов по причинам, до сих пор до конца не изученным, темпы роста продуктивности замедлились до 1,4 процента в год. Затем ситуация снова улучшилась: с 2000 по 2008 год темпы роста этого показателя увеличились до 2,5 процента в год. Эта разница может казаться незначительной, на самом же деле она оказывает на наш уровень жизни огромное влияние. В сфере финансов и экономики есть один удобный прием под названием «Правило 72». Разделите 72 на темпы роста (или процентную ставку) и получите результат, который примерно подскажет вам, сколько времени понадобится для увеличения растущей величины в два раза. Например, основная сумма на банковском счету, положенная под 4 процента в год, удвоится примерно через 18 лет. Когда продуктивность растет на 2,7 процента в год, уровень жизни повышается в два раза каждые 27 лет. При темпах роста в 1,4 процента для этого потребуется 51 год.

Следует отметить, что рост продуктивности делает нас богаче независимо от того, что происходит во всем остальном мире. Если продуктивность труда в Японии выросла на 4 процента, а в США – на 2 процента, значит, обе страны стали богаче. Чтобы понять, почему так происходит, вернемся к простой экономике фермерской общины. Если один фермер ежегодно выращивает на 2 процента больше зерна и свиней, а его сосед ежегодно повышает свой урожай и прирост поголовья на 4 процента, то с каждым годом они потребляют все больше этих продуктов (или все больше их продают). Если же данный разрыв в темпах роста продуктивности сохраняется достаточно долго, один из фермеров станет существенно богаче второго, что может послужить источником зависти или политических разногласий, но все равно оба они будут жить все лучше. То, что рост продуктивности, как и многое в экономике, не является игрой, в которой один выигрывает обязательно за счет другого, чрезвычайно важно.

Как, например, сказалось бы на США то, что 500 миллионов индийцев стали бы более продуктивными и постепенно перешли от нищеты на уровень среднего класса? Мы тоже стали бы богаче. Бедные индийские крестьяне, выживающие сегодня на один доллар в день, не могут позволить себе купить наше программное обеспечение, автомобили, музыку, книги, экспортируемую нами сельскохозяйственную продукцию. А будь они богаче, могли бы все это покупать. В то же время некоторые из этих 500 миллионов человек, чей потенциал в настоящее время не реализуется из-за отсутствия образования, начали бы производить продукты и услуги, превосходящие то, что мы имеем в данный момент, что, соответственно, повысило бы и наш уровень благосостояния. Возможно, один из этих получивших образование индийских крестьян нашел бы вакцину для борьбы со СПИДом или придумал наконец способ повернуть вспять процесс глобального потепления. Перефразируя слоган Объединенного фонда афро-американских колледжей (United Negro College Fund), не использовать потенциал 500 миллионов умов – просто чудовищно.

Рост продуктивности зависит от инвестиций: в физический и человеческий капитал, в научные исследования и разработки и даже в более эффективные государственные институты. Все эти инвестиции требуют от нас отказаться от потребления в настоящее время, ради того чтобы иметь возможность больше потреблять в будущем. Если вы откажетесь от покупки BMW и инвестируете эти деньги в высшее образование, в будущем ваш доход увеличится. Компания по разработке программного обеспечения может отказаться платить своим акционерам дивиденды и вложить всю прибыль в разработку нового, лучшего продукта. А государство собирает налоги, лишая нас некоторой части текущего потребления, для финансирования исследований в области генетики, что позволит улучшить здоровье нации в будущем. В каждом из этих случаев мы тратим ресурсы сейчас, чтобы стать более продуктивными позже. Если обратиться к макроэкономике, изучающей экономику как единое целое, то одним из важнейших вопросов будет такой: достаточно ли мы как нация инвестируем в то, чтобы уровень нашей жизни продолжал повышаться?

На рост продуктивности существенно влияют также юридические, нормативные и налоговые структуры. Высокие налоги, неэффективное правительство, нечетко сформулированные права собственности и чрезмерное регулирование могут ослабить стимул людей к инвестициям в продуктивность или вовсе уничтожить его. Колхозы, например, на редкость отвратительный способ организации сельского хозяйства. И некоторые социальные факторы, такие, скажем, как дискриминация, тоже весьма негативно сказываются на продуктивности. Общество, которое мешает женщинам получать образование или ограничивает возможности представителей той или иной расы, касты или племени, не использует огромные ресурсы. Как уже говорилось, рост продуктивности в значительной мере зависит также от инноваций и технического прогресса, а их влияние до сих пор до конца не изучено. Почему интернет ворвался в нашу жизнь в середине 1990-х годов, а не в конце 1970-х? Как получилось, что мы «взломали» геном человека, но по-прежнему не нашли дешевый источник экономически чистой энергии? Короче говоря, забота о росте продуктивности сродни воспитанию детей: у нас нет четкого плана, позволяющего воспитывать олимпийских чемпионов или гарвардских ученых, но в общих чертах нам известно, что для этого важно.

Исследования в области человеческого капитала очень сильно влияют на государственную политику. И самое главное – они могут объяснить, почему мы все еще не умерли от голода. Население Земли выросло до шести миллиардов; как мы до сих пор умудряемся прокормить столько ртов? В XVIII веке английский ученый Томас Мальтус прославился предсказанием весьма мрачного будущего человечества, поскольку он был убежден, что по мере того, как общество будет становиться богаче, оно будет неуклонно расточать свое богатство из-за прироста населения, то есть производя на свет все больше детей. Эти дополнительные рты будут съедать весь избыток. По мнению Мальтуса, человечество обречено влачить жалкое существование на грани выживания, безрассудно плодя потомство в хорошие времена и голодая в плохие. И как утверждает Пол Кругман, в отношении 55 из последних 57 веков прогноз Мальтуса вполне оправдывался. Население мира росло, но благосостояние человечества менялось не слишком сильно.

Только с наступлением промышленной революции люди начали заметно, стабильно богатеть. И все же даже тогда предсказание Мальтуса в основном сбывалось. Как отмечает Гэри Беккер, «когда доходы родителей росли, они действительно тратили на детей больше, как и полагал Мальтус, но, как предсказывает теория человеческого капитала, рожали меньше детей и тратили намного больше средств на каждого ребенка»[105]. Экономические преобразования как следствие промышленной революции, в частности значительное увеличение темпов роста продуктивности, существенно повысили стоимость времени родителей. А когда наличие большого числа детей перестало давать большие преимущества, люди начали активно вкладывать свои возросшие доходы в качество потомков, а не только в количество.

Кстати, одно из заблуждений, связанных с таким явлением, как нищета, заключается в том, что развивающиеся страны бедны потому, что для них характерен слишком быстрый прирост населения. На самом же деле в данном случае причинно-следственную связь лучше всего понимать в обратном направлении: бедные люди рожают много детей, потому что затраты на их вынашивание и воспитание низки. Контроль рождаемости, независимо от его надежности, работает только в той степени, в какой сами семьи предпочитают иметь меньше детей. В результате получается, что одно из самых мощных орудий для борьбы с чрезмерным приростом населения – это создание лучших экономических условий, позволяющих женщинам получать хорошее образование. А начинается все, понятно, с образования девочек. В период между 1966 и 1975 годами на Тайване удвоилось число девушек, окончивших среднюю школу; коэффициент рождаемости тоже сократился вдвое. В развитых странах, где женщины вот уже более полувека пользуются чрезвычайно широким диапазоном новых экономических возможностей, уровень рождаемости снизился практически до уровня воспроизводства населения (2,1 рождения на одну женщину), а то и больше.

Мы начали эту главу с обсуждения дома Билла Гейтса, который, я почти уверен, несколько больше вашего. Это говорит о том, что сегодня, на заре третьего тысячелетия, Америка остается страной с чрезвычайно высоким уровнем экономического неравенства. А увеличивается ли этот разрыв между бедными и богатыми? По почти всем меркам, ответ на этот вопрос, к сожалению, будет утвердительным. Согласно анализу Бюджетного управления Конгресса, по состоянию на 2004 год американские домохозяйства из нижнего квантиля распределения доходов зарабатывали всего на 2 процента больше (с поправкой на инфляцию), чем в 1979 году. Следовательно, четверть века прошли для них практически без какого-либо реального увеличения доходов. Ситуация у американцев в средней части распределения доходов несколько лучше: их средний семейный доход вырос на 15 процентов в реальном выражении. Зато доходы домохозяйств из верхнего квантиля – богатейших 20 процентов населения – выросли на целых 63 процента (с поправкой на инфляцию)[106]!

Иными словами, по мере разворачивания самого продолжительного экономического бума в истории Америки богатые становились богаче, а бедные топтались на месте или даже беднели. Заработная плата мужчин, не окончивших среднюю школу, снизилась примерно на четверть по сравнению с тем, что зарабатывали их отцы, при условии, что те тоже не получили среднего образования. Спад, начавшийся в 2007 году, немного сократил разрыв между богатыми и бедными американцами – путем уничтожения богатства на верхушке, а вовсе не за счет повышения благосостояния типичного работника. Сегодня большинство экономистов согласятся, что долгосрочная тенденция заключается в увеличении разрыва между богатыми и бедными гражданами США. Больше всего в этом смысле поражает положение вещей на самой верхушке распределения доходов. В 1979 году один процент богатейших американцев заработал 9 процентов от общего дохода страны; в настоящее время они получают 16 процентов ежегодной коллективной прибыли всей Америки.

Почему? Лучше всего это социальное явление объясняет идея человеческого капитала. Последние несколько десятилетий, по сути, в чем-то реализовали сценарий комедии 1984 года «Месть полудурков». Квалифицированные работники в США всегда зарабатывали больше неквалифицированных; в эти же годы это различие стало углубляться поистине поразительными темпами. Короче говоря, человеческий капитал становится все более важным и, следовательно, вознаграждается лучше, чем в прежние времена. Одним из простых мерил важности человеческого капитала можно назвать разрыв между зарплатой выпускника средней школы и заработком выпускника высшего учебного заведения. В начале 1980-х годов вторые зарабатывали в среднем на 40 процентов больше, чем люди, окончившие только среднюю школу; теперь они зарабатывают на 80 процентов больше. А люди с учеными степенями еще больше. Очевидно, что XXI век – время, когда быть гением особенно выгодно.

Наша экономика развивается в русле, благоприятном для квалифицированных работников. Например, компьютеризация практически во всех отраслях промышленности ставит в выгодное положение тех, кто либо имеет навыки работы с компьютером, либо достаточно умен, чтобы научиться этому уже на работе. Технический прогресс делает умного работника более продуктивным, а неквалифицированного – просто ненужным. Банкоматы все больше заменяют кассиров, автозаправки самообслуживания – персонал АЗС; автоматизированные сборочные линии – рабочих, занятых рутинным бездумным трудом. По сути, конвейеры General Motors воплощают в себе основную тенденцию американской экономики. Основные компоненты автомобиля сегодня собирают компьютеры и сложнейшие роботы, что создает высокооплачиваемые рабочие места для людей, которые пишут компьютерные программы и конструируют роботов, и одновременно неуклонно снижает спрос на работников без каких-либо специализированных навыков – за исключением готовности каждый день честно делать свою работу.

При этом вследствие развития международной торговли неквалифицированные работники сталкиваются со все большей конкуренцией с другими низкоквалифицированными работниками со всего земного шара. В долгосрочной перспективе международная торговля, безусловно, мощная сила и благо, а в краткосрочной – у нее действительно немало жертв. Торговля, как и технический прогресс, улучшает жизнь высококвалифицированной рабочей силы, потому что открывает новые рынки для экспорта высокотехнологичных продуктов. Boeing продает самолеты Индии, Microsoft продает программное обеспечение Европе, McKinsey & Company продает консалтинговые услуги Латинской Америке. И это отличная новость для людей, которые знают, как сконструировать реактивный двигатель или могут объяснить суть концепции общего управления качеством на испанском языке. Однако все это вынуждает неквалифицированных работников нашей страны конкурировать с такой же рабочей силой, скажем, из Вьетнама. На вьетнамской обувной фабрике компания Nike платит рабочим доллар в день, однако Boeing не может таким же образом подходить к строительству своих самолетов. Глобализация создает множество новых возможностей для квалифицированных работников (книга, которую вы держите в руках, опубликована на одиннадцати языках мира!) и усиливает конкуренцию среди неквалифицированных.

С этим мало кто спорит. Тем не менее существуют разногласия насчет степени влияния разных причин на увеличивающийся разрыв в заработных платах. Профсоюзы сегодня во многом утратили свою былую силу, тем самым заметно ослабив позиции «синих воротничков»[107] в переговорном процессе. Кроме того, работники с высокой оплатой труда работают больше часов, чем люди с низким уровнем дохода, что еще больше усугубляет разрыв в суммарных доходах этих двух категорий рабочей силы[108]. Все чаще отрасли увязывают заработную плату с продуктивностью, чем еще сильнее увеличивают различия в заработной плате более и менее продуктивных работников. В любом случае, увеличение неравенства доходов – объективная реальность. Должно ли нас это волновать? Экономисты традиционно утверждают, что нет, объясняя свое мнение двумя основными причинами. Во-первых, неравенство доходов посылает нам важные экономические сигналы. Например, увеличивающийся разрыв в заработках людей со средним и высшим образованием стимулирует многих учащихся поступать в университеты и колледжи. А впечатляющие состояния, зарабатываемые себе успешными предпринимателями, мотивируют людей идти на риск, без чего невозможны инновации, многие из которых приносят впоследствии огромную пользу всему обществу. Экономика – наука о стимулах, а перспектива стать богатым – это отличный стимул.

Во-вторых, многие экономисты утверждают, что мы не должны беспокоиться из-за разрыва между богатыми и бедными до тех пор, пока улучшается жизнь всех людей. Иными словами, нам следует беспокоиться о том, насколько велик достающийся бедным кусок пирога, а не о том, сколько пирога получает американский малоимущий по сравнению с Биллом Гейтсом. В своем обращении к Американской экономической ассоциации президент этой организации Роберт Фогель, специалист по экономической истории и лауреат Нобелевской премии 1999 года, утверждает, что беднейшие из наших сограждан пользуются сегодня благами, о которых век назад могли только мечтать даже особы королевской крови. Например, у более 90 процентов людей, проживающих в социальном жилье, сегодня имеются цветные телевизоры. Зависть, возможно, и относится к семи смертным грехам, но экономисты не обращают на нее особого внимания. Полезность для меня должна зависеть от того, насколько мне нравится мой автомобиль, а не от того, владеет ли Jaguar мой сосед.

Конечно, в реальной жизни все наоборот. Американский журналист и сатирик Генри Менкен однажды сказал, что богатый человек – это тот, кто зарабатывает на 100 долларов в год больше, чем муж сестры его жены. И некоторые экономисты, хоть и с небольшим опозданием, пришли к выводу, что он был прав[109]. Исследователи Дэвид Наймарк и Эндрю Постлвейт проанализировали большую выборку американок, имеющих сестер, чтобы определить, почему одни женщины предпочитают ходить на работу, а другие нет. Учтя все наиболее распространенные объяснения – безработицу на местном рынке труда, образование и опыт работы женщин и тому подобное, они нашли веские доказательства, подтверждающие правоту пессимистичного наблюдения Менкена: в их выборке женщина с очевидно большей вероятностью устраивалась на работу, если муж ее сестры зарабатывал больше, чем ее собственный муж.

Экономист из Корнельского университета Роберт Франк, автор книги Luxury Fever («Лихорадка роскоши»), весьма убедительно доказал, что относительное богатство, или размер моего куска экономического пирога по сравнению с куском пирога моего соседа, – чрезвычайно важный фактор, определяющий для нас полезность. Он предложил участникам опроса сделать выбор между двумя мирами: в мире А ты зарабатываешь 110 тысяч долларов, а все остальные по 200 тысяч долларов; в мире Б ты зарабатываешь 100 тысяч, а все остальные 85 тысяч. Франк объяснял людям: «Цифры этих доходов отображают реальную покупательную способность. Ваш доход в мире А даст вам возможность иметь дом на 10 процентов больший, чем тот, который вы сможете себе позволить в мире Б, на 10 процентов больше обедов в ресторанах и тому подобного. Выбирая мир Б, вы отказываетесь от некоторого количества абсолютного дохода в обмен на существенное увеличение дохода относительного». Иными словами, в мире А вы были бы богаче, а в мире Б вы были бы менее богатым, но богаче всех остальных. Какой сценарий сделает вас счастливее? В итоге экономист обнаружил, что большинство американцев выбрали бы вариант Б. Таким образом, относительный доход оказался важнее абсолютного, даже большего. Частично это может объясняться банальной завистью. Роберт Франк также отмечает, что, скорее всего, в сложных социальных условиях мы используем разные способы оценки своей продуктивности и относительное богатство – один из них.

Существует и второй, более прагматичный вопрос об увеличении неравенства доходов. Не может ли разрыв между богатыми и бедными увеличиться настолько, что это начнет тормозить экономический рост, не говоря уж об этическом аспекте этой проблемы? Есть ли точка, в которой неравенство доходов прекращает мотивировать нас усерднее трудиться и становится контрпродуктивным? Ведь такое может случиться по самым разным причинам. Например, бедные люди могут почувствовать себя настолько обездоленными, что начнут отвергать важные политико-экономические институты, скажем, право собственности или верховенство права. Неравномерное распределение доходов может привести к тому, что богатые будут растрачивать ресурсы на все более легкомысленные предметы роскоши (покупать тортики на день рождения любимых собачек), тогда как инвестиции в человеческий капитал малоимущих, безусловно, принесли бы значительно большую отдачу. Или классовая борьба может привести к мерам, которые карают богатых, ничуть не улучшая при этом жизнь бедных[110]. Некоторые исследования действительно выявили негативную взаимосвязь между неравенством доходов и экономическим ростом; другие же дали обратные результаты. Более полные данные со временем позволят нам точнее определить характер этой взаимосвязи, но философские дебаты на важную тему – насколько сильно мы должны заботиться о размере кусков растущего экономического пирога – будут бушевать в будущем еще сильнее.

Обсуждение темы человеческого капитала приводит нас сразу к нескольким заключительным вопросам. Пребудет ли бедность с нами всегда, как когда-то предостерегал Иисус? Не делает ли система свободного рынка бедность неизбежной? Если в экономике есть безусловные победители, обязательно ли должны быть проигравшие? Нет, нет и нет. Как уже не раз говорилось, экономическое развитие – это не игра, в которой непременно есть победившие и проигравшие. Миру вовсе не нужны бедные страны, чтобы в нем были страны богатые; а люди не всегда богаты за счет других. Семьи, живущие сегодня в муниципальном жилье в южной части Чикаго, бедны не потому, что Билл Гейтс живет в огромном доме. Скорее они бедны вопреки тому, что Билл Гейтс живет в огромном доме. По ряду сложных причин американские бедняки не получили своей доли выгод от роста продуктивности, порожденного Microsoft. Билл Гейтс не забирал их долю пирога, не стоял на пути их успеха и не нагревал руки на их несчастьях. Его видение и талант создали огромное количество богатства, но его часть получили не все. Между миром, в котором Билл Гейтс разбогател, украв урожай других людей, и миром, в котором он разбогател, выращивая свой собственный огромный урожай и делясь им с одними людьми и не делясь с другими, огромная дистанция. И второй мир намного точнее отображает, как работает современная экономика.

В теории мир, в котором каждый человек прекрасно образован, здоров и продуктивен, был бы миром, где всем живется комфортно. Возможно, мы никогда не сможем вылечиться от многочисленных физических и психических заболеваний, мешающих некоторым людям использовать свой потенциал на полную. Но эта проблема вызвана биологическими, а не экономическими факторами. Экономика же говорит нам, что теоретически пределов тому, насколько хорошо мы можем жить или как широко может распространяться наше богатство, не существует.

Действительно ли это так? Если бы мы все были докторами наук, кто бы развешивал полотенца в Four Seasons? Наверное, никто. По мере того как население земного шара становится все более продуктивным, мы все больше заменяем труд технологиями. Мы используем голосовую почту вместо секретарей, стиральные машины вместо горничных, банкоматы вместо банковских кассиров, базы данных вместо клерков, торговые автоматы вместо продавцов, канавокопатели вместо землекопов. Мотивация для всего этого развития коренится в важной экономической концепции альтернативной стоимости. Высококвалифицированные специалисты могут употребить свое время на самые разные виды продуктивной деятельности, следовательно, нанимать инженера на расфасовку бакалеи баснословно дорого. Например, подумайте, за какую зарплату вы согласились бы разносить по номерам полотенца в Four Seasons? В США гораздо меньше домашней прислуги, чем в Индии, хоть Америка намного богаче. Индия наводнена неквалифицированными работниками, у которых мало шансов найти хоть какую-нибудь работу; в США таких работников не много, что делает труд домашней прислуги относительно дорогостоящим – это вам охотно подтвердит каждый, кто хоть раз искал няню для своих детишек. Кто может позволить себе иметь дворецкого, который в противном случае зарабатывал бы 50 долларов в час, занимаясь написанием компьютерных кодов?

Если рутинный, бездумный труд автоматизировать невозможно, эти задачи можно возложить на студентов и молодых людей – пусть они таким образом накапливают человеческий капитал. Я, например, более десяти лет подавал клюшки и мячи в гольф-клубе (кстати, самым известным моим клиентом был Джордж Буш, хоть и задолго до того, как стал президентом); моя жена работала официанткой. Эти рабочие места обеспечивают молодого человека опытом работы, который становится важным компонентом человеческого капитала. Но предположим, что существует какая-то особенно неприятная задача и ее невозможно автоматизировать, а по причине опасности нельзя поручить молодым людям в самом начале их карьеры. Например, высокообразованное сообщество производит все виды ценнейших продуктов и услуг, но получает в качестве побочного продукта мерзкую грязь. И сбор этой гадости – ужасная, отупляющая работа. Но если ее никто не будет убирать, вся экономика забуксует. И если у всех в этом сообществе диплом Гарвардского университета, кто же будет заниматься отходами?

Это будет делать золотарь[111]. И этот человек, между прочим, будет одним из самых высокооплачиваемых работников в городе. Если экономика так сильно зависит от сбора отходов и ни одна машина не способна выполнять эту задачу, сообществу придется найти способ мотивировать на это кого-то из своих членов. Один из самых эффективных способов мотивации людей – высокая оплата. Заработная плата, которую общество предложит за уборку мусора, будет неуклонно расти до тех пор, пока какой-нибудь человек – врач, инженер или писатель – не согласится оставить свое приятное занятие и стать золотарем. Таким образом, в мире с огромным человеческим капиталом тоже могут быть не слишком приятные виды деятельности – ну, скажем, быть проктологом, – но бедных людей там нет. Впрочем, многие люди согласятся получать меньше денег, но заниматься приятным для них делом – например, преподавать в университете (особенно учитывая длительный летний отпуск).

Человеческий капитал создает новые возможности. Он делает нас богаче и здоровее, он делает нас более совершенными существами, дает нам возможность жить лучше и при этом меньше работать. И, что наиболее важно с точки зрения государственной политики, человеческий капитал отделяет имущих от неимущих. Марвин Зонис, профессор Бизнес-школы при Чикагском университете, консультант компаний и государственных институтов по всему миру, однажды прекрасно сказал об этом в своем обращении к деловому сообществу Чикаго: «Сложность станет отличительной характеристикой нашего века, – провозгласил он. – Повсюду будет большой спрос на все более высокие уровни человеческого капитала. Страны, которые это понимают, и компании, которые знают, как мобилизовать и применять человеческий капитал, а также школы, которые его создают… станут победителями в нашем столетии. Остальным же достанется лишь большая отсталость и больше страданий для их собственных граждан и больше других самых разных проблем»[112].

7. Финансовые рынки: что экономика говорит нам о быстрых способах разбогатеть (и похудеть!)

Много лет назад, когда я был студентом, одно из сестринств на территории нашего университетского кампуса село на диету. Это была не обычная диета: девушки ели исключительно грейпфруты и мороженое и искренне верили, что, поедая в больших количествах эти продукты, действительно можно похудеть. Само собой, диета оказалась совершенно неэффективной, но эта история навсегда застряла в моей памяти. Я был просто поражен тем, что группа очень умных женщин, совершенно забыв о здравом смысле, села на такую невероятно сомнительную диету. Нет никаких медицинских или диетологических данных, которые позволяли бы предположить, что потребление грейпфрутов и мороженого способствует потере веса. Но какая привлекательная идея! Кто не хотел бы похудеть, лакомясь фруктами и мороженым?

Недавно я опять вспомнил об этой сладкой диете, когда один из соседей посвятил меня в свою инвестиционную стратегию. Он пояснил, что в прошлом году сильно пострадал из-за того, что его инвестиционный портфель оказался перегруженным акциями технологических и интернет-компаний, но теперь он намерен вернуться на рынок с новой, усовершенствованной стратегией. Для этого он изучит графики прошлых движений на рынке, чтобы найти модели, которые подскажут ему, в каком направлении рынок пойдет дальше. Не могу сейчас вспомнить, какие именно модели он искал. Я не слишком внимательно его слушал, потому что, во-первых, поливал в тот момент цветы, а во-вторых, в моей голове звучали только два слова: «Грейпфрут и мороженое!» В своей инвестиционной стратегии мой весьма умный сосед – врач и преподаватель в университете – забирался в чрезвычайно рискованные области, не имеющие ничего общего с наукой. И такое случилось не с ним одним. Когда заходит речь об управлении персональными финансами (или о борьбе с лишним весом), умные люди забывают о здравом смысле быстрее, чем вы произнесете волшебные слова «чудо-диета». Правила успешного инвестирования средств поразительно просты, но они требуют дисциплины и краткосрочных жертв. Отдача на инвестиции представляет собой медленное, постепенное и стабильное накопление богатства с множеством неудач и сложностей на этом пути, а вовсе не рог изобилия, из которого буквально на следующий день начинают сыпаться деньги. И вот, столкнувшись с перспективой отказаться от потребления сейчас ради дополнительных благ в будущем, мы с нетерпением выбираем более быстрые и простые методы, а потом очень удивляемся и сетуем на то, что они не работают.

Эту главу не стоит рассматривать как учебник или инструкцию по управлению персональными финансами. Отличных книг по инвестиционным стратегиям предостаточно, а одна из лучших принадлежит перу Бертона Малкиела, который любезно согласился написать предисловие и для книги, которую вы держите в руках. Его книга называется: «Случайная прогулка по Уолл-стрит»[113]. А эта глава посвящена скорее тому, чем в деле персонального инвестирования нам может помочь базовое понимание рынков, то есть идей, описанных в двух первых главах. Любая инвестиционная стратегия должна подчиняться фундаментальным законам экономики, точно так же, как любая эффективная диета базируется на фактах из химии, биологии и физики. Воспользуюсь названием бестселлера Уолли Лэмба[114] и скажу: я знаю, что многое из этого – правда.

На первый взгляд финансовые рынки устроены чрезвычайно сложно. Акции и облигации – довольно непростые инструменты, но ведь есть еще опционы, фьючерсы, опционы на фьючерсы, процентные свопы, государственные «стрипы» и печально знаменитые сегодня свопы кредитного дефолта. На современной Чикагской товарной бирже можно купить или продать фьючерсный контракт, основанный на средней температуре воздуха в Лос-Анджелесе. А в Чикагской торговой палате можно купить и продать право на выбросы оксида серы. Да-да, вы правильно поняли: вы можете заработать (или потерять) деньги на торговле смогом. От деталей подобных контрактов и правда голова идет кругом, но, по сути, во всем этом нет ничего особенно сложного. Финансовые инструменты, как и любой другой продукт или услуга в рыночной экономике, должны создавать какую-то ценность. И покупатель, и продавец должны чувствовать, что заключение этой сделки принесет им определенную выгоду. Предприниматели стараются предложить и вывести на рынок финансовые продукты, более дешевые, быстрые, простые или в каком-либо еще плане лучшие, по сравнению с существующими. Взаимные фонды были в свое время финансовой инновацией, как и индексные фонды, популярности которых сильно способствовал Берт Малкиел. А в 2008 году, на пике финансового кризиса, стало ясно, что даже топ-менеджеры Уолл-стрит не в полной мере понимают, как работают некоторые продукты, которые покупают и продают их компании. А между тем абсолютно все финансовые инструменты – сколько бы опций они ни предлагали – основаны на четырех простых потребностях. Перечислим их.

Привлечение капитала. Одна из самых замечательных в жизни вещей, особенно в жизни американцев, – это то, что мы можем тратить крупные суммы денег, которые нам не принадлежат. Финансовые рынки позволяют людям занимать денежные средства. Иногда это означает, что Visa и MasterCard потворствуют нашему желанию потребить сегодня то, что мы не можем себе позволить до следующего года (если вообще сможем когда-либо позволить); но намного чаще – и это значительно важнее для экономики – заимствования обеспечивают нас возможностью делать самые разные виды полезных инвестиций. Мы заимствуем средства на оплату учебы в колледже, берем кредит на покупку дома. Мы берем в долг, чтобы построить заводы, купить оборудование или основать новый бизнес. Иными словами, мы заимствуем, чтобы делать то, что улучшит нашу жизнь, несмотря на то что нам приходится платить за использование этих денег.

Иногда люди привлекают капитал, не прибегая к заимствованию. Для этого они выводят акции своей компании в свободную продажу. Так они обменивают на наличные некую долю собственности, а вместе с ней и долю права на будущие прибыли. А еще компании и правительства заимствуют деньги непосредственно у населения, выпуская и продавая облигации. Такие сделки могут быть как совсем простыми, например кредит на покупку нового автомобиля, так и сложными, как, скажем, многомиллиардная субсидия Международного валютного фонда. Суть от этого не меняется: люди, компании и правительства нуждаются в капитале, чтобы делать сегодня то, на что у них нет собственных средств; эти средства им предоставляют финансовые рынки – не бесплатно.

Современная экономика без кредитов не выживет. На самом деле специалисты в области международного развития уже поняли, что доступность кредитов для предпринимателей в развивающихся странах, даже совсем маленьких, в размере 50–100 долларов, может служить мощнейшим инструментом для борьбы с бедностью. Один из таких кредиторов, выдающих микрокредиты, – Opportunity International. В 2000 году эта организация выдала почти 325 тысяч кредитов под очень небольшой залог или совсем без залога в двадцати четырех развивающихся странах. Средний размер кредита, казалось бы, ничтожный – всего 195 долларов. Типичный его получатель – Эстер Гелабузи, вдова из Уганды, в одиночку воспитывающая шестерых детей. Эта женщина профессиональная акушерка, и она использовала крошечный, по западным стандартам, кредит на создание собственной клиники, в которой, кстати, до сих пор нет электричества. С тех пор Эстер помогла появиться на свет почти тысяче четыремстам младенцам, взимая с каждой роженицы от 6 до 14 долларов. По подсчетам Opportunity International, благодаря выданным ею кредитам было создано почти 430 тысяч рабочих мест. Поразительно, что ставка погашения по микрокредитам этой организации составляет целых 96 процентов.

Хранение, защита и прибыльное использование избыточного капитала. В 1970-х годах султан Брунея заработал миллиарды долларов на продаже нефти. Представим, что он набил бы этими наличными матрас. Очевидно, что такой способ хранения денег создал бы ему сразу несколько проблем. Во-первых, спать на таком матрасе было бы неудобно. Во-вторых, из такой постели каждое утро исчезали бы не только использованные простыни: ловкие руки горничных наверняка нашли бы возможность стащить пачку-другую, не говоря уже о более хитрых преступниках. В-третьих, и это самое главное, наиболее безжалостным и эффективным вором была бы инфляция. Если бы султан Брунея в 1970 году засунул в матрас миллиард долларов, сегодня эти деньги стали бы эквивалентом всего 180 миллионов долларов.

Таким образом, первым делом султану надо защитить свое богатство, как от воров, так и от инфляции, которые каждый по-своему снижают его покупательную способность. Кроме того, ему необходимо обеспечить продуктивное использование избыточного капитала. Мир полон потенциальных заемщиков, и все они готовы платить за эту привилегию. Когда экономисты, рассказывающие об инвестициях, выводят на доске свои удивительные уравнения, для обозначения процентной ставки (interest rate) они используют символ r, а не i. Почему? Потому что процентная ставка в данном случае считается арендной ставкой (rental rate) на вложенный капитал. И это самый интуитивный подход к осмыслению происходящего. Люди, компании и учреждения с избыточным капиталом одалживают его другим, тем, кто может использовать его более продуктивным способом. Эндаумент-фонд (целевой фонд, предназначенный для использования в некоммерческих целях) Гарвардского университета составляет примерно 25 миллиардов долларов. По сути, это своеобразная «заначка» университета «Лиги плюща»; запихнуть эти деньги под матрасы студентов и преподавателей значило бы не слишком практично использовать этот огромный ресурс. Поэтому Гарвард нанимает почти двести специалистов для управления этим кладом таким образом, чтобы предоставление этого капитала остальной части мира обеспечивало университету хорошую отдачу[115]. Гарвардский университет покупает акции и облигации, инвестирует в фонды венчурного капитала и разными другими способами передает 25 миллиардов долларов в руки людей и организаций из самых разных уголков нашей планеты, чтобы они потратили эти средства на что-то полезное. В период с 1995 по 2005 год эндаумент-фонд Гарварда приносил университету в среднем 16 процентов годовых, что, безусловно, намного выгоднее, чем держать денежные средства в кубышке. Впрочем, во времена финансового кризиса университет умудрился лишиться 30 процентов фонда, и мы еще вернемся к гарвардскому эндаумент-фонду, когда будем говорить о риске и вознаграждениях[116].

Финансовые рынки не ограничиваются тем, что берут капитал у богатых и отдают его взаймы другим людям и компаниям. Они обеспечивают каждому из нас возможность равномерно распределять потребление на протяжении своей жизни, что косвенно говорит нам о том, что не следует тратить доходы в тот же момент, когда мы их получили. И пусть великий Шекспир призывал нас не быть ни заимодавцами, ни должниками, факт остается фактом, большинство из нас в тот или иной момент жизни становятся либо первыми, либо вторыми. Если бы мы жили в аграрном обществе, нам нужно было бы либо довольно быстро после сбора урожая съесть все выращенное, либо найти какой-нибудь способ хранения продуктов. Финансовые рынки – это всего лишь более продвинутый и сложный способ управления урожаем. Сегодня мы можем потратить еще не заработанный доход, взяв заем на обучение в колледже или на покупку дома, а можем получить доход сейчас и потратить его позже, как в случае с пенсионными накоплениями. В данном случае важно то, что зарабатывание дохода отделяется от его расходования, делая нас неизмеримо более гибкими.

Страхование от рисков. Жизнь, как известно, предприятие рискованное. Человек рискует утонуть в собственной ванне, не говоря уже о том, что опасности подстерегают нас по дороге на работу и домой или, например, при совершении прыжка с банджи вместе с друзьями. В любой момент вас могут привести к финансовому краху разные обстоятельства, назову лишь несколько из них: стихийные бедствия, болезнь или инвалидность, мошенничество или кража. И любой человек стремится свести эти риски к минимуму, а помогают ему в этом финансовые рынки. В качестве примера того, как это происходит, можно привести страхование здоровья, жизни и автомобилей. В главе 4 мы уже отмечали, что страховые компании в среднем берут за полис больше, чем они ожидают впоследствии выплатить клиенту. Тут чрезвычайно важны слова «в среднем». Страхуясь, вы беспокоитесь не о средних результатах, вас волнует наихудшее развитие событий, самое плохое, что может с вами случиться, – скажем, в грозу на ваш дом упадет дерево и разрушит его. Подобные сценарии означают для многих катастрофу, поэтому большинство людей готовы платить предсказуемую сумму – даже больше той, которую ожидают вернуть, – чтобы защититься от таких непредсказуемых событий.

Сегодня можно застраховать почти все что угодно. Вас волнует проблема пиратства? Если вы переправляете грузы через Южно-Китайское море или Малаккский пролив, безусловно, волнует. Как пишет Economist, «…пираты и сегодня охотятся на корабли и матросов. И современные пираты – это отнюдь не развеселые ребята с деревянной ногой и повязкой на глазу, это очень плохие парни с гранатометами, на быстроходных катерах». По сведениям Международной морской организации, в 2005 году было зарегистрировано 266 актов (или попыток) пиратства. По этой причине компании, переправляющие грузы через опасные регионы, как правило, покупают особую страховку, которая защищает не только от пиратов, но и от других рисков, связанных с морем. Когда в 2002 году у берегов Йемена французский нефтяной танкер Limberg был протаранен террористом-смертником на скоростном катере, набитом взрывчаткой, страховой компании пришлось выписать владельцу чек на 70 миллионов долларов – так же она поступает, когда кто-то въезжает в бампер вашей машины на парковке, только сумма выплаты оказывается менее крупной[117].

Компании Fila, производителю и поставщику спортивной одежды, обуви и аксессуаров, безусловно, тоже следовало застраховаться перед Открытым чемпионатом США по теннису 2009 года, однако же она этого не сделала. Подобно другим подобным компаниям, Fila поддерживает спортсменов и, когда они достигают выдающихся результатов, платит им большие деньги. На этот раз Fila выступала спонсором бельгийской теннисистки Ким Клийстерс, победительницы Открытого чемпионата США, но решила не страховать примерно 300 тысяч долларов премиальных, обещанных компанией победителю. Мало того, что это решение очень дорого обошлось Fila, оно, по всей вероятности, было довольно оскорбительным для Ким Клийстерс. А между тем страховой полис был дешевым, потому что теннисистка на тот момент была не в фаворе. Она отыграла всего два турнира после довольно долгого перерыва, связанного с рождением ребенка, и букмекеры оценивали ее шансы на победу на чемпионате 2009 года только как 40 к 1[118].

Финансовые рынки предлагают множество других продуктов, которые хоть и кажутся сложными, на самом деле работают практически как страховые полисы. Например, с помощью фьючерсных контрактов цена продажи любого продукта, от электроэнергии до соевых полуфабрикатов, фиксируется на некую определенную дату в будущем. В операционном зале торговой палаты один трейдер может согласиться продать другому тысячу бушелей зерна в марте n-го года по цене 3,27 доллара за бушель. В чем смысл? А в том, что и у производителей, и у потребителей зерна есть основания опасаться будущих колебаний цен. Фермеры, выращивающие кукурузу, могут выиграть, зафиксировав цену продажи в то время, когда кукуруза еще растет в полях, а то и до того, как она будет посажена. Могли бы фермеры получить лучшую цену, если бы решили продать свой урожай только накануне следующего? Безусловно. Но они могут получить за свой продукт и гораздо более низкую цену, в результате чего у них будет недостаточно денег на оплату счетов. И они, как и остальные люди, готовы платить за определенность.

Оптовые покупатели товаров тоже могут выиграть в результате фьючерсной сделки. Авиакомпании используют фьючерсные контракты, чтобы зафиксировать прогнозируемые цены на авиационное топливо; рестораны быстрого питания заключают срочные контракты на говядину, свинину, большую часть которой превращают в бекон, и даже на сыр чеддер. Я лично не знаком ни с одним руководителем Starbucks, но у меня есть довольно ясное представление о том, что не дает им спать по ночам, – мировые цены на кофейные зерна. Американцы платят за большую чашку обезжиренного латте без кофеина 3,50 доллара, но вряд ли готовы платить 6,50 доллара. А вот я готов поспорить на гонорар от этой книги, что Starbucks использует финансовые рынки, чтобы защититься от внезапных колебаний цен на кофе.

Другие продукты финансового рынка позволяют нам обезопаситься от других видов рисков. Рассмотрим один из моих любимых примеров – так называемые катастрофные облигации[119]. Этот замечательный инструмент придумали на Уолл-стрит, чтобы помочь страховым компаниям самим защититься от риска природных бедствий. Как вы помните, когда на ваш дом обрушивается дерево, страховая компания выписывает вам чек; если на множество домов падает множество деревьев, то компания, а то и вся страховая индустрия в целом, оказывается в очень сложной ситуации. Страховые компании могут свести этот риск к минимуму, выпустив облигации, связанные с риском катастроф. По ним выплачивается значительно более высокая процентная ставка, нежели по другим корпоративным облигациям, потому что тут есть одна хитрость: если ураганы или землетрясения в определенный период времени наносят серьезный ущерб какому-нибудь региону, инвесторы теряют часть, а то и все средства, инвестированные в катастрофные облигации. В конце 1990-х годов Объединенная ассоциация автомобильных услуг одной из первых выпустила такие облигации в связи с сезоном ураганов на Восточном побережье США. По условиям контракта, если какой-то один ураган повлечет за собой претензии на страховые выплаты на сумму 1,5 миллиарда долларов, держатели катастрофных облигаций теряют все вложенные в них средства. Страховая компания может погасить предъявленные ей претензии посредством освобождения от выплат по долгам. Если же ураган наносит ущерб, оцениваемый в пределах от 1 до 1,5 миллиарда долларов, инвесторы теряют лишь часть средств, вложенных в эти облигации. А если ущерб от урагана в конкретном году был несущественным, все держатели катастрофных облигаций получали почти 12-процентную прибыль – весьма неплохой показатель для этого финансового инструмента.

Сегодня та же самая базовая идея используется для защиты от терроризма. Международная федерация футбола, которая организует и проводит футбольные чемпионаты, застраховалась от срыва Чемпионата мира 2006 года по причине терроризма (и от других рисков), выпустив облигации на сумму 260 миллионов долларов, предполагающие выплаты в случае отмены соревнования. По условиям этого инструмента, если чемпионат пройдет без сучка без задоринки (как это, к счастью, и произошло), инвесторы получат свои деньги обратно вкупе с весьма неплохой прибылью. Если бы возникли причины, достаточно серьезные для отмены чемпионата мира по футболу, инвесторы потеряли бы часть денег или даже все; эти средства пошли бы на компенсацию потерянного дохода Международной федерации футбола. Красота таких продуктов заключается в способе распределения риска. Продавец облигаций избегает краха, распределяя затраты в связи со стихийными бедствиями или террористическим атаками, между большой группой инвесторов; каждый из них имеет диверсифицированный портфель, следовательно, даже если происходит что-то по-настоящему ужасное, его ущерб будет относительно невелик.

Действительно, финансовые рынки, помимо всего прочего, предназначены для того, чтобы помочь нам «разумно обращаться с яйцами». В связи с этим я просто не могу не рассказать вам об одном из тех бессмысленных случаев, которые могут произойти только в средней школе. Крупные специалисты в области подросткового поведения в моей школе решили, что учащиеся с меньшей вероятностью станут родителями в подростковом возрасте, если поймут, насколько велика эта ответственность. И лучше всего, на взгляд экспертов, это можно было продемонстрировать ученикам, велев им ходить по школе с яйцами. Яйцо якобы воплощало в себе маленького ребенка, и с ним нужно было обращаться соответственно – держать в руках нежно, ни на минуту не упускать из виду и тому подобное. Но это же школа! Мы роняли яйца и разбивали их, оставляли в шкафчиках в спортзале; хулиганистые ребята швыряли их о стену, травили пассивным курением в туалетах и придумывали разные другие шалости. Этот опыт не научил меня ничему из того, что касается родительства, зато я на всю жизнь запомнил, что таскать с собой яйца – дело рискованное.

Так вот, благодаря финансовым рынкам мы можем дешево и без проблем поместить яйца в множество разных корзин. Вложив тысячу долларов в паевой инвестиционный фонд, вы можете инвестировать в пять сотен, а то и более различных компаний. Если бы вам пришлось покупать акции конкретных компаний у брокера, вы никогда не смогли бы добиться за тысячу долларов такой диверсификации капиталовложений. А имея 10 тысяч долларов, вы можете вложить средства в чрезвычайно широкий спектр активов: акции с малой или большой капитализацией, акции международных компаний, долгосрочные и краткосрочные облигации, «мусорные» облигации, недвижимость. Одни активы будут приносить хорошую прибыль, другие нет, и в целом это защитит вас от сценария Уолл-стрит, очень напоминающего швыряние хулиганами яиц о стену. Наиболее привлекательно для инвесторов в катастрофных облигациях то, что платежи по ним определяются частотой стихийных бедствий, которая никак не коррелируется с эффективностью акций, облигаций, недвижимости или других традиционных инструментов инвестирования.

Даже жестко критикуемые кредитно-дефолтные свопы имеют законное инвестиционное предназначение. Такие свопы – на самом деле не что иное, как просто страховой полис, определяющий, погасит ли та или иная третья сторона свои долги. Предположим, муж уговаривает вас одолжить 25 тысяч долларов его брату, вечному неудачнику, чтобы тот наконец мог пройти назначенную ему судом программу управления гневом и зажить нормальной жизнью. Однако у вас имеются весьма серьезные подозрения, что вы больше никогда не увидите своих денег. В такой ситуации вам поможет своп кредитного дефолта. Вы можете заплатить третьей стороне, предположительно более благоприятно оценивающей кредитоспособность брата вашего мужа, за то, что она заключит с вами договор, по условиям которого обязуется выплатить вам 25 тысяч долларов в случае, если этого не сделает сам заемщик. Такой контракт действует как страхование от дефолта. Как в любом другом виде страхования, вы платите за эту защиту. Если брат вашего мужа возьмется за ум и вернет кредит, значит, вы зря купили кредитно-дефолтный своп – именно так вторая сторона сделки, или контрагент, зарабатывает деньги. В связи с этим встает вопрос: как мог столь простой и на первый взгляд полезный инструмент внести немалый вклад в практически полный коллапс мировой финансовой системы? Поговорим об этом далее.

Спекуляция. Разумеется, каждый финансовый продукт после его создания обслуживает еще одну базовую потребность человека – желание спекулировать или делать ставки на краткосрочные колебания цен. Фьючерсный рынок используется для снижения риска, а также для того, чтобы держать пари на цену соевых бобов в будущем году. Рынок облигаций можно использовать для привлечения капитала или для того, чтобы заключать пари на то, понизит Бен Бернанке[120] процентные ставки в следующем месяце или нет. Фондовый рынок можно использовать для инвестиций в компании, разделяя в итоге с ними их будущие прибыли, а можно купить акции в 10 утра в надежде заработать пару-другую баксов к полудню. Финансовые продукты для спекуляций на рынке – то же самое, что спортивные мероприятия для азартных игр. Они способствуют существованию последних, даже если это не их основное предназначение.

В этом как раз и кроется проблема кредитно-дефолтных свопов. Одна из любопытных особенностей таких контрактов состоит в том, что принять участие в сделке может любой человек, независимо от того, является ли он стороной гарантируемой задолженности. Вернемся к примеру с братом вашего мужа, вечным неудачником. Чтобы защититься от потерь, вам действительно стоило бы воспользоваться кредитно-дефолтным свопом. Однако тот же самый рынок еще и позволяет всем желающим держать пари на то, вернет ваш родственник кредит или нет. И это уже не страхование сделки, а спекуляция. Таким образом, по любой задолженности могут быть заключены сотни или тысячи контрактов, привязанных к вероятности ее погашения. А теперь подумайте, что произойдет, если брат мужа начнет пропускать занятия по управлению гневом и в итоге не вернет кредит. К этому времени ваша потеря 25 тысячи долларов вырастет в тысячи раз.

Если стороны, гарантирующие задолженность, не выполнили свою домашнюю работу, поскольку не осознают в полной мере, какой бездельник брат вашего мужа, либо если им на это просто наплевать, так как они неплохо зарабатывают на том, что делают сомнительные ставки на капитал компании, то незначительные в противном случае экономические проблемы могут резко перерасти в нечто гораздо более неприятное. Именно это и случилось в 2007 году, когда американская экономика на полном ходу налетела на ограничитель скорости в области недвижимости. В самом центре краха, вызванного неуплатой задолженностей по кредитному дефолту, находилась компания AIG, выступившая гарантом очень многих невыплаченных долгов. Давая в 2009 году оценку этому финансовому кризису, бывший главный экономист Международного валютного фонда Саймон Джонсон весьма точно отметил:

Почти все государственные чиновники, законодатели и ученые предполагали, что менеджеры этих банков знают, что делают. Сейчас, оглядываясь назад, всем понятно, что это было не так. Подразделение финансовых продуктов AIG, например, заработало в 2005 году 2,5 миллиона долларов до уплаты налогов, в основном за счет продажи по заниженным ценам страховок на сложные, непонятные ценные бумаги. Эта стратегия – ее часто описывают как «собирание монеток перед катком», – в обычные годы довольно прибыльная, в плохие времена может привести к катастрофе. Осенью прошлого года AIG имела превосходную страховку на более чем 400 миллиардов долларов в ценных бумагах. В настоящий момент правительство США, пытаясь спасти эту компанию, выделило около 180 миллиардов долларов в виде инвестиций и займов для покрытия потерь, которые, как оказалось, спасти с помощью сложнейшего моделирования рисков AIG было практически невозможно[121].

Привлечение капитала. Защита капитала. Страхование от рисков. Спекуляции. Вот и все. Вся бурная деятельность на Уолл-стрит или Ласаль-стрит, где сосредоточены фьючерсные биржи Чикаго, относится к одной или нескольким из этих категорий. Мир больших финансов часто описывают как своеобразный Лас-Вегас для богатых людей: риск, блеск, неординарные личности и огромные суммы денег, переходящие из одних рук в другие. Однако это неудачное сравнение. Все происходящее в Лас-Вегасе – игра с победителями и проигравшими. Если в блек-джек выигрывает игорное заведение, вы проигрываете. А шансы на победу у заведения изначально существенно выше ваших. Если вы играете в блек-джек достаточно долго – во всяком случае, если, играя, не подсчитываете карты, – то практически с математической точностью в конце концов продуетесь в пух и прах. Лас-Вегас предлагает развлечения, но никакого более широкого социального предназначения у него нет. Зато оно есть у Уолл-стрит. Большая часть того, что там происходит, – это игра с положительной суммой. Создается что-то новое; запускаются новые бизнесы; люди и компании вполне эффективно управляют рисками, которые в противном случае могли бы их разорить.

Конечно, не любая сделка приносит прибыль. Люди нередко делают инвестиции, о которых потом сожалеют, точно так же и рынки капиталов обладают исключительной способностью расточать огромные средства; вспомните об акциях вашей любимой разорившейся интернет-компании. Миллиарды долларов были вложены в неработавшие предприятия. «Пузырь» на рынке недвижимости и обвал на Уолл-стрит сделали то же самое, только в большем масштабе. Пресловутая «невидимая рука» Адама Смита разбрасывается огромными капиталами, которые больше никто никогда не увидит. В то же время некоторые потенциально весьма прибыльные предприятия испытывают сильнейший голод, лишенные капитала из-за отсутствия достаточного залога. Современных экономистов, например, сильно беспокоит тот факт, что слишком мало кредитов доступно сегодня для бедных семей, которые хотели бы инвестировать эти средства в человеческий капитал. Университетский диплом – отличная инвестиция, но в случае невыполнения обязательств его нельзя отобрать у заемщика в качестве залога по обеспечению кредита.

И все же финансовые рынки делают для капитала то, что другие рынки делают по отношению ко всем другим ресурсам: они распределяют капитал высокопродуктивным, хоть и не идеальным способом. Благодаря им капитал течет туда, где он может принести максимальную прибыль, то есть в отнюдь не самом плохом направлении – по сравнению, скажем, со случаями, когда средства идут компаниям, управляемым коммунистическими партийными функционерами или друзьями короля. И тут, как и в любой другой сфере экономики, государство может сыграть роль как врага, так и друга. Оно может нарушить нормальное функционирование рынков капитала одним из тех способов, какими обычно портит все остальное, – обременительными налогами и излишне строгим регулированием, отвлечением капитала на проекты-фавориты, возведением на пути созидательного разрушения преград, мешающих ему делать свое суровое, но очень нужное дело. Но государство способно и повышать эффективность финансовых рынков – за счет минимизации мошенничества, принудительного обеспечения прозрачности системы, создания и обеспечения эффективной работы нормативной базы, а также предоставления общественных благ, снижающих стоимость ведения бизнеса, и других подобных мер. И опять же, очень трудно разобраться в том, какие действия государства какой из этих целей служат.

Очевидно, что нынешний кризис преподнес нам ряд полезных уроков. Американская система регулирования финансов явно нуждается в ремонте, если не в полной перестройке. Прежде всего нам необходимо найти способ защитить то, что современная финансовая система делает лучше всего. А лучше всего она умеет распределять капитал, обеспечивая максимальную продуктивность инвестиций, и защищать нас от рисков, которые мы не можем себе позволить, одновременно сокращая избытки, то есть неразумные ставки, обогащающие тех, кто их делает, прежде чем эти действия приведут к хаосу – а уж его-то придется разгребать всем нам.

Что ж, все это, конечно, очень интересно. Но как же разбогатеть на этих рынках? Один из моих бывших коллег по Economist полагал, что эту книгу следовало бы назвать «Достаточно ли ты богат?». Он рассуждал примерно так: большинство людей ответят на этот вопрос отрицательно и книгу разметут с полок в один миг. К сожалению, я не слишком верю в надежные стратегии, якобы гарантирующие успех на пути к богатству. Примерно так же, как чудодейственные программы снижения веса идут вразрез практически со всем, что нам известно о здоровье и питании, схемы стремительного обогащения противоречат большинству фундаментальных принципов экономики.

Позвольте начать с такого примера. Предположим, вы хотите купить дом в районе Линкольн-парка[122] в Чикаго. После долгих поисков вы понимаете, что трехэтажный особняк из песчаника на одну семью обойдется вам примерно в 500 тысяч долларов. Дома, выставленные на продажу за 450 тысяч, нуждаются в ремонте; а те, что предлагаются за 600 тысяч долларов, включают дополнительные удобства. И вот, уже почти впав в отчаяние от того, что придется раскошелиться на целых 500 тысяч, вы находите в каталоге особняк за 250 тысяч долларов, полностью соответствующий вашим требованиям. Проведя некоторое дополнительное расследование, вы узнаете, что дом вам действительно идеально подходит: он расположен в нужном месте, имеет нужный размер и подходящее размещение помещений. Все еще не веря своему счастью, вы спрашиваете совета у своего агента по недвижимости. И она уверяет вас, что дом и правда будет очень выгодной покупкой и что на самом деле он должен был бы продаваться за 500 тысяч. По ее профессиональному мнению, нет ни малейших сомнений в том, что вы можете купить этот дом за 250 тысяч долларов и гарантированно продать его через несколько месяцев в два раза дороже. И наконец, вам на глаза попадается последнее доказательство – статья на третьей странице газеты Crain’s Chicago Business под впечатляющим заголовком: «Сделка месяца: особняк из песчаника в районе Линкольн-парка выставлен на продажу всего за 250 тысяч долларов».

Итак, вы покупаете дом за эту сумму и через полгода продаете его за 500 тысяч, удвоив потраченные средства[123].

Сколько в этой истории неправды? Довольно много. Любой мало-мальски разумный человек задал бы в данной ситуации следующие вопросы:

1. Если этот дом действительно стоит 500 тысяч долларов, какой идиот продает его за 250? Может, этот человек не хочет или не может потратить три минуты на то, чтобы узнать, что сопоставимые по качествам дома по соседству продаются в два раза дороже? В противном случае нет ли у него какого-либо родственника или агента по недвижимости, чья комиссия базируется на цене продажи, который сможет объяснить это огромное несоответствие?

2. Если таких людей нет, почему мой агент по недвижимости сама не купила этот дом? Предположим, эта сделка, как она выражается, «гарантированно» сулит двойную прибыль. Почему же она работает на меня за три процента комиссионных, вместо того чтобы без особых усилий заработать 250 тысяч?

3. Возможно, мой агент по недвижимости идиотка. В таком случае где другие покупатели, желающие дешево купить отличный дом в Чикаго, особенно после публикации статьи в Crain’s Chicago Business? Если покупка особняка из песчаника действительно такая выгодная сделка и при этом столь широко разрекламированная, этот дом хотел бы купить каждый. В результате началась бы аукционная война, и потенциальные покупатели предлагали бы все больше и больше до тех пор, пока цена не достигла бы справедливой рыночной стоимости, то есть примерно 500 тысяч долларов.

Иначе говоря, в реальности шансы найти особняк из песчаника в районе Линкольн-парка (без неприятных сюрпризов в подвале) за 250 тысяч долларов ничтожно малы. Почему? Из-за самой базовой идеи экономики. Вы пытаетесь максимизировать полезность для себя – к тому же стремятся и все остальные участники рынка. В мире, где каждый старается выгодно инвестировать средства, никто не оставит 250 тысяч долларов лежать на блюдечке с голубой каемочкой. И все же люди постоянно исходят из того, что фондовый рынок работает именно так. Почему-то мы искренне верим, что, прочтя о «суперприбыльных акциях» в BusinessWeek или ознакомившись с рекомендациями аналитика с Уолл-стрит (а эти рекомендации предлагаются всем клиентам консалтинговой компании), можно накупить акций, обещающих прибыль выше среднего. Но, увы, эти якобы сверхприбыльные акции – не что иное, как пресловутый особняк, только в ином обличье. Объясню, почему.

Начнем с потрясающе простого, но часто упускаемого из виду факта: каждый раз, когда вы покупаете акции (или любой другой актив), кто-то должен вам их продать. Парень, торгующий «сверхприбыльными» акциями, решил, что предпочтет иметь вместо них наличные. Он узнал текущую договорную цену и захотел их продать – как раз в тот момент, когда вы пожелали их купить. Вполне возможно, продавцу акций потребовались деньги для каких-то других целей, но он тем не менее намерен затребовать с вас справедливую рыночную цену – точно так же, как человек, желающий продать особняк в районе Линкольн-парка, должен был бы запросить за него 500 тысяч долларов, а не 250 тысяч. Фондовый рынок на то и рынок, как предполагает его название. Таким образом, реальная цена любой акции в любой момент времени – это цена, при которой число покупателей уравнивается с числом продавцов. Половина инвесторов, совершающих операции со «сверхприбыльными» акциями, стараются от них избавиться.

Возможно также, вам известно что-то такое, чего не знают продавцы. Вероятно, все люди, активно сбывающие с рук акции XYZ Corp., пропустили статью в Wall Street Journal, в которой было написано о новом и чрезвычайно эффективном препарате против облысения, изобретенном этой корпорацией. Что ж, такое вполне может быть. Но где самые продвинутые в мире покупатели? Цена в 45 долларов за акцию, безусловно, очень выгодна, но по какой-то причине Уоррен Баффетт, трейдеры из Goldman Sachs и превосходные портфельные менеджеры из Fidelity[124] эти ценные бумаги не скупают. А если бы они это делали, акции продавались бы по гораздо более высокой цене, как и вышеупомянутый особняк. Так, может, вы знаете что-то такое, чего не знает Уолл-стрит (имейте в виду: биржевые операции, совершаемые на основании информации, недоступной широкой общественности, противозаконны)?

Возможно, идею купить эти акции вам подкинул кто-нибудь с Уолл-стрит. Американские брокерские фирмы нанимают целые армии аналитиков, которые целыми днями подталкивают к тем или иным действиям корпоративную Америку. Вся ли их информация недостоверна? Нет, хотя случаев некомпетентности и конфликта интересов очень много. Аналитики обеспечивают компании всеми видами законной информации, как и ваш агент по недвижимости. Когда вы подыскиваете себе дом, агент по недвижимости может рассказать вам о соседях, школах, налогах, преступности – обо всем, что может иметь для вас значение. Аналитики с Уолл-стрит делают то же самое для компаний: они снабжают их информацией о менеджменте, будущих продуктах, отрасли, конкуренции. Но все эти сведения ни в коем случае не гарантируют того, что ваши доходы превысят среднерыночную прибыль по приобретаемым акциям.

Проблема в данном случае заключается в том, что все участники имеют доступ к одной и той же информации. В этом суть теории эффективности рынков. Эта теория базируется на предпосылке, что цены на активы уже отображают всю имеющуюся в наличии информацию. Таким образом, крайне трудно, если не невозможно, выбрать акции, которые будут с какой-либо заслуживающей упоминания последовательностью опережать рынок. Почему вы не можете купить хороший особняк в районе Линкольн-парка за 250 тысяч долларов? Потому что покупатели и продавцы понимают и признают, что такой дом стоит гораздо дороже. Ситуация с акциями XYZ Corp. ничем не отличается. Цены на акции устанавливаются на уровне справедливых при условии, что мы знаем или способны относительно достоверно предсказать будущее; в дальнейшем эти цены будут расти или падать только в случае непредвиденных событий – того, чего в настоящий момент не знает никто.

Выбор акций во многом напоминает выбор самой короткой очереди к кассе в продуктовом магазине: некоторые из них продвигаются быстрее. Точно так же и некоторые акции превосходят другие. Существуют ли конкретные сигналы, указывающие нам, насколько быстро будет двигаться одна очередь по сравнению с другой? Да. Вы же не встанете в очередь за парнем с двумя нагруженными доверху тележками или старушкой, сжимающей в руке пачку скидочных купонов. Так почему же мы так редко в конечном счете оказываемся в самой быстрой очереди в магазине? (Даже опытнейшие «специалисты» в области выбора очередей не показывают результатов выше среднего на рынке.) Потому что все остальные, оценивая очереди так же, как мы, поступают соответствующим образом. Они тоже видят парня с двумя тележками, кассиршу-стажера на третьей кассе и почитательницу купонов в очереди к шестой. Все покупатели, готовые расплатиться, стараются выбрать самую быструю очередь. Иногда их выбор бывает правильным, иногда нет. Со временем общее время стояния в очередях усредняется, так что, если вы достаточно часто ходите в продуктовый магазин, то, по всей вероятности, проводите, стоя в кассу, примерно столько же времени, сколько остальные покупатели.

Можно привести еще один аналогичный пример. Предположим, где-то в овощном ряду вы видите старушку, засовывающую в карман пачку купонов. Подойдя к кассам и увидев ее в одной из очередей, вы мудро направляете свою тележку к другой. И когда она вытаскивает кошелек и начинает один за другим протягивать кассиру купоны, самодовольно хвалите себя за предусмотрительность. Но уже через несколько секунд оказывается, что парень, стоящий перед вами, забыл взвесить свои авокадо. «Дайте цену на авокадо на третью кассу!» – снова и снова кричит кассир, а вы тем временем наблюдаете, как бабуля с купонами вывозит свою тележку из магазина. Кто мог это предвидеть? Никто. Как никто не мог предсказать и того, что MicroStrategy, весьма успешная компания – разработчик программного обеспечения, подтвердит свой доход на 19 марта 2000 года, тем самым практически стерев миллионы долларов прибыли из своих бухгалтерских книг. Цены на ее акции упали за один день на 140 долларов, то есть на целых 62 процента. Думали ли инвесторы и портфельные менеджеры, купившие акции MicroStrategy, что такое может случиться? Конечно же нет. Значение имеют события, которые вы не можете предсказать. Так что в следующий раз, почувствовав соблазн вложить крупную сумму в акции какой-то одной компании, пусть даже большой и респектабельной, трижды повторите магические слова: Enron, Enron, Enron или Lehman, Lehman, Lehman[125].

Сторонники теории эффективности рынков настоятельно советуют инвесторам следующий подход: просто выберите очередь и упорно в ней стойте. Если активы оценены продуманно, то обезьяна, метающая дротики дартс в страницы биржевых котировок, сформирует вам портфель акций, который будет в целом приносить такую же прибыль, как портфель, составленный звездами Уолл-стрит. Как говорит Бертон Малкиел, поскольку диверсификация играет критически важную роль, эта обезьяна может швырять в страницы биржевых котировок не дротиками, а мокрым полотенцем. По сути, у современных инвесторов уже есть собственные обезьяны с полотенцами – индексные фонды.

Индексные фонды – это взаимные фонды, которые и не претендуют на то, что выберут акции-победители. Они покупают и держат портфели намеченных акций, например ценные бумаги компаний, указанных в списке S&P 500, в который входят 500 крупнейших компаний США. Поскольку этот список включает широкий круг уравненных рынком компаний, следовало бы ожидать, что половина активно управляемых взаимных фондов Америки работает лучше, а вторая половина хуже – без учета затрат. Менеджеры взаимных фондов взимают плату за каждое действие по стимулированию сделки; и они нередко несут расходы, поскольку торгуют весьма агрессивно. Индексными же фондами управлять гораздо дешевле – как и обезьянами, швыряющими полотенца в страницы биржевых котировок.

Впрочем, все это теория. А что же показывают реальные данные? Оказывается, обезьяна с полотенцем действительно может быть лучшим другом инвестора. По сведениям компании Morningstar, которая отслеживает деятельность взаимных фондов, за прошедший год чуть меньше половины американских активно управляемых диверсифицированных фондов показали лучшие результаты, чем индексный фонд S&P 500. За последние пять лет этот показатель стал более впечатляющим: 66 процентов активно управляемых фондов обошли S&P 500. А теперь посмотрим, что происходит, в более широких временных рамках. За двадцатилетний период всего 45 процентов активно управляемых фондов работали лучше S&P, а именно столько времени люди, как правило, делают сбережения на пенсию или на учебу в высшем учебном заведении. Иными словами, 55 процентов взаимных фондов, претендующих на наличие у них неких особых способностей по выбору прибыльных акций, на протяжении двух десятилетий работали хуже, чем простой индексный фонд, то есть представляли собой эдакую современную обезьяну, наугад бросающую полотенце на страницы котировок.

Если бы вы вложили 10 тысяч долларов в среднестатистический активно управляемый фонд в 1973 году, когда впервые была опубликована «еретическая» книга Бертона Малкиела в «Случайная прогулка по Уолл-стрит», то сегодня (спустя много переизданий) эта сумма выросла бы до 355 091 доллара. А если бы вы вложили столько же денег в индексный фонд S&P 500, то ваш вклад увеличился бы до 364 066 долларов.

Несмотря на эти данные, теория эффективности рынков, очевидно, не самая популярная идея на Уолл-стрит. Есть старый анекдот о двух экономистах, идущих по улице. Один из них замечает на земле стодолларовую купюру и, указав на нее приятелю, спрашивает:

– Слушай, это что там, в водосточной канаве, сотня что ли?

– Да нет, – отвечает второй. – Если бы это была сотня, ее бы уже точно кто-нибудь подобрал.

И они проходят мимо.

Так вот, ни рынок жилья, ни фондовый рынок в последнее время не ведут себя сообразно такому разумному и обоснованному человеческому поведению. Некоторые самые светлые умы финансового сообщества начали критиковать теорию эффективности рынков. Специалисты в области поведенческой экономики описали и задокументировали, каким образом люди принимают неверные решения. Оказывается, мы склонны к стадному поведению, слишком уверены в собственных способностях, а прогнозируя будущее, чрезмерно полагаемся на прошлые тенденции и так далее, и тому подобное. Учитывая, что рынок представляет собой не что иное, как совокупность решений отдельных людей, само собой разумеется, что если люди систематически делают что-то неправильно (например, слишком эмоционально реагируют на хорошие и плохие новости), то и рынки могут вести себя точно так же (например, надувать «пузыри», которые потом громко лопаются).

Сегодня появилась даже новая область деятельности – нейроэкономика, в которой сочетаются знания экономики, когнитивной нейробиологии и психологии; эта наука изучает роль биологических факторов в процессе принятия людьми решений. Одним из самых странных и интригующих выводов новой сферы исследований стало то, что люди с повреждениями головного мозга могут быть на редкость эффективными инвесторами. Почему? Потому что повреждение некоторых частей мозга ведет к ослаблению эмоциональных реакций, которые и заставляют нас делать глупости. Команда исследователей из Университета Карнеги – Меллон, Стэнфорда и Университета Айовы провела любопытный эксперимент. Его целью было сравнить инвестиционные решения, принятые пятнадцатью пациентами с повреждениями зон мозга, контролирующих эмоции (но не зон логического мышления и когнитивных функций), с такими же решениями, принятыми здоровыми членами контрольной группы. Так вот, первая группа инвесторов в итоге заработала на 13 процентов больше денег, чем вторая, в основном, по мнению авторов эксперимента, из-за того, что они не испытывали ни страха, ни тревоги. Эти люди шли на больший риск, когда потенциальный выигрыш был существенным, и меньше переживали, теряя деньги[126].

Я вовсе не призываю вас получить черепно-мозговую травму, чтобы успешнее разрабатывать инвестиционные стратегии. Однако поведенческие экономисты в самом деле убеждены, что, прогнозируя неверные решения, чем обычно грешат простые инвесторы, мы сможем обставить рынок – или хотя бы сделать так, чтобы он нас не разорил. Экономист из Йельского университета Роберт Шиллер впервые оспорил теорию эффективности рынков еще в начале 1980-х, но больше он прославился своей вышедшей в 2000 году книгой Irrational Exuberance[127], в которой утверждал, что фондовый рынок переоценен. Роберт оказался прав. А пять лет спустя он заявил о «пузыре» на рынке жилья. И снова попал в точку.

Если иррациональные инвесторы оставляют стодолларовые банкноты валяться на земле, не значит ли это, что мы должны быть способны подобрать эти деньги? Да, утверждает экономист из Чикагского университета Ричард Талер (кстати, в главе 1 я рассказывал, как он забрал у своих гостей миску с кешью). Талер даже пытался вложить свои деньги туда, куда велела его теория. Вместе с несколькими единомышленниками он учредил взаимный фонд, чтобы зарабатывать на нашем с вами несовершенстве, – фонд поведенческого роста. Должен признаться, взяв у Ричарда Талера интервью для Общественного радио Чикаго, я и сам решил отказаться от веры в теорию эффективных рынков и вложить в его фонд небольшую сумму. Насколько эффективно он работал? Весьма эффективно. Через год после создания фонда средняя прибыль составляла 4,5 процента – сравните со среднегодовой прибылью в размере 2,3 процента индексного фонда S&P 500.

Теория эффективности рынков в ближайшее время не исчезнет. По сути, это по-прежнему важнейшая концепция, и ее должен понять каждый инвестор. На что есть сразу две причины. Во-первых, рынки могут вести себя иррационально, но это отнюдь не облегчает задачу зарабатывания денег на их безумных движениях, по крайней мере хоть сколько-нибудь продолжительное время. Пользуясь преимуществами аномалии рынка, скажем, скупая акции, цены на которые были абсурдно занижены, инвесторы будут фиксировать именно ту неэффективность, которую они эксплуатируют, повышая цену на недооцененные акции до тех пор, пока те не перестанут быть таковыми. Вспомните аналогию с попыткой найти самую быструю очередь в магазине. Предположим, вы находите очередь, продвигающуюся предсказуемо быстрее, чем остальные – возможно, из-за высокой скорости работы кассира или ловкости упаковщика. Но это заметят и другие покупатели. Они наверняка тоже встанут в эту очередь, в результате чего та довольно скоро перестанет двигаться так быстро. А шансы, что вы будете раз за разом выбирать самую быструю очередь на протяжении хотя бы нескольких недель, по сути, вообще равны нулю. Так же работают и взаимные фонды. Если какой-нибудь портфельный менеджер начинает опережать по показателям эффективности рынок, другие замечают его высокие прибыли и копируют его стратегию, что, соответственно, снижает его эффективность. Таким образом, даже если вы верите в то, что на земле может валяться никем не замеченная стодолларовая купюра, вы должны также признать, что она не будет лежать там долго.

Во-вторых, наиболее убедительные критики теории эффективных рынков считают, что среднестатистический инвестор, скорее всего, не может обойти рынок; не стоит и пытаться. Эндрю Ло из Массачусетского технологического института и Э. Крейг Маккинли из Уортонской школы бизнеса написали книгу под названием А Non-Random Walk down Wall Street («Неслучайная прогулка по Уолл-стрит»), в которой утверждают, что современные финансовые эксперты, вооруженные потрясающе эффективными ресурсами вроде суперкомпьютеров, могут превзойти рынок, выявляя и используя аномалии ценообразования. Как говорится в рецензии на эту книгу, опубликованную в журнале Business Week, «это может показаться удивительным, но Ло и Маккинли фактически соглашаются с советом, который дает среднестатистическому инвестору Малкиел. Они советуют – если у вас нет специальных знаний, времени и денег на поиск специалиста, который мог бы вам помочь, – приобретать акции индексных фондов»[128].

Самый успешный инвестор всех времен Уоррен Баффетт говорит то же самое[129]. Даже Ричард Талер, человек, который обошел рынок в своем фонде поведенческого роста, сообщил в интервью Wall Street Journal, что большую часть своих пенсионных накоплений держит в индексных фондах[130]. Индексация для инвестирования – то же самое, что регулярные физические упражнения и диета с низким содержанием жиров для похудения, это отличная отправная точка. Если кто-то утверждает, что знает более эффективный способ, он должен это доказать.

Как я уже говорил, эта глава – не учебник и не инструкция по инвестициям. Пусть другие объясняют все плюсы и минусы специальных планов накопления сбережений для получения высшего образования, муниципальных облигаций, различных схем страхования ренты и пенсии и прочих современных вариантов инвестирования. Но знание базовых концепций экономики наверняка обострит ваше чутье. Они обеспечат вас основными правилами, которым должен подчиняться любой разумный совет в области инвестирования.

Экономь. Инвестируй сэкономленное. Повторяй этот цикл снова и снова. Вернемся еще раз к основополагающей идее этой главы: капитал – ресурс дефицитный. Это единственная причина того, почему любой вид инвестирования дает ту или иную отдачу. Если у вас есть свободный капитал, всегда найдется кто-то, кто готов заплатить за его временное использование. Но для этого сначала надо иметь этот свободный капитал, а единственный способ получить его – тратить меньше, чем зарабатываешь, то есть экономить. Чем больше вы сэкономите и чем раньше начнете это делать, тем большие доходы сможете получить от финансовых рынков. Любая хорошая книга о личных финансах наверняка ослепит вас достоинствами сложных процентов. Достаточно, например, сказать, что сам Альберт Эйнштейн назвал их величайшим изобретением.

Темной стороной тут, конечно же, является то, что если вы тратите больше, чем зарабатываете, то вам придется «арендовать» где-то эту разницу. И вам также придется платить за эту привилегию. А платить за капитал – совершенно то же самое, что платить за что угодно. Эти затраты вытесняют многое другое, что вы, возможно, хотели бы потребить позже. Цена лучшей жизни в настоящем – менее хорошая жизнь в будущем. И наоборот, наградой за бережливость сегодня станет лучшая жизнь завтра. Так что в данный момент отложите вопросы о том, в чем хранить свои страховые пенсионные накопления – в акциях или облигациях. Первый шаг гораздо проще: начинайте экономить рано, откладывайте деньги на будущее часто и всегда вовремя погашайте задолженности по кредитным картам.

Рискни и получи вознаграждение. А вот теперь мы поговорим о том, в чем следует хранить сбережения пенсионного плана 401(k)[131] – в акциях или облигациях. Предположим, у вас есть свободные деньги и вы выбираете между двумя вариантами: одолжить их федеральному правительству, вложив в государственные облигации, или своему соседу Лэнсу, который в течение трех лет ковырялся в подвале своего дома с какими-то железками и теперь утверждает, что изобрел двигатель внутреннего сгорания, работающий на семенах подсолнечника. И федеральное правительство, и Лэнс готовы выплачивать вам по кредиту шесть процентов. Как быть? Если сосед не знает о вас ничего компрометирующего, покупайте государственные облигации. Двигатель внутреннего сгорания на семенах подсолнечника – весьма рискованное предприятие, в отличие от государственных облигаций. Лэнс может в итоге найти деньги на изготовление своего детища, но, скорее всего, не под шесть процентов. Более рискованные инвестиции для привлечения капитала должны предлагать более высокую ожидаемую доходность. Это не сложный финансовый закон, понятный только посвященным, – именно так и работает рынок. Ни один разумный человек не станет вкладывать деньги в дело, если в другом месте можно получить такой же ожидаемый доход с меньшим риском.

Последствия этого незыблемого правила для инвесторов совершенно очевидны: соглашаясь на больший риск, вы получаете за это некоторую компенсацию. Таким образом, чем больше рискованных активов в вашем портфеле, тем выше его доходность – в среднем. Да-да, опять это надоедливое «в среднем». Если ваш портфель рискованный, значит, время от времени с вашими инвестициями случаются очень большие неприятности. Ничто не выражает эту мысль точнее, чем старый заголовок в Wall Street Journal: «Купив облигации, лучше спишь по ночам, но за это приходится платить»[132]. В озаглавленной так статье анализировалась доходность акций и облигаций в период с 1945 по 1997 год. Портфель, состоящий из одних акций, в среднем ежегодно приносил 12,9 процента прибыли; портфель, состоящий только из облигаций, приносил относительно жалкие 5,8 процента в год. Тут вы, возможно, спросите себя, какие же лопухи покупают облигации? Не спешите с выводами. В той же статье исследовалась эффективность разных портфелей в самые неудачные годы. Так вот портфель акций в свой худший год «похудел» на 26,5 процента, а портфель облигаций за один неудачный год ни разу не потерял больше 5 процентов своей стоимости. Аналогичным образом, в период между 1945 и 1997 годами портфель акций восемь раз имел негативную годовую доходность, а портфель облигаций только однажды. Отсюда вывод: риск вознаграждается – если вы способны его терпеть.

Эти рассуждения возвращают нас к эндаумент-фонду Гарвардского университета – того, что во время финансового кризиса 2008 года лишился почти трети своего капитала. А Йельский университет потерял четверть своего некоммерческого фонда. А вот моя теща в тех же мрачных экономических условиях заработала примерно три процента годовых благодаря тому, что почти все ее активы хранились на банковских депозитах и текущих банковских счетах. Так, может быть, моя теща инвестиционный гений? Или Гарвардскому университету следовало бы положить большую часть своих активов на гигантский текущий счет в банке? На оба вопроса ответ отрицательный. Моя теща всегда хранит активы безопасным, но низкодоходным способом, потому что не любит рисковать. В итоге она надежно защищена в плохие времена. Однако если в особо удачный год фондовый рынок приносит некоторым инвесторам 18-процентную прибыль, она зарабатывает все те же три процента. А вот Гарвардский и Йельский университеты и другие учебные заведения с крупными эндаумент-фондами, идущие на значительные риски и инвестирующие средства в относительно неликвидные ценные бумаги, получали во времена экономического бума баснословные прибыли. (Ликвидность отражает то, насколько быстро и предсказуемо ресурс может быть превращен в наличные деньги. Неликвидные инвестиции, например вложение средств в раритетные произведения искусства или корпоративные облигации Венесуэлы, должны компенсировать этот недостаток высокими процентами. Однако если вам потребуются наличные и нужно будет быстро избавиться от неликвидных инвестиций, сделать это будет весьма непросто.) Таким институтам время от времени приходится платить за свои агрессивные портфели некоторую цену, но в долгосрочной перспективе удары судьбы, как правило, с лихвой компенсируются доходами значительно более заманчивыми, чем жалкие проценты по банковским депозитам. И самое главное – эндаумент-фонды отличаются от типичного инвестора, планирующего обучение в высшем учебном заведении или выход на пенсию: их инвестиционный горизонт теоретически бесконечен, следовательно, они могут позволить себе некоторые очень плохие годы или даже десятилетия, если это максимизирует их прибыль в течение следующей пары сотен лет (хотя, следует признать, в последнее время и Гарварду, и Йелю пришлось значительно сократить бюджет, чтобы компенсировать потерю прибыли от эндаумент-фондов). Президент Йельского университета Ричард Левин в интервью Wall Street Journal сказал: «Мы получали огромные избыточные доходы. И когда все закончится и ситуация стабилизируется, я думаю, мы в целом обнаружим, что долгосрочная эффективность [эндаумента] будет выше, чем в случае отказа от рискованных инвестиций»[133]. Я подозреваю, что он прав, но это вовсе не означает, что моей теще тоже стоит воспользоваться такой стратегией.

Диверсифицируй. На своих лекциях мне нравится просить студентов играть в орлянку. Это самый лучший способ донести до них некоторые важные экономические идеи. Вот одна из них: хорошо диверсифицированный портфель существенно снижает риск серьезных потерь, не снижая при этом ожидаемого дохода. Вернемся к орлянке. Допустим, прибыль на 100 тысяч долларов, которые вам удалось накопить на счете 401 (k), зависит от того, какой стороной упадет монета: орел – стоимость ваших инвестиций вырастет вчетверо; решка – вы лишитесь всех своих накоплений. Средний итог этого упражнения весьма неплох, причем вы рассчитываете на 100-процентную прибыль[134]. К несчастью, при худшем варианте развития событий результат будет неприемлемо плохим. Шансы потери всех сбережений очень велики – 50 процентов. Попробуйте объяснить это жене (или мужу).

Так что возьмем еще пару-другую монет. Предположим, вы распределили 100 тысяч долларов со своего счета 401 (k) на десять разных инвестиций, прибыльность которых определяется по одной и той же схеме: если выпадет орел, размер вклада учетверится; если решка – вклад полностью обесценится. Ожидаемая доходность не изменилась: в среднем выпадает пять орлов и пять решек. Следовательно, пять из ваших вкладов вырастут в четыре раза, а пять обнулятся. Это обеспечит вам все ту же весьма привлекательную 100-процентную прибыль. Но посмотрите, что происходит с риском неудачи. Потерять все накопления по 401 (k) вы можете в единственном случае: если у вас все десять раз выпадет решка, а это крайне маловероятно (вероятность меньше, чем один на тысячу). А теперь представьте, что вы купили акции нескольких индексных фондов, включающих тысячи ценных бумаг со всего мира. Чтобы столько монет упало решкой – да такое просто невозможно![135]

Конечно, лучше убедиться в том, что все ваши инвестиции действительно независимы друг от друга. Одно дело – орлянка, в которой результат одного случая никак не коррелирует с результатом следующего, и совсем другое – купить акции Microsoft и Intel и считать, что ты надежно разделил свой портфель на две корзины. Да, это разные компании с разными продуктами и управляемые разными людьми, но если у Microsoft был очень плохой год, шансы, что у Intel дела тоже шли не слишком хорошо, весьма велики. Финансовый кризис, помимо всего прочего, серьезно усугубился из-за нашей веры в то, что объединение множества ипотек в одну ценную бумагу с ипотечным покрытием делает инвестиции более защищенными и предсказуемыми, чем любая отдельная ипотека, – это все равно что бросить сто монеток вместо одной. Банк с одним непогашенным ипотечным кредитом это может привести к невыполнению долговых обязательств, в результате чего он лишится всех своих капиталов. Но при покупке финансового продукта, состоящего из тысяч ипотечных кредитов, большинство из них будут оплачиваться без сложностей, что компенсирует риск случайного дефолта.

В обычное время это, очевидно, так и есть. Неплатежи по ипотеке начинаются тогда, когда заемщик заболевает или теряет работу. Причем корреляция данной ситуации по домохозяйствам мало вероятна: если банк изымает один дом в квартале в счет выплаты ипотеки, нет никаких оснований полагать, что это случится и с другими. При наличии «пузыря» на рынке недвижимости ситуация меняется. Цены на жилье резко снижаются во всей стране, а начавшийся экономический спад приведет к тому, что очень многие люди потеряют работу. И казавшиеся такими надежными ценные бумаги, обеспеченные кредитами под недвижимость, довольно быстро превратятся в так называемые токсичные активы, которые мы с вами разгребаем до сих пор.

Инвестируй вдолгую. Вы когда-нибудь присутствовали в казино в тот момент, когда кто-нибудь по-крупному выигрывал? Операторы казино радуются не меньше самого счастливчика. Почему? Да потому что в долгосрочной перспективе они получат огромные прибыли, а это всего лишь одна незначительная неприятность на пути к ней. Управлять казино прекрасно: цифры играют вам на руку. Если вы готовы ждать достаточно долго – и время от времени позировать перед фотокамерами, выдавая гигантский чек очередному случайному везунчику, – то непременно разбогатеете.

Инвестирование дает те же преимущества, что и управление казино: если вы терпеливы и готовы время от времени сносить неудачи, обстоятельства в конце концов обязательно сложатся в вашу пользу. Любой разумно составленный инвестиционный портфель непременно должен принести ожидаемую прибыль. Помните: вы одолжили капитал ряду юридических лиц и, получая его обратно, ожидаете получить еще и вознаграждение. И чем рискованнее предприятия, в которые вы вкладывали деньги, тем больше вы расчитываете получить обратно – в среднем. Следовательно, чем на более долгий срок сделаны ваши (диверсифицированные) инвестиции, тем дольше вам придется ждать, пока сработает эта магия вероятности. На каком уровне завтра закроется индекс Доу – Джонса[136]? Я понятия не имею. А каким он будет в следующем году? Не знаю. А через пять лет? Вероятно, выше, чем сегодня, но и это не стопроцентная гарантия. А через двадцать пять лет? Наверняка больше, чем сегодня; я в этом практически уверен. Глупость однодневной торговли (покупка ценной бумаги в расчете на ее продажу с прибылью через несколько часов) заключается в том, что эта операция сопряжена со всеми издержками любой операции по торговле ценными бумагами (комиссионными и налогами, не говоря уже о затратах времени), но не дает никаких преимуществ долгосрочного владения ими.

Итак, теперь у вас есть тест для личного инвестирования. В следующий раз, когда к вам придет консультант по инвестициям и пообещает 20 или 40 процентов прибыли, вы будете знать, что оказались в одной из трех ситуаций: во-первых, чтобы оправдать столь высокую ожидаемую доходность, вам должны предложить очень рискованные инвестиции (вспомните об эндаумент-фонде Гарвардского университета); во-вторых, ваш консультант по инвестициям нашел выгодный вариант, который пока не заметили опытные инвесторы всего мира, и был так любезен, что поделился с вами этой информацией (пожалуйста, позвоните и мне в таком случае); в-третьих, ваш консультант некомпетентен и/или нечестен (вспомните о Берни Мэдоффе, «прославившемся», как говорят, крупнейшей в истории финансовой аферой[137]). К сожалению, наиболее вероятна именно третья возможность.

Основные идеи экономики со временем не меняются – это одно из потрясающих ее качеств. Средневековым монархам приходилось привлекать капитал (обычно на ведение войн) точно так же, как это делают сегодня биотехнологические стартапы. Я понятия не имею, каким будет наш мир через сто лет. Может, мы начнем заселять Марс или превратим морскую воду в источник чистой возобновляемой энергии. Но я точно знаю, что в любом из этих начинаний для привлечения капитала и снижения рисков будут использоваться финансовые рынки. А еще я абсолютно уверен, что американцы не станут стройными и здоровыми, если сядут на диету, предписывающую питаться исключительно грейпфрутами и мороженым.

8. Мощь групп, объединенных по интересам: что экономика говорит нам о политике

Однажды много лет назад я поехал в отпуск в компании друзей. Когда они узнали, что я среди них единственный ученый, всех это обстоятельство немного заинтересовало. А когда я объяснил, что занимаюсь изучением государственной политики, один из товарищей скептически спросил: «Если люди так много знают о государственной политике, почему у нас творится такой бардак?» С одной стороны, глупо задавать такой вопрос, это все равно что спросить: «Если мы так много знаем о медицине, почему люди продолжают умирать?» Конечно, десять лет спустя всегда можно придумать остроумный ответ на любой услышанный в прошлом вопрос. Тогда я, признаться, отделался жалким бормотанием: «Ну, это все так сложно…» А ведь мог бы указать на то, что в сфере государственной политики, как и в медицине, мы достигли некоторых довольно важных успехов. Ведь сегодня американцы здоровее, богаче, лучше образованы и менее уязвимы для колебаний экономики, чем в любой другой период нашей истории, – даже несмотря на недавний экономический спад.

Как бы там ни было, этот вопрос застрял в моей голове на долгие годы в значительной степени потому, что в нем содержится намек на один весьма важный момент: даже когда экономисты достигают консенсуса относительно того, какие политические шаги повысили бы благосостояние всего общества, эти шаги часто наталкиваются на непреодолимую стену политической оппозиции. Отличный пример – международная торговля. Я не знаю ни одного более-менее известного экономиста, который не считал бы международную торговлю решающим фактором процветания как богатых, так и бедных стран. Существует только одно «небольшое» противоречие: именно дебаты о международной торговле выводят сегодня людей на улицы с митингами и протестами – в буквальном смысле слова. Соглашения о расширении торговли вроде Североамериканского соглашения о свободной торговле вызывали ожесточенные политические баталии задолго до того, как на улицы Сиэтла и Генуи вышли демонстранты, яростно протестующие против глобализации.

Тем временем законодательные программы, объединяемые в единый пакет на основе сговора представителей отдельных регионов США, успешно проходят через Конгресс, щедро снабжая деньгами мелкие проекты, которые вряд ли можно назвать соответствующими национальным интересам. Например, на протяжении почти сорока лет из федерального бюджета США американским фермерам – производителям мохера выплачивались наличные. (Мохер изготавливается из шерсти ангорских коз и считается заменой обычной шерсти.) Эти субсидии были введены в 1955 году по запросу ВВС США в целях должного обеспечения промышленности пряжей для военной формы на случай войны. Это решение я оспаривать не собираюсь. Но уже с 1960-х военные перешли на пошив униформы из синтетических материалов. А правительство еще 35 лет продолжало субсидировать производителей мохера, причем весьма щедро. В конце концов субсидия, обреченная на незавидную судьбу своей абсолютной абсурдностью, была аннулирована, после того как стала образцом законодательных программ, объединяемых в единый пакет на основе сговора представителей отдельных регионов США.

Потом, когда внимание общества отвлекло что-то другое, субсидию вернули. Закон о сельском хозяйстве 2008 года предполагает выплаты для производителей шерсти и мохера с 2008 по 2012 год. Как это случилось?

Фермеров – производителей мохера не назовешь чрезвычайно мощной силой, отлично финансируемой или на редкость изощренной в политических вопросах. Они – ни первое, ни второе, ни третье. В сущности, именно благодаря своей малочисленности фермеры, производящие мохер, имеют возможность получать от правительства крупные субсидии практически незаметно для налогоплательщиков. Предположим, в стране тысяча таких фермеров, и каждую весну каждый из них получает от федерального правительства чек на 100 тысяч долларов просто за то, что производит мохер. Получатели субсидии, безусловно, относятся к ней с чрезвычайным интересом: скорее всего, она заботит их намного больше, чем любой другой политический шаг или решение правительства. В то же время всех остальных, кто платит сущие гроши в виде дополнительных налогов, чтобы сохранить никому не нужные поставки мохера, этот вопрос практически не волнует. Любой политик, специализирующийся на проблемах занятости населения, может подсчитать, что при голосовании за «мохеровые» субсидии он получит мощную поддержку от производящих его фермеров, а другим избирателям на это просто наплевать. Не такая уж трудная в решении политическая задача!

К сожалению, производители мохера не единственная группа, которая выстроилась в очередь за субсидиями, налоговыми льготами, защитой отрасли или какими-либо другими мерами государственной политики, подкидывающими им деньжат. В сущности, самые ловкие и изобретательные политики могут обменивать одни льготы на другие: вы поддерживаете производителей мохера в моем округе, а я поддерживаю государственные субсидии на строительство Зала славы победителей в игре бинго в вашем округе. Когда я работал спичрайтером губернатора штата Мэн, мы обычно называли бюджет штата рождественской елкой; каждый законодатель мог повесить на нее свое украшение. Сейчас я живу в Иллинойсе, в пятом избирательном округе, где не одно десятилетие побеждал Дэн Ростенковски (а позже Рам Эмануэль). Сегодня жители Чикаго могут ездить по городу и показывать, что построил Рости. Например, когда нашему Музею науки и промышленности потребовались десятки миллионов долларов на строительство подземного гаража, Дэн Ростенковски нашел средства в федеральном бюджете[138]. Справедливо ли то, что налогоплательщикам из Сиэтла или сельскохозяйственного Вермонта пришлось оплачивать гараж для музея Чикаго? Конечно же нет. Однако в минувшие выходные я возил в этот музей своих детей и мы попали в страшный ливень, и я был очень рад, что имею возможность припарковаться в крытом помещении. По причине таких вот благ для города Дэна Ростенковски, который, кстати, недавно вышел из федеральной тюрьмы, до сих пор встречают на политических собраниях в Чикаго стоя и бурными аплодисментами.

Закон о стимулировании экономики, принятый администрацией Обамы на пике финансового кризиса, тоже представляет собой поистине гигантскую законодательную «рождественскую елку». В следующей главе я высказываю мысль, что в тех обстоятельствах этот шаг казался довольно логичным. Однако ни один здравомыслящий человек не разработал бы законопроект, в который включено финансирование буквально всего, от экологически чистых мототележек для гольфа до полярного ледокола. Таким образом, процедура, десятилетиями снабжавшая щедрыми субсидиями фермеров – производителей мохера, жива и здорова. Поговорим, например, об этаноле – якобы экономически чистой присадке к автомобильному бензину, которая производится на основе зерна. Налог на бензин, смешанный с этанолом, на 5,4 цента меньше налога на чистый бензин якобы потому, что при сгорании бензина с добавлением этанола в атмосферу выбрасывается меньше вредных веществ по сравнению с чистым бензином. Кроме того, использование смеси бензина с этанолом снижает зависимость США от импорта нефти. Разумеется, ни ученые, ни защитники окружающей среды не уверены в том, что этанол – такая уж замечательная замена. Исследование, проведенное в 1997 году Главным бюджетно-контрольным управлением США, внепартийным исследовательским подразделением Конгресса, показало, что использование этанола оказывает совсем незначительный позитивный эффект как на окружающую среду, так и на зависимость США от зарубежной нефти. И все же субсидия на этанол была одобрена и обошлась бюджету США в 7,1 миллиарда долларов недополученных доходов. Но хуже всего то, что этанол, возможно, только усиливает некоторые виды загрязнения атмосферы. Он испаряется быстрее чистого бензина, что при высоких температурах усугубляет исчезновение озонового слоя атмосферы. В отчете об исследовании, опубликованном в 2006 году в периодическом издании трудов Национальной академии наук США, делается вывод, что, по сравнению с бензином, этанол действительно уменьшает выбросы парниковых газов на 12 процентов, но также указывается, что, даже если пустить весь урожай зерна страны на изготовление этого химического вещества, он заменит лишь небольшую часть американского потребления бензина. Кроме того, само производство зерновых культур не способствует улучшению состояния окружающей среды из-за попадания в почву удобрений и пестицидов, в больших количествах используемых производителями зерна[139].

Впрочем, мы слишком увлеклись наукой и упускаем из виду главное. Как отмечалось в New York Times в разгар президентской гонки 2000 года, «Независимо от того, является этанол отличным топливом для автомобилей или нет, в предвыборных кампаниях в Айове упоминание о нем творит чудеса»[140]. Налоговая субсидия на этанол повышает спрос на зерно, что, соответственно, обогащает фермеров. Накануне закрытого собрания партии в Айове, на котором выдвигаются и назначаются кандидаты в Конгресс, фермер – производитель зерна Марвин Флиер в интервью Times заявил: «Иногда мне кажется, что [кандидаты] просто стараются нас ублажить. – А затем добавил: – Это, конечно, отнюдь не самое плохое в жизни». Национальная ассоциация производителей кукурузы подсчитала, что программа продвижения этанола существенно повышает спрос на зерно, увеличивая тем самым на 30 центов цену каждого продаваемого фермерами бушеля.

Сенатор от Нью-Джерси (не самый «зерновой» штат США) Билл Брэдли выступал против выделения субсидии на этанол на протяжении всех трех своих сроков. В сущности, одним из его важнейших достижений на этом посту стало очищение налогового кодекса от субсидий и лазеек, которые в совокупности приносили больше вреда, чем пользы. Но когда в 1992 году Билл Брэдли приехал в Айову в качестве кандидата в президенты от Демократической партии, пообщавшись с фермерами, он вдруг воспылал горячей любовью к налоговым льготам на этанол и начал их всячески поддерживать. Короче говоря, бывший сенатор понял, что этанол имеет решающее значение для избирателей штата Айова, а Айова имеет решающее значение для исхода предвыборной президентской гонки. С тех пор каждый кандидат в президенты поддерживал субсидию на этанол, за исключением одного – Джона Маккейна. К его чести надо сказать, что сенатор Маккейн резко выступал против этой субсидии во время обеих президентских гонок, и в 2000-м, и в 2008 году. И хотя его упорство и достойно восхищения, напомним об одной весьма существенной детали: нынешний президент США не Джон Маккейн, а Барак Обама – сторонник субсидии на этанол.

Конечно, пример с этанолом представляет собой не тот случай, когда мощные лоббисты заставляют остальных граждан подчиняться своим интересам. В США фермеры составляют лишь 2–3 процента населения страны; еще меньше фермеров выращивают зерно. Если бы выжимание милостей из политиков было возможно исключительно с помощью грубой силы, то те из нас, кто не в состоянии отличить телочку от кастрированного бычка, скорее всего, без труда справились бы с фермерами. А американские избиратели-правши могли бы объединиться и потребовать себе налоговые льготы за счет избирателей-левшей. Ну а у производителей мохера не было бы никаких шансов. На самом деле все обстоит иначе.

Современные экономисты предлагают теорию политического поведения, которая намного больше соответствует тому, что мы наблюдаем в реальном мире. Лоббистам, защищающим интересы конкретных групп, выгодно, чтобы эти группы были маленькими. Гэри Беккер из Чикагского университета, лауреат Нобелевской премии, так мощно повлиявший на осмысление нами важности человеческого капитала, в начале 1980-х годов написал серию статей, в которых весьма элегантно сформулировал концепцию, со временем ставшую известной как экономика регулирования. Основываясь на работе, идейно уходящей корнями аж к докторской диссертации Милтона Фридмана[141], Беккер предположил, что при прочих равных условиях маленькие, хорошо организованные группы добиваются в политическом процессе наибольшего успеха. Почему? Потому что затраты, связанные с любыми благами и льготами, которые такие группы выжимают из системы, равномерно распределяются между членами неизмеримо большего и неорганизованного сегмента населения.

Вернемся к примеру с этанолом. Все выгоды от этой налоговой субсидии в размере семи миллиардов долларов достаются совсем небольшой группе фермеров, что делает эту льготу чрезвычайно прибыльной для каждого из ее членов. А расходы распределяются между оставшимися 98 процентами населения США, в результате чего проблема этанола не возглавляет наш с вами список повседневных забот, расположившись рядом с эффективной гигиеной полости рта. Противоположная ситуация складывается с моей гипотетической программой, в рамках которой избиратели-левши вынуждены оплачивать субсидии для избирателей-правшей. Как известно, на девять праворуких американцев приходится примерно один левша, так что если бы каждому правше полагалась государственная субсидия в размере 100 долларов, то каждому избирателю-левше, чтобы финансировать эту выплату, пришлось бы выложить 900 долларов. Левшей налоговый платеж в 900 долларов непременно вывел бы из себя, возможно, настолько, что этот налог переместился бы в разряд их главных политических проблем, в то время как получение 100 долларов вызывали бы у правшей, скорее всего, не слишком большую радость. И любой опытный и ловкий политик, очевидно, смог бы весьма существенно улучшить перспективы своей политической карьеры, голосуя в унисон с левшами.

Расскажу об одном весьма любопытном факте, приобретающем огромный смысл в свете того, что мы только что обсуждали. В странах, где фермеры составляют небольшую часть населения, таких как США и европейские государства, правительство, как правило, предоставляет большие субсидии для сельского хозяйства. Но в регионах, где населения, занимающегося таким трудом, относительно много, например в Китае и Индии, субсидируются в основном другие отрасли. Тамошние фермеры вынуждены продавать свой урожай по ценам, ниже рыночных, чтобы городские жители могли относительно дешево приобретать основные продукты питания. Иными словами, в первом случае фермеры получают от политиков выгоды, во втором им приходится платить за выгоды, предоставляемые другим. Объединяет эти примеры то, что в обоих случаях большая группа субсидирует меньшую.

Как известно, в политике хвост может вилять собакой, что порой приводит к весьма серьезным последствиям для экономики.

Гибель от тысячи субсидий. В масштабах 14-триллионной экономики США затраты на подземный гараж, построенный для Музея науки и промышленности Дэном Ростенковски, совсем невелики. То же самое касается и субсидий на этанол. Сюда можно отнести также торговый протекционизм для производителей сахара, налоговые льготы для фармацевтических компаний с производственными мощностями в Пуэрто-Рико и ценовую поддержку фермеров – производителей молочных продуктов. Однако в сумме все эти и десятки тысяч других подобных льгот, дотаций и субсидий очень даже существенны. Совсем незначительные необоснованные выгоды разрушают основную, фундаментальную функцию рыночной экономики – использование исходных ресурсов для максимально эффективного производства продуктов и услуг. Если правительство вынуждено поддерживать цену на молоко, значит, на рынке развелось слишком много фермеров, производящих этот продукт. Самое лучшее определение «налогового убежища», какое я когда-либо слышал, – это «инвестиции или поведение, которые при отсутствии налогового аспекта были бы бессмысленными». И в этом заключается главная проблема: правительство ни в коем случае не должно предоставлять людям стимулы, побуждающие их делать то, что в противном случае не имело бы смысла.

В главе 3 были изложены причины, по которым эффективное государственное управление не просто важно, а критически важно. При этом, когда Конгресс США обращает внимание на какую-нибудь проблему, дело, как правило, заканчивается тем, что на «рождественской елке» появляется множество новых украшений. Покойный Джордж Стиглер, экономист из Чикагского университета, лауреат Нобелевской премии 1982 года, высказал весьма любопытную и противоречивую идею: компании и отрасли часто выигрывают от регулирования. По сути, они могут использовать политический процесс для создания норм и правил, которые либо помогают им самим, либо препятствуют эффективной работе конкурентов.

Звучит не слишком правдоподобно? Рассмотрим в качестве примера аттестацию школьных учителей. В каждом штате все учителя государственных школ, желающие получить лицензию на преподавание, обязаны соответствовать определенным требованиям. Большинство людей считают такой подход вполне разумным. В Иллинойсе требования к аттестации на протяжении нескольких лет становились более строгими, что, конечно же, представляется вполне обоснованным, особенно учитывая нашу нацеленность на реформу системы общего образования. Но если внимательнее изучить политику в области аттестации педагогов, то вырисовывается довольно мрачная картина. Учительский профсоюз, одна из мощнейших политических сил в США, всегда поддерживал реформы, требующие более тщательной подготовки и тестирования его членов. Однако не следует забывать читать важную информацию, напечатанную мелким шрифтом: почти все без исключения принятые в этом направлении законы освобождают от выполнения данного требования уже работающих учителей. Иными словами, люди, которые только хотят стать учителями, должны пройти дополнительное обучение или сдать новые экзамены; а те, кто уже работает в школе, этого делать не обязаны. Если требования к аттестации принимаются ради блага учащихся, то какой смысл в этом законе? Ведь если для качественного преподавания необходимо обладать определенными умениями, то эти требования, по всей вероятности, относятся абсолютно ко всем учителям.

Не имеют особого смысла и некоторые другие аспекты закона, регламентирующего аттестацию педагогов. Например, учителя частных школ – а многие из них специалисты с многолетним опытом – не могут преподавать в государственных школах, пока не перепрыгнут через целый ряд всевозможных «обручей» (включая педагогическую практику), что почти наверняка никому не нужно. Не имеют права на это и университетские профессора. Следовательно, когда Альберт Эйнштейн начал работать в Принстонском университете, он автоматически лишился права преподавать физику в средней школе.

Больше всего во всей этой бессмыслице поражает (и раздражает) то, что, согласно данным исследований, требования к аттестации практически никак не коррелируют с результатами обучения школьников. Самое убедительное доказательство этого, которое в полной мере согласуется со всеми другими известными мне доказательствами, нам представляет Лос-Анджелес. Когда в конце 1990-х годов в Калифорнии приняли закон об уменьшении размеров школьного класса, городу пришлось нанять огромное количество новых учителей, причем многие из них не были аттестованы. Вскоре после этого были собраны данные об успеваемости учеников в классах, где преподавали разные учителя. Исследование проводила группа ученых из Брукингского института – этого, можно сказать, мозгового центра в области государственной политики; называлось оно Hamilton Project. Проанализировав успеваемость 150 тысяч учащихся за три года, исследователи пришли к следующим выводам. Во-первых, качество преподавания имеет значение. Дети, которые учились у преподавателей из квартиля наилучших, опережали своих ровесников, учителя которых относились к квартилю наихудших, на 10 процентных пунктов (с учетом начального уровня успеваемости). Во-вторых, аттестация не имеет никакого значения. В частности, исследование «не выявило статистически значимых различий в успеваемости учащихся, которым преподавали аттестованные и неаттестованные педагоги». В итоге авторы исследования порекомендовали штатам отменить требования, препятствующие талантливым людям, не прошедшим аттестацию, преподавать в средней школе[142]. Однако большинство штатов до сих пор поступают с точностью до наоборот.

Джордж Стиглер сказал бы, что все это очень легко объяснить. Только подумайте о том, как сильно аттестация идет на пользу уже работающим учителям и не благоприятствует студентам педагогических вузов. Преграды, препятствующие вхождению новичков в профессию, ограничивают приток новых учителей, что, безусловно, хорошо для тех, кто уже преподает в школе. Любые препятствия подобного рода только на руку тем, кто находится внутри ситуации.

Меня весьма сильно интересуют все виды профессионального лицензирования – требования получить лицензию на право заниматься профессиональной деятельностью в любой сфере. В своей докторской диссертации я даже попытался описать и объяснить странную картину, сложившуюся в Иллинойсе: здесь, как ни странно, требуют лицензию от парикмахеров и маникюрш, но не от электриков. Однако из-за плохо выполненной электриком работы может сгореть целый квартал, а вот неудачный маникюр или кривую стрижку большинство из нас сочтут меньшим преступлением. Тем не менее штат регулирует деятельность именно этих специалистов. И по-моему, это объясняется лоббированием интересов отдельных групп. Лучше всего вероятность того, что у вас потребуют лицензию на определенный вид занятий в штате Иллинойс, предсказывает размер и бюджет соответствующего профессионального объединения. Общее число представителей любой профессии мало по сравнению с общей численностью населения штата, в результате чего все эти группы имеют те же преимущества, что и производители мохера. Размер и бюджет профессионального объединения отражают то, в какой степени его члены сумели сплотиться для использования профессиональной принадлежности в своих интересах. Примечательно, что политика – более верный предиктор необходимости лицензирования, нежели опасность, которую несет обществу низкая компетенция членов профессиональной группы, измеряемая, кстати, надбавкой за повышенную ответственность. Прав Джордж Стиглер: группы стремятся получить лицензию.

Небольшие, хорошо организованные группы, образно говоря, летают ниже радара, и им часто удается «уломать» законодателей разрешить им делать то, что вовсе не обязательно отвечает интересам всех остальных граждан. Экономистов, особенно представителей Чикагской школы, выступающих за более свободный рынок, иногда считают враждебно настроенными по отношению к государственному регулированию, однако точнее их было бы назвать людьми, настроенными скептически. Чем шире сфера охвата власть имущих, тем больше возможностей у групп, основанных на общности интересов, выторговать для себя привилегии, не имеющие никакого отношения к исполнению государством своих главных функций, описанных в главе 3.

Тирания статус-кво. Если небольшие группы способны получить желаемое посредством законодательного процесса, точно так же они могут и помешать тому, что им не нравится, или хотя бы попытаться это сделать. Выдающийся экономист Йозеф Шумпетер, автор термина «созидательное разрушение», описывал капитализм как непрерывное разрушение старой структуры и создание новой. Этот процесс может быть хорош для мира в целом, но плох для компаний и отраслей, из которых состоит «старая структура». Те, кто стоит на пути прогресса капитализма, или разрушений, с их точки зрения, всегда будут использовать все доступные им средства, чтобы избежать этой незавидной участи, в том числе, конечно, и политику. Да и почему бы им этого не делать? Законодательный процесс помогает тем, кто сам очень хочет себе помочь. Группы с общими интересами, на которые со всех сторон наседают конкуренты, могут попытаться прибегнуть к защите своей отрасли, получить помощь от государства, добиться льготного налогообложения или ограничений на конкурирующие технологии либо другого особого отношения к себе. И когда над той или иной группой нависает серьезная угроза увольнения или банкротства, призывы о помощи к политикам звучат все громче и убедительнее.

И в чем же проблема? А в том, что если политики решают защитить старую экономическую структуру, то все остальные не получают никаких выгод и преимуществ, которые несет в себе новая структура. Роджер Фергюсон – младший, вице-председатель совета директоров Федеральной резервной системы с 1999 по 2006 год, объясняет: «Люди, которые принимают политические решения, но не способны по достоинству оценить взаимосвязь между безжалостным перемалыванием компаний в конкурентной среде и созданием богатства, в итоге сосредоточивают усилия на отмирающих методах и навыках. Они вводят законы, направленные на защиту слабых, устаревших технологий, тем самым существенно замедляя прогресс экономики»[143].

Как политические соображения, так и простое человеческое сочувствие заставляют нас протянуть руку помощи тем, кто сильно пострадал от конкуренции. Если мучительные перемены порождают прогресс, то экономический пирог должен увеличиваться. А при увеличении пирога по крайней мере некоторую часть его прироста следует предложить проигравшим – будь то в виде помощи в переходный период, профессиональной переподготовки или в какой-либо иной форме, которая поможет сбитым с ног подняться. Например, помимо всего прочего, более приемлемым Североамериканское соглашение о свободной торговле сделало условие о компенсации американским работникам, которые могли лишиться работы из-за расширения торговли с Мексикой. Таким же образом многие штаты тратят деньги, полученные в результате крупных юридических соглашений с табачной промышленностью, на выплату компенсаций фермерам, выращивающим табак, чьи доходы существенно сокращаются из-за снижения потребления данного продукта.

Впрочем, следует проводить четкую границу между использованием политики в целях создания «подушки безопасности» для тех, кто пострадал от созидательного разрушения, и использованием ее для того, чтобы остановить этот созидательный процесс. Взять хотя бы телеграф и транспортную службу Pony Express. Одно дело – помочь уволенным работникам компании Pony Express, переподготовив их для работы телеграфистами, и совсем другое – помочь им, запретив телеграф. Однако иногда наш политический процесс делает нечто подобное по причинам, которые мы обсуждали в разговоре о субсидиях для производителей мохера. Экономические выгоды конкуренции огромны, но они распределяются между членами широкой группы; издержки конкуренции обычно меньше, но сильно сконцентрированы. В итоге получатели выгод от созидательного разрушения практически не замечают своей пользы, а проигравшие в борьбе приковывают себя к двери в офисе конгрессмена, ища у него защиты, – и так, скорее всего, поступил бы каждый из нас, грози ему опасность лишиться средств к существованию.

Именно так обстоит дело и в сфере международной торговли. В целом международная торговля выгодна для потребителей. Мы платим меньше за обувь, автомобили, электронику, продукты питания и прочие продукты, которые лучше или дешевле производить в других странах – или дешевле производить в нашей стране благодаря конкуренции с зарубежными компаниями. Наша жизнь улучшается тысячами почти незаметных для нас способов, имеющими при этом весьма мощный кумулятивный эффект. Оглядываясь назад, на времена правления президента Клинтона, бывший министр финансов Роберт Рубин размышляет: «Экономические выгоды снижения тарифов, о которых мы вели переговоры последние восемь лет, – это самое существенное снижение налогов за всю историю человечества»[144].

Но более дешевой обуви и более качественного телевизора, по всей видимости, недостаточно, чтобы обычный человек сел на самолет и полетел митинговать в защиту прав Всемирной торговой организации (ВТО). В то же время большинство людей, чье благополучие напрямую зависит от глобализации, точнее, от ее отсутствия, мотивированы гораздо сильнее.

В 1999 году Американская федерация труда и Конгресс производственных профсоюзов (American Federation of Labor/Congress of Industrial Organizations – AFL–CIO) и другие профсоюзы отправили около тридцати тысяч своих членов в Сиэтл протестовать против расширения ВТО. Этот шаг был сделан под весьма сомнительным предлогом: якобы профсоюзы обеспокоены низкими заработными платами и плохими условиями труда в развивающихся странах. Ну не бред ли? AFL–CIO беспокоят только американские рабочие места. Расширение международной торговли привело бы к поступлению более дешевых товаров на американский рынок и к потере рабочих мест и закрытию предприятий в США. Именно эти причины мотивируют работников устраивать демонстрации протеста, как это бывало в истории много раз. Сначала это были луддиты – группы английских текстильщиков, уничтоживших производственное оборудование в знак протеста против низкой заработной платы и безработицы, вызванных механизацией. Представьте себе, что было бы с нами сейчас, если бы они тогда добились своего?

Исторический факт: в начале XV века в технологическом отношении Китай существенно опережал Запад. Он заметно превосходил нас и в научном знании, и в сельском хозяйстве, и в инженерии, даже в ветеринарной медицине. Китайцы начали выплавлять железо в 200 году до нашей эры, на пятнадцать веков раньше европейцев. И все же промышленная революция произошла в Европе, а китайская цивилизация к тому времени зачахла. Почему? Согласно одной из интерпретаций историков, китайские элиты ценили стабильность выше прогресса. Лидеры страны упорно препятствовали мучительным социальным переменам, которые сделали возможной промышленную революцию. В XV веке правители Китая запрещали дальнее торговое мореплавание, препятствуя торговле и экономическому развитию, открытию новых земель и позитивным изменениям в обществе, к которым все это неизменно приводит.

Со временем люди разработали институты, для того чтобы интересы широких слоев превалировали над интересами, пусть даже в высшей степени понятными и объяснимыми, более узких групп. Например, когда администрация ведет переговоры о международных торговых соглашениях, президент часто стремится получить от Конгресса «полномочия с ускоренной процедурой». Конгресс по-прежнему обязан ратифицировать любое достигнутое соглашение, но только путем голосования «за» и «против»; нормальная процедура внесения поправок при этом аннулируется. По логике, законодателям не позволяется «потрошить» соглашение, изымая из режима налогообложения избранные отрасли; но ведь торговое соглашение, обеспечивающее защиту некоторым группам, объединенным особыми интересами в каждом регионе, – это уже не торговое соглашение. Ускоренная процедура заставляет политиков, которые так много говорят о свободной торговле, действовать в соответствии со своими заявлениями.

Несправедливо критикуемая Всемирная торговая организация на самом деле представляет собой просто международную версию этой ускоренной процедуры. Ее основная задача – ведение переговоров в целях снижения торговых барьеров между разными странами, в каждой из которых весьма напористо действует множество внутренних групп, объединенных общими интересами. ВТО делает этот процесс политически более управляемым, определяя, какие шаги обязательно нужно сделать странам, желающим вступить в эту организацию: открыть рынки, отменить субсидии для отдельных отраслей, поэтапно снизить таможенные тарифы и тому подобные. Такова цена членства в ВТО. Страны, допущенные в эту организацию, получают доступ к рынкам всех ее членов – а это огромный пряник, побуждающий политиков со всего мира решительно говорить «нет» своим производителям мохера.

Отсрочка исполнения приговора для наших политиков. Осенью 2000 года началась одна довольно бесперспективная политическая карьера. Меня избрали президентом Ассоциации жителей нашего квартала. Хотя это, наверное, слишком сильно сказано. Предыдущий президент просто спросил, согласен ли я занять его место, и я, наивный, не смог отказаться. Примерно в то же время Управление городского транспорта Чикаго объявило о своих планах расширить станцию надземки, которая проходит рядом с нашими домами. Предполагаемое расширение привело бы станцию в соответствие с требованиями Закона о правах инвалидов и позволило бы Управлению обслуживать больше пассажиров. А еще пути надземной дороги – и, соответственно, сопровождающий ее шум – переместились бы почти на 10 метров ближе к нашим домам. Короче говоря, этот план был хорош для Управления городского транспорта Чикаго и плох для жителей домов, входящих в нашу Ассоциацию. Под моим мощным руководством мы писали письма, проводили собрания, консультировались с архитекторами, представляли альтернативные планы (некоторые из них предполагали снос домов в других местах нашего квартала). В конце концов район Фуллертон-авеню все же получил новую станцию надземки, но только после того, как мы сделали все, что было в наших силах, чтобы сорвать этот проект.

Дамы и господа, мы все входим в разные группы с общими интересами и усиленно лоббируем их. Все без исключения. Пусть вы не разводите ангорских коз и не выращиваете зерно, вы – часть какой-нибудь группы, точнее говоря, далеко не одной, со своими уникальными интересами: профессиональной, этнической, демографической, отраслевой. По меньшей мере вы часть своего района и своей страны. Как гласит старая пословица, где родился, там и пригодился. Конечно, было бы наивно провозглашать, что политики просто обязаны делать правильные вещи. Старое клише о трудных решениях никогда не утратит своей силы. Правильными вещами – в данном случае решениями, которые принесут народу больше выгод, чем затрат, – не заставишь людей аплодировать стоя. Гораздо более вероятно, что многие люди, чье положение вы улучшили, вряд ли вообще заметят это, тогда как небольшая группа, которая пострадала от ваших действий, забросает ваш автомобиль помидорами.

В 2008 году моя бесперспективная политическая карьера стала более интересной – но отнюдь не более перспективной. Президент Обама назначил Конгрессмена Рама Эммануэля на пост главы своей администрации, в результате чего появилась вакансия в Пятом избирательном округе Иллинойса. Это мой избирательный округ, и я наряду с более чем двумя десятками других кандидатов решил принять участие в дополнительных выборах и, возможно, занять освободившееся место. (Прошу не путать эту кампанию с борьбой за вакантное место в Сенате штата Иллинойс, которое в свое время пытался продать бывший губернатор Род Благоевич.) Я рассуждал примерно так: раз уж я собираюсь писать книги, вроде той, которую вы держите в руках, в которых критикуется государственная политика, то мне надо быть готовым выйти на ринг, а не просто бросаться камнями со зрительского места. Кстати, я выступал против субсидии на этанол, что было довольно бессмысленно, учитывая, что Пятый избирательный округ полностью городской и в нем не живут фермеры, выращивающие зерно.

Краткий рассказ об опыте, почерпнутом мной в той кампании, станет кульминационным моментом этой главы. На первом же собрании кандидатов его председатель, политический обозреватель одной из чикагских газет, попросил каждого из нас прокомментировать федеральные программы целевого финансирования. Эти программы ассигнований представляют собой механизм, с помощью которого конгрессмены вставляют в законопроекты правительственные дотации; ассигнования направляют федеральные деньги на реализацию определенного проекта в округе конкретного конгрессмена, надежно защищая его от официального анализа для оценки, имеет данный проект смысл или нет. Например, благодаря ассигнованиям в транспортной сфере – скажем, пресловутого «моста в никуда» на Аляске[145] – деньги на строительство объектов выделяются, несмотря на то что Министерство транспорта США никогда не стало бы их финансировать. Наш председатель поднял эту тему потому, что, согласно первому законопроекту о расходах, подписанному президентом Обамой, было выдано почти девять тысяч ассигнований. Нет-нет, я вовсе не преувеличиваю.

Один за другим кандидаты подвергали суровой и заслуженной критике и саму концепцию ассигнований, и поддерживающих их политиков. А один из участников собрания даже предложил арестовывать конгрессменов за подобные деяния. Однако, как позже выяснилось, вопрос об ассигнованиях оказался просто ловушкой, и весьма хитроумной. В итоге председатель задал всем уточняющий вопрос: «Итак, надо полагать, что, будучи избранными, вы все выступите против программы целевого финансирования Детской мемориальной больницы?» Как вы, возможно, уже догадались, эта детская больница находится в Пятом избирательном округе, менее чем в трехстах метрах от места проведения нашего собрания. Признаться, ответы кандидатов на этот дополнительный вопрос были менее эмоциональными, нежели первоначальные нападки на программы ассигнований в целом, и, как правило, включали в себя замечания в таком духе: «Ну, детская больница – другое дело», «Нет, ведь тут речь идет об ассигнованиях для детей» и «Став конгрессменом, я сделаю для поддержки Детской мемориальной больницы все, что смогу». И никто уже не предлагал сажать в тюрьму политиков, поддерживающих правительственные дотации в пользу местной детской больницы.

Выходит, мы презираем программы ассигнований – за исключением выделяемых нам. Конгрессмена, который добивается специального финансирования для расширения Детской мемориальной больницы, безусловно, ждет большой успех и всеобщее признание. Его ждет церемония разрезания ленточки по случаю завершения проекта с кексами, соком и выступлениями людей, воспевающих его тяжкую работу политического деятеля в Конгрессе. Почему сбылось это чудо? Вовсе не потому, что этот политик выступил перед палатой представителей с вдохновенной речью, а остальные 534 конгрессмена решили щедро профинансировать детскую больницу в штате Иллинойс. Ему удалось добиться нужного результата благодаря тому, что он поддержал законопроект, предусматривающий девять тысяч таких дотаций и ассигнований; и одно из них выделялось ему. Такова политическая реальность нашей демократической системы: мы обожаем конгрессмена, который находит средства для местной больницы, и ненавидим политиков, поддерживающих правительственные дотации.

Изменит ли такое положение вещей реформа финансирования избирательных кампаний? Если и изменит, то очень несущественно. Деньги, безусловно, один из главных способов привлечения внимания политического деятеля к той или иной проблеме, но существуют и другие методы. Если производители молока, выигрывающие от поддержки федеральными властями цен на их продукцию, не получат денег, они наймут лоббистов и агитаторов и те будут ходить по домам. Фермеры начнут митинговать, писать письма, угрожать голодовками и голосовать единым блоком. Реформа финансирования избирательных кампаний не избавит этих фермеров от глубокой заинтересованности в сохранении выплачиваемой им субсидии, а для тех, кто ее финансирует, эти затраты не слишком обременительны. Демократический процесс всегда будет благоприятствовать маленьким и сплоченным группам за счет больших и неорганизованных. Дело не в том, сколько человек беспокоит проблема, а в том, насколько велика их заинтересованность. Два процента, которых нечто волнует очень сильно, представляют собой значительно более мощную политическую силу, чем 98 процентов, которым что-то не нравится, но которые недостаточно мотивированы для того, чтобы хоть что-то предпринять.

Боб Керри, бывший сенатор-демократ от Небраски, заявил, что, по его мнению, реформа финансирования избирательных кампаний вряд ли приведет к существенным результатам. «Самая важная коррупция в политике никуда не денется даже при полном государственном финансировании кампаний, – сказал он в интервью The New Yorker. – Факт остается фактом: я как политик не хочу говорить вам ничего такого, из-за чего начну меньше вам нравиться. Если у меня есть выбор между бурными аплодисментами за 26 секунд привлекательной лжи и освистанием за неприятную правду, я предпочту аплодисменты»[146].

Итак, если бы меня сегодня спросили, почему неуклонно расширяющиеся знания в области государственной политики не всегда превращают наш мир в идеальный, то наиболее полный ответ вы получили бы из этой главы.

9. Ведем счет: чья экономика больше, ваша или моя?

Как я уже упоминал, в конце 1980-х я был молод и работал спичрайтером губернатора штата Мэн. Одной из моих главных обязанностей был поиск шуток. «Мне нужны действительно очень веселые шутки, – бывало, наставлял меня босс. – Такие, чтобы живот можно было надорвать, а не просто похихикать». Сегодня, два десятилетия спустя, один из анекдотов того времени выделяется из всех остальных, не столько потому, что сегодня он звучит особенно смешно, а скорее потому, что в нем ясно виден тогдашний образ мышления. Напомню, что президентом тогда был Джордж Буш-старший, а вице-президентом Дэн Куэйл. Новая Англия переживала экономический спад, и особенно сильно он ударил по штату Мэн. В то же время Япония начала играть роль локомотива мировой экономики. А вот и сам анекдот:

Джорджу Бушу, находившемуся на отдыхе в Кеннебанкпорте, упала на голову одна из его любимых подков. Он впал в кому. Девять месяцев спустя Буш пришел в себя и увидел стоящего у своей постели президента Куэйла.

– Ну что, у нас все мирно? – спросил Буш.

– Да, страна ни с кем не воюет, – ответил президент Куэйл.

– А каков уровень безработицы? – продолжил расспросы Буш.

– Около 4 процентов, – ответил президент Куэйл.

– А инфляция? – не унимался Буш.

– Под контролем, – ответил президент Куэйл.

– Потрясающе, – удивился Буш. – Ну и сколько сейчас стоит хлеб?

Почесав в затылке, президент Куэйл нервно сказал:

– Около 240 иен.

Хотите верьте, хотите нет, смеясь над этим анекдотом, люди животы от хохота надрывали. Некоторых особенно смешила перспектива увидеть Дэна Куэйла на посту президента США, но в основном эта шутка служила своего рода разрядкой, выходом для серьезной тревоги по поводу того, что Япония находится в одном шаге от мирового экономического господства. С тех пор многое изменилось. Теперь мы знаем, что Япония стояла тогда на пороге периода мучительной экономической стагнации, продолжавшейся более десяти лет, в то время как США вскоре вступили в самый длительный за свою историю период экономического роста. Когда губернатор Мэна рассказывал этот анекдот, индекс Nikkei, отражающий движение цен на японском фондовом рынке, достиг отметки 38 916. Сегодня он чуть выше 10 000.

Конечно, сегодня у американцев нет ни малейших поводов для злорадства. После пятнадцати лет в целом сильной экономики в США свирепствует наихудший экономический спад со времен Великой депрессии. Почему же все экономики, и богатые, и бедные, развиваются скачками, переходя от роста к спаду и снова к росту? В период сильного и стабильного экономического роста 1990-х годов на американском рынке труда спрос был настолько велик, что рестораны быстрого питания платили сотрудникам отличные бонусы при подписании контракта, выпускники высших учебных заведений получали опционы на акции стоимостью в миллионы долларов и любой, кто не спал, зарабатывал на фондовом рынке прибыли, выражаемые двузначным числом. Потребителей мощно подстегивал рост цен на недвижимость и акции. Капитал мощными потоками стекался в США со всего мира, в первую очередь из Китая, благодаря чему американцы получили доступ к дешевым кредитам.

А потом все пошло наперекосяк, и разразился крах – точно так же, как на автогонках случается авария. Люди вдруг обнаружили, что не в состоянии ни выплачивать кредиты, ни продать купленные в долг дома. Фондовый рынок рухнул. Уровень безработицы поднялся до 10 процентов. Крупнейшие банки США оказались на грани банкротства. Китайцы начали открыто размышлять, стоит им продолжать покупать американские казначейские облигации или нет. Нам, понятное дело, было бы выгоднее первое. Что привело ко всему этому?

Чтобы понять суть цикла спада и оживления, называемого экономическим циклом, для начала нам понадобится узнать, какие инструменты используются для оценки ситуации в современной экономике. Если бы президент США действительно вышел сегодня из комы после удара подковой по голове, то, могу поспорить, его первым вопросом был бы вопрос о валовом внутреннем продукте, о стоимости всех продуктов и услуг, производимых экономикой. Когда газетные заголовки провозглашают, что экономика выросла в том или ином году на 2,3 процента, имеется в виду именно рост ВВП. Иными словами, страна произвела в этом году на 2,3 процента больше продуктов и услуг, чем в прошлом. И говоря о том, что общее образование способствует экономическому росту, мы отмечаем, что оно приводит к увеличению темпов роста ВВП. Ответ на вопрос, улучшилось ли экономическое положение какой-нибудь африканской страны в 2010 году по сравнению с 1990 годом, начинался бы (но, конечно, не заканчивался бы этим) с описания того, как изменился ее ВВП за данное десятилетие.

Правильно ли измерять коллективное благосостояние количеством производимых продуктов и услуг? И да, и нет. Начнем, пожалуй, с «да», хотя к концу главы непременно доберемся и до «нет». ВВП – вполне надежный показатель благосостояния по той простой причине, что потребить можно только то, что произведено; мы либо сами потребляем произведенное нами, либо обмениваем на то, что производят другие страны. Житель страны с ВВП на душу населения, равным тысяче долларов, не может потреблять продукты и услуги общей стоимостью 20 тысяч долларов. Откуда возьмутся дополнительные продукты и услуги на 19 тысяч? Понятно, что потребляемое нами может несколько отличаться от того, что мы производим, как, скажем, расходы семьи иногда непродолжительное время отличаются от доходов. Однако в долгосрочной перспективе производство и потребление в стране обязательно практически идентичны.

Тут я должен сделать две важные оговорки. Во-первых, нас интересует реальный ВВП, а значит, данный показатель должен быть скорректирован с учетом инфляции. Номинальные показатели этим коррекциям не подвергаются. Если номинальный ВВП вырос в 2012 году на 10 процентов, но инфляция также увеличилась на 10 процентов, то на самом деле никакого прироста производства не было. Мы продали такое же количество продуктов по более высоким ценам, и это ничуть не улучшило нашего благосостояния. Ваша зарплата, скорее всего, выросла на 10 процентов, но выросли и цены на все, что вы можете купить на эти деньги. По сути, это все равно что поменять 10-долларовую банкноту на десять банкнот по одному доллару – пачка стала толще, но вы не стали богаче. В следующей главе мы обсудим концепцию инфляции более подробно, пока же достаточно отметить, что уровень жизни зависит от объема продуктов и услуг, которые мы приносим домой, а не от цен, указанных в кассовом чеке.

Во-вторых, нас интересует ВВП на душу населения, или ВВП всей страны, поделенный на показатель численности ее граждан. Эта корректировка просто необходима во избежание выводов, совершенно не соответствующих истине. ВВП Индии составляет 3,3 триллиона долларов, а ВВП Израиля – 201 миллиард долларов. Какая из этих стран богаче, по-вашему? Конечно же, Израиль. В Индии живет более миллиарда человек, а в Израиле всего восемь миллионов; ВВП на душу населения в Израиле составляет 28 300 долларов, а в Индии – всего 2900. Аналогичным образом, если в каком-то году экономика страны вырастет на 3 процента, а население на 5 процентов, то ее ВВП на душу населения снизился. Страна произведет больше продуктов и услуг, но этого увеличения недостаточно, чтобы идти в ногу с приростом населения.

Нынешний показатель реального ВВП в США сообщит нам сразу о нескольких важных вещах. Во-первых, по мировым стандартам, американская экономика поистине огромна. ВВП США составляет примерно 14 триллионов долларов, что лишь немногим меньше суммарного ВВП всех стран Европейского союза. Следующей по величине (если брать одну страну) идет экономика Китая: его ВВП – около 8 триллионов долларов. В пересчете на душу населения мы сегодня тоже богаты, как по мировым стандартам, так и по нашим собственным историческим. В 2008 году ВВП Америки на душу населения составлял примерно 47 тысяч долларов – этот показатель чуть меньше, чем в Норвегии, Сингапуре и еще нескольких небольших странах с большими запасами нефти, но все равно один из самых высоких в мире. Сейчас американский реальный ВВП на душу населения более чем вдвое превышает этот же показатель за 1970 год и в целых пять раз за 1940-й.

Иными словами, сегодня среднестатистический американец в пять раз богаче, чем в 1940 году. Как такое могло случиться? Ответ на этот вопрос ищите в главе 6: мы стали намного более продуктивными. В сутках по-прежнему 24 часа, но то, что мы можем за это время сделать, изменилось весьма существенно. Федеральный резервный банк Далласа предложил новый способ отображения нашего экономического прогресса в XX веке – сравнить, сколько нам нужно работать сегодня, чтобы приобрести самые необходимые продукты, с тем, сколько бы нам пришлось работать для этого в 1900 году. Как объяснили в этом банке, «зарабатывание денег требует времени, и когда мы делаем покупки, мы тоже тратим время. Реальная стоимость жизни измеряется не в долларах и центах, а в часах и минутах, которые мы должны работать, чтобы жить»[147].

Вот конкретные цифры: в 1900 году пара чулок стоила всего 25 центов, но средняя зарплата в те времена была 14,8 цента в час, так что реальная стоимость чулок в начале XX века составляла один час и сорок одну минуту рабочего времени среднестатистического американца. Если отправиться в универмаг сегодня, может показаться, что чулки (колготки) стоят намного дороже, чем в 1900 году, однако это не так. К 2000 году цена на этот товар заметно выросла, но наши зарплаты росли еще быстрее. В 2000 году женские чулки стоили около четырех долларов, тогда как средняя зарплата в США составляла более 13 долларов в час. В итоге пара чулок обходилась всего в 18 минут рабочего времени среднестатистического работника – потрясающее улучшение по сравнению с 1 часом 41 минутой сто лет назад!

При оценке ситуации с точки зрения долгосрочной перспективы то же самое можно сказать о большинстве товаров. Если ваша бабушка, бывало, ворчала, что курица сегодня стоит дороже, чем во времена ее детства, она была права только в самом прямом смысле. Стоимость 1,3-килограммовой курицы действительно выросла с 1,23 доллара в 1919 году до 3,86 доллара в 2009-м. На самом деле вашей бабушке не на что жаловаться. «Рабочее время», необходимое для того, чтобы заработать на курицу, за этот период значительно сократилось. В 1919 году среднестатистический рабочий, чтобы заработать на покупку небольшой курицы, затрачивал 2 часа 37 минут (и, как я могу предположить, еще не менее 45 минут он работал, чтобы заработать на томатный соус). Короче говоря, чтобы устроить себе более-менее приличный обед, вам в те дни пришлось бы трудиться большую часть первой половины рабочего дня. А сколько времени это займет в наши дни? Менее 13 минут. Откажитесь от одного личного телефонного звонка, и можете считать, что вкусный воскресный обед уже у вас на столе. Откажитесь от нескольких минут сидения в интернете – и сможете пригласить в гости соседей.

Помните те далекие дни, когда было непривычно, и даже весьма поразительно, увидеть в ресторане человека, разговаривающего по сотовому телефону? Кстати, это было не так уж давно, чтобы мы об этом забыли, тем не менее в середине 1980-х сотовый телефон был настоящей диковинкой. Ничего удивительного, ведь в те времена подобная роскошь «стоила» среднестатистическому американцу около 456 часов рабочего времени. Сейчас, почти три десятилетия спустя, гаджетами уже никого не удивишь. Скорее они раздражают – в значительной степени потому, что эти устройства есть практически у каждого, ведь сегодня их «стоимость» составляет всего около девяти часов работы – на 98 процентов меньше, чем 20 лет назад.

Мы принимаем материальный прогресс как должное, а это неправильно. Стремительным повышением уровня жизни характеризуются далеко не все периоды истории человечества. Роберт Лукас, лауреат Нобелевской премии 1995 года (он получил ее за огромный вклад в развитие макроэкономики), утверждает, что даже в богатейших странах мира устойчивый рост уровня жизни наблюдается всего в течение нескольких последних веков. Другие экономисты тоже пришли к выводу, что темпы роста ВВП на душу населения в Европе с V по XV век, по сути, равнялись нулю[148]. Не зря историки называют их темными веками.

Для дальнейшего обсуждения нам следует определить, что такое, с точки зрения мировых стандартов, бедная страна сегодня, в начале XXI века. Как я уже говорил, в Индии ВВП на душу населения составляет 2900 долларов. Давайте попробуем представить этот показатель в виде чего-то более впечатляющего, чем сухие цифры. В современной Индии зарегистрировано более 100 тысяч случаев болезни Хансена, более известной как проказа. Проказа – инфекционное заболевание, поражающее ткани организма человека, оно оставляет ужасные шрамы и деформацию конечностей. Болезнь Хансена относительно легко поддается лечению, и, если выявить недуг на ранней стадии, возможно полное излечение. Во сколько же обойдется лечение? Одна доза антибиотика стоимостью в три доллара вылечит больного в случае заболевания умеренной степени тяжести; курс из трех доз антибиотика за 20 долларов позволит излечить более тяжелую степень болезни. Всемирная организация здравоохранения даже предоставляет эти лекарства бесплатно, но медицинская инфраструктура Индии недостаточно хорошо развита, чтобы выявлять заболевших проказой и обеспечивать их необходимыми препаратами[149]. В итоге более 100 тысяч человек в этой стране страшно искалечены болезнью, лечение которой стоит всего три доллара. Вот что значит иметь ВВП на душу населения в размере 2900 долларов.

В добавление к сказанному отмечу, что ВВП, как и любой другой статистический показатель, только одно из мерил. Несмотря на числовую оценочную систему, принятую, скажем, в фигурном катании или гольфе, свести сложные концепции и явления к одному числу крайне трудно. Не зря ВВП часто, но небезосновательно критикуют как меру социального прогресса. Например, в этом показателе совершенно не учитывается неоплачиваемая экономическая деятельность, например работа по дому. Ни приготовление обеда, ни присмотр за детьми, ни уборка дома не будут отражены в официальных данных об объемах национального производства. А вот если вы заказываете еду в ресторане, устраиваете своих детей в ясли или сад и нанимаете уборщицу, все это будет учтено в показателе ВВП. Кроме того, в ВВП не учитывается ущерб, наносимый окружающей среде в результате разных видов экономической деятельности: если компания вырубает девственный лес ради производства бумаги, в ВВП будет отображена стоимость бумаги, но истребленный лес на этом показателе никак не скажется.

Последнее замечание особенно относится к Китаю. Как известно, рост китайского ВВП в последнее десятилетие служил объектом зависти для всего мира, но достигался он в значительной мере за счет серьезного ухудшения состояния окружающей среды. Из двадцати пяти наиболее загрязненных городов мира шестнадцать находятся именно в Китае (о большинстве из этих городов вы никогда не слышали). В итоге Государственная администрация по вопросам защиты окружающей среды Китая начала рассчитывать показатели «зеленого ВВП», стараясь оценивать реальное качество экономического роста путем вычитания затрат, связанных с ущербом, нанесенным экологии страны. Так вот, если использовать эту меру – то есть учесть 64 миллиарда долларов, потраченных на устранение последствий загрязнения окружающей среды, – 10-процентные темпы роста ВВП Китая в 2004 году в действительности были ближе к 7 процентам. Следует признать, использование «зеленого ВВП» имеет смысл. Wall Street Journal объясняет: «Хотя ВВП показывает рыночную стоимость продуктов и услуг, произведенных в стране за год, в нем игнорируется тот факт, что нация может стимулировать свою экспансию за счет загрязнения или полного уничтожения природных ресурсов способами, резко противоречащими идее защиты экологии. По сути, традиционные методы расчета ВВП приводят к тому, что уничтожение окружающей среды кажется полезным для экономики. Когда какая-нибудь отрасль промышленности загрязняет природу в процессе производства своей продукции, а правительство потом платит за то, чтобы привести все в порядок, оба эти вида деятельности приплюсовываются к ВВП страны»[150].

Помимо всего прочего, в традиционных расчетах ВВП отсутствуют оценочные суждения. Каждый доллар, потраченный на строительство тюрьмы или очистку территории от последствий экологической катастрофы, увеличит этот показатель, хотя, конечно, наша жизнь была бы намного лучше, если бы нам вообще не нужны были тюрьмы и никогда не случалось природных катастроф. Кроме того, в этом показателе совершенно не берется в расчет такой вид деятельности людей, как досуг. Если вы провели славный денек, гуляя в парке со своей бабушкой, вы не внесли в ВВП никакого вклада, если же вы взяли для этого выходной, то, скорее всего, еще и уменьшили этот важный для страны показатель. Еще в нем будут отображены деньги, которые вы потратите на поход с бабушкой в боулинг или кино. При расчете ВВП совершенно не учитывается и распределение доходов; показатель ВВП на душу населения представляет собой не что иное, как среднее арифметическое, которое зачастую маскирует огромную пропасть между богатыми и бедными. Если незначительное меньшинство граждан страны сказочно богатеет, в то время как большинство становится все беднее, прирост ВВП на душу населения по-прежнему может выглядеть весьма впечатляюще.

В связи с этим ООН разработала более широкий показатель национального экономического здоровья, известный как Индекс развития человеческого потенциала (ИРЧП). ВВП используется как один из компонентов ИРЧП, но учитываются также такие важнейшие показатели, как ожидаемая продолжительность жизни и уровень грамотности и образования населения. Согласно отчету за 2009 год, США занимают в этом рейтинге тринадцатое место; на первом месте стоит Норвегия, за ней Австралия и Исландия. ИРЧП – отличный инструмент для оценки прогресса развивающихся стран, но об общем благосостоянии в богатых странах, где средняя продолжительность жизни, грамотность и уровень образования уже относительно высоки, он говорит намного меньше.

Самой эффективной критикой в адрес ВВП могло бы стать утверждение, что он представляет собой несовершенную меру того, как мы в действительности оцениваем свое благосостояние. Экономике присущ тавтологический взгляд на человеческое счастье: производимые продукты и услуги должны делать нас счастливыми, иначе мы бы их просто не производили. Точно так же обогащение должно делать нас более счастливыми, потому что благодаря этому мы можем делать то, что хотим, и иметь больше того, чего хотим. Однако результаты соответствующих опросов рисуют иную картину. Быть богаче – вовсе не значит быть счастливее. Помните времена стабильного экономического роста 1990-х годов? Вряд ли этот период был особенно благоприятен для нашей психики. В сущности, период роста реальных доходов, длившийся с 1970 по 1999 год, совпал со снижением количества людей, оценивавших себя как «очень счастливых», с 36 до 29 процентов[151]. Сегодня экономисты запоздало начинают исследовать это явление, хоть и опять своим «извращенным» количественным способом. Например, экономисты Дэвид Бланчфлауэр из Дартмутского колледжа и Эндрю Освальд из Уорикского университета, подсчитали, что долголетний брак стоит 100 тысяч долларов в год, потому что люди, состоящие в браке, в среднем сообщают об уровне счастья, равном счастью разведенных людей (и не вступивших в повторный брак), доходы которых на 100 тысяч долларов выше. Так что перед тем, как сегодня вечером ложиться спать, не забудьте сказать своему мужу (или жене), что вы не расстанетесь с ним меньше чем за 100 тысяч долларов в год.

Некоторые экономисты изучают счастье следующим образом: они просят людей ежедневно вести журнал, записывая в них все, что те делают в разное время дня и как они себя при этом чувствуют. Неудивительно, что в верхнюю часть списка позитивного опыта попадают «интимные отношения», а завершает его утренняя поездка на работу – это занятие располагается ниже, чем приготовление пищи, возвращение с работы домой, домашние хлопоты и все остальное[152]. И эти выводы значат не мало, поскольку они помогают понять, что, по мнению людей, делает их счастливыми, хотя на самом деле это не так. (Безусловно, нельзя не заметить влияния поведенческих экономистов.) Например, длительные поездки на работу и обратно далеко не всегда оправданы другими преимуществами – как правило, большим по размеру домом и более высокой зарплатой. Мало того что эти поездки неприятны, они еще часто сопряжены с потерей времени: у человека остается меньше времени на общение с другими людьми, занятия спортом, отдых – словом, на все, что в упомянутом выше рейтинге относится к приятному времяпрепровождению. Кроме того, мы очень быстро привыкаем к выгодам и преимуществам того, что прежде было для нас недоступным и желанным (так люди привыкают к горячей ванне), между тем счастье, принесенное позитивным опытом (воспоминания об отпуске, проведенном вместе с семьей) более долговечно. Economist обобщает результаты современных исследований в этой области следующим образом: «В целом законодатели вкуса от экономики рекомендуют ставить впечатления выше товаров, хобби выше вещей, делание выше владения»[153].

Но если, как выясняется, ВВП не самая надежная мера экономического прогресса, почему нельзя придумать что-нибудь получше? Это возможно, утверждает Марк Мирингофф, профессор социальных наук из Фордемского университета; по его мнению, каждая нация должна составить своеобразную «карту социальной отчетности»[154]. Мирингофф разработал индекс социального здоровья, объединяющий в себе шестнадцать социальных показателей, в том числе детскую бедность и младенческую смертность, уровень преступности, доступность медицинского обслуживания для населения, доступность жилья и тому подобное. Консервативный публицист и обозреватель Уильям Беннетт согласен с этим подходом к анализу экономического состояния только на половину, хотя тоже убежден, что нам необходимо более всеобъемлющее мерило прогресса, чем ВВП. Но если отбросить либеральную болтовню, рассчитанную на дешевый эффект, предложенный Беннеттом «индекс основных культурных показателей» также включает в себя все, что он считает важным: количество родов вне брака, показатель разводов, наркомании и членства в религиозных общинах, а также степень доверия граждан к государству.

В 2009 году президент Франции Николя Саркози поручил французскому национальному статистическому агентству разработать показатель экономического здоровья нации, включающий в себя более емкие меры качества жизни, чем ВВП. Группу специалистов, собранную Саркози, возглавили два видных экономиста, лауреаты Нобелевской премии: Джозеф Стиглиц и Амартия Сен. Им предстояло изучить и проанализировать парадоксальную на первый взгляд ситуацию: судя по всему, рост ВВП Франции сопровождается тем, что французы считают свою жизнь все более напряженной и сложной, а вовсе не наоборот. По мнению Саркози, надежное мерило должно включать в себя такие составляющие, как наслаждение его сограждан общением с искусством и досугом и печаль, вызванную загрязнением природы и стрессами[155]. Попытка оценить эти стороны благосостояния человека – жест, безусловно, благородный, но как выразить все это в одном числовом показателе? Wall Street Journal по этому поводу написала: «Мы готовы снять шляпу перед Стиглицем и Сеном, если им удастся количественно оценить столь духовные материи… но ждать быстрых результатов явно не стоит».

Итак, вы, очевидно, уже начали понимать, в чем суть проблемы. Любая мера экономического прогресса зависит от того, как этот прогресс определяется. При вычислении показателя ВВП просто плюсуются самые разные цифры. Конечно, это вовсе не бессмысленный показатель. При прочих равных условиях, чем больше страна производит продуктов и услуг, тем лучше. При отрицательных темпах роста ВВП ущерб вполне реальный: массовые увольнения, закрытие предприятий, простои производственных мощностей и многое другое. Но почему мы вообще должны думать о таком сценарии? С какой стати современная экономика должна переходить от прогресса к движению вспять? Если страна способна производить и потреблять продукты и услуги стоимостью 14 триллионов долларов, если большинство американцев усердно трудятся ради этого, зачем нам даже думать о том, что в следующем году придется уволить множество людей с работы и начать производить на 5 процентов меньше совокупного продукта?

Лучше всего на этот вопрос ответить так: экономические спады подобны войнам и если бы мы могли их предотвратить, то непременно это сделали бы. Но каждый очередной спад экономической активности очень сильно отличается от предыдущего, что существенно усложняет задачу его предотвращения. (Предположительно, политики неоднократно предотвращали и войны, и экономические спады; просто мы с вами замечаем только те случаи, когда им это не удавалось.) В общем и целом экономические спады возникают вследствие каких-либо серьезных потрясений в экономике. Иными словами, когда в этой сфере происходит что-то действительно плохое. Это может быть крах фондового рынка или «пузырь» на рынке недвижимости (как в США в 1929-м и 2007 годах или в Японии в 1989 году), резкий скачок цен на нефть (как в США в 1973 году) или даже целенаправленная попытка ФРС замедлить темпы роста развития чрезмерно «разошедшейся» экономики (в США в 1980-м и 1990 годах). В развивающихся странах шок может возникнуть из-за внезапного снижения цены на сырьевой товар, от которого сильно зависит их экономика. Возможна и комбинация разных причин. Например, спад активности, начавшийся в американской экономике в 2001 году, произошел вследствие «технологического краха» – чрезмерного инвестирования в технологии, который завершился банкротством множества интернет-компаний. Причем эти чисто экономические проблемы сильно усугубили теракты 11 сентября и их последствия.

Что бы ни привело к спаду экономической активности, больше всего потрясает то, как быстро и широко распространяются его последствия. Давайте начнем с простого примера, а затем перейдем к Великой рецессии 2007 года. Возможно, вы не заметили, что в 2001 году цена на кофе в зернах упала с 150 до 50 долларов за 100 фунтов[156]. В результате этого ваша привычка пить латте в Starbucks, скорее всего, стала несколько менее затратной, но Центральная Америка, главный производитель кофе в мире, пережила отнюдь не лучшие времена. New York Times писала:

Обвал рынка кофе запустил цепную реакцию, которую ощутил весь этот регион. Малые города приходят в запустение по мере сокращения налоговых поступлений, вынуждая городские власти сокращать объем коммунальных услуг и массово увольнять работников. Фермы сокращают объемы деятельности или совсем закрываются, лишая тысячи самых незащищенных в социальном отношении людей средств для приобретения пищи и одежды и оплаты аренды жилья. Мелкие фермеры, выращивающие кофе и обремененные долгами перед банками и предприятиями по переработке кофейных зерен, которые ссужали их деньгами для ухода за посевами и оплаты труда работников, приостановили работу; некоторым из них грозит перспектива лишиться своих земель.

Неважно, где вы живете, в Центральной Америке или в Санта-Монике, сегодня экономические трудности других людей могут очень быстро стать вашей проблемой. Спад 2007 года (переросший в финансовый кризис 2008 года) был самым страшным за довольно долгое время. Экономический шок в данном случае разразился одновременно с резким падением фондового рынка и рынка недвижимости, вследствие чего американские домохозяйства заметно обеднели. По оценкам Кристины Ромер, американского экономиста и председателя Совета экономических консультантов при Администрации президента Барака Обамы, в период с декабря 2007 года по декабрь 2008 года благосостояние американских домохозяйств снизилось на целых 17 процентов – в пять раз больше, чем в 1929 году, когда акциями или домами владело меньшее количество семей[157]. Переживая шок, ударяющий по их доходам, люди начинают меньше тратить, что только усугубляет ущерб для экономики. Интригующий парадокс: естественной (и разумной) реакцией на трудные времена становится большая осторожность в расходах, которая, однако, только ухудшает общую экономическую ситуацию. Иными словами, утрата уверенности населения, вызванная шоком в экономике, может привести к последствиям похуже самого шока. Моя бережливость – решение ограничить расходы компании на рекламу или купить новый автомобиль не в этом, а в следующем году – вам может стоить работы, что, в свою очередь, ударит и по моему бизнесу! Собственно говоря, если все считают, что экономическая ситуация, скорее всего, ухудшится, то она действительно ухудшится. А если думать, что она улучшится, она таки улучшится. Покупательское поведение, в частности решение тратить либо не тратить свои деньги, обусловлено нашими ожиданиями, и эти ожидания могут осуществиться быстро и автоматически. Вот почему высказывание президента Рузвельта о том, что американцам «нечего бояться, кроме страха», считается примером превосходного лидерства и рецепта успешной экономики. И призыв мэра Руди Джулиани к жителям Нью-Йорка выйти и заняться предпраздничным шопингом вскоре после террористической атаки на Всемирный торговый центр был не таким уж диким, как могло тогда показаться. Расходы укрепляют уверенность людей в завтрашнем дне, которая порождает новые расходы, а это, в свою очередь, ведет к оживлению и выздоровлению экономики.

К сожалению, были и другие причины Великой рецессии, начавшейся в 2007 году, способствовавшие расширению экономического ущерба весьма опасными и страшными способами. Многие американские домохозяйства были «чрезмерно кредитованными» – иными словами, они взяли в долг гораздо больше, чем могли себе позволить. Бум на рынке жилья привел к тому, что стали строиться дома все больших размеров, вследствие чего суммы кредитов на недвижимость неуклонно росли. При этом первоначальный взнос при покупке дома – собственные деньги покупателей, получивших кредит, – становился все меньше в сравнении с заимствованными средствами. Благодаря низкокачественным ипотечным кредитам (та еще финансовая инновация!) людям, которые в противном случае наверняка были бы признаны некредитоспособными, стало намного проще занимать деньги. А некоторые даже стали заимствовать особо агрессивными способами, например без первоначального взноса. Все эти методы отлично работают, когда цены на жилье растут: человек, просрочивший выплаты по ипотеке, всегда может продать дом и погасить кредит. Но когда «пузырь» на рынке недвижимости с треском лопнул, ситуация стала поистине катастрофической. Американские семьи с избыточными кредитами вдруг обнаружили, что они не в состоянии выплачивать ипотеку, но и продать дома им тоже не удавалось. Миллионы домов и квартир были изъяты банками и другими финансовыми учреждениями, выдававшими ипотечные кредиты, и выставлены на продажу. Когда все это жилье вывалилось на рынок, цены на недвижимость рухнули, усугубив и без того огромные проблемы в этом секторе. Однако самое страшное было еще впереди.

Ипотечный кризис распространился на финансовый сектор США сразу по двум связанным друг с другом каналам. Во-первых, банки столкнулись с большим количеством ненадежных кредитов и уже не могли, да и не хотели, выдавать новые займы. Люди, желающие купить дом, тоже сталкивались с трудностями, даже если условием получения кредита был большой первоначальный взнос. Как вы, конечно, уже догадались, все это еще больше усугубило проблемы на рынке с недвижимости. В свою очередь инвестиционные банки и хедж-фонды Уолл-стрит накупили ипотечных деривативов – новомодных финансовых продуктов, таких как ценные бумаги, обеспечиваемые ипотечными кредитами, стоимость которых так или иначе была привязана к рынку недвижимости с его стремительно летящими вниз ценами. Подобно американским домовладельцам, ради таких инвестиций эти институты излишне активно заимствовали средства, следовательно, у них тоже возникли проблемы с кредиторами. При этом львиная доля долга была, с позволения сказать, «застрахована» с применением дефолтных свопов, описанных в главе 7, что сильно ударило по многим компаниям.

Осенью 2008 года всем казалось, что Уолл-стрит, да и вся глобальная финансовая система, потерпит полный и окончательный крах. Самый серьезный момент настал тогда, когда инвестиционный банк Lehman Brothers признал свою неспособность выполнить краткосрочные долговые обязательства; это означало, что без вливания внешнего капитала ему придется объявить о банкротстве. Казначейство и Федеральная резервная система США не могли, или не пожелали, спасти Lehman. (Ранее в том же году они спасли Bear Stearns, еще один проблемный инвестиционный банк, организовав его поглощение банком JPMorgan Chase.) После того как Lehman объявил о банкротстве, оставив всех своих кредиторов у разбитого корыта, глобальную финансовую систему «заклинило». Чиновник высокого уровня из Казначейства США так описал панические настроения в статье в New Yorker: «Lehman Brothers вызвал коллапс Reserve [инвестиционного фонда денежного рынка], что, соответственно, привело к массовому изъятию вкладчиками депозитов с денежного рынка, и фонды этого рынка перестали покупать коммерческие бумаги [краткосрочные кредиты корпораций, такие как GE]. Рынок коммерческих бумаг оказался на грани разрушения. В этой точке банковская система перестает функционировать»[158].

Здравомыслящие люди говорили о том, как выжить, выращивая коз на своем заднем дворе. Ладно-ладно, не здравомыслящие люди, а я сам. Мой бывший сосед по общежитию в колледже добился в жизни больше меня и стал СЕО крупной компании. Так вот он признался, что прятал 10 тысяч долларов в ковбойских сапогах в собственном шкафу. Меня при этом больше всего заинтересовало, зачем ему нужны ковбойские сапоги. В своих панических настроениях мы были не одиноки. Джеймс Стюарт описал крах Lehman со всеми его негативными последствиями в блестящей статье в New Yorker:

Тимоти Гайтнер [в то время президент Федерального резервного банка Нью-Йорка] говорит: «Трудно даже описать, как все было скверно и как скверно мы себя тогда чувствовали». Однажды ему позвонил один из «титанов финансовой системы» и сказал, что очень обеспокоен, хотя дела у него идут отлично. Голос звонившего дрожал. Едва повесив трубку, Гайтнер сразу же перезвонил этому человеку и попросил: «Только, пожалуйста, больше никому не звоните и не рассказывайте, как у вас все хорошо, а то вы своим голосом пугаете до смерти»[159].

Вовсе не обязательно быть инвестиционным банкиром, чтобы вас заботили и тревожили подобные вещи – а также чтобы понять, почему федеральному правительству было необходимо как можно скорее остановить панику на Уолл-стрит. Когда финансовую систему заклинивает, никто не получает кредиты. В этот момент здоровые и стабильные компании становятся менее здоровыми, потому что лишаются доступа к кредитам, которые позволяют им делать то, что необходимо для бизнеса, например закупать материалы и оборудование. Ущерб от кризиса финансовых механизмов распространяется буквально на все стороны жизни американского общества. В 2009 году объем предварительных заказов на печенье девочек-скаутов упал на 19 процентов по сравнению с предыдущим годом[160]. А количество фильмов для взрослых, выпускаемых в Южной Калифорнии, уменьшилось с пяти-шести тысяч в год до трех-четырех. Журнал Economist написал о макроэкономических эффектах такого сокращения объемов порно-фильмов следующее: «Одни компании закрылись, другие консолидируются или пытаются выжить любым способом. Для 1200 действующих порно-актеров из Долины Сан-Фернандо это означает меньше работы и больше жизненных невзгод… А на каждого порно-актера, по словам госпожи Дьюк [пресс-секретаря индустрии фильмов для взрослых], приходится несколько человек обслуживающего персонала, от звукооператора до тех, кто их кормит и (да-да) одевает. Так что в целом негативное влияние на экономику Долины весьма и весьма существенно»[161].

Более того, спад экономической активности способен стремительно распространяться и через границы. Если экономика США слабеет, страна закупает за рубежом меньше товаров. Очень скоро Мексику, которая экспортирует в США более 80 процентов продукции, непременно начнет «штормить». В бизнесе и в спорте неудача вашего конкурента или соперника идет вам на пользу, но на глобальном уровне все наоборот. Если другие мощные экономики переживают спад, они перестают покупать наши продукты и услуги – и мы в свою очередь тоже. Подумайте: если в Японии или Германии вдвое повысится уровень безработицы, как это увеличит ваше благосостояние?

Во время финансового кризиса проблемы Уолл-стрит быстро распространились на другие страны. Американцы, крупнейший коллективный потребитель во всем мире, начали покупать меньше импортных товаров, и это негативно сказалось на экспортной экономике стран по всему миру. В четвертом квартале 2008 года ВВП США сократился в годовом исчислении на 5,4 процента. Думаете, в нашей стране дела шли плохо? Тогда скажу, что экономика Сингапура в том же квартале сокращалась на 16 процентов в год, а экономика Японии на 12 процентов[162].

Как исправляются подобные ситуации? Зачастую существуют некие базовые трудности, которые должны разрешиться сами по себе. Например, в случае с крахом на технологическом рынке мы массово чрезмерно инвестировали в интернет-компании и связанные с интернетом технологии. Одни фирмы обанкротились, а другие вынуждены были сократить расходы. Произошло существенное перераспределение ресурсов, и в этот период из Кремниевой долины гораздо больше грузовиков с пожитками и оборудованием компаний выезжало, нежели въезжало. Или возьмем другую важную область: мы реорганизовали свою экономику на функционирование в мире, где нефть стоит 100 долларов за баррель вместо 10 долларов. В преддверии финансового кризиса потребители и компании занимали слишком много денег, а спекулянты строили дома, которые не должны были быть построены. Уолл-стрит накапливала жирок, выводя на рынок финансовые продукты с ограниченной материальной стоимостью. Сегодня все это находится на этапе самокоррекции – весьма мучительной. Спады экономической активности могут быть полезны для долгосрочного роста, потому что они очищают экономику от менее продуктивных компаний – так же, как суровая зима полезна для долгосрочного здоровья биологических видов – впрочем, не для тех, которые замерзают до смерти.

Бизнес-цикл требует и человеческих жертв, о чем наглядно свидетельствуют газетные заголовки, число которых растет параллельно с увольнениями. Люди все больше ожидают от политиков решений по смягчению амплитуды этого цикла, а экономисты, как предполагается, должны посоветовать политикам, как это можно сделать. Для этого в распоряжении государства имеются два мощных инструмента: налогово-бюджетная и денежно-кредитная политика. Цель обоих одинаковая – вновь стимулировать потребителей и компании на большие расходы и инвестиции, чтобы производственные мощности экономики перестали простаивать и возобновился рост.

Налогово-бюджетная политика базируется на способности государства облагать население и бизнес налогами и тратить эти средства, побуждая таким образом экономику вернуться к поступательному движению. Если нервничающие потребители не тратят деньги, государство делает это за них, вызывая тем самым позитивную цепную реакцию. Например, пока люди сидят дома на своих засунутых под матрасы бумажниках, правительство может развернуть программу строительства дорог и мостов. Строители вернутся к работе; их компании начнут делать заказы на стройматериалы. Цементные заводы вызовут рабочих, отправленных в вынужденные отпуска. По мере того как окружающий мир начинает казаться нам приятнее и лучше, мы со все большей уверенностью в завтрашнем дне снова совершаем крупные покупки. И так постепенно негативный цикл разворачивается в обратную сторону. Такая логика легла в основу закона «О восстановлении и реинвестировании американской экономики» 2009 года – первого крупного законопроекта, принятого администрацией Обамы. Он утвердил федеральные расходы в размере более 500 миллиардов долларов на самые разные цели, от увеличенных пособий по безработице до нанесения нового покрытия на шоссе, проходящее рядом с моим домом. (Огромный щит, установленный на обочине дороги, сообщил мне, откуда взялись деньги на этот проект.)

Помимо этого, правительство может стимулировать экономику за счет сокращения налогов. Закон «О восстановлении и реинвестировании американской экономики» делал и это. В окончательном виде законопроектом предусматривалось почти 300 миллиардов долларов, полученных разнообразными методами снижения налогов и кредитов. Экономическая логика здесь такова: потребители, обнаружившие в ведомости о зарплате большие суммы, примут решение потратить некоторую часть этих денег. И эти расходы помогут переломить ход рецессии и повернуть ее вспять. Покупки, сделанные в результате сокращения налогов, возвращают работников на рабочие места, что в свою очередь вдохновляет людей на новые расходы и усиливает их уверенность в завтрашнем дне.

Использование правительством для «тонкой настройки» экономики налогово-бюджетной политики (государственных расходов, сокращения налогов либо и того, и другого) стало главным открытием Джона Мейнарда Кейнса. Сама по себе идея хороша. Большинство экономистов охотно согласятся с тем, что теоретически у правительства есть инструменты для сглаживания амплитуды колебаний цикла деловой активности. Только вот, к сожалению, налогово-бюджетная политика США вырабатывается не в кабинете ученого, а в Конгрессе. Чтобы она стала эффективным инструментом борьбы со спадом экономической активности, необходимо выполнить три условия: во-первых, Конгресс и президент должны согласиться с планом, в котором сформулированы нужные шаги; во-вторых, они должны своевременно реализовать этот план; и в-третьих, предписанные меры должны сработать достаточно быстро. Однако вероятность того, что все три условия будут соблюдены в одной программе, крайне низка. Примечательно, что во времена большинства послевоенных рецессий Конгресс США принимал законодательные меры в ответ на спад экономики только после того, как он заканчивался. Вот один особенно вопиющий пример: в мае 1977 года Конгресс все еще принимал законы для борьбы с рецессией, которая окончилась в марте 1975 года[163]. А в конце относительно мягкого экономического спада 2001–2002 годов New York Times опубликовала статью с таким заголовком: «Глава ФРС считает, что экономический спад закончился. Палата представителей принимает закон о восстановлении экономики». Правда-правда, я все это не выдумываю.

А как насчет упомянутого выше закона Обамы? Казалось бы, закон «О восстановлении и реинвестировании американской экономики» был принят своевременно, но большая часть денег не была израсходована сразу. Хотя, безусловно, стоит признать, что даже простое объявление о предстоящих существенных расходах оказывает немалый позитивный психологический и, следовательно, экономический эффект. Критики этого масштабного экономического вмешательства утверждают, что закон разбазаривал заимствованные государственные деньги на самые разные невообразимые проекты (некоторые из них довольно бестолковые), что в итоге приведет к значительному увеличению государственного долга. Сторонники же этого закона, в том числе Кристина Ромер, председатель Совета экономических консультантов при администрации президента Барака Обамы, указывали, что стимул стоимостью 787 миллиардов долларов повысил реальные темпы роста ВВП на 2–3 процентных пункта и сохранил миллион рабочих мест[164]. Насколько я могу судить, и критики, и Ромер правы. В те времена я был кандидатом на место в Конгрессе США, так что мои взгляды на этот вопрос известны всем – во всяком случае, тому небольшому количеству людей, которые обратили на них внимание. Наша экономика оказалась загнанной в опасные порочные круги: многочисленные лишения должников права выкупа заложенного имущества становились причиной банковских проблем, которые, в свою очередь, вели к увольнениям, что провоцировало новые случаи потери права выкупа, и так далее. Я люблю говорить: «Плохой стимул лучше, чем отсутствие стимула, и именно плохой стимул мы тогда получили». Правительству нужно было что-то предпринять, чтобы разорвать этот порочный круг, – отчасти потому, что денежно-кредитная политика не работала как следует (о чем мы подробнее поговорим далее). Я бы предпочел, чтобы государство направило большую часть расходов на инвестиции в инфраструктуру и человеческий капитал в целях повышения долгосрочного продуктивного потенциала нации. Я согласен: рост государственной задолженности представляет собой существенную проблему (этот вопрос обсуждается в главе 11), но, принимая во внимание финансовую панику, описанную ранее в этой главе, и способность плохих экономических событий порождать еще худшие экономические события, разумно предположить, что даже платить за то, чтобы люди рыли и тут же закапывали ямы, будет лучшим с точки зрения политики выбором, чем не предпринимать вообще ничего.

Второй инструмент влияния на экономическую ситуацию, который имеется в распоряжении государства, – денежно-кредитная политика, которая способна воздействовать на экономику быстрее, чем вы успеете дочитать этот абзац. Председатель Федеральной резервной системы может одним телефонным звонком повысить или понизить краткосрочные процентные ставки. Ни тебе уговоров Конгресса, ни многолетнего ожидания снижения налогов. В итоге в среде экономистов сложилось общее мнение, что обычными циклами деловой активности лучше всего управлять именно с помощью методов денежно-кредитной политики. Впрочем, загадочному функционированию Федеральной резервной системы США посвящена вся следующая глава, пока же только скажу, что благодаря снижению процентных ставок потребители могут дешевле покупать дома, автомобили и прочие крупногабаритные и дорогостоящие товары, а компании – инвестировать в новые заводы и оборудование. Иными словами, дешевые деньги от ФРС вновь открывают наши бумажники.

Однако на пике Великой рецессии 2007 года ФРС не удалось сделать деньги хоть немного дешевле. Несмотря на то что краткосрочные процентные ставки были снижены аж до нуля для любых намерений и целей, потребители все равно не были готовы заимствовать и тратить; а положение нездоровых банков не позволяло им легко выдавать кредиты. В такой ситуации денежно-кредитная политика больше ни на что не способна. Тут, как описывал Кейнс, ее действия больше напоминают «проталкивание в дырку мокрой лапши». Это также служит экономическим обоснованием для перехода государства на налогово-бюджетные стимулы.

Ранее в этой главе я выражал согласие с тем, что ВВП не должен быть единственным мерилом экономического прогресса. Экономика состоит из сотен миллионов людей, живущих в разной степени счастливо или несчастливо. Любой президент, пришедший в себя после удара подковой по голове, затребовал бы ряд других экономических показателей помимо ВВП – так же, как врачи скорой помощи первым делом стараются получить основные показатели состояния организма пациента (или, по крайней мере, они так поступают в сериале «Анатомия страсти»). Если же говорить о жизненно важных признаках состояния любой экономики на нашей планете, то наряду с ВВП политики хотели бы иметь на руках следующие экономические показатели:

Уровень безработицы. Моя мать не работает, но она и не относится к категории безработных. Как такое возможно? Вообще-то в этом нет ничего удивительного. Дело в том, что уровень безработицы измеряется долей работников, которые хотели бы работать, но не могут найти работу. А моя мама – пенсионерка, и в работе она не заинтересована. В самый разгар бума 1990-х годов безработица в США снизилась менее чем до 4 процентов; с тех пор ее уровень вырос и превысил 10 процентов. Даже один этот факт может привести к тому, что число безработных будет заниженным. Когда американцы, сидящие без работы, отчаявшись найти ее, прекращают поиски, они перестают считаться безработными и их включают в отдельную категорию «отчаявшихся работников».

Любого, кого волнует проблема безработицы, не может не волновать и вопрос экономического роста. Общее правило, основанное на исследованиях американского экономиста Артура Оукена и впоследствии получившее название по его имени – «закон Оукена», – гласит: рост ВВП на 3 процента в год на уровне безработицы никак не сказывается. А вот более или менее быстрые темпы экономического роста либо снизят, либо повысят уровень безработицы: на каждый процентный пункт изменения ВВП уровень безработицы изменится на полпроцента. Таким образом, увеличение ВВП на 4 процента приведет к снижению безработицы на половину процентного пункта, а рост ВВП всего на 2 процента – к увеличению безработицы на полпроцента. Это, конечно, не «железное» правило – этот закон, скорее, описывает взаимосвязь между экономическим ростом и безработицей в США на протяжении пятидесятилетнего периода, изученного Оукеном, приблизительно с 1930 по 1980 год.

Уровень бедности. Даже в лучшие времена знакомство с проектами жилищного строительства в Чикаго снабжает нас множеством доказательств того, что на праздник жизни пригласили не всех. Сколько же американцев считаются бедными? И вообще, что это значит – бедность? В 1960-х годах правительство США установило черту бедности, определив ее (довольно, надо сказать, произвольно) как величину дохода, необходимого для приобретения предметов первой необходимости. Этот уровень, откорректированный с учетом инфляции, и сегодня остается статистическим порогом, отделяющим бедных американцев от тех, кто в эту категорию не входит. Например, в настоящее время уровень бедности для одного взрослого человека составляет 10 830 долларов, а для семьи из двух взрослых и двух детей 22 050 долларов.

Уровень бедности – это не что иное, как доля американцев, чьи доходы не дотягивают до установленной государством черты. Сегодня примерно 13 процентов американцев считаются бедными, и этот показатель совсем не уменьшился с 1970-х годов. На протяжении 1980-х годов уровень бедности постоянно рос, а в 1990-х пошел на спад. Следует также отметить, что общий показатель бедности маскирует некоторые поистине поразительные факты: примерно один из пяти американских детей живет в бедности, причем почти 40 процентов из этих детей – чернокожие. Пока единственное дающее надежду достижение в плане борьбы с бедностью – снижение этого уровня среди людей пожилого возраста, с 30 процентов в 1960-х годах до менее 10 процентов в настоящее время. Главным образом такой успех достигнут за счет внедрения программ социального обеспечения.

Неравенство доходов. Нас всех, безусловно, интересует величина общего экономического пирога, однако серьезно волнует и то, на какие куски его нарезают. У экономистов есть один инструмент, позволяющий представить неравенство доходов одним числом. Я говорю о так называемом индексе Джини[165]. На шкале индекса Джини число 0 отображает абсолютное равенство – при таком положении вещей все работающие зарабатывают одинаково. На противоположном конце этой шкалы находится число 100, отображающее абсолютное неравенство – состояние, когда все доходы получает один человек. На этом континууме можно расположить все страны мира. В 2007 году индекс Джини США равнялся 45, Франции – 28, Швеции – 23, Бразилии – 57. Согласно этому показателю неравенство доходов в нашей стране в последние несколько десятилетий увеличилось. В 1980 году коэффициент Джини в США был равен 36,5, а в 1950-м – 37,9.

Размер госаппарата. Если мы намерены сетовать на чрезмерно раздутый государственный аппарат, нужно по меньшей мере знать, насколько он велик. Один из сравнительно простых показателей в этом плане – доля всех государственных расходов (расходов органов местного самоуправления, властей штатов и федеральных властей) в ВВП. В большинстве исторических периодов США эти расходы составляют примерно 30 процентов от ВВП, что, по стандартам развитых стран, не много. Сегодня же они растут как из-за действия закона «О восстановлении и реинвестировании американской экономики», стимулирующего рост государственных расходов (числитель), так и вследствие снижения ВВП (знаменатель). Государственные расходы в Великобритании составляют примерно 40 процентов от ВВП; в Японии – более 45 процентов; во Франции и Швеции – более 50 процентов. При этом США – единственная развитая страна в мире, в которой государство не несет на себе бремени основной части расходов за медицинское обслуживание населения. Иными словами, наш государственный аппарат меньше, но и выгод от него мы получаем меньше, чем граждане других развитых стран.

Бюджетный дефицит/профицит. Это довольно простая концепция: бюджетный дефицит наступает тогда, когда правительство тратит больше, чем собирает поступлений; с профицитом (его еще называют сальдо госбюджета) все наоборот. Гораздо интереснее другое: дефицит (или профицит) – хорошо или плохо? В отличие от бухгалтеров, экономисты не одержимы идеей сбалансированности бюджета. Их кредо таково: в благоприятные периоды правительству следует добиваться умеренного бюджетного профицита, а в неблагоприятные – умеренного бюджетного дефицита; бюджет должен быть полностью сбалансированным только в долгосрочной перспективе.

Объясняется мнение экономистов следующим образом: во время экономического спада налоговые поступления в бюджет сокращаются, а расходы на многие программы, например на программу страхования от безработицы, напротив, возрастают. Обычно все это приводит к дефициту бюджета; и именно это, по всей вероятности, способствует последующему восстановлению экономики. Повышение налогов или сокращение расходов в период рецессии почти наверняка усугубляет и без того плохую ситуацию. Настойчивые попытки Герберта Гувера[166] сбалансировать бюджет в условиях Великой депрессии считаются одной из величайших ошибок в сфере налогообложения за всю историю человечества. В хорошие же времена верно противоположное: налоговые поступления возрастают, а некоторые виды расходов снижаются, что ведет к профициту бюджета, в чем мы убедились в конце 1990-х годов. Тогда же мы стали свидетелями и того, как быстро испарился этот профицит, когда дела в экономике пошли хуже. В любом случае в самих по себе умеренном дефиците и профиците нет ничего плохого – до тех пор, пока они совпадают с колебаниями цикла деловой активности.

Тут, однако, мне хочется сделать две важные оговорки. Во-первых, если у правительства возникает дефицит бюджета, оно вынуждено сокращать разрыв между доходами и расходами посредством заимствования средств. В США для этого выпускаются долгосрочные казначейские облигации. Национальный долг способствует накоплению дефицитов. Примерно с 2001 года США последовательно тратят больше, чем получают, и долг накапливается. Государственный долг страны увеличивается с недавнего минимума, 33 процентов от ВВП в 2001 году, до прогнозируемых 68 процентов от ВВП к 2019 году. А если долг становится большим, инвесторы, конечно же, проявляют меньшую готовность одалживать правительству новые средства.

Во-вторых, как мы уже не раз говорили, объем капитала в мире ограничен; чем больше заимствует одно правительство, тем меньше остается на долю всех остальных. Большие бюджетные дефициты могут «вытеснить» частные инвестиции путем повышения реальных процентных ставок. Когда в 1990-х годах в США начали (временно) исчезать большие бюджетные дефициты, проявился один весьма позитивный эффект: снизились долгосрочные процентные ставки, что позволило всем нам дешевле заимствовать средства.

Профицит/дефицит текущего счета. В 2008 году дефицит текущего счета США составил около 700 миллиардов долларов. Не пора ли нам с вами бежать в супермаркет и запасаться консервами и водой в бутылках? Возможно. Баланс текущего счета бывает и положительным, и отрицательным; он отражает разницу между доходами, получаемыми нами от остального мира, и доходами, которые остальной мир получает от США. Львиную долю этого дохода нам дает торговля разными продуктами и услугами. Таким образом, крупнейшей составной частью текущего счета является наш активный баланс внешней торговли, и он тоже бывает положительным или отрицательным. Если баланс торговли США с остальным миром становится отрицательным, это практически всегда означает дефицит текущего счета. (Для читателей-пуристов отмечу, что текущий платежный баланс США также включает в себя дивиденды, выплачиваемые американцам, владеющим акциями неамериканских компаний; денежные переводы, отправляемые домой американцами, работающими за границей; и прочие доходы, получаемые из зарубежных источников.)

Дефицит текущего счета, как у нас сегодня, как правило, бывает следствием того, что страна экспортирует недостаточно продуктов и услуг, чтобы «оплатить» весь свой импорт. Иными словами, если мы экспортируем на 50 миллиардов долларов, а импортируем на 100 миллиардов, наши торговые партнеры наверняка захотят получить от нас что-то взамен недостающих 50 миллиардов. Мы можем расплатиться с ними из своих сбережений; можем взять у них в долг, чтобы уничтожить эту разницу, а можем продать им некоторые из своих активов, скажем акции и облигации. Мы, американцы, потребляем больше, чем производим, и нам надо каким-то образом платить за это.

Как ни странно, эта ситуация может быть и хорошей, и плохой или чем-то средним. В первые сто лет существования своего государства у США были большие дефициты текущих счетов. Чтобы финансировать импорт продуктов и услуг и создать собственный промышленный потенциал, страна заимствовала огромные суммы за рубежом. И это было хорошо. Действительно, дефицит текущего счета может быть признаком силы, поскольку деньги активно вливаются прежде всего в страны с многообещающими перспективами развития в будущем. Если же страна просто импортирует больше, чем экспортирует, не делая инвестиций, которые в будущем позволят ей повысить уровень производства, это уже плохо. Точно так же любой человек может столкнуться с трудностями, если разбазарит 100 тысяч долларов студенческого кредита на что угодно, кроме диплома. Ему придется выплачивать свой долг и проценты, а он ровным счетом ничего не сделал, чтобы увеличить свой доход в будущем. И теперь единственным способом выплатить долг для него будет урезание своего будущего потребления, что всегда очень болезненно. Страны с большими дефицитами текущего счета необязательно сталкиваются с финансовыми проблемами; тем не менее те, кто загнал себя в эту незавидную ситуацию, как правило, имеют большие дефициты текущих счетов.

Национальные сбережения. Мы все стараемся приберечь немного средств для удовлетворения собственных потребностей: на обучение, пенсию и тому подобное. Компании тоже старательно экономят деньги, «придерживая» прибыль, вместо того чтобы выплачивать ее в виде дивидендов владельцам. Решение делать сбережения, как и решения правительства относительно дефицита или профицита бюджета, оказывает огромное влияние на нашу экономику. Объясняется это просто: экономия средств необходима для финансирования инвестиций, а именно инвестиции делают более продуктивным наше общество. Если вы месяц за месяцем относите в банк 10 процентов своих доходов, то в каком-то уголке вашей страны эти деньги превращаются в средства, которые идут на строительство завода или финансирование системы высшего образования. Если все американцы перестанут делать сбережения и держать их в банках, нам придется отказаться от важных инвестиций или занимать средства за границей. Следовательно, мы снова пришли к тому, что иностранные инвесторы готовы кредитовать по разумной и выгодной для них ставке, которая, конечно, вполне может не годиться для нестабильной экономики. Следует отметить, что в долгосрочной перспективе внутренние нормы инвестирования весьма четко коррелируют с нормами сбережений участников внутреннего рынка.

История внутренних сбережений США служит поучительным уроком. Личные сбережения американцев неуклонно сокращались – с более чем 9 процентов в 1960-х и 1970-х годах до 6 процентов в 1980-х годах, менее 5 процентов в середине 1990-х годов и уменьшились примерно до нуля к концу 1990-х[167]. Когда в 2007 году разразился кризис, норма личных сбережений снова начала расти. Бюджеты правительств (как федерального, так и штатов) были дефицитными; наблюдалось активное «расходование накоплений». (Единственными, кто копил деньги, были американские компании; домохозяйства экономить заставила только рецессия.) Мы можем финансировать инвестиционный процесс за счет заимствований из-за рубежа и делаем это – но, разумеется, не бесплатно. Никто не дает денег просто так, за взятые за рубежом займы впоследствии приходится отдавать часть прибылей от наших инвестиций. Любая страна, обремененная большими долгами перед иностранными кредиторами, находится в постоянном беспокойстве из-за того, что в трудные времена международные инвесторы, испугавшись, побегут прочь вместе со своими капиталами.

Демографические показатели. Американская нация стареет в буквальном смысле этого слова. Как отмечает экономист Пол Кругман, во всей стране распределение американцев по возрастным категориям в конце концов станет таким, каково сегодня во Флориде. Конечно, этому порадуются производители приспособлений для людей, которым трудно передвигаться, но не система государственных финансов. Значительная часть государственных пособий, в первую очередь выплачиваемых в рамках программ социального обеспечения и медицинского обслуживания, достается гражданам пенсионного возраста. А финансируются эти программы за счет налогов на доходы более молодых американцев, которые еще работают. Если соотношение между молодыми и пожилыми американцами начнет меняться, изменится и финансовое состояние программ социального обеспечения и медицинского страхования для пенсионеров.

В сущности, мы можем объяснить важность демографических данных и одновременно предложить меры по исправлению программы соцобеспечения всего в паре абзацев. Вышеназванные программы, как известно, предполагают выплату пенсий из текущих доходов. Когда американские работники делают отчисления в фонд социального страхования (это самая большая сумма, вычитаемая из их зарплаты согласно соответствующему федеральному закону), эти деньги не инвестируются, чтобы через двадцать-тридцать лет вы могли получать благодаря этому некоторый доход, как происходит с деньгами, вложенными в частный пенсионный фонд. Эти средства идут на выплату пенсий нынешним пенсионерам. Иными словами, молодой Питер оплачивает расходы старого Пола. Такая система – не что иное, как огромная финансовая пирамида, и, как любая подобная хорошая схема, она отлично работает, но только до тех пор, пока в ее основании достаточно работающих людей, чтобы продолжать платить пенсионерам в верхней части пирамиды.

Вот в чем суть проблемы. Сегодня американцы рожают меньше детей и дольше живут. Следовательно, работающих людей, которые платят за каждого пенсионера, становится все меньше – намного меньше. В 1960 году на каждого пенсионера приходилось пять работников, сегодня – всего три. А к 2032 году на каждого американского пенсионера будет приходиться вообще только двое работающих. Представьте себе программу социального обеспечения (или медицинского страхования для пенсионеров) в виде качелей, на одной стороне которых находятся платежи, сделанные работающими людьми, а на другой – все льготы для пенсионеров. Программа будет стабильной и платежеспособной лишь в том случае, если оба конца уравновешены. По мере сокращения числа работающих на одном конце и увеличения числа пенсионеров на другом качели начинают клониться в одну сторону. В теории эту проблему решить не сложно. Для этого достаточно начать отчислять большие суммы из заработков работающих сегодня людей, либо увеличив налог на заработную плату, либо повысив их продуктивность и доходы (чтобы тот же уровень налогов обеспечивал большие налоговые поступления). Или можно сократить выплаты пенсионерам, либо урезав размер пенсий, либо повысив пенсионный возраст. Суть данной экономической проблемы очень проста. Если одно из этих решений кажется вам политически приемлемым, настоятельно рекомендую еще раз прочитать главу 8.

Общий уровень благополучия нации. Тут уж думайте, что хотите, потому что об этом показателе у нас пока нет никаких фактических данных.

Рабочий автомобилестроительного завода в Детройте, которого большую часть трудовой жизни то временно увольняли на несколько месяцев, то вызывали обратно на работу, безусловно, вправе задать вопрос: а имеются ли у нас вообще хоть какие-либо улучшения в этом плане? Да. Со времен Второй мировой войны США одиннадцать раз переживали спады темпов роста экономической активности[168]. И ни один из них, в том числе рецессию 2007 года, нельзя поставить в один ряд с Великой депрессией. С 1929 по 1933 год реальный ВВП упал на 30 процентов, тогда как безработица выросла с 3 до 25 процентов. А до Великой депрессии США регулярно страдали от серьезных спадов деловой активности, в том числе и от финансовых паник, неизмеримо худших, чем та, которую мы переживаем сейчас[169]. Не то чтобы мы обходились совсем без экономических потрясений, но по сравнению с теми временами они выглядят как совсем небольшие бугорки на кривой.

Можно также утверждать, что уроки прошлых экономических спадов, в частности Великой депрессии, помогли нам на этот раз проводить более эффективную политику. Председатель ФРС (и бывший профессор Принстонского университета) Бен Бернанке, безусловно, учился на опыте того периода – как и председатель Совета экономических консультантов при администрации президента Барака Обамы (в прошлом профессор Калифорнийского университета в Беркли) Кристина Ромер. Я могу пообещать вам, что и спустя пятьдесят дет экономисты по-прежнему будут спорить о том, что нужно и чего не нужно делать в ответ на рецессию и следующий за ней финансовый кризис. Однако даже самые непримиримые критики не могут не признать, что чиновникам конца правления Буша и начала правления Обамы удалось избежать худших ошибок 1930-х годов, когда Федеральная резервная система повысила процентные ставки, несмотря на депрессию, а Конгресс поднял налоги, направив и денежно-кредитную и налогово-бюджетную политику страны на изначально неверный курс.

Тут уместно встать на защиту тех, кто не совершает заведомо неправильных действий. Но я подозреваю, что история еще рассудит и покажет, что наши политики предпринимали и более удачные шаги, чем эти.

10. Федеральная резервная система: почему доллар в кармане намного лучше простого клочка бумаги

Иногда совсем простые заявления звучат очень громко. 11 сентября 2001 года, через считаные часы после террористических атак, ФРС США опубликовала следующее заявление: «Федеральная резервная система открыта и работает. Для удовлетворения потребностей в ликвидности действует дисконтное окно». Эти сухие и чисто технические короткие утверждения оказали на глобальные рынки исключительно успокоительный эффект. А в следующий понедельник, когда фондовые рынки Америки впервые после нападения начали официальную торговлю, Федеральная резервная система США снизила процентные ставки на 0,5 процента – еще один шаг, существенно ослабивший негативные финансово-экономические последствия нападения террористов.

Почему столь незатейливое заявление, буквально пара предложений, оказало столь глубокое воздействие на крупнейшую в мире экономику, да, по сути, и на всю мировую экономику?

В распоряжении ФРС США есть инструменты, которые оказывают на мировую экономику прямое и непосредственное влияние, что и отличает ее от любой другой организации в мире, публичной или частной. Во времена экономического кризиса, который начал разворачиваться в 2007 году, ФРС использовала весь этот инструментарий – а потом еще и приобрела ряд новых гаджетов, – чтобы спасти финансовую систему, находившуюся на грани паники. С тех пор одни критиковали ФРС и ее главу Бена Бернанке за то, что тогда было сделано слишком много, а другие – за то, что было сделано недостаточно. Тем не менее все согласны с тем, что роль Федеральной резервной системы США поистине огромна.

В чем ФРС, институт, напрямую неподотчетный избирателям, черпает свою невероятную мощь? И как эта мощь влияет на повседневную жизнь американцев? На эти вопросы можно дать один ответ: Федеральная резервная система управляет массой денег в обращении и, следовательно, представляет собой источник кредитования экономики. Когда этот источник разблокирован, процентные ставки снижаются и мы с большей готовностью тратим деньги на покупки, требующие займов, начиная с новых автомобилей и заканчивая новыми промышленными предприятиями. Таким образом, ФРС может применять денежно-кредитную политику для противодействия спадам темпов экономического роста или для их предотвращения. А еще она может вливать деньги в финансовую систему после внезапных и серьезных потрясений, например после обвала фондового рынка в 1987 году, террористических актов 11 сентября или краха на американском рынке недвижимости. Если бы тогда не были приняты нужные меры, потребители и компании, застыв на месте, прекратили бы тратить деньги. Однако ФРС может и закрыть источник денег повышением процентных ставок. В период роста стоимости заемных средств мы расходует менее охотно. Такова поистине огромная сила ФРС. Лауреат Нобелевской премии по экономике 2008 года Пол Кругман однажды написал: «Если вам нужна простая модель для прогнозирования безработицы в США в течение нескольких следующих лет, то вот она: этот уровень будет таким, каким его хочет видеть Гринспен[170], плюс-минус незначительная погрешность, отражающая тот факт, что Гринспен все же не совсем Бог». Теперь то же самое можно сказать и о Бене Бернанке.

Впрочем, Богу не приходится управлять коллегиально, а Бену Бернанке приходится. Федеральная резервная система состоит из двенадцати резервных банков, разбросанных по всей стране, и совета управляющих, в который входят семь человек, с базой в Вашингтоне. Бен Бернанке – председатель этого совета. Он глава ФРС. Федеральная резервная система регулирует деятельность коммерческих банков, поддерживает банковскую инфраструктуру и в целом следит за состоянием финансовой системы. Все это требует обычной профессиональной компетентности, а вовсе не гениальности или экстраординарной проницательности. А вот с денежно-кредитной политикой, второй сферой ответственности ФРС, дело обстоит иначе. Эту часть ее деятельности вполне можно охарактеризовать как нечто равноценное по сложности операции на головном мозге, только в экономике. Экономисты никак не могут прийти к согласию по поводу того, как ФРС должна управлять предложением денег. Не могут они договориться и о том, как именно и почему изменения кредитной массы производят тот эффект, который они производят. Зато абсолютно все экономисты согласны с тем, что эффективная денежно-кредитная политика чрезвычайно важна и что ФРС должна «вливать» в экономику ровно столько кредитов, сколько необходимо для поддержания ее постоянного роста. В противном случае последствия могут обернуться катастрофой. Так, Роберт Манделл, лауреат Нобелевской премии по экономике 1999 года, утверждает, что именно ошибочная кредитно-денежная политика 1920–1930-х годов привела к хронической дефляции, которая со временем дестабилизировала весь мир. В частности, он пишет: «Если бы в конце 1920-х годов цена на золото возросла либо если бы центральные банки проводили политику стабилизации цен, вместо того чтобы упорно придерживаться золотого стандарта, не было бы ни Великой депрессии, ни нацистского переворота, ни Второй мировой войны»[171].

На первый взгляд задача кажется не такой уж сложной. Если в силах ФРС заставить экономику расти более быстрыми темпами за счет снижения процентных ставок, то, по всей вероятности, чем они ниже, тем лучше – всегда. И правда, почему темпы роста экономики должны быть чем-то ограничены? Если при снижении ставок с 7 до 5 процентов мы начинаем охотнее тратить деньги, зачем останавливаться на достигнутом? Ведь есть еще безработные и люди, которые пока еще не купили себе новые автомобили, так давайте снизим ставку до трех процента, а то и сразу до одного. Новые деньги для всех и каждого! Увы, у здоровых темпов экономического роста действительно есть пределы. Если низкие процентные ставки – легкие деньги – приводят к тому, что спрос потребителей на новый РТ Cruiser повышается на 5 процентов по сравнению с прошлым годом, компания Chrysler вынуждена будет увеличить производство на 5 процентов. Значит, ей придется нанять новых работников, увеличить закупку стали, стекла, компонентов электрооборудования и так далее. В какой-то момент Chrysler станет трудно, а то и невозможно находить все эти новые исходные ресурсы, особенно квалифицированных рабочих. В этой «точке» компания становится не способной выпускать достаточное количество РТ Cruiser для удовлетворения потребительского спроса; вместо этого она начинает поднимать цены на эту модель. В то же время рабочие автомобилестроительной отрасли понимают, что компания отчаянно нуждается в рабочей силе, и профсоюз требует повышения заработной платы.

На этом история не заканчивается, потому что то же самое будет происходить в масштабах всей экономики, а не только в компании Chrysler. Если процентные ставки исключительно низки, производители будут активно заимствовать средства для инвестирования в новые компьютерные системы и программное обеспечение, а потребители щедро оплачивать картами VISA телевизоры с большими экранами и круизы в Карибском море – но только до поры до времени. Когда все места на круизных лайнерах будут раскуплены, а Dell распродаст все компьютеры, которые способна произвести, и туроператор, и производитель компьютеров тоже поднимут цены на свои продукты. Если спрос превышает предложение, даже взимая большую плату, компания все равно будет распродавать все путевки на круиз и все произведенные ею компьютеры. Короче говоря, проводимая Федеральной резервной системой политика «легких денег» может привести к тому, что потребительский спрос превысит производственные способности экономики. И единственный способ умерить этот чрезмерный спрос – повышение цен, в результате чего возникает инфляция.

От повышения прейскурантной цены на PT Cruiser ровным счетом никто не выигрывает. Конечно, Chrysler зарабатывает больше, но компания также вынуждена больше платить своим поставщикам и работникам. Хотя теперь рабочие получают более высокую зарплату, им приходится больше платить за товары первой необходимости. Цифры меняются везде, но производственные мощности экономики, как и мера нашего благосостояния, реальный ВВП, упираются в стену. А вот раскрученный инфляционный цикл остановить крайне трудно. Повсеместно компании и работники начинают ожидать постоянного роста цен (что действительно приводит к росту цен). Добро пожаловать в 1970-е!

Скорость, с которой экономика способна расти, не порождая инфляцию, разумно было бы рассматривать как «предельную». В конце концов, существует всего несколько способов увеличить объем продуктов и услуг, которые нация способна произвести. Можно работать больше часов. Можно создать новые рабочие места, либо снизив уровень безработицы, либо посредством иммиграции (помня при этом, что имеющаяся в наличии отечественная рабочая сила, возможно, не обладает востребованными навыками). Можно применять в производстве новое оборудование и другие виды капитала. И наконец, можно повысить продуктивность – производить больше того, что мы уже производим, скажем, благодаря инновациям или техническому прогрессу. Каждый из этих источников экономического роста естественным образом ограничен. Рабочая сила – дефицитный ресурс, как и капитал; технологические изменения непредсказуемы и тоже ограничены. В конце 1990-х годов американские автомобилестроители угрожали устроить забастовку из-за слишком продолжительного рабочего дня (сейчас бы нам их проблемы!), а рестораны быстрого питания предлагали новым сотрудникам весьма выгодные контракты, наперебой заманивая их. Мы уперлись в стену.

По подсчетам экономистов, предельные темпы роста экономики США находятся в диапазоне трех процентов в год. В этом утверждении содержится первый намек на то, какая же все-таки сложная задача стоит перед ФРС. Ей необходимо поддерживать на редкость шаткое равновесие. Если экономика растет медленнее, чем она способна, мы бесцельно растрачиваем свой экономический потенциал. Заводы, производящие PT Cruisers, простаивают; а рабочие, которые могли бы там работать, числятся безработными. Экономика, способная расти на 3 процента в год, растет на жалкие 1,5 процента, а то и вовсе сползает в рецессию. Уильям Макчесни Мартин – младший, председатель Федеральной резервной системы в 1950–1960-х годах, однажды сказал, что задача этого института заключается, образно говоря, в том, чтобы в самый разгар вечеринки утащить из гостиной чашу с пуншем.

Иногда ФРС приходится хозяйничать на вечеринке через много часов после того, как мероприятие окончательно выйдет из-под контроля. Так, чтобы «выдавить» из нашей экономики инфляцию, она намеренно организовала несколько рецессий. Примечательно, что человеком, положившим конец развеселой инфляционной вечеринке 1970-х годов, был «жестокий» Пол Волкер. К тому времени голые гости уже вовсю отплясывали на столах. Инфляция выросла с 3 процентов в 1972 году до 13,5 процента в 1980-м. Тогда, чтобы замедлить темпы роста экономики, именно Волкер ударил по кредитно-денежным тормозам, резко повысив процентные ставки. В 1981 году краткосрочные процентные ставки достигли максимума, перевалив за 16 процентов. В результате произошло болезненное сворачивание инфляционного цикла. Когда ставки по процентам начали выражаться двузначными числами, на складах автодилеров скопилось уже много автомобилей Chrysler модели К. И они были вынуждены снизить цены или прекратить их поднимать. Автомобилестроительные компании стали закрывать заводы и увольнять рабочих, а те, кого не уволили, вполне рассудительно решили, что сейчас не самый подходящий момент требовать повышения зарплаты.

То же самое, понятное дело, происходило и во всех остальных секторах экономики. Медленно и мучительно для людей из системы изгонялось ожидание того, что цены будут расти всегда. После введения всех этих мер произошел спад 1981–1982 годов, когда ВВП сократился на 3 процента, а уровень безработицы вырос почти до 10 процентов. В итоге Пол Волкер заставил-таки не в меру разошедшихся танцоров слезть со столов. К 1983 году инфляция снизилась до трех процентов. Очевидно, что все это было бы намного менее болезненно, если бы вечеринка изначально не вышла из-под контроля.

Чем обусловлена такая невероятная мощь ФРС в деле регулирования процентных ставок? В конце концов, коммерческие банки – частные предприятия. Конечно, Федеральная резервная система не может взять и заставить Citibank повысить или понизить ставки, взимаемые с потребителей по автокредитам и ипотеке. Она это делает косвенным образом. Вспомним, что в главе 7 мы говорили о том, что процентная ставка, по сути, не что иное, как арендная ставка на капитал, или «цена денег». ФРС управляет предложением денег США – этот механизм мы обсудим подробнее чуть позже, а сейчас достаточно будет признать, что в этом аспекте капитал, в сущности, ничем не отличается от квартир: чем больше предложений, тем дешевле аренда. Федеральная резервная система меняет процентные ставки, изменяя объем средств, имеющихся в распоряжении коммерческих банков. Если денег в банках очень много, процентные ставки должны быть достаточно низкими, чтобы привлечь заемщиков на все имеющиеся средства. Когда же денег мало, все должно быть наоборот: взимая более высокие процентные ставки, банки все равно будут привлекать достаточно заемщиков. Все тот же вопрос спроса и предложения, и предложение контролируется ФРС.

Решения в рамках денежно-кредитной политики, то есть повышение, снижение или поддержание на текущем уровне процентных ставок, принимаются ФРС коллегиально, органом под названием Комитет по операциям на открытом рынке (FOMC – Federal Open Market Committee), который состоит из совета управляющих, президента Федерального резервного банка Нью-Йорка и поочередно президентов четырех других федеральных резервных банков. Глава ФРС возглавляет и FOMC. Иными словами, власть Бена Бернанке обусловлена тем, что он председательствует на собрании FOMC, на котором принимаются решения о процентных ставках.

Если Комитет хочет стимулировать экономику за счет снижения стоимости заимствования, для этого в его распоряжении имеются два основных инструмента. Первый – ставка дисконтирования, или процентная ставка, по которой коммерческие банки могут заимствовать средства непосредственно у Федеральной резервной системы. Взаимосвязь между учетной ставкой и стоимостью заимствований в Citibank четкая и простая: при снижении учетной ставки банки могут заимствовать средства у ФРС дешевле и, следовательно, предоставлять своим клиентам более дешевые кредиты. Но существует одна сложность. Заимствование непосредственно у ФРС негативно сказывается на репутации заемщика, так как подразумевает, что банк не способен мобилизовать средства из частных источников. Обращение за кредитом к Федеральной резервной системе можно сравнить с просьбой одолжить денег к родителям, после того как тебе уже исполнилось двадцать пять. Деньги-то получишь, но такого наслушаешься – лучше уж сначала попробовать другие способы

Вместо того чтобы брать займы у Федеральной резервной системы, банки обычно обращаются к другим банкам. Вторым важным инструментом в имеющемся у ФРС арсенале мер регулирования предложения денег является ставка федеральных резервных фондов – ставка, которую банки взимают с других банков по краткосрочным кредитам. Федеральная резервная система не может устанавливать процентную ставку, под которую Wells Fargo ссужает деньги Citigroup. FOMC скорее устанавливает некую целевую ставку по централизованным кредитным средствам, скажем 4,5 процента, а затем манипулирует предложением денег для достижения намеченного целевого показателя. Если денег предлагается больше, банки вынуждены снижать цену (процентные ставки), чтобы найти заемщиков для новых средств. По сути, массу денег в обращении можно представить себе в виде печи, роль термостата в которой играет ставка по централизованным кредитным средствам. Если FOMC снижает эту ставку с 4,5 до 4,25 процента, то Федеральная резервная система будет закачивать деньги в банковскую систему до тех пор, пока ставка суточного кредита Wells Fargo для Citigroup не снизится до значения, очень близкого к 4,25 процента.

Все это подводит нас к еще одной, заключительной головоломке: а как Федеральная резервная система вводит деньги в частную банковскую систему? Неужели Бен Бернанке печатает новые 100 миллионов долларов, загружает их в бронированный грузовик и везет в отделение Citibank? Не совсем так. Хотя, надо признать, это довольно удачный образ для изображения того, как все происходит на самом деле.

Бен Бернанке и FOMC действительно создают новые деньги. В США такую власть имеют только они. Казначейство печатает валюту и чеканит монету для замены денег, уже находящихся в обращении. ФРС действительно доставляет новые деньги в финансовые учреждения вроде Citibank, но она не раздает их просто так: система обменивает новые деньги на государственные облигации, которыми банки владеют на тот момент. В нашем образном примере происходит приблизительно следующее: руководитель филиала Citibank встречает бронированный грузовик Бена Бернанке у дверей своего банка, перегружает 100 миллионов новеньких долларов в хранилище банка и передает главе ФРС государственные облигации из портфеля банка на эту сумму. Обратите внимание: Citibank после проведения этой сделки не становится богаче ни на доллар. Он просто обменивает 100 миллионов долларов в виде актива одного вида (облигации) на такую же сумму в виде другого актива (наличные денежные средства, или, если уж быть совсем точным, их электронный эквивалент).

Банки вкладывают в облигации по той же причине, что и частные инвесторы: потому что это надежный способ хранения той части активов, которая не потребовалась для чего-нибудь другого. В частности, банки покупают облигации на средства вкладчиков, которые не были выданы в качестве займов. Но для экономики обмен Citibank облигаций на наличные чрезвычайно, критически важен. Если банк владеет 100 миллионами долларов в форме депозитов, вложенных в облигации, он не имеет права выдать эти средства в кредит. Этими деньгами не профинансируешь ни строительство жилья, ни развитие предприятий, ни новые заводы. А вот после того, как бронированный грузовик Бена Бернанке отъезжает от Citibank, в банке уже есть деньги, которые он может одолжить клиентам, а это новые кредиты на самые разные цели, способствующие повышению экономической активности страны. Собственно, деньги, влитые таким образом в банковскую систему, производят «каскадный эффект». Банк, обменивающий облигации на деньги ФРС, удерживает часть средств в качестве резерва, как того требует закон, а остальные деньги раздает в виде кредитов. Все, кто получат эти кредиты, на что-нибудь их потратят, возможно, в автомобильном салоне, а может, в универмаге. В конечном счете эти деньги окажутся в других банках, которые удержат некоторую часть как резерв, а остальное выдадут в кредит своим клиентам. В итоге операция ФРС по вливанию 100 миллионов долларов новых средств в банковскую систему может увеличить массу денег в обращении в десять раз.

Разумеется, глава ФРС не садится за руль и не ведет грузовик к отделению Citibank, чтобы обменять наличные на облигации. FOMC решает эту задачу, например, с помощью рынка облигаций, который работает примерно так же, как фондовый рынок, за исключением того, что в данном случае покупаются и продаются не акции, а облигации. Торговцы облигациями, работающие от имени ФРС, покупают облигации у коммерческих банков и платят за них только что напечатанными деньгами – средствами, которых еще 20 минут назад просто не существовало. (Предположительно, банки, продающие свои облигации, будут иметь наибольшие возможности для выдачи новых кредитов.) ФРС продолжает покупать облигации, расплачиваясь новыми деньгами (этот процесс называется операциями на открытом рынке) до тех пор, пока не будет достигнута целевая ставка по централизованным кредитным средствам.

Итак, что Федеральная резервная система дает, то она может и забрать. ФРС может повысить процентные ставки, делая нечто противоположное тому, что мы только что описали. FOMC может проголосовать за повышение учетной ставки и/или целевой ставки по централизованным кредитным средствам и издать приказ о продаже облигаций из своего портфеля коммерческим банкам. Банки отдают свои средства, которые они могли бы пустить на кредиты, и, соответственно, предложение денег уменьшается. Деньги, которые можно было бы выдать в кредит потребителям и компаниям, вкладываются в облигации. Процентные ставки растут, и все, что приобретается на заемный капитал, дорожает. И вследствие кумулятивного эффекта, возникающего в этом процессе, происходит замедление темпов экономического роста.

Механизм этих действий ФРС не должен заслонять от нас общую картину: мандат Федеральной резервной системы обязывает ее содействовать поддержанию устойчивых темпов экономического роста. Давайте попытается прояснить, насколько трудна эта задача. Во-первых, мы можем только гадать, при каком именно уровне темпов развития экономики действия ФРС приводят к инфляции. Среди экономистов давно ведется спор о том, сильно ли компьютеры и другие информационные технологии повысили продуктивность американцев. Если они повлияли весьма существенно, как утверждал господин Гринспен во время пребывания на посту главы ФРС, то потенциальные темпы роста экономики, скорее всего, повысились. В противном случае, как утверждают, и весьма убедительно, другие экономисты, предельная скорость не изменилась. А всем ясно, что соблюдать четко не обозначенные ограничения скорости чрезвычайно трудно.

Впрочем, это лишь первая сложность. Федеральной резервной системе необходимо еще рассчитать, как скажется на экономической ситуации изменение процентных ставок и как долго продлится его влияние. Приведет ли снижение ставки на четверть пункта к тому, что двенадцать жителей города Де-Мойн приобретут новые РТ Cruiser? И когда они это сделают – на следующей неделе или через полгода? Не следует также забывать, что наибольшим контролем ФРС обладает над процентными ставками по краткосрочным кредитам, а их колебания иногда совпадают с движением ставок по долгосрочным кредитам – а иногда не совпадают. И почему Бен Бернанке не может силой своего волшебства охватить и долгосрочные ставки? Потому что долгосрочные ставки не зависят от массы денег в обращении сегодня, они зависят от того, каким, по прогнозам рынков, будет предложение денег (по сравнению со спросом) через 10, 20 или даже 30 лет. Бен Бернанке не может контролировать предложение денег в 2015 году. Кроме того, как вы помните, пока ФРС пытается использовать кредитно-денежную политику для достижения конкретной экономической цели, Конгресс, принимающий решения относительно налогов и государственных расходов, может предпринимать в сфере бюджетно-налоговой политики шаги, которые произведут совершенно иной эффект – либо такой же эффект, из-за чего политика ФРС окажется чрезмерной.

Итак, попытаемся резюмировать, чем именно призвана заниматься Федеральная резервная система, для чего вернемся к нашей аналогии с предельной скоростью. ФРС обязана способствовать темпам экономического роста, следя за тем, чтобы они были не слишком быстрыми и не слишком медленными. При этом не стоит забывать, что, во-первых, точный показатель предельной скорости экономики никому не известен, а во-вторых, и акселератор, и тормоза в данном случае работают с отставанием, не сразу после того, как на них нажимают. Нам приходится некоторое время ждать их реакции – иногда пару недель, иногда несколько лет, – но эта модель всегда непредсказуема. Так, неопытный водитель может все сильнее давить на газ, недоумевая, почему его действия ни к чему не приводят, и подвергаясь за свою раздражающе медленную езду всевозможным оскорблениям со стороны других участников дорожного движения. Только через девять месяцев он узнает, что в его автомобиле есть технические проблемы с управлением. В-третьих, денежно-кредитная и налогово-бюджетная политики влияют на экономику независимо друг от друга, и пока Федеральная резервная система осторожно жмет на педаль тормоза, Конгресс и президент могут изо всех сил давить на акселератор. И наконец, в-четвертых, существует еще полоса препятствий, образованная чередой мировых событий: то случится финансовый кризис, то произойдет всплеск цен на нефть. В сущности, можно сказать, что Федеральной резервной системе приходится постоянно вести автомобиль по совершенно незнакомой местности, ориентируюсь по карте, устаревшей по меньшей мере лет на десять.

Писатель Боб Вудворд, автор биографии Алана Гринспена, назвал свою книгу Maestro («Маэстро»). В 1990-е годы, когда американская экономика переживала самый долгий период экспансии в своей истории, Гринспена превозносили за его подход к денежно-кредитной политике; словно Златовласка из известной сказки он все делал именно в нужный момент. С тех пор этот ореол славы несколько развеялся. Теперь бывшего председателя ФРС нередко критикуют за «пособничество» надуванию «пузырей» на рынке недвижимости и фондовом рынке, в частности за то, что он долго удерживал процентные ставки на слишком низком уровне. На этот раз «дешевые деньги» привели к инфляции не потому, что отправляли множество американцев покупать PT Cruisers и дорогие круизы по Карибскому морю. Вместо этого мы покупали акции и недвижимость, а растущие цены на эти активы не отображались в индексе потребительских цен. Так что, учитываем еще одну сложность денежно-кредитной политики: мы превышали скорость, а приборы показывали, что мы едем как следует.

Итак, никто не спорит: перед ФРС действительно стоят нелегкие задачи. И все же этот вывод далек от весьма мрачного заявления лауреата Нобелевской премии Роберта Манделла, якобы именно неправильная валютно-финансовая политика в свое время заложила основы для начала Второй мировой войны. Чтобы лучше понять, почему безответственная денежно-кредитная политика приводит к ужасным последствиям, нам с вами стоит немного разобраться в природе денег. С точки зрения экономистов, деньги сильно отличаются от богатства. Богатство состоит из всего, что имеет ценность: домов, автомобилей, вещей, человеческого капитала. Деньги же, крошечное подмножество богатства, – это лишь средство обмена, призванное способствовать развитию торговли. Теоретически без них вполне можно обойтись. Простая экономика может работать исключительно на основе бартера. В земледельческом обществе без особого труда можно обменять пяток кур на новое платье или расплатиться со школьным учителем козой и тремя мешками риса. В более развитой экономике бартер работает хуже. Только представьте себе масштабы материально-технических проблем, которые возникнут, если вы решите расплатиться курами за книги, купленные на Amazon.

Практически в каждом обществе для облегчения торговли появлялись деньги разного вида. (Кстати, английское слово salary [зарплата] происходит от слова sal [соль]; оказывается, римским солдатам платили жалованье солью.) Любое средство обмена, будь то золотая монета, зуб кита или американский доллар, служит одинаковой цели. Например, помогает обмениваться разными продуктами, благодаря чему я могу на обед полакомиться свиными отбивными, даже если мясник совершенно не заинтересован в покупке моих книг. Кроме того, средство обмена используется в качестве расчетной единицы, чтобы стоимость любых продуктов и услуг можно было измерить и сравнить по единой шкале. (Только представьте себе жизнь без такой расчетной единицы: у компании Gap джинсы стоят три курицы, а за такие же штаны Tommy Hilfiger требует одиннадцать бобровых шкурок. И какие же штаны дороже?) Деньги также должны быть долговечными, и их должно быть легко и просто переносить. Ни шары для боулинга, ни лепестки роз этим требованиям не удовлетворяют. И наконец последнее, денег должно быть относительно мало, только тогда они могут быть хранилищем ценности.

Следует признать, что умные люди всегда найдут эффективное средство обмена. Например, в тюрьмах, где иметь наличные деньги запрещено, долгое время в качестве средства обмена использовались сигареты. Не важно, курите вы или нет, сигареты высоко ценятся до тех пор, пока среди заключенных есть достаточно желающих подымить. А что же было потом, когда в федеральных тюрьмах США запретили курить? Заключенные довольно быстро нашли другое удобное в переноске и долгосрочное хранилище ценности – банки консервированной скумбрии. По сообщению Wall Street Journal, сегодня банка скумбрии – стандартная единица расчета в американских тюрьмах. Правда, в некоторых местах лишения свободы перешли с консервных банок на пластиковую упаковку, потому что из железных банок заключенные умеют изготавливать холодное оружие. В консервной банке или в пищевом пластике скумбрия не портится; ее можно купить в тюремной лавке, и стоит она около доллара, что облегчает расчеты. Например, как я слышал, в Федеральном исправительном комплексе в Ломпоке стрижка обойдется в две банки (упаковки) скумбрии[172].

На протяжении значительной части американской истории торговля велась с помощью бумажной валюты, обеспечиваемой драгоценными металлами. До XX века частные банки эмитировали собственные деньги. В 1913 году правительство США запретило частные деньги и стало единственным поставщиком американской валюты. Однако сама идея денег от этого не изменилась. Независимо от того, были деньги государственными или частными, ценность бумажной валюты была обусловлена тем, что за нее можно было получить определенное количество золота или серебра – в банке или у правительства. А затем произошло нечто странное. В 1971 году США навсегда отказались от золотого стандарта. С этого момента каждый бумажный доллар подлежит погашению за… ничто.

Взгляните на пачку стодолларовых купюр в своем бумажнике. Впрочем, подойдет и купюра в один доллар. Это просто бумага. Вы не можете съесть эти деньги, не можете их выпить или выкурить, и главное вы не можете отнести их госчиновникам и потребовать взамен что-нибудь нужное вам. Эти бумажки не имеют никакой внутренней стоимости. И то же самое можно сказать практически обо всех мировых валютах. Оставшись в одиночестве на необитаемом острове с сотней миллионов долларов, вы быстро погибнете. Однако если вас спасут и вы захватите эти деньги с собой, вам можно будет только позавидовать. В этом и заключается ценность современной валюты – в ее покупательной способности. Доллар имеет ценность, потому что люди, торгующие чем-то реальным – продуктами питания, книгами, услугами педикюра, – его охотно принимают. А еще эти люди берут доллары, потому что уверены в том, что другие люди, торгующие другими реальными вещами, тоже их охотно примут. Доллар – это клочок бумаги, ценность которого обусловлена исключительно нашей верой в то, что в будущем мы сможем использовать его для покупки чего-то необходимого.

Чтобы получить некоторое представление о том, что функция современных денег в полной мере зиждется именно на этой уверенности, рассмотрим одно весьма странное явление, наблюдаемое в современной Индии. Большинство индийцев, занятых коммерцией – владельцев магазинов, водителей такси и других, – никогда не возьмут у покупателя рваные, мятые или грязные рупии. Они знают, что многие их соотечественники такие деньги не принимают, и сами отказываются брать такие купюры. Да и туристы, приехавшие в эту страну, очень быстро понимают: чтобы не уезжать с кучей рваных рупий, сдачу надо брать только целыми и чистыми купюрами. Все это совершенно иррационально, потому что Центральный банк Индии считает любую банкноту с серийным номером – рваную, грязную, мятую или поврежденную каким-либо другим образом – вполне законным платежным средством. Любой банк страны без проблем обменяет рваные рупии на новенькие хрустящие бумажки. И все же рациональные люди отказываются принимать законные платежные средства, потому что, как они считают, другие могут отказаться взять их у них. Это странное явление наглядно подтверждает, что наша вера в бумажные деньги обусловлена верой в то, что другие люди тоже в них верят.

Поскольку, как уже говорилось, бумажная валюта не имеет внутренней стоимости, ее ценность зависит от покупательной способности, а ведь этот фактор может меняться постепенно, а порой и ошеломляюще быстро. Летом 1997 года я провел несколько дней, колеся по Айове, – «щупал пульс американского фермера» для Economist. Где-то в пригороде Де-Мойна я разговорился с фермером, выращивающим кукурузу и сою и разводящим крупный рогатый скот. Проводя для меня экскурсию по своему хозяйству, этот человек указал на припаркованный у амбара старый трактор. «Этот трактор в 1970 году обошелся мне в 7500 долларов, – сказал он. – А теперь смотрите сюда, – тут он сердито ткнул пальцем в сторону блестящего новенького трактора, стоявшего прямо рядом со старым, – за него я выложил 40 тысяч. Вы можете мне это объяснить?»[173]

Конечно, я мог это объяснить, но не стал признаваться в этом фермеру, который и без того относился ко мне с подозрением, потому что я был молод, приехал из города, носил галстук и сидел рулем Honda Civic. (В следующем году, когда меня попросили написать подобную статью о фермерах из Кентукки, выращивающих табак, мне хватило ума, отправляясь в поездку, взять в аренду пикап.) Фермеру из Айовы я сказал бы одно-единственное слово – инфляция. В реальном выражении новый трактор, скорее всего, стоил не дороже старого. Иными словами, для его покупки фермер выполнил такой же, если не меньший, объем работы. Продажная цена на тракторы выросла, но выросли и цены, по которым фермер мог продать свой урожай и скот.

Проще говоря, инфляция означает рост средних цен. Темпы инфляции, или изменение индекса потребительских цен, – это попытка правительства выразить изменение цен одной цифрой, скажем 4,2 процента. Надо сказать, метод определения этого показателя на удивление примитивен: время от времени государственные чиновники проверяют цены на тысячи и тысячи товаров – одежду, продукты питания, топливо, развлечения, жилье – и на основании результатов этих замеров компилируют некую величину, которая отражает, как изменились цены на корзину продуктов, приобретаемых среднестатистическим потребителем.

Правильнее всего рассматривать инфляцию не с точки зрения роста цен, а с точки зрения снижения покупательной способности доллара. Сегодня на один доллар можно купить меньше, чем раньше. В этом и заключается связь между Федеральной резервной системой или любым центральным банком и экономическим разорением. Бумажные деньги имеют ценность только потому, что они дефицитны, и контролирует этот дефицит центральный банк страны. Следовательно, коррумпированный или некомпетентный центральный банк может ослабить и даже полностью уничтожить внутреннюю стоимость национальной валюты.

В 1921 году немецкая газета стоила примерно треть немецкой марки, а спустя два года ее стоимость достигла 70 миллионов марок. За это время изменилась не газета – изменилась немецкая марка, которая по мере того, как правительство Германии безрассудно печатало все новые и новые банкноты, обесценивалась все больше. В итоге марка обесценилась настолько, что немецким домохозяйкам было дешевле топить печки деньгами, чем покупать дрова. В 1980-х годах инфляция в Латинской Америке достигла таких масштабов, что у некоторых стран этого региона самой крупной статьей импорта стал ввоз банкнот[174]. А в конце 1990-х белорусский рубль начали называть «зайчиком», причем не только из-за того, что на купюре был изображен заяц, но и из-за потрясающей способности этой банкноты к размножению. В августе 1998 года белорусская валюта за одну неделю потеряла 10 процентов своей покупательной способности.

Масштабная инфляция чрезвычайно вредна для любой экономики. Работники спешат потратить наличные, прежде чем те полностью обесценятся. Возникает культура, в которой люди стараются потратить заработанное в обед, потому что к ужину цены уже вырастут. Взять кредит под фиксированный процент становится невозможно: в условиях, когда риск обесценивания самих денег очень велик, ни одно финансовое учреждение не согласится принимать фиксированную сумму денег в качестве погашения кредита и процентов по нему. Подумайте вот о чем: любой житель Германии, взявший в 1921 году кредит под залог недвижимости с фиксированным процентом, в 1923 году мог полностью погасить свою задолженность, потратив на это меньше марок, чем на покупку одной газеты. Даже сегодня в большинстве латиноамериканских стран из-за страха перед возможностью необузданной инфляции невозможно получить заем под залог недвижимости с фиксированным процентом на тридцать лет.

США никогда не страдали от гиперинфляции. У нас случались приступы умеренной инфляции; при этом расходы становились меньше, но все равно оставались значительными. На самом базовом уровне инфляция ведет к недостоверным или просто неточным сравнениям. Журналисты редко проводят различие между реальными и номинальными показателями, хотя это, безусловно, следовало бы делать. Предположим, кто-то из них пишет, что доходы американцев в прошлом году выросли на 5 процентов. По сути, это бессмысленное заявление, поскольку нам не известны темпы инфляции. А вот если мы знаем, что цены при этом выросли на 7 процентов, значит, дела в экономике страны не слишком хороши. Возможно, в ведомостях на выдачу зарплаты американским работникам и значатся более внушительные суммы, однако на эти деньги можно купить на 2 процента меньше товаров, чем в прошлом году. А самый большой очковтиратель в данном плане – это Голливуд, год за годом гордо провозглашающий всему миру, что тот или иной посредственный фильм побил новый рекорд кассовых сборов. Сравнение валовых кассовых сборов в 2002 году со сборами в 1970-м или 1950 году – занятие совершенно бессмысленное, если только в этих величинах не учтена инфляция. Билет на премьеру «Унесенных ветром» стоил 19 центов; билет на ерунду вроде «Где моя тачка, чувак?» обойдется сегодня в 10 долларов.

Даже умеренная инфляция «сожрет» наше богатство, если мы не будем должным образом управлять своими активами. Любое богатство в виде наличных денег со временем теряет свою стоимость. Даже сберегательные счета и депозитные сертификаты, которые считаются надежными инвестициями, поскольку основная сумма депозита страхуется, подвержены риску (хоть и менее явному) того, что начисляемые по ним низкие проценты не смогут угнаться за инфляцией. Увы, неискушенные инвесторы всеми силами избегают «рискованного» фондового рынка, а их деньги все равно удирают от них, только через заднюю дверь. Особенно губительна инфляция для пенсионеров и других людей, живущих на фиксированный доход. Если он не индексируется на инфляцию, то его покупательная способность постепенно снижается. Ежемесячного чека, обеспечивавшего вполне комфортную жизнь в 1985 году, в 2010-м не хватило бы даже на покупку товаров первой необходимости.

Кроме того, инфляция произвольно перераспределяет богатство. Предположим, я взял у вас 1000 долларов и пообещал вернуть деньги с процентами в размере 100 долларов в следующем году. Такой договор представляется справедливым для обеих сторон. А теперь предположим, что из-за вопиющей безответственности Центрального банка инфляция достигла 100 процентов в год. 1100 долларов, которые я выплачу вам в будущем году, будут стоить гораздо меньше, чем мы оба ожидали; покупательная способность этой суммы сократится ровно наполовину. В реальном выражении я займу у вас 1100 долларов, а верну всего 550. Неожиданные «приступы» инфляции хороши для должников и плохи для кредиторов (к этому весьма важному моменту мы еще вернемся).

Отмечу, что разницу между реальными и номинальными процентными ставками необходимо понимать. Номинальная ставка используется для расчета суммы, которую вы должны выплатить; это число вы видите на витрине банка или на первой странице кредитного документа. Ставку Wells Fargo в размере 2,3 процента по краткосрочному вкладу считайте номинальной. Этот показатель отличается от реальной процентной ставки, рассчитываемой с учетом инфляции и, соответственно, отображающей истинную стоимость «аренды» капитала. А реальная процентная ставка – это номинальная ставка с вычетом темпов инфляции. Предположим, например, что вы берете кредит в банке сроком на один год с номинальной ставкой, равной 5 процентам, и что инфляция тоже составляет 5 процентов годовых. В этом случае ваша реальная процентная ставка равна нулю. Вы возвращаете на 5 процентов больше, чем брали, но стоимость этих денег за год снижается на 5 процентов, так что возвращаемая вами сумма имеет точно такую же покупательную способность, как и та, которую вы занимали. Таким образом, истинная стоимость использования вами заимствованного капитала на протяжении года равняется нулю.

Инфляция еще и искажает суть налогообложения. Возьмем налог на прирост капитала. Предположим, вы купили акцию и через год продали ее, получив при этом 10 процентов прибыли. При условии что инфляция в этом году выросла на те же 10 процентов, вы фактически ничего на этом не заработали. Ваша прибыль полностью обнулилась, поскольку каждый доллар, вложенный вами в свой портфель ценных бумаг, потерял 10 процентов покупательной способности – их забрал дядя Сэм. А вам теперь еще и придется заплатить налог на 10-процентный прирост капитала. Согласитесь, платить налоги не слишком приятно, даже когда получаешь прибыль. А вот платить их, не имея прибыли, по-настоящему ужасно.

После всего сказанного отмечу, что умеренная инфляция – не важно, постоянная она или растет предсказуемыми темпами, – оказывала бы на экономическую ситуацию совсем незначительный эффект. Представим для наглядности, что, как нам известно, отныне и навеки инфляция будет расти на 10 процентов в год – не больше, не меньше. Ну, тут все просто. На любом сберегательном счете начислялся бы какой-нибудь реальный процент плюс 10 процентов для компенсации инфляционного эффекта. Наша прибыль росла бы на 10 процентов в год (плюс, будем надеяться, некая дополнительная сумма в виде бонусов). По условиям всех кредитных договоров с заемщика взимался бы определенный реальный процент за использование заемного капитала, да еще 10 процентов в год с учетом того, что занимаемые доллары несколько отличаются от тех, которые он будет возвращать в будущем в счет погашения долга. Все государственные пособия тоже индексировались бы на неизменную величину инфляции, как и налоги.

На самом деле инфляция непостоянна и непредсказуема. И эта аура неопределенности – одна из самых коварных издержек, неразрывно связанных с этим явлением. Людям и компаниям, принимающим экономические решения, приходится гадать, каковы будут цены в будущем. Когда рабочие-автомобилестроители и компания Ford ведут переговоры о заключении нового трудового соглашения на четыре года, обе стороны вынуждены делать прикидки на будущую инфляцию. При темпах инфляции 1 процент в год соглашение, предусматривающее ежегодное повышение заработной платы на 4 процента, будет чрезвычайно щедрым со стороны работодателя, но если ее темпы взлетят до 10 процентов, сделка станет крайне невыгодной для рабочих. Кредиторам приходится производить приблизительно такие же расчеты. Кредитование на 30 лет с фиксированным процентом в инфляционной среде чревато огромным риском, и кредиторы, имея все основания опасаться серьезной инфляции в будущем, стараются подстраховаться. Чем сильнее их страх перед инфляцией, тем надежнее страховка. Тем не менее если центральный банк убедительно демонстрирует серьезность своих намерений в деле предотвращения высокой инфляции, страховка может быть и поменьше. Одним из самых существенных преимуществ стабильно низкой инфляции в 1990-х годах было то, что кредиторы стали меньше опасаться будущей инфляции и в результате проценты по долгосрочным кредитам резко снизились. Все это сделало более доступными недвижимость и другие крупные покупки. Роберт Барро, экономист из Гарварда, в течение нескольких десятилетий изучал экономический рост почти в сотне стран, и он подтверждает, что высокие темпы инфляции практически всегда сопровождаются замедлением темпов роста реального ВВП.

С учетом вышесказанного представляется вполне очевидным, что правительствам и центральным банкам следовало бы считать задачу борьбы с инфляцией приоритетной. В этом случае, даже если бы они совершали непреднамеренные ошибки, пытаясь заставить экономику своих стран развиваться на «предельных скоростях», мы ожидали бы только небольших всплесков инфляции, а не продолжительных периодов роста цен и уж тем более не гиперинфляции. В действительности же мы, к сожалению, наблюдаем нечто совершенно иное. Правительства как богатых, так и бедных стран разгоняют экономическое развитие не просто до скорости, превышающей предельную, а до такой, на какой из двигателя начинает валить дым, а скрежещущие колеса грозят отвалиться в любую минуту. Почему? Потому что нагнетанием инфляции продажные, недальновидные или просто впавшие в отчаяние правительства стремятся выиграть время. В главе 2 мы обсудили мощь стимулов, а теперь давайте проверим, сможете ли вы сложить такой пазл: во-первых, у государства часто бывают большие долги, а у проблемных правительств и того чаще, к тому же и больше; во-вторых, инфляция выгодна заемщикам, потому что она постепенно размывает стоимость денег, которые им придется отдавать в будущем; в-третьих, темпы инфляции контролируются правительствами. Сложив все условия вместе, получаем не слишком радужную общую картину: правительства могут уменьшить свои долги, потянув за пусковой тросик инфляции.

Разумеется, от этого пострадают многие. Те, кто одалживал деньги правительству, получают их обратно по номинальной стоимости, которая стала существенно ниже. Держатели денежных средств наказаны просто потому, что теперь на их деньги можно купить гораздо меньше. Но самое потрясающее, что страдают даже будущие граждане стран, потому что их правительствам становится все труднее занимать очередные средства под разумные проценты, а порой они совсем не могут этого сделать – хотя, надо признать, банкиры демонстрируют необъяснимую склонность раз за разом совершать одни и те же ошибки.

Кроме того, государство может извлекать краткосрочную выгоду из явления, которое экономисты называют инфляционным налогом. Предположим, вы руководите правительством, которое не способно взимать налоги обычными способами, скажем, потому, что в стране отсутствует необходимая инфраструктура, либо потому, что граждане не могут или не хотят платить больше. При этом у вас есть бюджетники, возможно, даже большая армия, и всем им надо платить. У этой проблемы есть очень простое решение. Купите пива, закажите пиццу – или какое там у вас национальное блюдо – и отправляйтесь запускать печатный станок на национальном монетном дворе. Как только на новеньких песо (рублях, долларах и так далее) высохнет краска, выдайте их на зарплаты государственным служащим и военным. Увы, при таком сценарии вы облагаете новым налогом весь народ своей страны – косвенно. Нет, вы не вытащили деньги из их кошельков, вы сделали это, обесценив деньги, которые по-прежнему остались у них. Континентальный конгресс делал это в годы войны США за независимость, федералы и конфедераты – во времена Гражданской войны в США; правительство Германии – в период между двумя мировыми войнами; а в некоторых странах, например в Зимбабве, правительство поступает так и сегодня.

Любопытно, что для того, чтобы разыграть карту инфляции, правительству вовсе не нужно находиться на грани катастрофы. Даже в современных Штатах умные политики нередко используют умеренную инфляцию с выгодой для себя. Безответственная денежно-кредитная политика, напоминающая безумную вечеринку, отличается тем, что какое-то время при ней даже бывает весело и приятно. В краткосрочной перспективе легкие деньги позволят всем гражданам страны почувствовать себя богаче. Когда толпы потребителей бегут в автосалоны Chrysler в Де-Мойне, дилеру начинает казаться, что он большой дока по части продажи автомобилей. Или он решает, что новые модели Chrysler привлекательнее, чем у Ford или Toyota. В любом случае дилер повышает на свой товар цену, получает больший доход и убеждает себя в том, что жизнь удалась. Лишь со временем до его сознания доходит, что приблизительно то же самое испытывает большинство других компаний. И поскольку они тоже повысили свои цены, увеличившиеся доходы дилера съедает инфляция.

К тому времени политики, скорее всего, уже получили то, что хотели: они добились своего переизбрания на следующий срок. Центральный банк, недостаточно изолированный от политической жизни, может организовать накануне выборов разудалую вечеринку. Все будут танцевать на столах, но к тому моменту, когда избирателей начнет мучить инфляционное похмелье, выборы уже закончатся. Как показывает история макроэкономики, в 1972 году такую услугу оказал Ричарду Никсону председатель ФРС Артур Бернс; а семья Буш и сегодня держит зло на Алана Гринспена за то, что тот не плеснул чуть больше алкоголя в пунш перед выборами 1992 года, когда Джордж Буш лишился президентского кресла из-за незначительного спада в экономике страны.

Чтобы органы кредитно-денежного регулирования подходили к своему делу ответственно, они должны быть независимыми от политики. Опыт показывает, что страны с независимыми центральными банками – те, в чью работу, как правило, не вмешиваются политики, – в долгосрочном периоде имеют более низкие средние показатели инфляции. Следует отметить, что Федеральную резервную систему США относят к числу относительно независимых. Члены совета управляющих ФРС назначаются президентом на четырнадцатилетний срок. Процедура не предполагает для них пожизненного пребывания на посту, как, скажем, для судей Верховного суда США, но существенно снижает вероятность того, что каждый новый президент укомплектует Совет управляющих своими ставленниками. Тот факт, что на самый важный экономический пост в демократическом правительстве людей назначают, а не избирают, весьма примечателен и нередко критикуется. Но мы сами выбрали такую систему и сами приняли демократическое решение о создании относительно недемократического института. Эффективность центрального банка в огромной степени зависит от его независимости и доверия к нему – именно потому его репутация становится чем-то вроде самосбывающегося пророчества. Если компании полагают, что центральный банк не допустит серьезной инфляции, они не считают необходимым повышать цены на свои продукты. А при отсутствии повышения не возникает и проблем с инфляцией.

Чиновники ФРС реагируют на вмешательство политики в экономику очень остро. Помнится, весной 1993 года я обедал с Полом Волкером, бывшим председателем Федеральной резервной системы. В то время он преподавал в Принстонском университете и был достаточно любезен, чтобы обедать со своими студентами (коим я тогда и был). Президент Клинтон только что выступил с обращением на объединенном заседании обеих палат Конгресса, и во время этой церемонии Алан Гринспен сидел рядом с Хиллари Клинтон. Лучше всего из того обеда с Полом Волкером мне запомнилось ворчание по поводу того, что Гринспену не следовало садиться рядом с супругой президента. По его мнению, это посылало народу ненужный мессидж о недостаточной независимости ФРС от исполнительной власти. Вот как серьезно высшие чины от экономики относятся к своей независимости от политиков.

Инфляция, безусловно, негативное явление, но дефляция, или устойчивое падение цен, намного хуже. Даже умеренная дефляция может разорить экономику страны, о чем свидетельствует печальный опыт Японии в последние двадцать лет. Мысль о том, что снижение цен может ухудшить положение потребителей, на первый взгляд противоречит здравому смыслу (особенно учитывая, что рост цен им тоже явно невыгоден), однако дефляция запускает чрезвычайно опасный экономический цикл. Прежде всего снижение цен заставляет людей откладывать покупки. В самом деле, зачем покупать холодильник сегодня, если на следующей неделе он будет стоить дешевле? При этом цены активов тоже снижаются, потребители чувствуют, что беднеют, и становятся все менее склонны к расходам. Вот почему «пузырь» на рынке недвижимости привел к столь существенному экономическому ущербу. Потребители видят, что стоимость их домов стремительно снижается, тогда как ипотечные платежи остаются прежними. Они чувствуют себя беднее – ибо так оно и есть. А, как мы узнали из предыдущей главы, если потребители тратят меньше, экономика растет медленнее. Компании реагируют на это замедление темпов роста экономики еще большим снижением цен на выпускаемые ими продукты. В итоге возникает гибельная экономическая спираль. Пол Кругман по этому поводу пишет:

Цены падают, потому что экономика переживает глубокий кризис; теперь мы знаем (только что узнали), что ее кризис обусловлен снижением цен. Это создает почву для возвращения другого монстра, которого мы не видели с 1930-х годов, – «дефляционной спирали», в которой падение цен и резкое ослабление экономики подпитывают друг друга, погружая экономику страны в полный хаос[175].

Более того, эта спираль способна отравить всю финансовую систему страны, даже если банкиры не делают ничего особенно безответственного. Банки и другие финансовые институты чахнут и слабеют по мере того, как все больше кредитов переходят в разряд «плохих», а стоимость недвижимости и других активов, используемых в качестве обеспечения, неуклонно снижается. У одних банков начинаются проблемы с платежеспособностью; у других просто становится меньше капитала для новых займов. В результате вполне благонадежным в иной ситуации компаниям отказывают в кредитах, что только усугубляет экономические трудности. Цель программы выкупа проблемных активов (TARP – Troubled Asset Relief Program), реализованной в самом конце президентства Джорджа Буша – так называемое спасение Уолл-стрит, – состояла в «рекапитализации» американских банков и возвращении им способности обеспечивать экономику страны капиталами. В структуре самой программы имелись изъяны, а информационная поддержка действий администрации президента и их причин была организована ужасно. Однако основополагающая концепция в условиях финансового кризиса была весьма целесообразной.

С помощью одной только денежно-кредитной политики не всегда возможно остановить спираль дефляции. В Японии центральный банк уже давно снизил процентные ставки практически до нуля, дальше снижать некуда. (Номинальные процентные ставки не могут быть отрицательными. Любому банку, который выдал кредит в 100 долларов и требует вернуть 98 долларов, будет выгоднее просто оставить эту сотню у себя[176].) Тем не менее даже при номинальных ставках, близких к нулю, ставка арендной платы на капитал, реальная процентная ставка, фактически может быть довольно высокой. Объясню, почему. Если цены падают, то заимствование 100 долларов сегодня с обязательством вернуть те же 100 долларов в следующем году не будет бесплатным. Сотня, которую вы отдадите через год, имеет большую покупательную способность, чем 100 долларов, взятые в долг сегодня, – возможно, даже гораздо большую. Чем быстрее падают цены, тем выше реальная стоимость заемных средств. Если номинальная процентная ставка равна нулю, но цены снижаются на 5 процентов в год, то реальная процентная ставка составляет 5 процентов, а это слишком высокая стоимость займа в условиях стагнации. Экономисты уже давно утверждают, что для выхода из этой ситуации Япония нуждается в изрядной дозе инфляции. Один очень известный экономист даже призвал Bank of Japan делать для этого все что угодно, «разве что не разбрасывать банкноты с вертолетов»[177]. Если вспомнить о макроэкономической политике, о которой рассказывалось в главе 8, то одна теория объясняет, почему японские чиновники не сделали больше для прекращения падения цен, так: стареющее население Японии, значительная часть которого живет на фиксированную пенсию или сбережения, считают дефляцию позитивным явлением, несмотря на ее поистине катастрофические последствия для экономики в целом.

США тоже не избежали встречи с дефляцией. Экономисты давно пришли к согласию в том, что главной причиной Великой депрессии стала не слишком продуманная денежно-кредитная политика. В период с 1929 по 1933 год предложение денег в США снизилось на 28 процентов[178]. ФРС намерено не шла на открытие кредитного крана, безучастно наблюдая за тем, как денежная масса сокращалась по своему хотению. Процесс обращения денег в экономике стал практически бесконтрольным. Из-за массового банкротства банков в 1930 году и банковские учреждения, и люди придерживали наличность. Деньги, лежащие под матрасами или запертые в банковском хранилище, не могли попасть в экономику в виде кредитов. Федеральная резервная система ничего не предпринимала, а кредитные источники в США иссякали. А между тем ФРС следовало делать прямо противоположное – начать закачивать деньги в экономическую систему.

В сентябре 2009 года, ровно через год после краха Lehman Brothers, председатель Совета экономических консультантов Кристина Ромер выступила с докладом под довольно зловещим названием «Мы были на грани». В нем признавались огромные заслуги Федеральной резервной системы в том, что США удалось избежать экономической катастрофы, на пороге которой страна стояла. По словам Ромер, «политическая реакция в данном случае, в отличие от [1930-х годов], была быстрой и смелой. Творческие и агрессивные действия ФРС осенью прошлого года, нацеленные на поддержку кредитования, войдут в историю банковской системы как образец для подражания. По мере того как кредитные рынки один за другим замирали или замедляли темпы роста, Федеральная резервная система создавала множество новых программ, чтобы заполнить зияющий разрыв и поддержать поток кредитов».

Сбрасывали ли мы деньги с вертолетов? Можно сказать, почти так. Как оказалось, тем профессором Принстонского университета, который десять лет назад настойчиво предлагал эту стратегию (не в буквальном смысле) Японии, был не кто иной, как Бен Бернанке, отчего он и получил в определенных кругах прозвище Бен Вертолет.

После появления первых признаков проблем в экономике в 2007 году Федеральная резервная система активно использовала все свои традиционные инструменты, сократив в период с сентября 2007 года по апрель 2008 года целевые ставки по централизованным кредитным средствам в семь раз. А когда эти меры начали напоминать проталкивание в дыру мокрой лапши, ФРС стала делать то, что в одном недавнем экономическом документе описывается как «нечто не отвечающее ни одному хрестоматийному описанию денежно-кредитной политики». ФРС – «последняя надежда американского кредитора», который возлагает на этот институт ответственность за бесперебойное функционирование финансовой системы, особенно когда этой системе угрожает перекрытие доступа к кредитам и ликвидности. В этом качестве Федеральная резервная система наделена поистине потрясающими полномочиями. В Статье 13(3) закона «О Федеральной резервной системе» ей предоставляется право выдавать кредиты «любому физическому лицу, партнерству или корпорации при условии, что заемщик не может получить кредит в банковском учреждении». Иными словами, Бен Бернанке может напечатать 500 долларов и выдать их в кредит вашей бабушке на ремонт крыши, после того как ей откажут в местном банке, если Бернанке решит, что это принесет хоть небольшую пользу остальным гражданам страны.

Образно говоря, Бернанке и его команда содрали с денежно-кредитной политики скотч. ФРС потребовала от коммерческих банков заимствовать средства непосредственно у нее через дисконтное окно; обеспечила их возможностью делать эти займы анонимно (что не посылает рынку сигналов слабости) и предложила кредиты на более долгий срок. Помимо этого, ФРС впервые за свою историю напрямую кредитовала инвестиционный банк (Bear Stearns); а когда у банка возникли проблемы с платежеспособностью, выдала JPMorgan Chase кредит в размере 30 миллиардов долларов на выкуп Bear Stearns, что позволило спасти рынок от хаоса, который, впрочем, накрыл его позже, после банкротства Lehman. А в случаях, когда финансовые институты уже имели доступ к капиталам ФРС, правила по обеспечению займов были изменены таким образом, чтобы заемщики могли закладывать неликвидные активы как ипотечные ценные бумаги. Иными словами, ваша бабушка, обратившись с просьбой дать ей в кредит 500 долларов, могла предложить в качестве закладной вещи со своего чердака, даже если не было очевидно, кто в случае необходимости пожелает их купить и по какой цене. В итоге бабушка получает средства на ремонт крыши, в чем, собственно, и заключалась цель всей этой схемы[179].

Денежно-кредитная политика – дело непростое. При умелом применении она способствует экономическому росту и защищает экономику от потрясений, которые могли бы посеять в ней хаос. При использовании неправильных мер и подходов она может причинить всем огромную боль и страдания. Можно ли сказать, что упомянутые выше нетрадиционные действия Федеральной резервной системы в последнее время лишь закладывают фундамент для очередных проблем? Вполне возможно. Но еще более вероятно – по крайней мере, на это указывают все имеющиеся у нас на данный момент доказательства, – что ФРС удалось предотвратить более серьезный кризис и тем самым избавить от страданий многих людей. В 2010 году президент Барак Обама назначил председателя Федеральной резервной системы Бена Бернанке на второй четырехлетний срок полномочий, начинающийся в 2010 году. На посвященной этому событию церемонии президент сказал: «Я уверен, что, будучи экспертом в вопросах причин Великой депрессии, Бен и не предполагал, что станет частью команды, которая предотвратит еще одну депрессию. Но благодаря своему образованию, темпераменту, смелости и креативности он помог нам сделать это»[180]. Президент чрезвычайно высоко оценил заслуги Бернанке, и в настоящий момент такая оценка представляется в целом точной.

11. Международная экономика: как могла обанкротиться такая чудная страна, как Исландия?

В 1992 году Джордж Сорос заработал около миллиарда долларов за один день на инвестиционных фондах, которыми он управлял. Большинству успешных инвесторов для этого потребуется несколько недель, а то и месяц. Сорос же заработал свой миллиард за один-единственный октябрьский день, поставив огромную сумму на более высокую будущую стоимость британского фунта по сравнению с другими валютами мира. И он оказался прав, став в итоге, возможно, самым известным «валютным спекулянтом» всех времен.

Как ему это удалось? В 1992 году Великобритания была частью европейского Механизма регулирования валютного курса, или ERM – Exchange Rate Mechanism, призванного управлять серьезными колебаниями обменных курсов валют разных европейских стран. Компаниям становилось все труднее вести бизнес в масштабах всего европейского континента, если они не могли предсказать, какими, по всей вероятности, будут курсы обмена разных валют Европы. (Единая валюта, евро, была принята только лет через десять.) В рамках ERM устанавливались целевые значения для валютных курсов стран – участниц данного соглашения. Все правительства были обязаны проводить политику, согласно которой торговля валютой их стран на международных валютных рынках осуществлялась в узких рамках, обозначенных этими целевыми величинами. Например, британский фунт стерлингов приравнивался к 2,95 немецкой марки и не мог упасть ниже порога в 2,778 марки.

В те дни Великобритания пребывала на пике спада экономического роста; стоимость ее валюты снижалась, поскольку международные инвесторы избавлялись от фунта и искали более выгодные возможности в других странах. Как мы уже говорили, деньги ничем не отличаются от любого другого товара: обменный курс, или цена одной валюты по отношению к другой, определяется соотношением спроса и предложения. Поскольку спрос на фунты снизился, снизилась и стоимость фунта на валютных рынках. Британское правительство клялось «защитить фунт», не дать ему упасть ниже отметки, установленной ERM. Сорос этим обещаниям не поверил, поэтому и сделал свою большую ставку.

В распоряжении британского правительства было два инструмента для поддержания фунта в условиях давления рынка, толкавшего вниз стоимость национальной валюты: воспользоваться резервом других иностранных валют и скупить фунты, тем самым напрямую повысив спрос на них, или прибегнуть к методам в рамках денежно-кредитной политики, позволяющим повысить реальные процентные ставки, что при прочих равных условиях сделало бы британские облигации (и фунты, необходимые для их покупки) более привлекательными для глобальных инвесторов и, соответственно, привлекло бы их капиталы в британскую экономику либо как минимум удержало их от ухода с британского рынка.

Но у британцев возникли проблемы. Государство уже потратило много денег на покупку фунтов, а Банк Англии (центральный банк Великобритании) и так довольно смело рисковал, разбазаривая резервы в иностранной валюте без сколько-нибудь заметного позитивного эффекта. Повышение процентных ставок тоже не казалось правительству удачным планом действий. Состояние британской экономики оставляло желать лучшего, а повышение процентных ставок в период рецессии, как известно, только замедляет темпы экономического роста, что, безусловно, плохо для экономики и еще хуже для политики. Журнал Forbes, анализируя впоследствии стратегию Сороса, писал: «И Великобритания, и Италия [имеющая подобные проблемы], изо всех сил старающиеся повысить привлекательность своих валют, были вынуждены в этом процессе поддерживать высокие процентные ставки для привлечения иностранных инвестиционных долларов. Но это существенно ухудшало их способность стимулировать собственные “провисающие” экономики»[181].

Тогдашний премьер-министр Великобритании Джон Мейджор решительно заявлял, что его «наиважнейшая цель» – защита целевой стоимости фунта, установленная ERM; а между тем достичь ее становилось все труднее. Сорос назвал эти обещания правительства блефом. Он побился об заклад, что в конечном счете британцы откажутся от попыток защитить фунт, после чего его стоимость резко снизится. Обогатиться за один день на миллиард долларов довольно сложно[182], но суть этого механизма в целом проста: Сорос поставил огромную сумму денег на то, что фунт девальвируется, и оказался прав[183]. В так называемую «черную среду» 16 сентября 1992 года Великобритания вышла из условий соглашения ERM, и фунт тут же потерял более 10 процентов своей стоимости. Фунт потерял, а Сорос приобрел – и очень немало.

Международная экономика не отличается от внутренней. Национальные границы – это лишь политические, а не экономические демаркации. Сделки, заключаемые через национальные границы, также должны быть выгодными для всех сторон, иначе бы их никто не заключал. Покупая Toyota, вы считаете, что приобретаете хороший автомобиль по выгодной цене; а Toyota продает свой продукт, потому что это позволяет ей получить прибыль. Потоки капитала текут через границы по той же причине, по которой они текут в любом другом месте: потому что инвесторы ищут максимальную отдачу на свои инвестиции (при определенном уровне риска). Люди, компании и государства заимствуют средства за рубежом, потому что зачастую это самый дешевый способ арендовать капитал, чтобы сделать важные инвестиции или расплатиться по счетам.

Все вышесказанное может относиться не к Китаю и США, а, скажем, к Иллинойсу и Индиане. Однако, следует признать, заключать международные сделки несколько сложнее. В разных странах ходят разные национальные валюты; в них действуют разные институты, занимающиеся эмиссией денег и управлением денежной массой. ФРС может эмитировать американские доллары, но на ситуацию с мексиканским песо она повлиять не может. Вы покупаете автомобиль Toyota за доллары, а компании Toyota надо заплатить своим рабочим и менеджерам в иенах. Вот тут-то и начинается самое интересное.

Американский доллар – просто бумажка, если он не обеспечен золотом, рисом, теннисными мячиками или чем-нибудь еще, имеющим внутреннюю стоимость. С японской иеной дело обстоит точно так же – как и с евро, песо, рупией и любой другой современной валютой. Когда люди и компании начинают торговать через национальные границы, им необходимо обмениваться валютами по тому или иному курсу. А если американский доллар – просто клочок бумаги, как и японская иена, сколько таких американских бумажек надо отдать за японскую?

Курс, по которому одну валюту можно обменять на другую, называется обменным. Итак, у нас есть логическая отправная точка для оценки относительной стоимости разных валют. Японская иена имеет ценность, потому что она может быть использована для покупки любых вещей; и доллар имеет ценность по той же причине. Таким образом, в теории мы должны быть готовы обменять 1 доллар на то количество иен, или песо, или рублей, на которые можно купить примерно столько же продуктов или услуг в соответствующей стране. Если корзина товаров повседневного спроса стоит в США 25 долларов, а в России сопоставимый набор обойдется в 750 рублей, то мы можем ожидать, что 25 долларов будут стоить примерно 750 рублей, или 1 доллар будет равен примерно 30 рублям. Это теория паритета покупательной способности валют.

По той же логике, если российский рубль каждый год теряет 10 процентов своей покупательной способности, тогда как стоимость доллара США держится на прежнем уровне, мы ожидаем, что рубль будет с теми же темпами обесцениваться по отношению к доллару США. Все это не высшая математика: если на одну валюту сегодня можно купить меньше товаров, чем раньше, значит, тот, кто будет обменивать на нее свою валюту, потребует большую сумму, чтобы компенсировать пониженную покупательную способность[184].

Однажды мне преподали этот урок весьма негуманным способом. Весной 1989 года я приехал на поезде из Гонконга в китайский Гуанчжоу. В то время китайское правительство требовало, чтобы туристы обменивали доллары на жэньминьби (юани) по смешному «официальному» курсу, который не имел, признаться, никакого отношения к относительной покупательной способности этих двух валют. И чтобы обменять деньги повыгоднее, туристы, как правило, пользовались услугами черного рынка. Я изучил путеводитель и, прибыв на станцию в Гуанчжоу, примерно знал, каким будет обменный курс доллара на черном рынке, если немного поторговаться. Без всякого труда я нашел торговца валютой и назвал свои условия, весьма, на мой взгляд, для меня выгодные. Торговец принял их сразу, не колеблясь, не стал даже торговаться.

Позже выяснилось, что мой путеводитель устарел; с момента его публикации китайская валюта неуклонно обесценивалась. В итоге я обменял свои 100 долларов на китайский эквивалент приблизительно 13,50 долларов.

Паритет покупательной способности валют представляет собой весьма полезную концепцию. Этот инструмент используется официальными финансовыми учреждениями для сравнения ситуаций в разных странах мира. Например, когда ЦРУ или ООН собирают данные о доходе на душу населения в других странах и преобразуют эти цифры в доллары, они часто используют именно этот коэффициент, поскольку он представляет собой наиболее точную картину уровня жизни нации. Если кто-то зарабатывает 10 тысяч иорданских динаров в год, сколько долларов должно быть у человека в США, чтобы достичь сопоставимого уровня жизни?

В долгосрочной перспективе основная экономическая логика подсказывает, что обменные курсы должны примерно соответствовать паритету покупательной способности валют. Если 100 долларов можно обменять на такое количество песо, на которые в Мексике явно можно купить больше, чем в США, то кто захочет эти 100 долларов? Большинство из нас обменяют свои доллары на песо, чтобы купить дополнительные продукты и услуги в Мексике и повысить уровень своего благосостояния. Или, что более вероятно, ловкие предприниматели воспользуются разницей в обменном курсе, скупят в Мексике дешевые товары, импортируют их в США и продадут с большой выгодой для себя. В любом случае спрос на песо по отношению к доллару повысится, как и цена этой валюты, то есть обменный курс. Кроме того, могут вырасти цены на мексиканские товары. Теоретически рациональные люди должны продолжать обменивать доллары на песо до тех пор, пока сохраняется экономическая выгода данной сделки; в этой точке на 100 долларов в США можно будет купить примерно столько же продуктов и услуг, сколько на сумму песо, эквивалентную 100 долларам в Мексике. И в этой же точке данный обменный курс достигнет паритета покупательной способности валют.

Но вот что странно: официальные обменные курсы – или курсы, по которым вы можете фактически обменять одну валюту на другую, – сильно и длительно отклоняются от прогнозов паритета покупательной способности. Если данный коэффициент экономически логичен и целесообразен, почему же он так скверно предсказывает обменные курсы на практике? Ответ на этот вопрос кроется в принципиальном различии между торгуемыми, свободно обращающимися продуктами и услугами – это означает, что они пользуются спросом на мировом рынке, – и теми, которые таковыми не являются и вполне логично называются неторгуемыми, не внешнеторговыми. Телевизоры и автомобили относятся к первой категории, стрижка и уход за ребенком – ко второй.

Вернемся к нашему примеру с долларом и песо. Предположим, по официальному обменному курсу этих двух валют телевизор Sony в Тихуане стоит в два раза дороже, чем в Сан-Диего. Умный предприниматель может обменять доллары на песо, купить дешевые телевизоры Sony в Мексике и продать их с отличной прибылью в США. И если бы он развернул свою деятельность в больших масштабах, стоимость песо выросла бы (как, скорее всего, и цена телевизоров в Мексике), изменив официальный обменный курс в сторону, которую прогнозирует паритет покупательной способности. Однако, решив провернуть что-то подобное с парикмахерскими услугами, наш ловкий предприниматель столкнется с большими трудностями – как, впрочем, и при вывозе мусора, или предоставлении услуг няни, или с арендой жилья. В современной экономике более трех четвертей продуктов и услуг относятся к невнешнеторговым.

Типичная потребительская корзина – предмет сравнения для паритета покупательской способности – включает в себя как торгуемые, так и неторгуемые товары. Если официальный курс делает неторгуемые продукты или услуги особенно дешевыми в некоторых странах (например, в Мумбае вы можете пообедать в ресторане за 5 долларов, а на Манхэттене такая же трапеза обойдется вам в 50 долларов), предприниматель никак не может воспользоваться этой ценовой разницей – и она сохранится.

Пример с трапезой в Мумбае поможет вам понять, почему паритет покупательской способности считается самым точным механизмом для сравнения доходов разных стран. При официальном обменном курсе зарплата в Мумбае в пересчете на доллары будет казаться чрезвычайно низкой, но поскольку многие неторгуемые продукты и услуги там намного дешевле, чем в США, за такую крохотную заработную плату можно получить гораздо более высокий уровень жизни, чем предполагает официальный обменный курс.

Валюта, которая позволяет купить больше, чем прогнозирует паритет, называется переоцененной, а валюта, позволяющая купить меньше – недооцененной. Economist разработал забавный инструмент под названием «Индекс Big Mac», который используется для оценки официальных обменных курсов по сравнению с предсказанием паритета покупательской способности валют. Как известно, Big Mac компании McDonald’s продается по всему миру. Он содержит торгуемые компоненты – говядина и приправы – и множество невнешнеторговых: местная рабочая сила, аренда, налоги и тому подобное. По мнению Economist, «…в долгосрочной перспективе обменные курсы стран должны двигаться по направлению к курсам, которые уравнивали бы цены идентичной корзины продуктов и услуг. Наша корзина, Big Mac McDonald’s, продается в 120 странах мира. Паритет его покупательской способности – это обменный курс, при котором гамбургеры будут стоить в другой стране столько же, сколько в США. Сравнение их с фактическими курсами довольно ясно дает понять, недооценена данная валюта или переоценена»[185].

По состоянию на июль 2009 года Big Mac стоил в США в среднем 3,57 доллара, а в Китае 12,5 юаня, то есть 3,57 доллара примерно равнялись 12,5 юаня (следовательно, 1 доллар стоил 3,5 юаня). Но это соотношение не имело с официальным обменным курсом ничего общего. В банке за 1 доллар можно было купить 6,83 юаня. Следовательно, юань был сильно недооценен по сравнению с прогнозами, которые давала бургерномика (анализ валютных курсов различных стран на основе Индекса Big Mac). А доллар, наоборот, был в той же мере переоценен. И это не случайность, так как китайское правительство проводит экономическую политику, в значительной степени полагающуюся на «дешевую» валюту. В последнее время стоимость юаня по отношению к доллару стала источником серьезной напряженности в отношениях между США и Китаем (к этой теме мы еще вернемся позже в этой главе).

Итак, обменные курсы валют иногда довольно значительно расходятся с прогнозом паритета покупательной способности, в связи с чем встает два дополнительных вопроса: почему это происходит и что из этого следует?

Сначала разберемся со вторым вопросом. Представьте, что, заселяясь в свой любимый отель в Париже, вы обнаруживаете, что тот же номер стоит почти в два раза дороже, чем в прошлый раз. Вы начинаете протестовать, а менеджер отвечает, что стоимость номера не менялась в течение нескольких лет. И он говорит правду. Изменилась не стоимость номера, а обменный курс евро и доллара. Доллар ослаб, или обесценился, по отношению к евро, соответственно, на каждый ваш доллар теперь можно купить меньше евро, чем в последний ваш визит во Францию. Евро же за это время «набрал ценность», поэтому номер в отеле обходится вам дороже. Для человека, приехавшего в Париж из другого французского города, отель будет стоить столько же, сколько и всегда. Изменение обменного курса делает дешевле либо дороже, в зависимости от того, в какую сторону он изменился, только иностранные товары. Это чрезвычайно важный момент. Если доллар США ослаб и его можно обменять на меньшую сумму иен или евро, чем обычно, продукты иностранного производства становятся дороже – как гостиничные номера в парижском отеле, так и сумки Gucci или грузовики Toyota. Цена в евро или иенах не изменилась, но теперь, чтобы ее заплатить, американцам приходится отдавать больше долларов, что, собственно, их и беспокоит.

В то же время слабый доллар делает и американские товары дешевле для всей остальной части мира. Предположим, компания Ford устанавливает в США на автомобиль Taurus цену в 25 тысяч долларов, а на внешних рынках цену, эквивалентную этой сумме в местной валюте (по официальному обменному курсу). Если бы евро вырос по отношению к доллару, то есть на каждый евро стало можно купить больше долларов, чем раньше, то Taurus стал бы для покупателя-парижанина дешевле, но Ford по-прежнему зарабатывал бы на продаже единицы продукции все те же 25 тысяч долларов. Это мечта всех американских экспортеров: цены снижаются, а прибыли нет!

И на этом хорошие новости для компании Ford не заканчиваются. Слабый доллар еще и делает импорт более дорогим для американцев. Автомобиль за 25 тысяч евро раньше стоил в США 25 тысяч долларов; теперь он обойдется в 31 тысячу долларов – не потому, что цена на автомобиль выросла, а потому, что доллар ослаб. В Толедо розничная цена Toyota и Mercedes повышается, в результате чего автомобили Fords становятся сравнительно дешевыми. Или Toyota и Mercedes могут удерживать свои цены в долларах (чтобы избежать хлопот по изменению ценников на каждый автомобиль в дилерских салонах), но при этом переводят на свои счета в Японии и Германии меньше иен и евро. В любом случае Ford получает мощное преимущество перед конкурентами.

В целом слабая валюта хороша для экспортеров и сущее наказание для импортеров. В 1992 году, в момент относительной слабости американского доллара, New York Times напечатала статью, которая начиналась словами: «Падение доллара превратило богатейшую экономику мира в нижний этаж универмага Filene для промышленно развитых стран»[186]. А сильный доллар производит противоположный эффект. В 2001 году, когда, по историческим меркам, американская валюта была на высоте, заголовок одной статьи в Wall Street Journal гласил: «По словам официального представителя GM, доллар излишне силен для американских компаний». Когда японская иена укрепляется по отношению к доллару хотя бы на одну иену – казалось бы, совсем немного, особенно учитывая тот факт, что при текущем обменном курсе один доллар стоит 90 иен, – годовая операционная прибыль Toyota сокращается на 450 миллионов долларов[187].

Собственно, в силе или слабости валюты по сравнению с прогнозом паритета покупательской способности нет ничего хорошего или плохого. Заниженный валютный курс способствует экспорту, следовательно, развивает отрасли, которые производят продукты на экспорт. В то же время дешевая валюта повышает стоимость импорта, что плохо для потребителей. Как ни странно, слабая валюта может одновременно вредить и экспортерам, повышая стоимость импортируемых ресурсов. Правительство, целенаправленно поддерживающее недооцененность своей валюты, по сути, обкладывает повышенными налогами потребителей импорта и субсидирует производителей экспортной продукции. Переоцененная валюта дает противоположный эффект: импорт искусственно дешевеет, а экспорт становится менее конкурентоспособным на международном рынке. Иными словами, манипуляции с валютой работают как любой другой вид государственного вмешательства в экономику: они могут служить определенным конструктивным экономическим целям, а могут отвлекать ресурсы экономики, препятствуя их максимально эффективному использованию. Вот вы поддержали бы налог с высокой наценкой на каждый купленный вами импортный товар, чтобы полученный доход отправлялся в виде чеков компаниям – производителям экспорта?

Каким образом правительства регулируют силу своих валют? Как уже говорилось, по своей сути рынок валют ничем не отличается от любого другого рынка: обменный курс определяется соотношением спроса и предложения на ту или иную валюту. А больше всего на относительный спрос на валюты влияют глобальные экономические силы. В странах с бурно развивающейся экономикой валюта часто стабильно укрепляется. Мощный экономический рост предоставляет огромные инвестиционные возможности, привлекающие капитал из остальной части мира. Чтобы сделать инвестиции в местную экономику (например, построить завод в Коста-Рике или приобрести акции российской компании), иностранным инвесторам сначала нужно купить местную валюту. А когда темпы экономического роста снижаются, происходит обратное. Инвесторы уводят из такой страны свои капиталы и, уходя, продают местную валюту.

При прочих равных условиях большой спрос на экспортную продукцию страны способствует укреплению ее национальной валюты. Например, когда мировые цены на нефть достигают своего пика, производители нефти на Ближнем Востоке накапливают огромные суммы в долларах. Международные продажи нефти всегда деноминируются в доллары. Если эти прибыли обмениваются на местную валюту, скажем на валюту Саудовской Аравии, саудовский риал укрепляется по отношению к доллару.

Далее, более высокие процентные ставки, которые могут быть установлены на краткий период ФРС в США или центральными банками в других странах, также укрепляют национальную валюту. При прочих равных условиях повышенные процентные ставки обеспечивают инвесторам большую доходность капитала, что привлекает в страну зарубежных инвесторов. Предположим, британский фунт стерлингов можно обменять на 1,50 доллара, а реальная доходность государственных облигаций в Великобритании и США составляет 3 процента. Если британское правительство проводит денежно-кредитную политику, направленную на повышение своих краткосрочных процентных ставок до 4 процентов, американские инвесторы будут заинтересованы в продаже казначейских облигаций США и покупке британских облигаций. Чтобы продать доллары и купить фунты, им, конечно, необходимо воспользоваться услугами рынка валютно-обменных операций. Если за этот период в мировой экономике больше ничего не изменится – что, надо признать, весьма маловероятный сценарий, – то повышенный спрос на британские фунты стерлингов приведет к укреплению фунта по отношению к доллару.

Конечно, фраза «при прочих равных условиях» совершенно неприменима к мировой экономике. Все знают, что экономисты часто ошибаются в своих прогнозах колебаний обменных валютных курсов, отчасти именно потому, что на валютно-обменные рынки одновременно влияет огромное множество сложных глобальных факторов. Например, экономика США стала эпицентром глобального экономического спада, начавшегося в 2007 году. Учитывая столь скверное состояние американской экономики, можно было бы ожидать ослабления доллара по отношению к другим основным мировым валютам. Но, как известно, казначейские облигации США всегда считались безопасным инструментом для хранения капитала в периоды экономических проблем. Так что по мере развертывания финансового кризиса инвесторы всего мира «стремились к безопасности», активно вкладываясь в казначейские облигации США, в результате чего американский доллар укрепился, несмотря на серьезные проблемы национальной экономики.

Страны также могут выходить на валютно-обменный рынок напрямую, покупая или продавая свою валюту с целью изменить ее относительную стоимость, как, например, пыталось сделать британское правительство в рамках борьбы с девальвацией 1992 года. Учитывая огромные размеры рынка валютно-обменных операций (каждый день на нем обменивается валюты на триллионы долларов), большинство государств не располагают достаточными средствами, чтобы добиться на этой ниве заметных результатов. Как убедилось на своем опыте правительство Великобритании, да и многие другие, валютные интервенции зачастую напоминают попытку нагреть ванну холодной воды, вливая в нее по ложке кипятка, в то время как спекулянты делают нечто прямо противоположное этому. Точнее говоря, британское правительство скупало фунты, а Сорос и другие инвесторы продавали их, весьма эффективно подливая в ту же ванну ледяной водички.

Однако мы до сих пор не ответили на основной вопрос, сформулированный в начале главы: сколько иен должен стоить доллар? Или рублей? Или крон? На этот вопрос можно ответить по-разному, и ответ в значительной степени будет зависеть от механизма обменного курса, используемого конкретной страной. Для оценки валют по отношению друг к другу в мире используются следующие механизмы:

Золотой стандарт. Самая простая система – золотой стандарт. Сегодня ни одна промышленно развитая страна не использует золото для этих целей (за исключением переоцененных юбилейных монет), но на протяжении нескольких десятилетий после Второй мировой войны золотой стандарт служил простым механизмом для координации валютных обменных курсов. Страны привязывали свои валюты к фиксированному количеству золота и, следовательно, косвенно одну валюту к другой. Это все равно что решать задачку по математике для начальной школы: если унция золота стоит в США 35 долларов, а во Франции 350 франков, каким будет обменный курс между долларом и франком?

Одним из преимуществ золотого стандарта считается то, что он обеспечивает предсказуемые обменные диапазоны. Кроме того, он защищает экономику от инфляции; государство не может печатать новые деньги, если у него нет запасов золота, достаточных для обеспечения этой новой валюты. При такой системе бумажка в вашем бумажнике имеет внутреннюю стоимость: вы можете взять свои 35 долларов и потребовать за них унцию золота. Словом, у золотого стандарта много позитивных качеств, тем не менее именно эта система способствовала катастрофической денежно-кредитной политике во время Великой депрессии и способна нанести этой политике серьезный ущерб даже при вполне нормальных обстоятельствах. Когда валюта, обеспечиваемая золотом, оказывается под давлением, например из-за слабеющей экономики, иностранцы начинают требовать вместо бумажек золото. Чтобы защитить золотовалютные резервы нации, центральный банк вынужден повышать процентные ставки, невзирая на то что ослабленная экономика нуждается в противоположном. Экономист Пол Кругман, получивший Нобелевскую премию в 2008 году за исследования в области международной торговли, недавно объяснил: «Именно этот менталитет в начале 1930-х годов заставлял правительства, несмотря на массовую безработицу, повышать процентные ставки и снижать расходы, пытаясь защитить золотовалютные резервы. И даже когда страны ушли от золота, этот господствующий менталитет приводил к тому, что они крайне неохотно снижали ставки и создавали новые рабочие места»[188]. Если бы США в 2007 году использовали золотой стандарт, ФРС вряд ли сумела бы предотвратить кризис. Применяя систему золотого стандарта, центральный банк может в любой момент девальвировать валюту – например, заявив, что на унцию золота теперь можно купить больше долларов, чем раньше, – но именно это, по сути, лишает этот стандарт смысла.

В 1933 году Франклин Рузвельт аннулировал право рядовых американцев обменивать наличные на золото, но страны сохранили за собой это право при производстве международных расчетов. В 1971 году Ричард Никсон отменил и его. В те времена инфляция в США делала доллар все менее желательным; имея возможность выбирать между 35 долларами и унцией золота, иностранные правительства все чаще выбирали драгоценный металл. И вот, проведя выходные в Кэмп-Дэвиде за обдумыванием этой проблемы, Никсон в одностороннем порядке «закрыл золотое окно». В пятницу правительства иностранных государств еще могли купить золото за доллары, а в понедельник уже нет. С тех пор США (и все другие экономически развитые страны) оперируют так называемыми фидуциарными деньгами; этот красивый термин обозначает, что эти доллары – не что иное, как просто клочки бумаги.

Плавающие валютные курсы. Золотой стандарт позволяет сравнивать национальные валюты друг с другом; плавающие ставки позволяют им колебаться в соответствии с тем, что им диктуют экономические условия, даже ежеминутно. В большинстве развитых стран применяются плавающие валютные курсы; валюты обмениваются друг на друга на обменно-валютных рынках точно так же, как на бирже или на eBay. В любой момент времени обменный курс доллара к иене отображает цену, по которой стороны готовы добровольно обменяться этими валютами – так же, как в случае с рыночной ценой любых других товаров. Японская Toyota, заработав массу долларов на продаже автомобилей в США, обменивает доллары на иены у тех, кому нужна как раз американская валюта. (Toyota может также использовать доллары для выплаты зарплат своим американским рабочим, для инвестирования в американский рынок или для закупки ресурсов американского производства.)

Примененяя механизм плавающих валютных курсов, правительства не несут никаких обязательств по поддержанию конкретной стоимости своей национальной валюты, как это предусмотрено при использовании золотого стандарта. Основной недостаток этой системы заключается в том, что валютные колебания дополнительно повышают уровень неопределенности для компаний, ведущих бизнес на международном рынке. Например, Ford может зарабатывать в Европе огромные прибыли и терять немалые деньги на обменно-валютных рынках при переводе евро в национальную валюту. В настоящий момент волатильность[189] обменного курса считается существенным недостатком плавающих ставок, хоть и не фатальным. Для защиты стоимости своей валюты, так называемого хеджирования валютного риска, международные компании могут использовать финансовые рынки. Американская компания, ведущая бизнес в Европе, может заключить фьючерсный контракт, фиксирующий определенный обменный курс евро и доллара на конкретную дату в будущем. Например, Southwest Airlines может зафиксировать будущие цены на топливо или Starbucks воспользуется фьючерсным рынком для того, чтобы обезопасить себя на случай неожиданного скачка цен на кофе в зернах.

Фиксированные обменные курсы, или «валютные коридоры». Фиксированные, или, как их еще называют, «привязанные», обменные курсы очень похожи на золотой стандарт, только без золота. (Это может показаться вам сложным – и во многих случаях вы будете правы.) Страны, например государства Европы, договариваются друг с другом поддерживать свои обменные курсы на определенном заданном уровне. Их национальные валюты свободно обмениваются на рынках, но каждое правительство-участник соглашается проводить политику, позволяющую удерживать свою торговлю валютой в рамках заранее оговоренного диапазона. Именно такой системой был Механизм регулирования валютного курса европейских стран, описанный в начале этой главы.

Основная проблема такой «привязки» заключается в том, что страны не обязуются защищать свои валюты. Когда валюта начинает выглядеть слабой, как, например, в свое время фунт стерлингов, спекулянты сбрасывают ее, надеясь заработать на ее девальвации миллионы (или миллиарды). Понятно, когда спекулянты и прочие обеспокоенные девальвацией участники рынка агрессивно продают местную валюту – как делал Сорос, – девальвация становится все более и более вероятной.

Заимствование чьей-либо сильной репутации. В конце 1990 года инфляция в Аргентине составляла более 1000 процентов в год, что, впрочем, никого особенно не удивляло, учитывая историю гиперинфляции в этой стране. Вам бы захотелось иметь такую национальную валюту? Аргентина уже давно считается в мире «плохим парнем» в этом смысле – эдаким человеком, который три раза подряд тебя динамит, а потом еще и уверяет, что на четвертый раз все будет по-другому. Не будет, и это все отлично знают. Поэтому, когда страна наконец всерьез взялась за борьбу с инфляцией, ее центральный банк был вынужден предпринять нечто действительно радикальное. В сущности, он нанял США в качестве «дуэньи». В 1991 году Аргентина объявила об отказе от контроля над своей собственной денежно-кредитной политикой. Больше никакого печатания денег. Вместо этого правительство создало валютный комитет со строгими правилами, призванными гарантировать, что отныне один аргентинский песо стоит один доллар США. Чтобы это стало возможным (и чтобы мир этому поверил), валютному комитету пришлось гарантировать, что каждый песо в обращении будет поддержан одним долларом США в резерве. Таким образом, валютному комитету позволялось эмитировать новые песо, только если у него в хранилищах имелись новые доллары, обеспечивающие каждый дополнительный песо. Кроме того, каждый аргентинский песо по требованию должен был конвертироваться в доллар США. В сущности, Аргентина создала золотой стандарт, только роль золота играл доллар США.

И надо сказать, какое-то время эта система работала. Инфляция резко снизилась до двузначных, а затем и до однозначных чисел. Увы, за это стране пришлось заплатить огромную цену. Помните все те замечательные вещи, которые может делать глава ФРС для, так сказать, тонкой настройки экономики? Так вот, аргентинское правительство не могло делать ничего подобного, оно отреклось от права контроля над предложением денег во имя борьбы с инфляцией. Не осталось у государства и сколько-нибудь независимого контроля над своим обменным курсом; теперь песо был накрепко «привязан» к доллару. Если доллар был сильным, и песо был сильным. Если доллар слабел, та же незавидная участь ждала и песо.

В конечном счете отсутствие контроля над денежной массой и обменным курсом сделало свое грязное дело. С конца 1990-х годов аргентинская экономика погрузилась в глубокую рецессию, и у властей не было никаких традиционных инструментов для борьбы с этим негативным явлением. Что еще хуже, из-за экономического бума в США доллар был сильным, вследствие чего укрепился и аргентинский песо. От этого страдали местные экспортеры, и это серьезно усугубляло проблемы экономики. А вот валюта Бразилии, реал, в отличие от песо в период между 1999-м и концом 2001 года обесценилась более чем на 50 процентов. Для всего остального мира Бразилия затеяла гигантскую распродажу в половину цены, а Аргентине не оставалось ничего другого, кроме как стоять и смотреть на все это. Аргентинская экономика все больше слабела; экономисты обсуждали мудрость решений валютного комитета. Сторонники утверждали, что он стал важным источником макроэкономической стабильности; скептики говорили, что от него больше вреда, чем пользы. В 1995 году экономисты Морис Обстфельд из Калифорнийского университета в Беркли и Кеннет Рогофф из Принстонского университета опубликовали документ, предупреждавший о том, что большинство попыток поддерживать фиксированный обменный курс, как это делал аргентинский валютный комитет, скорее всего, обречены на провал[190].

Как показало время, скептики были правы. В декабре 2001 года многострадальная аргентинская экономика потерпела полный и окончательный крах. Уличные протесты завершились откровенным насилием, президент подал в отставку, и правительство объявило о неспособности оплатить свои долги; это был крупнейший суверенный дефолт в истории экономики. (По иронии судьбы Кен Рогофф к тому времени перешел работать из Принстонского университета в Международный валютный фонд, где как главный экономист вынужден был разбираться с катастрофой, о которой он сам предостерегал несколькими годами ранее.) Аргентинское правительство распустило валютный совет и прекратило гарантированный обмен песо на доллар по курсу один к одному. Стоимость песо по отношению к доллару тут же упала примерно на 30 процентов.

Расчетные деньги. Некоторые валюты вообще не имеют ценности на международном рынке. В 1986 году мне удалось преодолеть Берлинскую стену в Восточном Берлине и попасть за железный занавес. Въезжая в Восточную Германию через КПП «Чарли», мы должны были обменять определенную сумму «твердой» валюты (доллары или западногерманские марки) на определенную сумму валюты Восточной Германии. Как же определялся этот обменный курс? Ни за что не поверите! Восточногерманская марка была «мягкой» валютой, это означает, что ее нельзя было обменять нигде за пределами коммунистического «рая» и, следовательно, нигде в мире она не обладала никакой покупательной способностью. Обменный курс устанавливался довольно произвольно, хотя я абсолютно уверен, что покупательная способность того, что мы получали, была меньше покупательной способности того, что мы отдавали. По сути, когда мы уезжали, нам даже не разрешили вывезти оставшиеся местные деньги из страны. Восточногерманские пограничники забрали все, что у нас осталось, и «положили на счет» (представьте себе, именно так нам и было сказано) до нашего следующего приезда. Так что сейчас где-то в нынешней объединенной Германии имеется счет на мое имя, на котором лежит небольшая сумма совершенно бесполезной восточногерманской валюты. Судя по всему, я могу считать свое будущее вполне обеспеченным.

Более серьезной проблемой «мягкая», или неконвертируемая, валюта стала для тех немногих американских компаний, которые занимались бизнесом в социалистических странах, в которых ходили именно такие деньги. В 1974 году Pepsi заключила сделку о поставках своей продукции в Советский Союз. Коммунисты тоже пьют колу. Но что, черт возьми, делать Pepsi с миллионами рублей? В итоге компания и советское правительство прибегли к старому доброму бартеру. Pepsi поставляла свой сироп для безалкогольного напитка в СССР в обмен на водку «Столичная», которая имела на Западе реальную ценность[191].

Все вышесказанное кажется вполне закономерным, за исключением разве что беспорядков на улицах Аргентины. На самом деле валютные катастрофы по аргентинскому сценарию случаются на удивление часто. Давайте вернемся на несколько страниц назад, к предложению: «Инвесторы уводят свои капиталы из такой страны и, уходя, продают местную валюту». А теперь приблизим эту ситуацию к реальности: «Инвесторы паникуют и, плача и причитая, распродают свои активы и гробят местную валюту – используя любую возможность, по любым ценам – в надежде успеть выскочить за дверь прежде, чем рынок рухнет окончательно».

Аргентина, Мексика, Россия, Турция, Южная Корея, Таиланд и, наконец, страна, чье имя мы вынесли в название этой главы – Исландия. Что у них всех общего? Не география. Не культура. И уж конечно, не климат. Все это страны, пострадавшие от валютных кризисов. Никакие два кризиса никогда не будут совершенно одинаковыми. Но всех их объединяет общая модель. Как правило, это бывает пьеса в трех действиях: во-первых, страна привлекает значительный иностранный капитал. Во-вторых, происходит что-то плохое: правительство слишком активно заимствует и оказывается под угрозой дефолта; лопается «пузырь» на рынке недвижимости; в стране с искусственно поддерживаемым валютным курсом начинается девальвация; банковская система, перегруженная «плохими» кредитами, становится чрезвычайно уязвимой – или наблюдается та или иная комбинация всех этих проблем. В-третьих, иностранные инвесторы пытаются вывести свои капиталы в другое место, предпочтительно быстрее, чем это сделают все остальные. Цены на активы падают по мере того, как иностранцы их активно распродают, и валюта слабеет все больше и больше. Оба эти обстоятельства еще сильнее усугубляют экономические проблемы, легшие в основу кризиса, приводя к дальнейшему падению цен на активы и ослаблению валюты. И страна обращается ко всему остальному миру с просьбой помочь ей остановить нисходящую спираль экономического развития.

Чтобы лучше понять и прочувствовать, как все это происходит, рассмотрим подробнее случай с самой последней на сегодняшний день жертвой, Исландией. Исландия – это вам не бедная развивающаяся страна. По сути, в 2008 году она возглавляла рейтинг ООН по Индексу человеческого развития. А теперь опишем три акта печальной пьесы Исландии настолько хорошо, насколько мне удалось в них разобраться.

Акт I. В первом десятилетии XXI века валюта Исландии, исландская крона, была чрезвычайно сильна, и ее реальные процентные ставки были по мировым стандартам высокими. Относительно нерегулируемые банки Исландии привлекали капитал со всего мира, поскольку инвесторы, как водится, стремились к максимально высокой отдаче на свои вложения. На самом пике средства, сосредоточенные в исландских банках, в десять раз превышали ВВП страны. Банки использовали этот огромный пул капитала для инвестиций, которые в 2006 году казались на редкость удачными. Тем временем высокие внутренние процентные ставки побуждали самих исландцев брать займы в других валютах, причем даже на относительно небольшие покупки. Один экономист из Исландского университета рассказывал в интервью CNN Money: «При покупке машины вас спрашивали: “Как будете платить – половину в иенах и половину в евро?”»[192].

Акт II. Глобальный финансовый кризис плохо повлиял на весь мир, но для Исландии он стал настоящей катастрофой. Из-за проблемных инвестиций и ненадежных кредитов исландские банки понесли огромные потери. К осени 2008 года три крупнейших банка страны прекратили свое существование; Центральный банк, который контролировал крупнейшие частные банки, тоже объявил о техническом дефолте. В ноябре 2008 года New York Times опубликовала статью, которая начиналась такими словами: «Люди банкротятся постоянно. Как и компании. Но чтобы страны?»

По мере того как крона летела в тартарары, стоимость многочисленных потребительских кредитов в иностранной валюте резко возросла. Подумайте о том, что если вы занимаете в евро и крона теряет половину своей стоимости по отношению к этой валюте, то ежемесячный платеж в кронах по вашему кредиту удваивается. Конечно же, многие активы, которые исландцы приобрели на эти кредиты, такие как дома и недвижимость, резко упали в цене.

Акт III. Исландская крона потеряла половину своей стоимости. Фондовый рынок страны упал на 90 процентов, ВВП – на 10 процентов; безработица достигла высочайшего за последние сорок лет уровня. Народ был крайне недоволен – не меньше, чем в Аргентине. Одна женщина сказала журналисту Economist: «Попадись мне любой банкир, я бы хорошенько надрала ему зад, так, чтобы туфли застряли внутри». И это, учтите, была воспитательница детского сада[193].

Даже Индекс Big Mac в Исландии ждала незавидная судьба. В октябре 2009 года в стране, пав жертвами финансового кризиса, закрылись три ресторана McDonald’s. Дело в том, что согласно требованиям компании исландские франшизы обязаны были закупать продукты и упаковку в Германии. Поскольку стоимость кроны резко упала по отношению к евро, а также потому, что правительство ввело высокие тарифы на импорт, стоимость этих факторов производства выросла примерно в два раза. Владельцы исландской франшизы говорили: для того чтобы получать «приличную прибыль», гамбургер им приходилось бы продавать за сумму, эквивалентную более чем шести долларам. Следовательно, дороже, чем где-либо в мире, что явно не по карману жителям страны в состоянии глубокой рецессии. В итоге McDonald’s вынуждена была закрыть свои рестораны в Исландии[194].

Экономический крах, очень часто разражающийся из-за того, что инвесторы массово бегут из страны, предполагает вполне очевидное решение: нужно каким-то образом усложнить им этот побег. Некоторые страны экспериментировали с контролем над движением капитала, налагая различные виды ограничений на движение денежных средств. Как и многие наиболее очевидные варианты исправления ситуации, данный подход чреват другими, хоть и менее очевидными проблемами. Если иностранные инвесторы не могут покинуть страну вместе со своим капиталом, они с гораздо меньшей вероятностью вообще в нее придут. Эта ситуация немного напоминает попытку увеличить доходы универмага, запретив любой возврат купленных продуктов. Группа экономистов изучила ситуацию в 52 бедных странах в период с 1980 по 2001 года в целях выявления взаимосвязи между финансовой либерализацией, которая облегчает вывод капитала из страны, и экономической эффективностью. Как оказалось, взаимосвязь такова: страны, которые как-либо контролируют движение капитала, медленнее развиваются. Economist сделал такой вывод из этого исследования: «Возможно, возникающий время от времени экономический кризис – это цена, которую стоит заплатить за более быстрый рост»[195].

Ну, хорошо, а что, если бы во всех странах мира ходила одна и та же валюта? Не помогло бы это нам избежать головной боли, связанной с валютными кризисами? В конце концов, в Айове же никогда не возникало финансовых проблем, обусловленных тем, что инвесторы из Иллинойса вдруг вывезли свои капиталы в свой штат. У расширения валютной зоны, безусловно, есть свои преимущества – такая логика привела к введению евро, который заменил большую часть национальных европейских валют. Единая валюта, ходящая практически по всей Европе (и в пятидесяти штатах США), снижает операционные издержки и способствует прозрачности цен (когда цены на все товары устанавливаются в одной и той же валюте, легче выявить и использовать ценовые расхождения). Но и тут не обходится без компромисса. Как вы помните, денежно-кредитная политика – основной инструмент, с помощью которого любое правительство мира может контролировать «скорость» своей экономики. Центральный банк повышает или понижает процентные ставки, делая свою валюту более или менее дефицитной. Если в ряде стран ходит одна и та же валюта, как, например, евро в Европе, приходится отказаться от контроля над своей внутренней денежно-кредитной политикой. Европейский центральный банк в настоящее время контролирует денежно-кредитную политику всей еврозоны. (Понятно, что у Луизианы и Калифорнии тоже нет собственной денежно-кредитной политики.) Если в одной части валютной зоны начинается экономический спад и она может пользоваться преимуществом более низких процентных ставок, в то время как другая часть быстро растет и вынуждена повышать ставки, чтобы избежать инфляции, это может привести к серьезной проблеме.

Вообще-то на саму по себе валюту нам наплевать, нас, конечно же, заботит поток продуктов и услуг, который зависит от ее нормального функционирования. Благодаря международным торговым операциям наша жизнь становится лучше и приятнее; валюта же лишь инструмент для облегчения взаимовыгодных сделок. В долгосрочной перспективе мы ожидаем, что стоимость продуктов и услуг, которые мы отправляем в другие страны, будет более или менее равна стоимости продуктов, которые они посылают нам. В противном случае получится, что одна из сторон заключила совершенно невыгодную сделку. Даже дети, обмениваясь чем-то, знают: то, что отдаешь, должно стоить того, что получаешь взамен.

Но в США все иначе. Американцы – это школьники в школьном буфете, которые взамен бутерброда с ливерной колбасой получают бутерброд с индейкой, а вдобавок чипсы, печенье, сок и пакетик арахиса. В США сохраняются крупные и постоянные дефициты текущего счета с остальным миром, а это означает, что мы из года в год получаем из-за границы больше продуктов и услуг, чем продаем. (Текущим счетом измеряется доход, полученный за рубежом от торговли продуктами и услугами, а также из некоторых других источников дохода, например дивиденды и проценты по зарубежным инвестициям, а также денежные переводы, посылаемые домой американцами, работающими в других странах.) Что нам это дает? И может ли это стать проблемой в долгосрочной перспективе? Ответ на второй вопрос прост и однозначен: да. Однако ответить на первый вопрос будет сложнее.

Как уже отмечалось в главе 9, по существу, в самом по себе дефиците текущего счета ничего плохого нет, точно так же, как нет ничего хорошего в его профиците. В 2007 году в таких странах, как Алжир и Экваторильная Гвинея, был профицит текущего счета, но это, как известно, не сделало их экономическими тяжеловесами. Тем не менее за этим обстоятельством скрывается непреложный экономический факт: страна с дефицитом текущего счета зарабатывает благодаря операциям с остальным миром меньше доходов, чем платит ему. Рассмотрим простой пример: если мы закупаем в Японии автомобили на 100 миллионов долларов и продаем ей самолеты на 50 миллионов долларов, то наш дефицит текущего счета составляет 50 миллионов долларов. Японцы не посылают нам дополнительные товары еще на 50 миллионов долларов, потому что мы дружелюбные и симпатичные; они ожидают, что мы компенсируем эту разницу.

Для этого у нас не слишком много вариантов. Один из них заключается в том, чтобы продать своим японским торговым партнерам какие-либо активы: акции, облигации, недвижимость и тому подобное. Например, мы можем продать японским компаниям недвижимости на Манхэттене стоимостью 25 миллионов долларов и на 25 миллионов долларов акций американских фирм. Вот теперь все сходится. Американцы получают из Японии продукты и услуги на 100 миллионов долларов; мы взамен посылаем товары (самолеты) на 50 миллионов долларов и еще 50 миллионов в активах. Все по справедливости. Но мы платим за это определенную цену: отдаваемые нами активы (недвижимость и акции) могли бы принести нам доход в будущем (в виде арендной платы и дивидендов). Теперь же этот доход получит наш торговый партнер. Получается, что мы покупаем автомобили, отказываясь от будущих доходов.

Впрочем, это не единственный вариант действий, имеющийся в нашем распоряжении. Мы также можем приобрести продукты в кредит, попросив какую-либо заинтересованную сторону из глобального финансового сообщества предоставить нам кредит на 50 миллионов долларов. В этом случае мы «заплатим» за японские автомобили стоимостью 100 миллионов долларов 50 миллионов в самолетах и 50 миллионов в виде заимствованного капитала. Такой способ действий также сопряжен с очевидными будущими расходами, ведь кредит придется возвращать с процентами. Выходит, мы опять платим за текущее потребление, заимствуя средства под залог будущих доходов – в этом случае в буквальном смысле слова.

Но почему же у США хронический дефицит текущего счета? Это не имеет практически ничего общего с качеством наших продуктов и услуг или конкурентоспособностью нашей рабочей силы, как можно было бы предположить, руководствуясь здравым смыслом. (Вернувшись к своим предыдущим словам, хочу спросить: вы же не думаете, что положительное сальдо платежного баланса по счету текущих операций в Алжире и Экваториальной Гвинее объясняется тем, что эти страны выпускают лучшие продукты и у них более продуктивная рабочая сила?) Данная ситуация в США – это следствие того, что мы год за годом потребляем больше, чем производим. Иными словами, мы делаем нечто противоположное экономии (когда люди производят больше, чем потребляют, а остальное сохраняется на будущее). Наша нация в буквальном смысле практикует то, что экономисты называют «тратой сбережений».

Связь между балансом текущего счета и нормой сбережений страны весьма существенна. Любая страна, которая потребляет больше, чем производит, по определению имеет дефицит текущего счета, потому что, во-первых, все, что вы потребляете сверх произведенного, должно к вам откуда-то прийти, и, во-вторых, вы не можете обменять продукты и услуги на дополнительные продукты у остального мира, поскольку сами же и потребляете все, что у вас есть.

Как уже не раз бывало в этой книге, удобной аналогией может послужить сельское хозяйство. Предположим, некий американский фермер выращивает зерно. Это весьма продуктивный фермер, он красив и умен и использует только самые современные методы ведения сельского хозяйства. (Эти детали в данном случае не имеют значения, так же как при описании того, какова ситуация в экономике страны в целом – профицит или дефицит текущего счета.) С выращенным урожаем наш американский фермер может сделать одно из четырех: съесть его (потребление); использовать в качестве семян в следующем году (инвестиции); отдать государству в счет оплаты услуг (государственные расходы); обменять на какие-нибудь другие товары (экспорт в обмен на импорт). Словом, что-то в этом роде. А теперь представим, что год нашего американского фермера прошел следующим образом.

Он вырастил 100 бушелей зерна. 70 бушелей съел, а 30 – отдал государству. Для сева в следующем году ему нужно 20 бушелей. Но если произвести простые математические расчеты, вы поймете, что получается, что американский фермер использует 120 бушелей в год – при том, что выращивает только 100. Следовательно, ему приходится занимать зерно – в данном случае 20 бушелей. Это эквивалент дефицита текущего счета, и это чистая математика: если фермер использует больше зерна, чем выращивает, остальное ему нужно где-нибудь брать.

Через дорогу от американского работает китайский фермер. Он выращивает всего 65 бушелей зерна, потому что в сельском хозяйстве новичок и использует относительно примитивные методы земледелия. Китайский фермер сам потребляет 20 бушелей, 10 посылает государству и 15 откладывает, чтобы посадить в следующем году. Опять же, быстрые расчеты позволяют предположить, что этот фермер использует не все, что вырастил. У него остаются еще 20 бушелей. Ради удобства эти бушели можно продать американскому фермеру, соседу, которому не хватило выращенного им зерна. Понятно, что американцу предложить взамен особо нечего, и он предлагает написать расписку. Китайский фермер отдает американцу зерно (экспорт) и… одалживает ему деньги на эту покупку.

А теперь перейдем от аналогий к реальности: на сегодняшний день США должны Китаю около триллиона долларов.

Как правило, в глобальные дисбалансы такого вида заложены определенные самокорректирующиеся механизмы. Валюта страны с большим дефицитом текущего счета обычно начинает обесцениваться. Предположим, что в такой ситуации оказалась Новая Зеландия. Остальная часть мира неуклонно накапливает новозеландские доллары, потому что они продают этой стране больше, чем у нее покупают; иностранные компании охотно обменивают накопленные новозеландские доллары на свою национальную валюту. На валютно-обменном рынке поступление новозеландских долларов для продажи будет превышать спрос на них, из-за чего их стоимость по отношению к валютам торговых партнеров Новой Зеландии будет снижаться. Падение новозеландского доллара помогает откорректировать торговый дисбаланс путем повышения конкурентоспособности экспорта Новой Зеландии и удорожания ее импорта. Например, если новозеландский доллар дешевеет по отношению к иене, автомобили Toyota становятся в стране более дорогими, в то время как сельскохозяйственная продукция Новой Зеландии (киви?) в Японии кажется более дешевой. Одновременно то же самое происходит и с другими странами; Новая Зеландия начинает меньше импортировать и больше экспортировать, уменьшая дефицит своего текущего счета.

Однако нынешняя ситуация с участием Китая и США несколько иная. По всей вероятности, эти две страны угодили в ловушку нездоровых симбиотических отношений, имеющих шанс в любой момент ослабнуть. Китай разработал весьма успешную стратегию развития, построенную на «росте за счет экспорта», следовательно, основная часть роста занятости и процветания страны генерируется компаниями, производящими продукцию на экспорт. Многие из этих экспортных продуктов отправляются в Соединенные Штаты Америки.

Ориентированная на экспорт стратегия развития Китая во многом зависит от сохранения относительной дешевизны юаня. Чтобы этого достичь, китайское правительство переводит накопленные доллары в основном в казначейские облигации США – займы федерального правительства этой страны. Обе стороны получают то, что они хотят (или в чем нуждаются), по крайней мере в краткосрочной перспективе. Китайское правительство использует экспорт для создания рабочих мест и обеспечения экономического роста. Штаты финансируют огромными кредитами Китая свою трату сбережений. И эта ситуация не так уж сильно отличается от описанной выше истории о китайском и американском фермерах: США берут у Китая кредиты, чтобы купить экспортные товары.

В долгосрочной перспективе данная ситуация создает серьезные риски для обеих сторон. США как нация стали крупным должником. Должники всегда чрезвычайно чувствительным к капризам и запросам своих кредиторов и, следовательно, уязвимы. У Америки выработалась привычка жить в долг, и Китай ее старательно подпитывает. Журналист и писатель Джеймс Фаллоус пишет: «Не получая от китайцев по миллиарду долларов в день, США не смогли бы сохранить стабильность своей экономики или защитить доллар от обвала»[196]. Но что еще хуже, Китай может в любой момент «сбросить» накопившиеся у него огромные запасы долларовых активов. Если бы он это сделал, последствия были бы поистине катастрофическими для самой этой страны. Как указывает Фаллоус, «сбережения, которые Китай копил годами, хранятся в тех же долларах, которые будут уничтожены; в панике они получат лишь небольшую часть того, что могли бы получить до снижения стоимости доллара». Тем не менее это, безусловно, невероятно мощное оружие в руках нации, с которой США расходятся по многим вопросам.

Но для самих-то китайцев дело обстоит еще хуже. Предположим, долговое бремя США вырастает сверх того, что могут (или хотят) платить американские налогоплательщики. Правительство страны может объявить дефолт – просто отказаться платить по долгам. Это весьма маловероятно прежде всего потому, что существует еще один не менее безответственный, но не такой заметный выход из положения: Америка может «съесть инфляцией» большую часть своего долга Китаю (и другим кредиторам), включив, как говорится, печатный станок. Если бы мы начали печатать доллары пачками, американская валюта обесценивалась бы – как и наши долларовые долги. При повышении инфляции до 20 процентов реальная стоимость того, что мы должны выплатить, снизится на те же 20 процентов. Если же инфляция составит 50 процентов, то улетучится половина нашего долга Китаю. Насколько вероятен такой сценарий? Признаться, не слишком. Но если бы кто-то задолжал мне триллион долларов и имел право и возможность по своему усмотрению печатать доллары, вопрос инфляции меня бы очень сильно беспокоил.

Понятно, что такие неблагополучные экономические отношения не могут продолжаться вечно. Главные вопросы – когда они прекратятся, почему и как именно? Джеймс Фаллоус так описывает нашу нынешнюю ситуацию: «В сущности, каждый человек в (богатых) США за последние десять или около того лет занял у кого-то из граждан (бедной) Китайской Народной Республики около четырех тысяч долларов. Как и многие другие дисбалансы в экономике, этот не может продолжаться бесконечно и, следовательно, не будет. Но то, как все это закончится – внезапно или постепенно, по предсказуемым причинам или в результате паники – в ближайшие несколько лет, чрезвычайно важно и для американской, и для китайской экономики, равно как и для сторонних наблюдателях из Европы и других уголков земного шара»[197].

Учитывая огромные ставки в данной ситуации, возникает логичный вопрос: а все это вообще контролирует кто-нибудь из взрослых? Да, но из этих взрослых уже песок сыплется. В последние дни Второй мировой войны представители государств-союзников собрались в отеле «Маунт Вашингтон» в Бреттон-Вудсе, в штате Нью-Гэмпшир. (Кстати, если вы собираетесь в Новую Англию, знайте, что это восхитительное место для отдыха как летом, так и зимой.) Их миссия состояла в том, чтобы разработать стабильную финансовую инфраструктуру для послевоенного мира. В итоге было создано два международных института, или «две сестры».

Институтом, вставшим во главе глобальной борьбы с бедностью, стал расположенный в Вашингтоне Всемирный банк. (Первый кредит на сумму в 250 миллионов долларов был выдан им Франции в 1947 году для восстановления после войны.) Всемирный банк, который принадлежит 183 странам, собирает средства от своих членов и за счет заимствования на рынках капитала. Эти средства одалживаются развивающимся странам на проекты, которые могут способствовать их экономическому развитию. Всемирный банк стал центром, в котором решаются многие вопросы международного развития, о них мы поговорим в главе 13.

Если Всемирный банк – это своего рода благотворительный орган для всего мира, то его «сестру», Международный валютный фонд (МВФ), можно назвать противопожарной службой, которая отвечает за тушение международных финансовых кризисов. Исландия обращалась за помощью к МВФ. Так же как Аргентина, Мексика и все остальные. МВФ тоже задумывался в Бреттон-Вудсе как институт глобального сотрудничества. Страны-члены отдают свои средства в МВФ; в обмен на это они получают возможность в трудные времена занимать у фонда «при условии, что обязуются провести экономические реформы, направленные на устранение этих трудностей ради своего собственного блага и блага всех других членов». Ни от одной страны ни разу не требовали брать кредиты или следовать рекомендациям МВФ или Всемирного банка. Обе эти организации черпают свою власть исключительно благодаря «пряникам», имеющимся в их распоряжении.

Следует также отметить, что в мире найдется очень мало организаций и институтов, которые подвергались бы такой же жесткой критике, как Всемирный банк и МВФ, и в столь широком диапазоне политического спектра. Economist однажды написал: «Если бы развивающиеся страны получали доллар за каждое предложение об изменении “международной финансовой архитектуры”, проблема бедности в третьем мире давно была бы решена»[198]. Консерваторы утверждают, что Всемирный банк и МВФ – бюрократические организации, которые транжирят деньги на проекты, явно неспособные вывести нации из нищеты. Они также считают, что субсидии МВФ скорее повышают вероятность финансовых кризисов; инвесторы делают необдуманные международные займы именно потому, что рассчитывают на то, что, если у страны начнутся проблемы, МВФ непременно придет на помощь. В 2000 году возглавляемый республиканцами Конгресс США создал комиссию, которая рекомендовала сокращение и серьезную реконструкцию как Всемирного банка, так и Международного валютного фонда[199].

На другом конце политического спектра коалиция антиглобалистов обвиняет Всемирный банк и МВФ в том, что они играют роль капиталистических лакеев, навязывая глобализацию развивающимся странам и по ходу дела оставляя бедные страны с огромными долгами. Собрания и съезды обеих этих организаций обычно становятся поводом для мощных протестов, нередко сопровождающихся насилием. Когда они обе проводили встречи осенью в Праге в 2000 году, местные заведения сети Kentucky Fried Chicken и Pizza Hut загодя заказали стекло для замены разбитых витрин.

По мере разворачивания глобальной рецессии 2007 года некоторые европейские страны критиковали США за то, что они недостаточно активно стимулируют их экономику. Некоторые моменты этой критики спорны, но рациональное зерно в ней все же есть. Для восстановления американской экономики необходимо также восстановить экономику Европы. И Японии. И Китая. И вообще все крупные экономики мира. Народы не являются конкурентами в традиционном смысле этого слова. В конце концов, Red Sox никогда не стали бы жаловаться на то, что Yankees в межсезонье недостаточно настойчиво работают над улучшением своей игры. Бейсбол – игра с нулевой суммой. В играх Мировой серии может победить только одна команда. В международной экономике все наоборот. Все страны могут со временем стать богаче, даже если отдельные компании этих стран жестко конкурируют друг с другом за прибыли и ресурсы. Глобальный ВВП устойчиво растет на протяжении многих столетий. Сегодня мы, жители Земли, коллективно неизмеримо богаче, чем были в XV веке. Разве кто-то стал беднее, чтобы сделать это возможным? Нет. Цель глобальной экономической политики должна состоять в том, чтобы облегчить странам задачу сотрудничества. И чем лучше у нас это получается, тем богаче и безопаснее становится жизнь всех людей на этой планете.

12. Торговля и глобализация: хорошие новости об азиатских «потогонных фабриках»

Представьте себе такое фантастическое изобретение – машину, которая может превращать зерно в стереооборудование. Работая на полную мощность, она способна превратить пятьдесят бушелей зерна, скажем, в DVD-плеер. А после всего одного переключения тумблера машина преобразует полторы тонны соевых бобов в четырехдверный седан. Но и этим ее универсальность не ограничивается: при нужном программировании она превращает программное обеспечение для Windows в превосходные французские вина. А самолет Boeing 777 в достаточное количество свежих фруктов и овощей, чтобы кормить целый город в течение нескольких месяцев. Но самое удивительное в этом изобретении то, что его можно установить в любой точке мира и программировать так, чтобы преобразовывать все выращенное или произведенное конкретной страной в разные вещи, которые ей заполучить трудно или даже невозможно.

В высшей степени поразительно, что эта машина отлично работает и в случае с бедными странами. Развивающиеся государства могут класть в нее то, что им под силу произвести – сырье, дешевые текстильные изделия, базовые промышленные продукты, – и получать то, что иначе было бы им недоступно: продукты питания, медикаменты, сложное оборудование и многое другое. Очевидно, что бедные страны, имеющие доступ к такой замечательной машине, будут развиваться быстрее, чем те, которым повезло меньше. И разумеется, у нас есть все основания ожидать, что этот доступ станет весьма важным компонентом стратегии, которая позволит избавить от вопиющей нищеты миллиарды людей во всем мире.

Хотите верьте, хотите нет, такое изобретение уже существует. Оно называется торговлей.

Если я зарабатываю на жизнь писательством и использую полученный от этого занятия доход на покупку автомобиля, произведенного в Детройте, в этой сделке нет ничего предосудительного. Она улучшает мою жизнь и увеличивает прибыль автомобилестроительной компании. Об этом мы говорили в главе 1. Современная экономика основывается на торговле. Мы платим другим людям за то, что они делают все, что мы не можем сделать сами, – от строительства автомобилей до удаления аппендикса. Не менее важно, что мы платим другим людям за выполнение задач, которые могли бы выполнить сами, но не хотим этого делать, поэтому предпочитаем заняться в это время чем-то более приятным, важным или интересным. Мы платим другим за то, что они варят нам кофе и делают сандвичи, меняют масло в машине, убирают в нашем доме и даже гуляют с нашей собакой. Starbucks, например, построила свой бизнес вовсе не на основе мощного технологического прорыва. Компания просто вовремя признала тот факт, что вечно занятые деловые люди готовы регулярно платить несколько долларов за чашку кофе, вместо того чтобы варить его самим или на протяжении рабочего дня травиться той бурдой, которую обычно готовят в офисах.

Проще всего по достоинству оценить все выгоды и преимущества от торговли, представив себе жизнь без нее. Например, вы просыпаетесь ранним утром в маленьком, пронизываемом сквозняками домишке, который построили для себя сами. Натягиваете одежду, которую связали сами из шерсти пары овец, пасущихся на вашем дворе, которых сами и остригли. Затем вы собираете горсть кофейных зерен с чахлого кофейного дерева, которое не особенно хорошо растет в Миннеаполисе. И, занимаясь всем этим, вы не перестаете надеяться на то, что за ночь ваша курица снесла яйцо и вам будет чем позавтракать. Иными словами, уровень нашей жизни высок потому, что мы можем сосредоточиться на выполнении задач, которые удаются нам лучше всего, а все остальное приобретаем у других людей, у тех, кто преуспел именно в этом.

Почему сделки купли-продажи должны отличаться, если продукт или услуга произведены, скажем, в Германии или в Индии? Не должны, и не отличаются. В этом случае мы просто пересекаем политическую границу, но экономический аспект сделки от этого существенно не меняется. Люди и компании ведут бизнес друг с другом, потому что им это выгодно. Это утверждение справедливо в отношении рабочего с фабрики компании Nike из Вьетнама, и в отношении автомобилестроителя из Детройта, и в отношении француза, который в Бордо ест гамбургер McDonald’s, и в отношении американцев, пьющих превосходное бургундское в Чикаго. Любое рациональное обсуждение торговли должно начинаться с признания того, что люди в Чаде, Того или Южной Корее ничем не отличаются от вас или меня; они всегда стараются делать то, что, по их ожиданиям, улучшит их жизнь. И торговля – один из таких механизмов. Пол Кругман пишет: «Вы, да и я, могли бы сказать, что глобализация, движимая не присущим человеку великодушием, а корыстным мотивом прибыли, дала человечеству неизмеримо больше, чем вся помощь другим государствам и все льготные кредиты, когда-либо предоставленные правительствами и международными организациями, которые руководствовались самыми благими намерениями. – И тут же с тоской добавляет: – Однако я на личном опыте знаю, что такие слова обрушат на меня шквал писем, полных ненависти»[200].

Такова уж природа глобализации – этот термин придумали специально для обозначения существенного увеличения потока продуктов и услуг, пересекающего международные границы. Сегодня американцы и другие жители нашей планеты с большей, чем в прежние времена, вероятностью покупают товары в других странах, продавая за границу свои продукты и услуги. В конце 1980-х годов, путешествуя по Азии, я попутно писал ряд статей для одной ежедневной газеты Нью-Гэмпшира. Однажды натолкнувшись на ресторан сети Kentucky Fried Chicken в довольно глухой части Бали, я был так удивлен, что написал об этом статью. «Полковник Сэндерс умудрился охватить своими ресторанами быстрого обслуживания самые отдаленные уголки мира», – отметил я. Эх, если бы я тогда знал, что спустя десятилетие идея культурной гомогенизации станет объектом острой публичной критики, я мог бы разбогатеть и прославиться как один из первых комментаторов негативных последствий глобализации. Но ограничился беззубым заявлением: «Признаться, в этой относительно безмятежной среде заведение Kentucky Fried Chicken кажется неуместным»[201].

Тот ресторан KFC был не просто чем-то курьезным и неуместным, как я тогда это воспринял. Он был материальным символом того, о чем нам сегодня предельно четко и ясно говорят статистические данные: наш мир становится все более и более экономически взаимозависимым. Мировой экспорт как доля от мирового ВВП вырос с 8 процентов в 1950 году до 25 процентов на сегодняшний день[202]. Доля экспорта в ВВП США за тот же период увеличилась с 5 до 10 процентов. Следует отметить, что существенную часть американской экономики по-прежнему составляют продукты и услуги, производимые для внутреннего потребления. В то же время просто вследствие огромных размеров своей экономики США стали одним из крупнейших в мире экспортеров; по совокупному объему экспорта их опережают только Китай и Германия. И США извлекают из открытой системы международной торговли немалую пользу – впрочем, как и весь остальной мир.

Высказываясь в таком духе в самых разных местах и на разных форумах, я тоже получаю письма, полные ненависти. Иногда это бывают даже умные письма. Больше всего мне нравится электронное послание, полученное мной в ответ на одну колонку, в которой я писал о том, что богатая, быстро растущая Индия выгодна для США. После обычного вступления, в котором говорилось, что мои должностные обязанности следовало бы как можно скорее передать по принципу аутсорсинга в какую-нибудь страну с низкой заработной платой, следовал такой вывод: «А почему бы вам с Томом Фридманом, автором пропагандирующей глобализацию книги The World Is Flat («Плоский мир») где-нибудь не уединиться? Мир вовсе не плоский – это головы ваши плоские!» Но многие другие отправители выражаются не столь утонченно и изысканно, они просто пишут прямо в строке «тема сообщения» что-то вроде: ТЫ ОТСТОЙ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!! (Да-да, с таким количеством восклицательных знаков.)

Несмотря на все эти восклицательные знаки, практически все теории и имеющиеся сегодня данные свидетельствуют о том, что наши выгоды от международной торговли значительно превышают издержки. Эта тема заслуживает целой книги; некоторые, и весьма хорошие, уже написаны и посвящены самым разным конкретным аспектам, от административной структуры Всемирной торговой организации до страшной судьбы морских черепах, угодивших в сети, расставленные ловцами креветок. При этом фундаментальные идеи, которые легли в основу выгод и затрат, связанных с глобализацией, просты и понятны, и все же ни одна другая проблема современного мира не спровоцировала столь масштабного бессистемного и растрепанного мышления. Аргументация в пользу международной торговли полагается на базовые экономические идеи.

Торговля делает нас богаче. Торговля имеет честь быть одной из наиболее важных идей экономики, при этом одной из наименее интуитивно понятных. История гласит, что президенту Аврааму Линкольну однажды посоветовали купить у Великобритании дешевые рельсы для завершения строительства трансконтинентальной железной дороги. На что Линкольн ответил: «Сдается мне, что если мы купим рельсы у Англии, то мы получим рельсы, а они получат деньги. А если мы изготовим рельсы сами, у нас будут и рельсы, и деньги»[203]. Чтобы лучше понять, какие выгоды нам несет торговля, стоит разобраться, в чем ошибочность рассуждений президента Линкольна. Позвольте мне немного перефразировать его слова, чтобы изъян логики стал очевидным. Если я покупаю мясо у мясника, то я получаю мясо, а он получает мои деньги. Но если я в течение трех лет буду выращивать на своем дворе корову и сам ее зарежу, то у меня будет и мясо, и деньги. Так почему же я не держу корову на заднем дворе? Потому что это было бы огромной тратой времени, которое я мог бы использовать для того, чтобы заняться чем-то гораздо более продуктивным. Мы торгуем потому, что это высвобождает время и ресурсы, позволяющие нам делать то, что получается у нас намного лучше.

Саудовская Аравия может производить нефть дешевле, чем США. Со своей стороны США могут выращивать зерновые и соевые бобы с меньшими затратами, чем Саудовская Аравия. Торговля по принципу «зерно за нефть» – пример абсолютной выгоды. Если две разные страны преуспевают в производстве разных продуктов, обе они могут потреблять больше, специализируясь на том, что у них получается лучше всего, и обмениваясь произведенным. Жителям Сиэттла не приходится выращивать рис. Вместо этого они могут строить самолеты (на заводах Boeing), писать компьютерные программы (в компании Microsoft) и продавать книги (на сайте Amazon), а выращивание риса предоставить фермерам из Таиланда и Индонезии. В то же время эти фермеры могут пользоваться преимуществами Microsoft Word, даже если не располагают технологиями или навыками, необходимыми для разработки компьютерного программного обеспечения. Страны, как и люди, от природы одарены по-разному. Саудовской Аравии стоит выращивать овощи не больше, чем Тайгеру Вудсу[204] собственноручно ремонтировать свой автомобиль.

Ну, хорошо, а как же насчет стран, которые ни в чем особенно не преуспевают, ничем не выделяются? В конце концов, страны бедны именно из-за своей непродуктивности. Что, например, Бангладеш может предложить Соединенным Штатам? Оказывается, очень многое – благодаря концепции под названием «относительное преимущество». Чтобы извлекать выгоду из торговли, работникам из Бангладеш вовсе не обязательно превосходить американцев в производстве чего-либо. Скорее, они обеспечивают нас своими товарами, чтобы мы имели возможность специализироваться на том, что мы делаем лучше всего. Приведу пример. Многие инженеры живут в Сиэттле. Эти люди имеют дипломы и ученые степени в области машиностроения и, возможно, знают о производстве обуви и рубашек больше, чем большинство жителей Бангладеш. Почему же они покупают импортные рубашки и обувь, изготовленные малообразованными работниками на фабриках в Бангладеш? Потому что инженеры из Сиэттла также знают, как спроектировать и построить грузовой самолет. В сущности, они делают это лучше всего, а значит, строительство самолетов – самое правильное и рациональное использование их времени. А импортирование рубашек из Бангладеш освобождает им время, чтобы они могли строить самолеты, попутно улучшая жизнь населения всего мира.

Как уже не раз говорилось, богатыми нас делает продуктивность, а продуктивными – специализация. Торговля же позволяет нам специализироваться. Инженеры из Сиэттла более продуктивны в деле создания самолетов, чем в пошиве рубашек, а работники текстильных предприятий в Бангладеш более продуктивны в изготовлении рубашек и обуви, чем любом другом деле, которым они еще могли бы заняться (в противном случае они бы не работали на текстильной фабрике).

Сейчас я пишу книгу. Моя жена руководит компанией, специализирующейся на консалтинге в области программного обеспечения. А нашими детьми занимается замечательная женщина по имени Клементина. Мы нанимаем Клементину не потому, что она лучше, чем мы, воспитает наших детей (хотя порой я думаю, что так и есть). Мы пользуемся ее услугами, потому что это дает нам возможность на протяжении дня заниматься делом, которое мы умеем делать хорошо, а также потому, что это самый удобный из всех возможных порядок для нашей семьи – не говоря уже о Клементине, читателях моих книг и клиентах фирмы моей жены.

Торговля позволяет нам максимально эффективно использовать ограниченные ресурсы нашего мира.

Торговля создает проигравших. Когда торговля переносит блага конкуренции в самые отдаленные уголки земного шара, эффекта созидательного разрушения не избежать. Попробуйте объяснить выгоды глобализации рабочим-обувщикам из штата Мэн, потерявшим работу после того, как их фабрику перенесли во Вьетнам. (Надеюсь, вы помните, что я был спичрайтером губернатора штата Мэн? Мне приходилось объяснять подобные вещи по долгу службы.) Торговля, как и технологии, может уничтожать рабочие места, особенно низкоквалифицированные. Если рабочий в штате Мэн зарабатывает 14 долларов в час за то, что может быть сделано во Вьетнаме за 1 доллар в час, ему придется повысить свою продуктивность в 14 раз. В противном случае его нацеленный на максимизацию прибыли работодатель наверняка рано или поздно выберет Вьетнам. Но в бедных странах люди тоже теряют работу. Отрасли, которые десятилетиями были надежно защищены от международной конкуренции и потому выработали все вредные привычки, связанные с ее отсутствием, вполне могут пасть жертвами безжалостно эффективных иностранных конкурентов. Например, как бы вам понравилось быть производителем индийского напитка Thumbs-Up Cola в Индии в 1994 году, когда на этот рынок вышел такой гигант безалкогольных напитков, как компания Coca-Cola?

В долгосрочной перспективе торговля, безусловно, способствует росту, и растущая экономика впоследствии способна устроить потерявших работу людей. Объем экспорта растет, а потребители богатеют благодаря дешевому импорту; оба эти обстоятельства создают спрос на новую рабочую силу в других секторах экономики. В США вызванное развитием торговли сокращение рабочих мест, как правило, относительно невелико по сравнению со способностью американской экономики создавать новые рабочие места. После заключения Североамериканского соглашения о свободной торговле одно из исследований показало, что в период с 1990 по 1997 год в результате свободной торговли с Мексикой США теряли в среднем по 37 тысяч рабочих мест в год, но при этом американская экономика ежемесячно создавала по 200 тысяч новых рабочих мест[205]. Хотя, безусловно, не стоит забывать о том, что речь тут идет о так называемой долгосрочной перспективе. Это одна из тех бездушных фраз наряду с такими, как издержки переходного периода или кратковременное отстранение от должности, которые чрезмерно умаляют человеческие страдания и степень разрушений, наносимых тем или иным явлением.

Рабочим обувных фабрик в Мэне необходимо выплачивать ипотечные кредиты в краткосрочной перспективе. Впрочем, печальная реальность такова, что они могут не дождаться улучшения своей судьбы в долгосрочной перспективе. А потерявшие работу люди, выпавшие из трудового процесса, со временем часто сталкиваются с проблемой недостаточности квалификации. (Кстати говоря, намного больше людей становятся безработными не по вине торговли, а из-за технического прогресса.) Если та или иная отрасль промышленности сконцентрирована в определенном географическом районе, как это часто и бывает, уволенные работники нередко становятся свидетелями того, как слабеют и исчезают их сообщества и становится невозможным привычный им образ жизни.

New York Times как-то раз описывала случай общины Ньютон-Фоллз, которая сформировалась в северной части штата Нью-Йорк вокруг бумажной фабрики, открывшейся в далеком 1894 году. Спустя столетие фабрика прекратила работу, отчасти из-за неуклонно усиливающейся иностранной конкуренции. Как пишет газета, все обернулось совсем не весело:

Начиная с октября, после провала последней отчаянной попытки спасти фабрику, Ньютон-Фоллз очень близко подошла к тому, чтобы войти в хрестоматии как печальный пример из области социологии аграрной местности. Умирающий городишко с горсткой оставшихся жителей служат скорбным свидетельством того, как их сообщество останавливается, словно незаведенные часы, и каждое движение стрелки неумолимо приближает их к моменту, когда часы остановятся окончательно[206].

Да, экономические выгоды, связанные с торговлей, действительно перевешивают потери, которыми она с собой несет, однако победители редко выписывают проигравшим чеки. В итоге проигравшим часто наносится огромный ущерб. Скажите на милость, какое утешение может найти обувщик из Мэна в том, что благодаря торговле с Вьетнамом США в целом становятся богаче? Он-то сам стал беднее, и его положение уже, по всей вероятности, вряд ли изменится. Я получал электронные письма и об этом.

Собственно, мы с вами вернулись к той же дискуссии о капитализме, которую открыли в начале книги и продолжили в главе 8. Рынки создают новый, более эффективный порядок, разрушая при этом старый. В этом нет ничего приятного, особенно для людей и компаний, приспособленных к старому порядку и привыкших к нему. Международная торговля расширяет рынки, делает их более конкурентными и более разрушительными. Эту фундаментальную дилемму в свое время предвосхитил писатель Марк Твен: «Я обеими руками за прогресс, только вот очень не люблю всяких перемен».

Марвин Зонис, международный консультант и профессор Бизнес-школы имени Бута при Чикагском университете, назвал потенциальные выгоды глобализации «безмерными», особенно для беднейших из бедных. При этом он признает: «Глобализация разрушает все и повсюду. Она разрушает традиционные отношения: между мужем и женой, родителями и детьми; между мужчинами и женщинами, молодыми и старыми; между начальниками и работниками, правящими и управляемыми»[207]. Мы можем принять определенные меры, чтобы смягчить эти удары. Мы можем переучивать или даже массово переселять работников. Мы можем предоставить помощь в деле развития общин, пострадавших от закрытия крупных предприятий в их местности. Мы можем сделать так, чтобы в наших школах обучали навыкам, которые позволяют будущим работникам адаптироваться в любой среде, куда бы ни забросила их современная глобальная экономика. Короче говоря, нам под силу добиться того, чтобы победители все-таки выписывали чеки (пусть и не напрямую) проигравшим, делясь с ними как минимум частью своих выгод и приобретений. Это правильная политика, и так должен поступать каждый высокоморальный человек.

Кеннет Шив, профессор политических наук Йельского университета, и Мэттью Слотер, экономист Бизнес-школы Дартмутского университета, опубликовали в журнале Foreign Affairs весьма провокационную статью, в которой утверждали, что США должны перейти к «принципиально более прогрессивной системе федерального налогообложения» (в частности, обложить большими налогами богатых граждан), так как это наилучший способ защитить глобализацию от негативной реакции протекционистов. Любопытно, что эти ребята вовсе не левые радикалы в хипповской одежде; Мэттью Слотер, например, в свое время работал в администрации Джорджа Буша – младшего. По мнению авторов статьи, огромные преимущества американской экономики в целом в настоящее время поставлены под угрозу тем, что очень многие американцы не видят в своих ведомостях на получение зарплаты увеличивающихся цифр. Шив и Слотер объясняют свою точку зрения так:

Политика [США] становится все более протекционистской, потому что таким становится общество. А общество становится все более протекционистским потому, что доходы людей стагнируют либо сокращаются. Интеграция мировой экономики привела к повышению производительности труда и созданию богатства и в США, и во многих других странах мира. Но в границах самих этих стран и, уж конечно, в пределах США выгоды от интеграции распределились крайне неравномерно – и это становится все заметнее и очевиднее. В связи с этим люди спрашивают себя: «А нужна ли мне эта глобализация?» и все чаще приходят к выводу, что не нужна.

Далее Шив и Слотер предлагают, согласно их формулировке, «Новый курс для глобализации – систему мер, которая привяжет включенность в мировую экономику к существенному перераспределению дохода». И не забывайте: это предлагают не леворадикальные хиппи, а капиталисты, которые видят разгневанных рабочих, праздно шатающихся с вилами перед воротами весьма прибыльной фабрики. Они делают прагматичный вывод: подбросьте этим людям немного еды (и, может, билеты в кино да бутылочку-другую пивка), а не то нас ждут большие неприятности[208].

Протекционизм сохраняет рабочие места в краткосрочной перспективе и замедляет экономический рост в долгосрочной перспективе. Конечно, мы можем сохранить рабочие места обувщиков из Мэна. Мы можем защитить городки вроде Ньютон-Фоллз. Мы можем сделать прибыльными сталелитейные производства в Гэри, в штате Индиана. Для этого нам нужно сделать только одно – избавиться от зарубежной конкуренции. Например, можно возвести торговые барьеры, которые остановят созидательное разрушение. Так почему же мы этого не делаем? Преимущества протекционизма очевидны: взять хотя бы сохраненные рабочие места. Увы, издержки этой системы менее заметны: довольно трудно обратить чье-то внимание на рабочие места, которые никогда не будут созданы, или более высокие доходы, которые никогда не будут получены.

Чтобы понять, какими издержками чреваты торговые ограничения, попробуем ответить на один довольно странный вопрос: стали бы американцы жить лучше, если бы мы запретили торговлю через реку Миссисипи? По логике протекционизма, несомненно. Для тех, кто живет на восточном берегу реки, были бы созданы новые рабочие места, поскольку они лишились бы доступа к таким продуктам, как самолеты Boeing или вина Северной Калифорнии. Но почти каждый квалифицированный рабочий к востоку от Миссисипи уже занят: он занимается делом, которое получается у него намного лучше, чем самолетостроение или виноделие. В то же время работникам на западном берегу, которые в данное время являются непревзойденными мастерами самолетостроения или виноделия, придется бросить любимую и прибыльную работу и начать выпускать продукты, которые традиционно производились на востоке. И, понятно, это будет получаться у них не так хорошо, как у людей, которые занимаются этим делом сейчас. Все дело в том, что запрет на торговлю через Миссисипи повернул бы вспять часы специализации. Мы лишились бы превосходных товаров и были бы вынуждены выполнять работу, в которой мы далеко не мастера. Короче говоря, мы стали бы беднее, поскольку наша коллективная продуктивность снизилась бы. Вот почему экономисты ратуют за торговлю не только через границы Миссисипи, но и через Атлантику, и через Тихий океан. Глобальная торговля способствует специализации, а протекционизм ей препятствует.

Как известно, США наказывают страны-изгои, вводя экономические санкции. Жесткие санкции запрещают практически любой импорт и экспорт. В одной недавней статье в New York Times комментировался разрушительный эффект израильских санкций в секторе Газа. После того как там к власти пришла партия ХАМАС, отказавшаяся прекратить насилие, Израиль ограничил перемещение товаров через границы этой территории, в результате чего Газа оказалась «практически полностью отрезанной от нормальной торговли и приезжих из других стран». А перед войной в Ираке (неудачные) санкции США в отношении этой страны привели к гибели от 100 до 500 тысяч детей – по данным разных источников[209]. Несколько позже ООН вводила в отношении Ирана в несколько раундов все более строгие санкции за отказ прекратить секретную ядерную программу. Экономическая логика этих мер объяснялась в газете Christian Science Monitor тем, что более жесткие санкции «ударят по правящим муллам за счет повышения и без того высокого уровня безработицы в Иране и, возможно, заставят их хоть немного изменить существующий режим».

Знатоки Гражданской войны в США должны помнить, что одна из ключевых стратегий Севера заключалась в морской блокаде Юга. Почему? Да потому что из-за этого южане не могли продавать Европе хлопок, который они производили лучше всех, и получать взамен промышленные товары, в которых больше всего нуждались.

В связи с этим возникает резонный вопрос: почему многие американцы предлагают ввести торговые санкции против самих себя (ведь именно это цель протекционизма любого вида)? Могут ли протестующие антиглобалисты объяснить, каким образом бедные страны, такие как Сектор Газа, станут богаче, если они будут меньше торговать с остальным миром? Без доступа к торговле страна становится беднее и менее продуктивной, поэтому подобные меры принимаются прежде всего в отношении врагов.

Торговля снижает стоимость товаров для потребителей, следовательно, повышает их доходы. Забудем на минуту об обувщиках и подумаем об обуви. Почему Nike производит обувь во Вьетнаме? Потому что там это делать дешевле, чем в США. А еще это значит, что для нас с вами, покупателей, обувь будет менее дорогой. В дебатах о торговле часто игнорируется следующее обстоятельство: люди, кричащие о своих тяготах и обездоленности, забывают о том, что дешевые импортные товары нужны именно потребителям с низкими доходами – да и всем нам. Дешевые товары оказывают на нашу жизнь точно такой же эффект, как высокие доходы. Мы можем позволить себе покупать больше. Очевидно, что это касается всех стран.

Торговые ограничения, по сути, представляют собой налог, хоть и скрытый. Предположим, правительство США обложило налогом в размере 30 центов каждый галлон апельсинового сока, продаваемого в стране. Консервативные антиправительственные силы непременно встретили бы это решение в штыки. Как и либералы, которые вообще выступают против налогов на продовольственные продукты и одежду, поскольку такие налоги регрессивны – иными словами, они сильнее всего бьют по самым бедным слоям населения, поглощая существенную долю их доходов. В результате правительство все же повышает стоимость каждого галлона апельсинового сока на 30 центов, хоть и другим способом, не столь явным, как введение соответствующего налога. Оно вводит таможенную пошлину на бразильские апельсины и апельсиновый сок, цена на которые может возрасти на 63 процента.

Некоторые районы Бразилии идеально подходят для выращивания цитрусовых. Это обстоятельство вызывает беспокойство и недовольство американских производителей апельсинов. Поэтому наше правительство их и защищает. Экономисты подсчитали, что таможенные пошлины на бразильские апельсины ограничивают поставки импортного сока, что увеличивает цену галлона апельсинового сока примерно на 30 центов. И большинство потребителей при этом и понятия не имеют, что государство просто вытаскивает деньги из них карманов и отдает их фермерам Флориды, выращивающим апельсины[210]. В чеках на товар это никак не отражено.

Снижение торговых барьеров оказывает на потребителей такое же влияние, как и снижение налогов. Предшественником Всемирной торговой организации было Генеральное соглашение по тарифам и торговле (ГАТТ). После Второй мировой войны ГАТТ служило механизмом, с помощью которого страны договаривались о снижении глобальных тарифов и активизации торговли. В ходе восьми раундов переговоров в рамках ГАТТ в период с 1948 по 1995 год средний уровень таможенных барьеров в развитых странах снизился с 40 до 4 процентов. Это можно считать огромным снижением «налога» на все импортные товары. К тому же это привело к тому, что отечественные производители ради сохранения конкурентоспособности вынуждены были снизить цену на свои продукты и повысить их качество. Скажем, сегодня в автосалоне, по сравнению с 1970 годом, вы имеете сразу два преимущества. Во-первых, у вас гораздо более широкий выбор превосходных импортных автомобилей. Во-вторых, Детройт тоже выпускает машины лучшего качества – так эта индустрия пусть медленно, запоздало и не в полной мере отреагировала на изменения. Honda Accord повышает уровень вашего благосостояния, как и Ford Taurus, и это, поверьте, лучше, чем если бы не было никакой конкуренции.

Торговля выгодна и для бедных стран. Если бы мы терпеливо и доходчиво объяснили выгоды международной торговли антиглобалистам, протестовавшим в Сиэттле, Вашингтоне, Давосе или Генуе, они, возможно, и не пустили бы в ход бутылки с коктейлями Молотова – а может, и пустили бы. Главная идея антиглобалистских протестов состоит в том, что мировая торговля есть нечто навязываемое богатыми странами странам развивающимся. Если же торговля в принципе выгодна навязывающим ее Штатам, то некоторым странам она должна быть невыгодна. Однако к этому моменту мы уже признали, что правила игры с нулевой суммой к экономике часто неприменимы. И в данном случае это именно так. На срыв переговоров ВТО в Сиэттле больше всех жаловались и сетовали именно представители развивающихся стран; некоторые даже подозревали, что администрация Клинтона тайно организовала эти протесты, чтобы сорвать переговоры и тем самым защитить интересы отдельных лоббистских групп в США, например профсоюзов. Действительно, после провала переговоров в рамках ВТО в Сиэттле генеральный секретарь ООН Кофи Аннан обвинил развитые страны в возведении таможенных барьеров, отлучающих развивающиеся страны от благ мировой торговли, и призвал к «глобальному Новому курсу»[211]. А раунд переговоров в рамках ВТО о смягчении ограничений в мировой торговле, проходящий в Дохе, застопорился по большей части из-за требования блока развивающихся стран к США и Европе сократить свои субсидии для сельского хозяйства и снизить торговые барьеры; до сих пор богатые страны отказывались это делать.

Торговля обеспечивает бедным странам доступ к рынкам развитых стран; на этих рынках сосредоточено большинство потребителей мира – или, по крайней мере, самые богатые и готовые щедро тратить деньги. Рассмотрим, например, эффект, произведенный законом «Об экономическом росте и торговых возможностях для стран Африки», который был принят в 2000 году и позволял бедным африканским странам экспортировать в США текстиль с очень низкими таможенными пошлинами, а то и вовсе беспошлинно. Только за один год экспорт текстиля из Мадагаскара в США вырос на 120 процентов, из Малави на 1000 процентов, из Нигерии на 1000 процентов, из ЮАР на 47 процентов. Как точно отметил один комментатор, это решение создало «реальные рабочие места для реальных людей»[212].

Торговля помогает бедным странам богатеть. Как известно, в экспортных отраслях экономики заработки зачастую выше, чем в других. Но и это лишь начало. Новые рабочие места в экспортных отраслях порождают более серьезную конкуренцию за рабочую силу, что со временем приводит к росту заработной платы во всех секторах экономики. Доходы могут расти даже в сельской местности; по мере того как работники уходят из деревень в поисках лучших возможностей, количество ртов, которые надо прокормить тем, что можно вырастить на полях, сокращается. Но и этим дело не ограничивается. Иностранные компании приносят в страну капиталы, технологии и новые навыки, благодаря чему повышается продуктивность рабочих, занятых в экспортных отраслях. Кроме того, все это распространяется и на другие сектора экономики, ведь работники «учатся по ходу дела» и потом забирают приобретенные знания с собой.

В своей замечательной книге The Elusive Quest for Growth («В поисках роста») Уильям Истерли рассказывает историю зарождения в Бангладеш швейной промышленности, которая возникла там почти случайно. В 1970-х годах основным производителем текстиля считалась южнокорейская Daewoo Corporation. Когда США и Европа ввели квоты на импорт южнокорейского текстиля, Daewoo, вечно нацеленная на максимизацию прибыли, обошла торговые ограничения, передислоцировав некоторые предприятия в Бангладеш. В 1979 году корпорация подписала соглашение о сотрудничестве в пошиве рубашек с бангладешской компанией Desh Garments. И самое главное – Daewoo отправила 130 бангладешских работников в Южную Корею для профессиональной подготовки. Иными словами, корпорация щедро инвестировала средства в человеческий капитал своей бангладешской рабочей силы. А человеческий капитал как раз характеризуется тем, что, в отличие от оборудования или финансовых активов, его невозможно отобрать. Стоило бангладешским работникам научиться шить рубашки, и уже никто не может их заставить забыть, как это делается. И они не забыли.

Впоследствии Daewoo разорвала отношения с партнером в Бангладеш, но семена для бурно развивающейся экспортной отрасли уже дали всходы. Из 130 работников, обученных Daewoo, 115 в течение 1980-х годов ушли с предприятия и основали собственные фирмы по экспорту одежды. Уильям Истерли в своей книге весьма убедительно показывает, что инвестиции Daewoo заложили чрезвычайно важный фундамент для того, что со временем переросло в экспортную швейную промышленность стоимостью в три миллиарда долларов. А чтобы никто из читателей не подумал, что препятствия международной торговле чинятся исключительно для оказания помощи беднейшим из бедных или что республиканцы менее склонны к лоббированию интересов определенных групп, нежели демократы, отмечу, что в 1980-х годах администрация президента Рейгана ввела квоты на импорт бангладешского текстиля. Признаться, мне было бы довольно трудно дать экономическое обоснование ограничения экспортных возможностей для страны с ВВП на душу населения в 1500 долларов.

Самый известный пример такого рода – это дешевый экспорт, способствовавший процветанию «азиатских тигров»: Сингапура, Южной Кореи, Гонконга и Тайваня (а еще раньше Японии). Можно вспомнить и Индию. На протяжении четырех десятилетий эта страна после обретения ею в 1947 году независимости от Великобритании оставалась изолированной; весь этот период она считалась одним из величайших отстающих в мировой экономике. (Увы, Ганди, как и Линкольн, был великим лидером, но плохим экономистом; он даже предложил поместить на индийский государственный флаг прялку – как символ экономической самодостаточности.) В 1990-е годы Индия изменила этот курс, дерегулировав внутреннюю экономику и открыв двери остальному миру, в результате чего мы все стали свидетелями продолжающейся и поныне потрясающей истории экономического успеха. Китай тоже использовал экспорт как стартовую площадку для роста и развития. Если рассматривать тридцать китайских провинций как отдельные страны, то в период с 1978 по 1995 год топ-рейтинг двадцати стран с самыми высокими темпами экономического роста состоял бы исключительно из этих территорий. Чтобы представить подобные экономические успехи в перспективе, скажу, что Великобритании после промышленной революции на удвоение ВВП в расчете на душу населения понадобилось 58 лет. В Китае этот показатель удваивается каждые десять лет. И для Индии, и для Китая это означает, что сотни миллионов их граждан постепенно переходили из категории бедных в средний класс. Николас Кристоф и Шерил Вуданн, более десятилетия писавшие для New York Times об Азии, недавно отметили:

Мы и другие журналисты в свое время много писали о проблемах детского труда и об ужасающих условиях на предприятиях Китая и Южной Кореи. Но сегодня, оглядываясь назад, можно сказать, что наши опасения были чрезмерными. Эти «потогонные фабрики» были склонны генерировать богатство для решения проблем, которые сами же и создали. Если бы американцы отреагировали на страшилки в 1980-е годы сокращением импорта продуктов, изготовляемых на подобного рода предприятиях, ни Южный Китай, ни Южная Корея не достигли бы такого прогресса, какой наблюдается в наши дни[213].

И Китай с Юго-Восточной Азией в данном случае не уникальны. Консалтинговая компания AT Kearney провела исследование о влиянии глобализации на примере тридцати четырех развитых и развивающихся стран. Исследователи обнаружили, что страны, где глобализация идет наиболее быстрыми темпами, последние двадцать лет показывают темпы роста на 30–50 процентов выше, чем страны, менее интегрированные в мировую экономику. Кроме того, эти страны пользовались большей политической свободой и имели более высокий рейтинг по Индексу человеческого развития ООН. Согласно подсчетам авторов данного исследования, около 1,4 миллиарда человек избежали абсолютной нищеты благодаря экономическому росту, стимулируемому глобализацией. Но есть и плохие новости. Как показало то же исследование, более высокие темпы глобализации сопровождаются повышенными темпами увеличения неравенства доходов, коррупцией и ухудшением экологии. (Позже поговорим об этом подробнее.)

Приведу еще один, более простой аргумент в защиту глобализации. Что можно предложить вместо усиления торгово-экономической интеграции? Люди, выступающие против расширения глобальной торговли, должны ответить на вопрос, в основу которого легла идея экономиста Гарвардского университета Джеффри Сакса: найдется ли в современной истории пример страны, которая успешно развивается, не торгуя с другими странами и совершенно не интегрируясь в мировую экономику[214]?

Ответ: нет, ни одной такой не найдется.

По этой причине Том Фридман предложил назвать коалицию антиглобалистов «коалицией, выступающей за то, чтобы все бедные люди мира и впредь оставались бедными».

Торговля основана на добровольном обмене. Как уже много раз говорилось, люди делают то, что, по их мнению, улучшает их жизнь. В дебатах, посвященных проблемам глобализации, об этой очевидной истине нередко забывают. McDonald’s строит свой ресторан в Бангкоке не для того, чтобы потом заставлять людей есть там под страхом смерти. Местные жители ходят в McDonald’s потому, что хотят этого. И если они не хотят туда идти, то никто их не заставит. Если же никто не станет есть в ресторанах, компания будет терять деньги и вскоре закроет свои заведения. Изменяет ли McDonald’s местные культуры? Да. Именно это и привлекло мое внимание десять лет назад, когда я написал статью о сети Kentucky Fried Chicken на Бали. В частности, тогда я писал: «У индонезийцев есть собственные приспособления для упаковки блюд быстрого приготовления, более практичные, чем картонки Kentucky Fried Chicken и тарелки из пенопласта. Еду, купленную у уличного торговца, заворачивают в банановый лист и газету. Большой зеленый лист удерживает тепло, не пропускает жир, и его легко сложить, получив аккуратную упаковку». Но сегодня, банановые листья, похоже, в общем и целом окончательно проигрывают картону повсюду. Не так давно мы с женой присутствовали на одном деловом собрании в Пуэрта-Вальярте, в Мексике. Пуэрто-Вальярта – прекрасный город, спускающийся с гор к Тихому океану. Любимое место горожан и туристов – набережная, протянувшаяся вдоль берега океана. Где-то посередине расположен небольшой мыс, вдающийся в океан. На самом конце этого мысика, на участке земли, который я бы назвал одним из самых ценных объектов недвижимости в городе, пристроился ресторан сети Hooters[215]. Когда наша группа впервые увидела этот сомнительный продукт американской экспортной политики, один парень проворчал: «Это никуда не годится».

Рестораны Hooters сегодня можно встретить во всех крупных городах мира, и, по всей вероятности, совсем не о них в свое время говорил Адам Смит. Профессор Чикагского университета Марвин Зонис сказал: «Некоторые аспекты американской поп-культуры – порочность и грубость, насилие и сексуальность, – без всякого сомнения, вызывают только негодование»[216]. Угроза «культурной гомогенизации», которую многие считают самым негативным явлением из всего, что США несут миру, упоминается противниками глобализации чаще других. Но именно эта проблема возвращает нас к важнейшей идее, которую мы обсуждали в главе 1: кто принимает решения? Я и сам не был так уж счастлив увидеть Hooters в Пуэрто-Вальярте, но, как отмечалось в начале книги, не я управляю этим миром. А самое важное, поскольку я не живу в Пуэрто-Вальярте, то не имею права голосовать в этом городе – так же как, кстати, и демонстранты, швыряющиеся камнями в витрины в Сиэттле, Генуе, Питтсбурге или других местах, где они любят собираться.

Есть ли у нас уважительные причины для того, чтобы ограничивать распространение по миру ресторанов быстрого питания и других подобных благ цивилизации? Разумеется, и эти причины связаны с типичными экстерналиями. Рестораны фастфуда, как правило, ассоциируются с большим количеством людей и кучами мусора, они уродливы, и они бесконтрольно расползаются по городам и весям. (Кстати, еще до того, как внес ценный вклад в дело борьбы со строительством новой надземки на Фуллертон-авеню, я был членом одной группы, которая пыталась помешать строительству ресторана McDonald’s на противоположной стороне этой улицы.) Решения об их строительстве принимаются на местном уровне; их должны принимать люди, на которых сказываются внедряемые изменения, как те, кто в итоге будет наслаждаться возможностью поесть в безопасности и чистоте ресторана McDonald’s, так и те, у кого упаковкой фастфуда будут вечно забиты ливневые стоки. Иными словами, свободная торговля в полной мере согласуется с одной из фундаментальных либеральных ценностей – с правом человека на собственные решения.

Сегодня вы можете увидеть ресторан McDonald’s в Москве, а заведение Starbucks в Запретном городе – дворцовом комплексе китайского императора в Пекине. Сталин никогда не позволил бы строить McDonald’s, а Мао – открывать Starbucks. И над этим стоит пораскинуть мозгами.

В любом случае аргумент, базирующийся на негативных сторонах стирания культурных различий, никуда не годится. Культура распространяется по миру во всех мыслимых и немыслимых направлениях. Сегодня я могу брать напрокат иранские фильмы в сети Netflix. А медиаорганизация National Public Radio недавно показывала сюжет о мастерах и художниках из отдаленных уголков мира, продающих свои работы через интернет. Вы запросто можете зайти на сайт Novica.com и найти виртуальный глобальный рынок предметов декоративно-прикладного искусства. Кэтрин Райан, которая работает над этим сайтом, рассказывает: «В одной общине в Перу большинство художников в свое время пошли работать шахтерами на угольную шахту. А теперь один из них благодаря сайту Novica добился огромного успеха и смог нанять многих своих родственников и соседей и вернуть их к занятиям исконным ткацким ремеслом; теперь эти люди уже не шахтеры. Они занимаются делом, которым их семьи занимались из поколения в поколение: ткут невероятной красы гобелены»[217]. А Джон Майклтвейт и Эдриан Вулдридж, авторы трактата о глобализации А Future Perfect («Совершенное будущее»), отмечают, что именно благодаря этому явлению ранее малоизвестная финская компания Nokia сумела нанести сокрушительный удар американскому гиганту Motorola.

Когда речь заходит о побочных негативных эффектах глобализации, мы по-прежнему страшно распаляемся и горячимся. Ресторан Hooters в Пуэрто-Вальярте, безусловно, представляется нам сущей мелочью по сравнению с ужасами азиатской «потогонной» системы, но тут действуют те же базовые принципы. Nike не использует на своих вьетнамских фабриках принудительный труд. Так почему же работники готовы работать за пару долларов в день? Потому что они считают такой вариант лучшим, чем любой другой доступный им. По данным Института международной экономики, средняя заработная плата, выплачиваемая работникам иностранными компаниями в странах с низким уровнем дохода, в два раза превышает средний показатель зарплаты на отечественных предприятиях.

Исследователи Николас Кристоф и Шерил Вуданн описали любопытный разговор с Монгколом Латлакорном, тайским рабочим, чья пятнадцатилетняя дочь работала на бангкокской фабрике по производству одежду на экспорт в США.

Монгкол рассказал, что ей платили два доллара в день; она работала по девять часов в сутки шесть дней в неделю. Несколько раз девушка прошивала себе ладони машинкой, но менеджер перевязывал раны и она возвращалась к работе.

– Какой ужас! – пробормотали мы сочувственно, услышав его рассказ.

Монгкол посмотрел на нас озадаченно.

– Это хорошая плата, – сказал он. – Я надеюсь, что дочь не потеряет эту работу. Сейчас так много говорят о закрытии предприятий, и, по словам дочери, ходят слухи, что их фабрику тоже могут закрыть. Я очень надеюсь, что этого не случится, иначе просто не знаю, что ей тогда делать[218].

В антиглобалистских протестах всегда звучит скрытый мессидж: людям, живущим в развитых странах, каким-то непостижимым образом известно, что лучше для жителей бедных стран – где им следует работать и даже в каких ресторанах питаться. Как отмечает Economist, «скептики в равной мере не верят ни правительствам, ни политикам, ни международным бюрократам и рынкам. В итоге они назначают самих себя судьями, чьи решения по важности перевешивают не только решения правительств и рынков, но и предпочтения тех, кого больше всего затрагивают последствия этих решений. Судя по всему, тут есть над чем подумать»[219].

Дешевый труд – конкурентное преимущество работников из бедных стран. Труд – это единственное, что могут предложить эти люди. Они не продуктивнее американских рабочих: они не лучше образованы, не имеют доступа к продвинуты технологиям. Им платят очень мало по западным стандартам, потому что по этим самым западным меркам они работают медленно и не слишком ловко. И если иностранным компаниям придется существенно повысить зарплату работникам из бедных развивающихся стран, у них не останется никаких причин сохранять предприятия на этой территории. Компании начнут замещать рабочих машинами или переведут бизнес туда, где более высокая оплата труда оправдана более высокой продуктивностью рабочей силы. Если бы на «потогонных фабриках» были пристойные по западным стандартам заработки, их бы попросту не существовало. Конечно, нет ничего хорошего в том, что в мире есть люди, готовые работать по много часов в отвратительных условиях за несколько долларов в день, но давайте не будем путать причину и следствие. Не «потогонные» предприятия стали причиной низких заработков в бедных странах, наоборот, заработки на таких фабриках и заводах низки потому, что эти страны могут предложить своим рабочих очень ограниченные альтернативы. Выходит, с теми же основаниями протестующие могли бы швырять камни и бутылки с зажигательной смесью в больницы, потому что там страдают пациенты.

Идея улучшить жизнь работников «потогонных» предприятий, отказавшись покупать выпускаемую ими продукцию, также не имеет смысла. Индустриализация, пусть даже самая примитивная, запускает процесс, способный сделать бедные страны богаче. Упомянутые выше исследователи Кристоф и Вуданн приехали в Азию в 1980-е годы. «Как большинство представителей Запада, мы прибыли в этот регион полные негодования по поводу условий труда на “потогонных” предприятиях, – вспоминали они 14 лет спустя. – Со временем, однако, нам пришлось согласиться с мнением большинства азиатов: что кампания, развернутая против таких предприятий, грозит навредить тем самым людям, которым она призвана помочь. А объясняется это тем, что, если заглянуть за неприглядный фасад “потогонных фабрик”, понимаешь, что они представляют собой символ промышленной революции, постепенно преображающей Азию». Далее авторы описывают ужасающие условия труда рабочих, которые не имеют права сделать перерыв на душ, подвергаются воздействию опасных химических веществ, вынуждены работать по семь дней в неделю, и делают вывод, что «азиатские рабочие пришли бы в ужас при одной мысли о том, что американские потребители намерены в знак протеста против таких ужасных условий бойкотировать изготавливаемые ими игрушки или одежду. Самый простой способ помочь беднейшим жителям Азии состоит как раз в том, чтобы покупать больше продуктов, производимых этой системой, а вовсе не меньше»[220].

Я вас еще не убедил? В таком случае приведу печальный пример того, как добрые намерения приводят к совершенно обратным результатам; его нам предлагает Пол Кругман:

В 1993 году весь мир узнал, что одежду, продающуюся в сети Wal-Mart, шьют бангладешские дети, и сенатор Том Харкин предложил в законодательном порядке запретить импорт из стран, использующих детский и подростковый труд. Вследствие таких мер бангладешские текстильные фабрики перестали нанимать на работу детей. Думаете, эти дети вернулись за школьные парты, или, может, они вернулись под сень счастливого отчего дома? По данным исследований ученых из Oxfam[221], вовсе нет. Дети устроились на еще более ужасную работу или оказались на улице; многие из них были вынуждены заняться проституцией[222].

Вот так-то!

По мере роста доходов меняются наши предпочтения, особенно в вопросах экологии. Всем известно, что бедных и богатых заботят разные вещи. По мировым стандартам, бедность – это не такое положение вещей, когда человек вынужден ездить на Ford Fiesta, хотя ему хотелось бы рассекать на BMW. Бедность – это такая жизнь, когда человек видит, как его дети умирают из-за того, что он не может позволить себе купить за пять долларов сетку от разносящих заразу москитов. В некоторых регионах мира пять долларов составляют пятидневный доход. По этим стандартам любой человек, читающий эту книгу, богат. Быстрее всего положить конец любой дискуссии о глобализации можно таким способом: нужно перевести разговор на проблемы экологии.

Предлагаю вам выполнить простое упражнение, для того чтобы понять, почему навязывать свои предпочтения в этом вопросе остальной части мира, как правило, в корне неправильно. Итак, попросите четырех друзей назвать самые актуальные проблемы окружающей среды в мире.

Бьюсь от заклад, что по крайней мере двое из них назовут глобальное потепление, но ни один не упомянет недостаток чистой питьевой воды. Между тем из-за ограниченной доступности качественной питьевой воды (несмотря на то что эту проблему довольно легко разрешить путем повышения уровня жизни) на нашей планете гибнет два миллиона человек в год и еще полтора миллиарда заболевают серьезными болезнями. Можно ли назвать глобальное потепление наиболее насущной проблемой нашей планеты? Безусловно. Волновал бы вас этот вопрос сильнее всего, если бы в вашем городе дети постоянно умирали от диареи? Нет. Основное заблуждение, связанное с мировой торговлей и проблемами экологии, – это представление, что бедные страны придерживаются тех же экологических норм, что и развитые. (Практически то же самое можно сказать и о дебатах по поводу безопасности на рабочем месте.) Любое производство сопряжено с производственными отходами. Помнится, читая курс экономики окружающей среды, приглашенный профессор Пол Портни, бывший глава некоммерческой организации Resources for the Future[223], в первый же день отметил, что сам акт выживания требует от нас производства отходов. Однако довольно сложно сопоставить выгоды от того, что мы производим, с издержками этого производства, в том числе с его негативным влиянием на окружающую среду. Житель комфортабельного Манхэттена, скорее всего, будет оценивать эти издержки и выгоды иначе, чем голодающий человек в непальской деревне, выживающий из последних сил. Следовательно, решения о торговле, влияющие на состояние экологии в Непале, должны приниматься именно в этой стране и непременно с учетом того, что международные проблемы окружающей среды будут разрешаться так же, как всегда, путем многосторонних соглашений, через специализированные международные организации.

Старое убеждение, что по природе экономическое развитие вредит окружающей среде, ошибочно в любом случае. В краткосрочной перспективе практически любая экономическая деятельность генерирует отходы. При увеличении производства и загрязнений будет больше. При этом, становясь богаче, мы обращаем на проблемы экологии больше внимания. Предлагаю вам пройти еще один тест. Ответьте на вопрос: как, по-вашему, в каком году качество воздуха в Лондоне (о состоянии экологии в этом городе у нас имеются самые полные данные) было наихудшим за все время наблюдений? Чтобы упростить задачу, сузим выбор: в 1890 году? в 1920 году? в 1975 году? в 2001 году? Правильный ответ – в 1890 году. Действительно, сегодня качество лондонского воздуха лучше, чем в любое другое время, начиная с 1585 года. (Приготовление пищи на открытом огне тоже не способствует «чистоте» атмосферы.) Хорошее состояние экологии – предмет роскоши в прямом смысле этих слов. А это означает, что мы начинаем уделять данному аспекту должное внимание, только когда становимся достаточно богатыми. В том-то и заключается одна из величайших выгод глобализации: торговля помогает странам богатеть; а богатые страны больше заботятся о качестве окружающей среды и располагают большими ресурсами для борьбы с ее загрязнением. По подсчетам экономистов, многие виды загрязнений распространяются шире по мере того, как страны богатеют (то есть когда у каждой семьи появляется мотоцикл), а затем, на более поздних этапах развития, сокращаются (с введением запретов на этилированный бензин и требований к автомобилестроителям разрабатывать энергоэффективные двигатели).

Критики международной торговли утверждали, что, позволяя странам самостоятельно принимать решения, касающиеся защиты (или отказа от защиты) окружающей среды, мы будем способствовать «гонке ко дну»: бедные страны начнут конкурировать друг с другом на рынке, нанося при этом неисправимый вред своей природе. Но этого не произошло. Недавно Всемирный банк представил выводы, сделанные по результатам шестилетнего исследования, и в частности: «Не оправдались прогнозы, согласно которым развивающиеся страны – постоянное место жительства “грязных” отраслей – станут источниками сильнейшего загрязнения окружающей среды. Напротив, бедные страны и общины нацелены на сдерживание этого процесса; они понимают, что выгоды от борьбы с выбросами значительно перевешивают связанные с ней издержки»[224].

Более неясный и сложный случай – изменение климата, в том смысле, что ситуация с выбросами углекислого газа представляет собой ситуацию игры с нулевой суммой, по крайней мере в ближайшее время и в развивающихся странах. Большие и быстро растущие страны, такие как Китай и Индия, отличаются ненасытным аппетитом к потреблению энергии; в удовлетворении этих потребностей они рассчитывают прежде всего на углеродные виды топлива. Китай в значительной степени зависит от угля – главным «преступником», отравляющим атмосферу нашей планеты выбросами CO_2. Благодаря торговле эти страны богатеют и, следовательно, начинают потреблять все больше энергии. А поскольку они будут использовать больше энергии, выбросы CO_2 будут расти. Это проблема. Как же решить ее наилучшим образом?

Если вы думаете, что это можно сделать, свернув международную торговлю, то позвольте мне представить вам несколько иную версию этой же проблемы. Как известно, Китай и Индия сегодня отправляют все больше своих граждан на обучение в университеты – общее образование, понятное дело, в этих странах тоже становится все доступнее. Образование делает Китай и Индию богаче. А становясь богаче, они потребляют все больше энергии… Понимаете, к чему мы с вами так придем? К запрету образования?

Решение проблемы загрязнения атмосферы выбросами СО_2 состоит в содействии экономическому росту и развитию стран – Индии, Китая, США и всех остальных – таким образом, чтобы позволить им свести к минимуму ущерб, наносимый окружающей среде в результате этой деятельности. И наилучший способ добиться этого – препятствовать использованию «грязных» видов топлива путем введения согласованного всеми странами налога на выбросы углерода. И чем раньше мы это сделаем, тем лучше, поскольку сегодня Индия и Китай принимают решения в области экономического развития, скажем, о строительстве электростанций, которые будут серьезно сказываться на всех нас по меньшей мере лет пятьдесят.

Идея о сохранении бедности народов на том основании, что это полезно для экологии нашей планеты, совершенно несостоятельна как с экономической, так и с моральной точки зрения.

Бедность – это огромная беда. Так однажды выразился директор одной чикагской школы, расположенной неподалеку от места реализации жилищного проекта Роберта Тейлора[225]. С этим педагогом я познакомился, когда писал статью о городском образовании. Он рассуждал об огромных проблемах обучения детей, выросших в нищете и лишениях. То же самое этот человек мог бы сказать и о состоянии всего нашего мира. Во многих уголках нашей планеты, в местах, о которых мы редко думаем и которые еще реже посещаем, люди невероятно, ужасающе бедны. Мы просто обязаны помочь им стать богаче; и экономика считает, что сделать это можно, развивая торговлю. Пол Кругман весьма элегантно обобщил наши тревоги по поводу глобализации, процитировав старый французский афоризм: «У того, кто до тридцати лет не стал социалистом, нет сердца; а у того, кто остался социалистом после тридцати, нет головы». Кругман, в частности, пишет:

Если вы покупаете продукт, произведенный в стране третьего мира, знайте: он был произведен рабочими, которым по западным стандартам платят невероятно мало и которые, скорее всего, трудятся в ужасных условиях. И любой, кого ни разу в жизни хотя бы некоторое время не мучил этот факт, бессердечен. Но это не доказывает правоты демонстрантов. Напротив, у того, кто думает, что проблему бедности в мире можно решить, просто понося на каждом углу мировую торговлю, нет головы или он предпочитает ею не пользоваться. Движение антиглобалистов уже заслужило репутацию тех, кто наносит огромный ущерб именно тем людям и идеям, на защиту которых оно претендует[226].

Тенденцию к расширению глобальной торговли часто описывают как некую непреодолимую силу. Однако это не верно. Мы уже оказывались на этом пути раньше, но он привел нас лишь к созданию системы мировой торговли, раздираемой на части войной и политикой. Один из периодов самой стремительной глобализации пришелся на конец XIX – начало XX века. Джон Майклтвейт и Эдриан Вулдридж, авторы Future Perfect, пишут: «Оглянитесь на столетие назад, и вы увидите мир, который по многим экономическим показателям был глобальнее нынешнего. В том мире можно было путешествовать без паспорта; золотой стандарт служил международной валютой, а технологии (автомобили, поезда, пароходы и телефоны) стремительно сокращали его размеры». Увы, далее авторы признают, что «эта великая иллюзия разбилась вдребезги от выстрелов, прозвучавших в битве на Сомме[227]»[228].

Политические границы по-прежнему имеют значение. Государства и сегодня могут захлопнуть дверь перед глобализацией, как уже делали раньше. И это не принесет ничего хорошего ни богатым, ни бедным странам.

13. Экономика развития: богатство и нищета народов

Предлагаю кратко обсудить жизнь Нэшона Зимбы, двадцатипятилетнего парня, живущего с женой и маленькой дочкой в Малави. Господин Зимба, без сомнения, человек трудолюбивый. Он сам построил свой дом, что Economist описал следующим образом:

Нэшон выкапывает глину, формирует из нее кубы и сушит на солнце, получая в итоге кирпичи. И цемент замешивает сам, тоже из грязи. Он срезает в лесу толстые ветви, чтобы использовать их как стропила, а крышу покрывает сеном из сизаля или травы. Единственный промышленный вводимый фактор производства в этом процессе – металлический топор. Нэшон Зимба работает один, одновременно выращивая еду для своей семьи. Построенный им дом получается темным и тесным; в нем холодно зимой, жарко и душно летом, а вода течет в нем, только когда струи тропических ливней пробивают соломенную крышу[229].

Несмотря на весь этот тяжкий труд, господин Зимба человек бедный. Его денежный доход в 2000 году составлял примерно 40 долларов. И он не один такой. На момент написания этих строк ВВП Малави в расчете на душу населения составлял менее 200 долларов. Даже сегодня совокупный годовой объем производства страны составляет всего 2 миллиарда долларов, то есть приблизительно половину данного показателя в Вермонте. Если кто-нибудь из вас наивно полагает, что в таком простом, бесхитростном существовании в слиянии с природой есть много приятного, отмечу, что 30 процентов малавийских детей страдают от недоедания, а как минимум двое из пяти малышей умирают, не дожив до пяти лет.

Согласно данным Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН, миллиард жителей нашей планеты не получает достаточно еды. Подавляющее большинство живет в развивающихся странах; примерно половина – в Индии и Китае. Как такое вообще возможно в нашем веке? Мы расщепили атом, высадились на Луне, расшифровали геном человека. Почему же два миллиарда человек на нашей планете выживают меньше чем на два жалких доллара в день[230]?

Если отвечать кратко, экономики их стран дали сбой. Создание богатства представляет собой процесс использования ресурсов, в том числе человеческих способностей, для производства того, что имеет ценность. Экономика бедных стран эту задачу не решает. В своей замечательной книге The Elusive Quest for Growth, посвященной теме экономического развития, экономист Всемирного банка Уильям Истерли описывает такую сцену, которую он подсмотрел однажды на улице в пакистанском Лахоре:

Люди толпами роятся на рынках старого города, в проходах настолько узких и тесных, что среди тел не видно машин. Люди покупают, люди продают, люди едят, люди готовят пищу. Все улицы и улочки забиты магазинами, а эти магазины забиты людьми. Такова частная экономика с присущей ей повышенной динамичностью[231].

Кроме того, отмечает автор, в Пакистане много неграмотных людей; они живут в скверных домах и плохо питаются. Правительство этого государства сумело создать ядерное оружие, но не в состоянии реализовать программы вакцинации против кори. «Замечательный народ, – пишет Истерли. – И ужасное правительство». И это ужасное правительство сегодня становится все более опасным для всего мира. Так что мы можем, наверное, не опасаясь страшных последствий, игнорировать проблемы в Малави, но не в Пакистане.

В распоряжении каждой страны имеются какие-нибудь ресурсы, пусть даже это только ум и трудолюбие населяющих их людей. Впрочем, у большинства государств, в том числе у беднейших из бедных, гораздо больше ресурсов. Тут мне придется сообщить вам одну не слишком приятную новость: у экономистов нет проверенного рецепта, как сделать бедную страну богатой. Правда, существуют сказочные истории успеха, например прогресса «азиатских тигров»: Гонконга, Сингапура, Южной Кореи и Тайваня. В этих странах экономика росла более чем на 8 процентов в год на протяжении почти трех десятилетий. Потрясающее десятилетие было и у Китая с Индией, благодаря чему жизнь сотен миллионов людей в значительной мере улучшилась. Однако проверенной, стопроцентно надежной формулы экономического роста, которую можно было бы использовать в разных странах вроде схемы распространения франшизы, у нас нет. Возьмем хотя бы Китай и Индию. Одна страна самая крупная в мире демократия; другая – совсем не демократическая.

Впрочем, мы уже неплохо разбираемся в том, что делает богатые страны богатыми. А если мы имеем возможность составить четкий перечень всех политических подходов и мер, характерных для любой успешно функционирующей экономики, значит, настало время задуматься над продиктованным здравым смыслом вопросом, который сформулировал лауреат Нобелевской премии Дуглас Норт: «Почему бы бедным странам просто не перенять проверенные временем политические методы, обеспечивающие стране экономическое процветание?»[232].

Далее вашему вниманию представлено краткое описание политических условий и, в некоторых случаях, удачных географических факторов, которые, по мнению экономистов, в первую очередь определяют успехи экономического развития и, соответственно, разницу между богатством и бедностью народов.

Эффективные государственные институты. Для успешного роста и процветания любой стране необходима законодательная система, правоохранительные органы, суды, базовая инфраструктура, правительство, способное собирать налоги, – и, разумеется, обоснованное уважение граждан ко всему вышеперечисленному. Все эти институты представляют собой рельсы, по которым движется капитализм, поэтому они должны быть честными. Коррупция – не просто какое-то неудобство, как нам иногда преподносят, это «раковая опухоль», которая неправильно распределяет ресурсы страны, подавляет инновации и отпугивает иностранные инвестиции. Хотя отношение американцев к правительству колеблется от безразличия до враждебности, большинство стран мира завидуют Штатам в этом плане. Вот что говорит по этому поводу колумнист New York Times Том Фридман, автор статей о внешней политике:

Две недели назад я участвовал в семинаре, который проводился в Китае, в Нанкинском университете, и у меня в ушах до сих пор звучит вопрос с мольбой об ответе, заданный мне молодой китайской аспиранткой: «Скажите, как же нам избавиться от нашей ужасной коррупции?» Известно ли вам, как много среднестатистический китаец отдал бы за то, чтобы его столица походила на современный Вашингтон с его относительно честной и эффективной бюрократией? Известно ли вам, насколько необычно выглядят американцы в глазах граждан других стран мира потому, что им не приходится платить бюрократам даже за самое простенькое разрешение?[233]

Идея зависимости экономического роста от эффективности государственных учреждений послужила толчком для начала одного умного и весьма любопытного исследования. Экономисты из Массачусетского технологического института Дарон Асемоглу и Саймон Джонсон, а также экономист из Калифорнийского университета Джеймс Робинсон высказали предположение, что экономические успехи развивающихся стран, прежде бывших колониями, в определенной мере обусловлены качеством государственных институтов, доставшихся им в наследство от колонизаторов[234]. Как известно, европейские державы выбирали в разных частях света разную колонизаторскую политику – во многом в зависимости от того, насколько дружелюбно конкретная территория относилась к заселению колонизаторами. Там, где европейцы имели возможность осваивать земли без особых трудностей, как, например, в США, создавались институты, оказывавшие на экономический рост позитивное долгосрочное влияние. Там же, где европейцы сталкивались с серьезными трудностями, прежде всего из-за высокой смертности от неизвестных в Европе болезней, как, например, в Конго, колонизаторы фокусировались на том, чтобы как можно быстрее вывезти на родину как можно больше местных богатств. Результатом такой политики стало явление, которому авторы данного исследования дали название «экстрактивные государства».

В исследовании проанализированы 64 страны, в прошлом бывшие колонии; авторы выяснили, что по меньшей мере три четверти различий в нынешнем уровне благосостояния этих стран можно объяснить различиями в качестве их государственных институтов. В свою очередь эффективность последних, во всяком случае отчасти, обусловлена первоначальной моделью освоения территории. Причем национальная принадлежность колонизаторов (англичане, французы, бельгийцы) особого значения не имеет – хотя, следует признать, англичане выглядят на общем фоне несколько лучше остальных, в первую очередь потому, что они, как правило, колонизировали народы, изначально воспринимавшие колонизацию более благосклонно.

Качество государственного управления имеет огромное значение. Всемирный банк составил рейтинг 150 стран по шести общим показателям, связанным с управлением, таким как отчетность, бремя нормативно-правового соответствия, верховенство права, уровень взяточничества (коррупции) и другие. В итоге между более эффективным управлением и крупными достижениями в экономическом развитии, такими как более высокий уровень дохода на душу населения, низкий уровень детской смертности и более высокая грамотность людей, была выявлена четкая причинно-следственная связь[235]. Мы, американцы, можем не испытывать очень теплых чувств к Налоговой службе, но нам следует относиться к ней как минимум со сдержанным уважением.

Права собственности. На первый взгляд частная собственность связывается в нашем представлении исключительно с богатыми людьми. На самом деле эта концепция чрезвычайно важна как раз для бедных слоев населения. В развивающихся странах найдется множество примеров неформальных прав собственности, например дома или предприятия, построенные на земле, которая находится в коммунальной собственности или принадлежит государству, но собственником не используется (скажем, трущобы на окраинах крупных городов). Домохозяйства и предприниматели инвестируют в такую свою «собственность» огромные, по их меркам, средства. Но в развитых странах мира между этими активами и их аналогами в развивающихся странах существует принципиальная разница: владельцы не владеют правами на это имущество. Они не могут легально сдать его в аренду, продать или передать другому члену семьи. И, возможно, самое важное – они не имеют права использовать его в качестве залога для привлечения заемного капитала.

Известный перуанский экономист Эрнандо де Сото весьма убедительно доказывает, что подобными неформальными отношениями собственности ни в коем случае не следует пренебрегать. В частности, он подсчитал, что совокупная стоимость имущества, которым неформально владеют бедные граждане развивающихся стран, превышает девять триллионов долларов. Эту огромную сумму можно было бы использовать как залог, однако она представляет собой, по определению де Сото, «мертвый капитал». А между тем эти средства в 93 раза превышают размер финансовой помощи, предоставленной богатыми странами развивающимся государствам за последние три десятилетия.

Economist рассказывает еще одну историю о супружеской паре из Малави, зарабатывающей на жизнь забоем коз. Их бизнес идет хорошо, и они хотели бы его расширить. Но для этого нужны инвестиции в сумме 250 долларов, то есть на 50 долларов больше среднего годового дохода жителей этой страны. При этом «в собственности» супругов имеется дом, который стоит дороже 250 долларов. Почему бы им не взять в банке кредит для развития бизнеса под залог земли и бунгало, которое они на ней построили? Не все так просто! Дело в том, что их домишко вырос на «общинной» земле, а на нее у них нет формальных прав собственности. У семьи имеется только договор, подписанный вождем деревни, но этот документ не имеет законной юридической силы. Economist продолжает:

Владение примерно двумя третями земли в Малави осуществляется по следующему принципу: люди обрабатывают землю, которую прежде обрабатывали их родители. Если возникают споры и разногласия по поводу границ, решение выносит вождь деревни. Если же семья серьезно нарушает правила племени, вождь может отобрать у нее землю и отдать ее кому-нибудь другому[236].

Такие неформальные права собственности напоминают бартер – они отлично работают в простом аграрном обществе, но для более сложных экономических структур совершенно не годятся. Бедность в бедных странах, безусловно, удручает; но хуже всего то, что их ценнейшие активы используются гораздо менее продуктивно, чем могли бы.

В правах собственности заключается еще одно важное, хоть и менее очевидное преимущество: они дают людям возможность тратить меньше времени на защиту своего имущества, высвобождая время для более продуктивных и полезных занятий. В период между 1996-м и 2003 годом перуанское правительство передало права собственности 1,2 миллионам семей городских скваттеров[237], в результате чего те стали законными владельцами жилищ, которыми ранее владели неформально, просто заявляя на них свои права. Так вот, экономист из Гарвардского университета Эрика Филд подсчитала, что данная мера позволила жителям этих районов значительно больше часов работать на официальном рынке труда. В связи с этим Филд высказала предположение, что права собственности обеспечивают большей гибкостью людей, которые ранее были вынуждены оставаться дома или вести импровизированный бизнес на дому, поскольку им в любой момент могло потребоваться встать на защиту своего жилища. Эрика отмечает еще один весьма важный момент: большинство программ помощи бедным снижают их трудозатраты. (Вспомните всем известную дилемму доброго самарянина: если я улучшу вашу жизнь, у вас будет меньше стимулов, чтобы попытаться сделать это самостоятельно.) А вот предоставление формальных прав собственности оказывает на малоимущих прямо противоположный эффект: поощряет их к труду[238].

Отсутствие чрезмерного регулирования. Как мы уже обсуждали, государство должно многое делать ради успешного экономического развития страны – и еще больше ему делать не следует. Основное бремя должно ложиться на рынки. Поговорим, например, о статьях 575 и 615 Гражданского кодекса Российской Федерации. Эти нормы были бы для вас чрезвычайно важными, будь вы владельцем фирмы по установке торговых автоматов, скажем, в Москве. Статья 575 запрещает компаниям дарение, в том числе дарение пространства, которое ваша фирма «бесплатно предоставляет» компании Coca-Cola при установке торгового автомата. А статья 615 запрещает сдавать недвижимость в субаренду без согласия собственника недвижимости; при этом квадратный метр, занимаемый торговым автоматом, может трактоваться как субаренда. В довершение всего налоговая инспекция запрещает коммерческим предприятиям (в том числе вашим торговым автоматам) работать без кассового аппарата. А так как продажа безалкогольных напитков в автоматах относится к розничной торговле, ждите бесконечных проверок противопожарной, санитарной и технической инспекции[239].

Чрезмерное регулирование идет рука об руку с коррупцией. Государственные бюрократы возводят все новые барьеры, позволяющие им вымогать взятки у всех, кто хочет преодолеть или обойти их. Например, задача установки торгового автомата в Москве сразу же станет проще, если нанять правильную «охранную фирму». А как же насчет открытия бизнеса в какой-либо стране за пределами развитого мира? Чтобы выяснить это, перуанский экономист Эрнандо де Сото проделал весьма любопытную работу. Вместе с коллегами он тщательно задокументировал собственные попытки открыть на окраинах Лимы торговый лоток на одного человека для продажи одежды и юридически, по всем правилам зарегистрировать это новое предприятие. Приступая к проекту, все члены группы пообещали, что ни в коем случае не прибегнут к взяткам, чтобы их усилия точно отображали стоимость всего процесса при условии четкого соблюдения закона. Взятки у них вымогали десять раз. Дело кончилось тем, что дважды им все же пришлось заплатить, чтобы проект окончательно не забуксовал. Команда работала по шесть часов в день в течение 42 недель, получив в общей сложности одиннадцать всевозможных разрешений от семи разных государственных органов. Их усилия, не учитывая затрат времени, обошлись в 1231 доллар, то есть в 31 раз больше месячной минимальной заработной платы в Перу – напомню, все это делалось ради того, чтобы открыть торговый лоток на одно рабочее место[240].

В главе 4 мы называли все причины, по которым функционирование государства должно четко придерживаться фундаментальных правил. Классическое исследование экономиста из Гарвардского университета Роберта Барро в области экономического роста, проводимое им примерно в ста странах в течение трех десятилетий, показало, что государственное потребление (суммарные государственные расходы за исключением расходов на образование и оборону) находится в обратной зависимости от роста ВВП на душу населения. В итоге Барро пришел выводу, что эти расходы, а также налогообложение, необходимое для их поддержания, вряд ли повышают продуктивность, следовательно, приносят больше вреда, чем пользы. «Азиатские тигры» – звездная команда стран лиги успешного экономического развития – начинали свой подъем при государственных расходах, равных примерно 20 процентам от ВВП. Повсюду в мире неравномерно применяемые высокие ставки налогообложения уродуют экономику, закладывая фундамент для вымогательств и коррупции. По сути, правительства многих бедных стран могли бы собирать намного больше средств, если бы введенные ими налоги были низкими и простыми и их было легко взимать.

Поистине огромным потенциалом в деле повышения прозрачности экономических операций во всем мире – особенно в бедных странах – обладает интернет. Такое простейшее действие, как опубликование в сети сумм, выделяемых центральным правительством на тот или иной локальный проект, скажем, на строительство дороги или поликлиники, позволяет гражданам сравнивать, что они должны получить, с тем, что они получают на самом деле. «Власти выделили пять тысяч на строительство клуба? Похоже, он не стоит этих денег. Надо поговорить об этом с мэром».

Человеческий капитал. Человеческий капитал – вот что делает людей продуктивными, а продуктивность определяет уровень жизни. По мнению экономиста из Чикагского университета и лауреата Нобелевской премии Гэри Беккера, все страны со стабильным ростом доходов многого достигают и на ниве образования и профессиональной подготовки рабочей силы. (У нас есть веские основания полагать, что образование способствует экономическому росту, а не наоборот.) Беккер пишет: «Стремительный рост так называемых “азиатских тигров” опирался прежде всего на хорошо подготовленную, образованную, трудолюбивую и добросовестную рабочую силу»[241].

В бедных странах человеческий капитал делает все то хорошее, чего от него ожидают, и даже больше. Образование способствует лучшему здоровью населения, а это один из видов человеческого капитала. Некоторые наиболее серьезные проблемы здравоохранения в развивающихся странах исправить относительно просто – кипячением воды, сооружением выгребных ям, использованием презервативов и другими подобными методами. Например, более высокий уровень образования женщин в развивающихся странах позволяет уменьшить детскую смертность. Человеческий капитал также способствует тому, что бедные страны перенимают передовые технологии у стран развитых. Среди причин для обоснованного оптимизма в сфере экономического развития можно назвать то, что теоретически бедные страны должны быть способны сократить свое отставание от богатых благодаря заимствованию передовых технологий. И в этом есть доля истины, ведь после того, как технология изобретена, ею можно поделиться со всеми фактически бесплатно. Народу Ганы не нужно изобретать персональный компьютер, чтобы насладиться пользой этого замечательного устройства, но научиться пользоваться им, безусловно, придется.

И тут опять должен сообщить вам неприятные новости. В главе 6 я описал экономику, в которой квалифицированные работники генерируют экономический рост за счет создания новых рабочих мест или улучшения старых. В описанной ситуации очень важны профессиональные навыки – и для людей, и для экономики в целом. Все это, безусловно, верно, но в случае развивающихся стран возникает одна загвоздка: для успешного труда квалифицированных работников, как правило, требуются другие квалифицированные работники. Человек, который много лет учился премудростям кардиохирургии, может реализовать свой потенциал только при условии, что он проводит операции в хорошо оснащенной клинике и ему ассистируют квалифицированные медсестры, а также если в стране есть компании, поставляющие необходимые лекарственные препараты и прочие медицинские товары, а у населения достаточно средств, чтобы оплатить дорогостоящую операцию на сердце. Следовательно, бедные страны могут угодить в ловушку человеческого капитала: при недостатке квалифицированной рабочей силы у всех будет меньше стимулов вкладывать средства в приобретение профессиональных навыков. А те, кто действительно становятся квалифицированными работниками, обнаруживают, что их таланты выше ценятся в регионах с более высокой долей квалифицированной рабочей силы, что в итоге влечет за собой явление, знакомое всем как утечка мозгов. По словам экономиста Всемирного банка Уильяма Истерли, результатом всего этого становится своего рода порочный круг. Например, он пишет: «Если нация начинает свой путь квалифицированной, то со временем она становится еще более квалифицированной. Если же она стартует без квалификации, то такой и остается»[242].

Хочу отметить, что это в полной мере относится и к аграрной Америке. Не так давно я написал для журнала Economist статью, которую на этапе подготовки мы называли между собой «Эта невероятная скукоживающаяся Айова»[243]. Как следует из рабочего названия, население некоторых частей этого штата, как, впрочем, и других крупных регионов сельскохозяйственного Среднего Запада, неуклонно сокращается по отношению к населению всей остальной части страны. Достаточно сказать, что по состоянию на 2000 год в 44 из 99 округов Айовы жило меньше людей, чем в 1900 году. Отчасти депопуляция обусловлена существенным повышением продуктивности сельского хозяйства: фермеры Айовы прямо-таки «выдавливают» себя из бизнеса большими урожаями. Но происходит еще и нечто другое. Экономисты обнаружили, что люди со сходными квалификацией и опытом работы могут зарабатывать в городских районах значительно больше, чем в сельскохозяйственных. Почему? Может быть, потому, что специализированные навыки выше ценятся в городских районах, где велико предложение работников с взаимодополняющими навыками. Взять хоть Кремниевую долину или кардиохирургический центр на Манхэттене. А в сельскохозяйственной Америке мы наблюдаем мягкий случай «заболевания», глубоко поразившего практически весь развивающийся мир. В отличие от новых технологий, инфраструктуры или фармацевтических препаратов, мы не можем экспортировать в бедные страны огромное количество человеческого капитала. Мы не можем перебросить десять тысяч выпускников университетов в маленькую африканскую страну. А между тем до тех пор, пока возможности людей в бедных странах ограничены, мало что стимулирует их инвестировать в свой человеческий капитал.

Как же стране вырваться из этой коварной ловушки? Вспомните об этом вопросе, когда мы в очередной раз подойдем к теме важности торговли.

География. Приведу вам потрясающие данные: только две из тридцати стран, отнесенных в рейтинге Всемирного банка к группе богатых, в частности Гонконг и Сингапур, находятся между параллелью тропик Рака, которая проходит через Мексику, Северную Африку и Индию, и параллелью тропик Козерога, пересекающей Бразилию, северную оконечность ЮАР и Австралию. Судя по всему, географическое положение можно считать выпавшим на нашу долю везением, своего рода наследством, которое жители развитых стран воспринимают как нечто само собой разумеющееся. Эксперт по вопросам развития Джеффри Сакс в своей оригинальной статье утверждает, что распределение доходов в мире в значительной мере объясняется климатом. Он пишет: «Учитывая разные политические, экономические и социальные картины, сложившиеся в разных регионах мира, невозможно считать совпадением тот факт, что почти все страны, расположенные в тропиках, остаются на пороге XXI века слабо развитыми»[244]. США и вся Европа лежат за пределами тропиков; большая часть Центральной и Южной Америки, Африки и Юго-Восточной Азии расположены в пределах этой климатической зоны.

Погода в тропиках прекрасна для отпуска, почему же она не годится для всего остального? Причина, по словам Джеффри Сакса, заключается в том, что высокая температура и тропические ливни отнюдь не способствуют производству продуктов питания, зато способствуют распространению разных заболеваний. Таким образом, два главных достоинства богатых стран – высокая эффективность производства пищевых продуктов и достаточно хорошее здоровье населения – в тропиках воспроизвести попросту невозможно. Почему жители Чикаго не страдают от малярии? Потому что холодные зимы убивают москитов, разносчиков этой болезни, а вовсе не потому, что нашим умным ученым удалось ее победить. Кроме того, в тропиках людей подстерегает еще одна ловушка: львиная доля населения тропических стран вынуждена заниматься низкопродуктивным сельским хозяйством. И их урожаи, а значит, и жизнь вряд ли когда-нибудь улучшатся сами по себе, учитывая скудность почвы, непредсказуемость осадков и множество сельскохозяйственных вредителей, уничтожающих посевы.

Разумеется, страны нельзя взять и перенести в местность с благоприятным климатом. И экономист Джеффри Сакс предлагает два более практичных решения. Во-первых, следует настойчивее поощрять внедрение технологических инноваций, разрабатываемых с учетом уникальной экологии тропиков. Печально, что ученые, подобно грабителям банков, стремятся туда, где есть деньги. Фармацевтические компании получают прибыли от разработки препаратов-хитов для потребителей из развитых стран мира. Из 1233 новых лекарственных средств, на которые были выданы патенты в период с 1975 по 1997 год, только тринадцать предназначались для лечения тропических болезней[245]. Но даже этот показатель внимания к данному региону явно завышен, потому что девять из этих тринадцати лекарств появились только благодаря исследованиям, проведенным американскими военными во время войны во Вьетнаме, либо в результате исследований, проводимых по заказам рынка крупного рогатого скота и домашних животных. Как же нам заставить частные фармакологические компании уделять столько же внимания сонной болезни (над созданием препаратов для ее лечения сегодня не работает ни одна крупная фармацевтическая фирма), сколько уделяется собачьей болезни Альцгеймера, от которой Pfizer уже предлагает лекарство? Для этого надо изменить стимулы.

В 2005 году премьер-министр Великобритании Гордон Браун поддержал давнишнюю идею некоторых экономистов – определить, от какой болезни больше всего страдают беднейшие страны мира, и предложить крупный денежный приз первой компании, которая разработает вакцину, соответствующую ряду заранее определенных критериев, таких как эффективность, безопасность для детей, отсутствие необходимости хранения в холодильнике и тому подобные. Впрочем, надо сказать, план Брауна был несколько сложнее: он предполагал, что богатые правительства будут заранее брать на себя обязательство приобрести по назначенной цене определенное количество доз победившей вакцины. Бедные люди получали бы лекарство для спасения их жизней, а фармацевтическая компания получала бы то, что позволяло бы ей компенсировать затраты на создание нового препарата, то есть доход на инвестиции, точно так же, как они получают его от разработки лекарств, которые с готовностью покупают потребители в богатых странах. Следует отметить, что британское правительство очень давно мыслит в таком ключе. Еще в 1714 году, подсчитав, что две тысячи моряков погибли из-за того, что корабли теряли курс в море, врезались в скалистые берега и тонули, правительство Британской империи предложило 20 тысяч фунтов стерлингов тому, кто разработает прибор для измерения долготы на море. Так был изобретен хронометр[246].

Второй способ вывести бедные тропические страны из ловушки натурального сельского хозяйства, по мнению Джеффри Сакса, заключается в том, чтобы открыть их экономики для остального мира. Так, он отмечает: «Если страна сможет прорваться через несельскохозяйственные сектора к более высоким доходам – например, благодаря существенному расширению экспорта промышленных товаров, – бремя тропиков значительно уменьшится»[247]. И снова мы возвращаемся к старой доброй торговле.

Открытость для торговли. Теоретическим выгодам торговли мы с вами посвятили целую главу. Теперь же надо признать, что в последние десятилетия все это не было учтено правительствами многих бедных странах. Порочная логика протекционизма (идея о том, что отказ от потребления иностранных товаров может сделать страну богаче) кажется привлекательной. Стратегии вроде «самодостаточности» и «государственного руководства» отличали многие постколониальные режимы, в том числе Индию и большинство стран Африки. Таможенные барьеры призваны были создать своего рода «инкубатор» для отечественных отраслей промышленности, чтобы они достаточно окрепли и смогли выдержать международную конкуренцию. Но, как учит экономическая наука, компании, защищенные от конкуренции, не наращивают силу, они жиреют и становятся ленивыми. А политическая наука говорит, что помещенные в «инкубатор» отрасли остаются там навечно. Итогом такого подхода, по словам одного экономиста, становится «экономическое изгнание, причем в значительной мере принятое по воле самого изгнанника»[248]. И, оказывается, обходится оно весьма недешево.

Уже сегодня мы располагаем большим количеством данных, которые подтверждают, что открытые экономики растут быстрее, чем закрытые. В рамках одного из самых авторитетных исследований Джеффри Сакс, ныне директор Института Земли Колумбийского университета, и Эндрю Уорнер, исследователь из Центра международного развития Гарвардского университета, сравнили эффективность закрытых экономик (принадлежность к этой категории определялась высокими таможенными тарифами и другими ограничениями для международной торговли) с эффективностью открытых экономик. Оказалось, что в 1970–1980-х годах среди бедных стран ежегодные темпы роста закрытых экономик в расчете на душу населения составляли 0,7 процента, а открытых – 4,5 процента. Но, самое интересное, когда закрытая экономика открывается, ее темпы роста увеличиваются больше чем на процентный пункт в год. Справедливости ради надо сказать, что некоторые видные экономисты раскритиковали результаты этого исследования на том основании (среди прочих претензий), что в экономике, закрытой для торговли, как правило, есть множество других проблем. Следовательно, вопрос в том, растет ли экономика этих стран медленно именно из-за отсутствия торговли или вследствие общей макроэкономической дисфункции? И является ли причиной этого роста торговля, или просто что-то происходит, пока экономика растет по другим причинам? В конце концов, во время длительных периодов повышения темпов экономического роста количество проданных телевизоров действительно увеличивается, однако просмотр телевизионных программ еще не сделал богаче ни одну страну в мире.

Весьма кстати для нашего обсуждения в American Economic Review, одном из авторитетнейших журналов в своей области, была опубликована статья под названием «Является ли торговля причиной экономического роста?». Авторы статьи ответили на этот вопрос утвердительно. При прочих равных условиях страны, торгующие активнее, действительно имеют более высокий доход на душу населения[249]. Джеффри Франкель, экономист из Гарвардского университета, и Дэвид Ромер из Калифорнийского университета в Беркли делают вывод: полученные ими результаты «подкрепляют доводы в пользу важности торговли и политики, ей содействующей».

Впрочем, причин для претензий у критиков по-прежнему предостаточно. Этим они и занимаются. В то же время у нас есть весьма серьезные теоретические основания полагать, что международная торговля в самом деле улучшает экономическое положение стран, а также надежные доказательства того, что она представляет собой один из важнейших факторов, в последние десятилетия деливших страны на победителей и проигравших. И богатые страны, безусловно, должны сыграть свою роль, открыв собственные экономики для экспорта товаров из бедных стран. Джеффри Сакс призвал нас к «Новому договору для Африки». Он пишет: «Нынешняя модель поведения богатых стран – оказывать финансовую помощь странам Тропической Африки и при этом блокировать экспорт их текстильных и кожаных изделий, обуви и прочих трудозатратных товаров, – возможно, не просто цинична. Собственно говоря, такое отношение изначально подрывает шансы Африки на экономическое развитие»[250].

Ответственная налогово-бюджетная и денежно-кредитная политика. Правительства, как и людей, ждут серьезные неприятности, если они постоянно расходуют слишком много средств на то, что не повышает их продуктивность в будущем. По меньшей мере большие бюджетные дефициты заставляют правительства заимствовать огромные средства, а такая политика делает капитал недоступным для частных заемщиков, которые, вероятно, использовали бы его эффективнее. Расходы, создающие хронический дефицит, могут также указывать и на другие проблемы в будущем, например: повышение налогов (для выплаты государственного долга), инфляцию (для размывания стоимости долга) и даже дефолт (отказ платить по долгам).

Все эти проблемы накапливаются и только усугубляются, если государство ради финансирования своих гигантских расходов много заимствует за рубежом. В таких обстоятельствах, если иностранные инвесторы почувствуют угрозу, они немедленно теряют доверие и решают забрать свои деньги и уйти с рынка; а пугливые глобальные инвесторы имеют обыкновение поступать именно так. После этого капитал, шедший на финансирование дефицита, улетучивается или становится непомерно дорогим. Короче говоря, празднику приходит конец. Страна оказывается на грани дефолта, что мы наблюдали в целом ряде стран, от Мексики до Турции. Кстати, кое-кто испытывает опасение, хоть и не слишком большое, что подобное может постигнуть и США.

Что же до монетарной стороны дела, то, как было ясно сказано в главе 10, нельзя позволить финансовой вечеринке выйти из-под контроля. И все же такое случается нередко. Самым ярким примером безответственной денежно-кредитной политики сегодня служит Аргентина: в период с 1960 по 1994 год средние темпы инфляции в этой стране составляли 127 процентов в год. Если посмотреть на этот показатель в перспективе, получается, что аргентинский инвестор, который имел на 1960 год сбережения, эквивалентные одному миллиарду долларов, и до 1994 года хранил их исключительно в аргентинских песо, к концу данного периода остался с суммой, покупательная способность которой равна одной тринадцатой пенни. Экономист Всемирного банка Уильям Истерли отмечает: «Попытка обеспечить нормальный рост при высокой инфляции аналогична стремлению победить в олимпийском спринтерском забеге, прыгая на одной ноге».

Природные ресурсы значат меньше, чем вы, возможно, думаете. Израиль, на территории которого нет сколько-нибудь существенных залежей нефти, гораздо богаче практически всех своих ближневосточных соседей, располагающих огромными нефтяными ресурсами. ВВП на душу населения в этой стране составляет 28 300 долларов; в Саудовской Аравии – 20 500 долларов, а в Иране – 12 800 долларов. И в таких бедных в ресурсном отношении государствах, как Япония и Швейцария, дела обстоят значительно лучше, чем в богатой нефтью и газом России[251]. Или взять, например, еще одного нефтяного богача – Анголу. Эта страна зарабатывает на своей нефтяной индустрии около 3,5 миллиарда долларов в год[252]. Что происходит с народом, который мог бы жить припеваючи благодаря сокровищам в своих недрах? Львиная доля «нефтяных» денег идет на финансирование нескончаемой гражданской войны, разорившей страну. В Анголе самый высокий в мире показатель по инвалидности, полученной от взрыва наземных мин: один человек на каждые 133. Треть ангольских детей умирают, не дожив до пяти лет; ожидаемая продолжительность жизни составляет всего 42 года. Даже в столице во многих районах нет электричества, водопровода и канализации; никто не занимается сбором мусора[253]. Между тем все это вовсе не какие-то маргинальные примеры, тщательно подобранные мной для подтверждения своей правоты. По мнению экономистов, богатство природных ресурсов на самом деле может даже препятствовать экономическому развитию народа. При прочих равных условиях открыть на территории своей страны крупнейшее в мире месторождение цинка было бы, безусловно, просто замечательно. Однако эти прочие условия никогда не бывают равными. Опыт стран, богатых природными ресурсами, показывает, что иногда подобное богатство приносит больше вреда, чем пользы. По данным одного исследования в области экономического развития, которое проводилось в 97 странах на протяжении двадцати лет, менее богатые природными ресурсами страны развиваются быстрее. Из восемнадцати государств, входящих в топ-рейтинг по темпам экономического роста, богаты ресурсами только два. Как это объяснить?

Огромные залежи минералов меняют экономику страны. Во-первых, они отвлекают ресурсы от других отраслей промышленности, таких как производство и торговля, которые зачастую более полезны для стабильного долгосрочного роста. Например, «азиатские тигры» вовсе не были богаты ресурсами, их путь к процветанию начался с трудоемкого экспорта с последующим переходом на наукоемкое экспортное производство. По мере продвижения по такому пути эти страны неуклонно становились все богаче и богаче. Во-вторых, экономика стран, владеющих определенным природным ресурсом, становится более уязвимой к резким скачкам цен на данный сырьевой товар. Страна, чья экономика сильно зависит от нефти, при падении цен на черное золото с 90 до 15 долларов за баррель сталкивается с огромными трудностями. Между тем спрос на национальную валюту этой страны растет по мере того, как остальной мир начинает скупать добываемые в ней алмазы, бокситы или природный газ. Все это приводит к повышению стоимости национальной валюты и, соответственно, как мы уже знаем, повышает стоимость других экспортируемых страной продуктов.

В ходе наблюдения за экономическими эффектами открытия Нидерландами огромного месторождения природного газа в Северном море в 1950-е годы экономисты определили ряд негативных последствий изобилия ресурсов и назвали их «голландской болезнью». Скачок экспорта природного газа резко повысил стоимость голландского гульдена, так как остальные страны стали нуждаться в большем количестве гульденов для оплаты этих поставок; это повышение существенно усложнило жизнь другим экспортерам. Кроме того, правительство Нидерландов пустило доходы от экспорта газа на увеличение социальных выплат, что привело к резкому увеличению отчислений работодателей в фонд социального обеспечения и, следовательно, их издержек производства. Голландцы издавна считались торговой нацией; экспорт в этой стране составлял более 50 процентов от ВВП. К 1970 году другие экспортные отрасли, традиционно представляющие собой основу жизнеспособности голландской экономики, потеряли часть своей конкурентоспособности. Одно бизнес-издание писало: «Газ настолько раздул и исказил экономику Нидерландов, что возникли большие сомнения в том, что этот ресурс несет исключительно благо торговой нации»[254].

И наконец, последнее и, пожалуй, самое главное – одаренные природными ресурсами страны могли бы использовать доходы от них для повышения благосостояния своих народов, но они этого не делают. Деньги, которые могли бы пойти на государственные инвестиции с огромными и важнейшими дивидендами – образование, здравоохранение, санитарные меры, вакцинацию населения, инфраструктуру и многое другое, – намного чаще просто разбазариваются. После того как Всемирный банк помог построить нефтяной трубопровод, который тянется из Чада через Камерун к океану, президент Чада Идрисс Деби потратил первые 4,5 миллиона долларов «нефтяных» денег на покупку оружия для борьбы с повстанцами[255].

Демократия. Как вы думаете, что важнее для успешного экономического роста бедных стран – движение поездов строго по расписанию или такие тонкости, как свобода самовыражения и политическое представительство? Оказывается, вовсе не первое – совсем наоборот. Демократия – инструмент защиты от самых вопиющих мер и методов экономической политики, таких как экспроприация богатства и имущества. Амартия Сен, профессор экономики и философии Гарвардского университета, в 1998 году был удостоен Нобелевской премии по экономике за ряд работ в области экономической теории нищеты и процветания; один из этих трудов посвящен исследованию проблем массового голода. Главный вывод господина Сена поистине поразителен: страшнейшие случаи массового голода возникали вовсе не из-за неурожаев, к ним приводили ущербные политические системы, не позволяющие рынку самокорректироваться. Сравнительно небольшие проблемы в сельском хозяйстве перерастали в глобальные катастрофы потому, что правительство запрещало импорт, не позволяло расти ценам, не разрешало крестьянам выращивать альтернативные культуры либо политика каким-то иным образом препятствовала нормальной способности рынков корректировать самих себя. Сен пишет: «[Массовый голод] никогда еще не случался в стране независимой, где регулярно проходят выборы, где есть оппозиционные партии, критикующие правительство, а газеты свободно сообщают людям о происходящем и оспаривают мудрость государственной политики, не подвергаясь серьезной цензуре»[256]. Самый масштабный голод в истории человечества был зарегистрирован в Китае: в 1958–1961 годах в результате провала кампании «Большой скачок» умерло 30 миллионов человек. А вот в Индии со времени обретения этой страной независимости в 1947 году масштабного голода не было ни разу.

Фундаментальное исследование экономиста Роберта Барро экономического роста около сотни стран, проводившееся на протяжении ряда десятилетий, показало, что наличие основ демократии в стране четко соотносится с более высокими темпами ее экономического роста. Однако для более продвинутых демократий характерны несколько меньшие темпы роста. Такой вывод вполне согласуется с нашим пониманием того, как группы, объединенные общими интересами, могут лоббировать политический курс, не всегда благоприятный для экономики в целом.

Негативный эффект войны. А теперь следует сообщить вам по-настоящему шокирующую информацию. Даже сегодня, в наше время, поразительно много крайне бедных стран вовлечены в разного рода вооруженные конфликты. Пол Колльер, руководитель Оксфордского центра по изучению экономики африканских стран и автор книги The Bottom Billion («Нижний миллиард»), указывает на то, что почти три четверти миллиарда беднейшего населения мира участвуют или живут в условиях гражданской войны либо недавно прошли через этот кошмар. В разгар войны крайне трудно вести бизнес или получать образование. Очевидно, что причинно-следственная связь тут работает в обоих направлениях: война опустошает страны, а страны, лежащие в руинах, с большей вероятностью позволяют ввергнуть себя в ужасы гражданской войны. И опять богатство природных ресурсов может только усугубить ситуацию, поскольку огромные доходы от их продажи идут на финансирование оружия и дают отдельным группировкам лишний повод для вражды. (Колльер даже переиначил известную всем фривольную цитату: «Алмазы – лучшие друзья партизан»[257].) Безопасность – необходимое условие для существования большинства других факторов процветания экономики. В 2004 году Economist опубликовал рассказ о проблемах ведения бизнеса в Сомали, стране, раздираемой гражданскими войнами вот уже на протяжении тринадцати лет. В статье, в частности, говорилось: «Существует только два способа основать в Сомали новый бизнес. Можно заплатить местному полевому командиру, как правило, не самому надежному в мире парню, и надеяться, что ему удастся убедить своих подчиненных не убивать ваших сотрудников. Второй вариант – послать его к черту и нанять собственное ополчение»[258].

Власть женщин. Представьте себе двух фермеров, каждый из которых обрабатывает тысячи гектаров земли. Первый пашет всю свою землю каждый год, второй год за годом оставляет половину под парами. У кого урожай будет больше? В этом вопросе нет никакого подвоха. Тот, кто использует всю землю, скорее всего, получит больший урожай. Какое отношение это имеет к женщинам, спросите вы? Билл Гейтс провел здесь связь, выступая в Саудовской Аравии с речью о техническом прогрессе перед аудиторией, сегрегированной по половому признаку. Статья в New York Times Magazine, посвященная роли женщин в экономическом развитии, рассказывает об этом так:

Четыре пятых слушателей были мужчинами, они все сидели в левой стороне зала. Оставшаяся пятая часть была представлена женщинами; они сидели справа, все сплошь в черных одеждах, с закрытыми лицами. Группы были разделены перегородкой. Ближе к концу встречи, когда выступавший отвечал на вопросы аудитории, один из слушателей отметил, что Саудовская Аравия стремится к 2010 году войти в топ-десятку стран в области технологий, и спросил, реально ли это, по мнению Гейтса. «Если вы до сих пор не используете в полной мере половину талантов своей страны, – ответил Гейтс, – вам вряд ли удастся даже приблизиться к топ-десятке»[259].

Этот ответ не должен был очень уж удивить саудовцев. Точно такой же основной вывод, только сформулированный на множестве страниц, несколькими годами раньше был сделан в докладе «О развитии человеческого потенциала в арабских странах». Точнее говоря, ряд видных арабских ученых предприняли попытку объяснить в докладе за 2002 год мизерные темпы экономического роста, характерные для 22 стран, объединенных в Лигу арабских государств. На протяжении двух десятилетий, предшествовавших данному анализу, реальные доходы на душу населения в этом регионе составляли ничтожные 0,5 процента в год, а это меньше, чем в любом другом регионе мира за исключением африканских стран, расположенных к югу от Сахары. И одной из трех ключевых проблем столь плачевной ситуации, названных авторами доклада, было именно «положение женщин» в этих государствах. (Остальными двумя были отсутствие политических свобод и недостаток человеческого капитала.) Economist отреагировала на эти выводы следующим образом: «Каждая вторая арабская женщина до сих пор не умеет ни читать, ни писать. Участие женщин в политической и экономической жизни своих стран самое низкое в мире»[260]. Так вот, инвестирование в девочек и женщин смело можно сравнить с засеванием второй половины поля. Существует и еще один тонкий и немного забавный, аспект «власти женщин». В развивающихся странах, а, возможно, и во всем мире женщины на редкость мудро распоряжаются своими деньгами. Становясь богаче, они тратят больше денег на питание семьи, медицинское обслуживание и жилье. А вот мужчины, разбогатев, тратят больше денег на алкоголь и табак. Правда-правда. Это подтвердил весьма элегантный небольшой эксперимент в Кот-д’Ивуаре, где мужчины и женщины традиционно выращивают разные сельскохозяйственные культуры. В одни годы хорошую прибыль приносят «мужские» урожаи, в другие особенно хорошо урождаются «женские» товарные культуры. Так вот, экономист Массачусетского университета Эстер Дафло обнаружила, что, когда удачный год выдается у мужчин, домохозяйства начинают больше тратить на алкоголь и табак, а когда везет женщинам, семьи тратят больше на продукты питания[261]. Благодаря этому чиновники, занимающиеся экономическим развитием, теперь точно знают, что если подкинуть деньжат главе семьи – женщине, толку будет намного больше.

Эксперты могли бы называть и многие другие факторы, влияющие на темпы экономического развития стран: нормы сбережений и инвестиций, уровень рождаемости, этнические конфликты, колониальная история, культура и прочие. В связи с этим резонно было бы спросить: если у нас имеется относительно полное представление о том, что представляет собой эффективная политика, почему же путь выхода из нищеты столь труден и непредсказуем? Ответ: дело в том, что есть разница между описанием Тайгера Вудса как отличного игрока в гольф и тем, чтобы играть так, как он. Одно дело – объяснить, что сделало богатые страны богатыми, и совсем другое – разработать стратегию, которая позволит преобразовать развивающийся мир.

Рассмотрим несколько простых примеров: построить эффективные государственные институты легче, если население страны грамотное и образованное, но для качественного государственного образования необходимы эффективные государственные институты. Общественное здравоохранение крайне важно, но построить хорошие клиники в стране, где огромные суммы денег разворовываются коррумпированными чиновниками, чрезвычайно трудно. И далее можно еще многое перечислить.

Существует широкий диапазон мнений экспертов по поводу того, что могут предпринять экономически развитые страны, чтобы улучшить жизнь в других странах мира, и вообще под силу ли им это. На одном конце данного континуума находится Джеффри Сакс. Как вы поняли из некоторых его исследований, упомянутых в этой главе, Сакс считает, что бедные народы оказываются в своего рода ловушке и спасти их может только капитал из развитого мира. Если бы судьба бедных стран больше заботила жителей развитых стран и если бы мы щедрее тратили свои деньги, мы могли бы подтолкнуть процесс развития в бедных странах, как бы столкнуть этот огромный валун с верхушки холма. В частности, Сакс утверждает, что богатым странам мира давно следовало бы развернуть масштабную программу по борьбе с ВИЧ в Африке. По его подсчетам, доля затрат США на финансирование такой программы составляла бы всего около 10 долларов на одного американца – столько стоит билет в кино и порция попкорна[262]. Однако до сих пор США затрачивали на это гораздо меньше. В сущности, суммарный бюджет помощи США иностранным государствам равен всего лишь одной десятой процента от ВВП, то есть он составляет ничтожную долю от того, что Америка могла бы дать, и треть от того, что дают европейцы. Задолго до событий 11 сентября 2001 года Джеффри Сакс предупреждал, что мы должны инвестировать в развивающийся мир «не только по гуманитарным соображениям, но и потому, что даже самые географически удаленные страны в состоянии хаоса становятся форпостами беспорядков во всем остальном мире»[263].

Уильям Истерли, чьи труды мы также не раз цитировали в этой книге, находится на противоположной стороне упомянутого континуума. Он считает, что в оказании помощи экономическому развитию бедных стран изначально заложен дефект. Его точку зрения нагляднее всего отображает старый анекдот о неудачных стратегиях развития, которые использовались человечеством в последние полвека.

Один крестьянин, обнаружив, что его куры массово мрут, обратился за советом к священнику. Тот посоветовал крестьянину молиться за кур, но мор не прекратился. Тогда священник посоветовал играть в курятнике музыку, но снова ничего не изменилось. Поразмыслив, служитель Бога сказал, что надо перекрасить курятник в яркие цвета. Дело кончилось тем, что все куры передохли. «Как жаль, – сказал священник крестьянину, услышав эту печальную весть, – ведь у меня в запасе еще так много полезных идей»[264].

Следует признать, Уильям Истерли знает, о чем говорит. Несколько десятилетий он проработал во Всемирном банке, где, по сути, играл роль священника, пытающегося спасти кур от мора. В своей книге The White Man’s Burden («Бремя белого человека») и ряде других работ Истерли утверждает, что практически все традиционные проекты по оказанию помощи бедным странам негибки и неэффективны. Результаты их ничтожны как на микроуровне (гуманитарные организации раздают жителям тропиков противомоскитные сетки, которые те используют как рыболовные сети или свадебную фату), так и на макроуровне (у нас нет никаких доказательств того, что наши действия в этом направлении повышают уровень благосостояния бедных стран). Мы сосредоточиваем внимание на факторах производства (больше всего нас волнует, достаточно ли мы щедры), что Истерли сравнивает с оценкой голливудских фильмов по размеру их бюджета.

Экономист утверждает, что традиционный подход к помощи странам в деле экономического развития до сих пор был в корне ошибочным, потому что мы так и не определили, как это надо делать[265]. В частности, в American Economic Review Истерли пишет:

Экономисты отнюдь небезосновательно уверены в том, что существует определенная комбинация свободных рынков и государственных институтов, уже использованная нами в прошлом, которая давно подтвердила свою эффективность в деле экономического развития – в отличие, скажем, от тоталитарного контроля экономики со стороны клептократии. Мы только не знаем, как реализовать эту комбинацию на практике; какие конкретные действия способствуют созданию свободных рынков и эффективных государственных институтов; как сложить все эти маленькие частички в единую картину. Иными словами, мы не знаем, как обеспечить развитие[266].

Истерли вовсе не призывает нас отказаться от попыток помочь людям, живущим в бедных странах. По его мнению, для этого нам необходимо реализовывать небольшие проекты с учетом местного контекста, несущие четкие и измеримые выгоды. Он, в частности, пишет: «[Помощь] должна быть направлена на создание более широких возможности для бедных людей, а не на попытки в корне преобразовать бедные общества».

Справедливости ради следует сказать, что главным камнем преткновения на пути успешного развития бедных стран являются вовсе не скверные советы, полученные ими от богатых стран. Самые лучшие идеи относительно достижения экономического роста довольно просты, но, как мы говорили в этой главе, в развивающихся странах найдется немало лидеров, чьи действия можно рассматривать как своего рода экономические вредные привычки вроде курения, поедания неполезных чизбургеров и вождения автомобиля без ремня безопасности, как это любят делать мужчины. Исследование глобальных моделей роста, проведенное в Центре международного развития Гарвардского университета между 1965-м и 1990 годами, выявило, что львиную долю различий между огромными успехами стран Восточной Азии и относительно низкими показателями государств Южной Азии, а также стран, расположенных к югу от Сахары и в Латинской Америке, можно объяснить их собственной государственной политикой. В этой связи иностранная международная помощь, по сути, сталкивается с теми же проблемами, что и любая социальная программа в любой отдельно взятой стране. У бедных стран, как и у бедных людей, часто имеется множество весьма вредных привычек. В таких условиях помощь со стороны может только продлить и закрепить поведение, которое на самом деле необходимо изменить. Одно из исследований в этой области пришло к отнюдь не удивительному заключению: иностранная поддержка оказывает заметное положительное влияние на экономический рост в тех случаях, когда в стране уже проводится правильная политика, и совсем незначительное в противном случае. В связи с этим авторы данного исследования рекомендуют соблюдать следующее условие: наша помощь изначально должна основываться на наличии хорошей политики, что позволит сделать ее еще более эффективной и обеспечит другие правительства стимулами для внедрения подобной политики[267]. (Похожие критерии предлагались для списания долгов с бедных стран, задолжавших огромные суммы.) Конечно, в теории просто повернуться спиной к странам в случае крайней нужды и отказать в финансовой помощи тем, кто переживает кризис, намного легче, чем сделать это на самом деле. В 2005 году Всемирный банк опубликовал документ, который можно было бы квалифицировать как бюрократический самоанализ; доклад назывался «Экономический рост в 1990-е годы. Уроки десятилетия реформ». Когда его читаешь, становится понятно, что в 1990 году политики были значительно больше, чем сегодня, уверены в том, что им известно, как исправить наш мир. Экономист Гарвардского университета, эксперт в области экономического развития Дэни Родрик так описывает тон этого доклада, кажется, впитавшего в себя весь скепсис Уильяма Истерли, не отказываясь при этом и от решимости Джеффри Сакса: «В докладе нет никаких убедительных заявлений о мерах, которые работают и которые не работают, – и никаких сценариев, которые могли бы использовать политические деятели. Главный акцент делается на необходимости покорности, политического разнообразия, избирательных и скромных реформ, а также на готовности экспериментировать»[268].

И наконец, значительная часть земного шара живет бедно потому, что богатые страны до сих пор не слишком старались изменить это печальное положение вещей. Я отлично понимаю, что, сначала указывая на неудачи в деле помощи, нацеленной на развитие бедных стран, а затем приводя доводы в пользу этой деятельности, поступаю примерно так же, как американский бейсболист Йоги Бера, критикующий ресторан за скверную кухню и одновременно за слишком маленькие порции. И все же ситуация действительно улучшается, когда есть твердая политическая воля, нацеленная на помощь бедным странам. Это больше, чем экономика.

Эпилог. Жизнь в 2050 году: семь вопросов

Экономическая наука действительно может помочь нам понять и улучшить несовершенный мир, однако она обеспечит нас лишь набором инструментов для этого. А решать, как их использовать, придется самостоятельно. Экономические факторы предопределяют наше будущее не больше, чем законы физики предопределили исследования человеком Луны. Благодаря физике они стали возможными, но именно люди решили их осуществить и выделили на это ресурсы, которые могли потратить на что угодно. И Джон Кеннеди, конечно, не изменил законы физики объявлением, что США отправят человека на Луну; он просто поставил цель, для достижения которой была нужна мощная, развитая наука. Экономика в этом смысле ничем не отличается от физики. Если мы хотим наилучшим образом использовать имеющиеся в нашем распоряжении инструменты, то должны думать о том, в каком направлении хотим двигаться. Мы должны решить, каковы наши приоритеты, на какие компромиссы мы готовы идти, какие результаты готовы принять, а какие нет. Перефразируя слова историка экономики и лауреата Нобелевской премии Роберта Фогеля, скажу, что нам необходимо сначала дать четкое определение «хорошей жизни», только потом экономика сможет помочь нам ее создать. Далее вашему вниманию представлены семь вопросов о том, какой нам всем видится жизнь в 2050 году, – не для того, чтобы попытаться предсказать будущее, а потому, что решения, которые мы принимаем сегодня, очень сильно повлияют на нашу жизнь завтра.

Сколько минут работы будет стоить хлеб? Этот вопрос связан с продуктивностью. С материальной точки зрения только он и имеет значение. Почти все, что мы обсуждали в книге помимо этого – государственные институты, права собственности, инвестиции, человеческий капитал, – служит лишь средством для достижения этой цели (и других подобных ей конечных целей). Если в течение следующих сорока лет наша продуктивность будет расти на один процент в год, наш уровень жизни к 2050 году повысится примерно на 50 процентов. При росте продуктивности на два процента в год уровень жизни за тот же период вырастет более чем в два раза – при условии, что мы будем работать столько же, сколько сейчас. В сущности, из всего сказанного следует другой вопрос, который представляется мне более интересным: насколько богатым надо быть, чтобы быть достаточно богатым?

США богаче большинства развитых стран мира; но при этом американцы больше работают, у них короче отпуска и они позже выходят на пенсию. Изменится ли эта ситуация в будущем? В экономике труда есть концепция «обратной кривой предложения труда». К счастью, она намного проще и интереснее, чем может показаться, если судить по названию. Согласно экономической теории, по мере роста заработков люди работают все больше – до определенного предела, перешагнув который, они работают меньше. Время для них становится важнее денег. У экономистов пока нет полной уверенности относительно того, в какой точке начинается обратная зависимость, как и относительно силы, с которой эта обратная зависимость проявляется.

Благодаря росту продуктивности у нас есть разные варианты выбора. Мы можем продолжить работать то же самое количество времени и производить больше продуктов. А можем производить столько же, работая меньше. А еще можно соблюдать определенный баланс между двумя этими подходами. Если предположить, что американцы станут неуклонно повышать свою продуктивность, выберут ли они в 2050 году работу по 60 часов в неделю и богатую (в материальном смысле) жизнь? Или к тому времени они решат работать всего 25 часов в неделю, а освободившееся время наслаждаться классической музыкой на природе? Не так давно я обедал с управляющим портфеля крупной инвестиционной компании; этот парень уверен, что в один прекрасный день американцы проснутся утром и поймут, что работают слишком много и тяжело. Как ни странно, сам он не планировал начать работать в будущем меньше, зато собирался инвестировать в компанию по производству продуктов для отдыха и досуга.

Сколько человек будут спать под Уокер-драйв[269]? Это вопрос касается нарезания экономического пирога. В 2000 году Economist заказал мне статью о бедности в США. Экономика страны была тогда на подъеме, и мне очень хотелось найти интересный способ наглядно отобразить, какая огромная пропасть разделяет богатых и бедных американцев. И я нашел его прямо у входной двери здания, в котором расположен мой офис.

Прогулка по Уокер-драйв в Чикаго – это моментальный снимок процветающей американской экономики. По улице уверенно шагают молодые профессионалы, деловито раздавая приказы подчиненным по мобильным телефонам. Покупатели устремляются в изысканные магазины на Мичиган-авеню. Строительные краны возвышаются над очередным новым кондоминиумом класса люкс, корпуса которого убегают за горизонт. Словом, деловая суета, блеск и процветание.

Но у Уокер-драйв есть и менее гламурная сторона, в буквальном смысле слова нижняя, идущая под улицей. Это подземная служебная дорога, она тянется прямо под ее изысканной сестрой, позволяя грузовикам доставлять грузы через недра города. А еще это любимое убежище для чикагских бездомных, многие из которых спят в шалашах, сооруженных из картонных коробок между бетонными опорами. Их не видно тем, кто наверху, и о них, по сути, никто там даже не думает. Вся Америка подобна этой Уокер-драйв[270].

И что же мы готовы пообещать тем, кто оказался в самой неблагоприятной жизненной ситуации? Рыночные экономики современных развитых стран можно расположить на континууме, на одной стороне которого находятся США, а на противоположной – сравнительно патерналистские европейские экономики, например Франция и Швеция. Европа предлагает более человечный, мягкий вариант рыночной экономики, но не бесплатно. В общем и целом европейские страны обеспечивают работников более надежной защитой на рабочем месте, и их система социального обеспечения лучше развита. Щедрые блага предусмотрены там законодательством; медицинское обслуживание предоставляется априори, по праву рождения гражданина. Результатом такой системы стало общество, во многих смыслах более гуманное и сострадательное, чем у нас. Уровень бедности в Европе, особенно среди детей, существенно ниже, чем в США. Как и степень неравенства доходов населения.

Однако такая система приводит к росту безработицы и более медленным темпам инновации и создания рабочих мест. Работники, идущие «в комплекте» со щедрыми обязательными льготами и пособиями, обходятся работодателям очень дорого. А поскольку их довольно трудно уволить, то компании нанимают их неохотно, с колебаниями и сомнениями. В то же время большие пособия по безработице и социальные льготы заставляют европейских работников не слишком охотно соглашаться на предлагаемую им работу. В результате такого положения вещей возникает такое явление, как «склеротический» рынок труда. Это означает, что в нормальной экономической ситуации показатели безработицы в Европе, как правило, существенно выше, чем в США, особенно среди молодежи.

Иными словами, американская система создает богатую, динамичную и предприимчивую экономику – и одновременно более жесткую и ведущую к большему неравенству доходов населения. Все это, конечно же, способствует созданию большего экономического пирога, при разделе которого победители получают поистине огромные куски. А европейская система, в отличие от американской, успешнее гарантирует каждому хоть небольшой кусочек. Капитализм вообще весьма разнообразен. Вопрос в том, какой из его видов мы выбираем.

Начнем ли мы использовать рынок творческими способами для решения социальных проблем? Как мы уже не раз говорили, самый простой и эффективный способ добиться того, чтобы что-то было сделано, – предоставить людям, от которых вы этого ждете, веские причины желать это сделать. При этих словах все обычно согласно кивают, как будто это очевидный факт, но потом мы идем и разрабатываем политику, не имеющую с этой идеей ничего общего. Например, американская общеобразовательная система не вознаграждает учителей и директоров за высокие достижения учащихся и не наказывает за низкую успеваемость. Мы много рассуждаем о важности образования, а сами делаем так, чтобы действительно умным и творческим людям приходилось преодолевать множество преград при устройстве на работу в школу, несмотря на веские доказательства того, что строгая аттестация ровным счетом ничего не дает. В итоге плохие учителя у нас зарабатывают столько же, сколько хорошие.

Мы искусственно удешевляем поездки на автомобилях, косвенно субсидируя целый ряд проблем, от чрезмерного разрастания городов до глобального потепления. Мы определяем величину большинства налогов на основе продуктивной деятельности, такой как работа, экономия и инвестиции, тогда как могли бы собирать средства и экономить ресурсы путем введения более высоких и разнообразных «зеленых» налогов, идущих на защиту окружающей среды.

Выбор правильных стимулов позволит нам использовать рыночные механизмы с огромной выгодой для себя. Возьмем, например, ситуацию с редкими заболеваниями. Как ни ужасно страдать тяжелой болезнью, еще хуже заболеть болезнью, которая к тому же крайне редко встречается. Было время, когда в мире насчитывалось пять тысяч заболеваний, настолько редких, что фармацевтические компании их игнорировали, поскольку, даже если бы удалось найти от них лекарства, у фирм не было никакой надежды компенсировать расходы на научные исследования[271]. В 1983 году Конгресс США принял закон «О лекарствах для лечения редких заболеваний». В нем предусматривалось создание в течение семи лет стимулов, которые делали такие исследования более прибыльными, к ним относились, в частности, исследовательские гранты, налоговые льготы и исключительные права на рынке и цены на препараты для лечения редких заболеваний – так называемые орфанные лекарственные препараты. Так вот, за десятилетие до принятия этого закона на рынок вышло менее десятка таких препаратов, а за десять лет после его принятия около двухсот.

Или возьмем что-нибудь совсем простое и банальное – хранилища для консервных банок и бутылок. Вряд ли кто-то удивится тому, что темпы их переработки намного выше в тех штатах, где такие хранилища есть, нежели там, где их нет. Кстати, и мусора на улицах первых штатов тоже значительно меньше. А если полигоны для промышленных отходов сегодня на вес золота – а в большинстве штатов дело обстоит именно так, – разве не стоит устанавливать плату за переработку бытового мусора исходя из объемов создаваемых нами отходов? Как, по-вашему, это сказалось бы на количестве потребительской упаковки?

Конечно, рынки социальных проблем не решают, иначе это были бы уже не социальные проблемы. Но если вырабатывать решения с правильными стимулами, эти проблемы будут решаться намного легче и быстрее, так, как будто мы будем плыть по течению.

Останутся ли в 2050 году торговые центры? Ничто не указывает на то, что мы обязаны огульно принимать все, что подкидывает нам рынок. Колумнист New York Times Энтони Льюис недавно отдал должное прелести итальянских провинций Тоскана и Умбрия («Серебристость оливковых деревьев, подсолнечниковые поля, виноградники, каменные дома и амбары»), посетовав при этом на экономическую нерентабельность мелких ферм в мире крупного агробизнеса. Далее Энтони Льюис высказывается в том ключе, что эту красоту все равно необходимо сохранить. Он пишет: «Италия показывает нам пример того, что жизнь, цивилизованная жизнь, – это нечто большее, чем нерегулируемая рыночная конкуренция. В ней есть человеческие ценности, культура, красота и чувство общности, и все это зачастую требует от нас умения отойти от холодной логики рыночной теории»[272]. И в экономической науке ничто не указывает на то, что автор неправ. Мы вполне можем принять коллективное решение о намерении защитить тот или иной образ жизни или что-то эстетически прекрасное, даже если это означает повышение налогов, подорожание продуктов питания или замедление темпов экономического роста. С точки зрения экономистов, полностью совпадающей с убеждениями Энтони Льюиса, в правильной, цивилизованной жизни мы стремимся к максимизации полезности, а не доходов. И иногда полезность подразумевает сохранение идиллических оливковых рощ или старых виноградников, просто потому, что нам нравится их прелестный вид. Становясь богаче, мы часто готовы ставить эстетику выше кармана. Мы можем вкладывать средства в американскую сельскую глубинку, потому что это важно для сохранения нашей национальной идентичности. Мы субсидируем небольшие молочные фермы в Вермонте, потому что они невероятно красивы, а не потому, что это приведет к удешевлению молока. И делаем много других подобных вещей.

Впрочем, к этой идее следует относиться с большой осторожностью. Во-первых, мы всегда должны четко и открыто признавать и указывать издержки любых манипуляций с рынком, каковы бы они ни были. Чем полученный итог отличается от того, каким он был бы в противном случае, и кто от этого страдает? Во-вторых, нам следует позаботиться о том, чтобы эти издержки в основном ложились на тех, кто выигрывает от последствий принятых решений. И наконец, последнее и самое главное – мы должны убедиться в том, что одна группа – например, те из нас, кто считает огромные торговые центры ужасно уродливыми, – не использует политический процесс и регулирование для навязывания своих эстетических предпочтений другой группе – тем, кто владеет этими торговыми центрами, и людям, которые с удовольствием пользуются предоставляемыми этими заведениями услугами дешевого и удобного шопинга. Впрочем, учитывая все вышесказанное, ничто не заставит многих из нас прекратить мечтать о мире без торговых центров.

Определили ли мы свою денежно-кредитную политику? Я задавал этот вопрос в первом издании этой книги, в далеком 2002 году, – и давал на него частичный ответ: «Японская экономика – это чудо 1980-х годов – на редкость стойко противостоит любым мерам традиционной денежно-кредитной и налогово-бюджетной политики, порождая явление, которое Wall Street Journal назвал “одними из величайших экономических дебатов нашего века”»[273]. Не может ли нечто подобное случиться и в США?

Может, уже и случается, начиная с 2007 года. Это утверждение не делает меня гением в области прогнозов. Я, например, несколько раз предсказывал, что Chicago Cubs победят в играх Мировой серии. Но это и впрямь доказывает, что мы пока еще не сумели поставить себе на службу бизнес-цикл – чередование экономических приливов и отливов, приводящее к периодическим спадам экономической активности. Мы радовались, что уже приручили его, как вдруг разразился финансовый кризис, который чуть не сбил нас с ног. И эти резкие колебания в экономике сопряжены с множеством невинных жертв.

Бен Бернанке и ФРС, судя по всему, многое сделали правильно. А что же они сделали неправильно, о чем мы пока не знаем? Помните, Алана Гринспена какое-то время все считали гением, ведь он держал инфляцию под строгим контролем? А потом, когда свободные деньги надули огромные «пузыри» активов, он перестал им быть.

Существует также сложная проблема регулирования. Несмотря на то что на эту тему ведутся бурные дискуссии, мы ни на йоту не приблизились к решению. Как мы управляем «систематическим риском» в условиях взаимозависимой финансовой системы? Железный закон капитализма гласит, что компании, потерпевшие крах, должны были его потерпеть. Именно так мы восприняли банкротство Lehman Brothers, но, разорившись, он чуть не потянул нас всех за собой. Глобальная финансовая система не вписывается в хрестоматийную модель, в которой сильные компании в периоды кризиса процветают, а слабые терпят неудачу; она больше похожа на группу альпинистов, стоящих в связке на самом краю пропасти. Как же нам сделать так, чтобы рынок наказывал нарушителей правил без того, чтобы все остальные летели в тартарары вместе с ними?

Как через сорок лет будут восприниматься «африканские тигры» – как представители дикой природой или как новая история успеха экономического развития? Попробуйте сделать следующее: втолковать ребенку лет восьми-девяти, почему одна часть нашего мира живет комфортно, даже роскошно, тогда как миллионы людей в других уголках нашей планеты умирают от голода, а миллиарды едва выживают. В какой-то момент вы сами поймете, что ваше объяснение звучит не слишком убедительно. Очевидно, у нас нет верного способа для обеспечения экономического развития бедных стран. Но у нас пока нет такого способа и для лечения онкологических заболеваний, и это не значит, что мы отказались от поисков такого лекарства. Станет ли наш мир значительно богаче в 2050 году? Ответ на этот вопрос пока не ясен. Можно представить себе развитие событий по восточноазиатскому сценарию, согласно которому страны за считаные десятилетия в корне преобразуют самих себя, или вообразить сценарий африканских стран, расположенных к югу от Сахары: здесь из десятилетия в десятилетие не наблюдается существенных достижений на ниве экономического роста. Первый вырвет миллиарды людей из нищеты и страданий, второй, понятное дело, этого не сделает.

Когда мы думаем о том, будут ли бедные страны через сорок лет по-прежнему бедны, ответ на этот вопрос кажется далеким и абстрактным, как расположение звезд на небе и их влияние на нашу жизнь. Но если поделить этот вопрос на составляющие – спрашивать о конкретных вещах, которые, как нам уже известно, отличают богатые страны от бедных, – начинает казаться, что проблему глобальной нищеты можно решить. Создадут ли правительства развивающихся стран институты для поддержания рыночной экономики? Станут ли они развивать экспортные отрасли, чтобы вырваться из ловушки сельскохозяйственного производства, обеспечивающего только прожиточный минимум? Откроют ли США свой огромный рынок для этих продуктов? Начнут ли богатые страны использовать технологии и ресурсы для борьбы с заболеваниями, опустошающими развивающиеся страны, в частности со СПИДом? Появится ли у индийской деревенской семьи, в которой в ближайшие десятилетия родится девочка, стимул вкладывать средства в развитие ее человеческого капитала?

Приведут ли Штаты в порядок свою налогово-бюджетную политику? США – крупнейший в мире должник. Мы задолжали китайским держателям облигаций больше триллиона долларов. В последнее десятилетие нам пришлось много одалживать, чтобы оплатить свои счета. И особенно отрезвляюще на нас действует тот факт, что некоторые из наших самых существенных государственных расходов еще впереди; их время придет тогда, когда поколение беби-бумеров выйдет на пенсию и начнет требовать все причитающиеся им льготы и пособия в рамках систем социального и медицинского страхования. «Дивиденды от мира», то есть высвободившиеся в результате сокращения гонки вооружений в конце холодной войны, продержались минут 45, не более, так что в ближайшем будущем мы, судя по всему, обречены на большие расходы на оборону. С цифрами не поспоришь: все разумные расчеты, попадавшиеся мне на глаза, подтверждают, что нашу налогово-бюджетную политику ждут большие потрясения.

Так что же нам с этим делать? К такой мере, как повышение налогов, у американского общества выработалось не просто отвращение, а явная враждебность. Было бы замечательно, если бы мы были готовы урезать правительство до размера, который могли бы финансировать. Но мы пока не сделали и этого.

Задумайтесь над тем, что все это значит. Двигаясь вперед, мы так или иначе должны довольно сильно увеличить доходы, чтобы, во-первых, иметь возможность оплачивать работу любого выбираемого нами правительства, что сегодня делается не в полной мере; во-вторых, оплатить проценты, накопленные по всем прошлым счетам; и в-третьих, оплатить новые расходы, связанные со старением нашего населения и дорогостоящими компенсационными обещаниями. Для всего этого потребуется серьезное политическое лидерство и безусловное признание американцами того, что наш статус-кво больше нежизнеспособен. Саймон Джонсон, бывший главный экономист Международного валютного фонда, накопивший огромный опыт борьбы с финансовыми кризисами, отметил, что «чрезмерное заимствование всегда заканчивается скверно, независимо от того, кто занимает: человек, компания или страна»[274]. В первое десятилетие нового тысячелетия весьма активно и много заимствовали все трое: и американские потребители, и финансовые учреждения, и правительство США. Сегодня двое из них уже заплатили за это огромную цену. Куда же теперь ударит молния?

Это всего лишь мои вопросы о нашем с вами будущем. И я очень надеюсь, что к этому моменту у вас, моего читателя, возникли и другие, собственные вопросы. Самое любопытное в экономике то, что, как только вы знакомитесь с действительно важными, большими идеями, они тут же начинают проявляться буквально повсюду. С этим связан и печальный парадокс базового курса «Экономика 101»: студенты зевают на скучных лекциях, в то время как экономика кипит и бурлит буквально во всем, что происходит вокруг них. Экономическая наука позволяет нам лучше понять такие главные концепции, как богатство, бедность, гендерные отношения, окружающая среда, дискриминация, политика и многие другие, кроме тех, что мы обсудили в этой книге. Ну разве может быть все это неинтересно?

Благодарности

Довести этот проект до победного конца мне помогли несколько «волн» людей; почти как участники в эстафете, каждая из этих «волн» на каждом очередном этапе все больше приближала меня к финишной черте. На самом первом этапе Тиффани Ричардс чрезвычайно мощно повлияла на меня своей убежденностью в том, что для понятной и доступной книги по экономике рынок уже существует и ждет. Именно благодаря ее непоколебимой вере в это книга в свое время сделала первый шаг от линии старта. А Табита Гриффин привела наш проект в издательскую компанию W. W. Norton, за что я буду вечно ей благодарен.

Затем наступил второй этап. Тиффани и Табита переключились на новые проекты, а мне опять посчастливилось попасть в надежные руки. О таком агенте, как Тина Беннетт, мечтает любой автор: она умна, надежна и всегда искренне заинтересована в новых идеях. В то же время мне очень повезло, что за редактирование моей книги взялся Дрейк Мак-Фили. Совершенно непостижимо, где этот человек находит время на то, чтобы управлять компанией, редактировать книги и веселиться в компании лауреатов Нобелевской премии, но ему это удается, и я один из счастливых бенефициаров его опыта и суждений. И конечно, поезд Дрейка пришел точно по расписанию для первого издания моей книги во многом благодаря Ив Лазовиц, которая добилась этого с редкой деликатностью. А Джефф Шрев стал добрым, но требовательным «прорабом» для второго издания. Без поддержки этих людей (и соблюдения ими всех сроков) книга так и осталась бы незаконченной рукописью на страницах перекидного блокнота.

Мэри Эллен Мур и Даниэлла Кутасов очень помогли мне в исследованиях: они находили факты, цифры и интересные примеры, которые я упустил. И сразу три опытных и знающих экономиста любезно согласились выделить некоторое время в своих напряженных графиках, чтобы прочесть рукопись первого издания и сделать бесценные комментарии: это Бертон Малкиел, Роберт Уиллис и Кеннет Рогофф. Все они – истинные гиганты в своей области деятельности, и каждый из них, безусловно, мог провести время, занимаясь другими важными и интересными делами. А Роберт Джонсон был весьма любезен и прочитал главу, посвященную международной экономике, которую я добавил во второе издание, и я очень высоко ценю его готовность поделиться своими соображениями об этом.

Я также в большом долгу перед моими бывшими редакторами из Economist. Джон Микелтвейт великодушно позволил мне исчезнуть на время, пока я готовил первое издание книги, да еще и согласился прочесть и прокомментировать ее. А Энн Роу я обязан на редкость удачным подзаголовком. Тот факт, что Джон и Энн находят время редактировать многие из отличных публикаций Economist, прекрасно заботиться о своих семьях, да еще и писать собственные книги, не перестает служить для меня мощным источником вдохновения.

Позже Школа государственной политики имени Харриса при Чикагском университете и Дартмутский колледж предложили мне интеллектуальный «дом», где я имею честь преподавать отличным студентам и работать над проектами вроде этой книги. В частности, бывший декан Школы имени Харриса Сьюзан Майер очень активно поддерживала меня в моем постоянном стремлении сделать важные научные идеи и концепции более доступными для непрофессионалов; а в Дартмутском колледже моим потрясающим интеллектуальным соратником и товарищем по занятиям водными лыжами был и остается Брюс Сэкердот.

Кроме того, я обязан и многим другим. Например, подавляющее большинство идей, которые я описываю в книге, принадлежат не мне. Скорее я переводчик, чья работа приобретает блеск благодаря ценности оригинала; в моем случае речь идет о многих веках работы, проделанной величайшими мыслителями. И я очень надеюсь, что в этой книге отразилось мое огромное уважение к их труду и наследию.

И наконец, я хотел бы отметить тех, кто пробудил мой интерес к темам, которым посвящена эта книга. Я пытался доказать, что экономике часто учат неправильно. Это чистая правда. Но правда и то, что в руках настоящего ученого эта дисциплина может ожить и заблестеть живыми красками, и мне посчастливилось работать и учиться со многими такими людьми: Гэри Беккером, Бобом Уиллисом, Кеном Рогоффом, Робертом Уиллингом, Кристиной Пэксон, Дунканом Снайделом, Аланом Крюгером, Полом Портни, Сэмом Пелцманом, Доном Корси и Полом Волкером. Надеюсь, эта книга поможет донести их знания и энтузиазм до многих читателей и студентов в будущем.

Эту книгу хорошо дополняют:

Как устроена экономика

Ха-Джун Чанг

Голая статистика

Чарльз Уилан

Экономикс

Майкл Гудвин, Дэвид Бах и Джоэл Бакан

Экономика всего

Александр Аузан

Теория игр

Авинаш Диксит, Барри Нейлбафф

Примечания

1

Оксюморон, или оксиморон (от греческого oxymoron – остроумно-глупое), – художественный оборот, состоящий из сочетания подчеркнуто резко контрастных, противоречивых, исключающих друг друга понятий. Прим. ред.

2

Комедийный фильм о превратностях судьбы, представляющий собой современную экранизацию бессмертного сюжета о принце и нищем. Прим. ред.

3

Уильям Сэмюел Джонсон (1727–1819) – американский государственный деятель, участвовавший в подписании Конституции США. Прим. ред.

4

Североамериканское соглашение о свободной торговле, или Североамериканская зона свободной торговли (NAFTA), – соглашение о свободной торговле между США, Канадой и Мексикой, основывающееся на модели Европейского союза; вступило в силу в 1994 году. Прим. ред.

5

Thomas Friedman, «Senseless in Seattle», New York Times, December 1, 1999.

6

Хиллари Клинтон была соперницей Барака Обамы на праймериз в 2008 году, однако она отказалась от продолжения внутрипартийной борьбы. Прим. ред.

7

Claudia Goldin and Cecilia Rouse, «Orchestrating Impartiality: The Impact of ‘Blind’ Auditions on Female Musicians», American Economic Review, September 2000.

8

Charles Himmelberg, Christopher Mayer, and Todd Sinai, «Assessing High House Prices: Bubbles, Fundamentals and Misperceptions», Journal of Economic Perspectives, vol. 19, no. 4 (Fall 2005).

9

David Brooks, «An Economy of Faith and Trust», New York Times, January 16, 2009.

10

Бен Бернанке возглавлял ФРС США с 2006 по 2014 год. Прим. ред.

11

СЕО – здесь и далее генеральный директор компании. Прим. ред.

12

M. Douglas Ivester, Remarks to the Economic Club of Chicago, February 25, 1999.

13

Stephen Moore and Julian Simon, «The Greatest Century That Ever Was: 25 Miraculous Trends of the Past 100 Years», Cato Institute Policy Analysis, No. 364 (Washington, D.C.: Cato Institute, December 15, 1999).

14

Cara Buckley, «A Man Down, a Train Arriving, and a Stranger Makes a Choice», New York Times, January 3, 2007.

15

Michael Grossman, «Health Economics», NBER Reporter, Winter 1998/99.

16

«America Then and Now: It’s All in the Numbers», New York Times, December 31, 2000.

17

«Relieving O’Hare», The Economist, January 10, 1998.

18

Перефразированная цитата из популярной в США в 1950-х годах песенки (How Much Is) That Doggie in the Window? («Сколько стоит та собачка в витрине?»). Прим. ред.

19

June 21, 2001, p. A1.

20

David Kushner, «The Latest Way to Get Cocaine Out of Colombia? Underwater», New York Times Sunday Magazine, April 26, 2009.

21

Michael Cooper, «Transit Use Hit Five-Decade High in 2008 as Gas Prices Rose», New York Times, March 9, 2009.

22

Fernando A. Wilson, Jim Stimpson, and Peter E. Hilsenrath, «Gasoline Prices and Their Relationship to Rising Motorcycle Fatalities, 1990–2007», American Journal of Public Health, vol. 99, no. 10 (October 2009).

23

Jaime Sneider, «Good Propaganda, Bad Economics», New York Times, May 16, 2000, p. A31.

24

Richard H. Thaler and Cass R. Sunstein, «Nudge: Improving Decisions about Health, Wealth, and Happiness», (New Haven, Conn.: Yale University Press, 2008).

25

Press release from The Royal Swedish Academy of Sciences, October 9, 2002.

26

Jonathan Gruber, «Smoking’s ‘Internalities,’» Regulation, vol. 25, no. 4 (Winter 2002/2003).

27

Annamaria Lusardi, «The Importance of Financial Literacy», NBER Reporter: Research Summary, no. 2 (2009).

28

Thomas Gilovich, Robert Vallone, and Amos Tversky, «The Hot Hand in Basketball: On the Misperception of Random Sequences», Cognitive Psychology 17 (1985).

29

Costa Rican Embassy, Washington, D.C.

30

Переведена на русский язык: Фосси Д. Гориллы в тумане. М.: Прогресс, 1990. Прим. ред.

31

Ian Fisher, «Victims of War: The Jungle Gorillas, and Tourism», New York Times, March 31, 1999.

32

Переведена на русский язык: Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М.: Эксмо, 2016. Прим. ред.

33

Daniel Yergin and Joseph Stanislaw, The Commanding Heights (New York: Simon & Schuster, 1998), pp. 216–17.

34

«Paying Teachers More», The Economist, August 24, 2000.

35

David Stout, «Child Safety Seats to Be Required for Commercial Planes», New York Times, December 16, 1999, p. A20.

36

Julia Preston, «Mexico’s Political Inversion: The City That Can’t Fix the Air», New York Times, February 4, 1996, Sect. 4, p. 4.

37

Julia Preston, «Mexico’s Political Inversion: The City That Can’t Fix the Air», New York Times, February 4, 1996, Sect. 4, p. 4.; Lucas W. Davis, «The Effect of Driving Restrictions on Air Quality in Mexico City», Journal of Political Economy, vol. 116, no. 1 (February 2008).

38

«Avoiding Gridlock», The Economist, February 17, 2003.

39

«Ken’s Coup», The Economist, March 20, 2003.

40

«How to Pay Bosses», The Economist, November 16, 2002.

41

Floyd Norris, «Stock Options: Do They Make Bosses Cheat?», New York Times, August 5, 2005.

42

Simon Johnson, «The Quiet Coup», The Atlantic, May 2009.

43

Дилемма заключенного – в теории игр проблема выбора оптимального решения в условиях, когда результат зависит от взаимосвязанных решений различных агентов. Прим. ред.

44

John Tierney, «A Tale of Two Fisheries», New York Times Magazine, August 27, 2000, p. 38.

45

«A Rising Tide», The Economist, September 20, 2008.

46

Dirk Johnson, «Leaving the Farm for the Other Real World», New York Times, November 7, 1999, p. 3.

47

Virginia Postrel, «The U.S. Tax System Is Discouraging Married Women from Working», New York Times, November 2, 2000, p. C2.

48

Friedrich Schneider and Dominik H. Enste, «Shadow Economies: Size, Causes, and Consequences», Journal of Economic Literature, March 2000.

49

А когда три года спустя наш Ford Explorer перевернулся на трассе при скорости больше 100 километров в час, мы купили Volvo.

50

Donald G. McNeil, Jr., «A Fouled City Puts Its Foot Down, but Carefully», New York Times, November 9, 1999.

51

«Mum’s the Word», The Economist, December 5, 1998.

52

«Czechs Puff Away to the Benefit of State Coffers», United Press International, July 17, 2001.

53

Robert Frank, «Feeling Crash-Resistant in an SUV», New York Times, May 16, 2000.

54

Закон «О чистом воздухе» (Clean Air Act) был принят в США в 1970 году. Прим. ред.

55

Katharine Q. Seelye, «Utility Buys Town It Choked, Lock, Stock and Blue Plume», New York Times, May 13, 2002.

56

«Here’s Hoping: A Survey of Nigeria», The Economist, January 15, 2000.

57

Blaine Harden, «Angolan Paradox: Oil Wealth Only Adds to Misery», New York Times, April 9, 2000.

58

Barbara Crossette, «U.N. Says Bad Government Is Often the Cause of Poverty», New York Times, April 5, 2000, p. A11.

59

Я только не могу объяснить, почему фармацевтические компании с таким упорством отказывались поставлять недорогие препараты для лечения ВИЧ/СПИДа в Африку. Эти страны никогда не смогут платить высокие цены, по которым эти лекарства продаются в развитых странах мира, так что компании, скорее всего, лишают себя прибыли от их дешевой продажи. В таких местах, как Южная Африка, люди либо принимают дешевые лекарства, либо вовсе ничего не принимают. Казалось бы, отличная возможность для ценовой дискриминации: пусть лекарство продается дешево в Кейптауне и дорого в Нью-Йорке. Конечно, ценовая дискриминация может создать благоприятную среду для черного рынка; препараты, продающиеся по низкой цене в Африке, могут незаконно перепродаваться по высокой цене в Нью-Йорке. Но это представляется относительно управляемой проблемой по сравнению с огромными потерями для репутации компании, отказывающейся снабжать жизненно важными препаратами огромные слои населения на земном шаре.

60

John G. Fernald, «Roads to Prosperity? Assessing the Link Between Public Capital and Productivity», American Economics Review, vol. 89, no. 3 (June 1999), pp. 619-38.

61

Jerry L. Jordan, «How to Keep Growing ‘New Economies’», Economic Commentary, Federal Reserve Bank of Cleveland, August 15, 2000.

62

Barry Bearak, «In India, the Wheels of Justice Hardly Move», New York Times, June 1, 2000.

63

Thomas L. Friedman, «I Love D.C.», New York Times, November 7, 2000, p. A29.

64

Amartya Sen, Development as Freedom (New York: Alfred A. Knopf, 1999).

65

Giacomo Balbinotto Neto, Ana Katarina Campelo, and Everton Nunes da Silva, «The Impact of Presumed Consent Law on Organ Donation: An Empirical Analysis from Quantile Regression for Longitudinal Data», Berkeley Program in Law & Economics, Paper 050107–2 (2007).

66

John Markoff, «CIA Tries Foray into Capitalism», New York Times, September 29, 1999.

67

March 6, 2001.

68

Jackie Calmes and Louise Story, «In Washington, One Bank Chief Still Holds Sway», New York Times, January 19, 2009.

69

Издана на русском языке: Фридман М. Капитализм и свобода. М.: Новое издательство, 2016. Прим. ред.

70

Milton Friedman, «Capitalism and Freedom», (Chicago: University of Chicago Press, 1982).

71

Celia W. Dugger, «A Cruel Choice in New Delhi: Jobs vs. a Safer Environment», New York Times, November 24, 2000.

72

«A Useful Poison», The Economist, December 14, 2000.

73

«Fighting Malaria», The Economist, May 1, 2003.

74

«Сьерра-клуб» – американская природоохранная организация, основанная в 1892 году известным натуралистом Джоном Мьюром. Прим. ред.

75

«A Useful Poison», The Economist, December 14, 2000.

76

Gary Becker and Guity Nashat Becker, «The Economics of Life» (New York: McGraw-Hill, 1996).

77

Simeon Djankov, Rafael La Porta, Florencio Lopez-de-Silanes, and Andrei Shleifer, «The Regulation of Entry», NBER Working Paper No. W7892 (National Bureau of Economic Research, September 2000).

78

Geeta Anand, «India’s Colleges Battle a Thicket of Red Tape», Wall Street Journal, November 13, 2008.

79

Stephen Castle, «Europe Relaxes Rules on Sale of Ugly Fruits and Vegetables», New York Times, November 13, 2008.

80

Nicholas Lemann, «The Quiet Man: How Dick Cheney Rose to Power», The New Yorker, May 7, 2001.

81

Тут следует указать на один тонкий, но важный аналитический момент. Те, кто утверждает, что сокращение налогов ведет к увеличению государственных доходов, часто с полным основанием аргументируют свою точку зрения тем, что после резкого снижения налогов эти доходы выше, чем до того. В данном случае такое сравнение некорректно. Нас должен интересовать другой вопрос: повышаются ли доходы государства после сокращения налогов сильнее, чем они повысились бы, если бы налоги не сокращались? Это различие важно, потому что инфляция и экономический рост с каждым годом повышают государственные доходы, даже при неизменной налоговой ставке. Так что вполне вероятно, что без снижения налогов доходы выросли бы на 5 процентов; если они поднимаются на 2 процента после сокращения налогов, значит, доходы государства действительно выше, чем в прошлом году – но ниже, чем были бы без снижения налогов. А если рост расходов не сокращается соразмерно этой новой доходной реальности, это, как правило, приводит к дефициту бюджета.

82

Bruce Bartlett, «How Supply-Side Economics Trickled Down», New York Times, April 6, 2007.

83

Greg Mankiw’s blog, March 11, 2007.

84

Rebecca M. Blank, «Fighting Poverty: Lessons from Recent U.S. History», Journal of Economic Perspectives, vol. 14, no. 2 (Spring 2000).

85

Jerry L. Jordan, «How to Keep Growing ‘New Economies’», Economic Commentary, Federal Reserve Bank of Cleveland, August 15, 2000.

86

Идея программы HOPE Scolarship (Helping Outstanding Pupils Educationally) принадлежит 79-му губернатору штата Джоджия Зеллу Миллеру. Прим. ред.

87

Gary Becker, «The Economics of Discrimination» (Chicago: University of Chicago Press, 1971).

88

Harry Holzer, Steven Raphael, and Michael Stoll, «Perceived Criminality, Criminal Background Checks, and the Racial Hiring Practices of Employers», Journal of Law and Economics, vol. XLIX (October 2006).

89

RAND Corporation – независимая некоммерческая организация, научно-исследовательский центр, занимается изучением разнообразных общественных проблем – от проблем здравоохранения и борьбы с наркоторговлей до исследований рынка труда, региональной интеграции, экологии, международных отношений и вопросов безопасности как США, так и других стран; основана в 1948 году в Санта-Монике. Прим. ред.

90

David Leonhardt, «In Health Reform, a Cancer Offers an Acid Test», New York Times, July 8, 2009.

91

«Testing Times», The Economist, October 19, 2000.

92

«Outsourcing: Separate and Lift», The Economist, September 20, 1997.

93

Ситуация, при которой рынок настолько переполнен одинаковыми товарами, что единственным методом конкуренции остается снижение цен. Это противостояние продолжается до тех пор, пока кто-то из конкурентов не разорится или не выйдет из этого бизнеса. Прим. ред.

94

Geoffrey A. Fowler, «Kind of Blue: In Asia, Elite Offices Show Off with Icy Temperatures», Wall Street Journal, August 24, 2005.

95

Alan B. Krueger, «Children Smart Enough to Get into Elite Schools May Not Need to Bother», New York Times, April 27, 2000, p. C2.

96

«Лига плюща» – восемь престижнейших американских частных университетов и колледжей, расположенных на северо-востоке страны. Прим. ред.

97

Все примеры преследования по признаку расовой принадлежности взяты из провокационной статьи на эту тему: Jeffrey Goldberg, «The Color of Suspicion», New York Times Magazine, June 20, 1999.

98

Brier Dudley, «Gates Wants to Expand Mega-House», Seattle Times, February 28, 2001.

99

«The Rich Get Richer: A Survey of India’s Economy», The Economist, June 2, 2001.

100

Evelyn Nieves, «Homeless Defy Cities’ Drives to Move Them», New York Times, December 7, 1999.

101

«From Boots to Electronics: Shutting Military Bases», The Economist, June 21, 1997.

102

T. Paul Schultz, «Health and Schooling Investments in Africa», Journal of Economic Perspectives, vol. 13, no. 3 (Summer 1999), pp. 67–88.

103

Gary Becker, «Economic Evidence on the Value of Education», из полемики с руководством Lotus Development Corporation, January 1999.

104

Gary S. Becker, лекция в рамках лекций Университета Райерсона в Чикагском университете, перепечатано в Becker, Human Capital (Chicago: University of Chicago Press, 1993), p. 21.

105

Gary S. Becker, лекция в рамках лекций Университета Райерсона в Чикагском университете, перепечатано в Becker, Human Capital (Chicago: University of Chicago Press, 1993), p. 23.

106

Roger Lowenstein, «The Inequality Conundrum», New York Times Sunday Magazine, June 10, 2007.

107

Синий воротничок – представитель рабочего класса, как правило, занятый физическим трудом за почасовую оплату. Прим. ред.

108

Dora Costa, «The Wage and the Length of the Work Day: From the 1890s to 1991», Journal of Labor Economics, January 2000.

109

Вся информация о неравенстве доходов населения, в том числе цитаты Г. Менкена, взята из Robert H. Frank, «Why Living in a Rich Society Makes Us Feel Poor», New York Times Magazine, October 15, 2000.

110

Philippe Aghion, Eve Caroli, and Cecilia Garcia-Penalosa, «Inequality and Economic Growth: The Perspective of the New Growth Theories», Journal of Economic Literature, vol. 37 (December 1999), pp. 1615-60.

111

Золотарь (устар.) – человек. занимающийся очисткой выгребных ям, уборных и вывозом нечистот. Прим. ред.

112

Marvin Zonis, замечания, высказанные на официальном обеде, посвященном вопросам прогнозирования в области бизнеса, в Чикагском университете, December 6, 2000.

113

Издана на русском языке: Малкиел Б. Случайная прогулка по Уолл-стрит. Минск: Попурри, 2006. Прим. ред.

114

Уолтер «Уолли» Лэмб (род. 1950) – американский писатель, автор книги I Know This Much Is True и др. Прим. ред.

115

Johanna Berkman, «Harvard’s Hoard», New York Times Magazine, June 24, 2001.

116

Richard Bradley, «Drew Gilpin Faust and the Incredible Shrinking Harvard», Boston Magazine, June 18, 2009.

117

«For Those in Peril», The Economist, April 22, 2006.

118

Darren Rovell, «Sports Biz», CNBC, September 15, 2009.

119

Joseph Treaster, «Even Nature Can Be Turned into a Security; High Yield and Big Risk with Catastrophe Bonds», New York Times, August 6, 1997.

120

Бен Бернанке (род. 1953) – американский экономист, председатель совета управляющих Федеральной резервной системой США в 2006–2014 годах. Прим. ред.

121

Simon Johnson, «The Quiet Coup», The Atlantic, May 2009.

122

Линкольн-парк расположен вдоль озерной прибрежной полосы Чикаго; считается одним из лучших общественных мест для приятного времяпрепровождения. Прим. ред.

123

Ваш фактический доход мог бы быть намного больше, если бы вы профинансировали большую часть этой покупки за счет заемных средств. Например, если бы вы инвестировали всего 50 тысяч долларов собственных денег, то заработали бы 250 тысяч на эти 50 тысяч – за вычетом процента, который выплатили бы по ипотечному кредиту за время владения домом.

124

Уоррен Баффетт – успешный американский инвестор, один из самых богатых людей в мире. Goldman Sachs – один из крупнейших в мире инвестиционных банков. Fidelity – американская транснациональная корпорация, оказывающая финансовые услуги. Прим. ред.

125

Американская энергетическая компания Enron Corporation обанкротилась в 2001 году; а инвестиционный банк Lehman Brothers – в 2008-м. Прим. ред.

126

Jane Spencer, «Lessons from the Brain-Damaged Investor», Wall Street Journal, July 21, 2005.

127

Издана на русском языке: Шиллер Р. Иррациональный оптимизм. Как безрассудное поведение управляет рынками. М.: Альпина Паблишер, 2013. Прим. ред.

128

Peter Coy, «Can You Really Beat the Market?», Business Week, May 31, 1999.

129

Burton G. Malkiel, «The Price Is (Usually) Right», Wall Street Journal, June 10, 2009.

130

Jon E. Hilsenrath, «As Two Economists Debate Markets, the Tide Shifts», Wall Street Journal, October 18, 2004.

131

Пенсионный план 401(k) – накопительный пенсионный счет частной пенсионной системы США. Прим. ред.

132

Ruth Simon, «Bonds Let You Sleep at Night but at a Price», Wall Street Journal, September 8, 1998.

133

Matthew Kaminski, «The Age of Diminishing Endowments», Wall Street Journal, June 6–7, 2009.

134

Ожидаемая доходность составляет 0,5×(400 тысяч долларов) + 0,5×(0 долларов) = 200 тысяч долларов, то есть 100-процентный доход на инвестированные вами 100 тысяч долларов.

135

Это упражнение носит несколько упрощенный характер. Результаты подбрасывания монеты независимы, а вот эффективность конкретных акций – нет. Некоторые события, например скачки процентных ставок, сказываются на всем рынке. Следовательно, приобретение двух акций не обеспечит такого же уровня диверсификации, как разделение портфеля в соответствии с двумя бросками монетки. Тем не менее такой более общий результат остается в силе. Прим. ред.

136

Индекс Доу – Джонса – усредненный показатель динамики рыночной цены обращающихся на Нью-Йоркской фондовой бирже ценных бумаг. Впервые был рассчитан в 1897 году главным редактором газеты Wall Street Journal Чарльзом Доу. Прим. ред.

137

Бернард Мэдофф – американский бизнесмен; был обвинен в создании финансовой пирамиды и приговорен судом Нью-Йорка к 150 годам тюремного заключения. Прим. ред.

138

Robert Davis, «Museum Garage Is a Fine Cut; It May Be Pork, but City Hungry», Chicago Tribune, May 5, 1994.

139

Jason Hill, Erik Nelson, David Tilman, Stephen Polasky, and Douglas Tiffany, «Environmental, Economic, and Energetic Costs and Benefits of Biodiesel and Ethanol Biofuels», Proceedings of the National Academy of Sciences, vol. 103, no. 30 (July 25, 2006).

140

Nicholas Kristof, «Ethanol, for All Its Critics, Fuels Farmer Support and Iowa’s Role in Presidential Races», New York Times, January 21, 2000.

141

Фридман Милтон (1912–2006) – выдающийся американский экономист, сторонник свободного рынка, лауреат Нобелевской премии, автор книги «Капитализм и свобода» и др. Прим. ред.

142

Robert Gordon, Thomas Kane, and Douglas O. Staiger, «Identifying Effective Teachers Using Performance on the Job», The Hamilton Project Policy Brief No. 2006-01, April 2006.

143

Roger Ferguson, Jr., «Economic Policy for Our Era: The Ohio Experience», Economic Commentary, Federal Reserve Bank of Cleveland, May 15, 2000.

144

Joe Klein, «Eight Years: Bill Clinton Looks Back on His Presidency», The New Yorker, October 16, 2000, p. 201.

145

Гравина Айленд Бридж – провальный проект строительства моста на Аляске, который должен был соединить Национальный аэропорт города Кетчикан на острове Гравина и сам город и заменить паромное сообщение. Прим. ред.

146

Elizabeth Kolbert, «Back to School», The New Yorker, March 5, 2001.

147

Michael Cox and Richard Alm, «Time Well Spent: The Declining Real Cost of Living in America», Federal Reserve Bank of Dallas, 1997 Annual Report.

148

Oded Galor and David N. Weil, «Population, Technology, and Growth: From Malthusian Stagnation to the Demographic Transition and Beyond», American Economic Review, vol. 20, no. 4 (September 2000).

149

Miriam Jordan, «Leprosy Remains a Foe in Country Winning the Fight Against AIDS», Wall Street Journal, August 20, 2001.

150

Jane Spencer, «Why Beijing Is Trying to Tally the Hidden Costs of Pollution as China’s Economy Booms», Wall Street Journal, October 2, 2006.

151

David Leonhardt, «If Richer Isn’t Happier, What Is?», New York Times, May 19, 2001.

152

Daniel Kahneman, Alan B. Krueger, David Schkade, Norbert Schwarz, and Arthur Stone, «Toward National Well-Being Accounts», American Economic Review, vol. 94, no. 2 (May 2004).

153

«Economics Discovers Its Feelings», The Economist, December 23, 2006.

154

Alexander Stille, «A Happiness Index with a Long Reach: Beyond GNP to Subtler Measures», New York Times, May 20, 2000, p. A17.

155

Edward Hadas and Richard Beales, «Sarkozy Imagines: No GDP», Wall Street Journal, January 10, 2008; David Jolly, «G.D.P. Seen as Inadequate Measure of Economic Health», New York Times, September 15, 2009.

156

David Gonzalez, «A Coffee Crisis’ Devastating Domino Effect in Nicaragua», New York Times, August 29, 2001.

157

Christina D. Romer, «Back from the Brink», из речи, произнесенной в Федеральном резервном банке Чикаго, September 24, 2009.

158

James B. Stewart, «Eight Days: The Battle to Save the American Financial System», The New Yorker, September 21, 2009.

159

Oded Galor and David N. Weil, «Population, Technology, and Growth: From Malthusian Stagnation to the Demographic Transition and Beyond», American Economic Review, vol. 20, no. 4 (September 2000).

160

Rebecca Kern, «Girl Scout Cookie Sales Crumble», USA Today, February 20, 2009.

161

«Hard Times», The Economist, September 10, 2009.

162

Christina D. Romer, «The Economic Crisis: Causes, Policies, and Outlook», из заявления перед Объединенной экономической комиссией, April 30, 2009.

163

Bruce Bartlett, «What Tax Cuts Can’t Do», New York Times, December 20, 2000.

164

Romer, из речи, произнесенной в Федеральном резервном банке Чикаго.

165

Для вычисления индекса Джини доходы жителей страны располагают в порядке возрастания. Линия, называемая кривой Лоренца (которая отражает в процентах распределение дохода между семьями с разным достатком), показывает совокупную долю личных доходов по отношению к совокупной доле населения. При полном равенстве доходов эта кривая имеет наклон в 45 градусов. Коэффициент Джини – это соотношение площади фигуры, ограниченной диагональю и кривой Лоренца, к площади всей фигуры, лежащей ниже диагонали.

166

Герберт Гувер (1874–1964) – 31-й президент США с 1929 по 1933 год; республиканец. Прим. ред.

167

Jagadeesh Gokhale, «Are We Saving Enough?», Economic Commentary, Федеральный резервный банк Кливленда, July 2000.

168

«What a Peculiar Cycle», The Economist, March 10, 2001.

169

James W. Paulsen, Economic and Market Perspective, Wells Capital Management, October 1999.

170

Гринспен Алан (род. 1926) – американский экономист, председатель Совета управляющих Федеральной резервной системы США с 1987 по 2006 год. Прим. ред.

171

R. A. Mundell, «A Reconsideration of the Twentieth Century», American Economic Review, vol. 90, no. 3 (June 2000), pp. 327-40.

172

Justin Scheck, «Mackerel Economics in Prison Leads to Appreciation for Oily Filets», Wall Street Journal, October 2, 2008.

173

Я не помню точных цен, но они были примерно в этом диапазоне.

174

David Berreby, «All About Currency Printers: The Companies That Make Money from Making Money», New York Times, August 23, 1992.

175

Paul Krugman, «Fear Itself», New York Times Magazine, September 30, 2001.

176

Отлично, но это не совсем так. В самый разгар финансового кризиса, практически в то самое время, когда Lehman Brothers объявил о своем банкротстве, доходность трехмесячных казначейских билетов США упала ниже нуля, значит, номинальная процентная ставка стала отрицательной. Примечательно, что инвесторы все равно платили больше за то, что обещало им принести через три месяца. Для политиков это послужило сигналом к панике. Кит Хеннесси, директор Национального экономического совета при Белом доме, сказал Джеймсу Стюарту из New Yorker: «Ставки по казначейским билетам стали отрицательными! Люди фиксировались на потере, лишь бы как-то защитить свои деньги».

177

Stephanie Strom, «Defl ation Shackles Japan, Blocking Hope of Recovery», New York Times, March 12, 2001.

178

N. Gregory Mankiw, «Principles of Economics», (Fort Worth, Tex.: Dryden Press, 1998), p. 606.

179

Stephen G. Cecchetti, «Crisis and Responses: The Federal Reserve in the Early Stages of the Financial Crisis», Journal of Economic Perspectives, vol. 23, no. 1 (Winter 2009).

180

«The Very Model of a Central Banker», The Economist, August 27, 2009.

181

Thomas Jaffe and Dyan Machan, «How the Market Overwhelmed the Central Banks», Forbes, November 9, 1992.

182

Заняв огромную сумму в английских фунтах стерлингов, Сорос сразу же обменял их на другую, более сильную валюту, например немецкую марку. Когда британцы в конце концов вышли из целевых рамок ERM и девальвировали фунт, он снова обменял свои валютные резервы на фунты, причем на гораздо большую сумму, чем брал. Возвратив заем, разницу инвестор оставил себе. Сделаем ситуацию более наглядной, представив ее с помощью конкретных цифр. Предположим, Сорос занял 10 миллиардов фунтов стерлингов и сразу обменял их на 10 миллиардов немецких марок. (Обменные курсы и суммы вымышленные; эти цифры мы взяли для простоты объяснения.) После того как фунт обесценился, его стоимость снизилась более чем на 10 процентов, так что впоследствии на 10 миллиардов немецких марок можно было купить 11 миллиардов фунтов стерлингов. Сорос и обменял 10 миллиардов немецких марок на 11 миллиардов фунтов. Затем он вернул занятые фунты кредитору, а весьма существенную разницу оставил себе, точнее, в своих инвестиционных фондах. Помимо этого случая проницательный инвестор немало заработал, заключив пари на то, как девальвация фунта скажется на европейских акциях и облигациях.

183

Anatole Kaletsky, «How Mr. Soros Made a Billion by Betting Against the Pound», The Times of London, October 26, 1992.

184

Экономисты проводят различие между номинальным обменным курсом, или официальным курсом, по которому одна валюта обменивается на другую (эти цифры светятся на табло на валютной бирже), и реальным обменным курсом, в котором учитывается инфляция в обеих странах и который, таким образом, точнее отображает изменения в покупательной способности одной валюты по отношению к другой. Например, 1 доллар США можно обменять в местном банке на 10 песо. Допустим, во-первых, что инфляция в США нулевая, а в Мексике составляет 10 процентов в год; и во-вторых, через год ваш местный банк обменяет 1 доллар на 11 песо. В номинальном выражении доллар США укрепился на 10 процентов по отношению к песо (на каждый доллар можно купить на 10 процентов больше песо). Однако реальный обменный курс вообще не изменился. Вы получите в обменном пункте на 10 процентов больше песо, чем в прошлом году, но из-за инфляции в течение года на каждый песо теперь можно купить на 10 процентов меньше, чем в прошлом. В результате общая покупательная способность песо, которые вы получите от кассира в банке за свои 100 долларов в этом году, будет точно такой же, как покупательная способность (меньшего количества) песо, полученных вами в обмен на 100 долларов в прошлом году. Все упоминания обменных курсов в этой главе касаются реальных обменных курсов.

185

«Big Mac Currencies», The Economist, April 25, 2002.

186

Sylvia Nasar, «Weak Dollar Makes U.S. World’s Bargain Bazaar», New York Times, September 28, 1992.

187

Ian Rowley, «Why Japan Hasn’t Stopped the Yen’s Rise», Business Week (online), January 15, 2009.

188

Paul Krugman, «Misguided Monetary Mentalities», New York Times, October 12, 2009.

189

Волатильность – статистический показатель, характеризующий тенденцию изменчивости цены. Прим. ред.

190

Maurice Obstfeld and Kenneth Rogoff, «The Mirage of Fixed Exchange Rates», National Bureau of Economic Research Working Paper W5191, July 1995.

191

Anthony Ramirez, «Pepsi Will Be Bartered for Ships and Vodka in Deal With Soviets», New York Times, April 9, 1990.

192

Peter Gumble, «Iceland: The Country That Became a Hedge Fund», CNN Money.com, December 4, 2008.

193

«Cracks in the Crust», The Economist, December 11, 2008.

194

Associated Press, as reported by Yahoo! Finance. «Iceland Says Goodbye to the Big Mac», October 26, 2009.

195

«No Pain, No Gain», The Economist, December 13, 2003.

196

James Fallows, «The $1.4 Trillion Question», The Atlantic, January/February 2008.

197

James Fallows, «The $1.4 Trillion Question», The Atlantic, January/February 2008.

198

«Reforming the Sisters», The Economist, February 17, 2001.

199

«Reforming the Sisters», The Economist, February 17, 2001.

200

Paul Krugman, «The Magic Mountain», New York Times, January 23, 2001.

201

Charles Wheelan, «Fast Food, Balinese Style», Valley News, January 25, 1989, p. 18.

202

«The Battle in Seattle», The Economist, November 27, 1999.

203

«Economic Nationalism: Bashing Foreigners in Iowa», The Economist, September 21, 1991.

204

Элдрик Тонт «Тайгер» Вудс (род. 1975) – выдающийся американский гольфист. Прим. ред.

205

Mary E. Burfi sher, Sherman Robinson, and Karen Thierfelder, «The Impact of NAFTA on the United States», Journal of Economic Perspectives, vol. 15, no. 1 (Winter 2001).

206

Dan Barry, «A Mill Closes, and a Hamlet Fades to Black», New York Times, February 16, 2001.

207

Marvin Zonis, «Globalization», National Strategy Forum Review: Strategic Outlook 2001, National Strategy Forum, Spring 2001.

208

Kenneth F. Scheve and Matthew J. Slaughter, «A New Deal for Globalization», Foreign Affairs, July/August 2007.

209

David Cortright and George A. Lopez, eds., The Sanctions Decade: Assessing UN Strategies in the 1990s (Boulder, Colo.: Lynne Rienner, 2000).

210

Anthony DePalma and Simon Romero, «Orange Juice Tariff Hinders Trade Pact for U.S. and Brazil», New York Times, April 24, 2000, p. A1.

211

«UN Chief Blames Rich Nations for Failure of Trade Talks», New York Times, February 13, 2000, p. 12.

212

Thomas Friedman, «Protesting for Whom?», New York Times, April 24, 2001.

213

Nicholas D. Kristof and Sheryl WuDunn, «Two Cheers for Sweatshops», New York Times Magazine, September 24, 2000, pp. 70–71.

214

Thomas Friedman, «Parsing the Protests», New York Times, April 14, 2000, p. 31.

215

Hooters – торговая марка двух частных американских ресторанных сетей. Поскольку клиентура этих заведений состоит преимущественно из мужчин, имидж бренда строится на сексапильности официанток, которые могут работать в полуобнаженном виде. Прим. ред.

216

Zonis, «Globalization».

217

«Web Sites Provide Opportunity for Artisans Around the World to Sell Their Wares Thus Increasing Living Standards», National Public Radio, September 11, 2000.

218

Kristof and WuDunn, «Two Cheers for Sweatshops».

219

«A Survey of Globalization», The Economist, September 29, 2001.

220

Kristof and WuDunn, «Two Cheers for Sweatshops».

221

Международное объединение из 17 организаций, работающих в более чем 90 странах по всему миру. Цель деятельности объединения – решение проблем бедности и связанной с ней несправедливости во всем мире. Во всех проектах Оксфама конечной целью является предоставить людям возможность реализовать свои права и способности, лично руководить своей жизнью, получать достойную оплату за выполненный труд и так далее.

222

Paul Krugman, «Hearts and Heads», New York Times, April 22, 2001.

223

Американская некоммерческая организация Resources for the Future проводит независимые исследования в области вопросов экологии, энергетики и использования природных ресурсов; штаб-квартира находится в Вашингтоне, округ Колумбия. Прим. ред.

224

«Economic Man, Cleaner Planet», The Economist, September 29, 2001.

225

Один из самых крупных социально-жилищных проектов в США в криминогенном районе Бронзевилл в южном Чикаго. Жилой комплекс был назван в честь знаменитого афроамериканского активиста Роберта Тейлора. Прим. ред.

226

Krugman, «Hearts and Heads».

227

Битва на реке Сомма – одно из крупнейших сражений в истории Первой мировой войны между армиями Британской империи и Французской Республики против Германской империи; продлилась с 1 июля по 18 ноября 1916 года. Прим. ред.

228

John Micklethwait and Adrian Wooldridge, «Why the Globalization Backlash Is Stupid», Foreign Policy, September/October 2001.

229

«No Title», The Economist, March 31, 2001.

230

World Development Report 2008, World Bank (New York: Oxford University Press, 2000).

231

William Easterly, «The Elusive Quest for Growth», (Cambridge, Mass.: MIT Press, 2001), p. 285.

232

World Development Report 2002: Building Institutions for Markets, World Bank, Oxford University Press, p. 3.

233

Thomas L. Friedman, «I Love D.C.», New York Times, November 7, 2000, p. A29.

234

Daron Acemoglu, Simon Johnson, and James Robinson, «The Colonial Origins of Comparative Development: An Empirical Investigation», NBER Working Paper No. W7771 (National Bureau of Economic Research, June 2000).

235

Daniel Kaufmann, Aart Kraay, and Pablo Zoido-Lobatуn, «Governance Matters» (Washington, D.C.: World Bank, October 1999).

236

«No Title», The Economist, March 31, 2001.

237

Скваттер – в Австралии, Новой Зеландии, США, Канаде колонист, самовольно захвативший свободный участок земли; мелкий арендатор. Прим. ред.

238

Erica Field, «Entitled to Work: Urban Property Rights and Labor Supply in Peru», недатированная рукопись.

239

«A Coke and a Frown», The Economist, October 7, 2000, p. 73.

240

«No Title», The Economist, March 31, 2001.

241

Gary S. Becker, Human Capital, p. 24.

242

Easterly, «The Elusive Quest for Growth», p. 160.

243

«Fare Thee Well, Iowa», The Economist, August 18, 2001.

244

Jeffrey Sachs, «Tropical Underdevelopment», NBER Working Paper No. W8119 (National Bureau of Economic Research, February 2001).

245

Donald G. McNeil, «Drug Companies and Third World: A Case Study in Neglect», New York Times, May 21, 2000.

246

Rachel Glennerster and Michael Kremer, «A Better Way to Spur Medical Research and Development», Regulation, vol. 23, no. 2.

247

Jeffrey Sachs, «Nature, Nurture, and Growth», The Economist, June 14, 1997.

248

Jeffrey Sachs, «Growth in Africa: It Can Be Done», The Economist, June 29, 1996.

249

Jeffrey A. Frankel and David Romer, «Does Trade Cause Growth?», American Economic Review, vol. 89, no. 3 (June 1999), pp. 379–99.

250

Sachs, «Growth in Africa».

251

Jeffrey D. Sachs and Andrew M. Warner, «The Big Push: Natural Resource Booms and Growth», Journal of Development Economics, June 1999, as cited in Economic Intuition, Montreal, Fall 1999.

252

«Tracking Angola’s Oil Money», The Economist, January 15, 2000, p. 48.

253

Blaine Harden, «Angolan Paradox: Oil Wealth Only Adds to Misery», New York Times, April 9, 2000.

254

«Open to the Winds: A Nation of Traders», The Economist, September 12, 1987.

255

Norimitsu Onishi and Neela Banerjee, «Chad’s Wait for Its Oil Riches May Be Long», New York Times, May 16, 2001.

256

Amartya Sen, «Development as Freedom» (New York: Alfred A. Knopf, 1999), p. 152.

257

Paul Collier, «The Bottom Billion: Why the Poorest Countries Are Failing and What Can Be Done About It» (New York: Oxford University Press), 2007.

258

«Coka and Al-Qaeda», The Economist, April 3, 2004.

259

Nicholas D. Kristof and Sheryl WuDunn, «The Women’s Crusade», NewYork Times Magazine, August 23, 2009.

260

«Self-Doomed to Failure», The Economist, July 6, 2002.

261

Kristof and WuDunn, «The Women’s Crusade».

262

Jeffrey Sachs, «The Best Possible Investment in Africa», New York Times, February 10, 2001.

263

«What’s Good for the Poor Is Good for America», The Economist, July 14,2001.

264

Jeffrey Sachs, «Growth in Africa: It Can Be Done», The Economist, June 29, 1996.

265

William Easterly, «The White Man’s Burden» (New York: Penguin, 2007).

266

William Easterly, «Was Development Assistance a Mistake», American Economic Review, vol. 97, no. 2 (May 2007).

267

Craig Burnside and David Dollar, «Aid, Policies, and Growth», American Economic Review, vol. 90, no. 4 (September 2000), pp. 847-68.

268

Dani Rodrik, «Goodbye Washington Consensus, Hello Washington Confusion? A Review of the World Bank’s Economic Growth in the 1990s: Learning from a Decade of Reform», Journal of Economic Literature, vol. XLIV (December 2006).

269

Уокер-драйв – одна из главных улиц Чикаго. Прим. ред.

270

«Out of Sight, Out of Mind», The Economist, May 18, 2001.

271

Denise Grady, «In Quest to Cure Rare Diseases, Some Get Left Out», New York Times, November 16, 1999.

272

Anthony Lewis, «A Civilized Society», New York Times, September 8, 2001.

273

Phred Dvorak, «A Puzzle for Japan: Rock-Bottom Rates, but Few Borrowers», Wall Street Journal, October 25, 2001.

274

Simon Johnson, «The Quiet Coup», The Atlantic, May 2009.

Content

Чарльз Уилан
Голая экономика. Разоблачение унылой науки

Предисловие

Введение

1. Мощь рынков: кто кормит Париж?

2. Стимулы имеют значение: как спасти жизнь, укоротив нос (если ты черный носорог)

3. Государство и экономика: государство ваш друг (и бурные аплодисменты в честь всех этих юристов)

4. Государство и экономика II: военным повезло купить отвертку за 500 долларов

5. Экономика информации: гамбургер в McDonald’s не лучше, чем у других

6. Продуктивность и человеческий капитал: почему Билл Гейтс значительно богаче вас?

7. Финансовые рынки: что экономика говорит нам о быстрых способах разбогатеть (и похудеть!)

8. Мощь групп, объединенных по интересам: что экономика говорит нам о политике

9. Ведем счет: чья экономика больше, ваша или моя?

10. Федеральная резервная система: почему доллар в кармане намного лучше простого клочка бумаги

11. Международная экономика: как могла обанкротиться такая чудная страна, как Исландия?

12. Торговля и глобализация: хорошие новости об азиатских «потогонных фабриках»

13. Экономика развития: богатство и нищета народов

Эпилог. Жизнь в 2050 году: семь вопросов

Благодарности

Эту книгу хорошо дополняют:

Примечания