Дойдж Норман

Мозг, исцеляющий себя. Реальные истории людей, которые победили болезни, преобразили свой мозг и обнаружили способности, о которых не подозревали

Норман Дойдж

Мозг, исцеляющий себя: реальные истории людей, которые победили болезни, преобразили свой мозг и обнаружили способности, о которых не подозревали

Norman Doidge

THE BRAIN’S WAY OF HEALING: REMARKABLE DISCOVERIES AND RECOVERIES FROM THE FRONTIERS OF NEUROPLASTICITY

Copyright © 2015 by Norman Doidge,

This edition is published by arrangement with Sterling Lord Literistic and The Van Lear Agency LLC

© Савельев К. А., перевод на русский язык, 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

«Свет, звук, вибрация… Воздействуя на мозг, эти хорошо нам знакомые виды энергии побуждают его к изменениям. Используя только их – без операций, без лекарств, – мы можем достичь удивительных результатов. У детей с аутизмом появляется способность к полноценному общению, хроническая боль исчезает, уменьшаются симптомы болезни Паркинсона. Как и почему это происходит, объясняет психиатр и психоаналитик Норман Дойдж».

Ольга Сульчинская, шеф-редактор журнала Psychologies

***

Из этой книги вы узнаете:

Почему снижение общего мышечного тонуса может ухудшать слух.

На сколько можно контролировать болезнь Паркинсона при помощи силы воли.

Как хроническая боль усиливает сама себя, и что с этим можно сделать.

Что общего между болезнью Альцгеймера и сотрясением мозга.

Как общая чувствительность влияет на аппетит младенца.

Как музыка Моцарта помогает развивать речь.

Почему нам необходим естественный солнечный свет.

Как восстановить зрение с -20 до -0,5

Почему главный орган певца – ухо, а не гортань.

Как прогулки могут свести на нет симптомы деменции.

Какова связь речи и движения.

Что может сделать свет внутри нашего тела.

Почему медленное движение полезнее, чем быстрое.

Как лечить суставы силой мысли.

Как помочь гиперактивному ребенку отрегулировать биологические часы.

***

Об открытиях.

Как рука перед глазами может скрыть высочайшую гору, так же повседневные заботы могут скрыть от нас великолепие мира и чудеса его.

Хасидская пословица XVIII века.

О выздоровлении.

Жизнь коротка, искусство вечно; возможности мимолетны, опыт обманчив, а решения трудны. Долг врачевателя – не только приложить к лечению все силы и умения, но и следить за тем, чтобы действия самого пациента и окружающие его условия также способствовали выздоровлению.

Гиппократ, 460–370 гг. до н. э.

***

Примечание для читателя.

В книге приводятся реальные имена людей, претерпевших нейропластические трансформации, за исключением некоторых обозначенных мест. Также изменены имена пациентов-детей и членов их семей.

Примечания и справочные материалы в конце книги содержат более подробную информацию о профессиональных тонкостях, упомянутых в тексте.

***

Посвящается моей любимой Карен

Предисловие

Эта книга посвящена одному важному открытию: человеческий мозг имеет уникальную способность исцелять себя. Когда мы поймем ее, многие болезни, которые считались неизлечимыми, можно будет значительно замедлить в развитии или даже излечивать окончательно. Я покажу, что процесс исцеления строится на узкоспециализированных функциях мозга, которые некогда считались настолько сложными, что врачи были убеждены: мозг, в отличие от других органов, не может «починить» себя или восстановить утраченные функции. Эта книга продемонстрирует, что все как раз наоборот – именно сложная структура мозга делает возможным самовосстановление его функций.

Эта книга начинается с того места, где заканчивается моя первая книга, «Пластичность мозга». Там было описано самое важное открытие в понимании мозга и его взаимосвязи с разумом за всю историю современной науки: открытие нейронной пластичности мозга, или нейропластичности. Нейропластичность – это свойство мозга, позволяющее ему изменять свою структуру и функционирование в ответ на физическую активность и умственную работу. В книге также было рассказано о многих ученых, врачах и пациентах, воспользовавшихся этим открытием для достижения поразительных перемен в структуре и активности мозга. До тех пор эти перемены считались почти немыслимыми, поскольку в течение четырехсот лет было принято считать, что мозг не может изменяться; ученые представляли мозг как великолепный механизм, состоящий из разных частей, каждая из которых выполняла отдельную психическую функцию на своем месте. Если та или иная часть оказывалась поврежденной – в результате инсульта, травмы или болезни, – она не подлежала восстановлению, так как механизмы не могут чинить себя или выращивать новые части. Ученые также полагали, что нейронные сети мозга неизменяемы или «зашиты», в том смысле, что люди, которые родились с умственными ограничениями или расстройствами, обречены оставаться в таком состоянии. По мере развития аналогии с механизмом ученые стали описывать мозг как компьютер, а его структуру как «аппаратное обеспечение», и считали, что единственное изменение мозг претерпевает, когда постепенно приходит в упадок при старении. Механизм изнашивается: вы пользуетесь им и теряете его. Таким образом, попытки пожилых людей предохранить мозг от упадка с помощью умственной деятельности и физических упражнений рассматривались как пустая трата времени.

Нейропластики, как я называю ученых, доказавших пластичность мозга, отвергли доктрину о неизменности мозга. Впервые вооружившись инструментами для наблюдения молекулярных процессов в живом мозге, они продемонстрировали, что он меняется, когда работает. В 2000 году Нобелевская премия по медицине была присуждена за доказательство того, что в процессе обучения связи между нервными клетками (нейронами) становятся более прочными. Эрик Кандел (Eric Richard Kandel), стоявший за этим открытием, также показал, что обучение может «включать» гены, изменяющие структуру нейрона. Сотни исследований продемонстрировали, что умственная активность не только порождается мозгом, но и формирует его. Нейропластичность вернула разуму его законное место в современной медицине и человеческой жизни.

Интеллектуальная революция, описанная в книге «Пластичность мозга», была лишь началом. Теперь я собираюсь рассказать о поразительных достижениях второго поколения нейропластиков, которые, опираясь на уже доказанное свойство пластичности мозга, посвятили свой труд пониманию и использованию необыкновенной силы нейропластичности. Я посетил пять континентов, чтобы встретиться с учеными, клиницистами и их пациентами и выслушать их истории. Некоторые из этих ученых работали в самых современных лабораториях западного мира, другие были клиницистами, применявшими их открытия на практике; и конечно, встречались пациенты, которые случайно открыли для себя пластичность мозга и изобрели эффективные методики лечения еще до того, как существование нейропластичности было доказано в лабораториях.

Многим пациентам, о которых рассказано в этой книге, врачи говорили, что надежды на выздоровление нет. В течение десятилетий термин «излечение» редко использовался применительно к мозгу, в отличие от других органов и систем, таких как кожа, кости или пищеварительный тракт. Кожа, печень и кровь могут восстанавливаться, заменяя утраченные клетки с помощью стволовых клеток, действующих как «запасные части». Однако в мозге таких клеток обнаружено не было, несмотря на многолетние поиски. Исследователи не наблюдали замены утраченных нейронов. Ученые пытались объяснить это в эволюционном контексте: в процессе превращения в орган с миллионами узкоспециализированных нейронных сетей мозг просто утратил способность снабжать эти сети «запасными частями». Даже если бы нейронные стволовые клетки были обнаружены, разве могли бы они быть полезны? Как они могли бы интегрироваться в изощренную и головокружительно сложную систему нейронных связей мозга? Поскольку восстановление мозга считалось невозможным, в большинстве методов лечения использовались лекарственные препараты для «поддержки неисправной системы» и смягчения симптомов путем изменения химического баланса мозга. Но если прием лекарств прекращался, симптомы возвращались.

Как выяснилось, мозг не настолько специализирован, чтобы его отдельные сети не могли быть заменены. В этой книге показано, что сама сложность организации мозга, включающая способность нейронов постоянно передавать друг другу информацию с помощью электрохимических импульсов, строить и перестраивать межклеточные связи, является источником уникальной способности мозга к восстановлению.

Действительно, в процессе специализации важные компенсаторные механизмы, действующие в других органах, были утрачены. Но зато появились другие, и по большей части это проявления нейронной пластичности.

Каждая история в этой книге иллюстрирует отдельную грань нейропластических способов излечения. Чем глубже я погружался в их изучение, тем лучше видел различия между этими способами и понимал принципы работы некоторых методов, основанных на разных этапах процесса самовосстановления. В третьей главе я предложил поэтапную схему нейропластического восстановления функций мозга, чтобы помочь читателям понять, как разные стадии процесса связаны друг с другом.

Открытия в области фармакологии и хирургии привели к появлению новых методов терапии для пациентов с самыми разными диагнозами. То же самое относится к нейропластичности. Читатели найдут описания частных случаев (часто очень подробные), которые могут быть полезными для людей с такими диагнозами, как хронические боли, инсульт, травматическое повреждение мозга, болезнь Паркинсона, рассеянный склероз, аутизм, синдром дефицита внимания, проблемы обучения (включая дислексию), нарушения обработки сенсорной информации, задержки в развитии, отсутствие части мозга, синдром Дауна или разные виды слепоты. Также эта информация будет полезна людям, ухаживающим за такими пациентами. Некоторые из этих болезней можно полностью излечить у большинства пациентов. В других случаях можно снизить степень выраженности симптомов. Я пишу о пациентах, имеющих детей с аутизмом или поврежденным мозгом, которым говорили, что их дети никогда не получат нормального образования. Тем не менее их дети заканчивали школу, даже поступали в университет, становились самостоятельными и заводили хороших друзей. В других случаях сложный диагноз сохранялся, но наиболее неприятные симптомы резко смягчались. Для многих людей риск развития некоторых болезней (таких как болезнь Альцгеймера, при которой уменьшается пластичность мозга) может быть значительно снижен с помощью методик увеличения или сохранения пластичности мозга. Эти случаи обсуждаются во второй и четвертой главах.

Большинство методик, описанных в этой книге, основаны на стимуляции мозга с помощью света, звука, вибрации, электричества и движения. Эти стимулы задействуют для пробуждения собственной способности мозга к исцелению проводящие пути, идущие через органы чувств, – пути естественные и неинвазивные. Каждый из органов чувств переводит одну из многих форм энергии вокруг нас в электрические сигналы, которые понятны мозгу. Я продемонстрирую, что можно пользоваться разными видами энергии сначала для модификации электрических сигналов, поступающих в мозг, а затем для изменения его структуры.

Во время своих путешествий я видел, как звуки, транслируемые в уши, использовались для лечения аутизма; как вибрация затылка использовалась для лечения синдрома дефицита внимания; как слабая электрическая стимуляция языка использовалась для торможения симптомов рассеянного склероза и лечения инсульта; как фокусированный свет направляли на заднюю часть шеи для ускорения реабилитации после травмы мозга, или в нос для лечения бессонницы, или внутривенно через световод для спасения жизни; как медленные, плавные движения руки использовались для лечения почти парализованной девочки с отсутствующей частью мозга. Я покажу, как все эти методы стимулируют и пробуждают молчащие нейронные сети. К числу наиболее эффективных способов относится использование умственных нагрузок для стимуляции нейронных сетей, поэтому в большинстве методов терапии, которые я наблюдал, умственная активность сочеталась с использованием физической стимуляции.

Хотя совместное использование физической стимуляции и ментальных нагрузок является новшеством на Западе, оно давно известно в традиционной восточной медицине. Лишь теперь ученые начинают понимать, как можно объяснить эффективность этих традиционных практик в терминах западной медицины. Почти все нейропластики, с которыми я встречался, углубляли свое понимание практических аспектов нейронной пластичности, сочетая открытия западной неврологии с достижениями восточных методов, таких как традиционная китайская медицина, древнее буддийское искусство медитации и визуализации, йога и боевые искусства, например тай-цзи и дзюдо. Западная медицина долго игнорировала восточную медицину, хотя последняя использовалась миллионами людей на протяжении тысяч лет. Часто это происходило потому, что сама концепция изменения мозга под влиянием разума казалась слишком натянутой. Эта книга покажет, что нейропластичность создает мост между двумя великими, но до сих пор разделенными медицинскими традициями человечества.

Может показаться странным, что способы лечения, описанные в этой книге, часто используют тело и органы чувств как главные каналы для передачи энергии и информации в головной мозг. Но мозг пользуется этими каналами для связи с миром, и они обеспечивают самый естественный и наименее агрессивный способ для взаимодействия с ним.

Одной из причин, по которой клиницисты игнорировали возможность использования тела для лечения мозга, является тенденция рассматривать мозг как нечто гораздо более сложное, чем тело, как нашу внутреннюю сущность. В распространенном представлении «Мы – это наш мозг» мозг рассматривается как главный управляющий центр, а тело занимает подчиненное положение и следует указаниям хозяина.

Это мнение стало общепринятым, потому что 150 лет назад неврологи и невропатологи стали активно исследовать влияние мозга на тело, его управляющие функции, и добились немалых результатов. Они узнали, что если пациент после инсульта не может пошевелить ногой, то проблема заключается не в ноге, поскольку он продолжает ее чувствовать, но в той области мозга, которая управляла ногой. В XIX и XX веках неврологи составили карту участков мозга, управляющих той или иной частью тела. Но опасностью такого картирования было убеждение в том, что «источник любого действия находится в мозге»; некоторые неврологи стали говорить о мозге так, словно он являлся бестелесной сущностью, а тело – его придатком, всего лишь инфраструктурой для поддержки мозга.

Но такое представление в корне неверно. Мозг развивался в течение многих миллионов лет после развития тела, и развивался для поддержки тела. Когда в теле развивался мозг, само тело изменялось. Тело и мозг могут взаимодействовать и приспосабливаться друг к другу. Мозг не только посылает телу сигналы и влияет на него; он также принимает сигналы от тела, и таким образом между ними существует двусторонняя связь. Тело изобилует нервными клетками; только в желудке их насчитывается более ста миллионов. Лишь в учебниках анатомии мозг изолирован от тела и ограничен головой. С функциональной точки зрения он всегда связан с телом и окружающим миром через органы чувств. Нейропластики научились использовать эти каналы связи для восстановления нарушенных функций. Таким образом, если человек, перенесший инсульт, утратил способность шевелить ногой из-за повреждения мозга, движение ноги иногда может пробудить «обходные» проводящие пути, не затрагивающие поврежденный участок. Тело и разум становятся партнерами в процессе исцеления мозга, а поскольку этот подход не подразумевает агрессивных методов воздействия, побочные эффекты крайне редки.

Идея мощных, но не агрессивных методов лечения нарушений мозговой деятельности может выглядеть слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Этому есть исторические причины. Современная медицина начиналась вместе с современной наукой, которая считалась средством для покорения природы ради «облегчения человеческого состояния», по словам Фрэнсиса Бэкона, одного из ее основателей. Абрахам Фукс[1] – бывший декан медицинского факультета в Университете McGilli – показывает, что концепция «покорения» породила множество милитаристских метафор, укоренившихся в современной медицинской практике. Медицина превратилась в «битву» с болезнями[2]. Лекарства – это «волшебные пули»; медицина «ведет войну с раком» и «побеждает СПИД» с помощью «лечебного арсенала». Этот «арсенал», как медики называют свой набор приемов терапии, отдает предпочтение высокотехнологичным инвазивным методам как более серьезным по сравнению с неинвазивными. Это определенно эпоха «боевой» медицины, особенно в оказании экстренной помощи: если в мозге лопается кровеносный сосуд, пациенту нужен нейрохирург со стальными нервами для проведения операции. Но эта метафора также создает проблемы, а сама идея о возможности «покорить» природу является бесплодной и наивной.

В этой метафоре тело пациента становится не союзником, а полем боя, а сам пациент превращается в пассивного и беспомощного зрителя, наблюдающего за конфронтацией, которая предопределяет его судьбу в битве между двумя великими соперниками: врачом и болезнью. Такая позиция даже повлияла на манеру общения многих врачей со своими пациентами, перебивающими их в ходе разговора, потому что высококлассный специалист часто меньше интересуется историей пациента, чем своими лабораторными тестами.

С другой стороны, нейропластический подход требует активного участия пациента в собственном лечении. Такой подход взывает к наследию не только западной, но и восточной медицины. Гиппократ, отец научной медицины, рассматривал тело как главного целителя; врач и пациент работают вместе с природой, помогая телу активировать свои собственные восстановительные способности.

При таком подходе специалист концентрирует внимание не только на проблемах пациента, несмотря на их важность, но также ищет сохранные области мозга и функции, которые могут служить опорой для процесса выздоровления. Этот подход не состоит в наивной замене одной крайности на другую – прошлого нигилизма нынешним утопизмом, – что означало бы замену ложного пессимизма столь же ложной надеждой. Открытие новых способов исцеления мозга не обязательно гарантирует, что можно помочь всем пациентам без исключения. Часто мы просто не можем знать, что получится, пока человек под руководством профессионала не попробует новый метод лечения.

Слово «исцелять» (heal) происходит от староанглийского haelan и означает не просто «излечивать», но «делать целым». Эта концепция очень далека от идеи «лечения» в военной метафоре, которая ассоциируется с принципом «разделяй и властвуй».

В этой книге вы познакомитесь с историями людей, которые преобразили свой мозг, восстановили утраченные части своей личности или обнаружили способности, о которых и не подозревали. Но истинное чудо – это не новые методы лечения, а эволюционная способность мозга к нейропластическим изменениям, и формировавшийся миллионы лет разум, обретший способность управлять невероятно сложными процессами развития и восстановления своих функций.

Глава 1. Врач, излечи себя!

Майкл Московиц обнаруживает, что от хронической боли можно отучиться

Доктор медицинских наук Майкл Московиц – специалист по хроническим болям с уклоном в психиатрию, который часто добровольно выступал в роли подопытной свинки.

Крепкий и жизнерадостный, в свои шестьдесят с лишним лет Московиц выглядит на десять лет моложе. Он носит овальные очки в стиле Джона Леннона, усы и маленькую битниковскую бородку, а его седеющие волосы волнами спадают на плечи. Он часто улыбается. Я впервые встретился с Московицем на Гавайях, где он выступал модератором серьезной и объективной научной дискуссии Американского общества медицины боли. Он был в строгом костюме, но казался слишком ребячливым и оживленным для такого наряда. Несколько часов спустя на пляже он уже был в шортах и цветастой рубашке, держался непринужденно и много шутил, пробуждая во мне такую же ребячливость. Между делом мы заговорили о том, что врачи, интересующиеся универсальными диагностическими категориями – которые предполагают идеальные формы болезни, неизменные от одного человека к другому, – слишком легко забывают о том, насколько разными бывают люди в реальной жизни.

– К примеру, вроде меня, – сказал он.

– Как это? – спросил я.

– Речь о моей анатомии. – С этими словами он распахнул гавайскую рубашку и гордо продемонстрировал грудь не с двумя, а с тремя мужскими сосками.

– Настоящая ошибка природы, – пошутил я. – И какая от этого польза?

Подобно студентам-медикам, которыми мы когда-то были, мы пустились в мальчишескую шутливую дискуссию: поскольку мужские соски бесполезны, кто из нас был более бесполезным, обладатель двух или трех сосков? Так мы познакомились, и все в его личности – любовь к музыке и игре на гитаре, подкупающая манера разговора и молодой голос – говорило о том, что он по-прежнему принадлежал к бесшабашной эпохе 1960-х, с ее свободной любовью, музыкой и открытыми эмоциями.

Но не все так просто.

Московиц профессионально занимается проблемами хронической боли у других людей. Их страдания неизвестны большинству остальных отчасти потому, что эти люди настолько измучены болью, что не тратят остатки энергии на описание своих горестей для тех, кто не в состоянии помочь им. Хроническая боль может не отражаться на лице пациента или придавать ему истощенный, призрачный вид – она высасывает жизнь из человека. С другой стороны, Московицу приходится в полной мере разделять ее. Он и другой психиатр, который стал специалистом по боли, его старый южный друг Роберт «Бобби» Хайнс, основали клинику Bay Area Medical Associates в Сосалито, штат Калифорния, где лечат пациентов с Западного побережья, страдающих «неустранимой болью»: тех, кто перепробовал все другие методы, включая разнообразные препараты, «нервную блокаду» (регулярные инъекции анестетиков) и акупунктуру. Это пациенты, перед которыми оказались бессильными все традиционные и альтернативные методы терапии, пациенты, которым обычно говорят: «Мы сделали для вас все, что было возможно».

– Мы находимся в самом конце очереди, – говорит Московиц. – К нам приходят люди, готовые умереть со своей болью.

Московиц стал заниматься медициной боли, много лет проработав психиатром. Он имеет все профессиональные и научные заслуги: он прошел экзаменационную программу Американского совета медицины боли (экзамены на квалификацию специалистов по медицине боли); он является бывшим председателем образовательного комитета Американской академии медицины боли и имеет дополнительную научную степень в области психосоматической медицины. Но Московиц стал мировым лидером по использованию нейропластичности для лечения боли лишь после некоторых открытий, сделанных во время лечения самого себя.

Урок боли: аварийная блокировка.

26 июня 1999 года, когда Московицу было 49 лет, они с другом украдкой заглянули на армейский полевой склад в Сан-Рафаэле, так как он слышал, что там стоят танки и другие бронемашины, предназначенные для военного парада в День независимости 4 июля. Он не смог противостоять мальчишескому искушению забраться на башню танка. Когда он спрыгнул вниз, то зацепился штаниной за острый выступ для дополнительных топливных баков на броне. В результате одна его нога рывком задралась на пять футов, и он слышал три щелчка; это ломалась бедренная кость, самая длинная в теле человека. Когда он посмотрел на свою ногу, то увидел, что она торчит влево под прямым углом к другой ноге. «Я был уже староват, чтобы прыгать с танков или джипов, – сказал он. – Позже, когда я обратился к другу-юристу, который специализировался на травмах, тот сказал: “Если бы тебе было семь лет, это было бы блестящее дело”».

Как специалист по боли, он воспользовался этой ситуацией для наблюдения феномена, о котором рассказывал студентам, но никогда не испытывал на личном опыте; этот феномен занял центральное место в его исследованиях по нейропластичности. Сразу же после падения уровень его боли составлял 10 по десятибалльной шкале, то есть 10/10 на профессиональном жаргоне. Боль принято измерять по шкале от 0/10 до 10/10 (десятка равнозначна попаданию в кипящее масло). Раньше он не мог сказать наверняка, сможет ли сам выдержать настоящую 10/10. Оказалось, что сможет.

– Первой моей мыслью было: как же я пойду на работу в понедельник? – сказал он мне. – Потом, неподвижно лежа на земле в ожидании «Скорой помощи», я осознал, что когда прекратил двигаться, то вообще не испытывал никакой боли. Я подумал: «Ого, это и впрямь работает! Мой мозг просто отключает ощущение боли, чему я годами учил моих студентов. Я из первых рук получил данные о том, что мозг сам по себе может устранять боль, в то время как я, будучи специалистом по боли, пытался сделать это для пациентов с помощью обезболивающих средств, инъекций и электрической стимуляции. Пока я не двигался, боль была нулевой примерно в течение минуты.

Когда приехала «Скорая помощь», мне дали шесть миллиграммов морфина. Я сказал: «Вкатите еще восемь кубиков». Они ответили: «Мы не можем». Тогда я сказал, что являюсь специалистом по исследованию боли, и они послушались, но, когда они передвигали меня, боль все равно составляла 10/10.

Мозг может выключать ощущение боли, так как настоящая функция острой боли заключается не в том, чтобы мучить нас, а в том, чтобы предупреждать об опасности.

Действительно, слово «боль» происходит от древнегреческого «poine», что значит «штраф», через латинское «poena», что значит «наказание», но в биологическом смысле боль не является наказанием ради наказания. Система боли – это неумолимый страж человеческого организма, сигнальная система поощрений и наказаний. Она наказывает нас, когда мы собираемся совершить нечто, способное причинить еще больший вред уже поврежденному организму, и вознаграждает нас облегчением, когда мы прекращаем это делать.

Пока Московиц оставался неподвижным, с точки зрения мозга он находился вне опасности. Он также знал, что «боль» на самом деле не была сосредоточена в сломанной ноге. «Моя нога лишь посылала сигналы моему мозгу. Благодаря общему наркозу, который погружает в сон высшие отделы головного мозга, нам известно, что если мозг не обрабатывает эти сигналы, то боль отсутствует». Но общий наркоз отключает сознание для устранения боли, а здесь человек лежал в агонии на земле, и в какой-то момент его мозг, находившийся в полном сознании, отключил болевые ощущения. Если бы он только мог узнать, как использовать этот выключатель у своих пациентов!

Но не только движение представляло опасность для Московица. Он едва не умер, пока дожидался «Скорой помощи», из-за того, что сердце перекачало около половины общего объема крови в его ногу, так что она раздулась вдвое от нормального размера: «Моя нога была размером с мою талию». Было почти чудом, что он не умер от недостаточного притока крови к жизненно важным органам. Но он доехал до клиники, где «хирург вставил мне в ногу самую большую пластину, какая у них была, и сказал, что если бы понадобился еще один винт, пришлось бы ампутировать ногу».

Во время операции он два раза был близок к смерти. Сначала произошло образование эмбола (кровяного сгустка), который мог оказаться в его легких или мозге и привести к закупориванию кровеносных путей. Потом катетер, вставленный в мочеиспускательный канал, проткнул его прямую кишку, что вызвало лихорадку и септический шок – опасное для жизни состояние, при котором организм не может справиться с инфекцией. Его кровяное давление упало до 80/40.

Тем не менее он выжил и усвоил еще один урок боли: разумное употребление достаточного количества морфина во время острой боли избавило его нервную систему от необходимости постоянно повторять свое напоминание об опасности, что спасло его от развития хронического болевого синдрома. (Именно поэтому он потребовал больше морфина для снятия острой боли.) Несмотря на сильную травму, в последующие годы он испытывал лишь слабую боль в ноге и мог пройти полторы мили, что мы и сделали на гавайском пляже, не испытывая болевых ощущений.

Тот факт, что мозг способен внезапно отключать боль, противоречит нашему «разумному» мнению, что болевые ощущения исходят от тела. Традиционный научный взгляд на боль, сформулированный французским философом Рене Декартом четыреста лет назад, заключался в том, что при травме наши нервы подают односторонний сигнал в мозг, а интенсивность боли пропорциональна тяжести повреждений. Иными словами, боль предоставляет точный отчет о степени телесных повреждений, а роль мозга заключается лишь в приеме этого отчета.

Но эти взгляды были опровергнуты в 1965 году, когда неврологи Рональд Мелзак (канадец, изучавший фантомные конечности) и Патрик Уолл (англичанин, изучавший теорию боли и нейронной пластичности) опубликовали самую важную статью в истории исследований боли[3] под названием «Механизмы боли: новая теория». Уолл и Мелзак утверждали, что система восприятия боли распределена в головном и спинном мозге и что мозг не является пассивным реципиентом, а контролирует интенсивность болевых ощущений. В своей «теории контроля ворот» они предполагали, что болевые сигналы, идущие от поврежденных тканей через нервную систему, проходят через несколько контрольных точек, или «ворот», начинающихся в спинном мозге, прежде чем поступают в головной мозг. Эти сообщения попадают в мозг лишь при наличии «разрешения» сделать это, после определения, являются ли они достаточно важными для дальнейшей обработки. (В 1981 году, когда президент Рейган получил пулевое ранение в грудь, он сначала продолжал стоять, и ни он сам, ни сотрудники секретной службы не знали о том, что в него попала пуля. Впоследствии он шутил: «Раньше в меня стреляли только в кино. Там вы всегда делаете вид, что вам больно. Теперь я знаю, что так бывает не всегда».) Если «разрешение» получено, ворота открываются, и наши болевые ощущения усиливаются определенными нейронами, передающими болевые сигналы. Но мозг также может закрыть ворота и блокировать болевой сигнал выбросом эндорфинов, наркотических веществ, вырабатываемых нашим организмом для защиты от боли.

До инцидента Московиц преподавал студентам последний вариант «теории ворот», предполагавший наличие переключателей, контролирующих ворота. Но одно дело – знать о существовании таких переключателей, и совсем другое – знать, как использовать их, когда ты лежишь и корчишься от боли.

Еще один урок: хроническая боль – это «порочный круг» нейронной пластичности.

Случай с танком в жизни Московица был не первым, когда он совершил важные открытия о природе боли, испытав ее на себе. Несколькими годами раньше боли в шее, связанные с инцидентом во время катания на водных лыжах, преподали ему другой урок, который помог понять роль нейропластичности в болевых ощущениях. В 1994 году, катаясь на водных лыжах со своими дочерями, «большой ребенок» Московиц несся со скоростью 40 миль в час, когда внезапно перевернулся и рухнул в воду с головой, откинутой назад. В результате он заработал хроническую боль в шее. Она часто достигала уровня 8/10, и временами он просто не мог работать. Вскоре боль и борьба с ней стали занимать слишком много места в его жизни. Морфин и другие сильные анестетики, а также все известные виды лечения – физиотерапия, вытяжение (растягивание шеи), массаж, самогипноз, тепло, лед, покой, противовоспалительные средства – оказывали лишь слабый эффект. Боль мучила его в течение тринадцати месяцев и лишь усиливалась со временем.

Ему было пятьдесят семь лет, когда он дошел до предела и приступил к изучению материалов по нейронной пластичности мозга, уделяя особое внимание ее роли в развитии хронической боли. Идея о том, что хроническая боль может быть следствием перестройки нейронных связей в головном мозге под влиянием травматического события, была выдвинута немецким физиологом Манфредом Циммерманом в 1978 году[4]. Но поскольку термин «нейропластичность» оставался непризнанным еще 25 лет, идея Циммермана была почти забыта, а возможности ее практического применения для лечения боли оставались не исследованными.

Острая боль предупреждает нас о травме или болезни, посылая мозгу сигнал примерно такого содержания: «Здесь непорядок: обрати на это внимание». Но иногда травма затрагивает не только ткани, но и нейроны системы восприятия боли, включая те, что находятся в головном и спинном мозге, что приводит к невропатической боли (иногда ее также называют центральной болью, поскольку головной и спинной мозг образуют центральную нервную систему).

Невропатическая боль возникает из-за деятельности нейронов, которые образуют в нашем мозгу карты восприятия боли. Каждая область поверхности нашего тела имеет представительство в определенной области мозга, где происходит обработка сигналов, пришедших от этой части тела. Таким образом, можно сказать, что в мозгу существуют своеобразные карты тела. Прикоснитесь к любому месту на поверхности тела, и это вызовет активизацию конкретного участка карты мозга, посвященного этому месту. Карты поверхности тела являются топографически упорядоченными в том смысле, что соседние участки тела обычно соседствуют и на карте. Если нейроны нашей карты болевых ощущений оказываются поврежденными, они неустанно подают ложные сигналы тревоги и заставляют нас поверить, что источник проблемы находится в теле, тогда как на самом деле он находится в мозге. Эта система продолжает работать еще долго после того, как тело выздоравливает. Острая боль обретает вторую жизнь: она становится хронической болью.

Для понимания развития хронической боли полезно знать строение нейрона. Каждый нейрон состоит из трех частей: дендритов, тела нейрона и аксона. Дендриты – это древоподобные ответвления, получающие информацию от других нейронов. Они проводят информацию к телу нейрона, которое поддерживает жизнь клетки и содержит ДНК. Наконец, аксон представляет собой живой кабель разной длины (от микроскопических в головном мозге до тех, которые уходят в ноги и могут достигать трех футов в длину). Аксоны часто сравнивают с проводами, потому что они передают электрические импульсы с высокой скоростью (от 2 до 200 миль в час) на дендриты соседних нейронов. Нейрон может принимать два типа сигналов: те, которые приближают его к разрядке (возбуждающие сигналы), и те, которые тормозят их (ингибиторные сигналы). Когда нейрон получает достаточно возбуждающих сигналов, он генерирует свой сигнал. Когда он получает достаточное количество ингибиторных сигналов, вероятность его срабатывания значительно уменьшается.

Один из главных принципов нейропластичности гласит, что если два нейрона постоянно срабатывают вместе, то через некоторое время связь между ними укрепляется. На практике это значит, что переживаемый психический опыт приводит к структурным изменениям в нейронах, являющихся физическим субстратом переживания данного опыта. Связи между этими нейронами становятся более прочными[5]. Иными словами, когда человек узнает что-то новое, в мозге устанавливается новая связь между разными группами нейронов. Когда ребенок учит алфавит, визуальная форма буквы А соединяется со звуком «а». Каждый раз, когда ребенок смотрит на букву и повторяет звук, нейроны, ответственные за этот процесс, срабатывают вместе и постепенно «соединяются»: синаптические связи между ними становятся более прочными. При каждом повторении эти нейроны срабатывают быстрее и подают более сильные и точные сигналы, а связующая цепь становится более эффективной и способствует развитию и совершенствованию навыка.

Но обратное тоже верно. Если человек в течение длительного времени не использует определенные связи, то они ослабевают, и многие из них со временем утрачиваются. Это пример более общего принципа пластичности: феномен «используй или потеряй» («use it or lose»). Тысячи экспериментов наглядно продемонстрировали эту закономерность. Часто бывает так, что нейроны, принимавшие участие в обеспечении того или иного навыка, включаются в обеспечение других действий, осуществляемых с большей регулярностью. Иногда человек может применять принцип «используй или потеряй» для устранения бесполезных нейронных связей, так как нейроны, которые срабатывают по отдельности, не устанавливают связей друг с другом. Например, если человек имеет дурную привычку переедать, когда он взволнован или испытывает сильные негативные эмоции. При этом удовольствие от еды ассоциируется с притуплением эмоциональной боли; чтобы избавиться от этой привычки, придется приложить усилие для разрушения этой ассоциации. Для начала человек может сознательно запретить себе ходить на кухню в моменты сильных переживаний, пока не найдет лучший способ справляться со своими чувствами.

Нейронная пластичность может быть благословением, если поток сенсорных данных доставляет нам удовольствие, так как это позволяет мозгу лучше воспринимать и смаковать чувственные ощущения. Но та же самая пластичность может стать проклятием, когда входящая сенсорная информация постоянно активирует систему восприятия боли. Такое может происходить при смещении межпозвоночных дисков, когда происходит постоянное давление на нервные окончания в позвоночнике. Карта болевых ощущений у такого человека становится гиперчувствительной, и он начинает чувствовать боль, не только когда смещенный диск задевает нервный отросток при неверном движении, но и в спокойном состоянии. Сигнал боли эхом отдается в его мозгу даже при отсутствии первоначального стимула. (Нечто похожее происходит при синдроме фантомной конечности, когда человек, потерявший руку или ногу, ощущает ее присутствие и боль от травмы. Этот более сложный феномен обсуждается в книге «Пластичность мозга».)

Уолл и Мелзак показали, что хронические последствия травмы приводят не только к ложному срабатыванию нейронов в системе восприятия боли, но и к расширению «зоны восприимчивости» на внутренней карте боли (участка поверхности тела, за который они отвечают), так что мы начинаем испытывать боль в соседствующих с травмированным участках тела. Это произошло с Московицем, чья хроническая боль распространилась на обе стороны шеи.

Уолл и Мелзак также продемонстрировали, что при расширении «зоны восприимчивости» болевые сигналы могут распространяться на другие внутренние карты. Тогда у нас развивается иррадиирующая боль, при которой мы испытываем болезненные ощущения в другой части тела, удаленной от непосредственного повреждения. В конечном счете система восприятия боли срабатывает с такой легкостью, что человек испытывает непрестанную мучительную боль в довольно обширной области, – и это в ответ на самую незначительную стимуляцию нерва.

Таким образом, чем чаще Московиц испытывал приступы боли в шее, тем быстрее нейроны его мозга распознавали ее и тем более интенсивной она становилась. Этот хорошо известный нейропластический процесс называется наведенной болью, поскольку чем чаще срабатывают рецепторы болевой системы, тем более чувствительными они становятся.

Московиц понимал, что у него развился синдром хронической боли и он попал в порочный круг: каждый раз, когда он испытывал приступ боли, его мозг за счет своей пластичности становился более чувствительным к ней и усиливал болевое ощущение, что приводило к новому, более острому приступу. Интенсивность болевого сигнала, его продолжительность и участок тела, «оккупированный» болью, возрастали с каждым следующим разом.

Это был случай образования порочного круга нейронной пластичности.

В 1999 году Московиц стал рисовать на компьютере схемы, показывающие, как хроническая боль приводит к расширению внутренних карт боли в нашем мозге. В то время медицина боли обращала больше внимания на обработку болевых сигналов в спинном мозге и периферической нервной системе, чем в головном мозге. Даже в 2006 году в фундаментальной работе Уолла и Мелзака «Учебник боли» содержался раздел о нейронной пластичности и спинном мозге, но ничего не говорилось о нейронной пластичности головного мозга. Только несколько лет спустя в своей статье «Основные факторы боли»[6] Московиц начал смещать акценты.

Московиц определял хроническую боль как «усвоенную боль». Хроническая боль не только указывает на болезнь; она сама является болезнью.

Сигнальная система организма застревает в положении «включено» из-за того, что человек оказывается не в состоянии устранить причину острой боли, и это повреждает центральную нервную систему. И «когда боль становится хронической, избавиться от нее уже гораздо труднее»[7].

Размышления Московица были схожи с другой теорией Мелзака, которую он назвал нейроматриксной теорией боли. Острая боль – это ощущение, которое мы испытываем, когда в мозг поступает поток сигналов от сенсорных рецепторов. Но хроническая боль представляет собой более сложный процесс, управляемый высшими отделами нервной системы. Суть нейроматриксной теории заключается в том, что хроническая боль является в большей степени восприятием, чем физическим ощущением, потому что «сырое» ощущение является лишь основой, помимо которой мозг учитывает еще множество факторов, прежде чем сделать окончательный вывод о степени опасности данного воздействия. Десятками исследований показано: для конструирования нашего субъективного восприятия боли мозг оценивает не только полученные телом повреждения, но и возможность предпринять какие-либо действия для уменьшения уровня боли. На основе этих оценок формируются ожидания улучшения или ухудшения ситуации. Именно эти ожидания являются основным фактором, определяющим уровень испытываемой субъективной боли[8]. Поскольку мозг сильно влияет на восприятие физической боли, Мелзак представляет ее в основном как «продукт деятельности центральной нервной системы»[9].

Таким образом, болевой сигнал не является однонаправленным, идущим от тела к мозгу; он постоянно рециркулирует от тела к мозгу и обратно. Поступление болевого сигнала в мозг – это только начало. Он запускает огромное количество автоматических реакций, направленных на противодействие дальнейшему ущербу и скорейшее выздоровление. Мы отшатываемся от источника угрозы; мы бережем поврежденные конечности и стараемся не шевелить ими; мы стонем и зовем на помощь; мы оцениваем и переоцениваем серьезность травмы, если можем это сделать, и, как показывают исследования, впадаем в отчаяние или питаем надежду на лучшее в зависимости от этих оценок. Если человек испытывает боль за грудиной, которая простреливает в левую руку, и думает, что это симптомы сердечного приступа, он будет испытывать более интенсивную боль, чем в том случае, когда врач заверяет его, что это лишь мышечный спазм.

«Мозг переходит в контрнаступление[10], – написал Московиц, воспользовавшись военной метафорой, – против афферентных сигналов в попытке подавить избыточную активность». Он описал все факторы модуляции боли, вовлеченные в этот процесс, – от высших, возникающих в коре головного мозга (где происходит мышление), до «низших», расположенных в спинном мозге.

Соревнование по нейропластике.

В своем стремлении обуздать хроническую боль Московиц к 2007 году прочитал 15 000 страниц неврологических исследований. Ему хотелось лучше понять закономерности нейропластических изменений и испытать их на практике. Он узнал, что человек не только может укрепить связи между разными участками мозга, одновременно активируя их работу, но и ослаблять эти связи, потому что «нейроны, которые срабатывают по отдельности, не устанавливают связей друг с другом».

Мог ли он, используя для своих целей только афферентный поток стимулов, приступить к ослаблению связей, которые сформировались на его внутренних картах боли?

Он узнал, что в нашем мозге, который действует по принципу «используй или потеряй», происходит непрерывное соревнование за «недвижимое имущество» в корковых областях. Деятельность, которой мозг занимается регулярно, занимает все больше места и «крадет» ресурсы у других областей. Он нарисовал три схемы мозга, суммировавшие, что ему удалось узнать. Первой была схема мозга при состоянии острой боли с шестнадцатью участками повышенной активности. Второй была схема мозга при хронической боли, где те же участки были активированы, но расширены на соседние области. Третья схема изображала мозг человека, не испытывающего никакой боли.

Анализируя активизированные при хронической боли области, он заметил, что многие из этих областей, когда не обрабатывают болевые ощущения, участвуют в обеспечении других процессов: мышления, ощущений, движения, памяти и эмоций. Это наблюдение объясняло, почему, испытывая боль, мы не можем сосредоточиться или ясно мыслить; не можем отчетливо воспринимать окружающий мир и часто не выносим определенные звуки или яркий свет; почему мы не можем изящно двигаться; почему мы не можем нормально контролировать наши чувства, становимся раздражительными и склонными ко внезапным эмоциональным взрывам. Участки, которые в норме регулируют эти функции, были «украдены» для обработки болевых сигналов.

Невролог Майкл Мерцених продемонстрировал соревновательный характер нейронной пластичности, впервые составив карту мозга обезьяны, меняющуюся в реальном времени. Картирование мозга означает определение участков мозга, обеспечивающих выполнение той или иной функции. К примеру, ощущения, исходящие от пальцев нашей правой руки, обрабатываются в осязательной зоне нашего левого полушария, и каждый палец имеет отдельное нейронное представительство в сенсорной коре, где обрабатываются поступающие от него сигналы. Активность нейронов, обрабатывающих эти ощущения, можно регистрировать с помощью микроэлектродов – иголок, погружаемых в отдельный нейрон или предельно близко к нему. Электрические сигналы от микроэлектрода передаются на усилитель, а потом на осциллограф с экраном, который позволяет ученым видеть и слышать, как активируется нейрон. Погружая микроэлектрод в осязательную зону большого пальца на внутренней карте мозга, а потом прикасаясь к большому пальцу, ученый может видеть на экране, как срабатывают «его» нейроны.

Мерцених картировал целую руку обезьяны. Он начал с прикосновения к первому пальцу и обнаружил, какой участок мозга активируется при этом. После обнаружения и определения границ этого участка он перешел к следующему пальцу. Так он определил пять соседних участков для всех пяти пальцев.

Потом он ампутировал третий палец животного. Через несколько месяцев он заново картировал руку обезьяны и установил, что внутренние карты для второго и четвертого пальца увеличились в размере и заняли место, первоначально определенное для третьего пальца. Поскольку мозг больше не получал сигналы от третьего пальца, а второй и четвертый стали выполнять больше работы, они заняли его место на карте. Это было предельно ясной демонстрацией того, что внутренние карты нашего мозга постоянно развиваются, что существует соперничество за «недвижимое имущество» в корковых областях и что ресурсы мозга распределяются в соответствии с принципом «используй, или потеряешь».

Идея Московица была простой: что, если он сможет использовать конкурентную пластичность мозга для собственной выгоды? Что будет, если при наступлении боли, вместо того чтобы допустить «пиратский захват» соседних участков для обработки болевых ощущений, он сможет вернуть их к первоначальным, основным задачам, заставив себя выполнять эти задачи независимо от интенсивности боли?

Что, если при очередном приступе боли он попытается преодолеть естественную склонность отступить, лечь, перестать думать и замкнуться в себе? Московиц решил, что мозг нуждается во встречной стимуляции. Он заставит эти участки мозга обрабатывать все, кроме боли, чтобы ослабить порочные связи, сформированные хронической болью.

За годы работы в области медицины боли он хорошо запомнил ключевые области мозга, на которых ему предстояло сосредоточиться. Каждая из них могла и обрабатывать болевые ощущения, и выполнять другие психические функции. Он составил список того, что делает каждая из них помимо обработки боли, чтобы быть готовым к этим занятиям, когда боль придет. К примеру, область мозга, называемая соматосенсорной корой («сома» означает «тело»), обрабатывает большую часть сенсорных данных, включая боль, вибрацию и осязание. Что будет, если при наступлении боли он наполнит свой мозг вибрацией и другими осязательными ощущениями? Смогут ли эти ощущения удержать соматосенсорные области от обработки боли?

Он составил список областей мозга, которые выбрал в качестве целей (таблица 1).

Таблица 1

Основные области мозга, обрабатывающие болевые сигналы.

Московиц знал, что когда какая-либо часть мозга обрабатывает острую боль, лишь около 5 % нейронов в этой области участвуют в обработке боли. При хронической боли постоянная активизация и укрепление связей увеличивали это число до 15–25 %. Таким образом, от 10 до 20 % нейронов оказывались «украденными» для обработки хронической боли. Их-то он и собирался вернуть обратно.

В апреле 2007 года он применил свою теорию на практике. Он решил, что сначала воспользуется визуальной стимуляцией для преодоления боли. Огромная часть нашего мозга посвящена обработке зрительных образов, и будет неплохо иметь ее на своей стороне в этом состязании. Он знал две области мозга, где происходит обработка и зрительной информации, и болевых ощущений: заднюю поясную кору (которая помогает определять расположение предметов в пространстве) и заднюю теменную долю (которая также обрабатывает зрительные данные).

Как только начинался очередной приступ боли, Московиц сразу же приступал к визуализации. Но что он представлял? Чтобы поддерживать мотивацию, он визуализировал те самые карты мозга, которые недавно составил, и напоминал себе, что мозг действительно может изменяться. Сначала он представлял схему мозга при хронической боли и наблюдал расширение участков болевой нейронной активности, вызванное нейропластическими изменениями. Потом он представлял, как эти участки начинают сжиматься и уменьшаться в размерах, представлял мозг так, словно не испытывал никакой боли. «Мне приходилось неустанно работать, чтобы преодолевать болевые сигналы», – говорил Московиц. Он встречал каждый приступ боли образом уменьшающейся карты болевых ощущений, сознательно заставляя заднюю поясную кору и заднюю теменную долю обрабатывать этот визуальный образ.

За первые три недели он достиг очень незначительного уменьшения боли, но упрямо продолжал следовать своей методике, внушая себе «разорвать связи, сократить карту». Через месяц он вошел во вкус и применял методику так добросовестно, что не допускал ни одного приступа без встречной визуализации или другой умственной деятельности, противостоящей боли.

Метод работал. Через полтора месяца боль в спине между плечами и возле лопаток совершенно исчезла и больше не возвращалась. Через четыре месяца впервые начались временные передышки от болей в шее. А через год он почти полностью избавился от боли: ее средний уровень составлял 0/10. При кратких рецидивах (обычно от неуклюжего положения шеи, после долгой поездки за рулем или во время простуды) он мог за несколько минут довести боль до нуля. После тринадцати лет хронических болей его жизнь совершенно изменилась. Все эти годы средний уровень его боли составлял 5/10, но мог варьировать от 8/10 (даже при обезболивании) до 3/10 в лучшие дни.

Исчезновение боли обратило вспять первоначальную схему ее расширения. После травмы он испытывал острую боль с левой стороны шеи, именно там, где произошло повреждение. Со временем, когда боль стала хронической, она нейропластическим образом распространилась на правую сторону шеи и ниже, до середины спины. Теперь с помощью визуализации он добился того, что границы болезненного участка с правой стороны впервые начали сокращаться. Потом боль с левой стороны также начала уменьшаться и постепенно прошла.

Уже через полтора месяца результативной терапии он стал делиться с пациентами своими находками.

Его первый нейропластический пациент.

Джен Сэндин было немного более сорока лет, и она работала сиделкой в кабинете кардиотерапии в клинике «Секвойя» в Редвуд-Сити, Калифорния. Однажды во время ее смены пациентка, весившая 127 кг, случайно порезала себе ногу и впала в истерику. Боясь упасть, она протянула руки и так плотно обхватила Джен за шею, что та не могла дышать: «Это было похоже на смертельную удавку». Женщина визжала и боялась перенести вес на поврежденную ногу. Джен не могла переместить ее сама, поэтому попросила ассистента подвести пациентку к кровати и приготовиться поднять и уложить ее. На счет «раз, два, три» Джен потянула, но ассистент, отвлекшийся на крики пациентки, не помог ей с другой стороны, и Джен внезапно приняла на себя почти сто тридцать килограммов живого веса. «Я услышала треск, похожий на разрыв резиновой ленты, и почувствовала, как что-то сломалось у меня внутри», – вспоминала она. Все пять ее люмбальных (поясничных) межпозвоночных дисков были повреждены, а нижний выскользнул наружу и надавил на корешок нерва. У нее развились пояснично-крестцовые радикулитные боли в обеих ногах, она не могла ходить. Каждый раз, когда она двигалась, ее позвоночник издавал хрустящий звук.

Джен с острой болью доставили в палату интенсивной терапии. Там диагностировали повреждение всех дисков пяти поясничных позвонков. После дополнительных тестов ей сообщили, что, скорее всего, понадобится хирургическое вмешательство для жесткого соединения этих пяти позвонков. За следующие несколько лет она прошла все курсы традиционной обезболивающей терапии, включая физиотерапию и сильнодействующие препараты группы опиатов. Но ничто не помогло, и боль стала хронической. Хирурги сказали, что нижняя часть ее спины слишком сильно повреждена для операции. После провала нескольких попыток вернуться к работе ей присвоили статус инвалида. Джен казалось, что ее жизнь кончена. «Я впала в депрессию и подумывала о самоубийстве. Не имело значения, какие средства прописывали врачи: боль не уходила. Я не могла даже смотреть телевизор или читать, потому что наряду с болью те препараты, которые я принимала, помещали меня в «серую зону». Там не было смысла жить дальше». Следующие десять лет она провела дома, не выходя на улицу, если не считать визитов к врачу.

К моменту знакомства с Московицем Джен уже десять лет была инвалидом и страдала от хронической боли. Малейшее неверное движение причиняло невыносимые мучения. Она целые дни проводила в джакузи и принимала огромные дозы сильнодействующих анестетиков вроде морфина, понижавших уровень боли до 5/10. Часто она проводила двенадцать часов в день в японском массажном кресле, но почти не получала облегчения. Согнувшаяся над тростью, она едва смогла дойти до кабинета Московица.

Сейчас июль 2009 года. Женщине, которую я вижу перед собой, исполнилось 62 года; она улыбчивая, подвижная, спокойная и не принимает никаких лекарств. Московиц проработал с Джен около пяти лет, пользуясь сильнодействующими анестетиками, но в июне 2007 года он познакомил ее с идеей аутотренинга с использованием его нейропластической методики. Для того чтобы надлежащим образом мотивировать Джен – а ей предстояло мысленно противостоять боли каждую секунду в следующие недели, – он решил, что сначала она должна усвоить концепцию нейронной пластичности и черпать вдохновение в успехах других людей, которые считались неизлечимо больными.

– Однажды Московиц сказал мне: «О’кей, у меня есть кое-что новое», и вручил мне вашу книгу, – сказала мне Джен. – Я стала читать ее, чтобы понять, как работает пластичность мозга. Книга дала мне возможность думать, что я могу что-то сделать. Когда я прочла о разнообразии связей, образующихся в мозге, у меня появилась мысль, что, наверно, действительно можно найти какой-то выход.

Московиц показал ей три схемы мозга и объяснил, что она должна быть более упорной, чем боль, когда будет фокусировать внимание на них. Он предложил ей сначала рассмотреть рисунки, потом отложить их в сторону и представить их себе, одновременно думая о возвращении своего мозга в нормальное состояние. Он побуждал ее держаться за мысль, что, если ее мозг будет выглядеть как на третьей схеме, она не будет испытывать никакой боли.

– Я начала делать то, о чем говорилось в книге, – сказала она мне, – и то, что он говорил о практическом применении этих идей. Он посоветовал мне семь раз в день смотреть на схемы мозга. Но я сидела в массажном кресле и смотрела на них весь день, потому что мне больше нечем было заняться. Я визуализировала возбужденные центры боли, а потом думала о том, что боль исходит у меня из поясницы. Потом я представляла, как боль поднимается по позвоночнику в мой мозг, но болевые центры не срабатывают. За эти две недели у меня были моменты, когда я не чувствовала боли… Эти периоды были не слишком длинными, потому что я думала: «О, это не продлится долго». И затем я думала: «Ох, вот она и вернулась… не стоит слишком надеяться».

К началу третьей недели у меня выдавалось по две минуты в день без хронической боли. Однако как только я прекращала визуализацию, боль тут же возвращалась. К концу третьей недели мне показалось, что периоды без боли увеличились. Но это продолжалось так недолго, что, честно говоря, я не верила, что боль может пройти насовсем.

К концу четвертой недели периоды без боли увеличились с пятнадцати минут до получаса. Я подумала: «Это скоро кончится».

И оно закончилось.

Потом Джен начала отказываться от лекарств, опасаясь того, что боль может вернуться, но она не возвращалась. «Я подумала: это плацебо? Но боль все равно не возвращалась. Она так и не вернулась».

Когда я впервые увидел Джен, она не принимала никаких лекарств и не испытывала боли уже полтора года, а ее жизнь вернулась к норме. «Я как будто проспала целых десять лет. Теперь мне хочется бодрствовать двадцать четыре часа в сутки, читать и возместить все, что я пропустила. Я хочу все время быть активной».

Принципы нейропластического лечения.

На основе идеи нейронной пластичности Московиц сформулировал определенные принципы, напоминающие пациентам, как нужно организовать свой разум (затуманенный и дезориентированный болью), чтобы противостоять боли. Список этих принципов включает мотивацию, намерение, упорство, надежность, возможность и восстановление.

Первый принцип – это мотивация. Большинство пациентов с хронической болью приходили к врачам с пассивным отношением к собственным страданиям. Их приучили к тому, что их роль сводится к приему таблеток или инъекций. Как правило, они были настолько поглощены своей болью, что легко соглашались на пассивную роль в перерывах между визитами к врачу в надежде, что врач найдет волшебное средство, которое сделает их существование более сносным.

Теперь, пользуясь методом Московица, пациент должен был стать активным, читать о развитии болевого синдрома, заниматься визуализацией (или ее аналогами) и взять на себя ответственность за успешность терапии.

Мотивация по методу Московица бывает особенно трудной в первые недели, когда пациент не может быть уверен в результате и обнаруживает, что после первых незначительных успехов боль возвращается. Пациенты склонны рассматривать такие неудачи как свидетельство своей беспомощности и причину для прекращения попыток. Фокус же заключается в том, чтобы использовать каждый приступ боли как мотивирующую силу, возможность применить метод, который в конце концов сработает.

Намерение – это тонкая концепция. Первоначальное намерение заключается не в том, чтобы избавиться от боли, а в использовании разума для изменения своего мозга. Ожидание быстрой награды в виде ослабления боли усложняет процесс, так как награда приходит далеко не сразу. На ранних этапах особенно важны психические усилия и желание перемен. Эти усилия помогают выстроить новые нейронные сети и ослабить усвоенные схемы восприятия боли. Действенным вознаграждением после очередного приступа будет возможность сказать: «Я воспользовался этим приступом как возможностью испытать силу моего разума и сформировать новые связи в моем мозге, что будет полезно в долгосрочной перспективе», а не «Со мной случился очередной приступ, я пытался избавиться от него, но мне по-прежнему больно». В своем руководстве для пациентов Московиц пишет: «Если вы сосредоточены лишь на обуздании текущей боли, результаты будут мимолетными и разочаровывающими. Контроль боли определенно является частью программы, но настоящая цель заключается в ослаблении чрезмерно упрочившихся связей в системе восприятия боли и восстановлении более сбалансированного функционирования тех отделов мозга, где происходит обработка болевых сигналов».

Упорство – это самая простая концепция. Вторжение боли в сознание подает сигнал к противодействию. Сложная часть заключается в том, что когда боль только начинается, пациент может решить, что можно ее перетерпеть, или просто отвлечься в надежде на то, что она пройдет сама, или принять таблетку и подавить боль в зародыше. Но терпение в сочетании с попытками отвлечься на другие занятия не создает достаточно интенсивной сосредоточенности, чтобы разорвать мертвую хватку хронической боли. Исследования нейронной пластичности показывают, что интенсивная сосредоточенность необходима для изменения нейронных сетей и формирования новых связей. Нужно не поддаваться искушению отвлечься, так как это позволяет боли беспрепятственно перестраивать ваш мозг. Таким образом, даже если боль кажется терпимой, отсутствие противодействия может усилить ее в следующий раз. Упорство означает следующее: каждый раз, когда вы испытываете боль, нужно сопротивляться ей с полной сосредоточенностью и конкретным намерением перестроить свой мозг и сделать его таким, каким он был до начала хронической боли. Никаких исключений. Никаких компромиссов с болью.

Надежность служит напоминанием о том, что мозг не является врагом и что пациент может полагаться на него в деле возвращения к нормальной жизни при условии поддержания четкого намерения и упорных усилий. По физиологическим причинам человек, испытывающий боль, чувствует себя наказанным этой пыткой. Но за исключением определенных невротических конфликтов, обычно связанных с подсознательным чувством вины, мозг и нервная система не пытаются «наказать» страдающего человека. Как и все живые системы, мозг постоянно стремится к стабильному состоянию. Проблема в том, что иногда он стабилизируется в состоянии хронической боли. Но если дать ему возможность вернуться к прежнему состоянию, свободному от боли, пока хроническая боль не устоялась, он скорее всего не воспротивится этой перемене. В конце концов, болевая система развилась в ходе эволюции для защиты живых существ. Это не враг, а охранная сигнализация. «Когда бессознательных систем оказывается недостаточно для разрешения проблемы между мозгом и телом, нам приходится применять сознательный контроль в форме инструкций до тех пор, пока тело и мозг не смогут нормально функционировать без сознательного вмешательства, – пишет Московиц. – Доказано, что тело и мозг могут превращать сознательные усилия в бессознательные действия, что позволяет нам двигаться от удержания намерений к полному контролю, возвращая хроническую боль к мимолетным симптомам острой боли».

Возможность означает отношение к каждому приступу боли как к шансу восстановить неисправную сигнальную систему. Хотя приветствовать боль трудно, она все же может восприниматься конструктивно, если человек понимает, что берет дело в свои руки и пользуется болью для излечения. По словам Московица, «хроническая боль устрашает, потому что она воздействует на миндалевидное тело до того, как достигает тех областей мозга, которые модифицируют наши эмоциональные реакции. В результате мы снова переживаем травму, которая причинила боль, и это переживание снова и снова подкрепляется болью. Страх деморализует нас, и по мере расширения участков, обрабатывающих восприятие боли, мы постепенно утрачиваем способность решать проблемы, регулировать эмоции, разрешать конфликты, общаться с другими людьми, отличать другие ощущения от боли, эффективно планировать и даже помнить о том, как можно применить наш прошлый опыт для обуздания боли. Каждый раз, когда боль усиливается, нам кажется, будто она пришла навсегда и мы должны избежать ее любой ценой. Миндалевидное тело – это не место для умеренности и здравых суждений. Это место крайних эмоций, реакции «борись или беги» и посттравматического стресса. Постоянная боль деморализует большинство людей. С другой стороны, если мы превращаем приступы боли в возможность использовать наш мозг отдельно от тела для достижения контроля над болью, то вместо ужаса при ее наступлении мы видим шанс избавиться от нее… В сущности, мы превращаем хроническую боль в симптом, в сигнал, призывающий нас что-то сделать для ее прекращения».

Восстановление означает, что цель состоит не в маскировке боли или ее притуплении с помощью лечения или анестетиков, а в восстановлении нормального функционирования мозга.

Когда Московиц смог предложить своим пациентам эти шесть принципов и мотивировать их к достижению амбициозной цели – полной нормализации функционирования мозга, – их позиция изменилась. Теперь, когда они достигали скромных успехов, то испытывали не просто временное «облегчение», но и растущую надежду, которую они затем использовали для новых усилий. Порочный круг превращался в цикл исцеления.

Как визуализация уменьшает ощущение боли.

До сих пор мы объясняли успех, достигнутый Московицем, феноменом конкурентной пластичности. К примеру, часть мозга (задняя теменная доля) в нормальном состоянии может обрабатывать и болевые ощущения, и зрительное восприятие. С помощью постоянной визуализации Джен мешала задней теменной доле обрабатывать болевые ощущения. Постоянная визуализация – самый непосредственный способ использования мышления для стимуляции нейронов (нейростимуляции). При сканировании головного мозга мы наблюдаем приток крови к активизированным зрительным областям. Но здесь мы оставили в стороне то обстоятельство, что Джен и Московиц пользовались специфической формой визуализации: они представляли, как уменьшаются области мозга, задействованные в обработке болевых ощущений.

Я был заинтригован таким использованием визуальных символов, которое, впрочем, нельзя назвать новым. Гипнотизеры часто пользуются им для облегчения боли, когда предлагают пациентам вообразить, как болезненный участок сжимается, выцветает или отдаляется от них. В неврологическом смысле гипнотизеры привлекают своих клиентов к эксперименту не с физическим телом, но с субъективным представлением о теле, которое психиатры называют «схемой тела». Он впервые был описан Полем Шилдером, психиатром и учеником Фрейда, который указал, что схема тела в нашем представлении не идентична физическому телу.

Схема тела формируется в сознании и репрезентируется в мозге, а потом неосознанно проецируется на физическое тело. Нейробиологи иногда называют его «виртуальным телом», подчеркивая то обстоятельство, что оно существует в сознании независимо от физического тела. Схема тела формируется на основе данных от множества карт мозга, включающих зрение, осязание, боль и проприоцепцию (ощущение положения конечностей в пространстве); в сущности, используются данные от любой карты, которая содержит сенсорную или даже эмоциональную информацию о нашем теле. Таким образом, это общая сумма входящих данных от всех органов чувств плюс эмоциональное представление человека о собственном теле.

Схема тела может вполне соответствовать физическому телу в том смысле, что она может быть довольно точным представлением о нем. В таких ситуациях мы даже можем забыть о том, что схема тела является порождением нашего сознания, отличающимся от реального тела. Но когда схема тела не совпадает с реальным телом, разница становится хорошо заметна. Многие из нас ощущали это несоответствие, даже не сознавая его, когда зубной врач давал нам анестетик: челюсть и скулы внезапно казались гораздо больше, чем на самом деле. Это несоответствие проявляется, когда молодая невротичка с анорексией смотрится в зеркало и утверждает, что она толстая, хотя на самом деле – кожа и кости, организм находится на грани истощения. На ее субъективной схеме тела присутствует лишний вес, хотя на самом деле она похожа на живой скелет.

Примерно в то же время, когда Московиц стал пользоваться визуализацией, а его пациенты с хронической болью представляли, как уменьшаются болевые карты их мозга, австралийские ученые добились сходных результатов, заставляя пациентов в лаборатории «сжимать» их схему тела для перестройки связей в мозге. В 2008 году Г. Лоример Мозли, австралийский невролог и один из наиболее изобретательных специалистов по боли, со своими коллегами Тимоти Парсонсом и Чарльзом Спенсом, провел оригинальное исследование людей, страдавших от хронической боли и опухания конечностей[11]. Он предложил им смотреть на свои руки при разных обстоятельствах. Сначала, в контрольной ситуации, они смотрели на руки, выполняя десять простых движений. Потом они смотрели на руки в бинокль без линз (еще одна контрольная ситуация на тот случай, если использование бинокля оказывало влияние на результаты). В третьей серии эксперимента они смотрели на руки и выполняли движения, глядя в бинокль с двукратным увеличением. В последней серии они смотрели в бинокль с противоположного конца, отчего руки казались меньше.

Исследователи обнаружили, что боль усиливалась, когда изображение рук увеличивалось, и уменьшалась, когда руки казались миниатюрными.

Скептик может поинтересоваться надежностью показаний пациентов, которые оценивали сами себя. Но у этих пациентов действительно опухали руки, и когда исследователи измеряли окружность их пальцев во время эксперимента, они отметили, что опухание усиливалось, когда пациенты рассматривали свои руки под увеличением.

Это примечательное исследование еще раз доказывает, что восприятие боли не полностью определяется сенсорной информацией от болевых рецепторов, но зависит и от схемы тела. Когда мозг, опираясь на искаженные зрительные данные, поступающие через бинокль, определяет, что боль исходит от небольшого участка, он приходит к выводу: «Ущерб минимален». (Мозли предполагает, что боль уменьшается, поскольку мозг содержит «визуально-тактильные» клетки, которые одновременно обрабатывают зрительные и тактильные ощущения, и что визуальное увеличение поврежденного участка увеличивает активацию этих клеток.)

Другой новаторский эксперимент в области управления болью с помощью визуализации связан со случаем, произошедшим, когда группа ученых из Ноттингемского университета в Англии отправилась на ярмарку с целью демонстрации оптической иллюзии под названием «Мираж». Местный факультет психологии разработал «Мираж» для искажения схемы тела в ходе исследования проекционных зон мозга.

На ярмарке исследователи предложили детям класть руки в коробку со встроенной камерой. Потом «Мираж» выводил искаженные изображения их рук на большой экран, где дети могли видеть их. Это был компьютерный вариант галереи кривых зеркал.

Воодушевленные исследователями, дети принимались легонько дергать себя за кончики пальцев. Когда они это делали, на экране казалось, будто их пальцы растягиваются в три или четыре раза против нормальной длины. Когда они давили на пальцы, те сжимались на экране. Иными словами, изображение на экране искажало зрительную информацию о состоянии их рук, хотя физическое тело оставалось неизменным.

Бабушка одного из детей подумала, что это выглядит забавно, и попробовала сама. Но она предупредила ученых, что им лучше быть аккуратнее с демонстрацией растяжения пальцев, так как она страдала от артрита.

Доктор Кэтрин Престон[12] объясняет: «Мы демонстрировали ей, как вытягивается виртуальный палец, когда она заявила «мой палец больше не болит» и осведомилась, может ли взять аппарат с собой. Мы были просто потрясены; не знаю, кто больше удивился, мы или она».

Престон продолжила исследование с двадцатью добровольцами, страдавшими от остеоартрита, иногда с постоянной болью в руках, ступнях или пояснице. Исследование показало, что аппарат в два раза снижал уровень боли у 85 % пациентов. У некоторых людей наиболее сильное облегчение наступало, когда пальцы уменьшались, у других – когда пальцы вытягивались, а третьи испытывали улучшение при любом изменении зрительного образа пальцев. Многим становилось легче пользоваться пальцами после эксперимента.

Неясно, почему визуальная «растяжка» пальцев приводит к уменьшению боли; возможно, растянутый палец имеет другие размеры и выглядит тоньше. Но очевидно, что такая модификация схемы тела в реальном времени может ослабить восприятие боли. Это напоминает о том, что ощущение боли формируется динамично и преобразуется в зависимости от поступающей визуальной информации. Поэтому изменяя поступающую в мозг по зрительному каналу обратную связь, можно значительно модифицировать восприятие боли. Это объясняет, почему Джен Сэндин могла видеть схемы своего мозга и представлять, как слабеет болевой импульс: она говорила, что концентрировалась на схеме мозга при хронической боли, а потом представляла переход к схеме мозга без боли – и боль уходила.

Джен не просто видела перед собой схемы мозга; она также связывала их с болью в спине. В конечном счете она создала новую схему тела, которая включала схемы мозга. Ей удалось это сделать потому, что «главная» внутренняя карта нашей схемы тела является тесно интегрированным сочетанием множества разных карт. Она включает первичные биологические карты, основанные на сенсорных данных, а также искусственные карты, такие как наше отражение в зеркале, или любимая фотография, или даже медицинские изображения – например, когда мы видим, как сокращается наше сердце на эхокардиограмме, или нам показывают рентгеновский снимок с изображением наших внутренних органов. Все, что можно определить как представление о нас, в конце концов оказывается включенным в нашу общую схему тела. (Способы дополнения нашей схемы тела искусственными образами подробно обсуждаются в седьмой главе книги «Пластичность мозга».)

Это плацебо?.

– Это эффект плацебо? – спрашиваю я Московица, эхом повторяя вопрос, заданный Джен, когда ей внезапно стало лучше и она испугалась, что эффект продлится недолго. Я так не считал, но знал, что скептики будут задавать такой вопрос.

Термин «плацебо» происходит от латинского слова «поправляюсь». Эффект плацебо проявляется в тех случаях, когда пациенту с симптомами болезни дают фальшивое лекарство, например сахарную таблетку, или делают инъекции нейтрального раствора, или делают псевдохирургическую операцию[13] (когда врач вскрывает тело пациента, но лишь делает вид, что оперирует, а потом зашивает его). Пациенту говорят, что он получил эффективное лечение, и – о, чудо! – он часто испытывает немедленное облегчение, а иногда его состояние улучшается так же, как при «реальной» или «активной» терапии. Плацебо можно использовать для лечения боли, депрессии, артрита, язвы желудка и целого ряда заболеваний. Но оно работает не для всех болезней – к примеру, в случае рака, вирусной инфекции или шизофрении эффект плацебо будет практически нулевым. Большинство врачей полагает, что при каждом необъяснимом улучшении состояния пациента действует некий мощный психологический фактор.

Так что я спрашиваю Московица:

– Это эффект плацебо?

– Надеюсь, что да, – смеется он.

Он смеется, так как знает, что если это плацебо, то проблема гораздо сложнее, чем считает большинство скептиков. Последнее исследование со сканированием мозга показывает, что когда у пациентов, страдающих от боли или от депрессии, наблюдается выраженный эффект плацебо, изменения мозга почти идентичны тем, которые происходят при улучшении от медикаментозной терапии. Клинические врачи и ученые, которые занимаются этой проблемой, утверждают, что если мы сможем найти способ систематической активизации нейронных сетей, ответственных за эффект плацебо, это станет огромным прорывом в медицине.

В случае боли эффект плацебо достигает 30 % или выше; то есть, если пациенту дают сахарную таблетку вместо реального лекарства или делают инъекцию солевого раствора вместо анестетика, по меньшей мере 30 % сообщают о значительном облегчении. До открытия нейронной пластичности исследователи были склонны полагать, что пациенты, испытывавшие эффект плацебо, в основном были психологически нестабильными, капризными, незрелыми, бедными или женственными (доказано, что все это не соответствует действительности[14]). Результаты фМРТ мозга демонстрируют, что эффект плацебо изменяет не только субъективное самочувствие пациента, но и структуру мозга. Лечебные средства плацебо не менее «реальны» в своем действии, чем медицинские средства. Это пример нейропластичности в действии: разум, изменяющий структуру мозга.

Одну из групп, проводившую первые исследования в этой области, возглавлял Тор Вэгер[15], серьезно сомневавшийся в существовании эффекта плацебо. Невролог из Колумбийского университета, он был воспитан в духе «христианской науки», в детстве его учили, что все болезни происходят от разума и лечатся молитвой, а не медицинскими средствами. Когда у него начался сильный кожный зуд, против которого молитвы оказались бесполезными, мать отвела его к врачу, и врач успешно вылечил его. Вэгер скептически относился к идее о том, что разум может исцелять, и к эффекту плацебо, к изучению которого он приступил в надежде доказать его неэффективность. Он подвергал добровольцев весьма болезненному удару током, а потом давал им крем-плацебо и говорил, что это уменьшит боль. К его удивлению, эффект плацебо сработал. Тогда он использовал функциональную магниторезонансную томографию (фМРТ, fMRI), для изучения того, что происходит в это время с мозгом испытуемых. Когда добровольцы испытывали боль от электрического разряда, у них активировались те же участки мозга, которые описывал Московиц. Когда Вэгер давал им плацебо, он обнаруживал снижение активности в тех участках, которые пациенты Московица постепенно модифицировали с помощью активной визуализации.

Пользуясь изображениями мозга, полученными методом позитронно-электронной томографии (ПЭТ, PET), Вэгер также продемонстрировал, что плацебо отключает боль, заставляя определенные части мозга усиливать выработку эндогенных опиатов – веществ, близких по составу к опиуму, которые мозг вырабатывает для притупления боли. Он показал, что реакция плацебо укрепляет межклеточные связи в областях болевой системы мозга, вырабатывающих опиаты. Иными словами, разум может высвобождать внутренние запасы природного обезболивающего средства, которое мозг производит естественным путем. И в отличие от медицинских опиатов, таких как морфин, эти опиаты не вызывают болезненного привыкания.

Почему это не просто плацебо.

– Я совершенно открыт для идей и предположений о том, что это плацебо, – говорит Московиц. – Но я занимался этим долгое время – тридцать лет, начиная с 1981 года, – и мне не приходилось видеть, чтобы плацебо или обычное внушение действовало так долго. Я никогда не наблюдал снижения уровня боли, основанного на гипнозе или внушении, которое продолжалось бы больше недели.

Утверждение Московица, что эффект плацебо обычно непродолжителен, отражает общее мнение, основанное на ряде исследований. Если реакция очень быстрая[16], то она с большей вероятностью связана с плацебо, но пациенты чаще испытывают рецидивы[17]. Хотя некоторые исследования показывают, что эффект плацебо может продолжаться до нескольких недель[18].

Однако у пациентов Московица, пользовавшихся его методом и концепцией конкурентной пластичности, наблюдалась противоположная закономерность. Его пациенты часто не получали положительных результатов в течение нескольких недель, зато потом боль стабильно сходила на нет. По мере перестройки функциональных систем в мозге вмешательство в процесс выздоровления требовалось все реже. Я наблюдал такую же закономерность у людей, которые пользовались нейропластическими методиками для излечения когнитивных расстройств и улучшения своего состояния после инсультов и травматических повреждений мозга: симптомы исчезали медленно. Изменения, происходившие у пациентов Московица, также согласуются с тем, что мы видим, когда мозг усваивает новые навыки, вроде игры на музыкальном инструменте или изучения иностранного языка. Временные рамки типичны для того, что я наблюдал при значительных нейропластических изменениях: перемена происходила через шесть-восемь недель и требовала ежедневных сознательных усилий. Это трудная работа.

Скептик, которому трудно представить, что визуализация конкретного участка мозга может уменьшить боль, может возразить, что Московиц всего лишь нашел способ успокаивать своих пациентов и снижать общий уровень возбуждения, чтобы боль меньше беспокоила их. Но один из выводов, сделанных в результате изучения эффекта плацебо, заключается в том, что разум способен с лазерной точностью фокусироваться на боли.

Процесс выздоровления, в котором участвуют разум и тело, – это не просто общий, неспецифический процесс, который снимает общее напряжение в нервной системе, как при релаксации. Загадочным образом (поскольку мы еще не знаем механизм) он фокусируется только на том, во что твердо верит пациент. Исследователь Гай Монтгомери[19] с элегантной простотой подвесил к указательным пальцам испытуемых достаточно тяжелые грузы, чтобы вызывать боль. Потом он намазал кремом-плацебо только один указательный палец и обнаружил, что боль уменьшалась только в этом пальце. Испытуемые не релаксировали и не входили в транс; они находились в нормальном состоянии осознанного бодрствования, и тем не менее их разум мог определить точное положение острой боли и устранить ее.

К уже имевшемуся у ученых пониманию способности разума устранять боль Московиц добавил концепцию постоянной умственной практики, необходимой для укрепления этой способности и создания устойчивых изменений в работе мозга.

В отличие от медикаментов или плацебо, методика нейропластики позволяет пациентам со временем все реже пользоваться ею по мере перестройки связей в их мозге. Эффект оказывается долговечным. У Московица есть пациенты, которые сохраняли свои достижения в течение пяти лет. Многие из его пациентов, освободившихся от хронической боли, по-прежнему живут с серьезными травмами, иногда вызывающими острую боль. Московиц считает, что после освоения и применения методики в течение сотен часов их подсознание взяло на себя задачу блокирования боли с использованием конкурентной пластичности. Этого не происходит при возникновении острой боли, и тогда они могут воспринимать приступ как сигнал для сознательного использования конкурентной пластичности и дальнейшей перестройки мозга.

Одна из самых важных находок Московица заключается в том, что новые анестетики из группы опиатов, так широко используемые для снятия боли, фактически усугубляют проблему, так как производители лекарств и большинство врачей не принимают во внимание роль нейронной пластичности в восприятии боли. Анестетики из группы опиатов, самые мощные обезболивающие средства, которые у нас есть, плохо помогают в долгосрочной перспективе. Часто за считаные дни или недели пациенты становятся «устойчивыми» к таким препаратам: первоначальная дозировка утрачивает свой эффект, поэтому им нужны еще большие дозы, или же они испытывают «пробойную» боль, находясь под воздействием препарата. Но по мере увеличения дозы возникает угроза передозировки и привыкания. Для лучшей блокировки боли производители лекарств изобрели «долгоиграющие» опиаты, такие как оксиконтин или морфин длительного действия. Людям с хроническими болями часто назначают оксиконтин или его аналоги до конца жизни.

Как мы могли убедиться, для блокировки боли мозг сам вырабатывает вещества, похожие на опиаты, и искусственные препараты дополняют их, присоединяясь к опиатным рецепторам мозга. Пока ученые считали, что мозг не может изменяться, они не могли предвидеть, что бомбардировка опиатных рецепторов соответствующими препаратами может причинять вред. Однако, по словам Московица, «когда мы насыщаем все данные Богом рецепторы, мозг производит новые». Мозг настолько привыкает к наличию избытка опиатов длительного действия, что уже не реагирует на их естественный уровень, а вследствие этого пациенты становятся более чувствительными к боли и более зависимыми от лекарств, что приводит к ухудшению хронических болей.

Проблема заключается в обезболивающих препаратах, говорит Московиц.

Когда он совершил свои открытия, то начал постепенно отучать многих пациентов от опиатов длительного действия. Ключ к успеху состоял в очень медленном уменьшении дозировки, чтобы дать мозгу необходимое время для адаптации к существованию без анестетиков, чтобы пациенты не испытывали «пробойной» боли. Постепенное сокращение дозировки до 50–80 % от первоначальной разрывало порочный круг повышенной чувствительности к боли, индуцированной опиатами.

– Я больше не верю в тактику управления болью, – говорит Московиц. – Я верю в попытки излечения от постоянной боли.

Он помогал пациентам с широким спектром синдромов хронической боли уменьшать боль. Это касалось пациентов с хронической болью от защемления или воспаления поясничных нервов, диабетической невропатией, некоторыми раковыми болями, брюшными и шейными болями, ампутированными конечностями, травмами головного и спинного мозга, болями тазовой диафрагмы, раздражением кишечника, болями мочевого пузыря, артритом, волчанкой, невралгией тройничного нерва, рассеянным склерозом, постинфекционными болями, повреждениями нервов, невропатическими болями, болью в фантомных конечностях, дегенеративными повреждениями межпозвоночных дисков во всех отделах позвоночника, болями после неудачных операций на позвоночнике и от травмированных нервных корешков и с многими другими диагнозами. Я встречался со многими его пациентами, которые либо отказались от лекарств, либо значительно уменьшили дозировку и избавились от большинства побочных эффектов. Пациенты добивались успеха при всех этих синдромах, но лишь в тех случаях, когда могли постоянно выполнять необходимые умственные упражнения.

Тяжесть этой работы – одно из ограничений метода. Не все похожи на Джен и готовы трудиться без устали, особенно в первые недели, когда кажется, что ничего не меняется даже под руководством такого вдохновенного врача, как Майкл Московиц. Он отмечал, что когда пациенты не получали позитивного эффекта в самом начале, они зачастую по той или иной причине оказывались неспособными сфокусировать свои умственные усилия на выполнении задачи. Многие, а возможно, и большинство, нуждались в позитивном подкреплении.

Джен, Московиц и другие вернулись к нормальному состоянию благодаря пониманию того, как можно пользоваться конкурентной пластичностью. К ним вернулось удовольствие от жизни. Многие клиницисты на этом этапе посвятили бы остаток своей карьеры обучению визуализации, доказавшей свою эффективность в большинстве случаев. Но не все пациенты реагировали на эту терапию, и Московиц оставался не вполне удовлетворенным. Возможно, некоторым людям требовался другой подход, отличающийся от визуализации, чтобы справиться с болью. Московиц размышлял, может ли он использовать собственную «биохимию удовольствия» организма в дополнение к постепенной перестройке системы восприятия боли, чтобы помочь своим пациентам выздоравливать быстрее? А что, если идея настоящего выздоровления означала не только отсутствие боли, но и возвращение к полноценной жизни?

Изучая эти вопросы, он заручился поддержкой Марлы Голден, специалиста по хронической боли, с которой он познакомился в 2008 году. Голден, работавшая в службе «Скорой помощи», также занималась практической остеопатией. Она значительно расширила понимание Московица о том, как пользоваться прикосновениями, звуками и вибрацией, чтобы «затопить» мозг ощущениями и одержать победу в конкурентной борьбе с болью. (В восьмой главе мы рассмотрим, как звук, вибрацию и осязание можно использовать для решения серьезных проблем.) Пользуясь своими руками для устранения боли по всему телу, она достигла замечательных результатов.

«Я всегда думал, что тело – это мешок для мозга», – признался он Голден, когда они познакомились, исходя из предположения, что боль пациента на самом деле ощущается его мозгом, а не телом. Но Голден смогла показать ему, что тело, как и разум, открывает широкую дорогу в мозг. «Она – это инь для моего ян», – говорит Московиц, полностью усвоивший ее подход. Теперь они сотрудничают и работают над новым методом, при котором пациенты получают сигналы, влияющие на нейропластические процессы в мозге, одновременно от тела и от разума. По словам Московица, руки Голден так чувствительны, что иногда она как бы «видит» ими проблемные участки тела, благодаря чему находит быстрые способы облегчения хронической боли. Я видел, как Московиц и Голден демонстрировали совместную работу над одним пациентом. Московиц говорит с пациентом, помогая ему использовать разум для нейропластической перестройки связей в его мозге, а Голден работает над телом пациента, одновременно стимулируя его осязание и ощущение вибрации. Я вел несколько их пациентов и видел значительный прогресс.

Что касается Джен Сэндин, которая вылечилась в 2009 году, я снова посетил ее в 2011 году. Хронический болевой синдром не вернулся, и она фактически выглядела моложе, чем в 2009 году. Сейчас, в 2014 году, она полностью свободна от боли и знает, что неустанные и осознанные усилия в те дни, когда она была неподвижна, прикована к креслу, впала в депрессию и подумывала о самоубийстве, были лучшей инвестицией энергии ее разума, которую она когда-либо сделала.

Глава 2. Человек, избавившийся от симптомов болезни Паркинсона

Как упражнения помогают защититься от дегенеративных расстройств и отсрочить наступление слабоумия

Моему товарищу Джону Пепперу более двадцати лет назад поставили диагноз «болезнь Паркинсона». Первые симптомы проявились у него около пятидесяти лет назад, но человек, не являющийся подготовленным специалистом, как правило, не воспринимает появляющиеся мелкие бытовые проблемы как симптомы серьезной болезни. Сейчас Пеппер двигается слишком быстро и легко для человека с таким диагнозом. У него отсутствуют классические симптомы: шаркающая походка, заметная дрожь при движениях и в паузах между ними. Он не выглядит скованно и плавно переходит от одного движения к другому; хорошо держит равновесие. Он даже машет руками при ходьбе. У него не наблюдается замедленных движений, характерного признака болезни Паркинсона. Он не принимал лекарств от этой болезни уже девять лет, с тех пор, как ему исполнилось 67 лет, однако его походка совершенно нормальна.

В сущности, когда он идет с обычной скоростью, я не могу угнаться за ним. Сейчас ему 77; лет с тридцати он страдает болезнью, которая считается неизлечимым, хроническим и постоянно прогрессирующим нейродегенеративным расстройством. Но Джон Пеппер сумел обратить вспять развитие главных симптомов, которых больше всего боятся пациенты с болезнью Паркинсона и которые ведут к неподвижности. Он сделал это с помощью программы упражнений и особой сосредоточенности, которая является его собственным изобретением.

Пляж, на котором мы находимся, называется «Боулдерс» из-за огромных круглых валунов, которые окаймляют его, как древние мраморные шары. Он расположен возле южной оконечности Африки, где Индийский океан встречается с Атлантическим, и мы пришли сюда посмотреть на колонию пингвинов. Немного отдалившись от проторенной тропы, мы ищем пингвинов-«ослов», которых так называют из-за резких криков в сезон спаривания. Мы видим первого пингвина, с невероятным изяществом выпрыгивающего из Индийского океана. Это называется «дельфинированием». Но когда «дельфин» выходит на берег, он неуклюже переваливается с боку на бок.

Нам рассказали, что на следующей песчаной косе, окруженной десятифутовыми булыжниками, мы найдем группу пингвинов и их детенышей. Но я не знаю, как мы попадем туда, потому что расщелины между валунами очень узкие и расположены слишком низко. Однако Пеппер убеждает меня втиснуться в одну из них. Мне удается как-то извернуться, согнувшись на четвереньках в узком проходе высотой в два фута, изгибаясь и пыхтя под низким потолком над влажным песком. Потом я смотрю назад. Он следует за мной.

Сначала я думаю, что это нехорошая мысль. Рост Пеппера сто восемьдесят с лишним сантиметров; он мускулистый, с мощными конечностями, и его грудь гораздо шире моей, а я имел не более трех сантиметров свободного места. При болезни Паркинсона главной проблемой является скованность, и я представляю, как он застревает в расщелине, потому что его тело слишком жесткое, чтобы сложиться нужным образом. Другой особенностью болезни Паркинсона является «застревание», трудность инициации нового движения. Поэтому, столкнувшись при ходьбе даже с незначительным препятствием, пациент может внезапно застыть на месте. Если Пеппер застынет в этой дыре, его будет невозможно вытащить наружу.

Но я так часто видел его подвижность за последние несколько дней, что не счел нужным выражать беспокойство. Он выкарабкивается наружу.

Теперь мы можем слышать пингвинов, но не видим их, потому что нужно забраться на большой валун. Пеппер прыгает передо мной и уверенно поднимается на вершину. Еще один характерный симптом болезни Паркинсона – прерывистое или замедленное движение, называемое акинезией или брадикинезией. У него нет ни того ни другого.

Я забираюсь наверх, раскинув руки на камне и пытаясь надежно ухватиться, но это трудно. Валун оказывается неожиданно мокрым. Мои пальцы скользят по илистой поверхности.

– Я думал, у меня хорошие рубчатые подошвы, но я то и дело соскальзываю, – говорю я, когда наконец поднимаюсь наверх.

Он смеется.

– Это гуано.

– Гуано?

– Пингвинье дерьмо. А также какашки морских птиц. Они сотни лет копятся на этих валунах и на утесах. В былые дни суда бросали якорь у побережья и отправляли шлюпки для сбора гуано. Это великолепное удобрение.

У него лицо англосаксонского типа и коротко стриженные седые волосы, а его голос похож на голос Алека Гиннесса с южноафриканским акцентом.

Я вытираю ладони о штаны и обнаруживаю, что мы стоим среди небольшой группы пингвинов. Они прелестны и ничуть не обеспокоены нашим присутствием.

Мы провели это утро в Кейптауне, где Пеппер учил женщину в группе поддержки больных синдромом Паркинсона – как он учил сотни других людей – бороться с шаркающей походкой и двигаться более свободно и точно. Теперь, на Боулдер-Бич, я мог видеть, что пингвины имеют такую же шаркающую походку, как пациенты, с которыми мы провели утро. Пингвиньи ноги расположены сзади по отношению к туловищу, чтобы уменьшить сопротивление воды при плавании, поэтому при ходьбе пингвины выглядят неуклюже, как и люди с болезнью Паркинсона. Ноги пингвинов выглядят жесткими (потому что очень короткие), и птицам приходится делать паузы между шагами, чтобы сохранять равновесие.

Пациенты с болезнью Паркинсона шаркают потому, что мышцы их ног начинают застывать, и они утрачивают нормальную рефлекторную регуляцию, позволяющую плавно изменять мышечный тонус при движении конечностей и суставов. Их движения замедляются, шаги укорачиваются. Они шаркают из-за неуверенности в себе и едва могут отрывать подошвы от земли, чтобы не упасть. В их походке нет пружинистости. Сгорбленные плечи и шаркающая походка – это признаки, которые любой врач узнает издалека. Много лет назад, когда один из врачей Пеппера обратился к нему со странной (на первый взгляд) просьбой:

– Вы не могли бы выйти из комнаты и вернуться обратно?

Пеппер сделал это, и врач более внимательно осмотрел его. После осмотра он сообщил, что шаркающая походка является несомненным признаком болезни Паркинсона.

Письмо из Африки.

В сентябре 2008 года я получил электронное письмо от Джона Пеппера.

«Я живу в Южной Африке с диагнозом «болезнь Паркинсона» с 1968 года. Я выполняю массу упражнений и уже научился использовать сознание для управления движениями, которые обычно контролируются на подсознательном уровне. Я написал книгу о своем опыте, но она была отвергнута в медицинских кругах даже без рассмотрения, потому что я больше не похож на пациента с болезнью Паркинсона. Я больше не принимаю лекарств, хотя большинство симптомов по-прежнему сохраняется. Трижды в неделю я совершаю пятимильные прогулки. Судя по всему, глиальный нейротрофический фактор, вырабатываемый мозгом, способствует восстановлению поврежденных клеток. Однако это не устраняет причину болезни, и если я прекращаю упражнения, то возвращаюсь в прежнее состояние… Уверен, что смогу помочь многим пациентам, которым недавно поставили диагноз, если вдохновлю их на борьбу с болезнью при помощи регулярных упражнений. Пожалуйста, дайте знать, что вы думаете по этому поводу».

Я подумал, что какой бы натяжкой это ни казалось, но Пеппер, боровшийся с симптомами болезни Паркинсона с помощью обычной ходьбы, действительно мог добиться нейропластических изменений в своем мозге. Глиальный нейротрофический фактор, о котором он говорил (GDNF), также называется фактором роста мозга и выполняет роль своеобразного удобрения. GDNF вырабатывается глиальными клетками, составляющими основную часть вещества мозга. Только 15 % клеток нашего мозга являются нейронами, остальные – глиальные клетки. В течение долгого времени ученые почти не уделяли внимания глиальным клеткам, так как они считались лишь «упаковочным материалом» мозга, окружающим и поддерживающим гораздо более активные нейроны. Теперь известно, что глиальные клетки постоянно взаимодействуют друг с другом, взаимодействуют с нейронами и модифицируют их электрические сигналы[20]. Фрэнк Коллинз со своими коллегами открыл GDNF[21] в 1993 году и обнаружил, что он вносит вклад в пластические изменения мозга, способствуя развитию и выживанию нейронов, вырабатывающих дофамин (клеток, которые отмирают при болезни Паркинсона). Коллинз сразу же заинтересовался, может ли это открытие быть полезным для лечения болезни Паркинсона. GDNF также помогает нервной системе восстанавливаться после травм.

Пеппер знал о недавнем открытии Майкла Зигмонда и других исследователей, показавших, что физические упражнения увеличивают выработку GDNF у лабораторных животных[22]. Я написал ему:

«Я не специалист по болезни Паркинсона, но поддерживаю связь с людьми, которые добились значительных успехов в лечении других болезней, например рассеянного склероза. Многое из того, что делают эти люди, еще недавно считалось невозможным, поэтому ваша история заинтересовала меня. Из других источников также известно, что физические упражнения могут быть полезны при болезни Паркинсона. Я поговорил со специалистами по нейронным стволовым клеткам; с их точки зрения, интенсивные пешие прогулки, о которых вы говорили, это именно то средство, которое необходимо».

По мере нашей переписки становилось ясно, что Пеппер не считает себя полностью излечившимся от болезни; скорее, пока он соблюдал график прогулок, то мог сдерживать моторные симптомы синдрома Паркинсона. Эти изменения были настолько значительны, что он больше не считал себя инвалидом и жил полноценной жизнью. «Мне будет стыдно, если я умру, не поделившись накопленной мною информацией с теми, кто борется с болезнью Паркинсона», – написал он.

Его слова заслуживали внимания; лишь немногим удавалось обратить вспять главные симптомы болезни Паркинсона без помощи медикаментов. Некоторые люди имеют слабо выраженную форму этой болезни, но без традиционной медицинской помощи большинство из них утрачивает способность ходить через восемь-десять лет после постановки диагноза[23]. Как правило, моторные симптомы появляются с одной стороны тела в верхней или нижней конечности, со временем прогрессируют и распространяются на обе стороны. Те, кто принимает лекарственные препараты, обнаруживают, что их эффект слабеет[24] и сходит на ноль в течение пяти лет.

Физическая инвалидность – не единственная проблема. Развитие болезни также приводит к когнитивным расстройствам. Как и в случае с любым неврологическим нарушением, ограничивающим подвижность, симптомы болезни сами по себе могут оказывать негативное влияние на мозг, независимо от патологического процесса, лежащего в основе болезни. Пластичность мозга развивалась в полевых условиях. Дикое животное много двигается и должно быть всегда готово к исследованию неизвестных территорий. Иными словами, развитие мозга происходило в обучении. Когда люди становятся неподвижными, они меньше видят и слышат, обрабатывают меньше информации, и их мозг начинает атрофироваться из-за недостаточного потока входящей информации (если только они не являются настоящими мыслителями, но даже тогда нейропластические системы требуют физической подвижности для регенерации клеток и выработки факторов роста). Независимо от того, является ли причиной атрофии сама болезнь Паркинсона или недостаток стимуляции, вызванный ограничением подвижности, частота возникновения когнитивных расстройств у пациентов с болезнью Паркинсона заметно выше, чем у здоровых людей. Когнитивные проблемы в запущенных случаях могут приводить к слабоумию; у пациентов с болезнью Паркинсона риск развития слабоумия в шесть раз выше обычного[25].

И наконец, возникает риск преждевременной смерти. Маргарет Хон и Мелвин Яр[26] в конце своего научного исследования приходят к выводу, что «паркинсонизм резко уменьшает среднюю продолжительность жизни». Пневмония является наиболее частой причиной смерти, наряду с падениями и удушьем от затрудненного глотания.

Современные лекарства могут значительно улучшить подвижность пациентов, особенно на ранних стадиях болезни, но они не останавливают ее прогресс. В конце концов лекарства перестают помогать. Общее мнение ученых сводится к тому, что болезнь развивается из-за снижения выработки дофамина в части мозга, называемой черной субстанцией (substantia nigra)[27], что необходимого для нормального движения. Черная субстанция имеет такое название из-за высокого содержания в ней насыщенного темного пигмента. Гибель нейронов черной субстанции при вскрытии заметна невооруженным взглядом.

В 1957 году шведский лауреат Нобелевской премии, выдающийся врач и ученый Арвид Карлсон обнаружил, что дофамин является одним из природных химических соединений, используемых мозгом для передачи сигналов между нейронами. Потом он обнаружил, что около 80 % дофамина нашего мозга сосредоточено в черной субстанции, которая находится в части мозга, известной как базальное ядро[28]. Дофамин имеет много функций, включая – как нам известно спустя годы после открытия Карлсона – консолидацию нейропластических изменений. Исследователь Олег Горникевич доказал, что снижение уровня дофамина дает толчок для развития симптомов паркинсонизма и что введение предшественников[29] дофамина, таких как L-дофамин (леводопа, L-дофа), облегчает эти симптомы. L-дофа также производится в организме естественным путем, а нейроны мозга по мере необходимости могут превращать его в дофамин. Исследования на людях показали, что снижение уровня дофамина на 70 % еще может не оказывать влияния на мозг, но снижение на 80 % приводит к развитию симптомов болезни Паркинсона.

L-дофа, по-прежнему самый распространенный препарат для лечения болезни Паркинсона, может давать существенное облегчение на некоторое время. Он наиболее эффективен для избавления от скованности и замедленности движений, но менее эффективен в случае тремора и проблем с равновесием.

Эти находки привели многих врачей и ученых к выводу, что болезнь Паркинсона вызвана потерей дофамина. Но, хотя нехватка дофамина является насущной проблемой, было бы точнее сказать, что нехватка дофамина только следствие главного аспекта заболевания. Что заставляет черную субстанцию терять дофамин с самого начала?

И как мы объясним, что другие части мозга также прекращают функционировать? Происходит ли это потому, что они не получают надлежащих сигналов от черной субстанции, или есть более глубинный процесс, влияющий на мозг и вызывающий все эти симптомы? Мы не знаем.

Поэтому болезнь Паркинсона считается идиопатической – в том смысле, что мы не знаем ее основную причину. Нам известно, каковы ее симптомы, и мы знаем, какие отделы мозга оказываются поврежденными, то есть мы знаем клиническую картину болезни. Но мы имеем весьма ограниченное представление о патогенезе – процессе, который приводит к развитию патологии[30]. Как мы увидим, одной из причин являются определенные токсины, такие как пестициды, но этот вопрос далек от разрешения. Современные препараты до некоторой степени облегчают симптомы, но не корректируют вызывающую их патологию и не влияют на патогенез.

Существует еще одна проблема: традиционные лекарства обладают побочными эффектами. У леводопы их множество. Они проявляются не у каждого пациента, но если проявляются, бороться с ними очень сложно. От 30 до 50 % пациентов, получающих такие препараты в течение двух-пяти лет, страдают новым двигательным расстройством под названием «дискинезия», которое часто вызывает непроизвольные корчи и судороги. Врачи тонко регулируют дозировки, стараясь попасть в тот узкий промежуток, еще не вызывающий дискинезию, но позволяющий подавить симптомы болезни Паркинсона. Эксперименты на животных показывают, что лекарственная дискинезия является результатом нежелательных нейропластических изменений в синапсах головного мозга[31].

Кроме того, у пациентов, принимающих L-дофу, иногда возникают психиатрические проблемы, включая галлюцинации, вызванные чрезмерным количеством дофамина. (Арвид Карлсон доказал, что избыток дофамина может вызывать симптомы, сходные с параноидальной шизофренией, что помогло нам лучше понимать психические расстройства и находить лекарства от них.)

Пациенты могут избежать многих этих симптомов, особенно если паркинсонизм развивается в пожилом возрасте. Зачастую они умирают от других причин, прежде чем болезнь Паркинсона заходит достаточно далеко. Но даже несмотря на то, что L-дофа значительно улучшает качество жизни пациентов, после четырех-шести лет ее положительные эффекты длятся все меньше, и пациентам приходится принимать бо́льшие дозы, что увеличивает риск дискинезии. Дело в том, что леводопа – это лишь симптоматическое лекарство, а на глубинном уровне болезнь продолжает прогрессировать. Как писал Вернер Поуи, изучавший историю болезни, «хотя болезнь Паркинсона… является единственным хроническим нейродегенеративным расстройством, для которого существуют эффективные способы симптоматического лечения, до сих пор не найдено никаких возможностей[32] существенно замедлить ее естественное развитие».

Большинство неврологов знают, что это так. То же самое относится к фармакологическим компаниям, которые при появлении каждого нового препарата объявляют, что он действует лучше и имеет меньше побочных эффектов, чем предыдущий. Именно поэтому ученые ищут нелекарственные способы лечения болезни Паркинсона.

Одним из таких способов является глубинная стимуляция мозга, используемая для лечения пациентов, не реагирующих на лекарства. Непосредственная стимуляция моторной коры мозга погруженными в нее электродами может облегчить симптомы. Считалось, что стимуляция «заклинивает» ненормально активные нейронные сети[33], но дополнительные исследования показывают, что электрическая стимуляция изменяет синапсы и аксонные ответвления с помощью нейропластических механизмов. Но нейрохирургия – это агрессивный метод лечения, сопряженный с довольно высокими рисками.

С учетом отсутствия идеальных клинических вариантов лечения, утверждение Джона Пеппера о том, что ему удалось обратить вспять худшие симптомы и восстановить здоровье до такой степени, что он больше не нуждался в медикаментах, при условии его правдивости имело необыкновенно важное значение для миллионов людей.

Физические упражнения и нейродегенеративные расстройства.

Пеппер предложил приехать в Торонто, но мне хотелось посетить Южную Африку, познакомиться с ним и с его врачами, проверить его физическое состояние и понять, как был поставлен диагноз. Я хотел встретиться с людьми, знавшими его до болезни, которые наблюдали за его упадком и последующим восстановлением. Еще я хотел познакомиться с пациентами, которым он помогал.

Так получилось, что совсем недавно в Мельбурне был сделан целый ряд поразительных открытий в области нейронной пластичности, непосредственно относившихся к этому вопросу. Невролог Энтони Ханнан, руководитель лаборатории нейронной пластичности в Институте неврологии и психического здоровья Флори, работавший с Т. У. Пангом и другими исследователями, провел серию экспериментов, изменивших наше понимание роли окружающей среды и физических упражнений в терапии серьезнейших нейродегенеративных расстройств, которые раньше считались заболеваниями генетической природы.

Болезнь Хантингтона – еще более ужасающее нейродегенеративное расстройство, чем болезнь Паркинсона. Это генетическое заболевание: если оно было у одного из родителей, то вероятность рождения больного ребенка составляет 50 %. Манифестация обычно в возрасте от 30 до 45 лет. Сейчас оно считается неизлечимым. Сначала больные теряют способность нормально двигаться; у них непроизвольно дергаются конечности, они впадают в депрессию, а затем в слабоумие и скоропостижно умирают. Болезнь ослабляет часть мозга, называемую полосатым телом (стриатум), которая утрачивает свои функции и при болезни Паркинсона.

Ханнан и члены его команды использовали трансгенных молодых мышей, имеющих человеческий ген болезни Хантингтона. Они изучали поведение мышей, посаженных в «беличье колесо». Мышь в таком колесе на самом деле не бежит, хотя со стороны кажется, что это так. Поскольку колесо не дает прочной опоры, движения мыши скорее напоминают «быструю ходьбу». Вторая группа мышей содержалась в обычных лабораторных условиях без «беличьих колес». У этих мышей, лишенных физических упражнений, как и ожидалось, развилась болезнь Хантингтона. Мыши, которые активно занимались быстрой ходьбой, тоже заболевали, но симптомы появлялись значительно медленнее[34]. Безоговорочная экстраполяция жизни животного на жизнь человека всегда проблематична. Но в грубом приближении, если соотнести временной масштаб средней продолжительности жизни мыши и человека, упражнения откладывали наступление болезни примерно на десять человеческих лет. Это был первый пример того, как ужасающее генетическое нейродегенеративное расстройство удалось замедлить с помощью обычной ходьбы.

Перед отъездом в ЮАР я получил по почте маленькую книжку Пеппера[35] «Жизнь с диагнозом болезни Паркинсона существует», опубликованную за счет автора. Это было сочетание личных воспоминаний и руководства для помощи больным с синдромом Паркинсона; в самом начале он указал, что имеет лишь среднее образование и не занимался научными исследованиями. Когда он написал в первом электронном письме о «медицинской профессии», которую пришлось отложить в сторону, то был не вполне точен, хотя и близок к истине. Его собственный врач, д-р Колин Каганович, написал предисловие, где подтвердил его диагноз и засвидетельствовал достигнутый прогресс, духовную стойкость, изобретательность и редкую решимость.

Одна из целей книги заключалась в том, чтобы поднять настроение пациентам, многие из которых находятся в глубокой депрессии не только из-за синдрома Паркинсона, но и потому, что болезнь оказывает прямое влияние на центры настроения в мозге. Местами книга сильно отличалась от лаконичных электронных писем, которые он присылал. Там содержались фразы, которыми авторы часто пользуются в книгах о самосовершенствовании, такие как «Я по-прежнему верю в чудеса и в то, что нет ничего невозможного». Такие жизнерадостные высказывания вполне могли оттолкнуть некоторых врачей, ежедневно имеющих дело с терминальной стадией болезни Паркинсона. Там также были истории о неврологах, говоривших своим пациентам, что их болезнь неизлечима.

Тем не менее было вполне ясно, что Пеппер не претендовал на излечение своей болезни, а лишь утверждал, что ему удалось обратить вспять развитие многих грозных симптомов с помощью физических упражнений совершенно особого рода. По его словам, название книги означало, что диагноз не следует воспринимать как смертный приговор, и есть способы справляться с болезнью лучше, чем считает большинство людей. Глава 3 называется «Мои симптомы»; в приложении он перечисляет более десяти симптомов болезни Паркинсона, которые у него остались. Его вывод сводится к тому, что существуют новые нейропластические способы бороться с симптомами и останавливать их развитие, а в некоторых случаях даже обращать их развитие вспять.

Хотя сам Пеппер теперь не принимает лекарств, он далек от догматического неприятия медикаментов. Лекарственные препараты упоминаются в книге более пятидесяти раз, и он дает понять, что не советует другим отказываться от них. Он описывает, как лекарства улучшали его состояние на ранней стадии болезни. Тогда он трижды прекращал прием (два раза по наивности, так как почувствовал себя гораздо лучше, а один раз потому, что у него опасно поднялось кровяное давление), но когда ему становилось хуже, он возвращался к приему лекарств.

Хотя он считает, что все пациенты по возможности должны заниматься физическими упражнениями, но предупреждает жирными буквами: «Даже не думайте о том, чтобы отказываться от лекарств, не проконсультировавшись с вашим врачом» (стр. 69) и «Я не рекомендую пациентам прекращать прием лекарств» (стр. 73). Он подчеркивает, что смог отказаться от лекарств лишь после нескольких лет занятий быстрой ходьбой и что этот курс лечения будет наилучшим не для всех.

В целом он придерживается взвешенных суждений, а его искренность, доброжелательность и дружелюбие не подлежат сомнению. Что более важно, некоторые его нововведения удивительным образом согласуются с последними открытиями в области нейронной пластичности. Знакомство с книгой сделало для меня ясным, почему именно Джон Пеппер оказался способен на такой подвиг.

Джон Пеппер родился 27 октября 1934 года в Лондоне, и его детство вписывалось в литературный канон Диккенса: он получил целый ряд уроков находчивости и выживания, находясь под постоянной угрозой. В 1932 году его отец стал экономической жертвой Великой депрессии, и ему пришлось занимать деньги, чтобы избежать голода в эти трудные времена. Он провел остаток жизни, добросовестно стараясь выплатить долги людям, которые помогали ему. Одним из последствий такой честности была глубокая нищета, в которой Джон провел свое детство в воюющей Англии. Его семья не могла покупать одежду, еда большую часть времени была недостижимой роскошью, и Джон в детстве не имел ни одной игрушки.

После начала Второй мировой войны семья начала скитаться, переезжая из одного дома в другой. Джону было около шести лет, когда нацисты начали бомбардировки Лондона в ходе блицкрига. Поскольку рядом с их жильем не было бомбоубежища, Джон и его братья прятались под лестницей, в то время как их родители залезали под стол. Когда англичане наладили противовоздушную оборону, нацисты перешли к ночным бомбежкам, и семья Пеппера переехала в другой дом для большей безопасности. Блицкриг продолжался восемь месяцев. Лондон бомбили пятьдесят семь суток подряд, уничтожив около миллиона домов.

– Однажды один из наших истребителей сел на хвост их бомбардировщику, и тот пролетел очень низко над домами на нашей улице, где поспешно сбросил бомбы, – вспоминает Пеппер. – Одна из этих бомб попала в дом слева от нашего, а следующая ударила в дом справа.

Пока отец работал на авиационном заводе, Джон с матерью и двумя братьями то и дело надевали противогазы и бежали в бомбоубежище. Большую часть войны их подселяли к другим семьям, которые были не рады соседству. Обычно трое мальчиков спали на одной кровати – двое головой в одном направлении, а третий в противоположном, чтобы все могли уместиться, – и слушали, как рвутся бомбы. Джон сменил девять разных школ, пока не дорос до старших классов. Однажды уроки пришлось проводить в траншее, превращенной в убежище от воздушных налетов. После того как две школы Джона были разбомблены, его семья эвакуировалась из Лондона и переезжала из одной деревушки в другую, где они жили без света и водоснабжения.

Несмотря на частые переезды в возрасте десяти лет, Джон получил стипендию для обучения в частной школе в Винчестере и был размещен с мальчиками старшего возраста, где впервые познакомился с представителями более образованных классов.

– Между мной и моими одноклассниками была огромная разница – как в образовательном, так и в эмоциональном плане. Я так и не смог преодолеть этот разрыв, – говорит он. – Поэтому я стал одиночкой.

Старшие мальчики, с их деньгами и воспитанием, свысока относились к нему и завели привычку дразнить и провоцировать его. Будучи стипендиатом без материальной поддержки, он не мог себе позволить школьную форму, и старшие, более сильные подростки, стягивали с Джона рваные штаны, выставляя его на посмешище, или преследовали его на площадке для игр перед школой. В спорте маленький Джон Пеппер почти всегда занимал последние места.

При нищенском существовании человеку редко выпадает случай выбирать карьеру. В 1951 году, когда Джону исполнилось семнадцать лет, отец велел ему устроиться на работу в банк «Барклайс». Он начинал с самого дна как офисный мальчик на побегушках, меняя перья в ручках и заполняя чернильницы, но никогда не отказывался от трудной работы.

Однажды утром он особенно рано пришел на работу и увидел, что его босс, который соблюдал рабочий график и никогда не приходил рано, оказался на месте. Оставшись наедине с ним, Джон произнес слова, звучавшие естественно перед этим человеком в сером костюме в мелкую полоску:

– Доброе утро, мистер Чаллен.

– Не называй меня «мистер Чаллен», – последовал холодный ответ. – Ты должен называть меня «сэр».

Эта отповедь была первым случаем, когда банкир обратился к своему подчиненному за десять месяцев работы в банке. Тогда Джон решил, что его тошнит от классовой системы, и написал в банк «Барклайс» письмо со словами: «Я хочу получить работу в банке где угодно, лишь бы за границей». К его удивлению, неделю спустя пришел ответ. Ему предлагали работу в Южной Африке. «Мне подходит любое место, где есть еда и работа», – решил он.

Через три недели семнадцатилетний юноша находился на борту почтового судна, плывущего в Южную Африку. Шел 1952 год. Вскоре он дорос от офисного клерка до бухгалтера, а потом получил лучшую работу в «Машинах Барроуза» в качестве торгового представителя и мастера по ремонту. Ему предложили отправиться в шахтерский город, куда никто не хотел ехать, и открыть филиал компании. На работе он двигался от одного успеха к другому, а когда Южная Африка перешла на десятичную систему счисления, то стал продавать арифмометры. Он жил так, как будто Великая депрессия так и не закончилась: никогда не покупал легкие закуски, не ходил в кино и не ездил на работу на автобусе, если мог дойти пешком. Таким образом, к 1963 году он смог накопить достаточно денег, чтобы купить печатный пресс и открыть небольшой типографский бизнес. В 1987 году его компания вышла на биржу и стала самой большой типографской фирмой в Южной Африке и одной из крупнейших в Южном полушарии. Его жизнь была полноценной; он собственными руками построил свой успех, состоял в счастливом браке с Ширли Хичкок, имел двоих детей, пел и регулярно выступал в драматических постановках.

Но все это досталось ему дорогой ценой. Он достиг успеха с помощью непреклонной решимости и, по его собственным словам, был «одержимым трудоголиком». Ему не удавалось как следует распределять полномочия в большой компании. Доводя себя до изнеможения, он ложился спать в одиннадцать вечера и часто просыпался в три часа ночи, чтобы писать и обновлять сложные компьютерные программы, которые считал необходимыми для своего бизнеса. В течение восемнадцати лет он спал не более четырех часов в сутки и полагал, что страдает бессонницей из-за стресса. Он работал шесть или семь часов, а потом приносил Ширли кофе, чтобы разбудить ее. Потом он проезжал тридцать миль до своей типографии и в общей сложности работал 84 часа в неделю. Поглощенный делами, он игнорировал все большее количество симптомов.

– Я был слишком занят, чтобы болеть, – сказал он мне. – Я из тех людей, которые не понимают силу настигшего их удара, пока стоят на ногах.

Болезнь и диагноз.

К тридцати пяти годам у Пеппера уже проявились многие признаки болезни, хотя он и подумать не мог, что его трудности, включая бессонницу, могли быть вызваны не только тягой к работе, граничащей с одержимостью. Задолго до полного проявления болезни Паркинсона часто начинается «премоторный период» со слабыми симптомами, которые почти не имеют отношения к двигательному расстройству. Это ранняя фаза, также называемая продромальной, на которой болезнь очень трудно определить.

Когда болезнь развивается полностью, человек имеет несколько из четырех главных симптомов[36], так или иначе связанных с движением. Эти симптомы иногда называют элементами паркинсонизма[37] из-за их характерности. Они включают акинезию, мышечную ригидность (повышение тонуса мышц), тремор конечностей в состоянии покоя и постуральную неустойчивость (неспособность сохранять равновесие во время ходьбы). Все вместе они приводят к широко известной шаркающей походке. Есть две группы людей с такими симптомами[38]: те, кто страдает настоящей болезнью Паркинсона (таких большинство), и пациенты с атипичной болезнью Паркинсона.

Но главные симптомы являются лишь наиболее известными. Некоторые люди имеют лишь два из них и все равно получают диагноз «болезнь Паркинсона». С точки зрения традиционной неврологии это клинический диагноз, основанный на степени проявления симптомов у пациента, а не на сканировании мозга или анализах крови. Для диагностики болезни Паркинсона есть один анализ мозга, он очень дорогой и редко используется. Он будет обсуждаться дальше в этой главе.

На самом деле у болезни Паркинсона есть так много разных симптомов, как влияющих, так и не влияющих на двигательный аппарат, что нет двух людей с совершенно одинаковой историей болезни. Пациент может десятилетиями находиться в «продромальной фазе» без моторного расстройства (как это было с Пеппером), пока болезнь не развернется в полную силу.

Примерно до начала 2000-х годов врачи уделяли мало внимания продромальным симптомам. Самые первые симптомы у Пеппера, датируемые началом 1960-х годов, были сочетанием моторных и не моторных. Болезнь Паркинсона обычно поражает людей пятидесяти-шестидесятилетнего возраста, но 5 % заболевают до сорока лет, а у Пеппера, как у Майкла Дж. Фокса[39], первые признаки появились вскоре после тридцати.

Пеппер заметил, что когда он пытался бросить мяч, то не мог отпустить его в нужный момент; это был первый признак жесткости, ригидности, и, возможно, первое указание на то, что его мозг плохо справлялся с гладким переходом от одного движения (замах) к другому (разжимание пальцев). У него также появились запоры, что часто является ранним симптомом и остается без внимания, так как запорами страдают и здоровые люди. В 1968 году у него появилась необычная проблема с почерком: он уменьшился в размере и стал трудночитаемым. (Поскольку болезнь Паркинсона замедляет движения, его рука стала меньше двигаться над листом, отсюда и микрография.) К середине 1970-х годов, когда ему было немного больше сорока лет, он не мог пошевелить ногой после того, как некоторое время стоял на месте (застывание) и с трудом передвигался по неровным поверхностям (проблемы с координацией). Потом у него развилась депрессия и трудности с глотанием. Эти симптомы казались не связанными друг с другом, и он по-прежнему был относительно молод, так что даже не думал о ранних признаках болезни Паркинсона. Он считал паркинсонизм расстройством пожилых людей, отчасти потому, что больной человек выглядит гораздо старше и дряхлее, чем здоровый человек в его возрасте.

Его дочь Диана Рэй рассказала мне, что в конце 1970-х годов ее отец «претерпел значительное изменение личности. Мы с семьей были за рубежом в 1977 году, и как-то раз отец очень рассердился из-за мороженого, которое я хотела купить, а он не разрешал. Тогда мне было шестнадцать лет. Потом он стал прыгать как ребенок и кричать на светофор на улице. Тогда я впервые заметила что-то странное в моем отце…

Мы также обратили внимание, как изменилось его лицо. Он всегда был очень оживленным человеком, выступал на сцене, любил петь и танцевать. За обеденным столом мы все заметили, что сейчас его лицо обвисло и стало неподвижным. Совершенно другой вид. На этом этапе он нарисовал автопортрет, который можете увидеть в его доме и почувствовать разницу». Пеппер утратил способность нормально улыбаться, а его лицо становилось все более застывшим и похожим на маску.

К середине 1980-х годов ему было трудно контролировать свои эмоции, движения пальцев и заниматься несколькими умственными задачами одновременно. Он стал неуклюжим и часто ронял бокалы за обедом. В конце 1980-х годов, когда ему было за пятьдесят, у него так сильно дрожали руки, что он не мог попадать по клавишам на клавиатуре. Это было настоящей проблемой, так как его работа включала составление компьютерных программ. Потом его поразил целый ряд симптомов: он обильно потел от малейшего стресса, у него слезились глаза при чтении, он засыпал на работе или за рулем (некоторые больные начинают спать днем и бодрствовать по ночам), ему было трудно подбирать слова, вспоминать имена или сосредоточиться на работе. Он говорил неразборчиво и давился едой; у него начались непроизвольные движения рук днем и ног по ночам. Он с большим трудом одевался поутру и часто терял равновесие, а его тело стало очень жестким.

Однако он по-прежнему не помышлял о двигательном расстройстве. Будучи очень независимым человеком с высоким болевым порогом и не желая обременять других и обращаться к врачу, пока будет в состоянии продолжать работу, он держал многие трудности при себе.

Тем не менее в 1991 году он обратился к семейному врачу, д-ру Кагановичу, из-за «хронической усталости». Он действительно чувствовал себя крайне утомленным. В мае 1992 года он пожаловался на депрессию. В октябре того же года Каганович обратил внимание на его дрожащие руки. Он заподозрил ранние признаки болезни Паркинсона и обратился за консультацией к уважаемому неврологу, которого я буду называть «Доктор А.».

Доктор А. вел подробные записи при каждой встрече с Пеппером и направил одиннадцать таких записей д-ру Кагановичу, который сохранил их наряду с остальными консультативными заметками по делу Пеппера.

Согласно записям, когда доктор А. провел физический осмотр 18 ноября 1992 года, то обнаружил классический физический признак болезни Паркинсона, так называемую зубчатую жесткость. Если передвигать конечность больного паркинсонизмом, она движется как бы рывками. Пеппер также имел характерно неподвижное лицо и ненормальную семенящую походку: частые торопливые шаги, наблюдаемые у пациентов, которые стараются сохранять равновесие. Кроме того, он не помахивал левой рукой при ходьбе. Он также имел позитивный глабеллярный рефлекс. Если постучать здорового взрослого человека по лбу между бровями, человек рефлекторно моргает, но потом перестает моргать. Младенцы, а также большинство пациентов с болезнью Паркинсона и другими нейродегенеративными расстройствами продолжают моргать.

Доктор А. добавил все эти находки к тремору конечностей, изменению личности (Пеппер стал вспыльчивым и чрезмерно эмоциональным), утрате либидо, плохой концентрации и депрессии. Он написал: «Я полностью согласен с вашей оценкой. Пациент демонстрирует ранние признаки болезни Паркинсона, и думаю, лекарственная терапия будет весьма полезна для него». Для начала доктор А. прописал ему синемет (главный препарат для больных паркинсонизмом, который содержит леводопу), а также симметрель[40]. После встречи с пациентом через две недели он написал: «Наблюдается некоторое улучшение». Доктор А. снова встретился с ним месяц спустя, в январе 1993 года, и отметил «значительные успехи». Неврологи часто воспринимают реакцию на L-дофу как значимое свидетельство в пользу болезни Паркинсона. Доктор А. также порекомендовал Пепперу принимать элдеприл. В следующем году, когда Пеппер пожаловался на проблемы с памятью, доктор А. сделал МРТ с целью посмотреть, нет ли у Пеппера другого неврологического заболевания, но никаких других повреждений мозга обнаружено не было.

Катаясь на лыжах в Швейцарии в январе 1994 года, Пеппер обнаружил явное ухудшение моторных навыков, о котором сообщил доктору А. Он перестал принимать синемет в марте 1994 года. В январе 1995 года доктор А. отметил, что Пеппер стал хромать или падать на неровных поверхностях и волочить ноги; это было началом шаркающей походки.

На этом этапе доктор А. эмигрировал из Южной Африки. Третий невролог, которого я буду называть доктором Б., взял его под наблюдение и в своих записях от апреля 1997 года отметил, что обнаружил у Пеппера все физические признаки болезни Паркинсона, установленные доктором А. Он тоже писал о «зубчатой жесткости», «треморе», «слабом размахе», «неподвижном лице» и не заторможенном глабеллярном рефлексе. Речь Пеппера была «монотонной». Доктор Б. написал: «Думаю, его состояние немного ухудшилось… брадикинез (замедленность движений) и ригидность заметно более выражены, чем полгода назад». Он также отметил, что когда Пеппер менял позу, у него падало кровяное давление, «что соответствовало вегетативной невропатии, которая довольно часто ассоциируется с болезнью Паркинсона». (Вегетативная невропатия – это расстройство вегетативной нервной системы, управляющей функционированием разных систем организма.) Таким образом, доктор Б. описал те же физические признаки, что и доктор А. Он продолжил медикаментозное лечение и не изменил диагноз. С разрешения Пеппера я связался с доктором Б. после прибытия в ЮАР, желая ознакомиться с другими документами о его бывшем пациенте, но тот заявил, что у него больше нет медицинской карты Пеппера и он не хочет говорить под запись об этом случае.

Таким образом, трое врачей, которые наблюдали Джона Пеппера с начала развития болезни, диагностировали у него болезнь Паркинсона. «Члены семьи были совершенно потрясены, – вспоминает его дочь Диана. – По сути дела, врачи сказали, что это дегенеративная болезнь и нужно принимать такие-то лекарства, но надежды на выздоровление нет. А он в своей обычной манере продолжал считать, что слова «нет» для него не существует».

Прогулка среди змей и птиц.

Джон Пеппер был убежден, что осматривавшие его врачи допустили ошибку. Следующие два года он метался между отрицанием и скорбью. Его деловая натура была не готова принять то, что затрудняло деятельность или делало ее невозможной. Он поражался тому, как долго игнорировал все эти неудобства в своей жизни. Он решил отойти от работы, что было огромным стрессом для него, жить более размеренно и обратить внимание на здоровье. Его обычная активность теперь казалась недостижимой; большую часть этих двух лет он провел в кресле, читая, размышляя, слушая музыку, но больше всего «сокрушаясь о себе».

После периода уныния и скорби он понял: «Я позволил себе стать жертвой, хотя всегда считал себя победителем». Как человека, привыкшего полагаться только на себя, его страшила мысль о том, что он станет бременем для своей жены Ширли. Из-за ригидности движений и дрожи конечностей ей приходилось застегивать и расстегивать его рубашки, снимать и надевать обувь и носки. Он обещал себе в корне изменить свое отношение к жизни на основании того, что может показаться наивным подходом к нейродегенеративному расстройству. «Я решил делать все возможное, чтобы отдалить неизбежное развитие БП [болезни Паркинсона]. Поскольку БП приводит к двигательным расстройствам, я решил, что чем больше буду двигаться, тем медленнее БП будет забирать мою жизнь».

В молодости Пепперу никогда не нравились физические упражнения из-за его плохой координации. Но в возрасте тридцати шести лет, после того как состояние его спины потребовало двух хирургических операций с удалением межпозвоночного диска, он приступил к регулярным упражнениям для укрепления мышц спины, а также стал бегать трусцой для общего тонуса. К тому времени, когда ему поставили диагноз «болезнь Паркинсона», он проводил в тренировочном зале полтора часа шесть дней в неделю. В течение часа он выполнял сердечно-сосудистую тренировку: двадцать минут на тренажере беговой дорожки, шагая со скоростью шесть километров в час, двадцать минут на велотренажере со скоростью пятнадцать километров в час и двадцать минут на тренажере-лесенке, делая два шага в секунду. После этого он еще полчаса выполнял шесть разных упражнений для развития мышц на тренажерах с нагрузкой.

Но незадолго до постановки диагноза качество его тренировок значительно ухудшилось. Он выполнял на 20 % меньше работы за одну тренировку, чем в предыдущие шесть месяцев, и был вынужден уменьшить объем работы на каждом тренажере. Он поднимал все меньший вес и удивлялся, почему это происходит. Он обратил внимание, что впервые выбивается из сил задолго до окончания тренировки; именно это обстоятельство с самого начала привело его к доктору Кагановичу и стало первым основанием для будущего диагноза.

Его работа в тренировочном зале, несмотря на обещание преодолеть двигательное расстройство новыми нагрузками, обернулась полным провалом.

После того как мы с Пеппером поговорили с группой больных паркинсонизмом в церкви небольшого городка в провинции Истерн-Кейп, мы отправились на совместную вечернюю прогулку по огромному полю на краю такого же огромного пруда. Он учил меня распознавать множество африканских змей в низком кустарнике – песчанок, плюющихся кобр, черных и зеленых мамб и питонов. Когда мы приблизились к пруду, то Пеппер, опытный орнитолог-любитель, показал мне египетских журавлей, опускавшихся на воду по соседству с лысухами и зеленой цаплей. Потом он указал на кузнечных ржанок, венценосных чибисов, египетских цапель и местных ибисов.

В какой-то момент нам пришлось перебраться через невысокую изгородь – подвиг, недоступный большинству больных паркинсонизмом, – но Пеппер не замедлил поднять одну ногу, а потом другую. Когда мы пересекали поле, то увидели вывеску с надписью «Бегай/ходи ради жизни» и расписанием встреч.

Это интересное совпадение, потому что организация «Бегай/ходи ради жизни» с филиалами по всей Южной Африке сыграла ключевую роль в жизни Пеппера после провала попытки с регулярными тренировками.

Ширли вступила в ее ряды за год до того, как Пепперу поставили диагноз, с целью сбросить лишний вес и привести мышцы в надлежащий тонус. Пепперу казалось, что это слабая программа, предназначенная для помощи людям сидячего образа жизни, чтобы они получили хоть какое-то представление о фитнесе. Насколько он мог понять, там занимались только ходьбой. В 1994 году, когда Ширли, замечавшая его двигательное расстройство, предложила ему присоединиться, он раздраженно заявил: «Я и так хожу по двадцать минут в день!»

Умеренность не являлась сильной чертой характера Пеппера, но она лежит в основе организации «Бегай/ходи ради жизни», предназначенной для людей любого возраста, расы и рода занятий. Нужно избегать травм и начинать очень постепенно, прежде чем переходить к длительным прогулкам – а в некоторых случаях даже к марафонам – с обязательными перерывами, чтобы мышцы могли отдохнуть между подходами.

После десятиминутной разминки, разогревающей мышцы для уменьшения риска травмы, новичкам разрешалось лишь десять минут ходить вокруг школьной спортплощадки три раза в неделю. Каждые две недели время ходьбы увеличивалось на пять минут. Для увеличения силы им приходилось увеличивать расстояние, которое они преодолевали за это время. После того как они могли пройти четыре километра, им разрешали переключиться на ходьбу по дороге. В конце каждой второй недели расстояние увеличивалось на один километр, если участник был готов к этому. По достижении восьми километров целью становилось уменьшение времени. После прохождения дистанции нужно было медленно пройти еще один круг вокруг площадки, чтобы мышцы могли остыть. Цель заключалась в достижении восьми километров за один сеанс тренировки. Раз в месяц у каждого участника проверяли время на отметке четыре километра. Эта программа помогала большому количеству южноафриканцев сбросить вес и понизить кровяное давление, уровень холестерина и зависимость от инсулина и даже потребность в лекарствах. Инструкторы следили за правильным стилем ходьбы и подавляли чрезмерный энтузиазм, который мог привести к травмам и упадку сил.

Пеппер с самого начала был раздосадован тем, что ему разрешали ходить не больше десяти минут, поэтому инструктор позволила ему ходить двадцать минут, но не более того. Ему пришлось проходить заданную дистанцию в течение двух недель, прежде чем она разрешила ему добавить еще километр. Она заметила, что он ходит сгорбившись и опустив голову; возможно, не зная о том, что это типично для больных паркинсонизмом, она стала кричать: «Выпрямите спину и глядите прямо перед собой!» Она была первой, кто начал долгий процесс переучивания Пеппера; в результате он расправил плечи и выпрямил спину. Он заметил, что из-за неровной поверхности ему трудно ходить по полю. Но, к его удивлению, действуя неспешно и упражняясь лишь через день, он смог заметно улучшить свои показатели.

Это был поворотный момент: впервые за долгие годы упадка ему удалось добиться малейшего улучшения двигательных способностей. Через несколько месяцев он проходил восемь километров со средней скоростью восемь с половиной минут на километр, а потом довел это время до шести минут сорока пяти секунд на километр. Он позволял себе тренироваться лишь в течение одного часа раз в два дня, но этого было вполне достаточно. Его целью было довести частоту пульса до 100 ударов в минуту или больше и удерживать ее на этом уровне в течение часа три раза в неделю. Главным препятствием была его собственная склонность время от времени повышать темп ходьбы, что приводило к ненужным травмам.

Тем не менее его походка выглядела странно. Он ходил очень быстро. Когда я в первый раз отправился с ним на прогулку по тенистым улицам Йоханнесбурга, то сказал «ну, поехали» и двинулся вперед, но он так быстро оторвался от меня, что мне показалось, будто он пустился бегом, хотя это было не так. Когда он начал заниматься быстрой ходьбой, товарищи по группе часто обвиняли его в попытках убежать, не понимая того, что он болен паркинсонизмом и не может правильно переставлять ноги.

Лишь оглядываясь назад, Пеппер начал понимать, что этот симптом его болезни либо регрессировал, либо вообще исчез. На семейных фотографиях, сделанных до того, как он начал заниматься быстрой ходьбой, где все его родственники улыбаются, можно видеть Пеппера с бесстрастным «паркинсоновским» выражением лица (хотя сам он думал, что улыбается фотографу). Теперь, когда он посещал свои заводы, люди стали замечать, как хорошо он выглядит. Целых десять лет он казался другим инвалидом и жил с убеждением, что «мне никогда не станет лучше… ведь все знают, что болезнь Паркинсона неизлечима». Теперь он чувствовал себя «бойким парнем» и пришел к выводу, что формула успеха заключается в интенсивных упражнениях через день с полноценным отдыхом в промежутке. Он старался отдыхать как можно качественнее и избегать любых стрессов, хотя это – с учетом его природной склонности к активным действиям – требовало значительных усилий.

Пока Пеппер старался избавиться от стресса и улучшить свое физическое состояние, Южная Африка тоже претерпевала значительные перемены и избавлялась от апартеида. Хотя политические волнения были ограниченными, последовавший за ними период высокой преступности был гораздо более долгим.

Когда дочь Пеппера, Диана, затормозила на перекрестке, на нее напали уличные бандиты и ограбили ее под дулом пистолета. Ее автомобиль угнали. Других людей убивали прямо в автомобилях. У Джона и Ширли тоже украли машину. В 1998 году Ширли стала бояться бандитских нападений и решила больше не ходить по улицам. Джон предложил выходить вместе с ней, и это означало, что ему придется умерить свой пыл. Это дало ему возможность задуматься о своем стиле ходьбы. Одного только мысленного повторения установки: «Я буду следить за своей походкой», было недостаточно, и он разделил автоматизированный навык ходьбы на составные части и кропотливо анализировал каждое движение, сокращение мышц, перенос веса, положение рук, ног и так далее.

Медленно прохаживаясь, он обнаружил главные проблемы, типичные для всех пациентов с болезнью Паркинсона. Нужно понимать, что типичная ходьба взрослого человека – это разновидность управляемого падения вперед. Нас удерживает от падения то обстоятельство, что ноги обычно поддерживают наш вес сначала с одной стороны, потом с другой. Но Пеппер заметил, что во время ходьбы его вес никогда не поддерживался пяткой левой ноги, поэтому он не осмеливался достаточно высоко поднимать правую ногу и имел склонность подволакивать ее. Он обратил внимание, что его левая нога не пружинит при ходьбе и не дает подъемно-поступательного импульса. Левая нога по-прежнему касалась земли, когда правая опускалась на землю. Правая нога не всегда отрывалась от земли после шага левой, что было причиной шарканья. Если правая нога не отрывалась от земли, он не мог достаточно быстро выпрямить правое колено, и она тяжело опускалась в следующем цикле, так как вес его тела недостаточно опирался на левую ногу. Это было лишь самым очевидным из многих сложных наблюдений, которые он проделал с целью понять, почему его походка не была теперь управляемым падением вперед, как это обычно происходит.

Ему понадобилось три месяца, чтобы заставить левую ногу поддерживать вес тела[41]. Если он концентрировал внимание на этом, то больше не находился в состоянии неуправляемого падения, и его правое колено получало время, чтобы выпрямиться, прежде чем пятка касалась земли. Такое внимание требовало чрезвычайно острой, почти медитативной, сосредоточенности. Так бывает, когда ребенок делает первые шаги или когда ученик выполняет замедленные шаги по системе тай-цзи, которая учит большему совершенству и отточенной плавности движений.

Внимательные наблюдения Пеппера выявили все остальные проблемы с его походкой. Он понял, что его шаги были слишком короткими, что он не махал руками, при ходьбе наклонялся вперед от пояса и что его голова склонялась влево. Он увеличил длину шага с помощью умственных усилий и небольшой растяжки. Он также стал носить килограммовый грузик, чтобы заставить себя помахивать руками при ходьбе. Каждый раз, когда он замечал, что горбится, то заставлял себя выпрямить спину, расправить плечи и выпятить грудь. Ему понадобилось больше года, чтобы полностью усвоить эти перемены.

Его походка пришла в норму – по крайней мере, пока он уделял этому внимание и концентрировался на каждом действии. Даже сейчас он не просто говорит себе: «Делай по одному шагу за один раз». Он гораздо внимательнее следит за собой. Он чувствует, как поднимает отставленную левую ногу, сгибает колено, отталкивается носком и переносит эту ногу вперед, следя за тем, чтобы опорная нога была выпрямлена и твердо стояла на земле, пока он делает замах другой рукой, преодолевая желание сгорбить плечи.

Мы можем подумать, что такой уровень сосредоточенности на ходьбе невозможен для человека, страдающего еще и другими болезнями, помимо болезни Паркинсона, и что такой метод будет полезен только для самых здоровых пациентов. Но во время постановки диагноза Пеппер имел опасно высокое кровяное давление, болезнь Меньера с частичной потерей слуха, испытывал проблемы с равновесием, головокружением и звоном в ушах, страдал остеоартритом плечевых и коленных суставов, а также сердечной аритмией. И тем не менее он ходил.

Сознательный контроль.

Когда я гуляю с Пеппером, то удивляюсь, как он может удерживать все эти движения у себя в голове. Он настаивает, что может, а поскольку никто из нас не любит гулять в молчании, мы разговариваем на ходу. При этом я замечаю, что он может делать две вещи одновременно: осознанно поддерживать моторику движений, что здоровые люди делают автоматически, и оставлять «умственное пространство», необходимое для беседы. Но когда разговор оживляется – например, когда я спрашиваю о чем-то, что интересует или озадачивает его – или когда он видит птицу, которую не может определить, то я слышу шарканье подволакиваемой ноги, напоминающее о том, что он все-таки болен паркинсонизмом, хотя и нашел способ бороться с болезнью.

Пеппер описывает сознательный контроль над ходьбой как «последний кусочек головоломки», необходимый для того, чтобы вплотную заняться другими моторными симптомами.

Овладев ходьбой, он приступил к сознательному контролю над тремором. У пациентов с болезнью Паркинсона часто встречается непроизвольный тремор в состоянии покоя, возникающий в тех случаях, когда человек не совершает осознанных движений. Но также может иметь место активный тремор, когда пациент сознательно тянется к чему-то. Раньше, когда Пеппер держал бокал, его рука дрожала. Но он стал экспериментировать и обнаружил, что если держать бокал очень крепко, то дрожь исчезает. Он понял, что мозг соединяет мелкие действия и превращает их в сложные «автоматические» последовательности, так что человеку не приходится прилагать массу умственных усилий для соединения множества движений. Именно эта бессознательная способность оказывается утраченной у больных паркинсонизмом. Пеппер осознал, что все его новые методики «используют другую часть моего мозга для контроля движений, которые раньше контролировались моим подсознанием». На практике это означало сознательное выполнение задач каким-либо новым способом, отличающимся от привычного.

По всей видимости, такой подход оказался эффективным, потому что не требовал участия областей мозга, обрабатывавших существующие двигательные программы, но утратившие свои функции. Пеппер мог контролировать свой тремор, если только не был слишком взволнован.

Неспособность выполнять мелкие действия когда-то выводила его из себя, но вскоре он уже не нуждался в помощи Ширли, чтобы застегивать и расстегивать рубашку, потому что стал менее ригидным и восстановил контроль над тонкой моторикой. После рокового диагноза он стал рисовать, но линии всегда выглядели дрожащими. Когда он усовершенствовал технику осознанных движений, его преподаватель по живописи только удивлялся исчезновению тремора кисти, так что линии выходили ровными и прямыми. Для того чтобы справиться с проблемой мелкого почерка, характерного для болезни Паркинсона, он переключился с курсивного почерка (который он больше не мог читать) на заглавные печатные буквы.

В ходе своей работы в группе поддержки больных паркинсонизмом он помог женщине, страдавшей от сильного тремора, когда она подносила бокал к губам. Он посоветовал специально брать бокал сзади, а не сбоку, как она привыкла делать. Воспользовавшись сознательным контролем вместо подсознательной автоматической обработки, она добилась полного исчезновения тремора. Пеппер приучил себя держать вилку под углом 45° к себе; ложку он держал свободно, а не крепко, как бокал. Завтракая с Пеппером, вы бы никогда не заподозрили, что у него болезнь Паркинсона, если не считать того, что его руки подносили еду ко рту по странным траекториям, и он иногда опрокидывал что-нибудь, когда разговор становился оживленным.

За ланчем в Кейптауне я услышал голос Ширли:

– Джон, будь осторожен!

– Все в порядке, милая, – отозвался он. – Ширли всегда отодвигает вещи так, чтобы я не мог дотянуться до них, – обратился он ко мне, – потому что если я тяну руку, не сосредоточившись на движении, то опрокидываю бокал. Кроме того, если я не сосредоточен, то часто проливаю вино на себя, потому что не могу вовремя отпустить бокал.

В тот момент, когда он говорил это, я услышал громкое «Ох!».

– Просто прикусил щеку изнутри, – сказал Пеппер. Он объяснил, что это происходит постоянно, если он не сосредоточен на жевании и глотании.

Научное обоснование сознательного контроля.

Когда мы гуляли вместе, Пеппер часто задавал мне один и тот же насущный вопрос: возможно ли, что с помощью осознавания ходьбы он нашел способ использовать для организации движения другие части своего мозга?

Думаю, он так и сделал, «разоблачив» существующие нейронные сети, распавшиеся из-за неиспользования, и передав их функции другим сетям. Он мог научить других ходить быстрее, более свободно, помахивать руками, избавиться от сутулости и шарканья – часто всего лишь за несколько минут, чему я был свидетелем. Насколько мы знаем, такие быстрые перемены в мозге могут произойти лишь одним способом. Ранее существовавшие нейронные сети «разоблачаются» или растормаживаются. Со временем связи в этих сетях могут укрепляться нейропластическим образом.

Логическое объяснение эффективности сознательной ходьбы коренится в анатомии и функциях черной субстанции (части мозга, где потеря дофамина ощущается наиболее остро) и базальных ядер, частью которых она является.

Базальные ядра представляют собой комок нейронов в глубине мозга; их активация видна на фМРТ, когда человек учится формировать сложные последовательности мыслей и движений[42]. Многочисленные исследования показали, что базальные ядра помогают нам формировать автоматические программы сложных действий в повседневной жизни, выбирать и инициировать эти действия. Многие из них мы принимаем как должное – подъем с кровати, умывание, одевание, чтение, письмо, работу на кухне и так далее, – но каждое из этих занятий мы осваивали шаг за шагом, пока они не стали привычными и автоматическими. Когда дофаминовая система в базальных ядрах не работает, людям становится трудно выполнять сложные моторные последовательности или автоматизировать новые действия. Также становится трудно усваивать новые цепочки взаимосвязанных мыслей[43], поэтому людям с болезнью Паркинсона требуется огромное терпение, как для движения, так и для приобретения сложных когнитивных навыков.

В «автоматизации» мысленных и двигательных последовательностей есть определенные преимущества. Если действие совершается автоматически, человеку не приходится сознательно концентрироваться на нем, и он может использовать в это время свой разум для других целей. С точки зрения эволюции охотник может бродить по лесу, сосредотачиваясь на своей добыче. Такое «частичное осознавание», при котором он двигается, наблюдает за добычей и снова двигается, позволяет ему выполнять несколько действий одновременно, и по крайней мере одно из них может быть сложным. В повседневной жизни люди могут одновременно одеваться и слушать радио или машинально есть и поддерживать умный разговор. Но люди с поврежденными базальными ядрами не могут хорошо делать и то и другое; достаточно вспомнить Пеппера, который прикусил себе щеку. Он может хорошо вести автомобиль, если сосредоточится, но иногда пропускает поворот, если надоедливый гость из-за границы засыпает его вопросами.

Мы совершаем сложные автоматические действия – даже такие «естественные», как ходьба, – в два этапа. Сначала мы заучиваем их, уделяя пристальное внимание каждой детали. (Подумайте о ребенке, который учится играть на фортепиано.) Фаза сознательного обучения предшествует автоматической и требует направленных умственных усилий. В ней участвуют префронтальные области коры (расположенные за лобными долями) и подкорковые области (глубоко внутри мозга). Лишь после того как ребенок усваивает все подробности, в игру вступают базальные ядра и позволяют ему собрать отдельные детали в автоматическую последовательность (мозжечок также принимает участие в этом процессе).

Поскольку базальные ядра Пеппера не функционируют, ему пришлось научиться уделять осознанное внимание каждому движению, активируя префронтальные и подкорковые области, как делает ребенок, который учится ходить.

Одна из принципиальных трудностей, с которыми сталкиваются больные паркинсонизмом, – это инициация новых движений. К примеру, если вы поместите небольшой бугорок на пути у больного, он остановится и будет готовиться переступить через него. Но может случиться, что после остановки он окажется не в силах начать новое движение и остается стоять, поскольку черная субстанция – та часть базальных ядер, которой особенно не хватает дофамина, – работает с перебоями. Именно черная субстанция отвечает за инициацию автоматических последовательностей движения[44].

Хотя больной останавливается и выглядит застывшим, невролог Оливер Сакс указывает, что с помощью другого человека он без труда может начать новую последовательность движений. Сакс напоминает о знаменитом случае с английским футболистом, страдавшим болезнью Паркинсона[45]. Он целый день сидел неподвижно, но когда ему бросили мяч, он поймал его, вскочил на ноги и побежал, делая трюки с мячом. Иногда ритмичной музыки бывает достаточно, чтобы инициировать движение у застывшего больного. Сакс также указывает, что пациенты с болезнью Паркинсона могут казаться немыми, пока с ними не заговорят, или неподвижными, если не поманить их, на что они хорошо реагируют. Им требуется другой человек, чтобы начать разговор, так как они не могут сделать это самостоятельно.

Сакс пишет:

«Главной проблемой всех расстройств с симптомами болезни Паркинсона является пассивность…[46] а главным средством ее решения является активность (правильного рода). Суть этой пассивности заключается в особых затруднениях с внутренней саморегуляцией и инициацией нового действия, а не в способности реагировать на внешние раздражители. В самых крайних случаях это значит, что человек совершенно не в состоянии обслуживать себя по собственной инициативе, хотя легко выполняет все те же действия с помощью других людей… В менее острых случаях пациент частично сохраняет способность к самообслуживанию, используя сохранные способности и функции для регуляции нарушенных или «дезактивированных»… Таким образом, проблема заключается в подборе постоянно действующего и эффективного стимула».

Поясняя, как внешняя мотивация может помочь человеку с острой формой болезни Паркинсона начать движение, Сакс описывает эффективное кратковременное вмешательство, которое само по себе не является лечением. Это очень похоже на метод, который использовал Пеппер. Но Пеппер не нуждался в участии другого человека, протягивающего «руку помощи» его мозгу, так как нашел способ использовать здоровые части своего мозга для замещения утраченных функций базальных ядер и черной субстанции, инициирующих последовательность движений. Перестройка нейронных сетей в его мозге стала возможной благодаря постоянной выработке факторов роста, стимулируемой регулярной активной ходьбой. Пеппер решил проблему, описанную Саксом, и обеспечил себя «постоянным и эффективным стимулом» благодаря методике осознанной ходьбы.

Помощь другим людям.

Наблюдая за прогулками Пеппера, я гадал, могут ли другие люди достичь такого же устойчивого сознательного контроля, как он. Его метод ходьбы несомненно был замечательным нейропластическим достижением, образцом сосредоточенности, необходимой для сохранения имеющихся здоровых нейронов. Это напоминало сосредоточенное внимание, которое скалолаз должен уделять каждому движению на горной круче, или полную сосредоточенность мастера тай-цзи на каждом движении суставов, дыхании и сокращении мышц. Но временами я опасался, что Пеппер был человеком, попавшим в один из кругов ада, по Данте. Он так долго жаждал снова стать подвижным; теперь его желание осуществилось, но лишь с условием, что он концентрировал внимание на каждом сокращении и расслаблении мышц. Да, он ходил, но какой ценой? Не утратил ли он способность к свободному и непосредственному мышлению?

Поэтому я обратился к нему с вопросом:

– Как вы можете постоянно следить за всеми вашими движениями и ощущениями, но в то же время разговаривать и даже получать удовольствие от этого? Разве это не обременяет вас?

А про себя я спрашивал: могут ли другие, не обладающие таким упорством, повторить его подвиг?

– Меня не тяготит, что приходится все время следить за движениями, – ответил он. – Это была трудная задача, и меня часто забавляет, что происходит, когда я теряю сосредоточенность. Но я определенно не жалуюсь, ведь теперь я могу делать гораздо больше, чем раньше.

Хотя Пеппер настаивал, что ему приходится следить за каждым движением, я начал подозревать, что его мозг иногда «автоматизирует» новый способ ходьбы, освобождая разум для других занятий. Иногда во время оживленных бесед он иногда начинал подволакивать ногу, но в других случаях мне казалось, что он погружен в глубокое раздумье, но ходит нормально. Может быть, его черная субстанция начинает самовосстанавливаться при помощи высвобождения нейротрофических факторов роста, таких как GDNF?

Когда Пеппер достиг успеха в своей методике осознанной ходьбы, его врач, жена и дети заметили, как улучшилось его состояние. Он стал читать статьи о нейропластичности и другие исследования, посвященные влиянию физических упражнений на выработку факторов роста нейронов в головном мозге. Он обнаружил важное исследование группы д-ра Майкла Зигмонда из Питтсбургского университета[47], демонстрировавшее, что животные, чьи дофаминовые нейроны были разрушены химическим способом, были менее склонны к развитию симптомов болезни Паркинсона при условии физической нагрузки.

Пеппер распространил эту информацию среди других больных паркинсонизмом, записался в местную группу поддержки и в конце концов возглавил ее. Как всегда, он взялся за дело всерьез, неустанно повторяя, что физические упражнения – это не дополнительная, а обязательная часть лечения симптомов болезни Паркинсона. Его каждый раз удивляло, когда другие пациенты не следовали его совету. Способность ходить – это естественный ресурс, которым мы все располагаем, но он обнаружил, что большинство людей предпочитает ездить в автомобиле, а не ходить пешком. Теперь, когда физическая нагрузка больше не является необходимостью, лишь самые мотивированные пациенты соглашаются терпеть ее. Пеппер часто не понимал, почему другие больные не были так же мотивированы, как он сам.

Он начал верить, что акцент на лекарственную терапию болезни Паркинсона имел побочный психологический эффект, делавший пациентов еще более пассивными в борьбе с болезнью, которая сама по себе способствует пассивности. В обычной модели терапии пациенты принимают лекарство и ждут, пока на рынке не появится еще лучшее лекарство. Визиты к врачу состоят из проверки темпов развития болезни и наблюдения за побочными эффектами. Терапия превращается в гонку между ухудшающимся состоянием пациентов (над которым они не властны) и фармакологическими исследованиями (над которыми они тоже не властны). Ответственность за благополучие пациентов перекладывается на других. Пеппера беспокоило, что упор только на лекарственную терапию может усугублять развитие болезни.

Пеппер посетил более десятка разных групп поддержки по всей Южной Африке и со временем обнаружил, что может помочь каждому пациенту, с которым он работает, улучшить свою походку. Одним из таких пациентов была Уилна Джеффри.

Уилна болела паркинсонизмом в течение четырнадцати лет, но ее походка по-прежнему была нормальной и уверенной. Ей семьдесят три года, она блондинка и любит стильно одеваться; она двигается быстрее и изящнее большинства людей ее возраста, но также уделяя больше внимания движению, что свидетельствует о ее знакомстве с методом сознательной ходьбы Пеппера. Когда мы с ней сидели в кафе клиники Саннингхилл в Йоханнесбурге, я мог видеть лишь слабый тремор ее запястья и один раз – легкое подергивание ноги.

Уилна, овдовевшая в 1995 году, имела двоих детей, но ее сын погиб в автомобильной аварии. Дочь живет в Ньюкасле, в Австралии.

– В 1997 году я вдруг заметила, что не могу правильно поставить подпись, – сказала она мне. Она встретилась с несколькими врачами, в том числе с главой отдела дегенеративных расстройств Центральной больницы Йоханнесбурга, и в 1998 году ей поставили диагноз «болезнь Паркинсона». Не имея поблизости членов семьи, она не могла полагаться на них, как делает большинство других пациентов.

– Когда мне поставили диагноз, я не хотела слышать об этом. Я все отрицала, но потом начался тремор. Врач посадил меня на синемет, потом на азилект, сталево и пексолу.

В результате тремор рук немного уменьшился, но одна нога «непроизвольно тряслась», и она приобрела шаркающую походку. От общего знакомого она узнала, что Джон Пеппер работает с пациентами на общественной основе, и позвонила ему. Когда они впервые встретились, она была сгорбленной, физически разбитой и настолько деморализованной, что не видела для себя никакого будущего.

– Через три сеанса вместе с ним мое отношение к болезни Паркинсона в целом стало более позитивным, – говорит она. Он дал ей мужество для стремления к нормальной жизни, несмотря на болезнь. Он приезжал к ней домой, анализировал ее походку и другие симптомы. Он включил ее в программу «Бегай/ходи ради жизни» и посоветовал продолжать растяжку и физиотерапию. Теперь она преодолевает восемнадцать километров в неделю в стиле быстрой ходьбы Пеппера и сознательно контролирует каждый шаг. Он научил ее методике осознанного движения, чтобы она могла держать бокал, не расплескивая его, а также научил корректировать голос (который становится очень слабым у многих больных) с помощью упражнений. Она посещает бассейн три раза в неделю.

– Я не плаваю на расстояние, – говорит она. – Я выполняю приседания и поочередно поднимаю ноги для растяжки. Я также делаю большую разминку по утрам до того, как встаю с постели, и выполняю массу базовых упражнений.

Уилна продолжала принимать лекарства, тем самым показывая, что упражнения могут быть полезны для пациентов, которые находятся на медикаментозном лечении. Все ее друзья заметили, как улучшилось ее состояние.

Уилна выросла на ферме, в детстве ездила верхом и всегда была физически активной; возможно, поэтому она смогла приступить к серьезным упражнениям на более позднем этапе жизни. Теперь ее походка выглядит нормально, несмотря на болезнь Паркинсона.

– Когда я вижу других пациентов, то понимаю, что выгляжу почти здоровой по сравнению с ними. В повседневной жизни я могу делать что хочу: водить автомобиль, играть в гольф и даже в теннис, если нужно.

– Что происходит, когда вы не занимаетесь упражнениями? – спросил я.

– Если я не выполняю свой комплекс упражнений, то сразу ощущаю последствия. Тело становится очень жестким, начинаются судороги, общее состояние ухудшается.

– Ваш врач знает, что вы занимаетесь упражнениями?

– Да. Мой невролог – Дэвид Андерсон, и он очень сердится, если я не выполняю его указания. Он рекомендует физические нагрузки и биокинетику, особенно ходьбу.

– В каких отношениях болезнь теперь ограничивает вашу жизнь?

– Я не могу выполнять несколько задач одновременно. Если мы отправляемся на вечеринку и я стою с коктейлем, а потом беру что-нибудь поесть, то начинаю дрожать или проливаю напиток. Я долго вожусь, когда открываю сумочку, особенно если время поджимает. Когда я одеваюсь, то иногда сражаюсь с крошечными застежками. Мне нельзя торопиться, потому что, если я начинаю торопиться, у меня все валится из рук. Если я стараюсь срочно отправить электронное письмо, то нажимаю неправильную клавишу. Тогда меня разбирает досада, и я все бросаю.

Уилна говорит, что, хотя ее состояние ухудшается далеко не с такой скоростью, как у тех, кому поставили диагноз одновременно с ней, она думает, что болезнь прогрессирует «очень медленно и постепенно, потому что я долго не подволакивала ногу и теперь этого не делаю».

Она черпает вдохновение у Пеппера.

– У него африканская энергия, – говорит она. – Это южноафриканское выражение. Оно означает, что у него невероятный запас энергии. Когда мы ходим вместе, я не поспеваю за ним. Но, по ее словам, такая подвижность уже привела к подозрениям на его счет, и некоторые неврологи говорят: «Знаете, в наших кругах люди утверждают, что у него нет болезни Паркинсона».

Разногласия.

Огромное количество усилий, направленных на помощь окружающим, не осталось незамеченным, и сообщество больных паркинсонизмом придерживалось чрезвычайно высокого мнения о Джоне Пеппере. В 1998 году он стал председателем организации, объединяющей больных в Южной Африке на общественных началах, и переизбирался пять раз подряд. Под его руководством организация оказывала поддержку страдающим людям, помогала формировать новые группы поддержки, распространяла информацию об исследованиях и новых лекарствах и представляла сообщество больных на встречах с фармацевтическими компаниями и медицинскими организациями. Пеппер задался целью убедить людей, что болезнь Паркинсона – это не смертный приговор, а вполне управляемое состояние.

В августе 2003 года на ежегодном общем собрании вице-председатель высказался в том смысле, что многолетняя несменяемость председателя не идет на пользу любой организации. Пеппер, избиравшийся пять раз подряд, почитал это разумным и справедливым и согласился не выдвигать свою кандидатуру на следующий срок. Потом вице-председатель был избран председателем, а Пеппер занял пост вице-председателя.

В то время он собирался опубликовать на собственные средства книгу «Жизнь с диагнозом «болезнь Паркинсона» существует». Для оповещения других людей он возил с собой пробный экземпляр и однажды показал его женщине-неврологу, которого я буду называть «д-р О.». Пеппер встретился с ней в надежде получить полезный совет и распространить информацию о своем методе ходьбы. Он не пытался установить отношения «доктор – пациент», и она не предлагала ему показать свою медицинскую карту и не проводила осмотр.

– Я спросил ее мнение о моей книге, – говорит Пеппер. – Она была очень необщительной. Она не прикасалась ко мне и не задавала вопросов о моем состоянии. Она ни разу не выходила из-за стола во время разговора со мной.

Кроме д-ра О., Пеппер обратился за комментариями об улучшении своей книги к другому неврологу, медицинскому советнику его группы поддержки, которого я буду называть «д-р П.». (Наряду с третьим неврологом, д-ром К., о котором упоминается ниже, я буду называть всех троих «посторонними неврологами», потому что они не лечили Пеппера.) Д-р П. прочитал книгу и 2 июля 2004 года отправил Пепперу электронное письмо со своим отзывом.

Д-р П. сказал, что он «очень впечатлен» книгой Пеппера, особенно его идеями об использовании фронтальных долей мозга для методики сознательной ходьбы. Вместе с тем он отметил: «Проблема в том, что по всем признакам у вас нет типичной болезни Паркинсона, как мы ее знаем… Для подавляющего большинства пациентов ваш подход ДОЛЖЕН применяться как дополнение к лекарственной терапии… Люди, страдающие болезнью Паркинсона, нуждаются в лекарствах, и мы окажем им крайне дурную услугу, если откажемся от этого».

На тот случай, если Пеппер вдруг не признает первостепенную важность лекарственной терапии, д-р П. высказал опасение, что Пеппер может уподобиться южноафриканским активистам движения против СПИДа, пропагандирующим употребление чеснока и африканского картофеля вместо лекарственных препаратов. Он добавил, что у Пеппера, вероятно, имеются симптомы паркинсонизма, что не равнозначно болезни Паркинсона, и что паркинсонизм может быть следствием энцефалита (вирусной инфекции мозга), от которого людей можно излечить.

Электронное письмо было составлено в вежливых, уважительных, а иногда и восхищенных тонах. Проблемой для Пеппера было утверждение, что по всем признакам у него нет типичной болезни Паркинсона. Это противоречило мнению его лечащего врача, д-ра Кагановича, который знал его много лет, проводил физический осмотр и делал подробные записи в медицинской карте Пеппера, включающие комментарии всех неврологов, которые лечили его и документировали результаты осмотров, признаки и симптомы, которые привели к постановке диагноза болезнь Паркинсона без всяких предположений об атипичности.

Кроме того, д-р Каганович наблюдал Пеппера на продромальной стадии болезни, когда началось развитие симптомов паркинсонизма; потом он видел, как эти симптомы проявились в полную силу еще до того, как Пеппер начал программу упражнений; и наконец, он наблюдал, как Пеппер кропотливо приводит свой метод в действие и постепенно добивается контроля над многими симптомами. Д-р П. упустил из виду тот факт, что Каганович написал предисловие к книге Пеппера, подтверждавшее его диагноз и гласившее, что под его наблюдением Пеппер «смог обойти стандартную терапию своим упорством и оригинальным мышлением». Ясно, что не все соглашались с атипичностью диагноза Пеппера. Для д-ра Кагановича атипичным был не диагноз, а то, что Пепперу удалось сделать со своим диагнозом.

Доктор П. не проводил физический осмотр Пеппера и не видел его полную медицинскую карту. Просто логика подсказывала ему, что болезнь Паркинсона является прогрессирующим дегенеративным расстройством, а между тем Пепперу не становилось хуже. И он, казалось, предполагал, что болезнь Паркинсона не может быть существенно замедлена с помощью иных средств, кроме лекарственных препаратов.

17 августа 2004 года группа поддержки направила Пепперу письмо с комментариями д-ра П. о его книге и предложила Пепперу немедленно подать в отставку (тогда он был вице-председателем). В письме также говорилось: «Мы согласны с нашим медицинским советником, что ваша книга дает людям с болезнью Паркинсона ложную надежду, поэтому мы больше не можем поддерживать ее». Председатель снова написал ему 25 августа: «Вы связываете свое выздоровление с физическими упражнениями и позитивным мышлением, исключая лекарственные препараты, что противоречит мнению неврологов, связанных с нашей ассоциацией».

На собрании группы 14 сентября 2004 года, организованном одним из сторонников Пеппера для прояснения ситуации, д-р О., которая к тому времени была назначена вторым медицинским советником группы, спросила председателя, почему Пепперу предложили подать в отставку. В протоколе собрания указано, что немного раньше в том же месяце, на информационной встрече в Дурбане, где присутствовал председатель, третий невролог (д-р К.) «сказал мистеру Пепперу, что у него нет идиопатической болезни Паркинсона[48]… [потому что] его болезнь не прогрессирует и он не принимает никаких специальных лекарств». Опять-таки вывод основывался на том, что поскольку только лекарства могут замедлить развитие болезни, то если Пеппер не принимает лекарств, значит, его диагноз был неправильным. Пеппер, насколько ему самому было известно, никогда не встречался с д-ром К. и не разговаривал с ним.

– Доктор К. никогда не обращался ко мне и не осматривал меня, – сказал он. – Его мнение было основано на личном впечатлении во время встречи. Тем не менее он сделал заявление, обращенное ко всем присутствующим.

Итак, посторонний невролог снова подвергал сомнению диагноз Пеппера и делал это публично, так как ему показалось с другого конца зала, что Пеппер двигается слишком уверенно. Пеппер продолжает:

– По словам д-ра О., моя книга создавала у читателей впечатление, будто я заявляю о своем выздоровлении без употребления лекарств! Когда я спросил ее: «Где я говорю такое в своей книге?», она ответила: «Вы этого не говорите, но такое впечатление складывается у читателей, которые знакомятся с вашей книгой».

Озадаченному Пепперу оставалось лишь гадать, почему три посторонних невролога и председатель так страстно отстаивают роль медикаментозной терапии в лечении болезни Паркинсона, когда он сам неоднократно говорит об этом в своей книге? Какой вред может причинить пропаганда физической активности? Почему заинтересованные ученые и клиницисты не пытаются понять человека, который научился контролировать свои симптомы? Ведь в конечном счете не слишком важно, типичная у него болезнь Паркинсона или нет, особенно если учесть, что лекарства со временем утрачивают свою эффективность, вызывают галлюцинации или приводят к новым двигательным расстройствам.

Болезнь Паркинсона и симптомы паркинсонизма.

– Он очень деликатный человек, – говорит д-р Колин Каганович, вспоминая тяжелые годы, пережитые Пеппером. – У него прямая и честная натура, а они просто глумились над ним. Его подвергли остракизму. Он был внутренне опустошен и сильно страдал. Он не любит красивых слов и говорит только то, что нужно сказать. Будучи откровенным человеком и понимая, что ему удалось помочь самому себе, он написал книгу для других людей. Но неврологи говорили: «Ты несешь околесицу».

Среди возникших вопросов, самым критичным было утверждение медицинского советника, что Пеппер страдал не типичной болезнью Паркинсона, а неким ее вариантом. Было бы лучше, если бы он высказал это мнение в виде гипотезы, а не в виде утверждения, но он еще больше укрепил эту точку зрения, написав: «Как всем нам очевидно», у Пеппера наблюдается атипичная болезнь Паркинсона. Но в самом письме – в отличие от его дальнейшей интерпретации – медицинский советник указывал, что, несмотря на то что симптомы Пеппера скорее всего не являлись типичной болезнью Паркинсона, они, однако, были весьма схожи с ней, и Пеппер добился впечатляющего контроля над ними. Он также признал некоторые достоинства метода Пеппера.

Как я уже говорил раньше, болезнь Паркинсона называется идиопатической, когда мы не знаем ее причину и когда она проявляется в дегенеративной, прогрессирующей и неизлечимой форме.

Медицинский советник д-р П. пользовался термином паркинсонизм для описания симптомов Пеппера, по контрасту с идиопатической болезнью Паркинсона. «Паркинсонизм» и «симптомы паркинсонизма» (эти термины часто взаимозаменяемы) не всегда являются прогрессирующими. Термин «черты паркинсонизма» часто используется для описания группы моторных симптомов: тремора, ригидности, неподвижности и нестабильной осанки. Нет никаких сомнений, что Пеппер демонстрировал эти симптомы перед несколькими врачами.

Как мы уже говорили, болезнь Паркинсона является наиболее распространенной причиной симптомов паркинсонизма. Но существуют другие причины симптомов паркинсонизма, и термины «симптомы паркинсонизма», «паркинсонизм» и «атипичная болезнь Паркинсона» часто употребляются, когда мы знаем причину этих моторных симптомов. Иногда мы можем устранить эту причину, или же симптомы проходят сами собой. (В своем письме д-р П. ссылался на такой случай, когда описал пациента с «симптомами паркинсонизма» после энцефалита, который потом поправился.) Интересно, что во многих случаях атипичная болезнь Паркинсона имеет гораздо худший прогноз, чем типичная болезнь Паркинсона, и приводит к более ранней смерти.

Но возможность того, что у Джона Пеппера имелись лишь «симптомы паркинсонизма» открывала дверь предположению о том, что он некогда имел симптомы, сходные с идиопатической болезнью Паркинсона, но на самом деле не являвшиеся ею. Вывод состоял в том, что после устранения причины его симптомы исчезли, и он пришел к ошибочному заключению, что излечился от болезни Паркинсона. (Разумеется, Пеппер никогда не утверждал, что полностью излечился, и у него до сих пор наблюдаются многочисленные симптомы, не связанные с моторикой. Он лишь утверждал, что теперь моторные симптомы находятся под его контролем.)

Существуют две хорошо известные причины атипичных симптомов паркинсонизма. Первая причина – это последствия энцефалита, вирусной инфекции мозга. После Первой мировой войны она вызывала у своих жертв так называемую сонную болезнь, которая на самом деле была симптомом паркинсонизма – состоянием мертвенной неподвижности, в котором больные оставались десятки лет. Таких пациентов Оливер Сакс называл «пробужденными»: они «пробуждались» от своего состояния с помощью леводопы, которую он прописывал, пока ее эффекты не ослабевали. Ясно, что это не имело отношения к Джону Пепперу: он никогда не болел энцефалитом и не впадал в состояние сонного оцепенения.

Вторую причину атипичных симптомов паркинсонизма можно наблюдать у пациентов, которым прописывают один из нескольких препаратов, вызывающих такие симптомы в качестве побочного эффекта. Чаще всего это антипсихотические препараты, понижающие уровень дофамина в мозге. Как правило, симптомы паркинсонизма исчезают[49], когда пациент прекращает прием этих препаратов. В редких случаях, когда этого не происходит, обычно считается, что у этих пациентов уже началось развитие идиопатической болезни Паркинсона. Поэтому важно задаться вопросом, принимал ли Пеппер ранее любой препарат, который мог бы вызвать симптомы паркинсонизма.

Единственным другим лекарством, которое принимал Пеппер и которое могло вызвать симптомы паркинсонизма, был сибелиум, употребляемый для лечения болезни Меньера – ушного заболевания, ухудшающего слух и чувство равновесия и вызывающего звон в ушах. Сибелиум не является антипсихотическим препаратом, поэтому гораздо менее вероятно, что этот препарат мог вызвать паркинсонизм. Скорее, это препарат, блокирующий канал поступления кальция, что лишь изредка приводит к симптомам паркинсонизма, и в подавляющем большинстве случаев они являются обратимыми[50]. Побочные эффекты обычно возникают у людей старше шестидесяти пяти лет. Но симптомы паркинсонизма у Пеппера проявились в середине 1960-х годов, когда ему было немногим более тридцати лет. Пеппер начал принимать сибелиум лишь в 1972 году, почти через десять лет после того, как у него появились симптомы двигательного расстройства. Эта хронология исключает сибелиум как причину его болезни, хотя он принимал лекарство в течение нескольких лет.

Паркинсонизм лекарственного происхождения чаще всего затрагивает обе стороны тела, а у Пеппера в то время наблюдались симптомы только с одной стороны. Кроме того, лекарственные симптомы проявляются быстро и резко, но ни врач, ни Пеппер не заметили резких перемен, пока он принимал сибелиум. В то время как лекарственные симптомы паркинсонизма остаются статичными, болезнь Пеппера прогрессировала типичным образом для идиопатического дегенеративного расстройства до приема сибелиума, во время приема и после этого.

И наконец, большинство людей поправляется после того, как прекращают прием этих лекарств, – обычно через два месяца, хотя иногда и в течение двух лет. Когда Пеппер прекратил прием сибелиума, он не заметил никакого улучшения своего состояния. Сейчас он не принимает это лекарство уже 35 лет и все равно имеет многие симптомы двигательного расстройства. По указанным причинам крайне маловероятно, что его симптомы были вызваны приемом сибелиума. Есть и другие причины паркинсонизма – к примеру, некоторые инсульты, боксерские травмы, сильные сотрясения мозга и некоторые редкие болезни, – но в биографии Пеппера не отмечено ничего подобного.

Тот факт, что у Пеппера есть много признаков болезни Паркинсона помимо обычных симптомов паркинсонизма – сенсорные проблемы (когда ему трудно определить положение своих конечностей в пространстве), периодические провалы в памяти и проблемы нервной системы, типичные для болезни Паркинсона, такие как затрудненный контроль над кровяным давлением, неспособность различать горячее и холодное и трудности с мочеиспусканием – также подразумевает, что он определенно страдает тяжелым заболеванием, поразившим организм в целом. И наконец, тот аргумент, что его способность обратить вспять развитие некоторых симптомов доказывает отсутствие болезни, является натяжкой. Когда лекарство или стимуляция мозга приводит к замедлению развития или исчезновению симптомов, неврологи не рассматривают это как доказательство того, что человек с самого начала не был болен.

Поэтому утверждение, что Пеппер не страдает болезнью Паркинсона, в итоге сводится к тому (как указал д-р П. в своем письме), что болезнь Паркинсона является «прогрессирующей», что «люди с болезнью Паркинсона нуждаются в лекарствах», и к тому факту, что Пеппер улучшил свое состояние без медицинских препаратов с помощью оригинальной методики ходьбы. Этот аргумент опирается на отрицание возможности того, что осознанная ходьба может представлять собой нейропластическую форму терапии.

Те, кто сомневался в наличии болезни у Пеппера, подчеркивал прогрессирующую природу расстройства; действительно, мы часто предполагаем, что «неизлечимость» и «прогрессирующий характер» играют главную роль при диагностике болезни Паркинсона, которая является «дегенеративной». Но эта предпосылка создает проблему. Является ли болезнь «излечимой» или «неизлечимой», «стабильной» или «прогрессирующей» – это решающие критерии, но они являются лучшей опорой для прогноза, а не для диагноза. Прогноз описывает вероятный исход болезни; это предсказание, основанное на прошлых наблюдениях. Критики Пеппера утверждали, что поскольку он находится в лучшем состоянии, чем они ожидали, то диагноз был поставлен неправильно. Они путали прогноз с диагнозом и упускали из вида тот факт, что он очень интенсивно занимался самостоятельной терапией.

Те, кто говорил, что Пеппер дает ложную надежду, без сомнения, пытались защитить пациентов. В медицине существует старая и благородная традиция: когда врач знает, что его пациент не сможет выздороветь или вскоре умрет, он берет на себя крайне неприятную и неблагодарную задачу защитить пациента от ложных ожиданий и говорить ему правду. Таким образом пациент может принять лучшее для него решение о том, как провести остаток своей жизни: заниматься тем, чем он вскоре не сможет заниматься, или попрощаться со всеми и привести свои дела в порядок.

Но здесь есть ловушка. Если врач собирается объявить пациента неизлечимым ради его собственного блага, ему лучше быть абсолютно уверенным в своем прогнозе, особенно если болезнь связана с нейронной пластичностью, которая – при условии мобилизации умственных и физических сил со стороны пациента – может сыграть свою роль в его выздоровлении. Плацебо-эффект наглядно демонстрирует, что когда врач оглашает прогноз и уверенно говорит «эта таблетка поможет вам», то состояние часто улучшается, даже если это сахарная пилюля, просто благодаря позитивным ожиданиям пациента. Мы также знаем, что плацебо-эффект имеет негативного двойника: если вы понижаете ожидания пациента при лечении, симптомы часто ухудшаются, несмотря на принимаемые лекарства.

Оглашение прогноза – это не просто передача информации; ваше убежденное мнение о состоянии пациента становится частью (пусть даже и скромной) самого лечения.

Ложная надежда и ложное отчаяние – это достойные соперники в деле причинения неумышленного вреда. Лавируя между ними, врач не может полагаться лишь на знание того, как прогрессирует болезнь у большинства людей, или что случилось с последним пациентом, у которого он наблюдал этот диагноз, или на свои собственные умозаключения, сделанные на основе внешнего вида пациента в другом конце зала. Важно собрать как можно больше текущей информации о больном человеке. Именно поэтому я счел необходимым встретиться с неврологом Пеппера.

Визит к неврологу.

Энергичная Джоди С. Перл проводит физический осмотр Пеппера, держа его руки и позволяя мне двигать ими, чтобы продемонстрировать симптомы болезни Паркинсона. Его правая рука смещается рывками, когда я двигаю ее. У меня возникает ощущение трещотки. Она проводит обычный неврологический тест и показывает мне, что у Пеппера наблюдается «зубчатая жесткость» во всех конечностях. Я чувствую это.

Доктор Перл – деловитый молодой невролог из клиники Саннингхилл. Доктор Каганович стал направлять к ней своих пациентов и считает ее «невероятно компетентной». Она тепло относится к пациентам, очень оживленная, откровенная и находится в курсе новейших исследований, проявляя интерес не только к лекарствам, но и к стволовым клеткам и другим видам терапии. Она является главным редактором Neuron SA, неврологического информационного бюллетеня Южной Африки. Она наблюдает Пеппера в течение шести лет и читала его книгу.

– У него есть оригинальный подход ко всему, и этот подход позволил ему отказаться от лекарств, – говорит она с явным уважением к тому, чего он добился. – Он самым активным образом отнесся к своему расстройству. Он не стал сидеть и дожидаться, пока болезнь овладеет им. И знаете, Джон является довольно противоречивой фигурой в том смысле, как он относится к местным больным и их организациям. Но так или иначе, он определенно преодолел много проблем по отношению к своей болезни и держится исключительно хорошо, особенно в некоторых аспектах.

Я попросил д-ра Перл прояснить одну вещь.

– Когда вы говорите о симптомах, то имеете в виду настоящую болезнь Паркинсона?

– Совершенно верно, – отвечает она.

Доктор Перл знает, что наш мозг обладает нейронной пластичностью и что каждый из нас немного по-разному организует свои нейронные связи. Поэтому она знает, что каждому пациенту необходим свой подход, так как болезни мозга по-разному проявляются у разных людей.

– Пациенты не читают справочников, и каждый пациент отличается от других, – говорит она. – Все пациенты прогрессируют по-разному, и существует целый спектр расстройств. Поэтому мы не можем утверждать, что всем пациентам нужно принимать лекарство Х для состояния Х. Единственная причина нашего взаимопонимания с Джоном состоит в том, что я была готова понять его потребности. Я не делала ничего поразительного и не относилась к нему иначе, чем к другим. А теперь мы доказали, что если пациенты с болезнью Паркинсона занимаются ходьбой и физическими упражнениями, они усиливают выработку нейротрофического фактора роста. Очевидно, он знал об этом раньше нас всех.

Хотя лицо Пеппера может быть эмоционально выразительным, когда он пользуется сознательным методом, когда врач просит Пеппера постучать большим пальцем по указательному, на его лице возникает бесстрастная маска, типичная для болезни Паркинсона. Сам он даже не замечает эту быструю демонстрацию, но она шепотом объясняет:

– Когда я отвлекаю его, предлагая заниматься двумя вещами одновременно или сосредоточиться на другой задаче, симптомы сразу же проявляются.

Она объясняет, что ей приходится пользоваться этими «трюками» для распознавания признаков и симптомов, «потому что он приучил себя к методике осознанного движения».

Она также указывает, что, когда Пеппер последовательно стучит большим пальцем по каждому из остальных пальцев, движения становятся все более замедленными, потому что его моторные функции не работают должным образом; это еще один признак брадикинезии, типичной для болезни Паркинсона. Она продолжает наблюдать такие тонкие признаки во время физических осмотров Пеппера с тех пор, как он поступил под ее опеку в 2005 году.

В ее первых записях обнаруживаются те же физические признаки, которые его первый невролог д-р А. описал двадцать лет назад. Когда она впервые увидела Пеппера, то отметила, что он проявляет «зубчатую жесткость» правой стороны тела, имеет тремор, волочит ногу, если не пользуется методикой осознанной ходьбы, и почти не машет рукой при ходьбе без осознанной сосредоточенности на этом движении. Такие признаки и симптомы практически невозможно подделать. Врачи знают разные виды тремора у пациентов с болезнью Паркинсона, вплоть до количества вибраций в секунду: от 4 до 6 Гц. Когда д-р Перл впервые обследовала его, то провела широко известный и уважаемый оценочный тест по шкале Хона и Яра. Эта шкала оценивает болезнь Паркинсона по степени тяжести для клинических и исследовательских целей; по этой шкале у Пеппера наблюдалась оценка 2,5 из 5.

– Джон также имел аномальную реакцию на «тянущий тест», что является признаком нестабильной осанки, – говорит д-р Перл. Сначала у него не было этой аномальной реакции, но впоследствии она появилась, что указывает на прогресс заболевания. Во время этого теста пациент стоит, слегка расставив ноги, а врач стоит за ним. Она объясняет, что легко потянет пациента на себя, пока он пытается сохранить равновесие. Если пациенту приходится сделать три шага назад или если он сразу же падает, тест считается положительным.

Доктор Перл тщательно задокументировала многие симптомы Пеппера.

– Когда он впервые встретился со мной, то жаловался на трудности с ходьбой – в тех случаях, когда он не пользовался своим осознанным методом, – а также на запоры, быструю утомляемость, частое ночное мочеиспускание, раздражительность, конфликтность, плохую сосредоточенность, засыпание в дневное время, трудности с глотанием, провалы в памяти и депрессию.

«Болезнь Паркинсона – это клинический диагноз», – объяснила она, имея в виду, что диагноз выносит клиницист на основе истории болезни и физического осмотра. Она провела фМРТ; хотя оно не может подтвердить болезнь Паркинсона, зато может исключить инсульт, старческое слабоумие и другие проблемы, вызывающие симптомы паркинсонизма. Новый дорогой тест, еще недоступный в Йоханнесбурге, называется DAT-сканированием и определяет дофаминовое истощение, но он используется лишь в редчайших случаях, когда врач по той или иной причине умалчивает о диагнозе при явных признаках болезни Паркинсона.

– Это не то, что делается на рутинной основе, потому что в конце концов болезнь Паркинсона – это клинический диагноз, – объясняет она. – Я использовала его только для одного пациента, которому было тридцать пять лет, и мне было неудобно говорить человеку такого возраста, что у него болезнь Паркинсона без весомого доказательства.

– Существуют ли в ЮАР стандартные рекомендации для реабилитации больных БП? – спрашиваю я.

– Стандартных рекомендаций не существует, – говорит д-р Перл. Она рекомендует своим пациентам обращаться к специалисту по биокинетике для проработки своей осанки, растяжки, силовой тренировки и упражнений для здоровья сердца. В течение последних восьми лет Пеппер также участвует в часовой программе упражнений для людей старшего возраста, включающей растягивающие и расслабляющие движения и легкую силовую тренировку с килограммовыми грузами или эластичными лентами.

Без ходьбы.

Терапевтическая значимость прогулок Пеппера стала наиболее заметна, когда он не мог заниматься быстрой ходьбой.

Пациенты с болезнью Паркинсона подвержены легочным инфекциям, поскольку у них часто наблюдается ослабленный глотательный рефлекс и жесткость грудной клетки. Несколько раз у Пеппера развивалась стойкая легочная инфекция, которая потребовала пяти курсов антибиотиков и отказа от прогулок. В 1999 году он перенес операцию на спине и не мог выполнять упражнения. Оба раза симптомы паркинсонизма проявлялись у него в полную силу. Как правило, первым вернувшимся симптомом была неуклюжесть: он опрокидывал вещи на столе, сталкивался с предметами, проливал суп из ложки, не донеся ее до рта, хромал и волочил ногу. Его речь быстро ухудшалась и становилась неразборчивой. Когда он уставал, его голос становился еле слышным, а сон был нерегулярным. Меньше чем за полтора месяца к нему вернулись почти все симптомы, наблюдавшиеся перед постановкой диагноза. Ему пришлось активно упражняться еще полтора месяца, чтобы заставить эти симптомы регрессировать.

В 2008 году он порвал связку в левой ноге и четыре месяца не мог ходить. Симптомы паркинсонизма, сдерживаемые ходьбой, опять развернулись в полную силу. Стремясь избавиться от них с прежним энтузиазмом, он сразу приступил к довольно интенсивным тренировкам и получил повторную травму. «Мне пришлось вбить в свою тупую башку, что я должен начать сначала, очень медленно, и ходить по десять минут три раза в неделю, а потом добавлять по пять минут каждые две недели». Это потребовало шести месяцев работы, но он снова стал проходить семь километров за час с небольшим, а сейчас он проходит восемь километров менее чем за один час.

Иными словами, нейропластическое «чудо» его реабилитации требовало постоянного внимания и усилий, поскольку он продолжал страдать тяжелым моторным расстройством. Своей ходьбой он способствовал выработке нейротрофического фактора роста и оказывал поддержку организму, который по-прежнему находился под давлением. Как мы убедимся, пациенты, которые не страдают прогрессирующим расстройством, но подверглись однократному поражению мозговых тканей, не нуждаются в постоянном нейропластическом вмешательстве для сохранения достигнутых результатов реабилитации. Тем не менее Пеппер продемонстрировал, до какой степени ходьба полезна для здоровья мозга, и доказал, что физические упражнения должны быть частью любого комплекса процедур, направленных на поддержание здоровья мозга.

В течение многих лет людям с болезнью Паркинсона не рекомендовались физические нагрузки[51]. После постановки диагноза пациенты, как правило, снижают свою физическую активность, и лишь 12–15 % получают направление на физиотерапию[52]. Хотя некоторые исследования, проведенные в те годы, свидетельствовали об улучшении состояния пациентов, регулярно занимавшихся физическими упражнениями, другие исследования не выявляли значимого эффекта, а некоторые приходили к выводу, что упражнения могут даже ухудшить состояние больного[53], и ставили вопрос: можно ли подвергать и без того истощенную дофаминовую систему еще большему напряжению?

Как теперь известно, общее правило заключается в том, что наш мозг с большей вероятностью приходит в упадок от недостаточного использования, чем от чрезмерной нагрузки, особенно если человек постепенно увеличивает интенсивность упражнений и отдыхает между подходами; наилучшие реультаты достигаются, если начинать тренировки на ранних стадиях развития болезни. (Одно исследование показывает, что амиотрофический боковой склероз, или ALS, может быть исключением из этого общего правила. Самки мышей с человеческим геном ALS[54], выращенные в экспериментальных условиях, предполагавших повышенную физическую активность, теряли силы раньше тех, что находились в обычных условиях.)

В наши дни некоторые врачи застыли в нерешительности между старыми страхами и новыми свидетельствами в пользу благотворного влияния умеренной физической активности на состояние пациента. Большинство современных врачей оценивают развитие симптомов болезни и побочных эффектов от лекарств, просто проводя осмотр больного, и лишь на словах признают необходимость физической активности. Они поощряют пациентов быть активнее, но не объясняют, как это делать. Таких советов недостаточно. Поскольку люди с болезнью Паркинсона больше всего хотят сохранить способность нормально двигаться, важно научить их, как это делать, несмотря на прогрессирующую болезнь. Как ни странно, неврологи часто направляют пациентов на речевую терапию для решения проблем с голосом, что предполагает выполнение специфических упражнений. Но очень редко пациентам рекомендуется заниматься интенсивной ходьбой.

Научное обоснование эффективности ходьбы.

Какие научные данные подтверждают эффективность методики осознанной ходьбы Пеппера?

Ходьба, естественное занятие (в обычном смысле слова), возможно, не самая высокотехнологичная нейропластическая методика, но одна из самых эффективных.

Когда мы ходим быстро, независимо от нашего возраста, то стимулируем рост новых клеток в гиппокампе, той области мозга, которая играет главную роль в процессе превращения краткосрочных воспоминаний в долговременные. В течение ста лет неврологи искали признаки того, что мозг взрослого человека может формировать новые клетки для замены отмирающих, как это происходит в печени, коже, крови и других органах. Никаких открытий не последовало. Но в 1998 году два исследователя, американец Фредерик Гедж и швед Питер Эриксон, обнаружили новые клетки в человеческом гиппокампе. (Это открытие подробно описано в десятой главе книги «Пластичность мозга».)

За этим последовали новые открытия, показавшие, что помещение животных в обогащенную среду приводит к нейропластическим изменениям. Первый такой эксперимент произошел, когда канадский психолог Дональд Уэбб, вместо того чтобы держать крыс в лабораторных клетках, принес их домой и позволил свободно разгуливать по гостиной[55], словно домашним животным. Эти крысы справлялись с решением тестовых проблем лучше, чем те, которых держали в клетках. Психолог Марк Розенцвейг смог продемонстрировать, что в мозге животных, живущих в обогащенной среде, происходило больше нейропластических процессов, чем в мозге обычных лабораторных мышей и крыс, живущих в стандартных вивариях. Их мозг был более тяжелым, объемным и вырабатывал больше нейротрансмиттеров.

В лаборатории Фредерика Гейджа, работавшей с мышами, было сделано два других важных открытия. Первое заключалось в том, что при когнитивной стимуляции мышей в обогащенной среде (для этого в стандартный виварий помещались игрушки, такие как шары и трубки) у мышей сохранялись нейроны гиппокампа – то есть эти нейроны отмирали значительно медленнее. Второе открытие, сделанное коллегой Гейджа Генриеттой Ван Прааг, показало, что когда мышей помещали в обогащенную среду, самым эффективным средством для формирования новых нейронов было использование «беличьего колеса»[56]. Как я уже говорил, животные в «беличьем колесе» на самом деле не бегут из-за отсутствия сопротивления, а занимаются быстрой ходьбой. Через месяц быстрой ходьбы на колесе мыши удвоили количество новых нейронов в гиппокампе. Гейдж предположил, что рост происходит из-за того, что в естественной обстановке животное занимается быстрой ходьбой, когда попадает в новое место, требующее изучения и запоминания новой информации. Поэтому быстрая ходьба вызывает то, что он называет «упреждающим ростом».

В ответ на эти открытия сообщество неврологов разразилось бурной дискуссией. Может ли быстрая ходьба и обогащенная среда увеличить активность мозга и влиять на другие его отделы? Каково соотношение между когнитивной активностью и физической активностью? Какие еще нейропластические процессы (если они есть) вступают в действие при быстрой ходьбе? Может ли мозг при нейродегенеративном расстройстве, например при болезни Паркинсона, Альцгеймера, Хантингтона или даже при рассеянном склерозе, излечиться или прийти в лучшее состояние благодаря этой деятельности?

Когда молодой австралийский невролог Энтони Ханнан учился в Оксфорде, у него появилась смелая гипотеза касательно болезни Хантингтона, которая приводит к слабоумию, тяжелому моторному расстройству и депрессии. До тех пор болезнь Хантингтона рассматривалась как «воплощение генетического детерминизма»; она настолько однозначно обусловлена генетикой, что никакая внешняя среда не может повлиять на ее развитие. Генетическое «запинание» (ошибочное повторение части генетического кода) приводит к избыточной выработке глутамина в мозге, что в конце концов убивает его. Большинство ученых полагали, что преодоление этого внутреннего молекулярного процесса практически невозможно без прорыва в генной инженерии.

Но доктор Ханнан считал, что неуклонная деградация, связанная с болезнью Хантингтона, должна иметь отчасти нейропластическую природу. Зная об открытиях Гейджа и других исследователей в области нейропластики, он гадал, может ли фактическое «отравление» глутамином быть причиной нейропластической дисфункции, влиять на образование новых связей (синапсов) между нейронами.

«Судя по всему, при болезнях мозга, таких как болезнь Хантингтона и Альцгеймера, синапсы начинают функционировать неправильно из-за изменения структуры молекул, которые формируют синапс, и из-за этого передача информации между нейронами нарушается, – сказал мне Ханнан. – Эта перемена нарушает функционирование мозга. В некоторых случаях синапсы полностью разрушаются, что расстраивает работу мозга, особенно память и способность к обучению. И я захотел выяснить, что происходит, когда мы стимулируем рост новых синапсов, повышая уровень сенсорной, когнитивной и физической активности».

Вместе с аспирантом Антоном Ван Делленом Ханнан провел новаторский эксперимент, продемонстрировавший, что мыши с человеческим геном болезни Хантингтона, трансплантированным в их ДНК, с помощью когнитивной стимуляции в обогащенной среде с массой новых объектов для исследования, существенно замедлили развитие болезни[57]. Это была первая демонстрация возможности благотворного влияния когнитивной стимуляции на генетической модели нейродегенеративного расстройства.

Второе исследование группы Ханнана показало, что количество времени, проведенного мышами на «беличьем колесе», влияло на отсрочку наступления болезни Хантингтона[58], хотя когнитивная и сенсорная стимуляция тоже имела важное значение. И это те самые задачи, которые выполняет Пеппер: он занимается быстрой ходьбой, но он также обеспечивает себя постоянной когнитивной стимуляцией: напряженная сосредоточенность при наблюдении за каждым движением и сокращением мышц привлекает к работе его сенсорные и когнитивные способности. После вынесения диагноза он также нагружал свой разум с помощью кроссвордов и головоломок-судоку, играл в бридж, покер, шахматы и домино, записывал собственные песни на компакт-диске, учил французский язык и присоединился к программе развития мозга Posit Science.

Сейчас он работает над компьютерной программой, которая, как он надеется, позволит определять выигрышные номера в лотерее – не только чтобы выигрывать чаще, но и чтобы заставить свой мозг активно работать. Он также путешествует, что очень хорошо, так как знакомство с другими странами и культурами заставляет его постоянно усваивать что-то новое и усиливает выработку дофамина и норэпинефрина (по словам невролога Элконона Голдберга, это соединение преобладает в правом полушарии, которое «особенно искусно в обработке новой информации»[59]). Путешествия также предполагают усиленную ходьбу. Пеппер совершил более семидесяти пяти зарубежных поездок в такие разные страны, как Турция, Исландия, Ливан, Египет, двадцать восемь штатов США, включая Аляску, а также в Китай, Аргентину, Чили, Малайзию, Австралию и разные страны Африки.

Ханнан (глава лаборатории нейронной пластичности в Институте неврологии и психического здоровья имени Флори в Мельбурне) и его коллеги показали на мозге мышей, что они могут пользоваться нейропластическими инструментами для регуляции многих симптомов болезни Хантингтона: моторного и когнитивного дефицита, ухудшения настроения, уменьшения размера мозга и нарушения работы молекулярных механизмов. Теперь его лаборатория, ближайшие коллеги и другие члены неврологического сообщества получили свидетельство того, что обогащенная среда и интенсивная физическая активность может задержать манифестацию или привести к замедлению развития и более мягкому протеканию болезни Паркинсона и Альцгеймера, эпилепсии, инсульта и травматического повреждения мозга[60]. Сотрудники лаборатории Ханнана сумели продемонстрировать, что упражнения не менее эффективны, чем флуокситин[61] (прозак) у мышей с депрессивными симптомами болезни Хантингтона, и доказали наличие значимого благотворного влияния обогащенной среды на мышиных моделях синдрома Ретта[62] (расстройство аутистического спектра) и шизофрении. Доктор Эмма Берроуз, молодая коллега Ханнана, работавшая с генетически модифицированными мышами, чьи психические процессы были сходны с шизофренией, показала, что у мышей-шизофреников, выросших в обогащенной среде – со всевозможными новшествами и широкими возможностями для исследовательской активности, – нормализуются когнитивные реакции на стресс, и общий эффект так же заметен, как при употреблении антипсихотических препаратов[63]. Но только добровольные упражнения на беличьем колесе замедляли процесс нейродегенерации. «Если вы заставляете их бегать, то стресс нивелирует положительные эффекты», – говорит она.

Почти все исследования нейродегенеративных расстройств в лаборатории нейронной пластичности показали, что сочетание физических упражнений и психической стимуляции (через обогащенную среду) является залогом хорошего результата. Есть надежда доказать этими экспериментами, что мыши с генетической предрасположенностью к нейродегенеративным заболеваниям могут при помощи надлежащих физических и когнитивных нагрузок создать некоторый запас прочности. Этот запас прочности должен являть собой «запасные» нейронные связи, которые будут замедлять развитие симптомов болезни и компенсировать ущерб, вызванный генетической предрасположенностью животного или человека к нейродегенеративному заболеванию[64].

Серьезные исследования влияния упражнений на болезнь Паркинсона начались в 1950-х годах в ответ на клинические отчеты и небольшие исследования, которые показывали, что некоторые люди с болезнью Паркинсона смогли улучшить таким способом свое состояние[65]. Они изучали эффективность упражнений, пользуясь теми же животными моделями, которые они использовали для тестирования новых препаратов.

В 1982 году было установлено, что два химических вещества, MPTP и 6-OHDA, могут вызвать у людей симптомы, сходные с болезнью Паркинсона. MPTP – это нейротоксин, который уничтожает дофаминэргические нейроны в черном веществе и причиняет такой же ущерб, как болезнь Паркинсона. Когда ученые давали мышам MPTP, они начинали стабильно демонстрировать симптомы паркинсонизма, а значит, теперь у исследователей появилась «мышиная модель» болезни Паркинсона, на которой они могли пробовать новые лекарства и методы терапии для проверки их надежности и эффективности. Второе вещество, 6-OHDA, инъецированное в мозг крысам, тоже приводило к потере дофамина и синдрому паркинсонизма. Позднее 6-OHDA был обнаружен в организме людей, страдающих болезнью Паркинсона[66].

Важнейшее исследование Дженнифер Тиллерсон и ее коллег из Института неврологии при Техасском университете в Остине с использованием животных моделей MPTP и 6-OHDA показывает, что умеренное количество упражнений на «беличьем колесе» – если они начинаются в один день с введением вещества, истощающего дофамин в базальных ядрах, – защищает их дофаминовую систему от разрушения. Эти животные с симптомами болезни Паркинсона выполняли умеренный объем упражнений после приема соответствующих веществ. Они сохранили способность двигаться и смогли полностью восполнить ущерб от токсинов[67], если выполняли упражнения по два раза в день. Благотворный эффект сохранялся от девятнадцати дней до четырех недель после окончания упражнений. На этом этапе мозг животных был подвергнут анализу. Было установлено, что дофаминовая система в черной субстанции лучше сохранилась у животных, выполнявших упражнения, по сравнению с теми, кто упражнениями не занимался. Этот эксперимент стал поразительным подтверждением того, что Джон Пеппер испытал на себе: если приступить к упражнениям на достаточно раннем этапе болезни и выполнять их постоянно, то моторные функции сохраняются. (Тот факт, что мозг животных больше не выглядел как у больных паркинсонизмом, должен сделать Пеппера осторожным в предположении, что после его смерти сканирование мозга докажет скептикам истинность его заболевания. Возможно, что нейропластические упражнения, которые он выполнял, обеспечат относительную сохранность его дофаминовой системы, как у этих подопытных животных.)

Другим крупным прорывом стало обнаружение того факта, что во время выполнения физических упражнений у животных с симптомами БП вырабатываются два вида факторов роста: GDNF (глиальный нейротрофический фактор) и BDNF (мозговой нейротрофический фактор), обеспечивающие формирование новых связей между клетками мозга.

Майкл Зигмонд из Питтсбургского института нейродегенеративных заболеваний, мировой лидер в области исследований болезни Паркинсона и роли упражнений в поддерживающей терапии, пишет: «Наши собственные результаты – как опубликованные, так и неопубликованные – не оставляют сомнений: регулярные пробежки в сочетании с обогащенной средой резко снижают потерю DA (дофаминовых) клеток[68] как у крыс, обработанных 6-OHDA, так и у обезьян и мышей, обработанных MPTP; сходные результаты были получены и другими исследователями».

С помощью крыс, мышей и мартышек на «беличьем колесе» доктор Зигмонд продемонстрировал, что физические упражнения могут «включить» производство факторов роста нервных клеток, которые защищают мозг животных с симптомами БП[69]. Он и его коллеги начали тренировать животных за три месяца до инъекции MPTP или 6-OHDA и продолжали тренировки в течение двух месяцев после инъекции. Упражнения уменьшили выраженность моторных симптомов и вместе с тем увеличили количество GDNF. Поскольку у людей с болезнью Паркинсона содержание GDNF в черной субстанции понижено[70], этот результат внушает оптимизм. Сканирование и химический анализ мозга животных показали, что дофаминэргические клетки намного лучше сохранились у животных, которые занимались физическими упражнениями.

Группа Зигмонда также обнаружила, что небольшой кратковременный стресс фактически может увеличить выработку дофамина у животных. Зигмонд предполагает, что умеренный стресс защищает организм животного, заранее подготавливая его к серьезной нагрузке и тем самым позволяя избежать внезапного перенапряжения. Джон Пеппер всегда утверждал, что, занимаясь ходьбой, он поддерживал такую скорость, чтобы от напряжения его бросало в пот. Та же группа исследователей установила, что хронический стресс приводит к утрате нервных клеток. Пеппер оставил работу, когда сосредоточился на борьбе с болезнью, поскольку работа была источником постоянного стресса в его жизни.

Мы знаем, что упражнения способствуют увеличению количества связей между нейронами. Фактор BDNF, также вырабатываемый при упражнениях, скорее всего играет в этом важную роль. Когда мы выполняем задачу, требующую одновременного срабатывания конкретных нейронов, наш мозг вырабатывает BDNF. Этот фактор роста консолидирует связи между активированными нейронами, и в будущем они синхронизируются еще надежнее. (Когда BDNF добавляют в нейронный препарат в чашке Петри, нейроны в препарате начинают выпускать отростки, соединяясь друг с другом. Рост тонкой жировой оболочки вокруг нейронов, которая ускоряет передачу электрических сигналов, тоже усиливается.) BDNF также защищает нейроны от вырождения[71]. Крысы, которые не могут бегать, вырабатывают меньше BDNF[72]. Его содержание также понижено в черной субстанции у людей с болезнью Паркинсона.

Неврологи Карл Котман, Хитер Олиф и их коллеги продемонстрировали, что мыши, которые добровольно выполняют упражнения на колесе, увеличивают свой уровень BDNF[73]. Чем длиннее дистанция, тем выше показатель BDNF. Это увеличение происходит в гиппокампе, где, как мы видели, происходит превращение краткосрочных воспоминаний в долговременные (консолидация памяти), что необходимо для обучения. (Краткосрочная память резко ухудшается при болезни Альцгеймера[74], но пациенты с болезнью Паркинсона тоже испытывают проблемы с памятью.) BDNF также может защищать нейроны[75] и стимулировать рост нейронов в части базальных ядер, называемой полосатым телом (стриатум).

Многочисленные исследования показывают, что упражнения улучшают способность животных к обучению пропорционально росту уровня BDNF[76]. Люди лучше справляются с когнитивными тестами, если они занимаются физподготовкой и находятся в хорошей физической форме во время экзамена. Котман и его коллега Николь Бертольд полагают, что сочетание учебы и упражнений помогает сохранять пластичность мозга и даже увеличивает ее, так как обучение усиливает транскрипцию генов, кодирующих BDNF, а BDNF способствует обучению. Таким образом, чем больше люди учатся, тем больше они способны учиться и изменять свой мозг в соответствии с усвоенными навыками.

Учеба и физические упражнения – это удачное сочетание. Когда люди достигают среднего возраста, мозг начинает утрачивать нейронные связи. Физическая активность – один из немногих способов противодействия этому процессу. Понимание этого как никогда важно, поскольку многие люди ведут сидячий образ жизни перед экранами компьютеров и не двигаются с места большую часть дня. Многочисленные исследования показывают, что сидячий образ жизни является значительным фактором риска[77] не только для болезней сердца, но также для рака, диабета и нейродегенеративных расстройств. Если в медицине существует панацея, то это ходьба.

Выученная беспомощность.

Пациенты с болезнью Паркинсона пойманы в сжимающуюся петлю. Быстрая ходьба может помочь им, но быстрая ходьба – как раз то, чего они практически не могут делать. А человек с болезнью Паркинсона, отказавшийся от ходьбы, не сохраняет «статус-кво»: его состояние ухудшается. Этому есть несколько причин. Во-первых, болезнь прогрессирует. Во-вторых, мозг – это орган, работающий по принципу «используй или потеряй». Если из-за затруднений при ходьбе пациент снижает уровень двигательной активности, то сохранившиеся еще нейронные сети, отвечающие за моторику ходьбы, продолжают распадаться из-за неиспользования. Если спустя какое-то время человек пытается снова воспользоваться ими, у него может ничего не выйти. Тогда его мозг, регистрирующий любые изменения, «выучит», что организм больше не может ходить.

Выученная беспомощность впервые наблюдалась у людей, перенесших инсульт. Более ста лет было известно, что после инсульта мозг входит в шоковое состояние, называемое диасхизом[78] (в буквальном переводе – «расщепление»). Шок возникает из-за того, что после гибели нейронов из умерших клеток попадают в межклеточную среду химические вещества, повреждающих другие клетки, возникает воспаление и закупорка кровотока вокруг мертвой ткани. Эти события нарушают нормальное функционирование не только в месте инсульта, но и по всему мозгу. Кроме того, сразу же после травмы мозг испытывает «энергетический кризис»[79], так как ему приходится расходовать очень много глюкозы, чтобы справиться с повреждением. (Даже в здоровом состоянии мозг требует огромного количества энергии. Он составляет лишь 2 % от веса тела, но на его долю приходится 20 % всей потребляемой организмом энергии.) Период диасхиза обычно продолжается около шести недель, и в этот период поврежденный мозг особенно уязвим[80], так как у него не хватает энергии, чтобы справляться с еще каким-то ущербом[81].

До того, как мы осознали, что мозг является пластичным, врачи обследовали пациентов через шесть недель после инсульта с целью выяснить, какие умственные функции у них сохранились. Поскольку считалось, что мозг не может «перепрограммировать» себя или сформировать новые связи, врачам оставалось лишь ждать и смотреть, какие когнитивные способности сохранятся после выхода из шокового состояния. Они предполагали, что по прошествии шести недель у пациента восстанавливается 95 % функций, которые в принципе могут быть восстановлены. Возможно, в течение следующих шести месяцев или года пациент добьется еще какого-то незначительного прогресса. Реабилитация пациента заключалась лишь в попытке задействовать для компенсации повреждений те функции, которые остались сохранными. Этот процесс продолжался недолго, поэтому реабилитация была короткой – несколько часов в неделю на протяжении шести недель. Она определенно не рассматривалась как упражнение для формирования новых связей или обучения здоровых областей мозга выполнению утраченных функций. (К сожалению, даже в наши дни большинство пациентов получают очень ограниченную реабилитацию.)

Эдвард Тауб, один из ведущих специалистов по нейропластике, провел серию экспериментов и обнаружил, что ни животные, ни люди не были обречены жить только с теми функциями, которые у них сохранились спустя шесть недель после инсульта. Когда пациенты после инсульта пытались поднять парализованную руку во время диасхиза и обнаруживали, что не могут этого сделать, то «учились» не пользоваться этой рукой и полагаться на действующую руку. Из-за неупотребления нейронные сети, управлявшие этой рукой, приходили в негодность. Тауб продемонстрировал, что человек может восстановить контроль над парализованной рукой. Он поместил действующую руку пациента в гипс и стал тренировать парализованную или частично парализованную руку. Гипс на здоровой руке сковывал движения, пользоваться ею было неудобно. И тогда пациент учился пользоваться парализованной рукой. Эта методика работала даже спустя годы после инсульта.

Тауб с успехом применил эту методику, получившую название «терапия вынужденного ограничения» для пациентов после инсульта, которые не могли пользоваться руками, а потом перешел к парализованным ногам. МРТ-исследования мозга показывали, что, когда после терапии Тауба пациенты восстанавливали подвижность конечности, нейроны, соседствующие с поврежденным участком в мозге, заменяли поврежденные или мертвые нейроны. (Подробности его работы обсуждаются в пятой главе книги «Пластичность мозга».)

Эксперименты Тиллерсона, Г. У. Миллера, Зигмонда и других над животными с симптомами паркинсонизма показали, что выученная беспомощность играет важную роль в развитии болезни Паркинсона[82] и что ее можно преодолеть с помощью терапии Тауба, добиваясь поразительных улучшений.

Инъекция 6-OHDA в мозг крысы может вызвать острые симптомы паркинсонизма с одной стороны тела животного, поскольку это вещество вызывает девяностопроцентное истощение дофаминовой системы. У одной группы экспериментальных животных здоровые конечности помещали в гипс в течение первых семи дней после инъекции, поэтому они были вынуждены пользоваться пораженными конечностями. Когда гипс снимали, конечности, которые должны были быть парализованы, двигались без труда. Это был еще один поразительный результат. Упражнения каким-то образом предотвратили значительную деградацию поврежденной системы даже при отсутствии 90 % дофамина. Потом ученые на семь дней наложили гипс на поврежденную конечность, чтобы животное не могло пользоваться ею. В результате все приобретенные навыки оказались утраченными[83]. (Вспомните, что когда Пеппер был прикован к постели легочной инфекцией или операцией и не мог заниматься ходьбой, все его симптомы возвращались.)

Тиллерсон и Миллер смогли показать, что животные, вынужденные пользоваться пораженной конечностью, не имели проблем с движением, уровень дофамина в их мозге значительно не менялся. Если ученые откладывали наложение гипса на здоровую конечность на три дня, то происходило лишь частичное восстановление функций и снижение уровня дофамина. Если они увеличивали задержку до четырнадцати дней, наложение гипса практически не давало эффекта – уровень дофамина стремительно снижался.

Эти исследования означают, что развитие последствий тяжелого, изменяющего жизнь заболевания даже на значительной стадии развития иногда можно предотвратить, если животное остается активным. Применительно к людям это значит, что физические упражнения должны быть одной из первых рекомендаций для человека с ранними признаками болезни Паркинсона. Тиллерсон, Миллер и Зигмонд показали, что животные с 20 %-ной потерей дофамина быстро теряют 60 %, если их движения ограниченны. «Эти результаты подразумевают, что подавленная физическая активность не только является симптомом БП, но обеспечивает условия для дальнейшей дегенерации»[84]. Вероятно, худшее, что может сделать пациент, узнавший свой диагноз, – это снизить свою физическую активность.

Когда я думаю о Пеппере и этих экспериментах, я надеюсь, что в будущем пациенты с болезнью Паркинсона после постановки диагноза будут не только получать рецепт на медицинские препараты, но и зачисляться в «учебный лагерь болезни Паркинсона» вместе со своими опекунами. Там специалисты объяснят им, что упражнения и физическая активность жизненно необходимы для борьбы с болезнью, расскажут о достижениях нейропластики, проанализируют их походку, научат их методике сознательной ходьбы и системе специальных упражнений и подключат их к программе ходьбы вроде «Ходи/бегай ради жизни», чтобы они не травмировали и не переутомляли себя. Цель состоит в том, чтобы заставить пациентов двигаться, пока они еще могут это делать, чтобы стимулировать интенсивную выработку нейротрофических факторов роста. Хотя пациенты с болезнью Паркинсона часто кажутся пассивными, это не совсем так. Но многим трудно начать двигаться, и учебный лагерь нужен как раз для того, чтобы они почувствовали возможность контроля над ходом своей болезни и освободились от заблуждения, что лечение заключается лишь в регулярном приеме таблеток.

К тому же ходьба – не единственный вид упражнений. (Вспомните, что Пеппер также выполняет упражнения на растяжку, координацию и силовую тренировку для людей старшего возраста.) Специалисты по опорно-двигательной терапии, инструкторы пилатес и многие другие рекомендуют свои упражнения для пациентов с болезнью Паркинсона, и хотя упражнения без аэробной тренировки не способствуют выработке нейротрофических факторов роста в такой же степени, как ходьба, они могут давать другие полезные эффекты, например преодоление жесткости, устранение проблем с равновесием и улучшение подвижности лицевых мышц. «Терапия вынужденного ограничения» Тауба тоже может применяться в учебном лагере для больных паркинсонизмом.

Можно пользоваться и другими приемами, помимо методики осознанной ходьбы Пеппера. Оливер Сакс описал случай, когда обездвиженный пациент с болезнью Паркинсона спрыгнул с кресла-каталки, чтобы спасти утопающего[85]. Обычно пациенты на столь поздних стадиях болезни не могут произвольно совершать действия вроде этого. Но в экстренных ситуациях мозг реагирует быстрее, чем сознание, и подключает другие механизмы, позволяющие начать движение. Такое неожиданное движение называется парадоксальной кинезией. Доктор Бастиан Блойм, невролог из Нидерландов, с удивлением обнаружил, что пациент на поздней стадии болезни Паркинсона, который едва мог ходить и часто «застывал», мог держаться в форме, катаясь на обычном велосипеде по несколько миль в день и получая от таких поездок такую же пользу, как от ходьбы. На велосипеде он казался абсолютно нормальным человеком[86], с прекрасным чувством равновесия и плавными движениями. Как только он слезал с велосипеда, то начинал «застывать». Предположительно, когда колеса начинают вращаться, проблема инициации движения исчезает. Сейчас д-р Блойм проводит клиническое испытание шестисот пациентов с болезнью Паркинсона с целью выяснить, может ли интенсивная езда на велосипеде замедлить прогресс заболевания. Поскольку многим пациентам трудно ходить из-за проблем с равновесием, тренировка на велосипеде является превосходной альтернативой. Упражнения для равновесия[87] тоже имеют очень важное значение для реабилитации больных БП.

Новые открытия показывают, что связь между мотивацией и опорно-двигательной системой, между дофамином и нейропластичностью гораздо сложнее, чем казалось раньше. Традиционно считалось, что дофамин необходим для движения, а поскольку люди с БП имеют слишком мало дофамина в черной субстанции и полосатом теле, они не могут нормально двигаться. Но выясняется, что дофамин также необходим для «чувствования» того, что именно сейчас стоит начать движение; то есть люди нуждаются в дофамине, чтобы ощущать мотивацию к началу движения, особенно к привычным, автоматическим формам движения.

Дофамин имеет еще одно очень хорошо известное предназначение. Его часто называют нейротрансмиттером вознаграждения, поскольку когда люди продвигаются к достижению любой цели, он высвобождается в мозге в ожидании благоприятного результата. Чем выше ценность этого результата и чем быстрее люди продвигаются к его достижению, тем выше уровень дофамина[88]. Выделение дофамина порождает субъективное чувство удовольствия от хорошо выполненной работы и ощущение прилива энергии. Кроме того, оно укрепляет связи между нейронами в тех цепочках и сетях, которые помогли нам достигнуть цели.

Таким образом, дофамин имеет как минимум три характеристики, имеющие отношение к болезни Паркинсона: во-первых, он дает мотивацию к движению, во-вторых, он ускоряет это движение и способствует его непрерывному выполнению, и наконец, он нейропластически укрепляет связи между нейронами в тех сетях, которые помогли нам достигнуть благоприятного результата.

Недавнее исследование показывает, что «мотивация к движению» нарушается у пациентов с болезнью Паркинсона, но если им обеспечить надлежащую мотивацию, то они оказываются способны нормально двигаться. Контрольное исследование Пьетро Маццони и его коллег из лаборатории моторной активности в Колумбийском университете показало, что пациенты с болезнью Паркинсона могут совершать нормальные движения[89]. В своем исследовании они сравнивают пациентов со здоровыми людьми в различных задачах на движение и демонстрируют, что пациенты способны двигаться так же точно и быстро, как и здоровые люди, но им нужно больше практиковаться.

Маццони и его коллеги объясняют свою замечательную находку следующим образом. Каждый раз, когда человек собирается совершить движение, его мозг сначала взвешивает и оценивает, как много усилий потребует это движение по сравнению с наградой, которая может быть получена в результате этого движения. В обычных обстоятельствах эта оценка производится дофаминэргическими нейронами. Когда уровень дофамина понижен, человек двигается и не испытывает удовольствия. Как указывают неврологи Яэль Нив и Майкл Ривлин-Этцион, дофаминовая система «предполагает», что выгода будет пренебрежимо малой и что «цена возможности[90]»[91] движения не стоит потраченных усилий. Поскольку скорость, с которой пациент с болезнью Паркинсона совершает движение, отчасти связана с соотношением размера предполагаемой награды и энергетической стоимости движения, результатом низкого уровня дофамина является очень медленное движение – иными словами, брадикинезия. Именно это и обнаружил Маццони. При более трудных задачах на движение, требующих больших усилий, пациенты с болезнью Паркинсона «по сравнению с контрольной группой были более склонны двигаться медленно, когда требуемые для выполнения поставленной задачи энергозатраты возрастали». Важно отметить, что это происходило, когда пациенты выполняли вполне обычные движения и не находились в экстренной ситуации, как пациент, увидевший тонущего человека и бросившийся ему на помощь из кресла-каталки.

Может показаться удивительным, как мало врачей и неврологов догадались, что значительная часть проблем людей с болезнью Паркинсона связана с химической подоплекой мотивации к движению. Ведь уже несколько десятилетий было известно, что дофамин является неотъемлемой частью системы вознаграждения в головном мозге. Но это упущение можно понять, так как «оценка» альтернатив дофаминовой системой не осознается человеком.

Важность находок Маццони и его коллег для понимания болезни Паркинсона нельзя недооценивать. Дело не только в том, что пациенты с болезнью Паркинсона изначально не способны нормально двигаться с нормальной скоростью; мотивационный компонент их моторной системы оказывается фундаментально нарушенным. Нив и Питер Дайан предположили, что дофамин «насыщает энергией» привычные действия. А Маццони со своими коллегами написал: «Моторная деятельность имеет свою систему мотивации…[92] Мы предполагаем, что дофамин в полосатом теле наполняет действия энергией практически в буквальном смысле, а именно, придает ценность энергетической стоимости движения». Болезнь Паркинсона имеет внешние системы двигательного расстройства, но ее корни имеют когнитивную или психическую природу. Таким образом, это не только физическое, но и психическое расстройство.

Именно поэтому нет смысла внушать пациентам с болезнью Паркинсона, что потеря дофамина препятствует их движениям. Такие наставления лишь укрепляют пассивную покорность судьбе, в то время как мы хотим добиться противоположного результата. А поскольку мозг действует по принципу «используй или потеряй», то чем меньше пациенты двигаются, тем быстрее их нейронные сети, отвечающие за движение, приходят в упадок, а мышцы слабеют. Если сказать пациенту с болезнью Паркинсона, что у него неуклонно прогрессирующее двигательное расстройство, и просто оставить его в покое – получится, по сути, самосбывающееся пророчество.

Лучше говорить им: «Вы страдаете расстройством, при котором мотивация к движению существенно нарушена, что мешает вам двигаться. Но, зная это и прилагая осознанные усилия, вы можете не допустить значительного прогресса болезни».

Учебный лагерь для пациентов был бы идеальным местом для объяснения таких тонкостей. Потом можно было бы продемонстрировать их в действии на примере людей вроде Джона Пеппера. Пациентам с болезнью Паркинсона трудно инициировать движение. Им можно объяснить, что это имеет прямое отношение к проблемам с мотивацией к движению[93]. Отсутствие мотивации не является следствием лени, апатии или слабоволия. Скорее, нейронный субстрат мотивации к движению, работающий на дофамине, не может обеспечить энергию для движения даже при наличии желания, а со стороны это выглядит как усталость или апатия. Это утверждение не сводит волю к движению только к физико-химическому феномену, но подчеркивает, что тело и разум развиваются и работают совместно и попытки понять одно без другого тщетны.

То, что Джон Пеппер смог мотивировать себя к движению, несмотря на низкий уровень дофамина, свидетельствует о силе его разума и воли. Но для перевода этой мотивации в непосредственное движение все еще требовалось какое-то «неврологическое» открытие с его стороны. Он не мог заниматься обычной, автоматизированной ходьбой (это зависит от уровня дофамина в передней части полосатого тела, которое является частью базальных ядер), пока не обошел этот механизм с помощью методики осознанной ходьбы[94], основанной на других нейронных сетях (в лобных долях и, скорее всего, в медиальной части полосатого тела).

Двуликость паркинсонизма.

Пеппера часто удивляет, что его примеру следует относительно небольшое количество людей. В его группе поддержки так поступили лишь 25 % пациентов. По его словам, все они оказались в выигрыше. Но другие, возможно, слишком стыдятся своей болезни, чтобы заниматься активной ходьбой, или просто не хотят этого делать. Вероятно, существуют варианты болезни Паркинсона, резистентные к упражнениям, поэтому люди бросают начатое. Я также задавался вопросом, может ли редкая решимость Пеппера быть проявлением его паркинсонизма? Это предположение может показаться странным, ведь болезнь Паркинсона считается физическим, а не психическим расстройством. Но Оливер Сакс указывает, что Джеймс Паркинсон, который первым описал физические симптомы болезни, также описал ее психологические эффекты, включающие разные состояния: как пассивные, так и чрезмерно волевые, энергичные и настойчивые. Физическая торопливость проявляется в маленьких быстрых шагах, которые характерны для некоторых пациентов с болезнью Паркинсона. Эта «поспешность», как ее называет Сакс, имеет психический аналог: «Поспешность заключается в ускорении (и укорачивании) шагов, движений, слов и даже мыслей; она передает ощущение нетерпеливости и импульсивности, как будто пациенту не хватает времени, а у некоторых пациентов сопровождается чувством срочности и безотлагательности, как будто что-то подгоняет их помимо собственной воли»[95].

Джон Пеппер действительно иногда старается опережать события. Однажды я отправил ему письмо, где выражал желание встретиться с определенными людьми, с которыми он работал, надеясь получить ответ с его соображениями по этому поводу, а он вместо этого через несколько дней организовал большие собрания в трех африканских городах, чтобы я мог выступить там. После некоторого замешательства с моей стороны он с нескрываемым сожалением написал: «Вы должны извинить меня за поспешные действия без предварительной консультации с вами, но это мое правило». Я мог лишь предполагать, что эта настойчивость позволила Пепперу тренироваться и поддерживать форму, в то время как другие пациенты, более ригидные на физическом и, возможно, на психическом уровне, не могли этого сделать.

Возможно ли, что замедленность движений вызывает некий паралич воли? Как указывает Сакс, такая физическая и психическая замедленность «является полной антитезой спешке или целенаправленному движению» и приводит к «активному торможению или сопротивлению, которое препятствует движению, речи и даже мышлению вплоть до полной блокировки этих процессов. Такие люди оказываются вовлеченными в своеобразный психологический конфликт – сила против силы, воля против воли, команда против встречной команды»[96]. Однако Джон Пеппер, безусловно, знал, что такое жесткость и неподвижность, и, по справедливому замечанию Сакса, люди с болезнью Паркинсона одинаково склонны и к ускорению, и к замедлению.

Мир науки наконец-то поравнялся с открытиями Джона Пеппера. В 2011 году исчерпывающий обзор работ по этой теме был опубликован в журнале «Неврология», одном из важнейших научных журналов. Статья под названием «Оказывают ли интенсивные физические упражнения нейрозащитный эффект при болезни Паркинсона?» была основана на работе невролога Дж. Э. Эшлскога из клиники Майо и описывала большинство полученных свидетельств влияния физических упражнений на развитие болезни Паркинсона у людей и животных. Интенсивные упражнения включали ходьбу, плавание и «любую физическую активность, увеличивающую частоту сердцебиения и потребность в кислороде». На основе оценки многих сотен пациентов был сделан вывод: «Подавляющее большинство фактов указывает на то, что интенсивные физические упражнения должны занимать центральное место в терапии болезни Паркинсона»[97].

Контролируемое клиническое исследование, проведенное доктором Лизой Шульман и ее коллегами из Университета Мэриленда, сравнивало эффективность низкоинтенсивной и высокоинтенсивной ходьбы на беговой дорожке для пациентов с болезнью Паркинсона. Они обнаружили, что низкоинтенсивные упражнения, когда сами пациенты выбирали скорость ходьбы[98], работали лучше, чем ходьба с принудительно высокой интенсивностью и скоростью. Как вы помните, Пеппер начинал участие в программе «Ходи/бегай ради жизни» с ходьбы на очень низкой скорости и лишь после долгой практики перешел к быстрой ходьбе. Этот эффект был доказан на случайной выборке пациентов из отделения неврологии в Университете Айовы. Исследование установило, что ходьба три раза в неделю по 45 минут на протяжении шести месяцев приводила к уменьшению выраженности моторных симптомов[99] и улучшению настроения пациентов одновременно со снижением уровня усталости. Хотя все пациенты принимали таблетки, авторы отметили, что эти улучшения не могут быть отнесены на счет лекарственной терапии.

Все вышесказанное говорит о том, что даже если человек сохраняет скептическое отношение к Джону Пепперу, «типичность» или «атипичность» его паркинсонизма не относится к делу. Нет никаких сомнений, что он как минимум страдает тяжелым двигательным расстройством с симптомами паркинсонизма, которое чрезвычайно трудно отличить от болезни Паркинсона, – по крайней мере, даже его неврологи не смогли этого сделать. Его триумф в том, что он самостоятельно открыл много приемов борьбы с болезнью и помог другим людям. Лишь теперь наука подтверждает, что его методика эффективна для многих больных и что простые упражнения являются очень мощным лекарством. Время покажет, смогут ли другие люди, тренируясь, как Пеппер, годами, достигнуть такого же прогресса.

Отсрочка наступления слабоумия.

Неизбежно возникает вопрос: если ходьба может затормозить развитие болезни Паркинсона и отстрочить проявление симптомов болезни Хантингтона (и то и другое – дегенеративные расстройства), то может ли она сыграть позитивную роль при самом распространенном дегенеративном расстройстве мозга, болезни Альцгеймера?

Этот вопрос особенно важен потому, что у нас нет эффективных лекарств для борьбы с болезнью Альцгеймера. Однако она имеет сходство с болезнью Паркинсона. Доктор Марк П. Мэттсон, руководитель лаборатории неврологии в Национальном институте старения, показал, что многие патологические клеточные процессы, которые вызывают проблемы при болезни Паркинсона, возникают и при болезни Альцгеймера, но в других областях мозга. При БП сначала нарушаются функции черного вещества. При болезни Альцгеймера дегенеративные изменения начинаются в гиппокампе (где краткосрочные воспоминания переходят в долговременную память), который начинает уменьшаться, из-за чего жертвы недуга теряют кратковременную память. При болезни Альцгеймера мозг утрачивает свою пластичность и способность формировать связи между нейронами, которые массово отмирают.

В 2013 году насущный вопрос о влиянии ходьбы на болезнь Альцгеймера получил ответ. Ходьба была главным компонентом очень простой программы, которая по результатам исследования снизила риск развития слабоумия на 60 %. Если бы какое-то лекарство могло это сделать, оно стало бы невероятно популярным и обсуждаемым средством лечения.

Новаторское исследование было проведено доктором Питером Элвудом и его коллегами[100] из Института первичной медицинской помощи и общественного здоровья имени Кокрана при Кардиффском университете (Великобритания) и опубликовано в декабре 2013 года. В течение тридцати с лишним лет эти исследователи вели наблюдение за группой из 2235 человек в возрасте от 45 до 59 лет, живших в Каэрфили (Уэльс), и описывали влияние пяти видов деятельности на их здоровье, в том числе на признаки развития слабоумия или упадка когнитивных способностей, сердечных заболеваний, рака или ранней смерти. Они тщательно обследовали этих людей каждые несколько лет, и если обнаруживали признаки развития слабоумия или упадка когнитивных способностей, то направляли их на специализированную клиническую экспертизу. Им удалось преодолеть недостатки дизайна исследования одиннадцати предыдущих работ (обсуждаемых в концевых сносках)[101].

Результаты показали, что если люди выполняли четыре или пять пунктов из нижеприведенного списка, то риск когнитивного упадка и слабоумия (включая болезнь Альцгеймера) снижался на 60 %.

♦ Упражнения (определяемые как интенсивная тренировка, или ходьба не менее трех километров в день, или поездки на велосипеде до шестнадцати километров в день). Упражнения были главным фактором снижения риска общего когнитивного упадка и слабоумия.

♦ Здоровая диета (минимум три-четыре приема фруктов и овощей в день)[102].

♦ Нормальный вес (определяемый как индекс массы тела между 18 и 25).

♦ Незначительное употребление алкоголя (алкоголь часто бывает нейротоксином).

♦ Отказ от курения (другой источник токсинов).

Эти пять факторов способствуют общему клеточному здоровью нейронов и глиальных клеток. Все они требуют, чтобы образ жизни человека был ближе к тому, как жили наши предки, которые были охотниками и собирателями, и тело получало естественную нагрузку. Суть этого списка очень проста: не делайте вещи, не предусмотренные эволюцией; то есть не сидите весь день дома или за рулем автомобиля, не употребляйте полуфабрикаты, не вдыхайте дым, не пейте слишком много алкоголя.

Одна из причин, по которой эта работа не получила того внимания, которое она заслуживала, состоит в том, что научное сообщество было сосредоточено на «излечении» болезни Альцгеймера с помощью нового лекарства или рассуждало о ней в контексте генетики. Разумеется, лозунг «все записано в ваших генах» большинство людей воспринимает в том смысле, что они ничего не могут поделать и остается лишь уповать на «прорыв в генетике». Но, как указывает невролог и исследователь болезни Альцгеймера Тиффани Чоу, «лишь очень незначительный процент людей имеет жесткую семейную предрасположенность к болезни Альцгеймера»[103]. Кроме того, существует много известных средовых факторов развития болезни Альцгеймера и других форм слабоумия: травмы головного мозга и отравления определенными токсинами, такими как ДДТ, увеличивают риск, а высокий уровень образования его уменьшает. По словам Чоу, факторы окружающей среды «взаимодействуют с генотипом[104] и в конечном счете создают или ликвидируют предпосылки для развития слабоумия». Люди, имеющие генетические факторы риска, которые обычно ассоциируются с болезнью Альцгеймера, не обязательно заболевают[105], и даже наличие множества копий генетического материала, повышающего риск, «не гарантирует развития болезни Альцгеймера»[106]. Наличие близкого родственника с БА скорее всего означает наличие генетических факторов риска, однако это не значит, что профилактические меры, такие как упражнения, не смогут помочь человеку. Напротив, это делает их особенно актуальным средством самозащиты.

И теперь уже стало совершенно ясно, что людям, не страдающим деменцией, физические упражнения помогают поддерживать работоспособность мозга. Другая важная работа, опубликованная в 2011 году[107], проливает свет на когнитивные эффекты от физических упражнений. Дж. Эрик Эшлског со своими коллегами из отделения неврологии клиники Майо сделал обзор 1603 исследований, посвященных упражнениям для людей с нарушениями когнитивных способностей и проблеме слабоумия. Эшлског провел так называемый метаанализ[108]; он изучил все заслуживающие доверия исследования и отобрал лучшие, включая рандомизированные и клинически контролируемые. Двадцать девять клинически контролируемых и рандомизированных исследований доказывали, что упражнения – в основном аэробные – улучшали когнитивные способности у взрослых людей (не страдающих слабоумием) по показателям памяти, внимания, скорости обработки информации и способности составлять и выполнять планы. В большинстве исследований давалась нагрузка – 2,5 часа аэробных упражнений в неделю. Недавнее клинически контролируемое и рандомизированное исследование, проведенное под руководством Керка Эриксона, показывает, что люди (не страдающие слабоумием), которые выполняли аэробные упражнения в течение года, продемонстрировали значительное увеличение гиппокампа[109] по сравнению с людьми, ведущими сидячий образ жизни. Эти перемены оказались долговечными. Другое исследование показало, что взрослые люди, которые занимались ходьбой, демонстрировали лучшую сохранность гиппокампа через девять лет после начала программы упражнений[110]. Эшлског также обнаружил, что даже дементные пациенты показали некоторое улучшение когнитивных функций на фоне регулярного выполнения упражнений.

Можно ли с помощью пяти вышеперечисленных правил до бесконечности отодвигать наступление слабоумия? Мы не знаем. Сейчас 15 % людей старше семидесяти лет в той или иной степени страдают слабоумием[111], к восьмидесяти пяти годам эта цифра резко увеличивается. Но слабоумие не является неизбежным при долгой жизни: некоторые люди доживают до глубокой старости без признаков болезни Альцгеймера. Лишь теперь, когда продолжительность жизни достаточно увеличилась, мы можем изучать людей старше девяноста лет – «старейших из старых» – в значительном количестве. Это наиболее быстро растущая возрастная группа в Северной Америке: сейчас в США их насчитывается 2 000 000, а к середине XXI века их численность возрастет до 10 000 000. И хотя риск слабоумия увеличивается с возрастом, исследованием Калифорнийского университета «Девяносто лет и старше», проведенном на выборке из шестисот человек этого возраста, было установлено, что большинство из них не страдает слабоумием[112]. Изучение этой группы позволяет нам выявить характеристики того «идеального» мозга, который не приходит в упадок даже после ста лет активной жизни.

Мыс Доброй Надежды.

Мы поднимаемся по каменистому склону к маяку на мысе Доброй Надежды. Мне трудно слышать Пеппера, потому что ветер сегодня дует со скоростью 40 миль в час. Я не вполне понимал, насколько силен этот ветер, потому что, когда бы я ни посмотрел на Пеппера, он держался совершенно прямо. Юго-восточный пассат налетел на нас, когда мы поднимались по последним ступеням к маяку, а при спуске он будет дуть нам в спину. Мы совершенно открыты перед ним. Я знаю, как склонны пациенты с болезнью Паркинсона к потере равновесия, и помню, как Пеппер выполнял тест на устойчивость в кабинете доктора Перл, когда она тянула его сзади и смотрела, может ли он удержать баланс.

Такую погоду нельзя назвать подходящей для занятий осознанной ходьбой, даже для Джона Пеппера. Но сегодня его осанка очень стабильна. Это происходит потому, что он использует свою методику для поддержания равновесия и активно смещает свой вес вперед, навстречу ветру. Он физически крепок для своего возраста, без труда поднимает ноги и поддерживает хороший темп движения, несмотря на то, что обут в сандалии, а не в туфли для ходьбы.

На вершине мы смотрим туда, где встречаются два великих океана – более теплый Индийский и более холодный Атлантический. Мы поворачиваемся и начинаем спускаться по каменной лестнице в природный заказник.

– Вы заметили, что когда мы начали спускаться, то оба ускорили шаг? – спрашивает он, имея в виду силу ветра. Я киваю и отмечаю, что он выдержал природный тест на устойчивость при давлении сзади.

– Это могла бы быть Шотландия, только там холоднее, – говорит он, пока мы спускаемся, глядя на финбос – местный мелкий кустарник, покрывающий территорию заповедника. – Правда, тогда бы мы видели желтый утесник, можжевельник и вереск, а не финбос.

Зачарованный видом, он отвлекается от осознавания ходьбы и начинает подволакивать ногу. Болезнь никуда не ушла.

– Я просто зацепился носком, потому что поднял ногу недостаточно высоко, – раздосадованно говорит он. – Это неподходящая обувь для таких прогулок.

Потом он поворачивается и смотрит на кустарник и цветы. Лицо его приобретает ностальгическое выражение, но на нем также проступает интерес к природе и восхищение окружающей красотой. Маска Паркинсона исчезает.

13 июля 2011 года, через пять месяцев после моего возвращения домой, я написал Пепперу, интересуясь, как обстоят его дела. Я знал, что летом они с Ширли собирались отправиться в путешествие по Южной Африке.

Он сразу же ответил.

«Сейчас я оплакиваю смерть Ширли, которая произошла вчера утром… У нее случился острый сердечный приступ, и она умерла, не приходя в сознание… Семья взяла меня под свое крыло… Я окружен любовью членов семьи и невероятным количеством пациентов с болезнью Паркинсона, которые заваливают меня своим сочувствием и наилучшими пожеланиями. Мне действительно повезло.

Искренне ваш, Джон»

Несколько месяцев спустя я позвонил и узнал, что перед самой смертью Ширли у Джона появились нарывы во рту, и ему поставили новый диагноз. Хирург, работавший в лаборатории, определил аутоиммунное заболевание пемфигус (пузырчатку); он оценил шансы Пеппера на выживание примерно в 30 % и сообщил, что скорее всего он умрет в течение ближайших трех лет. Онколог прописал Пепперу лекарство, от которого его кровяное давление подскочило до 190/110. Это было невыносимо. Тогда Джон написал мне: «Мы с родственниками убеждены в том, что Ширли была сильно подавлена моим диагнозом, ведь это смертельная болезнь… Ей так много пришлось вытерпеть в прошлом из-за моих проблем со здоровьем, что она просто не могла вынести мысли о моей смерти… Потеряв ее, я едва не отказался от всего остального». Это относилось и к его упражнениям. Из-за стресса после ее смерти его состояние резко ухудшилось.

Прошли месяцы. В марте 2012 года новый врач пересмотрел его диагноз. По его словам, в случае настоящего пемфигуса состояние Пеппера уже должно было быть значительно хуже. Хирург в конце концов согласился с ним. Болезнь оказалась более доброкачественной и лишь похожей на пемфигус; она называется «пемфигоидом». Он написал мне: «Ширли умерла до того, как я получил известие об ошибочном диагнозе. Это было как гром среди ясного неба».

Прошло еще много месяцев, прежде чем я позвонил ему и поинтересовался, как он поживает.

Я узнал, что Джон Пеппер снова встал на ноги и занимается ходьбой на дорогах Йоханнесбурга.

Глава 3. Этапы нейропластического исцеления

Как и почему это работает?

Главы, которые вы уже прочитали, сосредоточены на двух совершенно разных методах исцеления. Майкл Московиц посвятил свою работу специфическим вопросам функционирования нейронов и воспользовался конкурентной пластичностью для перестройки мозга, сознательно ослабляя патологическую нейронную сеть боли с помощью разума. Джон Пеппер значительно улучшил свое состояние, сознательно укрепляя нейронные сети в тех частях своего мозга, которые обычно не участвуют в процессе ходьбы. Но его упражнения также улучшили общее состояние и функционирование нейронов и глии, активируя выработку факторов нейронного и глиального роста, формирование новых клеток и улучшая кровообращение в мозге.

В следующих главах я сосредоточусь на роли энергии, в той или иной форме пробуждающей функции мозга и помогающей ему нормально работать. Сейчас я собираюсь рассказать об этапах нейропластического исцеления. Эту поэтапную схему следует рассматривать как гибкую основу, а не жесткую последовательность. Но для понимания этой модели сначала необходимо разобраться в трех генерализованных процессах, которые происходят в головном мозге, когда его работа оказывается нарушенной.

О выученной беспомощности.

С тех пор, как я написал книгу «Пластичность мозга», я отчетливо понял три вещи.

Первая из них заключается в том, что выученная беспомощность появляется не только в результате инсульта. Как обсуждалось в предыдущей главе, люди после инсульта входят в шоковое состояние (диасхиз), когда активность мозга сокращается до минимума примерно на шесть недель. Эдвард Тауб показал, что если в течение этого периода пациент неоднократно пытается пошевелить рукой и не может этого сделать, то «приучает» себя к тому, что она не работает, и начинает пользоваться только здоровой рукой. Поскольку мозг функционирует по принципу «используй или потеряй», поврежденные нейронные сети, ранее управлявшие движением парализованной руки, приходят в еще больший упадок. Тауб доказал, что если здоровую руку поместить в гипс или на перевязь, чтобы ею нельзя было пользоваться, то интенсивная нарастающая нагрузка на парализованную руку часто приходит к восстановлению ее подвижности, и этот эффект может сохраняться десятки лет.

В 2007 году Тауб продемонстрировал, что травмы мозга, вызванные радиационной терапией, тоже приводят к выученной беспомощности. Позднее он обнаружил, что такое может происходить при частичном повреждении спинного мозга, церебральном параличе, афазии (утрате речи после инсульта), рассеянном склерозе, травматических повреждениях мозга и после хирургических операций у эпилептиков и что его терапия помогает при любом из этих состояний[113]. Я начал понимать, что выученная беспомощность может развиваться в результате других расстройств, связанных с функционированием мозга, таких как болезнь Паркинсона, и даже (иногда) в результате психиатрических проблем. Действительно, в любой ситуации, когда функции мозга оказываются утраченными или приходят в упадок, у человека возникает понятное искушение найти способы выполнять поставленные задачи, не задействуя поврежденные нейронные сети, и таким образом неумышленно усугубить их деградацию.

Широкое, если не повсеместное распространение выученной беспомощности означает, что мы часто не можем с уверенностью оценить уровень упадка или потенциал восстановления пациента до тех пор, пока не попробуем начать интенсивные тренировки и не увидим результат.

Я пришел к выводу о том, что феномен выученной беспомощности так широко распространен, потому что «переход в спящее состояние» – это распространенная стратегия в тех случаях, когда обычные способы адаптации к внешним условиям оказываются неэффективными[114]. Эта стратегия используется как отдельными клетками, так и более сложными органами и даже организмами.

Шумный мозг и аритмия мозга.

Вторая концепция, применимая ко многим проблемам мозга, – это концепция «шумного мозга» с нарушенным ритмом работы отдельных нейронных сетей. Я познакомился с идеей шумного мозга в лаборатории Поля Бах-и-Риты, когда он работал с Шерил Шлиц (об этом подробнее в главе 7). Система равновесия у Шлиц была нарушена из-за медикаментозного лечения, и она больше не могла чувствовать свое положение в пространстве. Она говорила, что ее разум кажется «очень шумным». Ученые считали, что субъективное ощущение «шума» отражало происходящее с ее нейронными сетями; ее нейроны не могли генерировать достаточно сильные, выраженные сигналы, которые выделялись бы из фонового шума всех остальных сигналов ее мозга. «Шум» – это инженерный термин, описывающий то, что происходит в системе, когда она не может распознать целевой сигнал, потому что он слишком слаб по сравнению с остальными сигналами или помехами. Отсюда и появилась концепция «шумного мозга».

Я бы сформулировал ее следующим образом. При повреждении мозга по любой причине (токсины, инсульт, инфекция, радиационная терапия, травма головы, дегенеративное заболевание) некоторые нейроны отмирают и перестают передавать сигналы. Другие оказываются поврежденными, но – это главное – не обязательно «умолкают».

Живая ткань мозга по самой своей природе является возбудимой. Даже когда нейронная сеть «отключается», она продолжает генерировать электрические сигналы, хотя и с гораздо меньшей частотой, чем в активном состоянии. Она не останавливается, а скорее, переходит в состояние покоя. Когда электрохимическая система сердца оказывается поврежденной, она утрачивает способность регулировать частоту срабатывания и выдает разнородные хаотичные сигналы: ее естественный ритм может замедляться, или ускоряться, или посылать хаотичные сигналы, приводя к аритмии.

В мозге эти беспорядочные сигналы оказывают влияние на все нейронные сети, с которыми они связаны, нарушая их функции, если только мозг не сможет «отключить» поврежденные нейроны. Теперь нам известно, что при многих расстройствах мозга нейроны срабатывают ошибочно или с ненормальной частотой. Эта проблема возникает при эпилепсии, болезни Альцгеймера и Паркинсона, многих расстройствах сна и травмах мозга; они создают феномен шумного мозга, так как сигналы оказываются несогласованными[115]. Нечто похожее наблюдается при старении мозга, в мозгу детей с трудностями обучения и при различных патологиях сенсорных систем.

Здоровые нейроны, принимающие беспорядочные сигналы от поврежденных, могут вследствие этого погружаться в спячку. Недавнее исследование группы Тауба с использованием МРТ показало, что, когда инсульт убивает нейроны в так называемой «инфарктной области», другие нейроны, по-прежнему живые и удаленные от мертвых клеток, могут демонстрировать признаки атрофии или вырождения[116]. Степень этой атрофии соотносится с тяжестью состояния пациента и с его успехами в «терапии вынужденного ограничения». (Как и я, Тауб полагает, что вырождение происходит в соответствии с принципом «используй или потеряй», когда здоровый нейрон больше не получает входящих сигналов от поврежденного и из-за этого перестает быть активным. Либо же вырождение происходит из-за плохого кровообращения в мозге; возможно и совместное действие этих причин.) Таким образом, когда пациенты стараются совершить действие, требующее согласованной работы разных отделов мозга, и терпят неудачу, то, по моему мнению, закладывается основа для выученной беспомощности. Что еще хуже, пациенты не только утрачивают навыки, которые когда-то имели, но и с трудом овладевают новыми навыками, поскольку зашумленный мозг не может дифференцировать незначительно различающиеся сигналы.

В общем и целом, хотя пациенты не могут выполнять определенные задачи, лишь некоторые нейроны, отвечающие за выполнение этих задач, отмирают полностью; другие продолжают жить, но подают беспорядочные, бесполезные сигналы, а третьи впадают в латентное состояние, так как не могут обрабатывать эти сигналы. Нейропластические методики, которые я описываю в следующих главах, часто улучшают состояние поврежденных нейронов, генерирующих фоновый шум, обучают выжившие нейроны синхронному срабатыванию и пробуждают ранее инактивированные способности.

Быстрое формирование нейронных ансамблей.

Третий основной фактор, способствующий нейропластическому излечению, обусловлен уникальными свойствами нейронов, отличающими их от других клеток. Нейроны обычно работают большими группами, передавая электрические сигналы по широко распространенным сетям внутри мозга. Эти сети постоянно перестраиваются в новые «нейронные ансамбли», как говорят Сьюзен Гринфилд, Джеральд Эдельман и другие неврологи. Это особенно справедливо для осознанной деятельности. Поскольку ни один осознанный умственный акт не бывает в точности похож на другой, при каждом таком акте возникают немного разные комбинации нейронов, обменивающихся сигналами. Таким образом, пока человек проживает день, его мозг формирует, расформировывает и переформировывает новые нейронные сети в процессе своей нормальной деятельности. В этом отношении живой мозг является противоположностью сконструированному механизму с жестко заданными параметрами и электрическими цепями, которые могут выполнять лишь ограниченное количество заранее предусмотренных действий. Механизмы обычно каждый раз выполняют одно и то же действие совершенно одинаково.

Однако нейрон или группу нейронов можно использовать для разных целей; это показатель того, насколько гибкими бывают нейронные сети. В 1923 году ученый и невролог Карл Лэшли обнажил моторную кору мартышки и стимулировал ее в конкретном месте с помощью электрода. Он наблюдал за вызванным движением, а потом зашивал место трепанации.

Через некоторое время он повторил эксперимент, стимулируя животное в том же самом месте, и обнаружил, что двигательная реакция часто изменяется. По выражению Эдвина Дж. Боринга, великого историка психологии из Гарварда, «Сегодняшняя карта восприятия завтра уже не будет достоверной».

Работа Лэшли породила надежду, что если одна нейронная сеть была повреждена, то возможно, сформируется другая, которая заменит ее.

Ученые когда-то полагали, что конкретные воспоминания или навыки обрабатываются в отдельных небольших участках мозга, но Лэшли продемонстрировал, что зачастую это не так. Его самые знаменитые эксперименты были связаны с обучением животного (например, крысы) выполнению сложной деятельности с целью получить вознаграждение. Потом он повреждал ткань мозга в той части коры, которая считалась ответственной за обработку этого навыка. Как ни удивительно, животное по-прежнему могло выполнять задачу, хотя процесс становился более долгим или менее точным.

Вопрос о том, почему это происходит, остается открытым для интерпретаций, но на основании работы Лэшли ученые сделали вывод, что многие навыки привлекают к работе более широко распределенные нейронные сети, чем считалось раньше. Также было показано, что эти сети обладают высоким запасом прочности, поскольку при удалении их частей животное по-прежнему справлялось с поставленной задачей[117].

Обычным людям следует помнить об одном – возможно, шокирующем – обстоятельстве. Достоверно установлено, что психическая деятельность, включая умственную, соотносится с нейронной активностью, и что при обучении формируются новые связи между нейронами. Но когда неврологи ради краткости говорят, что «наши мысли находятся в наших нейронах», они радикально переоценивают научные доказательства. Сказать, что при появлении мыслей нейроны активизируются и образуют связи между собой, равнозначно описанию двух одновременно происходящих событий. Но неврологи на самом деле не знают, где именно «зашифрованы» мысли. Они не могут сказать, существуют ли мысли в отдельных нейронах (крайне маловероятно), в связях между нейронами, или же они распределены по всему мозгу. Эта загадка разума остается нерешенной[118].

Судя по всему, Лэшли был первым, кто предложил интересную альтернативу: навыки и способности к обучению зашифрованы не в отдельных нейронах и даже не в связях между нейронами, а в кумулятивных электрических волновых паттернах, которые являются результатом совместного срабатывания большого числа нейронов. Эта важная гипотеза была поддержана нейрохирургом и неврологом Карлом Прибрамом[119], который разработал блестящую теорию о том, как мозг кодирует данные сенсорного восприятия.

Давайте представим, что функции мозга – такие как мысли, воспоминания, навыки и ощущения – зашифрованы не в отдельных нейронах, но в схемах, или паттернах, генерируемых разными сочетаниями нейронов. (По аналогии, такие паттерны похожи на музыкальное произведение, а нейроны – на музыкантов оркестра, который его исполняет.) Потеря некоторых нейронов в результате гибели или болезни не обязательно приводит к утрате психической функции при условии, что сохраняется достаточное количество нейронов для генерирования этих паттернов. (В продолжение музыкальной аналогии, если одному члену секции струнных инструментов становится плохо, представление может продолжаться, если его дублер имеет доступ к партитуре.)

Так или иначе, многое из того, что мы считаем своей внутренней сущностью, не содержится в отдельных нейронах, весьма похожих друг на друга. Конкретное понимание того, «кто мы есть», относится к нашему закодированному опыту, хранящемуся в генерируемых нашим мозгом энергетических паттернах. Закодированные паттерны опыта часто могут переживать структурные повреждения мозга[120].

Этапы исцеления.

Я наблюдал несколько этапов нейропластического исцеления. Как правило, они следовали в перечисленном ниже порядке, но так бывало не всегда; некоторым пациентам достаточно пройти только некоторые этапы, тогда как другие должны пройти полный цикл.

Коррекция общих клеточных функций нейронов и глии. Это единственный этап, не имеющий прямого отношения к «связыванию задач» – высокоспециализированной способности нейронов соединяться и общаться друг с другом, – но сосредоточенный на общем здоровье нейронов и нормализации клеточных функций, схожих с клеточными функциями других клеток организма. При многих нарушениях мозг становится «разобщенным», поскольку нейроны и глия пострадали от воздействия внешних факторов (таких как инфекция, токсины, тяжелые металлы, пестициды, наркотики или пищевые аллергены) либо в результате нехватки ресурсов, например, определенных минералов. Эти базовые проблемы лучше корректировать до перехода к следующим этапам, чтобы они были максимально эффективны.

Стадия общего клеточного восстановления особенно важна при терапии аутизма и нарушений обучения, а также, к примеру, для понижения риска слабоумия. Она применяется и к различным психическим расстройствам. Я видел, как пациенты с депрессией, биполярным расстройством личности и синдромом дефицита внимания добивались значительных успехов, избавляясь от токсинов и определенных видов продуктов, таких как сахар и злаки, к которым они были наиболее чувствительны.

Многие из этих действий влияют на глиальные клетки, которые составляют 85 % всех клеток мозга. Мозг имеет собственную защиту, называемую гематоэнцефалическим барьером. Этот барьер защищает его от проникновения «непрошеных гостей», но не имеет лимфатической системы[121] – системы сосудов, чрезвычайно важных для работы иммунной системы и лечения других органов тела. Вместо этого маленькие «микроглиальные» клетки защищают мозг от вторжения чужеродных микроорганизмов и являются одним из уникальных инструментов защиты и восстановления мозга. Глия также поддерживает функционирование нейронов, выводя отходы их жизнедеятельности.

Нижеследующие четыре этапа направленно используют нейропластические способности мозга для изменения связей между нейронами и его «переподключением».

Нейронная стимуляция. Почти во всех методиках, описанных в этой книге, требуется определенный вид энергетической нейростимуляции. Свет, звук, электричество, вибрация, движение и мышление (которое активирует определенные сети) – все это требует нейронной стимуляции. Нейростимуляция позволяет пробудить латентные цепи в поврежденном мозге и приводит ко второй фазе процесса излечения: к улучшению способности зашумленного мозга регулировать и модулировать себя для достижения гомеостаза. Некоторые виды нейронной стимуляции используют внешние раздражители, другие виды являются внутренними. Обычное мышление, особенно при систематическом использовании, – это мощный метод стимуляции нейронов.

Когда мы думаем о чем-либо, в мозге «включаются» определенные сети, в то время как другие «отключаются». Этот процесс лежал в основе методики Московица, методики визуализации хронической боли для избавления от нее (см. главу 1). Когда мысль активирует определенную нейронную сеть, то после срабатывания происходит приток крови к этой сети (этот процесс можно наблюдать при помощи МРТ, так называемый BOLD-эффект) для пополнения запаса энергии. Я считаю, что хотя «терапия вынужденного ограничения» Тауба, по сути, является коррекцией поведения в области моторных навыков, она требует огромных преднамеренных усилий и внутреннего планирования, поэтому подразумевает определенную нейростимуляцию на основе мышления[122]. (Она также включает последнюю фазу, нейронную дифференциацию и обучение.) Методика осознанной ходьбы Пеппера для построения новых нейронных сетей в его мозге является образцом внутренней нейростимуляции на основе мышления. Нейронная стимуляция эффективна для подготовки мозга к формированию новых сетей и преодоления выученной беспомощности в существующих функциональных системах. Упражнения для тренировки мышления, а также многие виды умственной практики, описанные в книге «Пластичность мозга», являются формами внутренней нейропластической нейростимуляции.

Нейронная модуляция. Это еще один внутренний способ мозга самовосстановиться. Этот метод позволяет быстро установить равновесие между возбуждением и торможением в нейронных сетях и успокаивает зашумленный мозг. У людей с различными нарушениями работы мозга часто бывают проблемы с интенсивностью ощущений. Они часто бывают гиперчувствительны к внешним стимулам или, наоборот, нечувствительны к ним. Нейромодуляция восстанавливает равновесие. Как мы убедимся в главе 7, нейронная стимуляция может активировать процесс нейромодуляции, улучшая общую систему саморегуляции мозга.

Можно сказать, что при нейронной модуляции происходит регулировка общего уровня возбуждения мозга благодаря воздействию на две подкорковые системы.

Первая из них – это ретикулярная активирующая система (RAS), которая участвует в регулировке сознания человека и общего уровня возбуждения. RAS базируется в стволе мозга (между спинным мозгом и основанием головного мозга) и распространяется вверх, достигая высших областей коры. Она может повышать расход энергии остального мозга и регулировать циклы сна и бодрствования. В следующих главах я покажу, как стимуляция с помощью света, электричества, звука и вибрации часто позволяет некоторым пациентам (страдающим хронической усталостью и эмоциональной нестабильностью) глубоко засыпать, просыпаться отдохнувшими и стабилизировать цикл сна и бодрствования. Тонкая настройка RAS жизненно необходима для того, чтобы мозг мог восстанавливать запасы энергии, которая понадобится для дальнейшего выздоровления.

Во-вторых, нейромодуляция воздействует на вегетативную нервную систему. Миллионы лет эволюции снабдили людей «предустановленными» автоматическими и непроизвольными реакциями нервной системы для быстрого реагирования в экстренных ситуациях – например, при внезапном нападении хищников, когда нет времени на размышления. Эти готовые автоматические реакции, встроенные в вегетативную нервную систему, называются автономными, поскольку считаются в основном рефлекторными и лишенными сознательного контроля.

Вегетативная нервная система имеет два хорошо известных отдела. Первый – это симпатическая реакция «борись или беги», которая мобилизует человека, усиливая приток крови к сердцу и мышцам, чтобы он мог сразиться с хищником или соперником либо убежать от него. И борьба, и бегство требуют больших затрат энергии и, как следствие, ускорения метаболизма. Эта система, направленная на выживание, фокусирует все действия человека на этой цели и часто тормозит процессы роста и восстановления. Многие пациенты с нарушениями работы мозга или обучения постоянно находятся в состоянии «борись или беги»: они чувствуют себя доведенными до отчаяния, окруженными опасностями и осажденными заботами, потому что не успевают за развитием событий. Проблема в том, что человек в таком состоянии не может нормально учиться или выздоравливать, оно затрудняет нейропластическое изменение мозга.

Второй отдел – это парасимпатическая система, которая отключает симпатическую систему и приводит человека в спокойное состояние, в котором он может думать и рассуждать. В то время как симпатическую систему часто называют системой «борись или беги», парасимпатическую называют системой «отдыха, переваривания и ремонта». Когда эта система работает, она запускает каскады химических реакций, которые способствуют росту, запасанию энергии[123], и увеличивает продолжительность сна; все это необходимо для излечения. Она также подзаряжает митохондрии, внутриклеточные источники энергии (о которых мы подробнее поговорим в главе 4). И наконец, недавние исследования Майкла Хассельмо и его коллег из Гарварда показывают, что отключение симпатической системы улучшает соотношение сигнал/шум в нейронных сетях мозга[124]. Судя по всему, включение парасимпатической системы – это еще один способ для успокоения шумного мозга. Многие методики, описанные в этой книге, включают парасимпатическую систему и отключают симпатическую, что приводит к быстрой релаксации и подготовке к росту. В главе 8 мы узнаем, что парасимпатическая система также включает «систему социального участия», которая позволяет устанавливать связи с другими людьми для получения помощи и поддержки в процессе регулировки нашей собственной нервной системы.

Нейронная релаксация. После отключения реакции «борись или беги» мозг может накапливать энергию, необходимую для дальнейшего выздоровления. Субъективно человек отдыхает и часто засыпает. Многие люди с нарушениями работы мозга быстро утомляются и плохо спят. Недавнее открытие Майкена Недергаарда из Рочестерского университета показало, что, когда человек спит, в глиальных клетках открываются специальные каналы[125], позволяющие выводить из мозга отходы жизнедеятельности нейронов и токсины (включая белки, которые накапливаются при слабоумии) через спинномозговую жидкость, которая омывает большую часть мозга. Эта уникальная система каналов в десять раз более активна во время сна, чем в состоянии бодрствования. Это помогает понять, почему бессонница приводит к общему упадку работоспособности мозга: долгое отсутствие сна ведет к отравлению внутренними токсинами. Фаза нейрорелаксации, корректирующая это состояние, в некоторых случаях может продолжаться до нескольких недель.

Нейронная дифференциация и обучение. В этой, последней, фазе мозг уже достаточно отдохнул, а фоновые шумы подверглись модуляции и стали гораздо более тихими. Теперь пациент снова может произвольно сосредотачивать внимание и готов к обучению, включающему то, что мозг делает лучше всего: распознавание тонких различий, или «дифференциацию». Многие упражнения для коррекции нарушений обучения основаны на этом приеме – к примеру, в слуховой терапии от пациента требуется находить все более тонкие звуковые различия[126].

Вся эта последовательность фаз создает оптимальные условия для нейропластических перемен, но, как читатель увидит дальше, каждая следующая глава будет акцентировать внимание на отдельных этапах процесса. Глава 4 рассматривает восстановление общего здоровья клеток мозга, наряду с разделами главы 8 и приложением 2, посвященными матричной реструктуризации. Глава 6 сосредоточена на нейронной релаксации. В главе 7 рассматриваются этапы нейростимуляции и нейромодуляции для тонкой регулировки мозга. Глава 5 посвящена последнему этапу, нейронной дифференциации. А глава 8, где говорится о звуке, покажет совместную работу на всех этапах.

Хотя большинству людей с поврежденным мозгом приходится проходить все эти этапы на пути к выздоровлению, многие проблемы, описанные в этой книге, происходят не из-за травмы мозга; скорее, трудности возникают при формировании новых связей, которых не было раньше. Некоторым пациентам для этого требуются лишь нейронная стимуляция и нейронная дифференциация. Кому-то будут полезны другие комбинации этапов, а кому-то придется пройти их все.

Согласно принципам нейропластического подхода индивидуальный прогресс никогда не зависит исключительно от применяемой методики, от вида болезни или от самой проблемы. Мы лечим не болезни, а людей. Из-за генетики и пластичности мозга на свете не существует двух одинаковых мозгов и двух идентичных проблем или повреждений мозга. Человека со здоровым мозгом, который получил травму, нельзя сравнить с человеком, имеющим сходное функциональное повреждение, но пострадавшим от наркотиков, нейротоксинов, инсульта или серьезных проблем с сердцем. Локализация ущерба имеет значение: пуля, попавшая в дыхательный центр, убивает мгновенно, прежде чем человек успевает «перестроиться»; повреждение центров внимания сильно затрудняет выполнение упражнений для мозга. Однако даже внимание поддается нейропластической тренировке, что доказал невролог Иен Робертсон.

В следующей главе описан подход, позволивший преодолеть первых три этапа пациентке, которая благодаря необыкновенной изобретательности составила собственную программу для запуска нейронной дифференциации и обучения.

Глава 4. Настройка мозга с помощью света

Использование света для пробуждения молчащих нейронов

«Весь мой опыт ухода за больными свидетельствует о том, что их потребность в свете уступает лишь потребности в свежем воздухе; что после душного помещения им больше всего вредит темное помещение, и они нуждаются не просто в освещении, а в прямом солнечном свете… Люди считают, что это влияет лишь на бодрость духа, но они заблуждаются. Солнце – не только художник, но и скульптор».

Флоренс Найтингейл, «Заметки об уходе за больными»[127], 1860

Маленький мир.

Эта история о двух случайных встречах с незнакомым человеком разворачивалась в пределах одного городского квартала. Первая встреча произошла в небольшой медицинской аудитории лишь в нескольких шагах к востоку от моего кабинета. Вторая случилась в прекрасном Кернер-Холле, Королевской музыкальной консерватории, немного дальше к западу.

Поздней осенью 2011 года Медицинская ассоциация Онтарио разослала шутливые уведомления врачам этой провинции. У нас был маленький клуб под названием «Врачебный салон», члены которого каждый месяц собирались в Торонто на обед, за которым следовала лекция в штаб-квартире ассоциации. «Врачебный салон» функционировал в составе крупнейшей медицинской организации в провинции Онтарио. Членами «салона» были люди разного возраста, от очень молодых до пенсионеров, объединенных любовью к беседам о последних достижениях науки и медицины.

Когда-то врачебный салон существовал в каждой больнице, где хирурги в халатах и шапочках или физиатры после долгого дня в палатах в редкие минуты отдыха предавались непринужденным беседам, говорили об общих пациентах и обсуждали последние новости медицинской науки. Это было место, где ощущалась атмосфера XIX века. Но в нашу торопливую эпоху, когда современные менеджеры, администраторы и «эксперты по эффективности» гарантировали отсутствие свободного времени, врачебные салоны стали исчезать из клиник.

Поэтому мы в знак протеста возродили салон в штаб-квартире нашей ассоциации как место для свободомыслия и непредвзятости, которые с самого начала привлекали нас в изучении медицины и чудес человеческого организма.

Даже анонс нашей лекции от д-ра Хэролда Пупко был не похож на чопорное позерство, которое так любит большинство крупных организаций. Они вообще часто прибегают к всевозможным ухищрениям, чтобы казаться безжизненными, как будто мертвенная формальность лучше передает серьезность профессиональных целей. Лекция называлась «Из тьмы к свету: клинические исследования» и открывалась цитатой вымышленного персонажа Поцкера Ребе: «И Бог сказал: да будет парадокс. И стал свет». Анонс гласил:

Каковы свойства света? Это волна? Это частица? Это клинический инструмент? Да, да и да. Медицинское применение световой терапии варьирует от традиционных методов (при желтухе у новорожденных или псориазе) до новых популярных тенденций (например, световая терапия при сезонной депрессии), но вполне возможно, вы еще не знаете об эффективной световой терапии для ваших пациентов с повреждением мозга или проникающими ранениями…

Дата и время:

8 декабря 2011 года, 19.30.

Далее в уведомлении говорилось, что лекция будет посвящена использованию света при травмах мозга и других неврологических или психологических проблемах.

Это заставило меня задуматься. Свет для лечения травмы мозга? Как может свет проникнуть в мозг, заключенный в костяной футляр черепа? Я следил за развитием новой науки оптогенетики – при первом знакомстве она напоминала скорее что-то из научной фантастики. Для проведения исследований в лабораториях выращивали генетически модифицированные светочувствительные нейроны. В 1979 году Фрэнсис Крик, один из первооткрывателей структуры ДНК, заявил о том, что главной проблемой для неврологии будут поиски способа «включать» определенные нейроны[128], оставляя другие нетронутыми. Крик предполагал, что свет можно будет использовать для включения и отключения специфических групп нейронов.

Было известно, что некоторые одноклеточные организмы, такие как водоросли, являются светочувствительными; под воздействием света внутренний переключатель активирует клетку. В 2005 году гены, кодирующие эти светочувствительные переключатели, были внедрены в нейроны животных, чтобы их можно было активировать воздействием света. Некоторые ученые надеялись, что можно будет имплантировать эти нейроны в мозг человека, страдающего тяжелым неврологическим расстройством, потом хирургически вживить оптоволоконную нить в поврежденную область мозга и пользоваться светом для ее включения или отключения. Эта методика уже дала хорошие результаты на червях, мышах, крысах и мартышках, поэтому казалось возможным, что люди будут следующими. Но это весьма инвазивный подход, и Карл Дейсирот, блестящий первопроходец оптогенетики из Стэнфордского университета, беспокоился о том, что хирургическое вживление чужеродных субстанций (таких, как оптоволокно) в мозг человека может вызвать иммунные реакции и другие проблемы. Дейсирот рассматривал оптогенетику как базовый научный инструмент для улучшения понимания работы нейронных сетей, а не как готовый метод помощи реальным пациентам[129]. Вероятно, когда-нибудь плоды оптогенетики будут спасать жизни людей, но в преддверии лекции я надеялся, что нам покажут нечто более практичное. Мне хотелось услышать о методе терапии, который будет работать вместе с природой, а не против нее.

Свет входит в наше тело без нашего ведома.

К счастью, свет – даже естественный свет – не требует оптических волокон и хирургического вмешательства, чтобы глубоко проникать в мозг. Мы думаем о нашей коже и черепе как о непроницаемых препятствиях для света, но это не так. Энергия обычного солнечного света проходит сквозь кожу и влияет, к примеру, на нашу кровь. В анонсе лекции упоминалось применение световой терапии для лечения желтушки у новорожденных. Это не настоящая желтуха, а пожелтение кожи и белков глаз, которое происходит из-за того, что печень некоторых младенцев еще слишком слабая и не вполне готова выполнять все метаболические функции. Наш организм постоянно вырабатывает новые красные кровяные тельца (клетки крови); новые приходят на смену старым, старые же постепенно распадаются. Желтушка у новорожденных случается в тех случаях, когда желчный пигмент билирубин, образующийся при распаде красных кровяных телец, накапливается в организме. Такое явление наблюдается примерно у половины новорожденных. Обычно оно продолжается лишь несколько дней, но в более серьезных случаях билирубин может накапливаться в головном мозге, что приводит к необратимому повреждению нервных клеток.

Когда врачи лучше научились спасать жизнь недоношенных детей, желтушка у новорожденных стала насущной проблемой. В английском графстве Эссекс после Второй мировой войны один госпиталь с солнечным двором, выходившим на юг, стал специализированной больницей для ухода за «пожелтевшими птенцами». Отвечала за недоношенных младенцев медсестра Дж. Уорд, известная своим мастерством вскармливания щенков. Она часто доставала самых хрупких пациентов из инкубаторов и выкатывала их на свежий воздух посреди солнечного двора, несмотря на то, что эти действия беспокоили некоторых сотрудников. Однако младенцы под опекой Уорд начали поправляться[130]. Однажды она раздела одного из них и застенчиво показала его дежурному врачу. Его животик больше не был желтым в тех местах, куда попадало солнце.

Никто не воспринимал ее всерьез до тех пор, пока пробирка с образцом крови желтушного младенца случайно не осталась на подоконнике под прямыми солнечными лучами на несколько часов. Когда образец вернулся на место, кровь была нормальной. Врачи были уверены, что произошла какая-то ошибка. Но когда доктора Р. Г. Доббс и Р. Дж. Гремер провели дополнительные исследования, то обнаружили, что избыточный билирубин в образце крови был каким-то образом расщеплен или метаболизирован, так что уровень билирубина пришел в норму. Возможно, именно поэтому желтушным младенцам сестры Уорд становилось лучше на солнце?

Вскоре исследования доказали, что волны синего спектра видимого света, проходившие сквозь кожу и кровеносные сосуды младенцев и, возможно, достигавшие печени, были причиной этого волшебного целительного эффекта. Использование света для лечения желтушки вошло в академическую традицию. Вот так случайное открытие показало, что мы не так уж непрозрачны, как думаем.

На самом деле открытие медсестры Уорд и двух докторов уже было сделано в древности, но потом было утрачено. Соран Эфесский, один из лучших врачей императорского Рима, советовал выносить желтушных новорожденных младенцев на солнце. Большинство язычников относилось к световой терапии со всей серьезностью, и «гелиотерапия» – как она стала называться в древности в честь Гелиоса, греческого бога солнца, – считалась настолько мощной, что античные здания конструировались с учетом как можно большего доступа к солнечному свету. Римляне даже имели особые законы, гарантирующие людям доступ к солнечному свету[131] в их домах (что привело к появлению соляриев). Однако позже эти законы утратили силу, и целительные свойства света были почти забыты[132].

До появления Флоренс Найтингейл, основательницы современного подхода к уходу за больными, госпитали не стремились обеспечить пациентам максимальный доступ к солнечному свету. Но этот короткий, дружелюбный к солнцу период XIX века завершился с изобретением электрической лампочки, якобы содержащей полный спектр прямого солнечного освещения. (К сожалению, искусственный свет не дает полного спектра и не является заменой естественному свету.) Конструкция больниц больше не благоприятствовала максимизации естественного освещения, так как наука не могла обосновать утверждение Флоренс Найтингейл о целительных свойствах солнечного света.

Идея о мощных целительных свойствах света тысячелетиями не находила применения, хотя была у всех на виду. Древние египтяне не обладали развитой наукой, они не сомневались в том, что видели собственными глазами: солнце было жизненно необходимо для жизни и роста всего вокруг. Они почитали солнечного бога Ра и, как большинство верующих, питали надежду, что бог будет не только охранять, но и исцелять их. Даже всемогущий фараон Рамзес имел имя бога Ра как составную часть своего имени. Египтяне и многие другие древние народы считали солнце главным источником жизни и считали очевидным, что все другие формы жизни в конечном счете получают энергию от солнца. (Разумеется, солнечный свет необходим для фотосинтеза[133], посредством которого растения превращают углекислый газ и воду в глюкозу, их источник энергии. Организмы же, не осуществляющие фотосинтез, получают энергию от поедания растений или других животных, которые питаются растениями, поэтому в конечном счете вся органическая жизнь на земле зависит от солнца.)

Древние также понимали, что излечение поврежденных тканей требует роста. Египетские, греческие, индийские и буддийские целители предписывали систематические солнечные ванны для ускорения выздоровления пациентов[134]. В древнеегипетском папирусе времен фараонов описано помазание воспаленных или болезненных участков тела особыми жидкостями с последующим выставлением их на солнце для усиления лечебного эффекта. Таким образом, многие современные открытия целительных свойств света на самом деле являются повторными открытиями, в том числе и исследование 2005 года, установившее, что проживание пациентов после операции в солнечной комнате[135] (а не в условиях искусственного освещения) значительно уменьшает болевые ощущения.

В 1984 году д-р Норманн Розенталь из Национального института здоровья обнаружил, что некоторые виды депрессии можно лечить солнечными ваннами, а недавнее исследование подтвердило, что полный световой спектр справляется с депрессией у некоторых пациентов не хуже, чем лекарства, и с меньшим количеством побочных эффектов. Эти идеи были известны древним грекам и римлянам. Греческий врач Аретей из Каппадокии[136] написал во II веке до н. э.: «Тех, кто впадает в апатию и летаргию, нужно выносить на воздух и оставлять на солнце, ибо причиной этой болезни является уныние». Если солнечный свет влияет на настроение, значит, он влияет на мозг.

Из школьной программы нам известно, что свет попадает на сетчатку глаза, где находятся особые клетки – палочки и колбочки; ими он преобразуется в электрические сигналы, которые проходят через нейроны зрительных нервов и поступают в зрительную кору в затылочной части мозга, где возникают зрительные образы.

В 2002 году был обнаружен второй путь, ведущий от сетчатки к мозгу и служащий совершенно иной цели. Наряду с клетками сетчатки, которыми мы пользуемся для зрительного восприятия (палочками и колбочками), были открыты другие светочувствительные клетки[137]. Они посылают электрические сигналы по отдельному проводящему пути, ведущему от оптического нерва к супрахиазматическому ядру (SCN), функция которого – регуляция наших биологических часов.

Биологические часы – это нечто большее, чем простой хронометр; они контролируют циклы активности и покоя главных органов тела в течение суток. Это одновременно хронометр и дирижер. SCN является частью гипоталамуса, и вместе они функционируют как опытный капельмейстер, контролирующий сложную симфонию наших физиологических потребностей – голода, жажды, полового влечения и желания спать, – регулируя уровень гормонов. Они также влияют на общий уровень возбуждения нашей нервной системы.

Древние китайцы знали, что каждый орган имеет свои периоды наибольшей и наименьшей активности. К примеру, согласно их наблюдениям, сердце и его энергии наиболее активны в середине дня, когда мы должны передвигаться, и наименее активны во время сна. Наша пищеварительная система активизируется после еды. Поскольку органические часы деактивируют наши почки во время сна, нам редко приходится мочиться по ночам, но это удобство пропадает с возрастом – отчасти потому, что органические часы, как любые старые часы, показывают уже не совсем точное время. Нейроны начинают срабатывать хаотично, и это пример зашумления мозга в пожилом возрасте.

Каждое утро, когда мы просыпаемся и свет попадает в наши глаза, сигнал об этом поступает в SCN, которое поочередно активирует наши органы. У людей после заката зрительные сигналы сообщают об отсутствии света во внешней среде; в свою очередь, SCN посылает это сообщение в шишковидную железу[138], которая высвобождает мелатонин – гормон, который делает нас сонными. Шишковидная железа прикрыта менее плотными тканями у ящериц, птиц и рыб, и свет, проникающий сквозь их тонкий череп, непосредственно стимулирует ее, что делает ее особенно похожей на «глаз». (Поэтому шишковидную железу часто называют «третьим глазом».) Эволюционное наследие напоминает нам, что наш костяной череп не является сейфом и что мозг развивался в постоянном взаимодействии со светом.

Мы почти исключительно связываем свет со зрением, которое считаем волшебным и почти непостижимым процессом. Но взаимоотношения со светом происходят и на еще более элементарном уровне. Свет инициирует химические реакции в живых организмах, причем не только в растениях. Одноклеточные организмы, лишенные глаз, имеют светочувствительные молекулы в своих внешних мембранах, которые снабжают их энергией. К примеру, светочувствительные молекулы галобактерий (Halobacterium), живущих на соляных болотах[139], преобразуют свет в оранжевой части спектра в энергию, необходимую для жизнедеятельности. При поглощении оранжевого света эти бактерии плывут к его источнику, чтобы получать больше энергии; свет в ультрафиолетовой и зеленой части спектра отпугивает их. Тот факт, что свет с разной длиной волны оказывает различное воздействие на организм, означает, что световые частоты переносят не только энергию, но и разные виды информации. Интересно, что светочувствительные молекулы, необходимые для выживания бактерии, в структурном отношении очень близки к светочувствительным молекулам в человеческой сетчатке, которые называются родопсином. Исходя из этого можно предположить, что наши глаза являются продуктом эволюции светочувствительных молекул.

Такая же необыкновенная чувствительность к свету существует в отдельных клетках и белках нашего собственного организма. В 1979 году ученые Карел Мартинек и Илья Березин из МГУ доказали, что наш организм наполнен многочисленными светочувствительными химическими переключателями и усилителями[140]. Свет с разной длиной волны (то есть из разных частей спектра) оказывает на них разное воздействие. Некоторые цвета активизируют работу ферментов в организме, ускоряют или тормозят клеточные процессы и влияют на выработку различных химических соединений. Альберт Сент-Дьерди, который получил Нобелевскую премию за открытие витамина С, обнаружил, что при переносе электрона из одной молекулы организма в другую (этот процесс называется переносом заряда) молекулы часто меняют цвет[141]; вернее, меняется тип света, который они излучают. Крайне выражен этот процесс у светлячков, у которых фермент люцифераза генерирует значительное количество видимого света. Таким образом, люди взаимодействуют со светом не только на уровне кожи; наши организмы не являются темными пещерами. В клетки проникают фотоны, и перенос энергии запускает разнообразные каскады изменений. Вопрос заключался в следующем: удалось ли кому-нибудь, пользуясь красивой метафорой Флоренс Найтингейл, сделать свет не только «художником», но и «скульптором», придающим новую форму нейронным сетям мозга?

Лекция и случайная встреча.

В декабре 2011 года я расстался со своими пациентами в 19.15 и поднялся на крыльцо штаб-квартиры медицинской ассоциации Онтарио. У меня имелся очень конкретный вопрос. Я уже знал, что при повреждении тканей мозга часто бывает возможно стимулировать другие, здоровые области с помощью различных действий – будь то умственные упражнения, движение или сенсорное восприятие окружающего мира – для реорганизации и формирования новых связей, а иногда даже для выращивания новых нейронов, принимающих на себя когнитивные функции поврежденных тканей. Но ограничительным фактором было обязательное наличие какой-то здоровой ткани, которая могла бы заменить поврежденную ткань. Я хотел узнать, может ли световая терапия помочь исцелению «больной» мозговой ткани, содействовать не замене, а восстановлению клеточного субстрата? Может ли она способствовать восстановлению общих клеточных функций нейронов? Если это возможно, то свет будет новым способом решения проблем мозга. После нормализации клеточных функций нейронные связи можно будет реорганизовать с помощью тренировок и таким образом восстановить утраченные когнитивные способности.

За обедом, когда мы с коллегами беседовали в столовой, я заметил в другом конце помещения стройную темноволосую женщину со средиземноморскими чертами умного лица; она двигалась осторожно и выглядела довольно хрупкой. Потом она подошла ко мне и медленно заговорила. Она сказала, что мое лицо показалось ей знакомым, но она не знает, откуда, и ее это беспокоит. Прежде чем мы успели отреагировать, она добавила, что ее зовут Габриэллой Поллард. Потом я представился ей. Мы действительно раньше не слышали друг о друге.

Судя по ее осторожной, сдержанной и нетвердой походке, а также по немного замедленной речи, я заподозрил, что она борется с каким-то расстройством мозга. Вероятно, она пришла послушать лекцию по какой-то личной причине.

Вскоре начались выступления. Первым докладчиком был Фред Кан, хирург общего профиля, специализировавшийся на сосудистых операциях. Стройный и подтянутый, Кан носил седую копну волос, то и дело падавших ему на лоб. Хотя на вид ему было немногим более семидесяти, недавно ему исполнилось восемьдесят два года, и он по-прежнему работал больше шестидесяти часов в неделю. Судя по всему, он много загорал, особенно по сравнению со слушателями, в основном более молодыми и бледными тенелюбивыми людьми, опасавшимися рака кожи. Они знали, что солнце может быть опасным, но позабыли о том, что человеческая жизнь не могла бы развиваться без его лучей. Кан взял за правило проводить не меньше четырех часов на солнце в течение рабочей недели и еще больше по выходным дням. Он плавал четыре раза в неделю и совершал долгие прогулки на свежем воздухе. Он был одет довольно небрежно и выглядел так, как будто ему было бы гораздо удобнее в рабочем халате, нежели в костюме; к тому же он не признавал галстуков. Его речь была ровной и деловитой, с протяжным выговором человека, выросшего в сельской глубинке Онтарио, за которым скрывалась его история, его ирония и анекдотические ремарки, произносимые с бесстрастным выражением лица.

Как я узнал впоследствии, Кан родился в 1929 году в Германии, в еврейской семье. Он пережил «хрустальную ночь» с 9 на 10 ноября 1938 года, когда нацисты подожгли почти все немецкие синагоги и загнали 30 000 евреев в концентрационные лагеря. За три недели до начала Второй мировой войны его семья совершила дерзкий ночной побег на поезде и автомобиле, подкупив немецких чиновников и бросив все свое имущество, чтобы попасть в Голландию. В конце концов семья Кан переехала в Оксбридж в штате Онтарио и поселилась на ферме. Фред рос в сельской местности и ходил в маленькую школу из красного кирпича, каждую зиму преодолевая шесть миль по снегу, чтобы попасть туда и обратно. Подростком он часами работал на летнем солнце без рубашки. Он стал нелегально водить трактор «Фордзон» в возрасте десяти лет и приобрел все фермерские добродетели, такие как внимание к природе и ее требованиям, понимание ее власти, суровости и величия.

Он выиграл стипендию для поступления в медицинскую школу при Университете Торонто. По окончании учебы, безразличный к лекарствам, которые прописывали терапевты, он стал хирургом общего профиля, а потом и главным хирургом в огромной горнорудной компании в северном Онтарио. Благодаря своей необыкновенной энергии он заменил четырех других хирургов и круглосуточно управлял двумя операционными палатами. Потом он отправился в Массачусетскую центральную больницу для изучения сосудистой хирургии, потом в Техас для учебы в Бейлорском медицинском колледже под руководством одного из лучших хирургов в мире Дентона Кули, который совершил первую операцию по пересадке сердца. В Калифорнии он занимался общей и сосудистой хирургией, оперируя аневризму брюшной аорты, выполняя шунтирование и очистку закупоренных сонных артерий. Он был хирургом-консультантом для армии США. В качестве ведущего специалиста он основал клинику на 250 мест, где стал главным врачом, а потом заведующим отделением хирургии. За эти годы он провел более 20 000 серьезных хирургических операций.

– Более двадцати лет назад я прошел курс лазерной терапии, – сказал он в начале своей лекции. – Я был страстным горнолыжником, повредил плечо, и это превратилось в хроническую проблему.

Он катался по склонам высоких гор, в том числе Альп, и получил серьезную травму капсулы плечевого сустава. В течение двух лет ему трудно было заниматься любой физической деятельностью, не говоря уж о горных лыжах. Инъекции стероидов не помогали.

– Мои хирурги говорили: «Тебе придется прооперировать это плечо». А я подумал: «Я хирург, и я знаю, как они собираются вскрыть эту капсулу. Я также знаю, что результат, скорее всего, будет плачевным. Нет уж, спасибо». В общем, я терпел, пока один знакомый хиропрактик не спросил: «Почему бы тебе не попробовать мой русский лазер?»

У хиропрактика был старый русский аппарат. На дворе стоял 1986 год, и «холодная война» еще продолжалась, но некоторые простые устройства нашли дорогу на Запад. Кан разрешил знакомому попробовать на нем свое оборудование, и через пять сеансов плечо, болевшее в течение двух лет и практически утратившее подвижность, было вылечено. Это был лазер низкой интенсивности, а не «горячая» модель высокой интенсивности, которая может прожигать кожу.

Кан был заинтригован. Изучив научную литературу, он обнаружил, что методы низкоинтенсивной лазерной терапии помогали организму направить свою энергию и собственные клеточные ресурсы на восстановление, не вызывая побочных эффектов. Судя по всему, лазеры могли излечивать ряд хронических состояний, которые ранее считались неизлечимыми, и уменьшать потребность в лекарственных препаратах или хирургическом вмешательстве. Он был так заинтересован, что, несмотря на успешность своей карьеры хирурга, оставил ее ради изучения световой терапии.

Низкоинтенсивная лазерная терапия, не слишком известная в традиционной прикладной медицине, основана на трех с лишним тысячах научных публикаций и двухстах клинических испытаниях с положительными результатами. Большинство ранних исследований было проведено в России или Восточной Европе, то есть в странах, расположенных ближе к Китаю, Индии и Тибету. Поскольку на Востоке традиционно больше интересовались ролью энергии в медицине, эти исследования оставались сравнительно малоизвестными на Западе.

Большая часть лекции Кана в тот вечер 2011 года была посвящена световой терапии и тому, как лазеры стимулируют процесс исцеления на клеточном уровне. Он объяснил разницу между двумя видами лазеров. Лазеры высокой интенсивности называются «горячими», или термическими лазерами. Они могут прожигать плоть и используются в хирургии для отсечения пораженных тканей. Лазеры низкой интенсивности (которые также называются «холодными» или низкоуровневыми лазерами) способствуют исцелению. Они почти не излучают тепло, а их воздействие стимулирует отдельные клеточные процессы, помогая больным клеткам накапливать энергию и восстанавливать себя.

Энергия видимого света – это лишь часть огромного электромагнитного спектра с волнами разной длины, включающего радиоволны, рентгеновские лучи и микроволны, большинство из которых нельзя увидеть невооруженным глазом. Мы можем видеть только излучение с длиной волны от 400 до 700 нанометров. Видимая часть спектра начинается с фиолетового (400 нанометров), который содержит наибольшее количество энергии. Далее следует синий, голубой, зеленый, желтый, оранжевый и, наконец, красный (700 нанометров), который содержит наименьшее количество энергии. Естественный свет является сочетанием всех этих видов излучения. Для лазерной терапии чаще всего используется красный свет с длиной волны 660 нанометров. Но также используется инфракрасный свет со специфической длиной волны 840 или 830 нанометров, который находится за пределами видимой части спектра. (Идея «невидимого» света может показаться парадоксальной, но это тоже свет, состоящий из фотонов. Очки ночного зрения снабжены сенсорами, воспринимающими инфракрасный свет и усиливающими его, так что человек может «видеть» в темноте.)

Уникальность лазеров состоит в том, что они могут излучать свет несравненной чистоты с точностью до одного нанометра. Поэтому лазеры называют монохроматическими. К примеру, лазер может излучать свет с длиной волны 660 нанометров, или 661 нанометр, или 662 нанометра, и так далее. При низкоинтенсивной лазерной терапии точность имеет важное значение, так как иногда свет с конкретной длиной волны способствует исцелению ткани[142], а небольшое отклонение обнуляет лечебный эффект.

Другая особенность лазеров заключается в том, что они могут излучать в одном направлении, и вся световая энергия оказывается сконцентрированной в узком луче. Большинство источников света, такие как лампы накаливания или солнце, излучают свет, который рассеивается по мере удаления от источника.

Еще одной характеристикой является интенсивность лазерного света. На расстоянии тридцати сантиметров от лампочки мощностью 100 ватт до ваших глаз доходит лишь 0,001 % ее световой мощности. Но лазер мощностью в один ватт излучает свет в тысячу раз большей интенсивности, чем стоваттная лампочка[143]. Все эти характеристики придают лазерам невероятную точность фокусировки, по сравнению с естественным освещением (поэтому мы иногда говорим о «лазерной точности»). Лазерная указка испускает тонкий луч, который остается сконцентрированным на отдаленной цели. Лазеры также используются астрономами для точного определения координат звезд.

После завершения теоретической части доклада Кан продемонстрировал фотографии «до» и «после», поразившие почти всех зрителей.

На этих фотографиях были изображены люди с такими тяжелыми ранами, что плоть расходилась[144], обнажая кости и мышцы. У многих из этих пациентов раны оставались воспаленными более одного года, и все известные методы терапии были бессильны. Врачи говорили некоторым из них, что конечности придется ампутировать. Однако после нескольких сеансов лазерной терапии организм начинал заживлять эти раны, и они закрывались через две-три недели. Канн показывал фотографии людей с неоперабельной диабетической язвой желудка, открытыми ранами после автомобильных аварий, ужасными герпесными инфекциями, опоясывающим лишаем, жуткими ожогами, уродливым псориазом и сильнейшей экземой, которые не поддавались стандартным методам лечения, но излечивались с помощью лазерного света. Уродливые шрамы (келоиды) так же выравнивались, как и обычные старческие морщины, поскольку лазеры активизируют формирование коллагеновой ткани.

На других слайдах были показаны черные гангренозные конечности, разлагавшиеся в результате атеросклероза (плохого кровоснабжения) или обморожения, которые удалось спасти от ампутации с помощью лазеров; к ним возвращался здоровый розовый цвет. Как сосудистого хирурга, Кана часто приглашали для спасения гангренозных или воспаленных конечностей и ран, которые нельзя было вылечить трансплантацией кровеносных сосудов от другой части тела. Теперь он спасал их лазерным светом. Все проблемы начинались из-за того, что организм пациентов не мог снабжать поврежденные ткани достаточным количеством крови.

Будучи сосудистым хирургом, Кан знал, что хорошее кровообращение является обязательным условием исцеления организма. Но улучшение кровообращения – это лишь один из многих способов использования лазеров в лечебных целях.

Он показывал снимки травм, которые неожиданным образом излечивались с помощью света: порванных подколенных связок, разрывов ахиллова сухожилия и даже дегенеративного остеоартрита, который начинается при износе хрящевой ткани. Хрящи исполняют роль подушек безопасности в наших суставах, но по мере развития остеоартрита хрящи исчезают и кости начинают тереться друг о друга, что приводит к сильному воспалению и мучительной боли. Десятилетиями медиков учили, что когда хрящевой материал утрачен, его нечем заменить, поэтому традиционное лечение остеоартрита заключалось в приеме обезболивающих препаратов, часто вызывающих привыкание, и противовоспалительных средств, которые в долгосрочной перспективе вызывают значительные неблагоприятные эффекты[145]. При остеоартрите их прием неизбежно становится долгосрочным, так как они смягчают симптомы, но не лечат заболевание.

Но нам показали пациентов, чья хрящевая ткань регенерировала под воздействием лазерной терапии. Кан привел данные надежных исследований, доказывающих, что лазеры активизируют повторный рост нормальных хрящей[146] у животных с остеоартритом, а также увеличивают количество хрящевых клеток. Несколько рандомизированных и контролируемых исследований недавно продемонстрировали эффективность низкоуровневой лазерной терапии при лечении остеоартрита у людей[147].

Кан также показал фотографии людей с ревматоидным артритом, в том числе с тяжелой подростковой формой, которым стало лучше после курса лазерной терапии. Семнадцатилетняя девушка, страдавшая острым ревматоидным артритом с тринадцати лет, добилась значительных успехов. За двадцать восемь сеансов ее бесполезные, деформированные и похожие на сосиски пальцы, которые она не могла сгибать, превратились в нормальные руки, которыми она могла пользоваться. Поразительно, но люди с грыжей межпозвоночных дисков тоже излечивались с помощью лазерной терапии; их организм каким-то образом восстанавливал поврежденные диски. Лазеры помогали при различных болевых синдромах и фибромиалгии. Люди, чья иммунная система находилась в настолько подавленном состоянии, что их ноги покрывались бородавками и становились похожими на цветную капусту, полностью выздоравливали. Пациенты со спортивными травмами коленей, бедер и плеч, а также с неоднократным растяжением связок, положительно реагировали на терапию и избегали хирургических операций на суставах. Кан мимоходом заметил, что теперь появились позитивные результаты в лечении травматических повреждений мозга и некоторых психических расстройств.

Во время лекции Габриэлла, которая сидела за мной, ерзала на месте и несколько раз выходила из аудитории. Она казалась ошеломленной мелькающими слайдами с изображением открытых ран. Как я вскоре узнал, она не была врачом, поэтому не могла сохранять профессиональное хладнокровие.

Второй лектор, Анита Солтмарш, сосредоточилась на исследованиях световой терапии при травматических повреждениях мозга, инсультах и депрессии. Солтмарш – дипломированная медсестра, имеющая опыт исследовательской работы; она начала заниматься световой терапией, когда работала в лазерной компании в Онтарио. Она заинтересовалась использованием света для лечения мозга после того, как один хиропрактик, в течение целого дня наблюдавший за ее работой, обратился к ней за консультацией. Его пациентом была женщина-профессор с очень высоким IQ, которая семь лет назад пережила автомобильную аварию. Когда она остановилась на красный свет, в ее автомобиль сзади врезалась машина, ехавшая со скоростью 85 километров в час. Она разбила колено о приборную доску, что стало причиной артрита. Одновременно ее голова резко дернулась вперед и назад; в результате она получила так называемую «хлыстовую травму» и тяжелое сотрясение мозга.

Симптомы ее травмы были вполне типичными. Она не могла долго поддерживать сосредоточенность и нормально спать. Если она проводила за компьютером больше двадцати минут, то утрачивала концентрацию и лишалась сил. Она настолько утратила работоспособность, что ей пришлось уволиться. Когда она пыталась говорить, то с трудом находила нужные слова и больше не могла говорить на двух известных ей иностранных языках. У нее начались припадки гнева, ей было больно от осознания того, сколько она потеряла. После провала второй попытки традиционной неврологической реабилитации она попыталась покончить с собой.

Она пришла к хиропрактику на лазерную терапию своего больного колена, и лечение быстро помогло. Тогда она поинтересовалась, нельзя ли использовать этот целебный свет для лечения ее проблем с головой.

Перед ответом хиропрактик обратился к Солтмарш, желая узнать ее мнение о безопасности такой терапии. «Существует почти сорокалетняя история низкоуровневой лазерной терапии, которая свидетельствует о ее безопасности и отсутствии побочных эффектов», – сказала Солтмарш. Узнав о том, какие области мозга были связаны с когнитивными изъянами у пациентки, она предложила восемь участков для фокусировки света на ее голове. Хиропрактик пользовался не настоящими лазерами, а светодиодами красного и инфракрасного диапазонов, которые обладают свойствами, сходными с лазерами.

После первого сеанса терапии пациентка проспала восемнадцать часов; это был ее первый глубокий сон после инцидента. Потом ее состояние стало быстро улучшаться. Она смогла вернуться к работе, часами сидеть за компьютером и даже основала собственную компанию. Владение иностранными языками начало возвращаться к ней. Ее депрессия сошла на нет, хотя она по-прежнему впадала в ступор при выполнении нескольких задач одновременно; это было единственное, что составляло проблему. Она также обнаружила, что ей приходится продолжать терапию, чтобы сохранить достигнутое, а когда она была вынуждена пропустить несколько сеансов (такое происходило дважды, после тяжелой простуды и неудачного падения), то симптомы возвращались. «Интересно, что когда она возвращалась к сеансам лазерной терапии после перерыва, то достигала прогресса по сравнению с предыдущим уровнем, – сказала Солтмарш. Лечащие врачи признавали, что ее состояние заметно улучшилось, но не могли поверить, что это было результатом световой терапии».

Солтмарш рассказала, что теперь она участвует в исследовании, которое проводит доктор Маргарет Насер с коллегами из Гарвардского, Массачусетского и Бостонского университетов, включая гарвардского профессора Майкла Хэмблина, ведущего эксперта по действию световой терапии на клеточном уровне. В Главном клиническом центре световой медицины имени Уэллмана в Массачусетсе Хэмблин исследует возможности использования света для активизации иммунной системы при лечении рака и сердечно-сосудистых заболеваний; теперь он также занимается световой терапией при повреждениях мозга. Бостонская группа изучила множество лабораторных работ по прикладной лазерной терапии поверхности головы (транскраниальная лазерная терапия) при травматических повреждениях мозга и пришла к выводу о ее эффективности. Насер, практикующий профессор в медицинском колледже Бостонского университета, провела исследования с использованием лазеров при инсульте[148] и параличе и была одним из первопроходцев в области «лазерной акупунктуры» с воздействием света на акупунктурные точки.

В течение нескольких тысяч лет китайцы считали, что в теле есть энергетические каналы, называемые меридианами, которые открывают путь к внутренним органам, и что эти каналы имеют точки доступа на поверхности тела, называемые акупунктурными точками. Древние китайцы знали, что эти точки также реагируют на тепло и давление. В последние годы было обнаружено, что электричество и даже лазерный свет могут оказывать необходимое воздействие на меридианы через акупунктурные точки. Лазеры безвредно и безболезненно подают световую энергию в эти каналы. Насер с интересом узнала, что в Китае акупунктура традиционно использовалась для реабилитации после инсульта. Она прошла полный курс подготовки по акупунктуре и в 1985 году отправилась в Китай, где видела, как лазеры использовались вместо игл для лечения паралича у пациентов, перенесших инсульт. По возвращении в США она провела исследование, доказавшее, что пациенты, парализованные после инсульта, добивались значительного улучшения подвижности при лазерной стимуляции акупунктурных точек на лице[149] и в других местах при условии, что поражено менее 50 % моторной коры мозга (что выявляется томографическими методами).

Одним из пациентов бостонской группы была высокопоставленная женщина-офицер, вышедшая в отставку по инвалидности из-за нескольких сотрясений мозга, полученных при исполнении служебных обязанностей. Кроме этого ее беспокоили последствия других травм, полученных при игре в регби и затяжных прыжках с парашютом. Магниторезонансная томография (МРТ) показала, что часть ее мозга фактически уменьшилась в размерах из-за травм. После четырех месяцев световой терапии она смогла избавиться от инвалидности и заниматься нормальными делами – но только пока продолжала терапию. Если она прекращала посещать сеансы, то наступал регресс. Сейчас Солтмарш в составе бостонской группы принимает участие в масштабном исследовании на всей территории США, в ходе которого пациенты после инсульта и травматических повреждений мозга восстанавливают утраченные когнитивные функции, начинают лучше спать и контролировать свое поведение, которое часто бывает нестабильным и непредсказуемым при таких диагнозах.

Габриэлла рассказывает свою историю.

В конце лекции Габриэлла подошла к Аните Солтмарш, рассказала ей о своих неврологических и когнитивных проблемах и сообщила, что будет рада предложить себя в качестве канадской пациентки для ее исследования. Солтмарш обещала позаботиться об этом.

Я пристроился в очередь, чтобы спросить Кана, при каких именно нарушениях работы мозга он пользовался лазерной терапией, так как по ходу лекции он не вдавался в подробности. Пока я ждал в очереди, Габриэлла подошла ко мне вместе с пожилым джентльменом, которого она представила как своего отца, д-ра Полларда; он носил очки и говорил с мягким, аристократическим английским акцентом. Ему было 81 год, то есть он был на один год моложе Кана.

Доктор Поллард сказал, что узнал меня как автора книги, которую Габриэлла читала с 2007 года; лишь тогда она поняла, что помнила мое лицо по фотографии на клапане обложки. «Вообще-то у меня очень хорошая память на лица», – грустно сказала она. Потом она рассказала о том, как лишилась многих когнитивных способностей, которыми раньше обладала.

Габриэлла была разведена, жила одна и имела хороший доход от частных уроков с детьми, страдавшими расстройствами обучения. Помимо работы она серьезно увлекалась музыкой и пела в хоре. В 2000 году у нее начал ухудшаться слух, и ее направили на компьютерную томографию (КТ) мозга, за которой последовала МРТ. Оба анализа выявили аномальную структуру в затылочной части мозга, но врачи не могли точно сказать, что это такое. Они решили пока не оперировать, но регулярно проводить повторные исследования. Тогда Габриэлле было тридцать пять лет.

В 2009 году структура была определена как опухоль мозга, скорее всего, доброкачественная. Но доброкачественные опухоли могут расти и в зависимости от своего расположения могут представлять угрозу, вплоть до смертельной. Опухоль распространялась из глубины ее мозга к отверстию в основании черепа, где начинается спинной мозг. Это небольшое отверстие, и по мере разрастания опухоли она сдавливала все нейронные структуры, проходившие через него. Опухоль росла таким образом, что спинной мозг был вынужден частично обернуться вокруг нее. Так же постепенно сдавливался мозжечок – часть мозга, контролирующая мелкие движения и некоторые мыслительные процессы. Ствол мозга Габриэллы, самая нижняя часть мозга, расположенная над спинным мозгом, под давлением сместился вправо. Опухоль была диагностирована как папиллома хороидного сплетения, а значит, она состояла из тех же клеток, которые вырабатывают спинномозговую жидкость.

Габриэлле требовалась чрезвычайно тонкая и сложная операция на мозге, в очень маленькой области, где большинство нервов имеют ключевое значение для выживания. «Когда я попала к нейрохирургу, то уже знала, что могу умереть в ходе операции», – сказала мне Габриэлла. Ей сообщили, что после операции она может оглохнуть на одно ухо, «а также, что мне будет трудно глотать, что я не смогу нормально есть и пить до конца жизни, что я не смогу ходить или разговаривать, как после инсульта». Она вспомнила слова хирурга: «Существует вероятность от трех до пяти процентов, что вы сойдете с ума после операции». Когда она спросила, что будет, если она откажется от операции, ей ответили, что тогда надежды нет. Опухоль в конце концов передавит ее дыхательные центры, и она умрет. Но хирург также сообщил, что есть шансы, что после операции она будет чувствовать себя лучше, чем последние десять лет.

В ноябре 2009 года она подверглась операции, которая спасла ей жизнь. Опухоль была вырезана и в самом деле оказалась доброкачественной. Она была рада, что смогла наконец свободно двигать конечностями, но вскоре обратила внимание на трудности с глотанием и постоянную тошноту. У нее появились проблемы с равновесием при ходьбе. Спустя полтора года «я по-прежнему находилась на реабилитации, не могла ровно держать голову, и меня часто тошнило». Ее речь была невнятной и тихой, «так что люди едва слышали меня». Но «самым ужасным была утрата памяти и когнитивных способностей. Я могла что-то представить, но не могла подобрать слова для этого. Если я искала слово «вилка», то в речи оно выскакивало как «нож», хотя я понимала, что это неправильно. И я больше не могла делать несколько вещей одновременно».

Габриэлла утратила кратковременную память. Она откладывала вещь на несколько секунд, а потом не могла найти ее. Иногда то, что она не могла найти, находилось у нее в руке, и она забывала об этом. Если она снимала очки и откладывала их в сторону, то потом могла два часа искать их в однокомнатной квартире. Когда кто-нибудь обращался к ней, ей приходилось просить несколько раз повторить фразу, потому что она почти сразу забывала слова. «Я не узнавала предметы, – сказала она. – И я видела только то, что находилось прямо передо мной. Моя мама отводила меня в супермаркет. Если я искала апельсиновый сок, чтобы сделать фруктовый салат для подруги, и видела двухлитровую упаковку, то понимала, что она слишком большая. Но я не могла посмотреть налево и увидеть литровую упаковку. У меня были тренировочные брюки, которые лежали рядом с музыкальной клавиатурой под какой-то более мелкой вещью. Мне понадобилось три недели, чтобы найти их, хотя они лежали прямо рядом с клавиатурой, которой я пользовалась каждый день. Я могла видеть только поверхности».

Она испытывала проблемы с координацией движений глаз. «Я всю свою жизнь знала нотную грамоту. Я могла читать музыку с листа. Но когда я вернулась в хор и увидела ноты, это были всего лишь страницы с бессмысленными знаками. Когда я доходила до конца строки, то не понимала, что нужно перейти на следующую строку».

Звук (как это часто бывает у людей с повреждением мозга) представлял особую проблему. У нее развилась гиперчувствительность к любым звукам, которые теперь казались невыносимо громкими. Торговые центры с фоновой музыкой, какофонией и шумом разговоров доводили ее до помешательства. Хоровая музыка, которая была ее главной радостью, теперь стала нестерпимой: «Там не было никакой тональности. Для меня это было больше похоже на шум». Она не могла участвовать в беседе, где несколько человек говорили одновременно. Чувство равновесия было настолько плохим, что ей приходилось опираться рукой о стену при ходьбе.

В довершение всего на нее навалилась хроническая усталость.

– Я очень сильный человек, – сказала мне Габриэлла. – Я прошла через множество трудных испытаний еще до того, как все это началось. Я всегда была религиозной и не чувствовала себя одинокой. Несмотря на любые трудности, я чувствовала, что все когда-нибудь окупится.

Она сосредоточилась на изучении своей ситуации в надежде, что эти труды не пропадут даром и по меньшей мере помогут другим людям, попавшим в похожее положение. Она изучила свою психическую истощенность, энергетический компонент своего состояния.

– После операции я чувствовала себя так, как будто из каждой клетки моего тела высосали энергию, – сказала она. – Это продолжалось десять месяцев.

После самой незначительной активности ей приходилось отдыхать, иногда целыми днями. У нее не осталось никаких энергетических резервов.

– Я всегда думала о своем мозге как о месте, где находятся мои мысли. Я никогда не думала о нем как о физическом органе, отвечающем за все мои поступки. Поэтому я не понимала, что пользуюсь одной и той же энергией для мозга и тела; но теперь, если я пользовалась энергией для интеллектуальной деятельности, то у меня не оставалось сил вставать, ходить или говорить.

Когда я лежала на кровати и мой мобильный телефон начинал звонить, я чувствовала себя так, словно нахожусь на необитаемом острове и не имею сил подняться или хотя бы пошевелить рукой для ответа. Я была абсолютно истощена.

Каждый раз, когда я осваивала новый навык в рамках программы реабилитации, у меня не оставалось энергии на другие занятия, поскольку она уже была потрачена на освоение этого навыка. Если случалась неудача, у меня могло уйти до двух недель, чтобы собраться с силами и снова приступить к упражнениям.

Когда люди начали расходиться, Габриэлла рассказала мне о своих странных ощущениях. По ее словам, видеть некоторые сочетания вещей было для нее невыносимо. Например, когда врач приходил в рубашке в черно-белую полоску, «для меня это было чем-то вроде визуального крика. Я просила его закрывать рубашку полотенцем».

В этот момент у меня начала складываться определенная картина. Почти все текущие проблемы Габриэллы можно было объяснить как результат повреждения ствола мозга. Ствол мозга обрабатывает сигналы от черепно-мозговых нервов, управляющих движениями лица и головы. Они контролируют систему равновесия и подают сигналы в среднее ухо. Повреждение этих каналов служило причиной ее неуверенной походки и проблем с равновесием.

Ее гиперчувствительность к звуку тоже была связана со стволом мозга. В ухе имеется эквивалент трансфокатора[150], позволяющего фокусировать внимание на одних частотах и заглушать остальные. Люди с повреждением этой системы постоянно слышат бухающие и шипящие звуки из-за утраты контроля над механизмом регулировки (см. главу 8). Поэтому Габриэлла не выносила шум и эхо в торговых центрах и предпочитала слушать собеседников по одному.

Поврежденный мозг часто оказывается не в состоянии объединять сигналы, поступающие от разных органов чувств. К примеру, сохранение равновесия требует интеграции данных от среднего уха (определяющего положение в пространстве) со зрительной информацией (визуальное отслеживание горизонтальных линий тоже частично является функцией ствола мозга) и с ощущениями от ступней ног. Когда сигналы от этих систем перестают синхронизироваться из-за повреждения мозга, человек испытывает дезориентацию; это называется проблемой сенсорной интеграции.

Я предположил, что «визуальный крик», испытываемый Габриэллой при виде полосатой рубашки, имел причину в том, что ее мозг отчаянно искал горизонтальные линии для ориентации в пространстве, но сигналы от зрительной коры искажались при передаче в систему равновесия. При повреждении сенсорной части мозга уровень электрической активности в ней повышается, и мы испытываем перегрузку ощущениями.

Сенсорные системы включают два вида нейронов: те, которые возбуждаются внешними стимулами, и ингибиторные нейроны, которые приглушают и фильтруют ощущения, чтобы мозг не был оглушен избыточным количеством лишней информации. (К примеру, когда звонит будильник, мозг получает мощный стимул из-за срабатывания возбуждающих нейронов. Но если стимуляция становится слишком интенсивной, полезно иметь ингибиторные нейроны, которые «приглушают» звук.) При повреждении ингибиторных нейронов пациент испытывает сенсорную перегрузку, а иногда ощущения буквально причиняют боль. Когда я рассказал Габриэлле об этих нарушениях сенсорной интеграции, она испытала большое облегчение, поняв, что ее проблемы не являются чем-то исключительным и вписываются в общую картину.

Пока мы беседовали, отец Габриэллы заметил, что доктор Кан освободился, и отошел поговорить с ним. В течение двух лет после операции у его дочери развилась хроническая инфекция, называемая фолликулитом – воспаление волосяных фолликул на спине. Ни антибиотики, ни другие медицинские средства не помогали. Поскольку Кан имел большой опыт в лечении кожных проблем, доктор Поллард по просьбе дочери рассказал ему о фолликулите у Габриэллы. «Может ли лазерный свет вылечить ее?» – спросил он. Кан заверил, что может. «Приходите в любое время», – сказал он.

Когда мы вышли на улицу, доктор Поллард с Габриэллой предложили подвезти меня до дома; их автомобиль стоял рядом с моим офисом. Короткое расстояние, которое я с такой легкостью преодолел полтора часа назад, теперь растянулось из-за медленной и неуверенной походки Габриэллы. Мы замедлили ход и приноровились к ее шагу. Потом мы сели в автомобиль и за пятиминутную поездку до моего дома обсудили свои впечатления о лекциях. Я считал, что световая терапия может помочь Габриэлле, так как после операции неизбежно должны были остаться рубцы и воспаление в окружающих тканях. Я подозревал, что она страдает от «зашумления мозга» и выученной беспомощности и что не все нейронные сети, связанные со стволом ее мозга, фактически мертвы; некоторые из них могли быть повреждены и могли подавать беспорядочные сигналы, в то время как другие находились в латентном состоянии. Если лазеры смогут вылечить воспаление и стимулировать кровообращение и приток энергии к этим клеткам, то Габриэлла, как и пациенты с травматическими повреждениями мозга, может значительно улучшить свое состояние. Мы договорились оставаться на связи.

Визиты в клинику Кана.

В следующие недели я часто посещал клинику и исследовательскую лабораторию Кана. Я смотрел, как работают лазеры, разговаривал с сотрудниками, сам осматривал оборудование и учился пользоваться им. В клинике Кана «Медитех» работали сорок пять человек, в основном клиницистов, но также конструкторов из лазерной лаборатории. Цель моих визитов заключалась в том, чтобы посмотреть, как лазеры влияют на мозг, но сначала я хотел разобраться, как они работают, и убедиться, что серьезная лазерная терапия пригодна для лечения распространенных травм и болезней.

Кан рассказал, что после того, как световая терапия помогла ему вылечить плечо, он сделал обзор всей доступной научной литературы о лазерах. Сначала он был озадачен множеством характеристик – волн разной длины и частоты, применяемых для лечения, и доз светового излучения, рекомендуемых разными клиниками и компаниями для терапии разных состояний. Потом он провел некоторое время вместе с русской ученой Тиной Кару из лаборатории лазерной биомедицины при Институте лазерных и информационных технологий РАН. Кару является одной из ведущих мировых экспертов по применению лазеров для лечения живых тканей. В 1989 году, после консультаций с Кару, он работал с инженерами политехнического института Райерсона в Торонто, где была сконструирована система лазерной терапии «Биофлекс», способная генерировать свет всевозможных характеристик и используемая как для общих, так и для клинических исследований. Потом Кан в течение нескольких лет старался определить, какие виды света оказывают благотворное воздействие на разных пациентов с учетом их цвета кожи, возраста, распределения жировой ткани и типа заболевания, и разработал многочисленные протоколы для использования лазерного оборудования.

Физика лазеров.

Акроним «лазер» в переводе с английского означает «усиление света посредством вынужденного излучения». С XVII века свет часто представляли как непрерывную волну, которая движется в пространстве таким же образом, как волны движутся по воде. (Поэтому ученые говорят о длине световой волны.) Но Альберт Эйнштейн доказал, что свет также может вести себя как частица, которую в итоге назвали фотоном. Фотон похож на миниатюрную световую частицу, его размер даже меньше, чем у атома.

Есть две основные концепции работы фотонных лазеров. Первая, знакомая всем со средней школы, основана на модели атома, предложенной физиком Нильсом Бором. В самом простом изложении: каждый атом состоит из ядра и электронов, вращающихся на разных расстояниях вокруг ядра. Если электрон находится на низкой орбите, он имеет меньшую энергию; если он находится дальше от ядра, то имеет большую энергию. (Электроны высоких энергий находятся в так называемом «возбужденном» состоянии.) Таким образом, каждая электронная орбита ассоциируется с определенным энергетическим состоянием.

В большинстве атомов количество электронов, которые находятся на низкоэнергетических внутренних орбитах (ближе к ядру), больше количества возбужденных электронов на высокоэнергетических внешних орбитах (дальше от ядра). Когда электрон переходит с высокоэнергетической орбиты на низкоэнергетическую, то происходит выброс фотона; это называется спонтанной эмиссией светового излучения. Эта спонтанная эмиссия происходит хаотично при нормальном свете (например, в типичной электрической лампочке).

Но при бомбардировке атомов с использованием внешнего источника энергии, такого как электрический ток или луч света, мы можем создавать атомы, где больше электронов находится в возбужденном высокоэнергетическом состоянии. Теперь количество электронов в возбужденном состоянии больше, чем количество электронов в спокойном состоянии на низкоэнергетических орбитах. Эта количественная инверсия является первой основной концепцией для понимания лазеров.

Вторая основная концепция – это стимуляция. В лазерах атомы искусственно стимулируются – лучше сказать, бомбардируются, – внешним источником энергии для создания количественной инверсии.

Обычно, когда атомы подвергаются энергетической бомбардировке, они испускают фотоны. Бомбардировка атомов в состоянии количественной инверсии, как это происходит в лазерах, приводит к высвобождению целой массы фотонов. Эти фотоны, в свою очередь, стимулируют соседние атомы к излучению новых фотонов, так что образуется фотонный каскад. Этот процесс ускоряется, если окружить излучающие атомы зеркалами, в результате чего излученные фотоны отражаются от зеркал, попадают в атомы с количественной инверсией и приводят к излучению все большего количества фотонов. Это и есть «усиление света посредством вынужденного излучения».

Существует много способов изготовления лазеров. Если вы заглянете внутрь лазерной указки, какие используются лекторами, или в CD-дисковод вашего компьютера, то найдете источник энергии в виде батарейки или электропроводки, которая подает электрические импульсы. Вы также обнаружите миниатюрный лазерный диод, где происходит количественная инверсия. Типичный лазерный диод состоит из «сэндвича» двух плотных материалов, частично проводящих электричество. Они называются полупроводниками.

Между двумя полупроводниками оставляется небольшой промежуток. Один полупроводник изготовлен из материала, имеющего сравнительный избыток электронов, а другой – из материала, имеющего сравнительный дефицит электронов. Количественная инверсия создается в промежутке. Когда электромагнитный импульс определенной частоты проходит через эти полупроводники, он активирует каскад светового усиления. Зеркала в промежутке между двумя полупроводниками улавливают эти фотоны и усиливают световой каскад, который фокусируется в виде лазерного луча. Точная частота излучаемого света контролируется регулировкой частоты электромагнитной энергии, подаваемой в систему[151].

Первый лазер, сконструированный Теодором Г. Мейманом в исследовательской лаборатории Хьюджеса в Малибу (Калифорния) в 1960 году, был горячим лазером. В течение одного года горячие лазеры, способные прожигать ткань, нашли применение в хирургии, частично заменив скальпели, а в 1963 году они были использованы для разрушения опухолей у подопытных животных. Лазеры приобрели широкую известность после премьеры кинофильма «Голдфингер», где есть сцена, в которой Джеймс Бонд привязан к столу, а горячий лазер, похожий на огромный блестящий шприц и испускающий тонкий луч красного цвета, угрожает разрезать его пополам.

ГОЛДФИНГЕР (не особенно впечатленный шпионским суперкаром Бонда): У меня тоже есть новая игрушка… Вы видите промышленный лазер, излучающий необычный свет, подобного которому нет в природе. Он может добить до луны. На более близком расстоянии он может резать металл. Я покажу вам…

БОНД: Хотите, чтобы я заговорил?

ГОЛДФИНГЕР (торжествующе): Нет, мистер Бонд, я хочу, чтобы вы умерли.

Как лазеры лечат живые ткани.

К 1965 году было известно, что лазеры низкой интенсивности могут оказывать целебное воздействие. Ширли Э. Карни, работавшая в Бирмингеме, продемонстрировала, что лазеры низкой интенсивности способствуют росту коллагеновых волокон в кожных покровах[152]. Коллаген – это белок, который составляет основу наших соединительных тканей, помогает им поддерживать форму и необходим для их восстановления. В 1968 году доктор Индре Местер из Будапешта доказал, что лазеры могут стимулировать рост кожной ткани у крыс, а год спустя – что лазеры могут значительно ускорить заживление ран. В середине 1970-х годов в СССР развернулись масштабные исследования и клинические эксперименты по лазерной стимуляции живых тканей. Эта методика в 1980-е годы была распространена в странах коммунистического блока, но редко встречалась на Западе.

Лишь после окончания «холодной войны» медицинские лазеры получили распространение на Западе, и только в 2002 году управление по контролю за продуктами и лекарствами одобрило первое устройство для низкоинтенсивной лазерной терапии в США.

Когда фотоны встречаются с веществом, может произойти одна из четырех вещей. Фотоны могут отразиться от вещества, пройти через него, войти в него, но рассеяться внутри, или же фотоны могут быть поглощены без особого рассеивания. Когда фотоны поглощаются живой тканью, они запускают химические реакции в светочувствительных молекулах. Разные молекулы поглощают световые волны разной длины. К примеру, красные кровяные тельца поглощают весь свет, кроме красного. У растений зеленый хлорофилл поглощает все цвета спектра, кроме зеленого.

Люди склонны думать, что светочувствительные молекулы существуют только в глазной сетчатке, но их существует как минимум четыре главных типа: родопсин (в сетчатке, поглощает свет для зрения), гемоглобин (в красных кровяных тельцах), миоглобин (в мышцах) и, самое главное, цитохром (во всех клетках). Цитохром – это чудо, объясняющее, каким образом лазеры могут исцелять так много разных болезней; он преобразует световую энергию солнца в клеточную энергию. Большинство фотонов абсорбируется митохондриями, «энергетическими фабриками» внутри клеток.

Поразительно, но наши митохондрии поглощают энергию, значавшую свой путь в 93 миллионах миль от нас, – энергию Солнца – и высвобождают ее для использования в наших клетках. Окруженные тонкой мембраной, митохондрии наполнены светочувствительным цитохромом. Когда солнечные фотоны проходят через мембрану и вступают в контакт с цитохромом, они абсорбируются и инициируют образование молекулы, запасающей энергию в наших клетках. Эта молекула, которая называется АТФ (аденозинтрифосфат), похожа на универсальную батарею, обеспечивающую энергией клетки для их нормальной работы. АТФ также дает энергию, которая может быть использована иммунной системой для восстановления клеток.

Лазерный свет активизирует выработку АТФ[153], поэтому он может инициировать и ускорить восстановление и рост здоровых новых клеток, включая те, которые образуют хрящи (хондроциты), кости (остеоциты) и соединительную ткань (фибробласты).

Лазеры с разной длиной волны могут увеличивать потребление кислорода[154], улучшать кровообращение и стимулировать рост новых кровеносных сосудов, снабжающих ткани еще большим количеством кислорода и питательных веществ, что особенно важно для процесса выздоровления.

Кан пользуется четырьмя разными методами для доставки света в молекулы цитохрома. Первый – это красный свет, генерируемый 180-точечными светодиодами, которые расположены рядами на мягкой пластиковой ленте размером с конверт. Как правило, терапевт покрывает поверхность тела красным светом в течение примерно двадцати пяти минут. Красный свет проникает в тело на один-два сантиметра и всегда используется первым с целью подготовки тканей для более глубокого восстановления и улучшения кровообращения.

Затем Кан использует ленту инфракрасных светодиодов в течение примерно двадцати пяти минут. Этот свет проникает в тело на глубину до пяти сантиметров.

Светодиоды обладают свойствами, похожими на лазерные, но все же это не лазеры, и вы можете смотреть прямо на них без нежелательных последствий.

Потом Кан применяет чистый лазерный луч, начиная с красного лазерного зонда, за которым следует инфракрасный лазерный зонд[155]. Лазерный зондаж обеспечивает гораздо большую мощность, чем светодиоды, в сфокусированном луче, который проникает очень глубоко. К тому времени, когда включается лазерный зонд, поверхностные ткани уже насыщены таким количеством фотонов от красных и инфракрасных светодиодов, что воздействие лазера создает в тканях каскад фотонов, проникающий в тело на глубину до двадцати двух сантиметров. Лазерный зондаж применяется в течение короткого времени на разных участках тела. Общая продолжительность одного сеанса терапии на разных точках может достигать семи минут. В отличие от светодиодов, прямое наблюдение лазерного света может быть опасным, поэтому врачи и пациенты надевают специальные очки. Энергия световой «дозы» зависит от двух параметров: количества фотонов, излучаемых источником света, и длины волны (или цвета) этих фотонов. Как доказал Эйнштейн, цвет любого света является мерой его энергии[156].

В иммунной системе лазерный свет может вызывать полезные формы воспаления, но лишь там, где это необходимо. Когда воспалительные процессы становятся хроническими, как бывает при многих болезнях, лазерный свет может «разблокировать» процесс и быстро вернуть его в нормальное русло, что приводит к уменьшению воспаления, опухоли и боли.

Многие современные болезни, включая сердечно-сосудистые заболевания, рак, болезнь Альцгеймера и все аутоиммунные заболевания (такие как ревматоидный артрит и волчанка), возникают отчасти потому, что иммунная система нашего организма инициирует избыточное воспаление, переходящее в хроническое. При хроническом воспалении иммунная система слишком долго остается активной и даже может атаковать собственные ткани, словно они являются внешними захватчиками. Возможные причины хронического воспаления многочисленны, в том числе это может быть неправильная диета, и разумеется, бесчисленные химические токсины, попадающие в организм. Хронически воспаленные ткани вырабатывают химические вещества, называемые противовоспалительными цитокинами, которые способствуют боли и дальнейшему воспалению.

К счастью, лазерный свет борется с избыточным воспалением, стимулируя выработку противовоспалительных цитокинов, которые прекращают хроническое воспаление. Они уменьшают количество «нейтрофильных» клеток, которые вносят вклад в хроническое воспаление, и увеличивают количество клеток-«макрофагов» в иммунной системе – сборщиков мусора, которые удаляют чужеродные вещества и поврежденные клетки.

Лазеры также уменьшают стрессовую нагрузку на ткани, связанную с поступлением кислорода. Организм постоянно потребляет кислород и вырабатывает высокоактивные молекулы, которые называются свободными радикалами и взаимодействуют с другими молекулами. При высоких концентрациях они причиняют ущерб клеткам и могут приводить к дегенеративным заболеваниям. Еще одно уникальное свойство лазеров заключается в том, что они влияют в первую очередь на поврежденные клетки или на клетки, которые активно пытаются сохранить функциональность и больше всего[157] нуждаются в энергии. Клетки, которые находятся в хронически воспаленном состоянии, или испытывающие дефицит притока крови и кислорода из-за плохого кровообращения, или активно делящиеся (как происходит, когда ткань пытается восстановить себя) более чувствительны к красным и инфракрасным лазерам низкой интенсивности, чем нормально функционирующие клетки. К примеру, поверхностная рана более чувствительна к низкоинтенсивной лазерной терапии, чем здоровая кожа. Иными словами, лазеры оказывают благотворный эффект там, где это нужно больше всего.

Для исцеления организму часто приходится создавать новые клетки. Первый шаг в клеточном воспроизводстве происходит, когда ДНК дублирует себя. Лазерный свет может активировать синтез ДНК (и РНК) в живых клетках. Человеческие клетки в чашке Петри будут синтезировать больше ДНК[158] и расти быстрее под воздействием света со специфической длиной волны. Кишечные палочки, очень простой вид бактерий, реагируют на другие виды света, а дрожжи – на третьи. Таким образом, существует целый язык световой энергии, в котором волны конкретной длины являются словами, на которые реагируют живые клетки.

Но как могут лазеры влиять на мозг? Фактически даже обычный солнечный свет влияет на химию мозга. Известно, что уровень нейротрансмиттера серотонина снижается при определенных видах депрессии; исследования показывают, что обычный солнечный свет побуждает организм к выработке серотонина[159], и это одна из причин, по которым люди, живущие далеко от экватора, лучше себя чувствуют и находятся в хорошем настроении, если выходные дни оказываются солнечными. Лазерный свет также стимулирует высвобождение ряда нейромедиаторов, например серотонина, эндорфинов, которые заглушают боль, и ацетилхолина, необходимого для обучения. Кан, Насер и другие члены гарвардской группы считают, что лазерный свет влияет и на спинномозговую жидкость. Кан полагает, что спинномозговая жидкость и кровеносные сосуды переносят фотоны в мозг, где они влияют на его клетки, как и на все остальные. Но научные исследования в этом направлении еще только-только начинаются.

Для того чтобы в полной мере оценить клиническую работу Кана, мне пришлось избавиться от одного предрассудка.

Сейчас нетрудно изготовить простой и недорогой «многоцелевой» лазер. Хиропрактики и другие профессиональные медики часто пользуются маленькими лазерами в течение нескольких минут после мануальной терапии, как бы в качестве дополнения. Я сам пробовал такие процедуры и остался равнодушным. Когда я сообщил Кану об этом, он не удивился: «Такая короткая обработка совершенно недостаточна для сколько-нибудь заметного восстановления».

Лазеры Кана отличаются от большинства мелких ручных аппаратов. Некоторые из них стоят десятки тысяч долларов и подключены к новейшим компьютерам. Его сотрудники постоянно наблюдают за пациентами, меняя настройки и варьируя методы терапии.

За двадцать лет работы Кан и его сотрудники наблюдали эффекты почти одного миллиона сеансов лазерной терапии и смогли определить, какие протоколы являются наилучшими для разных состояний и пациентов. Кан лично наблюдает 95 % пациентов, которые поступают в его клинику, и отслеживает их состояние. Возраст пациента, цвет его кожи, количество жировой и мышечной массы – все это влияет на количество поглощаемого света. Когда пациент начинает реагировать на терапию, врач регулирует частоту световых импульсов, форму волны и дозу энергии (количество фотонов, проходящих через квадратный сантиметр ткани за единицу времени). По словам Майкла Хэмблина, «существует оптимальная дозировка света[160] для любого конкретного состояния, и дозировка выше или ниже оптимальной может не иметь лечебного эффекта». Однако иногда «более низкие дозировки фактически полезнее, чем более высокие».

Сначала я узнал, что могут делать лазеры Кана, наблюдая их воздействие при лечении хорошо известных травм и болезненных состояний. У одной женщины, за которой я наблюдал, была травма вращательной манжеты плеча, обычно возникающая в результате разрыва мышцы или связки. В течение года она лечилась методами мануальной и остеопатической терапии с очень незначительным эффектом. После четырех сеансов лазерной терапии боль исчезла, а сила и гибкость плечевого сустава пришли в норму.

Профессор Сирил Льюитт, шестидесятитрехлетний антрополог и социолог, плохо ходил из-за остеоартрита бедер и коленей, которым он страдал в течение шести лет, вдобавок к порванному ахиллову сухожилию. После четырех сеансов лазерной терапии в течение недели он освободился от боли в бедрах и коленях без приема лекарств и смог подниматься и спускаться по лестнице, не испытывая дискомфорта. В ходе дальнейшего лечения, продолжавшегося несколько месяцев, он полностью излечился от артрита и восстановил порванное сухожилие. Было излечено несколько пациентов с воспалением седалищного нерва, травмами коленей и опоясывающим лишаем. Одному врачу, который полностью разорвал связку плеча и был направлен на операцию, стало настолько лучше, что он отменил операцию. Другой человек, с хроническим синуситом, обнаружил, что после лазерной терапии его слух улучшился, а звон в ушах уменьшился. Все эти улучшения были перманентными и не требовали дальнейшего лечения. Нескольким людям не стало лучше, но все они прекратили терапию, пройдя лишь несколько сеансов.

Барбара Эроусмит Янг, одна из нескольких специалистов по нейропластике, о которой я рассказал в книге «Пластичность мозга» и которая вылечила многих пациентов с расстройствами обучения с помощью упражнений для мозга, тоже обращалась к Кану. В молодости она пережила тяжелый эндометриоз, заболевание, при котором клетки внутреннего слоя стенки матки начинают разрастаться за пределами этого слоя, что приводило к болям, кровотечениям и сделало Барбару бесплодной. Неоднократные операции привели к образованию ужасных рубцов внутри ее брюшной полости (так называемые послеоперационные спайки). Рубцовая ткань была настолько обширной, что она испытывала постоянные боли и многодневные нарушения проходимости кишечника, угрожавшие жизни. При каждом хирургическом вмешательстве положение становилось только хуже. Она страдала десятки лет. Наконец в результате тестирования было установлено, что она имеет генетическую аномалию, которая приводит к образованию избыточной рубцовой ткани.

После всех хирургических вмешательств у нее развился хронический болевой синдром с невыносимыми болями в брюшной полости, которые помогли уменьшить Майкл Московиц и Марла Голден. Но она по-прежнему страдала тяжелыми кишечными запорами.

Зная о том, что лазеры низкой интенсивности способствуют нормальному восстановлению рубцовой ткани, я рассказал Барбаре о докторе Кане. После ряда сеансов ее состояние, которое, как ей сказали, было хроническим, невероятно улучшилось. Запоры стали очень редкими, едва ли несколько раз в год, и менее опасными, что позволяло ей путешествовать, а боли уменьшились. Кан также достиг выдающихся результатов в лечении эндометриоза и смог так эффективно замедлить развитие болезни у некоторых пациенток, что они отказались от операций. Мне было мучительно сознавать, что Барбара могла бы избежать многочисленных операций, бесплодия и десятилетий жизни в страхе перед запорами, если бы лазерная терапия была более широко известна.

Кан показал мне едва заметные остатки повреждения тканей на своем лице, типичном для пожилого человека, который слишком много времени проводит на солнце. «Будучи подростками на ферме, мы всегда работали без рубашек, шляп и защитного крема», – сказал он мне. Теперь он платил за это: дерматолог сказал ему, что кожное повреждение (которое называется актиническим кератозом) представляет собой предраковое состояние. Обычно такие образования вырезаются или выжигаются горячим лазером. Но вместо этого Кан воспользовался лазером низкой интенсивности, и его кожа пришла в норму после нескольких сеансов. По его словам, многие тяжелые раковые состояния кожи, такие как базально-клеточный рак кожи, тоже можно вылечить низкоинтенсивной лазерной терапией.

Я убеждался в том, что в руках Кана и его коллег лазеры быстро излечивают травмы, которые считались почти неизлечимыми, – восстанавливают хрящи, сращивают порванные связки, мышцы и сухожилия.

Среди людей, завершивших курс лазерной терапии, за которыми я наблюдал, подавляющее большинство добились значительного улучшения своего состояния. Теперь я задавался вопросом: что могут сделать лазеры для решения проблем мозга?

Вторая встреча.

Следующее электронное письмо от Габриэллы я получил двадцать четвертого февраля. Габи, как она иногда себя называет, написала, что она была очень занята. Она связалась с Анитой Солтмарш и начала проходить курс лазерной терапии в качестве участницы исследования Бостонской группы. По словам Солтмар, терапия будет заключаться в лазерном облучении макушки ее головы в течение короткого времени. Габи поняла это так, что ей придется проводить десятиминутные сеансы световой терапии каждый день до конца ее жизни, начиная со следующих недель. Также она решила сходить на консультацию к Кану насчет своего фолликулита, поскольку он имел большой опыт в лечении ран и кожных инфекций.

Габи никогда не обсуждала с Каном идею работы над проблемами ее мозга, так как он в основном показывал слайды с открытыми ранами и другими травмами. Но когда он узнал о симптомах ее когнитивного расстройства, то, будучи хирургом, не сомневался в том, что это вторичные симптомы повреждений мозга, полученных в ходе операции. Независимо от опыта и аккуратности работы хирурга, во время внутричерепных операций обычно возникает значительное кровотечение, приводящее к образованию рубцовой ткани, особенно в мягкой защитной оболочке головного мозга. Кроме того, прямой ущерб наносится и самим нейронам, что приводит к развитию разнообразных вторичных симптомов.

«Когда я сидела на сеансе лазерной терапии фолликулита, – рассказала мне Габи, – Фред подошел ко мне и сказал: «Я могу помочь вам и насчет мозга; я уже несколько лет занимаюсь этим». Когда он это говорил, то лишь деловито пожал плечами, как будто не сомневался в ответе. Вы же знаете Фреда».

С 1993 года Кан занимался терапией шейного отдела позвоночника и обратил внимание, что при решении проблем в этой области у пациентов с расстройствами центральной нервной системы или нарушением функций мозга часто происходило улучшение и по другим симптомам, не связанным напрямую с шейным отделом. Он пришел к мысли, что спинномозговая жидкость, которая циркулирует по спинному мозгу, судя по всему, возвращается в головной мозг после облучения лазером.

Габи спросила Кана, в чем будет заключаться лечение, и он объяснил, что теперь во время сеансов терапии фолликулита также будет направлять луч другого лазера в верхнюю часть ее шеи, фокусируясь на стволе мозга. Обзор научной литературы убедил его, что уменьшенные дозы света на протяжении более долгого времени эффективны для регенерации тканей и уменьшения патологического воспаления, а также для улучшения общего кровообращения в мозге. Первые сеансы продолжались более часа, но он не думал, что Габи всю жизнь будет нуждаться в лазерной терапии.

Во время первого сеанса он направил лучи лазеров в верхнюю часть ее шеи и ниже, вдоль позвоночника. После сеанса Габи почувствовала себя обессиленной, несмотря на то, что всего лишь сидела в кресле. Она нуждалась во сне, что было типичной реакцией мозга на начало процесса выздоровления. Это совершенно не похоже на упадок сил, который возникает после сеансов лучевой терапии раковых опухолей, приводящей к уничтожению клеток. Как сказано в третьей главе, это происходит потому, что в поврежденном мозге, находившемся из-за хронического возбуждения симпатической нервной системы в функциональном состоянии «борись или беги», наконец спадает напряжение и активируется парасимпатическая нервная система: она притупляет ощущение тревоги и запускает восстановительные процессы. После этой предварительной фазы нейронной модуляции мозг вступает в продуктивное состояние нейронной релаксации.

После второго сеанса терапии Габи поняла, что ее жизнь изменилась. Она заметила, что теперь может дольше сохранять сосредоточенность. Через три недели она обратила внимание на улучшение памяти и прилив энергии; к примеру, она могла целую минуту чистить зубы. Приступы тошноты прекратились. Она могла свободно наклоняться и открывать дверь холодильника.

Примерно через два месяца она написала мне:

«Теперь я уже могу запоминать нужную мне информацию, произвольно концентрировать внимание и выполнять несколько дел одновременно. Ко мне вернулась ясность ума. Я могу свободно поворачивать голову налево и нагибать шею. Я слушаю радио, пою, хожу в рестораны и торговые центры. Я посещаю синагогу (микрофоны больше не беспокоят меня) и выполняю упражнения в плавательном бассейне. (Крики детей, перебранки в гетто и звуки фенов тоже больше не доставляют мне неудобств.) Я хожу быстрее, чем мой отец в лучшие дни, и стала гораздо сильнее… Надеюсь, я снова буду водить автомобиль… Очень радостно, когда те улучшения, на достижение которых раньше уходило несколько месяцев, теперь происходят за два-три дня».

Потом она добавила небольшой постскриптум:

«Концерт: «Бетховен и ваш мозг» с Дэниэлем Левитиным вечером в эту субботу в Кернер-Холле.

Спасибо за ваш интерес и помощь».

Дэниэль Левитин – один из ведущих мировых экспертов по влиянию музыки на человеческий мозг. Он собирался прибыть вместе с дирижером Эдвином Аутуотером и симфоническим оркестром Китченер-Ватерлоо, который будет исполнять Бетховена. Левитин не был равнодушным академическим наблюдателем. Он имел за плечами серьезную музыкальную карьеру и выступал на сцене вместе со Стингом, Мелом Торме и группой «Блу Ойстер Култ», консультировался со Стиви Уандером и «Стили Дэн» и работал инженером звукозаписи у Сантаны и «Грэтфул Дэд». Потом он (как и Кан) резко изменил род своей профессиональной деятельности и стал психологом, исследующим взаимодействие музыки и человеческого мозга. Теперь он возглавляет лабораторию восприятия, осознавания и оценки музыки в Университете Макгилла и является автором книги «Ваш музыкальный мозг». Я сразу же приобрел билеты, а поскольку мы не встречались, то позвонил его секретарше в Монреале и пригласил его на обед у меня дома за день до концерта. Она сказала, что попробует связаться с ним, но не может ничего обещать, так как он прилетает из Лос-Анджелеса.

В тот вечер Дэниэль Левитин постучал в мою дверь, когда мы обедали с друзьями. У нас завязался оживленный разговор о современных немецких и древнегреческих философах. После подачи десерта Левитин заметил у стены две гитары, словно ожидавшие приглашения. Оставшуюся часть вечера мы пели и играли как собственные, так и чужие песни. О мозге не было сказано ни слова.

На следующий вечер перед концертом он был очень разговорчивым, и они с Аутуотером обменивались остроумными шутками, словно два эстрадных комика. Кернер-Холл славится великолепной деревянной отделкой; стены плавно изгибаются по направлению к потолку, усиливая резонанс и создавая впечатление, что вы находитесь внутри замечательного музыкального инструмента.

Левитин, Аутуотер и оркестр исполнили увертюру Эгмонта, четвертую часть симфонии № 9, вторую часть симфонии № 3 и всю симфонию № 5. Пока оркестр играл Бетховена, слушатели пользовались миниатюрными цифровыми устройствами, чтобы в реальном времени регистрировать эмоции, вызываемые тем или иным музыкальным фрагментом; компьютер в реальном времени обрабатывал все результаты. Было увлекательно наблюдать, как значительное большинство людей, услышав музыкальную композицию без слов, испытывают одну и ту же эмоцию, будь то печаль, скорбь или радостное предвкушение. Все мы знаем, что определенные музыкальные фрагменты кажутся веселыми, грустными или пугающими, но это была очень наглядная демонстрация того, как звуковые колебания оказывают очень сходное влияние на, казалось бы, такие разные мозги разных людей. Левитин объяснил, как музыка – ее тембр, тон, вариации, ожидаемые и неожиданные переходы – влияет на мозг, вызывая эмоциональные реакции. Концерт завершился под гром аплодисментов, но вечер не закончился. Вместо того чтобы выходить на улицу, люди собрались в фойе с видом на зеленый бульвар и слушали выдающегося азиатского пианиста, который играл для всех.

Потом я увидел ее. Я и подумать не мог, что Габи, испытывавшая серьезные проблемы с восприятием звуков, придет на концерт Бетховена, который писал оглушительную музыку. Хотя еще недавно я читал письмо, где она утверждала, что вполне поправилась, я не сознавал, до какой степени. Она быстро направилась ко мне уверенной походкой. Ее лицо сияло, глаза ярко блестели.

Представив меня двум своим друзьям, она сказала:

– Когда я в последний раз решилась прийти на один из этих концертов, то была настолько дезориентирована, что мне пришлось еще полчаса просидеть на месте после окончания. Потом, когда я встала, – она указала в сторону дальнего выхода на бульвар, примерно в двадцати трех метрах от нас, – мне потребовалось еще двадцать минут, чтобы дойти отсюда до выхода, и это при том, что мне помогали другие люди.

Мозг этой женщины был преображен с помощью света.

Кан, казалось, был меньше всех удивлен успехами Габи. В начале апреля мы с ней снова встретились в клинике Кана, и он показал мне, как он направляет свет на ее голову над участками черепа, ближайшими к стволу мозга и мозжечку. Когда он располагал световые приборы на ее голове, Габи поднимала волосы, и я мог видеть пятидюймовый шрам за ее ухом – след от хирургического вмешательства, которое спасло ей жизнь.

Я поддерживал связь с Габи в течение следующих восьми месяцев. Она приступила к световой терапии в конце декабря 2011 года и проводила два сеанса в неделю. К началу марта 2012 года она сократила количество сеансов до одного раза в неделю и объявила, что кратковременная и долговременная память полностью восстановилась, что она может выполнять несколько задач одновременно и, что самое главное, может ясно мыслить. Ее страх перед утратой мыслительных функций остался позади.

Она выполняла разные комплексы упражнений, включая водную гимнастику и тай-цзи, чтобы окончательно решить проблемы с равновесием.

Благодаря своей активной позиции по отношению к болезни она была идеальной пациенткой. Лазерная терапия исцеляла ее ткани, но ей по-прежнему приходилось заново учиться делать вещи, с которыми она легко справлялась раньше. Это требовало регулярных умственных тренировок, в том числе тренировок произвольного внимания. Ей было трудно объяснить здоровым людям, что каждый маленький шаг вперед мог стоить ей нескольких дней упадка сил, потому что на самом деле эти «маленькие шаги» были совсем не маленькими. Они были для нее чрезвычайно важными, как если бы она впервые усваивала каждый навык, поскольку нейроны, отвечавшие за этот навык, часто делали это в первый раз, а те нейроны, которые делали это раньше, были безвозвратно утрачены. Но после начала световой терапии Габи заметила, что эпизоды упадка сил стали гораздо более редкими. Когда женщина, с которой она работала, надела блузку в горизонтальную черно-белую полоску, Габи сказала: «Теперь я могу выносить это, и мне больше не нужно просить ее надевать что-нибудь сверху. Ощущение по-прежнему тревожное, но ни о каком «визуальном крике» больше нет и речи!»

«Ко мне вернулось нормальное музыкальное восприятие», – продолжала она. Музыка больше не мучила ее, а наполняла энергией и воодушевляла. «Это грандиозно, потому что музыка так важна для меня… И я могу танцевать!» – объяснила она, когда равновесие вернулось к ней.

«На прошлой неделе я встретилась со знакомым хористом, – продолжала она. – Он видел меня, когда я говорила и двигалась словно во сне. Он сказал: «Боже мой, вы ходите!» А я сказала: «Очень приятно, когда кто-то замечает улучшение». Тогда он сказал: «Вы не понимаете: это не просто улучшение, а прорыв в новую вселенную».

Доказательство того, что лазеры лечат мозг.

В прошлом Кан помогал людям, страдавшим нарушениями функций мозга и другими нервными расстройствами, такими как головные боли после сотрясения мозга, сосудистая деменция (вызванная закупоркой кровеносных сосудов в мозге), мигренями, прозоплегией (паралич лицевого нерва) и тиннитом (звон в ушах). Он подчеркивал, что очень ценными для него оказались исследования световой терапии мозга, проведенные в Израиле.

Доктор Шимон Рочкинд, нейрохирург из Тель-Авивского университета, провел новаторскую работу по использованию лазеров для лечения повреждений периферической нервной системы – то есть всех нервов в организме, кроме головного и спинного мозга. Повреждение периферических нервов может приводить к нарушению ощущений или движения. В течение последних ста лет было известно, что периферические нервы обладают нейропластичностью и часто могут вырастать заново после травмы. Обычно для восстановления этих нервных путей проводилась операция, при условии, что ее успевали сделать в течение первых шести месяцев после травмы. Рочкинд доказал, что воздействие лазеров низкой интенсивности на периферические нервы помогает им восстанавливаться, что свет улучшает метаболизм нервных клеток, способствует формированию новых связей между нейронами и росту новых аксонов (которые передают электрические сигналы) и миелина (жирового покрытия вокруг нервов, позволяющего быстрее передавать сигналы), а также уменьшает количество рубцовой ткани. Рочкинд продемонстрировал, что у животных и людей лазерная терапия низкой интенсивности прекращает дегенерацию поврежденных нервов и способствует началу их регенерации[161]. Работая с американской группой пациентов, он показал, что повреждение черепно-мозговых нервов также поддается лечению[162].

Главный вопрос для Рочкинда состоял в следующем: могут ли эти замечательные изменения и рост новых нейронов также происходить в центральной нервной системе – в головном и спинном мозге?

Вскоре он продемонстрировал, что некоторые тяжелые травмы спинного мозга реагируют на лазерную терапию. Его ассистенты разрезали спинной мозг у крыс, симулируя тяжелую травму. Потом они вводили стволовые клетки в промежутки между разрезами и облучали их лазером, у всех животных кроме контрольной группы. Рассеченные участки спинного мозга, которые подвергались облучению, начинали регенерировать, срастались, восстанавливали электрическую проводимость и постепенно возвращались к норме. В другом исследовании он доказал, что при облучении эмбриональных клеток мозга у крыс они образуют новые связи[163] и мигрируют в те области мозга, где могут быть полезными.

Из Израиля продолжают поступать революционные открытия в этой области. Зоолог из Тель-Авивского университета Ури Орон изучал применение лазеров для регенерации поврежденных тканей мозга, сердца и различных мышц. В 2007 году он со своими коллегами доказал, что лазером можно стимулировать выработку АТФ[164] в прогениторных нервных клетках человека, которые можно назвать «младенческими нейронами» или предшественниками полностью развитых человеческих нейронов; он делал это, направляя лазерный свет низкой интенсивности на человеческие клетки в чашке Петри. В ходе другого эксперимента Ури Орон, Амир Орон и их коллеги из Израиля и США опробовали тот же лазер на мышах с травматическими повреждениями мозга[165], вызванными падением грузов на голову. Очаг повреждения при таких травмах обычно находится в глубине мозга. Через четыре часа после травмы головы исследователи направляли лазерный свет низкой интенсивности на череп животных. Контрольная группа не получала лазерной терапии. Сразу же после травмы между двумя группами не было разницы, но через пять дней мыши из подопытной группы демонстрировали значительно меньшие неврологические изъяны. Этот эффект оказался устойчивым. Через месяц после травмы, когда члены группы изучили мозг мышей, размер поврежденных участков оказался значительно меньше у тех, кто подвергался световой терапии.

Затем Ороны и их коллеги провели сходные эксперименты над крысами после инсульта[166]. Они блокировали артерию, что приводило к инсульту, во многом похожему на обычный инсульт у людей. Через сутки после инсульта некоторых животных подвергли лазерной терапии. В результате они имели меньше неврологических отклонений, чем крысы из контрольной группы, и больше заново сформированных нервных клеток.

По-моему, в каждом отделении неотложной медицинской помощи должен находиться лазер низкой интенсивности для пациентов с инсультом или травмами головы. Для последних это особенно важно, так как для травматических повреждений не существует эффективного медикаментозного лечения. Ури Орон также доказал, что лазерный свет низкой интенсивности сокращает формирование рубцовой ткани[167] у животных после сердечного приступа; возможно, в экстренных случаях лазеры можно использовать и для этой цели.

Восемь лет назад Кан стал испытывать боль в груди, связанную с приближением сердечного приступа, вызванного сужением коронарной артерии. После оказания первой помощи он провел несколько сеансов низкоинтенсивной лазерной терапии на своем сердце. Последующее МРТ-сканирование не выявило сужения коронарной артерии. Теперь он обходится без сердечно-сосудистых лекарств и избавился от всех симптомов. Позже он обнаружил, что лазерная терапия помогла многим пациентам с повреждением коронарной артерии и что симптомы исчезают в интервале от полугода до нескольких лет.

Использование лазеров при других нарушениях работы мозга.

Я регулярно посещал клинику Кана и наблюдал за пациентами с нарушениями работы мозга. Моим консультантом часто был заместитель Кана по клинической работе, сорокалетний Владислав Ким, хирург общей практики из Казахстана. Ким наполовину кореец, наполовину русский-украинец; он хорошо знаком с традиционной энергетической медициной Востока, которую корейцы принесли с собой в Россию. Он практикует холистический подход к пациентам и является чемпионом по таэквондо в своей весовой категории. В Казахстане лазерная терапия была общепринятой в нейрохирургии с тех пор, как русские исследователи Мешалкин и Сергиевский представили методику облучения крови лазерами низкой интенсивности[168], до сих пор неведомую на Западе. В 1981 году они стали лечить светом пациентов с сердечно-сосудистыми заболеваниями.

Ким впервые наблюдал эту методику в действии при лечении пациента с септической лихорадкой (септицемией) – опасным для жизни заражением крови. Пациент не реагировал на антибиотики и находился в предсмертном состоянии. Зная о том, что свет помогает организму исцелять себя, врачи ввели лазерное оптоволокно с длиной излучаемой волны 632 нанометра через трубку, введенную в вену человека. Другой родоначальницей этого подхода была Тина Кару из Москвы, у которой Кан многому научился. Когда Ким сделал повторные анализы крови пациента, то увидел резкое уменьшение количества белых кровяных телец, что говорило о победе организма над инфекцией. Тот человек полностью выздоровел. Трудно представить более наглядную демонстрацию синтеза традиционных методов и энергетической медицины: использование внутривенной инъекции для введения света, а не лекарственных препаратов.

В Казахстане Ким часто рекомендовал внутривенное лазерное облучение после выполнения хирургических операций на брюшной полости, для борьбы с инфекциями и быстрого заживления рубцов, поскольку лазеры поддерживают иммунную систему; он обнаружил, что лазеры укорачивают срок послеоперационной клинической реабилитации. Целительная сила лазеров стала понятна ему, когда он, невероятно работоспособный хирург, постоянно находившийся в состоянии напряжения, заработал язву желудка и слег с внутренним кровотечением. Когда гастроэнтеролог ввела эндоскоп, то увидела большую язву в двенадцатиперстной кишке. Существовала серьезная угроза, что желудочная кислота прорвется через стенку кишечника. Обычно такое состояние требует срочной операции, но она начала лечить его на месте: ввела низкоинтенсивный лазерный световод через эндоскоп и направила его на язву. Всего лишь после восьми сеансов он полностью вылечился без хирургических рубцов, препятствующих пищеварению. Этот подход гораздо менее агрессивен, чем хирургическое вмешательство. Из других оригинальных способов применения световой терапии я видел, как лазерный свет низкой интенсивности, направляемый в носовую полость (где кровеносные сосуды расположены близко к поверхности покровных тканей и в непосредственной близости от мозга) быстро вылечил пациента с хронической бессонницей.

Вместе с Кимом и Каном я видел много удивительных случаев выздоровления, на первый взгляд не связанных с мозгом. Один пожилой человек, Алан Ханнафорд, лечился от запущенного остеоартрита шейного отдела позвоночника. Кроме того, несколько лет назад после инсульта он утратил часть зрительной коры, что ограничило его поле зрения. Лазерная терапия шейного отдела улучшила состояние Алана. Но сюрприз заключался в том, что его поле зрения тоже расширилось, потому что лучи лазеров были направлены на участок шеи, расположенный недалеко от зрительной коры в затылочной части мозга. Этот эффект оказался устойчив во времени.

Ким и Кан перевели эту методику на новый уровень, когда помогли вылечить молодого афроканадского мужчину, которого я буду называть «Гэри», перенесшего менингит (воспаление тканей оболочки мозга) в возрасте двадцати двух лет, в результате чего он полностью оглох и ослеп. Воспаление и отек тканей при менингите может привести к сильному давлению на мозг и к необратимому повреждению зрительного нерва. Когда мы познакомились, Гэри было тридцать два года. Он имел приятное лицо, был коротко пострижен и носил синий костюм. Во время разговора он держался дружелюбно и покачивал головой, как часто делает певец Стиви Уандер. Его правый глаз выглядел застывшим и смотрел в потолок.

Гэри сопровождала его старая подруга, которую я буду называть Сюзанной. По стечению обстоятельств, Сюзанна была лазерным терапевтом, и однажды ей показалось, что лазеры могут помочь Гэри. Ким и Кан консультировали ее и ее коллегу, который непосредственно лечил Гэри. Сначала они сфокусировали лазеры на задней стороне шеи Гэри. Вскоре к нему вернулись осязательные ощущения в области ушей, а мышцы лица стали более подвижными. Примерно через два месяца терапии начали происходить удивительные вещи. Его зрение частично восстановилось.

Поскольку Гэри был глухим и слепым, я мог общаться с ним только по методике «письма на ладони». Я задавал вопрос, а Сюзанна с огромной скоростью «писала» слова на его ладони, а потом он отвечал нам.

– Вы могли что-то видеть до начала лазерной терапии? – спросил я.

– Ничего. Вокруг было темно.

– Вы могли замечать тени?

– Нет.

– А после лазерной терапии?

– Теперь я замечаю тени, но эта способность то включается, то отключается. Однажды после сеанса терапии я был на кухне и увидел силуэты моей мамы и племянника у окна.

Яркий свет из окна позволил ему увидеть силуэты людей впервые за десять лет.

– На самом деле я не вижу лиц, – добавил он. – Но я могу видеть движущиеся коричневые силуэты, а потом все исчезает.

Гэри был ошеломлен и переполнен радостью, поскольку он не ожидал ничего подобного. Услышав об этом, Кан рекомендовал Сюзанне освещать лазерами всю его голову, все доли мозга. Когда мы встретились во второй раз, после нескольких сеансов такой терапии, Сюзанна сообщила, что произошли новые перемены: Гэри слышал свою племянницу, говорившую ему в ухо. Я попросил его рассказать подробнее.

– Я был наверху и что-то сказал своей племяннице – она то и дело подходила ко мне и обнимала меня, – а потом я воскликнул «Ах!», потому что услышал высокий звук, раздавшийся у меня в ухе. Я спросил: «Что ты сказала?» Она приблизила лицо к моему уху, снова что-то сказала, и я опять услышал этот высокий, довольно громкий звук.

Впервые после болезни Гэри услышал человеческий голос, пусть и неразборчивый. Он также сказал, что начал ассоциировать определенные вибрации в теле со звуками, которые он начал воспринимать.

Сначала большинство звуков доносилось через одно ухо, но через месяц он мог слышать обоими ушами. Хотя он до сих пор не разбирал слова, но мог различить, сколько слов было произнесено. Звук голоса причинял Гэри боль – признак того, что его мозг, который, по моему мнению, выходил из состояния выученной беспомощности, еще не мог модулировать входящие ощущения. Боль была признаком гиперчувствительности системы, и ее можно было устранить с помощью нейропластических упражнений, которые я опишу в восьмой главе.

В следующие месяцы я видел много других чудес. Я встретился с несколькими пациентами, получившими травмы мозга в результате падения, занятий спортом или автомобильной аварии. Многие из них имели симптомы, которые наблюдались у Габриэллы: затуманенное сознание, проблемы с памятью, движением, зрением и равновесием, а также хроническую головную боль. Все они были инвалидами, и их состояние не улучшалось годами до начала лазерной терапии. Теперь почти все они поправились и занимаются повседневными делами, а те, кто восстановился не полностью, все равно говорят: «Жизнь вернулась ко мне».

В некоторых случаях у людей вдобавок к физическому излечению улучшалось настроение. Один мужчина, страдавший от болей в шее, отметил не только улучшение здоровья, но и почти полное исчезновение симптомов депрессии, что позволило ему значительно уменьшить прием антидепрессантов. Он также был поражен своими успехами в тестах на скорость мышления. (Такие когнитивные эффекты световой терапии уже были отмечены в исследовании Техасского университета в Остине[169].) Другой мужчина, так сильно страдавший от депрессии, что был вынужден уволиться, после нескольких сеансов лазерной терапии обнаружил, что может вернуться к работе. Поскольку новейшие данные свидетельствуют, что в некоторых случаях депрессия развивается при хроническом воспалении мозга, становится понятно, почему терапия, устраняющая хроническое воспаление, оказывается эффективной.

Это приводит нас к еще одной области исследований применения лазерной терапии низкой интенсивности. Болезнь Альцгеймера является наиболее распространенным видом нейродегенеративных заболеваний. При болезни Альцгеймера мозг также воспаляется; митохондрии функционируют с перебоями и обнаруживают признаки старения, называемого окислительным стрессом – своеобразного «заржавения» молекул. Лазеры, улучшающие общие клеточные функции мозга, могут ослабить все три болезненных состояния: воспаление, нарушение работы митохондрий и окислительный стресс[170]. Отличительным свойством болезни Альцгеймера является накопление в нейронах избыточного количества белков, называемых тау-протеинами и амилоидами, образующих бляшки, которые приводят к вырождению клеток.

Группа ученых из Сиднея в Австралии добилась понижения уровня этих белков с помощью света[171]. Они имплантировали в мышиную ДНК человеческие гены, связанные с болезнью Альцгеймера, так что у животных появились аномальные тау-протеины и амилоидные бляшки. Потом они в течение месяца лечили их с помощью низкоуровневой лазерной терапии, держа источники света в одном-двух сантиметрах над головами животных. Пользуясь близким к инфракрасному диапазону светом той же частоты, который помогал при травматических повреждениях мозга, болезни Паркинсона и повреждениях сетчатки[172], они понизили уровень патологических тау-протеинов и амилоидных бляшек на 70 % в тех областях мозга, которые поражает болезнь Альцгеймера. Впоследствии симптомы «ржавения» уменьшились, и митохондрии, дающие клеткам энергию, стали функционировать лучше.

Второе исследование на животных показало, что световая терапия восстанавливает поврежденные связи между нейронами при болезни Альцгеймера[173], увеличивая выработку BDNF (мозговой нейротрофический фактор). Теперь же остро необходимы исследования на людях. Между тем становится ясно, что лазеры низкой интенсивности являются мощным инструментом для сохранения клеточного здоровья мозга. Сочетание лазерной терапии с методиками упражнений, описанными во второй главе, и с другими мерами для сохранения здоровья мозга, описанными в третьей главе, открывает новые возможности реабилитации людей, еще недавно считавшихся неизлечимо больными.

Пока я знакомился с целительной силой лазерного света, не мог не удивляться тому, как люди добровольно лишают себя естественного освещения и его преимуществ. В больницах, как правило, равнодушно относятся к роли света в реабилитации больных – там больше нет солнечных дворов. Хотя еще во время Крымской войны Флоренс Найтингейл заметила, что в стационарных больницах умирает больше пациентов, чем во временных полевых госпиталях, где пациенты большую часть времени находятся в естественном освещении и на свежем воздухе. В больничных палатах, созданных на основе ее работ – они назывались «палатами Найтингейл», – имелись многочисленные окна, специально расположенные таким образом, чтобы пациенты в течение всего дня получали достаточно света.

Недавние исследования показывают, что естественный свет не только ускоряет выздоровление, но также уменьшает боль и улучшает сон. Поскольку свет повышает уровень витамина D в организме, он также может снижать риск развития некоторых раковых заболеваний. В наши дни больничный пациент может считать, что ему повезло, если в его палату попадает достаточно солнечного света через окна. В закрытых помещениях, где люди проводят большую часть времени, таких как автомобили, квартиры, школы и офисы, окна все чаще тонируют с целью экономии денег на кондиционировании воздуха, а тонированное стекло пропускает не полный спектр солнечного света. В помещениях мертвенно-белый свет «энергосберегающих» флуоресцентных ламп озаряет нас призрачным сиянием, настолько неестественным, что некоторым чувствительным людям физически некомфортно находиться в таком освещении дольше пары часов.

Это не первый случай в истории, когда энергетическая политика вредит здоровью общества. Повсеместное использование угля во времена промышленной революции привело к загрязнению больших городов Европы и Америки, что заставило врача Калеба Уильямса в начале XX века скорбеть о том, как «несчастные миллионы» живут среди темных городских ландшафтов, где не светит солнце. Произошло широкое распространение инфекционных болезней, и врачи отчасти связывали это с отсутствием света, а не только с перенаселенностью. В 1905 году в Нью-Йорке количество случаев заболевания туберкулезом пошло на убыль после введения закона, ограничивающего выбросы угольного дыма.

Это создало прецедент. В Бостоне был принят «закон о голубом небе», и детей с туберкулезом стали размещать в плавучем госпитале на корабле, где они могли выздоравливать на солнце. Швейцарский врач Огюст Ролье отвозил пациентов в Альпы, где они принимали солнечные ванны в его санатории, добиваясь замечательных успехов. Решающим фактором был не только свежий горный воздух; но благодаря его прохладе люди могли дольше находиться на солнце. Великие достижения гелиотерапии были забыты после открытия антибиотиков в 1930-х годах, которые помогали иммунной системе пациентов в борьбе с инфекциями. Но теперь, когда из-за чрезмерного употребления антибиотиков появляются штаммы микроорганизмов, устойчивых к лекарствам, нам нужно заново осваивать старинные методы лечения.

Возможно, наше небо стало более ясным, но закрытые помещения еще больше лишились естественного света. Мы не сознаем этого, но искусственные источники света, которыми мы пользуемся, в большинстве случаев не излучают жизненно важных частей спектра. Ущерб от жизни в таких условиях долгое время остается скрытым. Мы можем неплохо переносить сумрак, но радость, которую мы испытываем в хорошо освещенных местах, связана не только с эстетическим удовольствием; она указывает на то, что свет нужен нашему организму для нормальной жизни.

Седьмого октября 2012 года Габи написала: «Я впервые села за руль примерно за три года… Теперь я без проблем могу поворачивать голову в любую сторону и поддерживать координацию между зрением и движениями рук… Немного позже я попробую выехать на скоростное шоссе, а пока пользуюсь второстепенными дорогами».

Вскоре она снова написала мне: «Это очень странно: иметь волю, но не иметь возможности действовать. До болезни я всегда считала, что там, где есть воля к действию, там есть и действие. С тех пор я узнала, что иногда даже при наличии воли действия не происходит. Если ваш мозг не справляется с этим, вы не можете этого сделать. Это до сих пор иногда удивляет меня…

Простите, что так долго не связывалась с вами… К сожалению, мой отец был нездоров».

Габи снова приступила к частному преподаванию. Она поет, ездит на автомобиле, живет. Ее долгая, мучительная, ежедневная зависимость от родителей подошла к концу, как и их болезненный страх за ее будущее и ожидание худшего. Теперь она рада заботиться о своем восьмидесятилетнем отце, докторе Полларде, и о своей матери. Традиционные семейные отношения, где дети принимают на себя благородную задачу заботы о родителях, были восстановлены. Между тем Фред Кан ни одного дня не пробыл на больничном за последние пятьдесят лет. И сейчас, в возрасте восьмидесяти пяти лет, он по-прежнему активно занимается своим делом.

Глава 5. Моше Фельденкрайз: физик, обладатель черного пояса и целитель

Решение серьезных проблем мозга с помощью целенаправленного осознавания движения

Побег с двумя чемоданами.

В июне 1940 года молодой еврей бежал из оккупированного нацистами Парижа[174] за считаные часы до появления гестаповцев. Он унес с собой два чемодана с французскими секретными научными разработками и материалами[175], в том числе два литра недавно открытой тяжелой воды, необходимой для производства ядерной энергии и оружия, а также планы водородной бомбы. Он не хотел, чтобы все это попало в руки немцев, и надеялся добраться до Англии. Он был плотно сложенным, чрезвычайно сильным мужчиной ростом метр шестьдесят пять сантиметров и имел репутацию спортсмена. Из-за травмы колена, полученной десять лет назад во время игры в футбол, он заметно прихрамывал.

Этому человеку, Моше Фельденкрайзу, недавно исполнилось тридцать шесть лет. Он был физиком, который заканчивал подготовку докторской диссертации в Сорбонне и работал над французскими атомными секретами в лаборатории молодых супругов, Фредерика и Ирен Жолио-Кюри. За несколько лет до этого, в 1935 году, они совместно получили Нобелевскую премию за синтез новых радиоактивных элементов. В марте 1939 года в их лаборатории впервые был расщеплен атом урана и было доказано, что расщепление определенной массы ядер урана вызывает цепную реакцию, высвобождающую огромное количество энергии, которая получила название ядерной. Именно Фельденкрайз построил ускоритель, который генерировал частицы, бомбардирующие атом. В том же году Альберт Эйнштейн написал президенту США Франклину Д. Рузвельту, что «благодаря работе супругов Жолио из Франции» появилась возможность изготовления бомбы нового типа; он предупредил, что нацисты ведут работу в этой области и приступили к накоплению урана.

За несколько дней до своего июньского побега, когда нацисты входили в Париж, Фельденкрайз заметил, что по какой-то странной причине его поврежденное колено стало работать гораздо хуже. Оно так распухло, что он едва мог встать с постели и пойти на работу. В то время он жил в условиях постоянного стресса, но не мог понять, каким образом события, происходившие в мозге, могли привести к распуханию колена. Он знал, что вскоре после вторжения гестаповцы придут с обыском в лабораторию Кюри и заставят всех сотрудников выйти во двор. Как правило, они отделяли евреев и коммунистов для отправки в концентрационные лагеря. Фредерик сказал Фельденкрайзу, что промедление крайне опасно, и передал ему бумаги от французского правительства.

С двумя чемоданами и своей женой Ионой Моше совершил отчаянный марш-бросок через половину страны, чтобы найти судно, отплывающее в Англию. Но, переезжая от одного порта к другому, они обнаруживали, что либо порт был закрыт, либо последний корабль уже уплыл. Летчики люфтваффе бомбили дороги, переполненные отчаявшимися людьми, спасавшимися на автомобилях, потому что железные дороги не работали. Вскоре дороги стали непроходимыми. Моше и Иона пошли пешком, но она страдала врожденным вывихом бедра, а он хромал. Когда она обессилела, он катил ее дальше на брошенной ручной тележке до тех пор, пока они не присоединились к эвакуационной операции союзных ВМФ. Ею командовал британский офицер Йен Флеминг, который впоследствии написал романы о Джеймсе Бонде. Флеминг разместил их на борту фрегата «Эттрик» – последнего, отплывшего из Франции. Поскольку судно было переполнено, Фельденкрайзу пришлось бросить свои чемоданы в большую кучу багажа, чтобы забрать их по прибытии.

Когда Фельденкрайз и его жена прибыли в Англию в последнюю неделю июня 1940 года, ему удалось отыскать только один чемодан, который он передал в британское Адмиралтейство. Но теперь у него появилась новая проблема; фамилия Фельденкрайз казалась немецкой. Британцы, опасавшиеся, что нацисты разместят шпионов среди беженцев, задержали его и отправили в лагерь для интернированных лиц на острове Мэн.

В это время на одного из ведущих британских ученых Дж. Д. Бернала была возложена задача собрать команду ученых для помощи военной экономике. Когда-то он посещал лабораторию Жолио-Кюри и теперь обнаружил, что Фельденкрайз оказался среди задержанных. Бернал добился его освобождения и привлек к решению остро стоящей проблемы: нацистские субмарины топили английские корабли. Во Франции Фельденкрайз проделал значительную работу по созданию сонара – разновидности подводного радара, который можно было использовать для поиска вражеских подлодок.

После того как британский проект сонара застопорился, Фельденкрайза в составе весьма разношерстной группы ученых приняли на работу. Располагались они в Фэйрли, уединенном поселке на западном побережье Шотландии. За несколько дней Фельденкрайз превратился из подозреваемого в научного офицера Адмиралтейства, работавшего на британскую контрразведку. Днем он работал над сверхсекретными проектами, а по вечерам учил своих коллег дзюдо.

В Париже он помог основать французский клуб дзюдо, был одним из первых обладателей черного пояса на Западе и писал книги о дзюдо, где физически обосновывал теоретическую возможность для маленького человека опрокинуть гораздо более крупного противника. Слухи о его опыте распространились после того, как один коммандер прошел курс дзюдо под его руководством и попросил Фельденкрайза обучить сначала его взвод охраны, а потом целый батальон. Вскоре он стал обучать британских парашютистов ручному бою без оружия при подготовке высадки союзных войск в Нормандии.

Истоки метода Фельденкрайза.

Фельденкрайз с ранней юности демонстрировал исключительную независимость ума и своенравие. Он родился в городке Славута на территории нынешней Украины 6 мая 1904 года. В 1912 году его семья переехала в Барановичи на территории современной Белоруссии. В течение десятилетий евреи в Российской империи были жертвами погромов и разбойных нападений на их поселения. В 1917 году, в связи с бедственным положением евреев во многих странах, Британия, контролировавшая Палестину, выпустила декларацию Бальфура, где говорилось: «Правительство Ее Величества благосклонно относится к основанию в Палестине национального дома для еврейского народа и предпримет необходимые усилия для достижения этой цели». Когда Моше было четырнадцать лет, он в одиночку отправился в пеший поход из Белоруссии в Палестину. С пистолетом в ботинке, учебником математики в котомке и без официальных бумаг или документов, он пересекал болота и выдержал сорокаградусные морозы, когда пересекал границу России зимой 1918/19 года. Когда он проходил через деревни, другие еврейские дети, заинтересовавшись, присоединялись к нему. В какой-то момент, чтобы выжить, они присоединились к бродячему цирку, где акробаты научили Моше кувыркаться и падать без риска получить травму; впоследствии он усовершенствовал эти навыки с помощью дзюдо. К тому времени, когда он достиг Кракова, пятьдесят детей следовали в Палестину за подростком, которым они восхищались, а потом их количество увеличилось до двухсот. В конце концов даже взрослые присоединились к детскому походу через Центральную Европу в Италию и Адриатику, где они сели на судно, прибывшее в Палестину в конце лета 1919 года.

Как и многие новоприбывшие, Фельденкрайз не имел ни гроша в кармане. Он занимался подручной работой и спал в палатке. В 1923 году он стал посещать высшую школу и зарабатывал частными уроками с детьми, от которых отказались другие учителя; он с раннего возраста проявлял склонность помогать людям бороться с препятствиями в процессе обучения.

В 1920-х годах арабы напали на еврейские поселения и города в Палестине на подмандатной территории Британии. Фишель, двоюродный брат Фельденкрайза, оказался в числе убитых. Евреи потребовали от Британии либо более мощную защиту, либо право на самозащиту и получили отказ. Поэтому молодой Фельденкрайз начал изучать методы самообороны без оружия. Арабы обычно нападали на своих противников с ножами, били сверху вниз и наносили удары в шею или в солнечное сплетение. Много евреев погибло в таких стычках. Фельденкрайз пытался научить товарищей блокировать удар, а потом выкручивать руку нападающего, чтобы тот выронил нож. Но его ученики были не в силах преодолеть естественный неврологический рефлекс и либо поднимали руки, чтобы защитить лицо, либо поворачивались спиной, чтобы убежать. Тогда вместо того, чтобы бороться с этой спонтанной реакцией нервной системы, Фельденкрайз изобрел блок, являющийся естественным продолжением этой реакции. Теперь он настаивал, чтобы его ученики при нападении следовали инстинктивному порыву прикрывать лицо, но превратил это движение в эффективный блок. Потом он фотографировал людей, атакуемых под разными углами, и придумывал блоки, превращавшие спонтанные реакции в настоящую защиту. Этот метод работал и лег в основу его будущего подхода к нервной системе: работайте с ней, а не против нее.

В 1929 году он выпустил пособие «Джиу-джитсу и самооборона» на иврите, первую из своих многочисленных книг о рукопашном бое. Оно стало первым руководством по самозащите для тренировки вооруженных сил в зарождавшемся государстве Израиль. В тот год он повредил колено и во время выздоровления заинтересовался связью здоровья тела и разума и теорией подсознания. Он написал две главы для книги под названием «Самовнушение», включавшие перевод трактата Эмиля Коэ о гипнозе. В 1930 году он переехал в Париж, где получил диплом инженера и стал готовить докторскую диссертацию по физике под руководством супругов Жолио-Кюри.

Однажды в 1933 году он узнал, что основатель дзюдо Дзигоро Кано собирается прочитать лекцию в Париже. Кано был очень миниатюрным и хрупким с виду человеком, на которого часто нападали в детстве. Искусство дзюдо, выросшее из джиу-джитсу, учило тому, как пользоваться силой противника, чтобы вывести его из равновесия и опрокинуть. Кроме того, дзюдо, что значит «гибкий путь», исповедовало целостный подход к физической и психической жизни. Фельденкрайз показал Кано свою книгу о рукопашном бое.

– Откуда вы это взяли? – спросил Кано, указав на рисунок блока, который Фельденкрайз изобрел для использования спонтанной нервной реакции в защитных целях.

– Я придумал его, – ответил Фельденкрайз.

– Я вам не верю, – заявил Кано. Тогда Фельденкрайз предложил Кано напасть на него с ножом, и тот сделал это. Нож отлетел в сторону.

Кано взял книгу и несколько месяцев изучал ее. Потом он сказал Фельденкрайзу, что будет тренировать его как одного из своих лучших учеников, которые могли сохранять равновесие при любых бросках. Вскоре Кано решил, что наконец нашел человека, который поможет ему сделать дзюдо популярным в Европе. Два года спустя Фельденкрайз основал французский клуб дзюдо. Во время написания своей докторской диссертации он зарабатывал на жизнь, обучая дзюдо Жолио-Кюри и других физиков.

Во Франции проблема с его коленом осложнилась. В периоды ухудшения он был прикован к постели, иногда целыми неделями. Он заметил, что некоторые дни были лучше других, и гадал, почему так происходит и почему его физическое состояние ухудшается в периоды нервного стресса. Было ясно, что причина не является исключительно психосоматической. Его колено было повреждено так сильно, что мышцы бедра почти атрофировались. Обследование показало, что его мениск (коленный хрящ) был сильно надорван, а коленные связки совершенно разрушены. В конце концов он обратился к опытному хирургу, который сообщил ему, что нога не сможет нормально функционировать без операции. Фельденкрайз спросил: «Существует ли вероятность, что операция окажется неудачной?»[176] Хирург ответил: «О да, примерно пятьдесят на пятьдесят», но даже если бы операция завершилась удачно, его колено все равно не смогло бы нормально сгибаться. «До свидания, – сказал Фельденкрайз. – Я не буду этого делать».

Однажды с ним произошел странный случай. Он шел домой один, прыгая на здоровой ноге, поскользнулся на масляном пятне и повредил эту ногу. Кое-как он добрел до дома, опасаясь, что превратится в настоящего калеку, лег в постель и погрузился в глубокий сон. Когда он проснулся, то с удивлением обнаружил, что может стоять на ноге с больным коленом. «Я думал, что сошел с ума»[177]. Как могла та самая нога, на которую я не мог опираться несколько месяцев, внезапно стать опорой для почти безболезненного передвижения?» Книжные знания по неврологии помогли ему понять, что причиной этого мнимого чуда были его мозг и нервная система. Острая травма «здоровой ноги» Фельденкрайза заставила его мозг подавить активность нейронных сетей моторной коры, управлявшие движением этой ноги, чтобы уберечь ее от дальнейшего травмирования при движении. Но когда одна часть мозга не выполняет свои функции, их принимает на себя другая. Блокировка части моторной коры, координировавшей движения здоровой ноги, привела к тому, что моторная кора, «отвечающая» за больную ногу, повысила тонус сохранившихся в ноге мышц, чтобы сделать ее более полезной. Этот случай показал Фельденкрайзу, что не только физическое состояние его колена, но и его мозг отвечает за уровень ее функциональности.

Позднее, когда Фельденкрайз работал в программе защиты от субмарин в Шотландии, ему часто приходилось бывать на влажных и скользких палубах, и его колено регулярно распухало. У него не оставалось иного выбора, кроме как решать проблему самостоятельно. Он должен был выяснить, что именно происходило между его мозгом и коленом в «плохие дни».

Он взял на заметку, что в то время как другие млекопитающие могут ходить спустя несколько минут после рождения, люди усваивают навыки ходьбы только спустя довольно длительное время. Для Фельденкрайза это означало, что ходьба была «подключена» к нервной системе через жизненный опыт и включала формирование привычки к движению – привычки, которую он теперь собирался изменить. Он начал с обращения особо пристального внимания на кинестетическое восприятие того, как он пользуется коленом при движении. Кинестетическое восприятие – это совокупность сигналов от рецепторов в тканях и суставах, которые информируют человека о положении его тела и конечностей в пространстве во время движения. По опыту дзюдо и из книг по неврологии Фельденкрайз знал, что, когда человек стоит неподвижно, мышцы его спины и четырехглавые мышцы бедра (они называются антигравитационными, т. е. несущими гравитационную нагрузку) помогают ему сохранять вертикальное положение.

У каждого человека есть привычные виды осанки, которые частично являются усвоенными. Каждый раз, когда человек стоит, его поза неосознанно определяется этими привычками. Поскольку они усугубляли боли в колене Фельденкрайза в «плохие дни», он решил наблюдать за собой в лежачем положении, чтобы устранить действие гравитации на свое тело и соответствующую потребность в напряжении антигравитационных мышц. Он провел много часов на спине, медленно сгибая-разгибая колено и постепенно поднимая ногу, с целью выяснить, в каком положении начинается боль или ограничение подвижности. Впоследствии он сказал своему ученику Марку Рису, что следил за собой «так, что мог чувствовать все тонкие подсознательные связи между частями своего тела»[178].

«Ни одна часть тела не может двигаться совершенно независимо от всех остальных»[179], – написал Фельденкрайз. Этот целостный подход впоследствии отличал его метод от других методов работы с телом. Поскольку кости, мышцы и соединительная ткань образуют единое целое, то невозможно даже слегка пошевелить одной частью тела, не повлияв на все остальные. Когда человек вытягивает руку и хотя бы немного приподнимает палец, то мышцы предплечья сокращаются, а другие мышцы, расположенные в спине, стабилизируют эти мышцы, активируя нервную систему и создавая телесное ощущение того, что это движение слегка изменяет общее равновесие. В обычных условиях все мышцы, даже предположительно «расслабленные», обнаруживают некоторое сокращение, или мышечный тонус. (Мышечный тонус – это медицинский термин, описывающий степень сокращения мышцы, в зависимости от чего он может быть высоким или низким.) Изменение напряжения в любой мышце влияет на напряжение других мышц. К примеру, сокращение бицепса требует расслабления трицепса.

Пользуясь кинестетическим осознаванием тонуса и раскладывая свою походку на отдельные мелкие движения, Фельденкрайз мог неделями ходить, не испытывая боли в колене. «Меня намного больше заботило, как я выполняю движение[180], чем, собственно, то, что это за движение», – написал он. Постоянное целенаправленное осознавание движения создавало обратную связь, которая, в свою очередь, изменяла его мозг.

Анализируя свою походку, он обнаружил, что на протяжении многих лет он неосознанно изменял характер своих движений при ходьбе так, чтобы минимизировать болевые ощущения в колене. В результате он утратил способность совершать некоторые движения, которые он мог свободно выполнять до травмы, так что его репертуар движений стал ограниченным без его ведома. А это значило, что многие ограничения его подвижности были вызваны не только физическими причинами, но также привычками, сложившимися двигательными стереотипами и субъективным восприятием. Он узнал от Кано, что дзюдо является формой образования для души и тела, поскольку они тесно связаны друг с другом. «Я считаю единство тела и разума объективной реальностью[181], – написал Фельденкрайз. – Это не просто части, каким-то образом относящиеся друг к другу, а нераздельное целое, объединенное функциональными связями».

Это понимание помогло Фельденкрайзу объяснить загадочный факт распухания его колена, когда нацисты вошли в Париж. В третий раз его жизни угрожала опасность потому, что он был евреем, после российских погромов и нападений в Палестине. Он осознал, что его физическая проблема усугублялась из-за психического стресса. Ужасающие воспоминания могли активировать нервную систему, вызывая разнообразные биохимические и мышечные реакции, в том числе распухание колена.

Во время войны он написал книгу, которая начиналась как размышление о работах Фрейда, которого он очень уважал. В отличие от многих клиницистов того времени, Фрейд подчеркивал, что разум и тело постоянно влияют друг на друга. Но в книге «Тело и зрелое поведение» («Body and Mature Behavior») Фельденкрайз отметил, что психотерапевтический метод Фрейда уделял мало внимания тому, как беспокойство или другие эмоции проявляются в осанке и движениях тела; Фрейд никогда не предполагал работу психоаналитика с человеческим телом при терапии психиатрических проблем. Фельденкрайз считал, что не существует исключительно психических (т. е. умственных) переживаний: «Концепция двух жизней, соматической и психической… уже изжила себя»[182]. Мозг всегда имеет физическую форму, и наше субъективное восприятие всегда находится под влиянием нашего тела, точно так же, как наше восприятие собственного тела всегда проходит через призму нашего сознания.

После войны Фельденкрайз узнал, что почти все его родственники были убиты нацистами. К счастью, его родителям и сестре удалось выжить. Он закончил свою докторскую диссертацию и получил ученую степень. Но по возвращении во Францию он обнаружил, что нацисты по сговору с его французскими и японскими коллегами вычеркнули его из истории клуба дзюдо, который он основал, опять-таки из-за его еврейского происхождения. Поэтому он поселился в Лондоне, представил несколько изобретений, написал еще одну книгу о дзюдо под названием «Высшее дзюдо» и приступил к работе над книгой «Сильная личность» («The Potent Self»), в которой излагал свой метод лечения, которым теперь пользовался для помощи друзьям и коллегам по работе. Будучи физиком, он встречался с великими людьми: с Альбертом Эйнштейном, Нильсом Бором, Энрико Ферми и Вернером Гейзенбергом. Он серьезно сомневался: следует ли продолжать работу в области ядерной физики, или же, с учетом замечательных результатов, нужно сосредоточиться на работе с пациентами? Он выбрал пациентов. Его мать полушутливо говорила: «Он мог получить Нобелевскую премию[183] по физике, а вместо этого стал массажистом».

Но планы Фельденкрайза по развитию его метода снова были нарушены. В 1948 году ООН разделила Палестину на две области – еврейскую, которая стала называться Государством Израиль, и арабскую, сохранившую название Палестина. Спустя лишь несколько часов шесть хорошо вооруженных арабских стран атаковали еврейское государство. Делегация израильских ученых отправилась в Лондон и убедила Фельденкрайза вернуться в Израиль в 1951 году и возглавить департамент электроники израильской армии, занимавшийся сверхсекретными проектами, где он и проработал до 1953 года. В Израиле он познакомился с химиком Авраамом Баниэлем, который стал его близким другом. Баниэль убедил Фельденкрайза каждый четверг по вечерам давать уроки в квартире, принадлежавшей ему и его жене. Он сказал: «Мы можем стать твоей собственной настоящей лабораторией».

Главные принципы.

За время преодоления собственных трудностей с больным коленом, написания книги «Тело и зрелое поведение» и регулярных встреч с клиентами, Фельденкрайз окончательно сформулировал принципы, которые легли в основу его нового метода. Большинство из них относилось к достижению того, что я называю этапом нейронной реабилитации (описан в третьей главе).

1. Разум программирует функции мозга. Мы рождаемся с ограниченным количеством «вмонтированных» рефлексов, но люди взрослеют дольше любого другого животного[184], и все это время происходит обучение. Фельденкрайз писал: «Homo sapiens[185] приходит в мир, когда огромная часть его нейронов остается не связанной и не распределенной, поэтому каждый человек, в зависимости от места его рождения, может организовать свой мозг сообразно с требованиями окружающей среды».

Еще в 1949 году он писал, что мозг может формировать новые нейронные связи в целях приспособления[186]. В 1981 году он написал: «Разум постепенно развивается и начинает программировать функционирование мозга[187]. Мой подход к разуму и телу включает метод «тонкой настройки» структур всего человеческого организма для полной функциональной интеграции; это означает обретение способности делать то, что хочет человек. Каждый человек способен настраивать и перестраивать себя особым образом». Он писал, что когда мы приобретаем опыт, то «нейронная субстанция [нейронные связи в мозге] организует себя»[188]. Как указывает один из его учеников, Давид Земах-Берзин, Фельденкрайз часто говорил, что при неврологической травме обычно остается достаточная масса вещества мозга, которая может взять на себя осуществление нарушенных функций. Моше Фельденкрайз был одним из первых нейропластиков.

2. Мозг не может думать без моторной функции. «Мое основополагающее убеждение[189] состоит в том, что единство души и тела является объективной реальностью и что эти функции не связаны друг с другом тем или иным образом, но являются неделимым целым, – писал Фельденкрайз. – Выражаясь яснее, я считаю, что мозг не может думать без моторных функций».

Даже сама мысль о движении вызывает движение, пусть и едва заметное. Когда Фельденкрайз предлагал ученику просто подумать о движении, он замечал повышение тонуса в соответствующих мышцах. Представление счета вызывало слабые движения голосовых связок. Некоторые люди почти не могут говорить со связанными руками. Каждая эмоция влияет на лицевые мышцы и осанку. Проявление гнева ассоциируется со стиснутыми кулаками и зубами, напряжением сгибающих мышц и брюшного пресса и с задержкой дыхания; радость ассоциируется с расслаблением конечностей и легкостью движений. Фельденкрайз указывал, что человек может считать мышление независимым от действия, но в глубоко расслабленном состоянии он замечает, что каждая мысль приводит к мышечным изменениям.

Работа мозга подразумевает четыре одновременных процесса: движение, мысль, чувство и ощущение. В нормальных обстоятельствах мы не можем испытывать что-то одно без всего остального[190].

3. Осознавание движения служит залогом его улучшения. Фельденкрайз указывал, что сенсорная система тесно связана с двигательной системой, а не отделена от нее. Цель ощущений заключается в том, чтобы направлять, помогать координировать, контролировать и оценивать успешность движения. Кинестетическое восприятие играет ключевую роль в оценке успеха движения и дает мозгу мгновенную обратную связь об изменениях положения тела и конечностей в пространстве. Осознавание движения составляет основу метода Фельденкрайза. Он называл свои уроки осознаванием через движение. Мысль о том, что двигательные нарушения, особенно у людей с серьезными повреждениями мозга, можно почти полностью скомпенсировать простым осознаванием движения, может показаться утопичной, но лишь потому, что раньше ученые представляли тело как механизм с отдельными частями, где сенсорные функции четко отделены от моторных функций.

Такая сосредоточенность на самосознании и мониторинге восприятия отчасти основана на хорошем знакомстве Фельденкрайза с философским аспектом восточных боевых искусств. Она примерно на пятьдесят лет опережает современный западный интерес к вдумчивой медитации. Находки Фельденкрайза были подтверждены неврологом Майклом Мерценихом, который доказал, что долгосрочные нейропластические изменения легче всего происходят, когда человек или животное уделяет пристальное внимание процессу обучения. Мерцених провел лабораторные эксперименты, в ходе которых он составлял карты мозга животных до и после выполнения разных учебных задач. Когда животные автоматически выполняли задачи ради вознаграждения, не уделяя им пристального внимания[191], их карты мозга изменялись, но лишь временно.

4. Дифференциация – обнаружение минимальных сенсорных различий между движениями – совершенствует карты мозга. По наблюдениям Фельденкрайза, новорожденные обычно совершают размашистые, плохо дифференцированные движения, основанные на примитивных рефлексах с одновременным использованием многих мышц – например, рефлекторно вытягивают руки. Они также не различают отдельные пальцы. По мере взросления дети учатся выполнять все более мелкие и точные движения. Но движения не становятся точными до тех пор, пока ребенок не может пользоваться осознаванием для распознавания очень незначительных различий между ними. Дифференциация, как предстояло доказать Фельденкрайзу, – это проводник, способный помочь многим людям после инсульта, детям с церебральным параличом и даже с аутизмом.

Фельденкрайз неоднократно обнаруживал, что при повреждении части тела ее представительство на нейронной карте в мозге становится меньше или вообще исчезает. Он опирался на труды канадского нейрохирурга Уайлдера Пенфилда, который продемонстрировал, что поверхность тела представлена на внутренней карте мозга. Но размер отдельной части тела на карте мозга пропорционален не ее фактическому размеру, а тому, как часто и с какой точностью она используется. Если часть тела выполняет одну простую функцию – к примеру, бедро в основном двигает колено вперед, – то ее размер будет невелик. Но карты мозга для пальцев, часто используемых для мелких и точных движений, можно считать огромными. Фельденкрайз понимал, что мозг работает по принципу «используй или потеряй» и что когда отдельные части тела повреждены или редко используются, их представительство на карте мозга уменьшается. Заставляя мозг выполнять все более тонкую дифференцировку движений поврежденной части тела и направляя на эти движения пристальное внимание, люди инициируют увеличение количества клеток в нейронном представительстве этой части тела в мозге и усложнение системы их взаимосвязей.

5. Дифференцировать стимулы легче, если их интенсивность минимальна. В книге «Осознавание через движение» Фельденкрайз писал: «Если я подниму железный прут[192], то не почувствую разницы, когда мотылек сядет на него или улетит прочь. С другой стороны, если я буду держать перышко, то почувствую разницу, если мотылек сядет на него. То же самое относится ко всем ощущениям: слуху, зрению, обонянию, вкусу, теплу и холоду». Если сенсорный стимул очень силен (скажем, громкая музыка), то мы замечаем лишь довольно значительное изменение его уровня. Если стимул слабый, мы можем определить очень незначительные изменения. (Этот феномен в физиологии называется законом Вебера – Фехнера.) Во время своих занятий Фельденкрайз рекомендовал людям стимулировать их способность к ощущению очень незначительными движениями. Эти слабые стимулы резко повышали их чувствительность, что, в свою очередь, приводило к переменам в их организации движения.

К примеру, Фельденкрайз просил людей, лежавших на спине, очень слабо двигать голову вверх и вниз[193] двадцать раз подряд, делая мельчайшее возможное движение – на сотую часть дюйма – и прилагая минимальные усилия. Они должны были осознанно воспринимать лишь воздействие этого движения на левую сторону головы, шеи, плеч, тазовой области и всего остального, расположенного с левой стороны тела. Наблюдение за этими переменами приводит к снижению мышечного тонуса в левой стороне тела (хотя при наклонах головы тело движется с обеих сторон). Такое изменение происходит потому, что осознание само по себе помогает реорганизовать моторную кору и нервную систему. Если бы человек мог просканировать свое тело до и после упражнения, то он обнаружил бы, что в субъективном представлении левая сторона его тела теперь кажется легче, а также более крупной, длинной и расслабленной, чем правая сторона. Причина заключается в том, что карта мозга для этой стороны тела теперь является более дифференцированной и представляет тело в более мелких подробностях. Эта техника изменения телесного тонуса и карт мозга очень полезна, так как многие двигательные проблемы часто возникают из-за того, что области тела плохо представлены на картах мозга.

6. Медленное движение – это ключ к осознанию, а осознание – это ключ к обучению. По словам Фельденкрайза, «промежуток времени между мыслью и действием лежит в основе осознания»[194]. Если вы прыгаете слишком быстро, то не видите, куда прыгаете. Фельденкрайз позаимствовал принцип замедленного движения для более четкого осознания и лучшего обучения из восточных боевых искусств. Люди, которые учатся тай-ци, выполняют движения очень медленно и почти без ощутимых усилий. В своих ранних книгах по дзюдо, таких как «Практика боя без оружия», Фельденкрайз подчеркивал необходимость очень медленно и спокойно повторять действия и отмечал, что поспешные движения не подходят для обучения.

Замедленное движение приводит к более сосредоточенному наблюдению и дифференциации движений, так что перемены происходят быстрее. Как вы помните, когда два сенсорных или моторных события происходят одновременно и повторяются неоднократно, между ними возникает связь, поскольку нейроны, которые срабатывают вместе, соединяются друг с другом, и как следствие карты мозга для этих действий сливаются воедино. В книге «Пластичность мозга» я описал обнаружение Мерценихом способности объектов утрачивать дифференциацию в мозге и объяснил, что «мозговые ловушки» возникают, когда два действия слишком часто совершаются одновременно: две карты мозга, в нормальном состоянии существующие отдельно, сливаются друг с другом. Он продемонстрировал, что если скрепить вместе два пальца мартышки и заставить ее одновременно шевелить ими, то карты мозга для этих двух пальцев становятся одним целым.

Карты объединяются и в повседневной жизни. Когда музыкант одновременно шевелит двумя пальцами, играя на инструменте (это происходит довольно часто), карты этих двух пальцев частично соединяются, и когда музыкант пытается пошевелить одним пальцем, другой тоже шевелится. Карты двух разных пальцев становятся «недифференцированными». Чем более напряженно музыкант старается произвести отдельные движения, тем больше он укрепляет объединенную карту при каждой неудаче. Он пойман в «ловушку мозга», и чем упорнее он старается избавиться от нее, тем глубже увязает в ней. Это состояние называется фокальной дистонией. Все мы склонны попадать в «мозговые ловушки», хотя и не настолько явные.

К примеру, когда мы вводим текст, сидя за компьютером, то неосознанно поднимаем плечо. Спустя некоторое время мы можем обнаружить – как это произошло со мной, – что плечо часто оказывается приподнятым, когда этого не должно быть. За этим следует боль в шее. Один из способов противодействовать этому – снова научиться отличать мышцы, приподнимающие плечо, от мышц, принимающих участие в наборе текста. Для этого требуется четко осознать, что два действия происходят одновременно.

7. Уменьшайте усилия при любой возможности. Использование силы противоположно осознанию; когда мы напрягаемся, обучения не происходит. Здесь не подходит знаменитый принцип бодибилдинга: «Без труда не вынешь рыбку из пруда» (no pain, no gain). Здесь скорее уместна формулировка: «Будешь тужиться всегда, не вынешь рыбку из пруда» (if strain, no gain). Фельденкрайз считал, что приложение силы воли (которой у него было в достатке) бесполезно при развитии осознавания. То же самое относилось к любому виду принуждения, усиливающего мышечный тонус во всем теле. Принудительное усилие ведет к бездумному, автоматическому движению, которое становится привычным и нечувствительным к перемене обстановки. Принуждение себя – это проблема, а не решение.

Мы можем устранить большой процент избыточного мышечного напряжения в теле, сознательно наблюдая за тем, как часто и непреднамеренно мы напрягаем и присоединяем к движению мышцы, которые для него в принципе не требуются. Фельденкрайз называл такие движения поверхностными или паразитическими.

8. Ошибки неизбежны, и не существует единственно правильного способа двигаться, есть лишь более или менее удачные способы. Фельденкрайз не поправлял ошибки и не «чинил» людей. Он подчеркивал: «Не будьте серьезными и ревностными[195], не стремитесь избежать любых неверных движений. Тот тип обучения, который является результатом «осознавания через движение», служит источником приятных ощущений, которые утрачивают свою чистоту, если что-то притупляет удовольствие от процесса… Ошибки неизбежны». Для того чтобы научить людей отказаться от неудачного двигательного стереотипа, он поощрял их совершать случайные движения до тех пор, пока не найдется одно, которое будет для них более подходящим. Вместо исправления ошибок он советовал им замечать отсутствие плавности в едва заметных движениях. Он настаивал на том, что люди получают знания не от него, а от собственных движений. На своих занятиях он рекомендовал ученикам отложить в сторону их критическое восприятие: «Не нужно самим решать, как выполнять движение[196]; пусть это решает ваша нервная система. У нее миллионы лет опыта». В определенном смысле, он предлагал ученикам выполнить психоаналитический тест на свободные ассоциации (пользуясь движениями, а не словами), чтобы движения приводили их к спонтанному решению.

9. Случайные движения обеспечивают разнообразие, которое делает возможными исследовательские прорывы. Фельденкрайз обнаружил, что самые значимые достижения являются результатом не механического движения, а чего-то совершенно противоположного: случайных движений. Дети учатся перекатываться с боку на бок, ползать, сидеть и ходить в процессе разнообразных экспериментов. К примеру, большинство младенцев учатся перекатываться на бок, отслеживая интересный движущийся объект. Когда он выходит из поля зрения, ребенок неожиданно обнаруживает себя лежащим не на спине, а на боку. Это происходит в результате случайного движения. Иногда младенцы учатся сидеть, потому что пытаются засунуть ноги в рот, а не потому, что им хочется сесть. Умение стоять и ходить – это успехи, которых дети достигают без тренировки. Они учатся путем проб и ошибок, когда готовы к этому.

Спустя годы после того, как Фельденкрайз совершил это открытие, доктор Эстер Телен[197], ведущий мировой специалист по моторному развитию, продемонстрировала, что каждый ребенок учится ходить по-своему, методом проб и ошибок, а не в результате стандартного, общего для всех процесса, как считалось раньше. Телен совершила революцию в научном понимании моторного развития, но когда она обнаружила, что Фельденкрайз уже говорил то же самое, то была «совершенно заворожена»[198] клинической значимостью его открытий. Телен сказала его ученикам: «Думаю, наука может показаться довольно грубой по сравнению с интуитивным, практическим знанием мозга, которое есть у вас». Вскоре она прошла подготовку по методу Фельденкрайза.

Все эти находки отличаются от подхода к вопросу движения многих физиотерапевтов и методологических положений, на которые опирались разработчики аппаратов для реабилитации. Эти аппараты обычно дают пациентам с «биомеханическими проблемами» однообразные упражнения, основанные на предпосылке, что существуют идеальные схемы движения для подъема груза, ходьбы, вставания со стула и так далее. Фельденкрайз очень не любил, когда его занятия называли упражнениями, поскольку механическое повторение движений было тем, что в первую очередь прививало людям дурные привычки.

10. Даже малейшее движение одной части тела вовлекает тело целиком. У человека, способного совершать плавные, изящные, эффективные движения, тело организует себя как единое целое даже для малейшего движения. Рассмотрим следующий парадокс. Мы без труда можем поднять палец; мы можем так же легко протянуть руку, чтобы обменяться дружеским рукопожатием, или поднять бокал вина. Но как эти движения могут быть одинаково непринужденными? Палец гораздо легче, чем кисть или предплечье, а кисть и предплечье легче, чем рука целиком. Но движения даются с одинаковой легкостью, потому что в естественном состоянии мы пользуемся всем телом для каждого действия. Когда тело хорошо организовано, мышечное напряжение в теле динамично, и нагрузка при каждом движении распределяется по мышцам, костям скелета и соединительным тканям. Фельденкрайз узнал от Кано, что великие мастера дзюдо всегда держатся расслабленно[199] и что «при правильном движении в теле нет ни одной мышцы, которая сокращается с большим напряжением, чем остальные… Должно присутствовать ощущение непринужденности действия». Практику не нужно быть сильнее своего оппонента, если его тело в целом лучше скоординировано или, как сказал бы Кано, «лучше организовано».

11. Многие ограничения движения и боль, связанная с ними, вызваны устоявшейся привычкой, а не анатомическими аномалиями. Большинство современных методик терапии основано на предпосылке, что успешность движения полностью зависит от лежащей в его основе телесной структуры и ее ограничений. Фельденкрайз обнаружил, что затруднения его учеников в равной мере вызваны привычками, сформированными в острые периоды для компенсации структурных аномалий и самими аномалиями, а иногда даже в большей степени привычками, как это произошло с его коленом. Самостоятельная адаптация, произошедшая в его мозге, помогла ему кое-как передвигаться после травмы, но он добился гораздо лучшего результата, когда изобрел новый способ ходьбы. Этот способ отлично служил ему до конца жизни. Более того, ему так и не понадобилась операция. В ограничениях движения всегда присутствует элемент психики.

Сначала Фельденкрайз обучал людей своей методике в классической традиции дзюдо, то есть на групповых занятиях. Участники обычно имели разные проблемы: больную шею, головные боли, невралгию седалищного нерва, ущемление межпозвоночных дисков, синдром «замороженного плеча» (плечевой периартрит) или послеоперационную хромоту. Фельденкрайз предлагал им ложиться на маты для дзюдо. Большие антигравитационные мышцы (мышцы-разгибатели спины и бедер) в этом положении расслаблялись, и привычное напряжение, направленное на «борьбу» с гравитацией для сохранения вертикального положения, оказывалось ненужным. Он убеждал участников группы внимательно следить за своим телом, осознавать свои ощущения и чувствовать, какие части их тела соприкасаются с матом. Часто к этому добавлялось указание внимательно следить за дыханием. Многие его подопечные задерживали дыхание в тот момент, когда возникало затруднение в движении.

Потом он давал им задание следить за мелкими движениями с какой-то одной стороны тела в течение большей части занятия, чтобы они лучше ощущали тонкие различия между отдельными, даже незначительными движениями. На этом этапе в игру вступало его знание гипноза и трудов Эмиля Коэ; когда он говорил, то давал почти гипнотическое внушение совершать движение с наименьшими усилиями и максимальной непринужденностью, чтобы оно казалось очень легким. Как правило, он выбирал для отработки движения, жизненно важные на ранних этапах развития, такие, как подъем головы, перекатывание, ползание или поиск легких способов перехода в сидячее положение. «Я могу ускорить ваше обучение[200], если воссоздам условия, в которых ваш мозг обучался с первых дней жизни», – говорил он. Он мог дать своим ученикам пятнадцать минут только на то, чтобы медленно повернуть голову набок при постоянном осознавании своих ощущений. Потом он предлагал им лишь представлять, что они поворачивают голову, и прислушиваться к своим ощущениям во всем теле. Их мышцы часто начинали сокращаться при одной лишь мысли о движении.

Потом происходило нечто странное. Ближе к концу занятия он просил их закрыть глаза и снова просканировать свое тело. Сторона, над которой они работали, обычно находилась ближе к мату и казалась более длинной и крупной. Их схема тела менялась, и они могли гораздо дальше поворачивать голову. Напряженные мышцы расслаблялись. За короткое оставшееся время они переключались на другую сторону тела и обнаруживали, что успехи, достигнутые для одной стороны, легко переносятся на другую.

Фельденкрайз часто предлагал ученикам по большей части фокусировать внимание на наименее болезненной стороне тела и находить способы более легкого и свободного движения. Потом схема нового, плавного движения спонтанно переносилась на болезненную сторону тела. Фельденкрайз иногда говорил, что болезненные части тела получают знание о движении не от него, а от той стороны тела, которая двигается свободно.

Если во время занятия пациент обнаруживал скованность при выполнении движения, ему следовало лишь отметить это, без каких-либо негативных суждений. Он не должен был «преодолевать» ограничение или «исправлять» ошибку. Вместо этого ему следовало изучать разные виды движений и выделять наилучшие, которые казались наиболее изящными и эффективными. «Это не вопрос устранения ошибки[201], – говорил Фельденкрайз. – Это вопрос обучения». Мышление в контексте ошибок и критических суждений переводит разум и тело в напряженное состояние, которое не способствует обучению. Пациент должен был изучать и усваивать новые способы движения, и целью этого процесса было развитие и реорганизация нервной системы и мозга, а не их «починка».

Занятия по методике Фельденкрайза глубоко расслабляли тело, и люди уходили домой, ощущая гораздо меньше боли и двигаясь гораздо свободнее, чем раньше. Вскоре люди стали обращаться к Фельденкрайзу с просьбами об индивидуальных занятиях для облегчения болей в шее, спине и коленях или для решения проблем с осанкой и восстановления двигательных функций после операции. Пользуясь теми же принципами, он добился больших успехов, аккуратно двигая конечности пациентов, лежащих на столе вместо того, чтобы позволять им двигать конечности самостоятельно.

Фельденкрайз пользовался термином «функциональная интеграция» для описания получасового сеанса двигательной терапии. Целью пациента была способность нормально функционировать, несмотря на внутренние структурные проблемы. Разум вместе с отдельными частями тела находил способы нового целостного функционирования. Поскольку Фельденкрайз рассматривал сеансы терапии как разновидность занятий, он называл своих пациентов учениками. В отличие от групповых занятий, где он давал ученикам устные инструкции, предлагая совершать различные движения, индивидуальные сеансы были почти полностью невербальными, если не считать самого начала, когда пациент рассказывал о своей проблеме.

Сначала Фельденкрайз размещал пациента на столе в максимально удобном положении, где тот чувствовал себя надежно и комфортно и мог расслабиться. Люди часто держат некоторые части тела в напряженном положении, не осознавая этого. Для ослабления статической нагрузки и снятия мышечного напряжения в нижней части спины он помещал небольшой валик под голову или под колени. Даже при слабом напряжении мышечный тонус усиливается, и человеку становится трудно замечать тонкие моторные различия и усваивать новые движения, что необходимо для успешной терапии. Фельденкрайз считал, что наилучшие условия для обучения мозга новым способам выполнять движения – это такие условия, в которых ученик чувствует себя комфортно, а его мышечное напряжение сведено к минимуму.

Фельденкрайз садился рядом с учеником и с помощью прикосновений вступал в контакт с его нервной системой. Он начинал с мелких движений, чтобы мозг, наблюдавший за происходящим, привыкал определять незначительные различия. Прикосновения служили не для направления, а для коммуникации с мозгом пациента. Если человек совершал движение, Фельденкрайз двигался вместе с ним, внимательно наблюдая и не прилагая больших усилий, чем было необходимо. Он не разминал мышцы и не давил на них, как при массаже или при физиотерапевтическом сгибании и разгибании суставов. Он редко работал непосредственно с болезненной частью тела; такой подход лишь усиливал мышечное напряжение. Он старался начинать работу на максимальном расстоянии от болезненного участка, часто на противоположной стороне тела. Если пациент испытывал боль в верхней части тела, то сеанс мог начаться с пальца ноги. Если Фельденкрайз ощущал скованность движения, то никогда не пытался преодолеть ее. Он обнаружил, что когда мозг ощущает расслабленность большого пальца ноги, у человека появляется представление о расслабленном движении, которое вскоре распространяется на всю половину тела.

Подход Фельденкрайза отличается от традиционных методов физиотерапии, сосредоточенных на отдельных частях тела и потому имеющих «локальное» применение. К примеру, в некоторых формах физиотерапии используются тренажеры, вовлекающие конкретные части тела в процесс движения через растяжку и последовательное напряжение мышц. Хотя такие методики часто бывают весьма эффективны, они основаны на механистической концепции отношения к телу как к набору отдельных частей. В них предусмотрены специфические процедуры для конкретных проблемных участков. По словам Фельденкрайза, «у меня нет универсальной методики[202], которую можно применять ко всем людям без разбора; это противоречит принципам моей теории. Я ищу и по возможности нахожу главную проблему, которую можно определить во время каждого сеанса и которую при тщательной разработке можно уменьшить и частично устранить. Я… медленно и постепенно прорабатываю каждую телесную функцию».

Репутация Фельденкрайза продолжала укрепляться. Аарон Кацир, друг Авраама Баниэля и ученый, сделавший крупный вклад в теорию нейронной пластичности, сильно интересовался работой Фельденкрайза. Он передал информацию премьер-министру Израиля Давиду Бен-Гуриону, и в 1957 году Фельденкрайз сделал Бен-Гуриона своим учеником. Семидесятилетний премьер-министр так сильно страдал от неврита седалищного нерва и болей в пояснице, что едва мог вставать для выступления в парламенте. После нескольких уроков Бен-Гурион смог забраться на танк и произнести речь перед солдатами. Поскольку дом Фельденкрайза стоял рядом с морем, Бен-Гурион перед обращением к государственным делам отправлялся туда на утреннее купание, а потом заходил к Фельденкрайзу. Однажды Фельденкрайз попросил его встать на голову. Фотография пожилого премьер-министра, стоящего на голове на пляже в Телль-Авиве, была использована на выборах и стала всемирно известной. Вскоре Фельденкрайз стал путешествовать и давать уроки по функциональной интеграции в разных странах, среди его учеников были такие люди, как скрипач Иегуди Менухин и британский кинорежиссер Питер Брук.

В ходе работы с новыми учениками Фельденкрайз обнаружил, что его «танцы с мозгом», как он сам это называл, помогали улучшить состояние пациентов в случаях весьма тяжелых повреждений мозга, например при инсульте, церебральном параличе, рассеянном склерозе, некоторых травмах спинного мозга и даже в случаях, когда часть мозга отсутствовала.

Детективная работа: выявление инсульта.

Фельденкрайза часто приглашали в Швейцарию. Во время одного визита он познакомился с женщиной старше шестидесяти лет по имени Нора, которая пережила инсульт в левом полушарии мозга. В написанной им книге о ее лечении содержится наиболее подробное описание его методики.

При инсульте кровяной сгусток или кровотечение нарушают кровоснабжение какой-то части мозга, и нейроны в этой области начинают отмирать. У Норы после инсульта речь была медленной и невнятной, а тело жестким. Она не была парализована, но мышцы ее тела с одной стороны находились в спастическом состоянии. Считается, что спастика (от слова «спазм») происходит при повреждении нейронов мозга, которые тормозят мышечные сокращения. Срабатывают только возбуждающие нейроны, что приводит к слишком сильному мышечному напряжению. Это классический признак плохой саморегуляции нервной системы.

Через год после инсульта речь Норы улучшилась, но она не могла прочитать ни слова или написать свое имя. Через два года она по-прежнему нуждалась в круглосуточном наблюдении, поскольку часто выходила на улицу, а потом не могла найти дорогу домой. Нарушение когнитивных функций сильно тяготило ее.

Фельденкрайз впервые встретился с ней через три года после инсульта и не имел ни малейшего представления, как подойти к этой проблеме. Каждый инсульт, вызывающий когнитивные нарушения, по-своему уникален, и точное определение поврежденной функции мозга часто требует детективных навыков. Он понимал, что чтение не является естественным навыком; процесс обучения требует совместной работы множества разных мозговых функций. Он также понимал, что когда инсульт повреждает нейронную сеть, обрабатывающую какую-либо функцию, это не означает, что повреждаются все нейроны в сети: «Когда навык утрачивается, лишь некоторые клетки, необходимые для выполнения этого навыка, перестают функционировать»[203]. Часто бывает возможно привлечь к работе другие нейроны и «научить их выполнению утраченного навыка, хотя обычно другим способом».

Фельденкрайз смог дать Норе лишь несколько уроков до возвращения в Израиль, и ее родственники решили, что она должна отправиться вместе с ним, так как традиционное лечение не давало результатов.

В начале своей работы с Норой Фельденкрайз старался выяснить, почему она не могла читать и писать. Он также строил догадки о ее восприятии окружающего мира и ориентации в пространстве: она постоянно натыкалась на вещи, часто усаживалась на самый край стула, когда пыталась сесть, а выходя из комнаты с несколькими дверями обычно выбирала неправильную. В конце получасового урока Фельденкрайз поставил ее туфли, снятые перед занятием, носками к ней, но не сказал, зачем он это сделал. Она выглядела очень сконфуженной, не могла надеть туфли или отличить левую туфлю от правой, и провозилась больше пяти минут. Эта ошибка подсказала ему, что из-за травмы мозга она перестала отличать левое от правого, что также нарушило ее способность к чтению. Он понял, что сначала должен разобраться с этой проблемой, так как дети учатся отличать левую сторону от правой задолго до того, как они учатся читать.

Но прежде чем решать проблему Норы с ориентацией в пространстве, необходимо было успокоить ее шумный, гиперактивный мозг. Когда Фельденкрайз поднимал ее конечности, то не мог согнуть их из-за чрезмерного мышечного напряжения. Он исправил это, расположив ее на спине и подложив покрытые губкой деревянные валики ей под шею и под колени. Это уменьшило мышечный тонус в ее теле. После этого он стал осторожно двигать ее голову взад-вперед, все легче с каждым разом, и ее тело расслаблялось, приводя ее мозг и нервную систему в состояние повышенной восприимчивости. Когда в мозг поступали только слабые стимулы, ей было легко определять мелкие сенсорные различия и учиться. Потом он просто прикасался к ее правому уху и шутливо говорил: «Это правое ухо».

Когда Нора лежала на спине, то видела кушетку справа от стола, где она находилась. Фельденкрайз прикасался к ее плечу и говорил: «Это правое плечо». На протяжении нескольких дней он прикасался к разным точкам с правой стороны тела и произносил соответствующие слова. Он никогда не использовал слово «левый» и не прикасался к левой стороне тела. Во время следующего сеанса он уложил ее на живот и снова прикоснулся к правой стороне тела. Теперь она была сбита с толку, так как сопоставляла понятие «правая сторона» с видом комнаты. Когда она лежала на спине, кушетка находилась справа и стала своеобразным «признаком правости» для Норы. (С возрастом мы забываем о том, что в детстве мы все усваиваем это различие похожим способом.) Фельденкрайз провел несколько занятий, обучая ее различать правую и левую стороны, когда она находится в разных позах. Он хорошо понимал, что такая обманчиво простая концепция, как ориентация, на самом деле довольно сложна.

Потом он сделал следующий шаг и предложил Норе закинуть правую ногу на левую. Она сделала это, но теперь считала свою левую ногу правой, так как она была правее. Потребовалось два месяца уроков и экспериментов с правыми и левыми позициями, пока она не смогла понять концепцию «левого» и «правого» во всей ее полноте. Все это время ее мозг формировал новую карту телесного восприятия левой и правой стороны. Иногда она снова сбивалась, и ему приходилось начинать сначала, но это происходило все реже.

Лишь тогда Фельденкрайз решил, что она готова перейти к текстам. Нора говорила, что не может «видеть» слова. Он направил ее к офтальмологу, который сообщил, что с ее зрением все в порядке, и таким образом подтвердил, что проблема заключается в ее мозге, а не в глазах. Фельденкрайз дал ей книгу с очень крупным шрифтом. Когда ничего не вышло, он вручил ей очки, но она никак не могла правильно надеть их. «Я был недоволен собой[204], – написал он. – Я не понял, что даже перенос телесного восприятия на внешние объекты требует подготовки».

Ребенок, который берет родительские очки и пытается надеть их, испытывает такие же затруднения. Поэтому Фельденкрайз научил ее правильно располагать очки, чтобы левая линза располагалась перед левым глазом, а правая линза – перед правым глазом.

Поскольку Нора говорила, что не может «видеть», Фельденкрайз не стал предлагать ей заняться чтением (это приводило ее в замешательство), а просто попросил смотреть на страницы, закрывать глаза и произносить любые слова, которые придут на ум, по методу свободных ассоциаций Фрейда. Когда она закончила, он просмотрел показанные страницы и обнаружил, что все произнесенные слова находились в нижней левой части страницы; обычно это были последние три слова в строке. «Это обрадовало меня[205], – написал он. – Она действительно читала слова, но не знала, где прочитала их».

Нора говорила Фельденкрайзу «я не могу видеть», а не «я не могу читать». Он начал понимать, что она имела в виду. Он попросил ее зажать один конец соломинки между губами, а другой – между кончиками пальцев, расположенными под словом в книге. Цель заключалась в том, чтобы установить прямую связь между ртом (который говорит) и глазами (которые видят). Она могла видеть слово на другом конце соломинки, но еще не могла прочитать его. Однако после двадцати попыток она начала спонтанно произносить слово на дальнем конце соломинки – во многом так же, как дети, которые учатся читать, указывают пальцем на каждое слово. Нора читала. Фельденкрайз часто садился рядом, слева от нее. Он подкладывал правую руку под запястье ее левой руки, чтобы помочь ей держать книгу. Другой рукой он помогал ей держать соломинку между губами. Таким образом, он мог чувствовать все ее движения и малейшие задержки дыхания. Когда это происходило, он понимал, что нужно прекратить двигать соломинку, чтобы ее нервная система могла перестроиться. «Это было нечто вроде симбиоза двух тел[206]: я ощущал любую перемену в ее настроении, а она ощущала мою целенаправленную, но мирную и не принуждающую силу. Я не торопил ее, но произносил слова вслух, когда чувствовал, что она замирает от беспокойства и теряет хватку. Постепенно я стал произносить их все реже».

Фельденкрайз использовал ощущения собственного тела как один из главных инструментов для помощи пациенту, для отслеживания тончайших реакций нервной системы пациента и отождествления с ним. Осязание всегда было для него важно, поскольку он верил, что когда его нервная система обменивается сигналами с нервной системой другого человека, они образуют единую систему. «Это новая совокупность…[207] новая сущность… Оба человека воспринимают какие-то ощущения через соединенные руки, даже если они не понимают и не знают, что происходит. Тот, к кому прикасаются, воспринимает чувства того, кто прикасается к нему, и без всякого понимания изменяет свое состояние в соответствии со своими ощущениями. Прикасаясь к человеку, я не стремлюсь что-либо получить от него; я лишь чувствую, в чем он нуждается, независимо от того, знает он об этом или нет, и понимаю, что я могу сделать в этот момент, чтобы человек чувствовал себя лучше».

Он описывает идею симбиоза двух нервных систем как подобие танца[208], где один партнер учится, следуя за другим без каких-либо формальных инструкций. Такой «танец», как и любой другой, сводится к общению между двумя людьми. Когда Фельденкрайз прикасался к ученику, то часто посылал невербальные намеки, подсказывая, что еще может совершить его тело при управляемом движении, позволяя ему ощутить новые вариации движения, доступные для конечностей с ограниченной подвижностью. Это имело особенно важное значение для пожилых учеников, которые годами привыкали снова и снова совершать одинаковые движения, что приводило к нейропластическому закреплению схем движения; пренебрегая другими схемами, они утрачивали нейронные сети, управлявшие ими, по принципу «используй или потеряй». Фельденкрайз напоминал ученикам о движениях, которыми они когда-то пользовались, но потом разучились пользоваться.

Через три месяца он научил Нору держать ручку и писать, пользуясь другими оригинальными методиками. Ее состояние продолжало улучшаться, и в конце концов она вернулась в Швейцарию.

Год спустя во время визита в Швейцарию Фельденкрайз увидел Нору, гулявшую у вокзала в Цюрихе. Она выглядела уверенной в себе. Когда они заговорили, он понял, что отношения «учитель/ученик» подошли к концу, и был этому рад. Теперь они могли общаться просто как двое случайно встретившихся друзей.

Когда Фельденкрайз согласился работать с Норой, он вовсе не был ошеломлен тем, что при утрате структурной целостности мозга его пластичность сохранилась. Он просто не мог узнать пределы ее возможностей, пока не попытался научить ее сначала ориентации в пространстве, а потом чтению и письму, терпеливо и не торопясь, как взрослый человек учит ребенка. Ключом к успешному обучению было определение нарушенной функции мозга, а потом ее тренировка для дифференциации сенсорных стимулов. По мере того как ее разум и ее сознание отмечали эти различия, они встраивались в карты ее мозга, что со временем позволяло ей проводить еще более тонкие различия и опираться на эту информацию в повседневной жизни.

Для меня образ этих двух пожилых людей наделен невероятной красотой. Когда Фельденкрайз, которому было около семидесяти лет, сидел рядом с Норой и учил ее читать, их нервные системы были настолько переплетены и настроены друг на друга, что он, как и она, тоже учился писать. По его словам, это не было выздоровлением. «Выздоровление – это неправильное слово[209], поскольку та часть моторной коры, которая до инсульта организовывала и направляла процесс письма, не могла функционировать как раньше, – написал он. – Лучше говорить о «воссоздании» письменной способности». Поскольку нейронные сети, ранее принимавшие участие в чтении и письме, были повреждены при инсульте, их функции приняли на себя другие нейроны. Фельденкрайз не называл «лечением» то, что делал вместе с Норой, как это иногда делали другие люди. Он предпочитал называть это улучшением. «Улучшение – это постепенное совершенствование[210], которому нет предела, – писал он. – «Излечение» – это возвращение к прежнему состоянию активности, которое не обязательно было превосходным или даже хорошим». Такое улучшение может быть разительным у детей, родившихся с травмами мозга, которые с самого начала не находились в «удовлетворительном состоянии».

Помощь детям.

Помимо работы с пациентами после инсульта, Фельденкрайз начал принимать детей с церебральным параличом, многие из которых перенесли инсульт еще в утробе или пострадали от недостаточного поступления кислорода в мозг во время родов. Они часто не могли управлять движениями языка и губ, что необходимо для связной речи. Как и взрослые, перенесшие инсульт, дети с церебральным параличом часто имели жесткие или «спастические» конечности с таким высоким мышечным тонусом, что не могли нормально двигаться.

Жесткость представляет серьезную проблему для детей. При рождении мы не имеем хорошо развитых, дифференцированных карт мозга, позволяющих нам ощущать и совершать отдельные мелкие движения. Здоровый новорожденный младенец сует кулачок в рот и сосет его; при этом цельная, не дифференцированная мозговая карта его руки активируется для обработки движения и ощущения. Но ребенок с церебральным параличом и со спастическими конечностями не может совершать отдельные мелкие движения; его конечности слишком жесткие. Его рука часто сжимается в тугой кулак, поэтому он даже не может приступить к формированию карты мозга с дифференцированными участками для каждого движения, для каждого пальца.

Другой симптом, часто наблюдаемый у детей с церебральным параличом, заключается в том, что они не могут упираться пятками в землю, когда стоят или когда взрослый удерживает их в вертикальном положении, поскольку спастические икроножные мышцы тянут их пятки вверх. Соответственно, ахилловы сухожилия таких детей всегда находятся в напряженном состоянии. Другие дети с церебральным параличом имеют синдром «вывернутых коленей»: приводящие (аддукторные) мышцы бедер так напряжены, что они не могут сомкнуть колени. Оба состояния могут быть очень болезненными.

Традиционная медицина в таких случаях предписывает хирургическое вмешательство. Хирург надрезает и удлиняет ахиллово сухожилие. Иногда применяются инъекции ботокса, которые парализуют мышцу и высвобождают сухожилие. Но мышечные сокращения продолжаются, поэтому операции или инъекции приходится повторять. Детям с вывернутыми коленями надрезают мышцы-аддукторы, чтобы снять напряжение. Но ни один из этих радикальных методов не решает основную проблему, потому что именно мозг подает сигналы, которые сокращают мышцы. Такие процедуры на всю жизнь оставляют ребенка с ненормальной механикой движения. Другие медицинские методики включают различные упражнения на растяжку, исходя из предположения, что мышцы и соединительная ткань со временем привыкнут к нормальному состоянию. Это правда, но такие растяжки часто бывают болезненными и опять-таки не учитывают тот факт, что проблема заключается в сигналах от мозга.

Фельденкрайз рассматривал спастику не только как следствие травмы мозга, но и как следствие несформированности способности мозга регулировать ощущения и моторную активность из-за отсутствия дифференцированных сигналов с периферии. Поэтому мозг «не понимал», когда нужно активировать или дезактивировать моторную кору.

Однажды, когда Фельденкрайз проводил семинар в Торонто, он увидел маленького мальчика с церебральным параличом. Эфраим не мог нормально ходить и нуждался в колесных ходунках, все его мышцы были очень жесткими и напряженными. Поскольку его пятки не касались пола, он ходил на носках. Но самой острой проблемой были его плотно сомкнутые колени. Планировалась хирургическая операция по рассечению аддукторных мышц, чтобы его колени могли расходиться в стороны.

Фельденкрайз начал работать с ходьбой на цыпочках. Пока Эфраим лежал на спине, Фельденкрайз совершал мелкие движения со ступнями мальчика, а потом с его ногами, чтобы помочь ему дифференцировать внутренние карты для нижних конечностей. Спустя короткое время мальчик начал расслабляться и более свободно дышать. Фельденкрайз посылал сигналы в мозг Эфраима, пользуясь сенсорными нейронами его ног и ступней.

Эти сигналы позволяли мозгу мальчика различить пальцы ног и их мышцы, икроножные и бедренные мышцы и все движения, которые они могли совершать. Лишь когда мозг научился определять эти различия, он смог надлежащим образом регулировать срабатывание нейронов моторной системы и мышечный тонус.

Если на уроке функциональной интеграции Фельденкрайз чувствовал, что мышца у человека «застывшая» и слишком плотная, он часто делал за человека то, что несбалансированная нервная система делала слишком сильно. Карл Гинзбург, один из его последователей, говорил о том, как часто Фельденкрайз, вместо попыток «освободить» ученика от напряженности, поддерживал его в этом, добавляя свое собственное движение к усилию напряженной мышцы. «Понимание привычки привело его к тому, что он не противился действию, но поддерживал его[211], непосредственно подключаясь к нему. Фельденкрайз обнаружил, что при такой поддержке большинство учеников просто отказывается от привычных действий»[212].

Фельденкрайз смог научить Эфраима закидывать колено одной ноги на другую. Еще больше сближая колени мальчика, он делал то, что разбалансированная нервная система делала с чрезмерной силой; таким способом он учил нервную систему, что ей не нужно работать с таким напряжением. Через несколько минут спастические бедренные мышцы Эфраима расслабились без какого-либо принуждения. Теперь, когда колени были немного разведены, Фельденкрайз поместил между ними кулак и попросил мальчика плотно сжать его. Тогда мышцы Эфраима полностью расслабились, и он смог широко развести колени. «Видишь, насколько легче[213], когда колени раздвинуты? – спросил Фельденкрайз. – Чтобы сдвинуть их, нужно приложить усилие».

В 2006 году исследование на тридцати трех пациентах показало, что занятия по методике «осознавания через движение» могут удлинять мышцы так же эффективно, как упражнения для растяжки[214]. Спортсменам стоит задуматься о том, чтобы взять этот подход на вооружение[215].

Девушка, лишенная части мозга.

Подход Фельденкрайза может радикально изменить даже жизнь людей, которые родились без значительной части головного мозга, совершенствуя дифференциацию в его сохранных частях. Элизабет, с которой я разговаривал, родилась без одной трети мозжечка – той части мозга, которая помогает координировать и контролировать последовательность движения, мышления, равновесия и внимания. Без мозжечка человеку очень трудно контролировать все эти функции. Мозжечок имеет размер небольшого персика и расположен под основными полушариями, ближе к задней части мозга. Он занимает лишь около 10 % объема мозга, но содержит почти 80 % его нейронов[216]. С медицинской точки зрения состояние Элизабет называется мозжечковой гипоплазией, и не существует известного лечения, которое могло бы исправить ситуацию.

Когда Элизабет находилась в утробе, ее мать уже начала беспокоиться, потому что плод почти не шевелился. Когда Элизабет родилась на свет, она не могла двигать глазами. Они беспорядочно моргали и смотрели в разных направлениях. В возрасте одного месяца она лишь изредка могла следить за движущимися предметами. Ее родители боялись, что она не сможет нормально видеть. По мере взросления стало ясно, что она испытывает проблемы с мышечным тонусом. Иногда она была очень вялой, а в другое время слишком напряженной и «спастичной», то есть не могла совершать намеренные, целенаправленные движения. Она проходила традиционную физиотерапию и трудотерапию, но эти процедуры были болезненными для нее.

Когда Элизабет было четыре месяца, главный детский невролог в крупном городском медицинском центре проверил электрическую активность ее мозга. Он сказал ее родителям, что «ее мозг не развивался с самого рождения, и нет причин полагать, что он будет развиваться». Отклонения в развитии у большинства таких детей оказываются устойчивыми, и раньше считалось, что мозжечок обладает ограниченной пластичностью[217]. Врач также сказал родителям, что ее состояние очень похоже на церебральный паралич, и предсказал, что она никогда не сможет сидеть, будет страдать недержанием и никогда не сможет вписаться в общество. Ее мать впоследствии вспоминала: «Он сказал: “Лучшее, на что мы можем надеяться, – это сильная задержка умственного развития”». Врачи Элизабет точно описывали свой предыдущий опыт наблюдения за такими детьми, получавшими традиционное лечение, – единственное, о котором они знали.

Тем не менее родители Элизабет продолжали обращаться за помощью. Однажды друг семьи, знакомый с работами Фельденкрайза, сказал: «Этот парень способен делать вещи, которые не может делать никто другой». Когда они узнали, что Фельденкрайз приезжает из Израиля в соседний город для подготовки учеников – одно из его главных занятий в 1970-е годы, – то добились встречи с ним.

Когда Фельденкрайз впервые встретил Элизабет, ей было тринадцать месяцев и она не умела ползать и даже ерзать на животе. Ей удавалось только одно целенаправленное движение: перекатывание на бок. На первом уроке функциональной интеграции она все время плакала. Ей уже пришлось пройти много сеансов с терапевтами, которые пытались заставить ее делать вещи, к которым она была не готова на текущей стадии развития. К примеру, многие терапевты неоднократно и безуспешно пытались посадить ее. Если тело ребенка находится в спастическом состоянии, такие движения причиняют ему боль, и поэтому она плакала.

Согласно Фельденкрайзу, попытки перескочить через уровень развития являются огромной ошибкой; никто ведь не учится ходить через ходьбу. Чтобы ребенок пошел, должны быть предварительно сформированы другие навыки, об усвоении которых взрослые даже не помнят: например, способность изгибать спину и поднимать голову. Лишь когда все эти элементы имеются в наличии, ребенок спонтанно учится ходить. Фельденкрайз видел, что Элизабет неудобно лежать на животе, и лежа на животе она вообще не может поднять голову.

Он отметил, что вся левая сторона ее тела была охвачена спазмом, что делало ее конечности жесткими. Шея была очень напряженной, что вызывало боль. Все это указывало на то, что карта мозга для левой половины тела Элизабет была недифференцированной, хотя должна была иметь сотни отдельных участков для обработки разных видов движения.

Фельденкрайз осторожно прикоснулся к ее ахиллову сухожилию, и она так вздрогнула, что он понял, что сначала необходимо как-то уменьшить боль; он должен был успокоить ее мозг, иначе не будет никакой возможности чему-то ее научить.

«После того как Моше осмотрел ее, он сказал: “У нее есть проблема, но я могу помочь ей”, – вспоминает ее отец. – Он ничуть не смущался. Моя жена попросила его объяснить; тогда он немного согнул ногу нашей дочери, взявшись за лодыжку, и попросил меня прикоснуться к ней, так что я почувствовал тугой узел мышц. «Она не может ползать, потому что ей больно сгибать ноги, – объяснил он. – Если мы снимем напряжение, то она сможет свободно сгибать ноги. Тогда ее поведение сразу изменится, вы увидите». Так и случилось: уже через два дня она начала ползать».

Когда Фельденкрайз в следующий раз посетил родителей Элизабет, там была одна из его молодых учениц, Анат Баниэль, клинический психолог и дочь его близкого друга Авраама Баниэля. Фельденкрайз спросил Баниэль, не против ли она держать Элизабет во время «урока». Он мягко прикоснулся к ребенку и начал учить ее различать очень простые движения. Элизабет казалась довольной, внимательной и заинтересованной.

Фельденкрайз аккуратно взял ее голову и очень медленно стал двигать ее вверх и вперед, чтобы растянуть позвоночник. Обычно это движение приводило к естественному изгибу спины и выпячиванию таза – к положению, которое принимает позвоночник, когда человек просто стоит. Работая с детьми, страдающими церебральным параличом и другими двигательными расстройствами, Фельденкрайз часто пользовался этой методикой для инициации рефлекторного срабатывания тазовых и поясничных мышц. Но когда он попробовал сделать это с Элизабет, Баниэль не ощутила никакого движения. Поэтому она решила, что, когда Фельденкрайз будет поднимать Элизабет голову, она осторожно приподнимет тазовую область девочки.

Внезапно по спастическому, замкнутому, пассивному телу и позвоночнику Элизабет прошла волна движения. Они снова и снова осторожно двигали ее, а потом попробовали более тонкие вариации движения.

В конце занятия Баниэль протянула Элизабет ее отцу. Обычно в его руках Элизабет приникала к нему, будучи не в силах управлять движением головы. Но на этот раз она изогнула спину, откинула голову и подалась вперед, глядя на своего отца. Мелкие движения шеи и спины, которые совершали Фельденкрайз и Баниэль, пробудили саму идею такого движения, которая запечатлелась в ее мозге. Теперь Элизабет сознательно могла приводить в движение большие мышцы спины и крестцового отдела, что очень радовало ее.

Но оставалось еще много забот: страшный диагноз Элизабет никуда не делся. Фельденкрайз мог понять, почему родители так тревожились за ее будущее. В таких случаях он предпочитал ограничиваться немногими словами. Но он судил о мозге малышки не по ее текущему уровню развития, а по тому, что она может усвоить при надлежащей стимуляции на этом уровне развития. «Она умная девочка, – сказал он. – Она будет танцевать на своей свадьбе».

Фельденкрайз вернулся в Израиль. В следующие несколько лет родители Элизабет героически и неустанно шли на любые траты, чтобы девочка могла встретиться с ним. Они привозили ее к нему в номер отеля каждый раз, когда он приезжал в США или Канаду, и трижды ездили в Израиль на две-три недели для ежедневных визитов к Фельденкрайзу. Между этими интенсивными курсами Элизабет закрепляла достигнутые успехи в повседневной жизни.

Когда Фельденкрайзу было семьдесят семь лет, он заболел во время визита в небольшой городок в Швейцарии. Он потерял сознание, и врачи обнаружили внутричерепное кровотечение. Кровь постепенно накапливалась в мозговой оболочке (слое соединительной ткани, которая окружает мозг) и в самом мозге, усиливая опасное давление на него. К сожалению, единственный городской нейрохирург был в отъезде, поэтому операция с целью ослабить давление, вызванное «субдуральным кровотечением», была отложена.

Коллеги Фельденкрайза пришли к выводу, что его многочисленные травмы от всех бросков, падений и сотрясений в дзюдо сделали его уязвимым для внутричерепного кровотечения. Во Франции он поправился, но из-за отложенной операции его мозгу все-таки был нанесен определенный ущерб. Впрочем, спустя недолгое время он снова стал давать уроки функциональной интеграции. Понимая, что его время ограничено, он старался преподавать как можно больше, спеша поделиться своими последними находками.

Но в Израиле он перенес инсульт, который повлиял на его речевые способности. Теперь уже его ученики давали своему наставнику ежедневные уроки функциональной интеграции. Хорошо понимая тяжесть своего состояния, больной и находившийся в преклонном возрасте, он стал направлять к Баниэль все больше детей, приходивших к нему. Баниэль постепенно взяла на себя заботу об Элизабет; она прилетала в США на три недели и давала ей ежедневные уроки. Элизабет также выполняла упражнения для мозга и проходила курс оптометрии для коррекции поведения с терапевтами Донали Маркусом и Деборой Зелински. Так продолжалось несколько лет, и ее прогресс был очень заметен.

Сейчас Элизабет около тридцати лет, и она имеет два университетских диплома. Она миниатюрная женщина, не более пяти футов ростом, с очень нежным голосом. Она ходит и двигается так легко, что посторонний наблюдатель даже не заподозрит, что когда-то ей предрекали неподвижность и содержание в учреждении для умственно отсталых – и это в лучшем случае. «Моше сказал моему отцу: «Когда ей исполнится восемнадцать лет, никто и не подумает, что она родилась нездоровой». Он был совершенно прав», – говорит она. Она помнит «кусочки» своих визитов в Израиль: «Я смутно помню Моше, его седые волосы, голубую рубашку, и как там было накурено. Он шептал мне что-то на ухо и успокаивал меня». Фельденкрайз часто курил во время своих уроков.

Ее дипломы были получены в крупных университетах. Сначала она получила степень магистра исследований иудаизма на Ближнем Востоке. Потом, желая заниматься более практической работой, она защитила магистерскую диссертацию по общественной работе и получила лицензию специалиста. Она по-прежнему испытывает некоторые остаточные симптомы мозжечковой гипоплазии. У нее есть умеренное нарушение способности к обучению в области чисел, поэтому математика и точные науки трудны для нее. Но если не считать этого, она любит интеллектуальные задачи и стала активной читательницей; она прочитала всего Шекспира, большую часть произведений Толстого и многих других классиков. Сейчас она имеет небольшой бизнес и счастлива в браке.

И да, она танцевала на своей свадьбе.

Создание речи.

В течение пяти лет я следил за десятью «учениками» Баниэль – детьми с особыми потребностями, имевшими серьезные проблемы с мозговой деятельностью – и был свидетелем замечательных результатов ее работы в центре в Сан-Рафаэле, штат Калифорния. Баниэль накопила огромный опыт лечения трудных случаев повреждений мозга и нервной системы у детей. Она лечила детей после инсульта, с синдромом Дауна, аутизмом и задержкой речевого развития, со специфическими двигательными расстройствами (апраксией), с церебральным параличом и повреждениями нервов.

Я наблюдал работу Баниэль с другой девочкой, у которой не хватало части мозжечка, из-за чего она не могла говорить. На семнадцатой неделе беременности УЗИ показало, что у плода отсутствует средняя часть мозжечка (vermis), а остальное вещество имеет аномальную и беспорядочную структуру. Невролог-консультант сказал, что если она выживет, то скорее всего будет страдать аутизмом и не сможет ходить. Я буду называть ее Хоуп. Когда Хоуп принесли к Баниэль, ей было два года и четыре месяца. Она не могла двигаться, сидеть и поднимать голову; не могла сфокусировать зрение и следить за движущимися предметами. Она слабо реагировала на происходящее и не умела говорить. Традиционная физиотерапия не помогала и была болезненной для нее.

«Через десять дней после того, как ее первый раз принесли к Анат, Хоуп начала ползать», – говорит ее отец. Баниэль помогла ей заговорить, совершая аккуратные движения, на первый взгляд не имевшие ничего общего с речью: она прикасалась к ее ступням и пояснице, шевелила ее голени, двигала таз и грудную клетку. Речь становится возможной лишь в том случае, если мозг может контролировать дыхание (он делает это, координируя движения диафрагмы, ребер, позвоночника и брюшных мышц), а также губ, рта и языка. Баниэль игриво лепетала, поэтому Хоуп понимала, что никто не «ожидает» от нее ясной речи. (Это противоположно речевой терапии, на которой врач в ходе занятия старался заставить ее повторять правильно сформулированные и четко проговариваемые слова. Но это только нервировало Хоуп, поскольку она была не готова к таким действиям на текущем уровне развития. Баниэль называет это системной ошибкой, так как «дети усваивают свой удачный или неудачный опыт, а не только то, чему мы намереваемся их научить»[218].) Баниэль использовала на занятиях игровую форму взаимодействия и помогла Хоуп осознать, что любой звук, который она издает, даже самый несовершенный, может служить для общения. На протяжении всего первого урока Хоуп постоянно хихикала и иногда говорила: «Нет!» После четырех занятий Хоуп свободно болтала и заливалась смехом. Сейчас ей семь с половиной лет, и она нормально говорит короткими фразами.

Также у Хоуп было частично нарушено зрение в левом зрительном поле. Баниэль помогла ей научиться следить за предметами и видеть происходящее с левой стороны, работая над ее телом в целом. Интересно, что работа со зрением и слежением за движущимися предметами изменила силу линз очков, рекомендуемую офтальмологом. Она совершила переход от плюс восьми диоптрий до минус одной диоптрии. В конце концов она смогла обходиться без очков[219].

Другого ребенка, которого я видел много раз, мы будем называть Сидни. Сразу же после рождения ему пришлось провести некоторое время в палате интенсивной терапии для новорожденных, где он заразился бактериальным менингитом. КТ-сканирование мозга показало, что он перенес инсульт, вызванный этой инфекцией. Помимо разрушения тканей мозга, менингит может привести к сильному отеку и нарушениям оттока спинномозговой жидкости, которая циркулирует в головном мозге. По мере накопления жидкости давление растет и вся голова увеличивается в размерах, иногда до двух раз. Это нарушение называется гидроцефалией. Для спасения жизни Сидни нейрохирург вставил шунт, чтобы ослабить давление, но шунт не оказал ожидаемого эффекта, и понадобилась вторая операция.

Когда Сидни впервые привезли в центр Баниэль в пятимесячном возрасте, его тело находилось в спастическом состоянии. Он не мог перекатиться на бок. Как и у многих людей после инсульта, его кулаки были плотно сжаты, а одна рука неподвижно согнута и прижата к груди. «Судорога была такой мощной, что если бы вы попытались быстро разогнуть руку, то сломали бы ее», – говорит Баниэль. Он не мог повернуть голову в сторону (это состояние называется «кривошея»). Но в конце первого сеанса он смог разжать кулаки. Он продвигался вперед с каждым визитом и постепенно научился перекатываться на бок и обратно. Баниэль сказала его родителям: «Мозг, который научился перекатываться на бок и садиться, научится говорить».

С помощью ее уроков Сидни начал ходить в возрасте двух лет. Понимая, что он может учиться, хотя его речевые навыки еще не проявились, его родители предприняли необычный шаг и познакомили его с тремя языками. (Наряду с родным английским, мать разговаривала с ним по-итальянски и погрузила в итальянскую языковую среду; его испанский опекун разговаривал с ним по-испански.)

В первые два года Сидни проводил в центре Анат от четырех до пяти тридцатиминутных занятий в неделю. Баниэль обнаружила, что интенсивные курсы функциональной интеграции часто приносят лучший результат, чем более редкие занятия.

После того как Сидни исполнилось пять лет, он посещал лишь несколько занятий в год. Он по-прежнему был менее активным, чем большинство детей его возраста, и бегал с трудом. Сейчас, в возрасте девяти лет, он очень активен. Мальчик, которого раньше считали неспособным ходить или говорить, теперь много бегает и свободно владеет тремя языками – английским, испанским и итальянским![220]

Свободный до конца.

В 1977 году Фельденкрайз основал организацию, которая теперь называется Гильдией Фельденкрайза Северной Америки и в наши дни занимается аккредитацией программ тренировки и сертификацией специалистов, практикующих его метод. Она аффилирована с Международной федерацией Фельденкрайза, которая представляет по всему миру сертифицированных специалистов, завершивших полный курс практической подготовки.

На протяжении всей своей жизни Фельденкрайз считал генетику единственным фактором, определяющим пределы разума. По его мнению, большая часть нашего обучения происходит за пределами классной комнаты, от обучения ходьбе (и противостоянию силе тяготения) до обучения физике (которое он изучал в лаборатории супругов Кюри) и обучения дзюдо. Страсть к учебе в течение всей жизни является фамильной чертой его семьи. Он был горд тем, что его хрупкая восьмидесятичетырехлетняя мать освоила дзюдо настолько, что смогла бросать его на пол. В обществе других мастеров боевых искусств он шутливо говорил о том, что бросок выглядел «абсолютно фальшивым[221], потому что это просто невероятно… Когда она увидела людей, выполнявших броски и подъемы по системе дзюдо, то сказала: «Я смогу это сделать», и примерно через десять минут научилась это делать».

Одной из самых важных вещей, которые Фельденкрайз усвоил из общения с Дзигоро Кано и обучения дзюдо, было понимание принципа обратимости: разумное действие необходимо выполнять таким образом, чтобы оно в любой момент могло быть остановлено или обращено вспять, то есть развернуто в противоположном направлении. Секрет заключался в избавлении от навязчивости и принуждения – как в жизни, так и в движениях. (Совершение навязчивых или принудительных действий и поступков противоположно дифференцированному подходу. Навязчивое действие, в отличие от дифференцированного, всегда выполняется одинаково, а поскольку в него вкладывается значительное психическое усилие, оно часто совершается механически и неосознанно.)

В книге «Высшее дзюдо» он написал: «В дзюдо нельзя подходить к чему-либо с такой решимостью, которая делает невозможным изменение при необходимости своего изначального намерения»[222]. Как и в дзюдо, в жизни мы не должны зацикливаться – на привычке, образе мыслей или схеме поведения. Даже когда мы думаем, что замкнулись в своих привычках, на самом деле это часто оказывается не так. Фельденкрайз писал, что в дзюдо, даже когда соперник пригвождает тебя к полу, «всегда следует помнить, что слова «неподвижность» и «удержание» не описывают реального положения вещей[223]; они передают идею окончательности и фиксированности, которых не существует в ходе непрерывного действия. Состояние неподвижности динамично и постоянно изменяется. Соперник обычно освобождается, как только вы перестаете предупреждать и сдерживать его следующее движение».

Но одно обстоятельство нельзя обратить вспять: человеческие существа неустанно движутся к смерти. Мы не можем изменить то, что с нами происходит, но можем изменить то, как это происходит. Фельденкрайз находился при смерти, когда Авраам Баниэль последний раз посетил его в Телль-Авиве[224] в 1984 году. Он обратил внимание, что Фельденкрайз прислушивается к себе и к своему телу, словно слушает другого человека. Зная о любопытстве своего друга и о его сильной привязанности к жизни, Авраам спросил его:

– Моше, что ты чувствуешь?

Лицо Фельденкрайза распухло, но Аврааму показалось, что он улыбается.

– Я жду того момента, когда услышу свой последний вздох, – медленно ответил он.

Глава 6. Слепой человек учится видеть

Метод Фельденкрайза, буддизм и другие нейропластические методы.

Глаз не остается на месте, а постоянно движется[225].

Андреас Лаурентиус (Адре дю Лорен). «Рассуждение о сохранении света», 1599

Дэвид Уэббер, стройный мужчина с негромким голосом, сидит напротив меня в моем кабинете для консультаций. Он ослеп в сорок три года, но вернул себе зрение с помощью собственного метода и практического приложения идей Фельденкрайза о мозге и разуме. Годами он принимал медикаменты и перенес много операций на глазах, но хирурги так и не смогли восстановить его зрение. Признаки перенесенной им болезни хорошо заметны. Его правый глаз немного выпучен, имеет зрачок большего размера и более темную зеленовато-карюю радужную оболочку, чем другой глаз. Сейчас он может видеть, но все же двигается с осторожностью, с тем осознанием своего тела в пространстве, которое свойственно слепым людям.

В 2009 году, когда мы впервые встретились, Дэвиду было пятьдесят пять лет. Он приехал с острова Крит, где живет в пансионе XV века с видом на Эгейское море. Родившийся в Канаде, он стал жить на Крите после того, как потерял работу из-за слепоты. Он добился некоторых успехов еще до переезда на Крит, но на тот момент по-прежнему оставался инвалидом. Он нуждался в менее напряженном ритме жизни, поэтому нашел уютное место в окружении оливковых деревьев и надеялся на то, что воздух и солнце Крита вернут ему бодрость духа. На Крите он мог вести простую жизнь на свои небольшие сбережения, без риска заблудиться в метели и упасть на льду суровой канадской зимой.

По мере того как разворачивается наша беседа, мы понимаем, что наши пути чуть не пересеклись много лет назад. Хотя мы не встречались, но посещали один и тот же колледж. В университете на нас повлияли лекции одного и того же профессора философии, хотя и в разные годы. Будучи молодым человеком в 1960-е годы, Уэббер стал моряком, но потом обратился к изучению Платона вместе с нашим профессором, который научил его ценить древнегреческую философию. Затем он приступил к изучению Теравады, одной из старейших школ индийского буддизма, рассматривая ее как дальнейшее изучение «исследуемой жизни», которое первоначально привлекло его в философии Платона и Сократа. Он несколько лет учился с двумя наставниками, которые в будущем сыграли роль в его излечении: с Намгьялом Ринпоче, который учил его медитации и старинным текстам, и с достопочтенным У Тилой Вунтой из Мьянмы, с которым он путешествовал и изучал строительство пагод. Его внутреннее путешествие было глубоким; какое-то время он следовал классической практике медитации по двадцать часов в день и спал четыре часа в сутки.

Потом он женился и завел сына. Столкнувшись с необходимостью содержать семью, он открыл в себе большие способности к систематическому мышлению, необходимому в компьютерной отрасли. В начале 1990-х годов он работал системным интегратором, возглавлявшим сетевое отделение AT&T в Канаде, и был членом международной команды, одной из первых разработавшей инфраструктуру для коммерциализации Интернета.

Однажды во время большой презентации в 1996 году, когда ему было сорок три года, его коллега сказал: «У вас очень красные глаза». Он посетил офтальмолога, который диагностировал увеит, аутоиммунное заболевание, при котором антитела организма атакуют глаза, что приводит к воспалению. Увеит является причиной 19 % случаев слепоты в США. Воспаление быстро прогрессировало, затронув его радужную оболочку и хрусталик. Он практически ослеп. Затем аутоиммунное заболевание атаковало его щитовидную железу, которую пришлось удалить.

Из-за аномальной реакции иммунной системы за его сетчаткой накапливалась жидкость, что привело к опуханию ее центральной части (макулы, в которой острота зрения в норме максимальна). Он утратил способность видеть мелкие детали. Не мог определить время по наручным часам; с помощью периферийного зрения он мог лишь заметить, что на его запястье находится что-то похожее на часы. Он смутно различал цвета, но не мог получить достаточно информации, чтобы сложился образ.

В течение пяти лет его глаза лечили инъекциями противовоспалительных стероидов между глазными яблоками и глазницами. Он также принимал орально стероиды для подавления иммунной системы. Но болезнь опережала лечение, и отмершие частицы воспаленной ткани заполнили его глаза движущейся черной пеленой, блокировавшей зрение. Хирургические операции выявили еще две проблемы: высокое внутриглазное давление, приводившие к развитию глаукомы, которая может вызвать слепоту, и сильную катаракту, из-за которой в конечном счете пришлось удалить оба его хрусталика. Теперь ему приходилось носить мощные очки, компенсирующие отсутствие хрусталиков, но из-за них окончательно пропало периферийное зрение.

Опасаясь стать беспомощным и зависимым от других людей, он часто не надевал новые очки и заставлял себя ездить на метро или отправляться на ярмарки, чтобы привыкнуть нормально себя чувствовать в людных местах, которые больше всего пугали его. Хотя он видел лишь размытые пятна, он говорил: «Я научился жить с размытым зрением и чувствовать себя вполне комфортно в этом состоянии. Я понял, что зрение – это не просто способность различать детали и видеть символы… Я вижу всем телом, а не глазами».

В ходе еще двух операций (витрэктомия) были вскрыты его глазницы для вакуумного удаления внутреннего геля, стекловидного тела, где накапливалась мертвая ткань. Улучшение было незначительным. После одной из операций на катаракте послеоперационная инфекция разрушила большую часть его правого глаза. Офтальмолог сказал ему, что глаз практически «умер», так как в нем отсутствует внутриглазное давление. Вскоре этот глаз стал сжиматься в глазнице. Через несколько лет, в 2002 году, ему потребовалось прооперировать глаукому в левом глазу, сохранившем остатки зрения. Трабекулэктомия, включавшая пробуривание маленького отверстия в левом глазу для отвода жидкости, была неудачной. В целом он перенес пять операций без какого-либо значительного улучшения зрения. Одним глазом он мог различить пальцы, поднесенные к лицу, а давление в другом глазу было неконтролируемым. Он испытывал сильнейшую физическую боль, словно что-то царапало его глаз каждый раз, когда он пытался двигать им. Боль не исчезала годами и часто приковывала его к постели.

«Кроме того, я испытывал душевную боль, – говорит он. – Я жил в постоянном ужасе и тревоге, и с годами становилось только хуже, – его ранее спокойный голос начинает дрожать, когда он рассказывает об этом. – Дома я замечал, что теряю один навык за другим, и уже не мог даже выдавить пасту на зубную щетку. Я писал заметки фломастерами и выводил буквы дюймовой высоты. На работе все шло хуже некуда. Я находился на гребне второй волны своей карьеры, когда босс сказал, что я утрачиваю контроль над системой, потому что не вижу компьютерного монитора. Меня отстранили от должности. Одно дело – постепенно слепнуть, а другое – терять завидную работу. Дело было в начале эпохи бурного роста Интернета, и я понимал, что у меня уже не будет другой такой возможности. Это было душераздирающе. Мне пришлось оформить инвалидность, чтобы я мог сосредоточиться на том, что происходит с моими глазами и иммунной системой».

Существовала надежда, что стероиды защитят его глаза от дальнейшего разрушения. Предполагалось, что он будет принимать их до конца своей жизни, но от стероидов у него распухало лицо и возникали перебои в работе сердца. Он набрал вес, испытывал приступы неконтролируемой дрожи, резкие перепады настроения, растерянность и забывчивость. Он чувствовал, что медицинские препараты отравляют его. Его не покидал один вопрос: защитят ли стероиды его глаза или давление и воспаление в конце концов приведут к повреждению его зрительных нервов? Так и произошло. Теперь у него развилась другая болезнь глаз: невропатия зрительного нерва. Офтальмолог, проверивший его зрение, объявил его фактически слепым.

Нормальное зрение 20/20 определяется тем, что может прочитать здоровый человек, который стоит в 20 футах (примерно шесть метров) от стандартной офтальмологической таблицы Снеллена. Условная слепота начинается от значения 20/200. Зрение Уэббера составляло 20/800, то есть на расстоянии 20 футов он мог различить на офтальмологической таблице столько же, сколько человек с нормальным зрением различает на расстоянии 800 футов (примерно 245 метров), – иными словами, ничего. Он смутно различал лишь очертания пальцев, поднесенных прямо к лицу. Все врачи говорили, что он останется слепым до конца жизни.

Его жизнь приняла суровый оборот. Все, кроме родственников и самых близких друзей, отвернулись от него. «Мои деловые партнеры исчезли. Все, кому было что-то нужно от меня, растворились в воздухе, потому что я больше не мог ничего дать». Его брак распался за несколько лет до того, как начались проблемы с глазами, и теперь, оставшись без работы в возрасте около сорока лет, он был вынужден переехать к родителям. По ночам ему снилось, что он может видеть, и утром он просыпался с блаженными воспоминаниями о том, как хорошо иметь ясное зрение.

В местном обществе слепых он получил белую трость и научился различать монеты на ощупь. Он очень любил читать, и утрата этой способности была для него «невообразимым адом». Больше всего огорчал тот факт, что из-за недоступности чтения он не мог получать больше информации о своих проблемах. До наступления полной слепоты он «бродил по букинистическим магазинам Торонто, словно голодный дух» с большим увеличительным стеклом, пытаясь найти книги с достаточно крупным шрифтом и контрастной обложкой, чтобы угадывать названия по форме букв.

«Я покупал книги, ориентируясь на их названия, приносил их домой и ставил на полку в надежде, что когда-нибудь смогу прочитать их», – поясняет он.

«Что стояло за вашей надеждой?» – спрашиваю я.

«Слепая вера, – отвечает он. – И еще я хотел видеть моего сына и смотреть, как он растет».

Проблески надежды.

Однажды лечащий врач Уэббера, внимательно наблюдавший за его болезнью и знавший, как плохо обстоят дела, сообщил ему о существовании альтернативного подхода, изобретенного офтальмологом и глазным хирургом из Нью-Йорка. Уильям Бэйтс (1860–1931) успешно лечил много глазных заболеваний[226] и даже иногда избавлял людей от некоторых видов слепоты, пользуясь тем, что сейчас называется нейропластическими упражнениями.

Бэйтс сделал для зрения то же самое, что Фельденкрайз сделал для движения: он доказал, что это не пассивный сенсорный процесс и что привычные движения глаз влияют на зрение.

Получив образование в Колумбийском и Корнеллском университетах, Бэйтс блестяще начал свою карьеру: в 1894 году он стал одним из первопроходцев в медицинском использовании адреналина – гормона, высвобождаемого при реакции «борись или беги» в стрессовых и пугающих ситуациях. Он гораздо лучше своих сверстников знал, до какой степени стресс может влиять на организм, на мышцы, на их тонус и на глаза (где адреналин расширяет зрачки, усиливает кровообращение и внутриглазное давление). Бэйтс измерял зрение у десятков тысяч людей и понимал, что визуальная ясность, – то, насколько четкими или расплывчатыми кажутся предметы, – подвержена колебаниям, особенно когда человек находится в состоянии стресса. Он наблюдал спонтанное выздоровление ряда пациентов с различными диагнозами и задавался вопросом, можно ли научить людей лучше видеть. В конце концов он стал широко известен как человек, помогавший другим улучшать зрение и избавляться от очков.

Традиционное знание, восходящее к ученому Герману фон Гельмгольцу (1821–1894), состоит в том, что глаз может фокусироваться на разных расстояниях благодаря изменению формы хрусталика. Гельмгольц исследовал это предположение с использованием нового аппарата под названием «ретиноскоп». Согласно его теории, изменение формы, возможно, происходило из-за сокращения мелкой мышцы на краю хрусталика, называемой цилиарной мышцей. То, что Гельмгольц высказал как вероятность, вскоре было принято в учебниках как универсальная истина и единственная причина изменения хрусталика. Этому учат до сих пор.

Но Бэйтс подверг сомнению идею о том, что фокусировка зависит исключительно от изменения формы хрусталика. Некоторые пациенты, чьи хрусталики были удалены из-за катаракты, получавшие специальные очки с жесткими линзами (как Уэббер), по-прежнему могли фокусировать взгляд[227]. Этот любопытный факт часто упоминается в медицинской литературе, но он противоречит теории о том, что хрусталик должен изменять форму для ясного зрения на разных расстояниях. Бэйтс попробовал воспроизвести эксперименты Гельмгольца, пользуясь ретиноскопом на рыбах, кроликах, кошках и собаках; он обнаружил, что проблемы с фокусировкой начинаются не только из-за изменения формы хрусталика, но и потому, что форма всего глазного яблока тоже изменяется из-за действия шести внешних мышц вокруг глаза; ранее считалось, что эти мышцы используются глазами лишь для слежения за движущимися объектами. Когда он рассекал эти мышцы, животные больше не могли изменять фокусировку[228].

Открытие того, что внешние мышцы могут удлинять или укорачивать форму глаза, было невероятно важным. В 1864 году голландский офтальмолог Франциск Корнелис Дондерс отметил, что люди с близорукостью (миопией), которые могут ясно видеть лишь близко расположенные предметы, имеют более длинные глазные яблоки. Когда глазное яблоко слишком вытянутое, то свет, проходящий через хрусталик, фокусируется не на сетчатке, а перед ней, и зрительный образ становится расплывчатым. Бэйтс утверждал, что размытое зрение возникает потому, что внешние мышцы близорукого человека часто находятся в состоянии гипертонуса, что влияет на форму глазного яблока. Близорукие люди часто испытывают ощущение напряжения и болезненности в глазах, которое они автоматически игнорируют, но могут чувствовать, если закрывают глаза и пристально следят за своими ощущениями.

Бэйтс подчеркивал, что движение глаз совершенно необходимо для ясного зрения. Центральная часть сетчатки (макула), которая различает мелкие детали, постоянно движется, сканируя каждое слово и даже каждую букву. Глаза осуществляют два вида движения, называемые саккадами. Некоторые саккады видны окружающим; человек, осматривающий комнату в поисках друга, заметно двигает глазами. Но другие движения глаз слишком мелкие, чтобы их можно было наблюдать. Роберт, отец Чарлза Дарвина, обнаружил, что, когда взгляд кажется неподвижным, глаза все же непроизвольно двигаются[229]. Теперь известно, что невидимые микросаккадные движения происходят на высокой скорости и не могут быть отслежены без специального оборудования. При торможении микросаккадных движений[230] – например, когда наркотик парализует глазные мышцы, – человек ничего не видит. Таким образом, движения глаз необходимы, чтобы видеть.

Как микросаккады способствуют зрению? Согласно ведущей современной теории визуальной неврологии, сетчатка и связанные с ней нейроны четко регистрируют информацию лишь короткое время, после чего сигнал начинает пропадать[231]. Когда мы смотрим на неподвижный предмет, наши глаза делают множество «моментальных снимков». Они занимают позицию и делают паузу, так что свет, отраженный от предмета, попадает на светочувствительные рецепторы сетчатки, которые направляют в мозг новый вариант объекта. Затем, когда образ начинает тускнеть, происходит крошечное микросаккадное движение, так что соседние рецепторы формируют второй «моментальный снимок» предмета.

Даже когда мы считаем, что смотрим на объект, не двигая глазами, они все равно совершают микросаккадные движения, многократно посылая в мозг варианты одного и того же образа. (Похожий эффект есть и в области осязания. Когда мы надеваем одежду или очки, то ощущаем прикосновение к коже, но со временем ощущение тускнеет до тех пор, пока мы не начинаем двигаться и не испытываем новое ощущение от контакта кожи с тканью. Для того чтобы ощутить текстуру ткани, мы проводим по ней пальцами, делаем паузу и снова проводим пальцами, «сканируя» ее.)

Глаза – это не просто пассивные сенсорные органы. Движение необходимо для нормального зрения: «Глаз не остается на месте, а постоянно движется», – написал Андреас Лаурентис в 1599 году.

Для зрения необходима целостная, активная сенсорномоторная система. Это значит, что мозг должен быть в состоянии контролировать движение глаз, ощущать, как это движение влияет на формируемый зрительный образ, и пользоваться этой обратной связью для перемещения глаз в новое положение. Слепота – это не просто пассивный сенсорный дефицит, поскольку зрение – это не просто моторная активность. Зрение – это сенсорная и моторная активность, поэтому слепота во многих случаях частично связана с проблемами движения.

Поскольку Бэйтс считал, что напряжение и высокий тонус глазных мышц препятствует зрению, он изобрел упражнения для релаксации глаз и обнаружил, что с их помощью его клиенты могут улучшить свое зрение, а многие могут вообще избавиться от очков. И хотя он обычно говорил о глазах, но знал, что любой подход, адаптирующий мышечный тонус и зрение, всегда подразумевает участие мозга.

Бэйтс разработал альтернативные теории о развитии зрительных расстройств, таких как близорукость, дальнозоркость и косоглазие. Он полагал, что они часто бывают вызваны человеческими привычками, связанными со зрением. Он пришел к выводу, что культура оказывает огромное влияние на наше зрение. В 1867 году немецкий офтальмолог Герман Кон, который провел исследование 10 000 детей, установил, что предписание носить очки значительно возрастает по мере возрастания учебной нагрузки на детей, увеличения объемов чтения или мелкой работы на близком расстоянии от глаз. (Близорукость, или миопия, является самой распространенной зрительной аномалией.)

В Израиле ультраортодоксальные иудеи заставляют мальчиков учить Тору и Талмуд с раннего детства, и в конце концов почти все они носят очки; в азиатских странах, где очков почти не было еще сто лет назад, потребность в образовании заставляет детей приступать к интенсивному чтению в очень раннем возрасте, и спрос на очки растет с каждым годом. Около 70 % азиатов теперь страдают близорукостью[232]. Хотя большинство медицинских школ по-прежнему объясняет миопию преимущественно генетической предрасположенностью, перемены происходят слишком быстро для того, чтобы их можно было объяснить генетикой. Эти перемены в основном связаны с нейропластическими изменениями мозга и основаны на новых способах использования зрительных способностей.

Очки корректируют зрение, дополнительно преломляя свет, попадающий в глаз, так что он фокусируется на сетчатке. Очки представляют собой удобное подручное средство: они надежны, устраняют расплывчатость и помогают избавиться от головной боли. Но очки не «лечат» основную проблему: напряжение глаз и близорукость никуда не уходят и положение лишь ухудшается (поэтому со временем людям прописывают все более мощные очки). Прогрессирующая близорукость, по словам Бэйтса, приводит к худшим проблемам, так как сильная близорукость связана с большим риском[233] отслоения сетчатки, глаукомы, макулярной дистрофии и катаракты, и каждый из этих диагнозов может привести к слепоте. Для Бэйтса устранение потребности в ношении очков через смягчение симптомов близорукости было превентивной, а не просто косметической медициной[234].

У Бэйтса появились последователи в разных странах: его ученики называли себя преподавателями методики возвращения естественного зрения. Его работа оказала мощное влияние на Фельденкрайза. Но местные нью-йоркские офтальмологи и оптометристы (специалисты по подбору очков) увидели в нем угрозу для своего благополучия. Они называли его шарлатаном, подвергли остракизму и заставили уйти с должности преподавателя в аспирантуре нью-йоркского медицинского колледжа. Ему не повезло в том, что он открыл возможности психики для тренировки зрения в ту эпоху, когда традиционная медицина ничего не знала о нейронной пластичности.

Первые попытки.

Впервые услышав о работе Бэйтса в 1997 году, Дэвид Уэббер начал изучать ее, но его глаза были очень сильно воспалены, и он сомневался в целесообразности применения метода Бэйтса для такого тяжелого состояния. Но он продолжал поиски и узнал об израильтянине по имени Меир Шнейдер, родившимся слепым от глухих родителей, который смог выздороветь с помощью метода Бэйтса. Шнейдер имел генетический деффект, из-за которого у него развились сильнейшая катаракта и глаукома. Как и Уэббер, он перенес пять неудачных операций, наполнивших его глаза рубцовой тканью, и был объявлен пожизненно слепым. В возрасте семнадцати лет его зрение составляло 20/2000. Еще более молодой парень, улучшивший свое зрение по методу Бэйтса, научил его этим упражнениям. Хотя они обычно выполняются по одному часу в день, Шнейдер вопреки медицинским рекомендациям выполнял их по тринадцать часов в день. Спустя некоторое время он заметил растущий контраст между светом и тьмой: свет становился ярче, а темнота темнее. Потом появились какие-то смутные формы. Через полгода он мог видеть предметы и читать буквы с очень мощной 20-диоптрийной лупой; через полтора года он уже читал без очков. Сейчас Шнейдер преподает самолечение в Калифорнии и обладает полноценными водительскими правами, которые он мне показывал. Теперь его зрение составляет 20/60; оно улучшилось с 1 % от нормального зрения до 70 %.

Уэббер осознал, что есть человек, имевший такую же серьезную проблему, как и его собственная, который все-таки смог получить реальную пользу от метода Бэйтса. История Шнейдера вдохновила его, но он чувствовал себя слишком больным и подавленным, переходя из одного кризиса в другой, слишком занятым многочисленными визитами к врачам и слишком отравленным стероидами (преднизон) для поездки в Калифорнию.

Несмотря на интерес к восточной философии, Уэббер возлагал все свои надежды на западных врачей, от которых он зависел. Лишь когда его офтальмолог дал понять, что больше ничего не может сделать, Уэббер вспомнил годы, посвященные освоению йоги и буддийской медитации, а также истории У Тилы Вунты о йогических практиках для исцеления глаз и о традиции лечения зрительных расстройств, вышедшей из старинных буддийских монастырей. Уэббер посетил своего учителя медитации Намгьяла Ринпоче в его доме в Кинмаунте (штат Онтарио), который, увидев его распухшие и воспаленные глаза, сказал: «Я собираюсь дать тебе четыре упражнения, которыми пользовались монахи в старинных монастырях для лечения своих глаз. Они помогут тебе».

Дело было весной 1999 года. После сложных хирургических операций, которые он перенес, инструкции были настолько простыми и на первый взгляд примитивными, что казались наивными, если не нелепыми.

Четыре методики, которые были частью устной традиции, формулировались следующим образом:

Сначала Намгьял Ринпоче предложил Уэбберу «медитировать на темно-синем цвете несколько часов в день. Это цвет полуночного неба, единственный цвет, который полностью расслабляет глазные мышцы, что является самой важной задачей. В прошлом этот метод исцелял даже сильно поврежденные глаза. Попробуй лежать на спине, согнув ноги в коленях, упираясь ступнями в пол и спокойно сложив руки на животе». Эта поза уменьшает нагрузку на шею и поясницу и способствует более свободному дыханию. Выполняя эту медитацию, Уэббер закрывал глаза ладонями, чтобы еще больше расслабить их. Но целью этой медитации было достижение «спокойного, размеренного состояния ума и ощущение простора», – сказал Уэббер.

Во-вторых, Намгьял Ринпоче предложил ему «двигать глазами вверх, вниз, налево, направо, кругами и по диагонали».

В-третьих, он сказал, что Уэббер должен «чаще моргать».

В-четвертых он сказал: «Освещай свои глаза. Сядь под углом сорок пять градусов к солнцу утром или вечером, когда солнце низко стоит над горизонтом, и закрой глаза, чтобы тепло и свет проникали через глазные ткани, как теплая ванна для глаз. Выполняй это упражнение от десяти до двадцати минут в день».

Это было все. Уэббер не получил объяснения, как эти упражнения могут излечить его от слепоты, если не считать того, что глубокая релаксация имеет жизненно важное значение для глаз.

Эти упражнения имеют поразительное сходство с теми, которыми пользовался Бэйтс в менее тяжелых случаях. К примеру, Бэйтс тоже подчеркивал, как важно закрывать глаза ладонями для расслабления, моргать и проводить много времени на солнце с закрытыми глазами. (Позднее Уэббер рассказал мне, что слышал от одного из практиков, будто Бэйтс позаимствовал способ закрывания глаз ладонями из древнеегипетской традиции.)

Уэббер на самом деле не знал, что ему делать с этими простыми предложениями. Он был чрезвычайно напряжен из-за постоянной боли, и ему казалось, что воспаленный левый глаз вот-вот взорвется от внутреннего давления.

Несмотря на простоту упражнений, он не мог выполнять их. Когда он приступил к главному упражнению, медитации на темно-синем цвете, то, к своему разочарованию, обнаружил, что оно делало его еще более напряженным, поскольку «я не мог продолжать больше нескольких секунд. Мои поврежденные зрительные нервы выдавали постоянный поток визуального «шума» в виде белых и серых мелькающих вспышек в центре зрительного поля». (Пока слушал его рассказ, я думал о том, что эти хаотичные беспокоящие ощущения, вероятно, были признаком «шумной», разбалансированной нервной системы, как бывает при травмах сенсорных проводящих путей и соответствующих участков коры. Зрительные нервы являются наиболее уязвимым и открытым продолжением мозговой ткани в организме, и их повреждение скорее всего привело к нарушению работы всех отделов зрительной системы в мозге.) Обычное прикладывание ладоней к глазам (пальминг) заставляло его нервничать. Ни одно из буддийских упражнений, каждое из которых имело медитативный компонент, не могло успокоить его или расслабить его глаза даже на несколько секунд, не говоря о часах.

Интеграция.

Мэрион Харрис, последовательница Фельденкрайза, пригласила Уэббера на урок целенаправленного осознавания движения в надежде, что это поможет ему расслабиться, хотя она не поддерживала его веру в то, что это поможет вернуть ему зрение. По удачному совпадению, он жил в нескольких кварталах от дома Харрис. В 1999 году он вместе с ней приступил к еженедельным урокам целенаправленного осознавания движения. «Я понял, что без труда могу перекатываться по полу, и получал большое удовольствие от этого». Со временем он обнаружил, что эти уроки уменьшают его беспокойство и общее напряжение. Год спустя он решил пройти подготовку и стать преподавателем по системе Фельденкрайза; эту профессию он мог освоить, не пользуясь зрением, так как уроки заключались в разговоре с подопечными и легком движении их конечностей. По мере прогрессирования слепоты у него развилось превосходное чувство осязания, что является обычной нейропластической адаптацией.

Во время подготовки Уэббер узнал, что Фельденкрайз оставил богатое наследие: более тысячи упражнений по осознанному восприятию движения, включая часовой урок для глаз под названием «Закройте глаза». Он достал кассету с записью, которую мог слушать. Урок был заявлен не как средство исцеления от слепоты, а как серия упражнений для улучшения зрения. В своей типичной манере Фельденкрайз предлагал ученику лечь на пол, чтобы избавиться от напряжения, – именно так, как говорил Намгьял Ринпоче.

Уэббер лег на пол и прислушался к себе. Он моментально осознал, что упражнение Фельденкрайза было модификацией упражнений Бэйтса и удивительно напоминало буддийские упражнения. «Я почувствовал изменения в своих глазах с самого начала урока, – сказал он. – Я понял, что у меня есть инструмент для достижения полной релаксации нервной системы и полного расслабления глазных мышц, чтобы запустить процесс восстановления нервной и иммунной системы. В течение урока я ощущал глазные яблоки в моих глазницах, их вес и форму. Я ощущал движения внешних глазных мышц по мере движения глаз: влево и вправо, вверх и вниз, а затем по кругу. Этот процесс привел к спонтанному понижению тонуса глазных мышц. В спокойном состоянии я чувствовал, что мои глаза плывут, словно кувшинки в неподвижном теплом пруду. Всего лишь за один час движения моих глаз стали плавными и текучими, как и движения моей спины и шеи. Я был рад, что нашел этот ключ. Я понял, что исцеление возможно».

За один урок Уэббер смог часть за частью просканировать все свое тело и отметить любое напряжение или скованность, фокусируясь на ритме дыхания. Хотя урок был сосредоточен на зрении, сканирование всего тела было необходимо, поскольку любые движения влияют на организм в целом. Голос на пленке советовал ему выполнять все инструкции без малейших усилий или напряжения.

Потом ему предстояло заняться пальмингом – то есть приставить пальцы ко лбу и закрыть глаза ладонями, не прикасаясь к ним. Это важное упражнение, так как, по словам Бэйтса, большинство людей с расстройствами зрения страдают от напряжения глазных мышц, когда их зрительная система старается воспринимать информацию. Ладони закрывают свет гораздо надежнее, чем опущенные веки, и это дает настоящий покой зрительным нервам и зрительной коре мозга. Пальминг постепенно уменьшает непроизвольные движения глаз и их общий тонус.

Следующая инструкция была как будто специально придумана для Уэббера:

«Обратите внимание, что хотя ваши руки прикрывают глаза, вы по-прежнему видите всевозможные формы и разные цвета, как в калейдоскопе. Это происходит потому, что ваш зрительный нерв находится в возбужденном состоянии и не воспринимает ничего, кроме цветов и форм. Это показывает, что весь ваш организм находится в беспокойном состоянии… Медленно смотрите, сможете ли вы на вашем зрительном поле найти более темную точку, чем все окружающие точки. Если вы смотрите внимательно, то постепенно увидите черные точки. Смотрите на эти точки и думайте о том, что они становятся больше и закрывают весь фон».

В понятных мне терминах, возбужденные зрительные нервы и беспокойное состояние организма в описании Фельденкрайза являются признаком шумного, плохо регулируемого мозга, который нужно успокоить, чтобы восстановить равновесие между нейронным возбуждением и торможением.

Далее Уэбберу предлагалось отдохнуть. Потом голос произнес:

«Уберите ладони от лица и оставайтесь с закрытыми глазами. Медленно и внимательно двигайте только глазами (но не головой) только в правую сторону. Не шевелите головой. Смотрите только вправо, как будто вы хотите увидеть ваше правое ухо. Выполняйте это движение медленно и постепенно, как будто ваши глаза налились тяжестью. Сначала вы смотрите вперед, а потом поворачиваете оба глаза направо до тех пор, пока в вашем воображении вы не сможете видеть ваше правое ухо. Потом медленно переведите взгляд вперед».

Движение глаз направо без движения головы было типичным маневром Фельденкрайза. Обычно, когда человек смотрит направо, он поворачивает голову и позвоночник одним слитным движением. Фельденкрайз просил учеников отличать движение глаз от движения головы и шеи, чтобы они осознали, что могут двигать глазами независимо от тела, практически не прилагая усилий.

Уэбберу снова предлагали отдохнуть. Потом голос спрашивал: «Что такое «впереди»? Для большинства людей это не вполне ясно. Человек может двигать глазами немного влево и вправо и тем не менее чувствовать, что он смотрит «вперед». Это одна из вещей, мешающих ясному зрению. Вы должны прояснить местонахождение «впереди» в ваших чувствах или ощущениях».

Здесь Фельденкрайз работал над проблемой, которую Бэйтс обнаруживал у всех людей с расстройствами зрения, которую он называл неполноценной «центральной фиксацией». Люди могут видеть мелкие детали лишь с помощью центральной части шестимиллиметровой макулы (желтого пятна), расположенной возле центра сетчатки. Но сетчатка не похожа на пленку в кинокамере. Вся поверхность кинопленки обладает одинаковой чувствительностью к деталям, в отличие от глаза. Лишь макула, плотно заполненная клетками-колбочками, может различать мелкие детали. Поэтому она должна быть точно сориентирована. Но Бэйтс обнаружил, что из-за современных привычек зрение людей становится несовершенным, свет попадает на зрительные клетки за пределами макулы, называемые палочками, которые не различают детали, что приводит к размыванию зрительного образа.

Эволюция научила людей пользоваться глазами для восприятия объектов на разных расстояниях: охотники выслеживали животных в отдалении, а собиратели выискивали мелкие плоды. Современные люди проводят все больше времени за компьютерами и смартфонами, читают поспешно и смотрят лишь на небольшое расстояние перед собой. Те, кто быстро читает, «глотают» строчки, поэтому не могут ясно видеть отдельные слова. При тысячекратном повторении мы жестко закрепляем этот способ зрения в мозге; это следствие неряшливого употребления центральной фиксации и пренебрежения расстояниями и периферийным зрением.

Бэйтс обнаружил, что когда он предлагал человеку с нарушенной центральной фиксацией (который не знал, как направлять свою макулу) прочитать офтальмологическую таблицу, то получал странные результаты. Человек мог обнаружить, что буква в строке выглядит расплывчатой, но соседняя кажется более четкой. В терминах Фельденкрайза, «он не знал, что такое “впереди”». Обучая наиболее чувствительную к деталям часть своего глаза смотреть прямо перед собой, человек мог довольно быстро улучшить свое зрение.

Голос на пленке продолжал:

«Обратите внимание, что ваше движение имеет равномерный ритм и продолжительность. Убедитесь, что ваш взгляд не «перепрыгивает» через значительные расстояния. Это непросто. Каждый глаз привык смотреть под определенными углами. Он видит четко и ясно там, где останавливается, и менее четко в других местах. Это места, куда смещается или перескакивает ваш взгляд. Если вы приучите ваши глаза двигаться постепенно, то не будет и углов, куда бы не падал ваш взгляд. Таким образом, ваше зрение может улучшиться. В целом ваши глаза никогда не находятся в состоянии полного покоя и всегда совершают мелкие движения, чтобы видеть ясно».

Фельденкрайз говорил о саккадах и микросаккадах. Глаз должен двигаться, чтобы видеть, но если макула перескакивает через детали, зрение будет размытым. Она должна двигаться плавно, а это невозможно при высоком тонусе глазных мышц.

Следующие инструкции Фельденкрайза описывали более необычные и непривычные движения глаз, которые следовало выполнять сначала медленно, а потом быстро. Уэбберу рекомендовалось следить за изменениями и убедиться в том, что по мере понижения тонуса глазных мышц его нервная система тоже расслабляется. Это должно было проявляться в его способности видеть черные пятна.

«Снова закройте глаза ладонями и посмотрите, сможете ли вы увидеть крупные черные пятна. Вы можете заметить, что одно пятно выглядит чернее, чем соседние участки. Думайте о том, что весь фон медленно чернеет. Представьте, что внутренняя часть ваших век выстелена влажным черным бархатом. Это тот тип черного цвета, который видит ваш зрительный нерв, когда он находится в состоянии покоя и не принимает никаких сигналов. Это самый черный цвет, который может видеть человек».

Уэббер вспоминает, что голос на пленке описывал другие варианты движения и визуализации, но основная структура урока соответствовала основным этапам нейропластического излечения, которые я считаю необходимыми для успокоения шумного мозга.

Сначала палминг, активирующий парасимпатическую нервную систему, позволяет зрительной системе успокоиться, расслабиться и отдохнуть. Этот этап нейронной релаксации помогает нервной системе накапливать энергию, необходимую для обучения и дифференциации.

Во-вторых, нейронная модуляция происходит по мере того, как восстанавливается нарушенное равновесие между возбуждением и торможением. Уэббер впервые осознал признаки избыточного возбуждения, когда увидел мелькающие яркие цвета. Потом он также заметил черные точки, которые ассоциируются с нормально заторможенными частями зрительной системы. Пользуясь разумом и представляя, как расширяются черные пятна, он модулировал свою нервную систему, восстанавливая равновесие между возбуждением и торможением.

В-третьих, после завершения этапа нейромодуляции можно проводить ряд все более тонких различий (нейронная дифференциация). Процесс не должен быть настолько трудным, чтобы вынудить человека выйти из состояния покоя. Дифференциация должна быть непринужденной, но вместе с тем достаточно тонкой, чтобы превзойти уже сформированные способности мозга. Одним из способов такой дифференциации являются очень медленные и плавные движения глаз, когда они учатся не перескакивать через бо́льшие участки зрительного поля, чем это необходимо.

И наконец, когда дифференциация достигнута, происходит оценка влияния этих перемен на организм в целом и адаптация к ним. Это важно, поскольку дает понимание того, что перемены возможны и приятны, что поощряет мозг к закреплению нейронных сетей и действий, которые привели к переменам.

Когда Уэббер закончил выполнять непривычные движения глаз и ощущать их, то заметил нечто приятное и неожиданное: теперь он мог чувствовать глазные яблоки в их глазницах. Этот урок «помог вернуть глаза в мое внутреннее представление о себе через непосредственное ощущение частей моего тела. Это было особенно верно для моего «мертвого» правого глаза». За то время, пока он был слеп, этот глаз исчез из его внутреннего телесного образа. Телесный образ имеет психический компонент (наше субъективное чувственное восприятие тела) и физический компонент (сенсорные нейроны в наших картах в мозге). Уэббер утратил ощущение того, где именно находится его правый глаз. Поскольку мозг действует по принципу «используй или потеряй», то при нарушении сенсорной функции орган, связанный с ней, перестает посылать в мозг нормальные сигналы. Как мы могли убедиться, Фельденкрайз считал, что мозг либо перестает отображать на внутренней карте неиспользуемую часть тела, либо изменяет отображение, уменьшая площадь проекции «бесполезного» теперь органа на карте мозга. В этом блестящем наблюдении он предвосхитил работу специалиста по нейропластике Майкла Мерцениха, который с помощью картирования мозга микроэлектродами доказал, что когда животное не пользуется частью тела[235], карта мозга для этой части уменьшается в размере или замещается отображением других частей, которые увеличиваются в размере.

Возникает вопрос: почему буддийские методики и упражнения Бэйтса, содержавшие основополагающие идеи, не работали для Уэббера без модификаций Фельденкрайза? Уэббер ответил: «Думаю, мне не хватало умения или энергии для того, чтобы медитировать, не отвлекаясь ни на что другое. В период слабости и упадка сил я нуждался в чем-то более эффективном для реорганизации нервно-мышечной системы». Поскольку он постоянно страдал от сильной боли, воспаления и послеоперационных травм глаз, то у него развились, по его собственному выражению, «всевозможные рефлексы для сохранения высокого тонуса глазных мышц». Метод Фельденкрайза с использованием дифференцированных непривычных движений в медленном ритме, с периодами отдыха, затормозил его привычные, непроизвольные рефлексы. «Урок Фельденкрайза разоружил мои защитные рубежи. Постоянные и неожиданные сдвиги фокуса внимания на протяжении урока и четко сформулированные установки на поиск различий поддерживали мой интерес и внимание и делали процесс увлекательным. Я созрел для перемен». Эксперименты с движением, по Фельденкрайзу, подготовили Уэббера к использованию его медитативных навыков.

Как визуализация черно-синего цвета расслабляет организм.

Вопрос о том, как визуализация черно-синего цвета расслабляет глаза и понижает тонус зрительной системы и почему визуализация может быть такой эффективной в целом, раскрыт во многих современных исследованиях. Сканирование мозга показывает, что многие нейроны, которые возбуждаются, когда мы воспринимаем что-то во внешнем мире, так же срабатывают, когда мы только вспоминаем этот объект или переживание. Для нашего мозга действие и представление о действии не так различны, как может показаться.

Как подробно описано в книге «Пластичность мозга» (глава «Воображение»), когда люди закрывают глаза и представляют простой объект[236], такой как буква «а», томограф регистрирует такую же активность первичной зрительной коры, как если бы люди смотрели на букву «а», и то же самое происходит со сложными образами[237].

Поскольку визуализация – совместное использование воображения и памяти – активирует те же нейроны, которые активируются во время реального восприятия. Визуализация негативных переживаний или воспоминаний снова запускает все негативные эмоциональные реакции, которые мы испытывали во время первоначального опыта, еще глубже запечатлевая их в нашем мозге. Но с другой стороны, визуализация, воспоминание или представление приятных переживаний активируют многие сенсорные, моторные, эмоциональные и когнитивные контуры, которые срабатывали во время «реального» приятного переживания. Поэтому гипнотизер может заставить очень напряженного человека представить приятную сцену и быстро привести его в совершенно расслабленное состояние. Сходным образом, визуализация выполнения спортивного или музыкального упражнения может улучшить его результаты на следующей тренировке или репетиции. Как я показал в восьмой главе книги «Пластичность мозга», когда люди выполняют упражнения мысленно – например, представляют, как они играют гаммы на музыкальном инструменте, – то достигают почти таких же успехов, как при физической игре на инструменте. Томографические исследования мозга также подтверждают, что у тех, кто занимается «мысленной практикой», происходят изменения в тех же областях мозга и примерно в такой же степени, как у тех, кто занимается «физической практикой».

С помощью визуализации черного и темно-синего цвета с закрытыми глазами Бэйтс и Фельденкрайз переводили зрительную систему в то же состояние, в котором она пребывает при полном отсутствии света, позволяя ей отдыхать и восстанавливать энергию. Но почему мы не можем достигнуть такого состояния, просто закрывая глаза или во сне? Потому что через закрытые веки проникает немного света, но, что более важно, представление, вспоминание разных сцен и сновидения активируют зрительную систему. Таким образом, когда мы прикладываем ладони к закрытым глазам, то расслабляем их больше, чем во сне. Именно поэтому палминг и медитативная визуализация черного и темно-синего цвета были важнейшими элементами процесса исцеления глаз и зрительной системы мозга Уэббера.

Зрение возвращается: связь между рукой и глазом.

Зрение начало возвращаться к Уэбберу. Его прогресс был медленным, но неуклонным. Ежедневно выполняя упражнения, он наконец смог отказаться от приема стероидов. Он добавил собственные идеи к рекомендованным упражнениям, научившись стимулировать глаза, легко зажмуриваясь с использованием лишь внешних глазных мышц для выведения мертвых клеток и понижения внутриглазного давления. На момент визита к офтальмологу в июле 2009 года он имел зрение 20/40 на левом глазу с очками (в которых он нуждался лишь потому, что его собственные хрусталики были удалены). Даже его правый глаз, раньше имевший зрение 20/800, теперь поправился до 20/200.

Он начал экспериментировать с остальными упражнениями Фельденкрайза и воспользовался другой его концепцией, чтобы вывести свое зрение на новый уровень.

Незадолго до смерти Фельденкрайз обратил внимание на связь между руками и глазами. Как вы помните из предыдущей главы, Фельденкрайз изобрел упражнение, где ученик должен был наклонять голову с минимально возможной скоростью и усилием, ощущая эффект движения на левой стороне тела. Это помогало ученику понизить тонус мышц шеи, а потом эффект распространялся на всю левую сторону тела. Осознанное выполнение мелких движений под контролем одной части периферической нервной системы вскоре может расслабить тело целиком, препятствуя избыточной активности нейронов моторной коры.

Фельденкрайз стал изучать, что происходит, когда человек слегка сгибает и разгибает пальцы. Он попросил ученицу представить, как ее ладонь становится мягкой, а потом очень постепенно сгибать и разгибать пальцы на шесть миллиметров или еще меньше, если пальцы напряжены, одновременно наблюдая за тем, какой эффект это производит на остальное тело. Движение должно быть непринужденным, поскольку когда мы делаем вдох, то пальцы едва уловимо разгибаются, а потом сгибаются на выдохе. Он назвал этот урок «Рука-колокол», подчеркивая тот факт, что форма ладони напоминает колокол; мелкие движения сгибающихся и разгибающихся пальцев были такими незначительными, что их можно было сравнить с вибрацией колокола.

Осознание движения и тонуса пальцев и ладони позволяет уменьшить тонус не только в этих мышцах, но и на этой стороне тела, а потом и во всем теле. Поскольку мы активно пользуемся руками, они занимают важное место на картах в моторной коре мозга. Карта мозга для руки расположена очень близко к карте лица и глаз; возможно, это происходит потому, что когда дети что-то видят, они одновременно тянутся к этому руками, а нейроны, которые активируются вместе, связываются друг с другом. «Неврологические пути, связывающие руки и глаза, похожи на автомагистрали в головном мозге, – сказал Уэббер. – Я высказал догадку, что с помощью этой связи смогу перенести имеющиеся навыки, в том числе снижение тонуса от нейронов, контролирующих мои руки, прямо на нейроны моторной коры, которые контролируют тонус и движения глаз».

Поэтому Уэббер начал регулярно сгибать и разгибать пальцы, а когда мышечный тонус кистевых мышц снижался, он подносил ладони к глазам и занимался пальмингом. Мышечное напряжение и быстрые, «дерганые» движения его глаз резко контрастировали с расслабленным состоянием пальцев и ладоней. Просто отметив эту разницу – то есть проведя сенсорную дифференциацию, – его мозг стал постепенно понижать тонус глазных мышц. «Было такое ощущение, словно в присутствии расслабленных рук мои глаза чувствуют себя надежно защищенными, – сказал он. – Казалось, что напряжение в глазах просто растворяется в пустоте рук».

Эти изменения происходили спонтанно и без усилий; на самом деле, если прилагать усилия в попытке понизить мышечный тонус, это скорее всего приведет к обратному результату. Осознавание как таковое является движущей силой перемен. Например, когда человек сознает, что напряженно сдерживает дыхание, оно автоматически выравнивается.

Уэббер обнаружил, что, выполняя упражнение «Рука-колокол», он может быстро отключить свою симпатическую реакцию «борись или беги». Это «привело меня в очень восприимчивое состояние парасимпатического обучения, подавившее значительную часть шума в моей сенсорной и моторной коре, и распространившееся затем на глаза и остальные части тела». Он осознал, что может пользоваться упражнением «Рука-колокол», чтобы позволить той части себя, которую он осознавал лучше всего (руки), учить его менее осознанную часть (глаза) двигаться плавно, избавляться от напряжения и лучше себя чувствовать.

Когда мышечный тонус его глаз пришел в норму, кровообращение в них усилилось, а диапазон и плавность движения глаз увеличились, что позволило ему направлять больше информации в зрительную кору. Он выполнял упражнение «Рука-колокол» в течение одного-двух часов в день. Через полтора месяца такого режима он вернулся к своему офтальмологу, и его зрение в левом глазу с очками составляло 20/20. Он спросил врача, такого же обрадованного, как и он сам, в чем тот видит причину такого замечательного прогресса. Врач помедлил и сказал: «Должно быть, это имеет когнитивную природу», имея в виду изменения в мозге. Теперь Уэббер надевает очки только для некоторых занятий.

Крит показался Уэбберу идеальным местом для закрепления своих успехов. Он жил там в молодости, сажал оливковые деревья, которые теперь выросли, наслаждался свежей едой и неторопливым образом жизни. Он вернулся туда в 2006 году и ощутил прилив энергии от близости природных стихий: моря, воздуха и гор, где он гулял в любое время года, осматривая старинные каменные поселки. Следуя философии Фельденкрайза, он решил, что избавление от повседневной рутины в Торонто, где он неизбежно возвращался к своим привычкам, даст его нервной системе больше свободы для реорганизации; в этом отношении отъезд на Крит напоминал распространенную рекомендацию врачей былых времен, которые знали, что иногда лучшие шансы на выздоровление дает радикальная перемена обстановки для долгого восстановительного отдыха, укрепляющего телесные и душевные силы.

Сначала Уэббер страдал от одиночества, но потом нашел компанию. Он заметил, что теперь меньше полагается на зрение – мозг перестроился за годы слепоты. «Чем меньше я полагался на зрение для организации своей жизни, более спокойным и ясным становился мой разум». Он надеялся, что средиземноморская жизнь еще больше успокоит его нервную систему, а это, в свою очередь, может предотвратить распространение аутоиммунной инфекции на другие органы. И хотя в классических учебниках проводится строгое различие между нервной и иммунной системой, новая наука нейроиммунология дает понять, что в организме этого различия не существует. Стресс может активировать иммунные реакции. Уэббер надеялся, что дальнейшее успокоение нейроиммунной системы улучшит его зрение и предотвратит рецидивы.

Он иногда возвращался в Торонто для визитов к врачу. Во время одного визита к своему офтальмологу он сидел в приемной среди многих людей, которые были слепыми или имели серьезные проблемы со зрением. Он подумал обо всех таких приемных, «наполненных людьми, которые ничего не могли поделать со своим состоянием. Я решил, что если когда-нибудь выберусь из этой заварухи, то буду помогать другим людям».

Теперь он был намерен найти какие-то практические инструменты, чтобы выполнить свое обещание. На конференции по осознанному восприятию движения он познакомился с одним из первых учеников Фельденкрайза, Карлом Гинзбургом, который жил в Германии. Услышав историю Уэббера, Гинзбург захотел научиться у него новым приемам и пригласил Уэббера выступать на своих семинарах в Майнце, Баварии и Вене. Гинзбург уже давно страдал от повреждения роговицы, причинявшего ему значительную боль. Уроки у Габи Ярон, одной из доверенных помощниц Фельденкрайза, способствовали его исцелению.

До сих пор Уэббер занимался самолечением по методу осознанного восприятия движения. Теперь Гинзбург стал давать ему уроки функциональной интеграции. Уэббер годами привыкал ходить и двигаться практически вслепую, и теперь ему нужно было реорганизовать свое тело с учетом восстановленной функции зрения.

Большинство людей на уроке функциональной интеграции находятся в состоянии, близком к трансу, и не могут дословно описать все незначительные движения. Но Уэббер смог досконально запомнить их. Он добился полной реорганизации своего тела относительно движения и осанки, а также той эмоциональной реорганизации, какую редко можно встретить за исключением случаев глубокой и эффективной психотерапии или психоанализа.

Уже на первом из семи уроков Гинзбурга[238] Уэббер изучил разницу между сторонами своего тела и обнаружил, что он немного не уверен в себе, когда опирается на правую ногу, и имеет напряженный узел мышц в правой икре. По мере избавления от слоев наиболее очевидного напряжения в этой части тела, он стал лучше чувствовать более глубокие слои мышечного тонуса вокруг глаз, в шее, спине и тазовой области, вплоть до ступней. «Тонус приобрел некую компактность… Мое дыхание внутри как будто сталкивалось со стеной, стоявшей в плоскости моей спины». По мере продвижения работы «ко мне пришло осознание, что эта стена представляет собой компактное средоточие моего страха и беспокойства. В то же время я чувствовал, что это структурный феномен – мышцы с внешней стороны от глаз, диафрагма и тазовая область сжимались и фиксировали свое положение под воздействием этого ощущения, словно древесные корни в каменистой почве. Хотя страх, который я испытывал, был вполне реальным, чудо этого нового восприятия растворило мою потребность в страхе. Я ощущал, что дыхание совершенно безопасно для меня».

Когда Уэббер встал со стола, он чувствовал себя более устойчиво. «Когда я походил еще немного, мне стало ясно, что эта стена, построенная на страхе, была неизвестной частью меня самого, связанной с моими глазами, и она годами определяла мою осанку». Теперь, когда он ходил спокойно, страх становился более очевидным и начал тускнеть, а потом «развеялся сам собой, словно клубы дыма». Осознание существования напряженной стены – тонуса, который он носил в себе, – оказалось достаточным, что позволить нервной системе освободиться от него и от эмоции, связанной с ним.

Во время одного памятного урока, когда Уэббер лежал на спине, Гинзбург осторожно приподнял его голову. «Пока он совершал мелкие, очень аккуратные движения моей головой, поддерживая шею за ушами, внутри моего черепа как будто что-то раскрылось. Мое дыхание стало более глубоким. Когда он поднял большие пальцы к вискам, я вдруг снова почувствовал себя слепым, одиноким и замкнутым в своем горе. Я мысленно видел, как мое правое глазное яблоко выпадает из головы и исчезает где-то между ухом и полом. Я чувствовал это как гибель зрения. Волны горя и печали прокатывались через меня от головы до ног. Но зная, что Карл внимательно следит за мной, я чувствовал себя уверенно. Я мог дышать полной грудью и пропускать через себя волны болезненных чувств, мыслей и воспоминаний. Пока я смотрел, я чувствовал, как расслабляются поясничные мышцы, а в тазовой области распространяется тепло. Ко мне вернулось восприятие правого глаза. Я чувствовал его вес и округлую форму. Он нашел прежнее место глубоко в центре глазницы».

Уэббер чувствовал, что теперь зрение снова интегрировано в его восприятие мира, так что когда он поворачивался – к примеру, для того, чтобы посмотреть на горизонт, – его таз, позвоночник, ребра и шея двигались согласованно, так что движение получалось плавным и непринужденным. Он проработал значительную часть своей психологической травмы, заново переживая в похожей на сон фантазии опыт жизни без зрения. (Правое глазное яблоко, выпадающее из глазницы, было замечательным символом его слепоты.) Потом, избавившись от всех подсознательных страхов и былых переживаний, он достиг нового психического и физического состояния, в котором чувствовал себя свободно. В конце урока Гинзбург отметил, что даже лицо Уэббера изменилось: правая сторона выглядела более расслабленной и удлиненной.

Переезд в Вену.

В 2010 году венский офтальмолог Кристина Долежал посетила семинар Уэббера в Вене, где он делился своим опытом и некоторыми методиками. Она поняла, что сочетание ее работы и достижений Уэббера может помочь многим ее пациентам, и вскоре они стали работать вместе. Глаза «организуют» и контролируют то, как мы держим голову, а посадка головы контролирует осанку; Долежал заметила, что большинство ее пациентов, которые утратили центральное (макулярное) зрение, напрягают глаза, чтобы видеть детали. Это служит причиной скованности шеи и верхней части тела, из-за которой пациенты начинают чувствовать себя неуверенно и хуже сохраняют равновесие.

В то время как Долежал назначала им традиционную офтальмологическую терапию, Уэббер помогал им работать над функциональной интеграцией и улучшал их способность координировать движения глаз, шеи и других частей тела, что способствовало улучшению зрения. Пациенты, которые целый день работали за компьютером, имели проблемы с фокусировкой взгляда и испытывали головную боль и боли в шее; с помощью Уэббера они смогли уменьшить частоту появления этих симптомов и чаще обходились без очков. Он помогал детям с косоглазием (страбизмом), который может приводить к диплопии, то есть к сильному различию между образами, поступающими в мозг от левого и правого глаза. У людей с очень сильно выраженным косоглазием часто развивается вторичная проблема. Их мозг, в попытке избавиться от двоения образов, перестает обрабатывать информацию, поступающую от одного из глаз, что приводит к синдрому «ленивого глаза» (амблиопия). Уэббер также помог официально слепому человеку, который был фактически заперт в своем доме после того, как потерял центральное зрение из-за увеита, улучшить свое зрение и вернуться к общественной жизни.

Старые буддийские идеи, усовершенствованные Бэйтсом, Фельденкрайзом и Уэббером, оставались без внимания на Западе из-за недостаточного понимания возможностей нейронной пластичности, перестройки нейронных связей, роли движения в зрительном процессе и простого факта тесной связи между мозгом и телом. В этой главе я сосредоточился на роли этих факторов в терапии конкретного недуга – слепоты. Я не утверждаю, что меры, предпринятые Уэббером для лечения самого себя, будут эффективны для всех пациентов с похожими диагнозами. Зрение – очень сложный процесс, и есть много нарушений, ведущих к слепоте. Я лишь утверждаю, что принципы естественного зрения, которые стоят за его успехами, могут применяться гораздо шире, чем сейчас, для решения разных проблем: от менее сложных, таких как размытое зрение, до более серьезных, а также для профилактики расстройств зрения.

Сегодня разработано множество нейропластических упражнений для корректировки разных аспектов зрительной системы. Майкл Мерцених и его коллеги в компании Posit Science разработали компьютерные упражнения, которые расширяют периферийное зрение; они предназначены для пожилых людей, управляющих личным транспортом. Предполагается, что эти упражнения приведут к снижению количества ДТП, помогая людям в преклонном возрасте сохранять сенсорные функции, необходимые для управления автомобилем[239]. Другая компания, Novavision, разработала упражнения для мозга, помогающие в реабилитации людям после инсульта, мозговых травм или хирургического удаления опухолей в зрительной коре (подобные операции часто приводят к резкому ограничению зрительного поля[240]). Исследования показывают, что компьютерные упражнения могут способствовать расширению зрительного поля – иногда совсем небольшому, но ведь полезно любое улучшение. Как мы увидели в главе 4, низкоуровневая лазерная терапия тоже может улучшить зрительные способности.

С терапией естественного зрения тесно связана сравнительно малоизвестная теория бихевиористской оптометрии, существующая уже около ста лет. Согласно этой теории зрение представляет собой набор навыков, которые поддаются тренировке.

Эти положения согласуются с принципами нейронной пластичности. Нейробиолог Сьюзен Барри около пятидесяти лет прожила с двухмерным зрением из-за врожденного косоглазия. Как мы уже говорили, у людей с косоглазием возникает синдром «двойного зрения», в попытке избавиться от которого мозг перестает обрабатывать зрительные сигналы одного глаза, так что зрительная кора, принимавшая информацию от этого глаза, вынуждена бездействовать. Для объемного (трехмерного) зрения мозг нуждается в информации от обоих глаз, передающих в мозг изображения объектов под немного разными углами. На основе нейропластического метода, предложенного оптометристом, Барри заново пробудила и сбалансировала обе части зрительной коры и наконец в возрасте пятидесяти лет увидела мир трехмерным, о чем написала в своей книге «Фиксация моего взгляда»[241]. Нейронная пластичность существует от колыбели до могилы.

Пластичность зрительной системы, которая позволила Уэбберу, Барри и другим «перепрограммировать» свой мозг, стала для них подлинным благословением. Но есть и обратная сторона медали – у всех, кто постоянно пользуется компьютером, зрительная система перепрограммируется в направлении центральной фиксации. По статистике, дети в США смотрят в экран одиннадцать часов в сутки. Это значит, что они перестают пользоваться периферийным зрением.

Ситуация не изменится к лучшему с очками Google, благодаря которым люди смогут выходить в Интернет, даже идя по улице. Очки Google, хотя и оставляют свободной небольшую область периферийного зрения, в основном задействуют «центральное зрение», делая пользователя менее внимательным к происходящему на границах зрительного поля. Именно там таятся опасности и возможности, которым мы уделяем недостаточно внимания. Там живет новизна.

Бездумное использование таких устройств, которые не учитывают наши биологические особенности, все дальше уводит нас от принципов естественного зрения и оставляет все меньше возможностей сохранить хорошее зрение. Любая новая технология, принимаемая взрослыми людьми, влияет не только на них, но также становится привычной для молодых людей. При этом мало кто помнит, что то, как мы пользуемся нашими глазами, влияет на наш мозг и в буквальном смысле направляет его развитие. Глаза обладают силой включать и выключать процессы нейронной пластичности. Недавно проведенное исследование показало, что, по сути, нейропластические изменения в зрительной системе начинаются не от мозга, а от глаз. Группа исследователей под руководством Такао Хенша из Гарвардского медицинского колледжа и доктора Алена Прошьянца из Высшей нормальной школы в Париже продемонстрировали, что у новорожденных мышей из сетчатки поступает в мозг особый белок под названием Otx2[242], который стимулирует нейронную пластичность, способствующую обучению и формированию новых связей между клетками. С помощью метода меченых атомов они смогли проследить за движением белка от сетчатки. В целом, по словам Хенша, «глаз сообщает мозгу, когда нужно становиться пластичным»[243]. Открытие того, что пластичность мозга обусловлена изменениями в сетчатке, реагирующей на визуальную стимуляцию, – это важное доказательство нашего основного тезиса о том, что мозг и психическую активность нельзя рассматривать отдельно от тела.

Уэббер почти не сожалеет о том, что ему удалось восстановить зрение, но несколько причин для сожаления у него все же остается. Когда он был слеп, больше всего его мучила неспособность видеть и узнавать эмоции на лицах людей; это заставляло его беспокоиться о собственной безопасности и множестве других неудобств. Однако, по словам многих незрячих людей, некоторые аспекты жизни приобретают большую глубину в отсутствие зрения, в том числе внутренние переживания. «Вы действительно кое-что теряете, когда можете видеть, – сказал он. – Раньше мое состояние ума было более спокойным и тихим; я ясно осознавал свои мысли, чувства и ощущения, поскольку моему разуму не приходилось блуждать в сети многочисленных ассоциаций, вызываемых поступающей зрительной информацией. Без зрения ощущение моих внутренних состояний было более непосредственным». Он считает, что привычка большинства людей полагаться на центральное зрение, особенно у тех, кто большую часть дня сидит за компьютером и смотрит на экран в полуметре от себя, формируется за счет ущемления периферийного зрения. Периферийное зрение дает видящему контекст событий. Центральное зрение, сфокусированное на подробностях, упускает контекст из виду. «Центральное зрение – это края, линии и детали, но они ни с чем не связаны, – говорит он. – Привычка к центральному зрению создает у нас ощущение отрешенности от происходящего, а это фундаментальная проблема».

«Вы хотите сказать, что чувствовали лучшую связь с окружающим миром, когда не имели центрального зрения?» – спросил я.

«Да, это так, – ответил он, и этот ответ удивил меня. – Когда вы чувствуете себя надежно защищенным, не видя мелких деталей, то в вашем организме преобладают эффекты парасимпатической нервной системы. Потом происходит резкий сдвиг, и вы осознаете всего себя, воплощенного в собственном теле». Он добавил, что после утраты центрального зрения, когда ему все больше приходилось полагаться на периферийное зрение, «моя интуиция стала более доступной и достойной доверия».

Самой большой переменой после возвращения зрения, кроме способности различать чужие эмоции, было «ощущение свободы воли: я мог более эффективно совершать манипуляции с окружающим миром. И я видел прекрасные вещи, особенно в глазах Кристины». Он имел в виду, что их отношения с Кристиной Долежал приобрели романтический характер.

Уэббер написал мне с острова Крит. Размышления об утрате центрального зрения открыли ему новые виды восприятия, навевавшие воспоминания об архетипической фигуре слепого провидца Тиресия, который говорил с Одиссеем в гомеровском Аиде, и, разумеется, о самом Гомере, который якобы был слепцом. В мире Гомера слепой человек никогда не возвращается в мир зрячих, но «видит» и даже «предвидит» то, о чем не подозревают другие люди.

В его письме я увидел понимание того, что иногда мудрость былых времен бывает более поучительной, чем современная наука, временами попадающая в тупик. Древние (включая буддистов и древних йогов, разработавших упражнения, которые помогли Уэбберу), не были ограничены механистической метафорой мозга, доминировавшей в науке последние четыреста лет. Они могли рассматривать зрение как развивающуюся способность психики, а значит, допускали возможность его направленного развития и совершенствования.

Однажды Уэббер написал мне как человек, оценивающий видимый мир с точностью, доступной лишь тому, кто совершил путешествие от зрения до слепоты и обратно. Он описал соседнее оливковое дерево, такое старое, что оно считалось национальным памятником: «Считается, что его возраст около трех тысяч лет. Это возвращает нас в Минойскую эпоху. Оно огромное – ствол весь увит прожилками и зияет дырами и пустотами… Размер его кроны составляет 14 метров. Оно по-прежнему приносит плоды… от 80 до 100 кг оливкового масла. Это меньше, чем в былые времена, когда оно давало больше 220 кг… Вот результат многолетней заботы и внимания. Только представьте, какие истории окружают такое дерево! В окрестностях есть много старых великанов. Они похожи на людей, которые просто пустили корни и тихо живут своей жизнью. Часто кажется, будто они танцуют, в то время как другие стоят, как судьи. В рощах этих древних деревьев ощущается дыхание разума, словно Афина до сих пор говорит и наставляет нас».

Я невольно задавался вопросом, пишет ли он только о дереве или еще и о том, как сильно изменил его жизнь естественный способ исцеления. Ведь этот способ основан на таком древнем знании, что большая его часть уже мертва, но то, что используется человеком, остается абсолютно живым.

Глава 7. Устройство для перезагрузки мозга

Использование нейронной саморегуляции для уменьшения патологических симптомов

I. Трость у стены.

Сначала он заметил, что ему становится трудно петь, что было настоящим кошмаром, так как пение было смыслом его жизни и единственным источником дохода. Потом он уже совсем не мог петь и лишь произносил слова. Еще через два года его голос стал тихим и тонким, так что он мог издавать только короткие, еле слышные фразы.

«Было мучительно видеть, как он теряет свой чудесный певческий голос, просто сердце разрывалось, – говорит Пэтси Хасманн, которая пятьдесят лет была его женой. – Я любила этот голос». Рон Хасманн был известным певцом на Бродвее, исполнявшим песни на телевидении и для кинофильмов; в 1960–1970-е годы его глубокий баритон можно было слышать повсюду. Он пел в «Камелоте» вместе с Робертом Гуле. Он был одной из звезд мюзикла «Годы Гершвина» вместе с Фрэнком Синатрой, Этель Мерман и Морисом Шевалье. Он блистал на Бродвее в мюзикле «Злачное место» и работал с ведущими актрисами, в том числе с Дебби Рейнольдс, Джули Лондон, Бернадетт Питерс и Джулиет Проуз, в полудюжине других бродвейских шоу. Он совершал концертные туры в качестве солиста на постановках «Сладкой Ирмы», «Плавучего театра», «Южной Пацифики» и «Оклахомы». В какой-то момент он появлялся в тринадцати рекламных роликах одновременно, участвовал в «Шоу Эда Салливана» и таких сериалах, как «Доктор Килдэр», «Стань умным», «ФБР», «Ровно в двенадцать часов» и «Аплодисменты». Он даже снимался в мыльных операх вроде «Поисков завтрашнего дня» и «Пока вращается мир». Когда Рон пел без микрофона в театральном зале на 3000 зрителей, каждый мог слышать его голос, в то время как другие исполнители не могли выступать без микрофона.

Басовый регистр начинает приобретать глубокое звучание после тридцати лет жизни певца и полностью раскрывается после сорока лет. Рон находился на пике формы в сорок четыре года, когда «все остановилось».

Как бывает со многими людьми, которые в конце концов получают диагноз «рассеянный склероз» (РС), врачам понадобилось целых девять лет для понимания того, что утрата голоса наряду с целым букетом других симптомов была следствием РС. При рассеянном склерозе иммунная система, вместо положенной атаки на инородные тела, обращается против головного и спинного мозга и атакует жировую (миелиновую) оболочку вокруг аксонов нервных клеток. Эта миелиновая оболочка играет роль изолятора и ускоряет прохождение электрических импульсов по нервному волокну от пятнадцати до трехсот раз. Нападение иммунной системы повреждает миелиновую оболочку и сам нерв, который она окружает; на месте повреждений образуются рубцы. (Слово «склероз» (sclerosis) означает «затвердевший и похожий на шрам».) Поскольку антитела могут атаковать миелин почти в любом месте головного и спинного мозга, то каждый пациент получает свой вариант РС, и симптомы болезни могут развиваться по-разному. Глубокий баритон Рона лишился своей красоты после серии таких атак. Сначала стали исчезать средние тона, а потом он внезапно лишился низких тонов, которые больше всего красили его голос. Он обращался ко всем специалистам по голосу, которые обслуживают исполнителей. На сцене режиссеры давали ему микрофон, чтобы голос можно было услышать, но потом уже нечего было усиливать. К тому времени, когда его певческая карьера завершилась, диапазон его голоса охватывал только одну октаву.

Затем, из-за повреждения нервов, контролирующих мочевой пузырь, он утратил способность начинать или прекращать мочеиспускание. «Потребность как будто исчезла, и мне приходилось напоминать себе о ней. Не было никаких сигналов». Мышцы его тела постепенно атрофировались, он испытывал жжение и онемение рук и ног. Потом ему стало трудно ходить из-за дрожи в ногах. На представлении «Сладкой Ирмы», когда Джулиет Проуз по сигналу побежала через сцену и бросилась ему в объятия, он упал и серьезно повредил спину.

Мышцы его рук и ног становились все слабее, и ему пришлось начать ходить с тростью; потом понадобились две трости, больше похожие на костыли. Иногда ему приходилось пользоваться электрической тележкой, и он набрал двадцать три килограмма из-за отсутствия физической нагрузки. Вскоре начались проблемы с равновесием. Стоя с закрытыми глазами, он не мог держаться прямо. У него появились трудности с глотанием – еще один устрашающий симптом. Он все чаще давился едой, потому что ствол мозга, который координирует последовательное сокращение глотательных мышц, перестал работать надлежащим образом. Но худшим симптомом была постоянная усталость. Дошло до того, что он мог лишь шептать в телефонную трубку около минуты, а потом его голос прерывался.

Многочисленные области, где нервы воспалены и зарубцованы, а миелиновая оболочка повреждена, называются бляшками и хорошо видны на томограмме. МРТ мозга Рона показало, что много бляшек образовалось в стволе мозга, который находится прямо над спинным мозгом и является одной из наиболее плотно «укомплектованных» частей человеческого мозга. Как мы узнали в главе 4, ствол мозга – это подкорковый регион, регулирующий базовые функции жизнеобеспечения: дыхание, кровяное давление, уровень бодрствования, температуру тела и еще несколько столь же важных. Это также центральная нервная магистраль: через ствол мозга проходят почти все сигналы, идущие от мозга к телу и обратно. Черепные нервы помогают регулировать большинство моторных и сенсорных функций, которые ассоциируются с головой, – движение и фокусировку глаз, выражение лица, движение лицевых мышц и их ощущения, голосовые мышцы, чувство вкуса, слух и равновесие. Один из них – блуждающий нерв – опускается непосредственно из черепа в тело. Он регулирует пищеварение, активность вегетативной нервной системы и проявление реакции «борись или беги». Как мы сможем убедиться, он даже влияет на некоторые аспекты деятельности иммунной системы, которая защищает тело от инфекций и травм.

Необычное устройство.

По случайному совпадению, школьный друг Рона тоже страдал рассеянным склерозом и имел проблемы с голосом. Теперь он был профессором на пенсии, жившим в Мэдисоне, и рассказал Рону, что в лаборатории Висконсинского университета изобрели странное устройство, которое кладут в рот для облегчения симптомов болезни. Он испытал это устройство на себе в ходе лабораторного исследования, и оно действительно помогло ему говорить громче. Изобретатели пользовались этим устройством для лечения целого ряда симптомов рассеянного склероза, не только проблем с голосом. В лаборатории с непривычным названием «лаборатория тактильной коммуникации и нейронной реабилитации» работали три человека: русский невролог (и бывший военнослужащий Советской Армии) Юрий Данилов, биомедицинский инженер (и бывший военный моряк) Митч Тайлер и электрик Курт Кацмазек.

Этих людей отобрал Пол Бах-и-Рита, основатель лаборатории. Недавно скончавшийся Бах-и-Рита был легендарной фигурой, одним из первых пропагандистов использования пластичности мозга для лечения болезней. Физик, работавший неврологом, он был первым среди ученых своего поколения, кто утверждал, что мозг сохраняет пластичность от колыбели до могилы, и пользовался этим пониманием для разработки устройств, способствовавших позитивным нейропластическим изменениям. Его устройства помогали слепым людям видеть и восстанавливали способность поддерживать равновесие у пациентов с механическими травмами мозга. Также в его лаборатории разработали компьютерные игры для пациентов, перенесших инсульт, чтобы они могли тренировать свой мозг и восстанавливать утраченные функции.

Когда Рон приехал в лабораторию, то увидел небольшую, скромно оборудованную комнату в старом здании. Она имела разгрузочную площадку перед входом, в коридоре шел ремонт, и по словам одного пациента, «это место не было похоже на дом научных чудес». Сам Рон думал: «Может быть, это сработает, а может, и нет. Что мне терять?» Члены группы изучили его медицинскую карту и провели тесты и записи, определявшие его способность ходить и сохранять равновесие. Они отвели его в университетскую лабораторию исследования голоса и записали его неразборчивую и прерывистую речь, которая отображалась как ряд маленьких точек на мониторе. После завершения всех необходимых тестов они достали устройство, о котором он слышал.

Оно было маленьким и умещалось в кармане рубашки. К нему была прикреплена тряпичная лента, и некоторые ученые носили его на шее как подвеску. Та часть, которую помещали в рот и клали на язык, напоминала широкую пластину жевательной резинки. На плоской нижней стороне находилось 144 электрода, которые испускали тройные электрические импульсы на частоте, приводящей к активизации максимального количества сенсорных нейронов языка. Эта плоская часть была подключена к электронной коробочке размером со спичечный коробок, которая находилась снаружи и была снабжена переключателями и световыми индикаторами. Юрий, Митч и Курт называли ее PoNS, пользуясь ироничным обозначением той части ствола мозга, которая называется pons (варолиев мост), одной из главных мишеней для их устройства. Акроним PoNS означает «портативный нейромодулирующий стимулятор», так как, задействуя пластичность мозга, он модифицирует и корректирует нейронные импульсы.

Ученые попросили Рона положить устройство в рот и стоять как можно прямее. Оно безболезненно стимулировало сенсорные рецепторы его языка волнами слабых импульсов. При этом возникало легкое покалывание, а когда оно исчезало, ученые крутили регулятор, немного усиливая ток. Через некоторое время они попросили Рона закрыть глаза.

После двух двадцатиминутных сеансов Рон смог тихо напевать мелодию. После четырех сеансов он снова мог петь, а в конце недели в полный голос исполнял «Старую реку».

Больше всего поражает, что после двадцати с лишним лет постепенного ухудшения состояния улучшение наступило так быстро. Рон по-прежнему страдал рассеянным склерозом, но теперь его нейронные сети функционировали гораздо лучше. Он приходил в лабораторию две недели с понедельника по пятницу, упражнялся со странным прибором, отдыхал и снова упражнялся. В первую неделю он проводил по шесть сеансов в день: четыре в лаборатории и два дома. Электронное тестирование его голоса показало значительное улучшение четкости и непрерывности речи. Другие симптомы рассеянного склероза тоже начали ослабевать. В день отъезда тот человек, который приплелся, опираясь на трость, станцевал чечетку перед учеными.

Я поговорил с Роном через два месяца после его возвращения в Лос-Анджелес. Он привез устройство с собой для тренировок и закрепления своих успехов. Теперь, когда его голос вернулся, он выпаливал слова; иногда мне приходилось просить его говорить помедленнее, чтобы я мог понимать сказанное.

– Вы можете представить, каково это: не петь двадцать семь лет подряд и вдруг снова запеть. Поразительно, что я мог связывать ноты и удерживать мелодию после четырех двадцатиминутных сеансов, я был так взволнован, что едва не разрыдался. Они просили меня напевать, пока эта штука находилась у меня во рту. Я постепенно осознавал, что мой голос становится сильнее. На следующий день Юрий сказал: «Вам не нужна эта трость». В тот же день я избавился от нее. На третий день я мог стоять с закрытыми глазами без какой-либо поддержки. Ко дню отъезда мой голосовой диапазон составлял две октавы. У меня был басовый баритон, и я снова мог брать нижнее «ми», как в то время, когда выступал перед зрителями, а когда я спел «Энни, бери свой пистолет», то добрался до «фа-диез». И… я снова мог громко петь! Я так распелся в лаборатории, что им приходилось затыкать уши. А теперь, когда я вечером выхожу гулять с собакой, то иду так быстро, что жена едва поспевает за мной.

Потом он спросил меня:

– Вы понимаете, что мы разговариваем уже целый час?

– Я не ожидал, что ваш голос будет звучать моложе, чем мой, – наконец сказал я. – Он звучит так, словно вы скинули несколько десятков лет.

Он немного подумал и рассмеялся:

– Что ж, может быть! Ведь я целых тридцать лет им не пользовался.

Почему язык – самый прямой путь к мозгу.

Прибор PoNS находится у меня во рту, когда я пишу эти слова, поскольку, как мне сказали, стимуляция обладает не только целебным эффектом, но и обостряет внимание, и мне хочется узнать его потенциал. Сигнал проникает лишь на 300 микрон под поверхность моего языка, стимулируя сенсорные нейроны, которые там находятся. (Микрон равен 0,001 миллиметра.) Устройство стимулирует нейроны как раз в достаточной степени, чтобы они посылали в мозг свои электрические сигналы, как это происходит, когда я кладу в рот еду и ощущаю ее вкус. Команда ученых годами трудилась над возможностью при помощи слабой электрической стимуляции вызвать активацию сенсорных нейронов, максимально близкую к той, которая возникает при прикосновении[244], с ритмичным чередованием серий из трех сигналов на частоте 200 Гц.

Но почему именно язык?[245] Потому что, как обнаружили ученые, язык представляет собой самый прямой путь к активации мозга в целом.

Язык – один из самых чувствительных органов тела. «Когда плотоядные животные стали передвигаться по поверхности суши, то первыми точками контакта с окружающими предметами были язык и кончик носа, – указывает Юрий. – И то и другое предназначено для исследования окружающей среды путем близкого контакта. Масса животных, от жирафов до насекомых, активно пользуется языком, который может совершать очень точные движения, поэтому мозг имеет прочную связь с ним». Человеческие младенцы на оральной фазе развития пытаются познавать мир, засовывая предметы себе в рот и ощупывая их языком. На языке существует 48 видов сенсорных рецепторов, из них 14 только на кончике, для ощущения прикосновения, боли, вкуса и так далее. Эти сенсорные рецепторы передают электрические сигналы по нервным волокнам в мозг. По оценке Юрия, от кончика языка идет от 15 000 до 50 000 нервных волокон[246], создающих огромную информационную магистраль. Устройство располагается на первых двух третях языка, где проходят два нерва, получающие сенсорную информацию от языковых рецепторов. Первый, язычный нерв[247], воспринимает осязательные ощущения, а второй, отросток лицевого нерва, воспринимает информацию о вкусе.

Эти нервы являются частью системы черепных нервов, непосредственно связанной со стволом мозга, который находится в пяти сантиметрах за обратной стороной языка. Главные нервные проводящие пути, входящие в мозг и выходящие из него, встречаются в стволе мозга. Он тесно связан с областями, ответственными за обработку движения, ощущения, настроения, когнитивных процессов и равновесия. Таким образом, электрические сигналы, которые поступают в ствол мозга, могут одновременно активировать большую часть головного мозга. Исследования с использованием МРТ и ЭЭГ, проведенные учеными из округа Мэдисон на людях, которые пользовались устройством PoNS, показали, что через 400–600 миллисекунд мозговые волны стабилизируются и все части мозга начинают срабатывать одновременно. Многие проблемы в мозге возникают из-за сбоев совместной работы нейронных сетей или из-за их слишком слабой активации. Но часто мы не можем точно понять, какие именно нейронные сети плохо работают, даже имея результаты МРТ или КТ. Из-за пластичности каждый мозг имеет несколько разные связи на микроскопическом уровне. Поэтому когда сканирование мозга выявляет повреждение какой-то области мозга у данного пациента, мы не можем быть стопроцентно уверены, что именно происходит в этой области. «Но наша стимуляция языка активирует весь мозг, – говорит Юрий. – Поэтому даже если я не могу видеть, где находится повреждение, это не так уж важно. Устройство включает мозг целиком».

После того как ученые стимулируют мозг пациента, они придумывают упражнения, чтобы помочь человеку восстановить утраченную функцию. Пациенту всегда предлагают пользоваться устройством для стимуляции мозга при выполнении соответствующего упражнения. Рона просили напевать мелодию; человек с проблемами равновесия будет стоять на доске для балансирования с закрытыми глазами, а человек с нарушенной ходьбой попытается идти, а потом бежать по беговой дорожке.

У языка есть еще одна особенность, почти не представляющая интереса для западных клиницистов, но интересующая Юрия Данилова, русского члена команды исследователей. В течение тысячелетий язык играл важную роль для постановки диагнозов в китайской и восточной медицине, поскольку это внутренний орган, который можно наблюдать извне.

Китайцы считали, что в человеческом теле есть энергетические каналы, называемые меридианами, по которым проходит энергия ци. Два больших меридиана[248] – «управляющий сосуд» и «центральный сосуд» – сходятся на нёбе у основания языка. Мастера боевых искусств, практики искусства тай-цзи и цигун, часто прижимают кончик языка к задней части нёба для связи с этими каналами, чтобы улучшить свои результаты. Меридианы выходят на поверхность кожи в акупунктурных точках. Эти акупунктурные точки, используемые в китайской медицине, оставались неизменными несколько тысяч лет. Но Юрий отмечает, что только сравнительно недавно было обнаружено, что несколько точек находятся на языке. Эти точки теперь используются в Гонконге[249] для лечения травматических повреждений мозга, болезни Паркинсона, церебрального паралича, проблем со зрением и других неврологических расстройств. Специалисты по акупунктуре часто пользуются электрической стимуляцией (электроакупунктурой) вместо иголок; вероятно, американское устройство тоже действует как разновидность электроакупунктуры.

Встреча с Юрием, Митчем и Куртом.

У Юрия Данилова рост больше ста восьмидесяти сантиметров, бритая голова и высокие монгольские скулы; от него исходит ощущение силы и невозмутимого спокойствия. Он родился в Иркутске, одном из старейших городов Сибири. Десять лет своего детства он провел за Полярным кругом, когда его родители, геологи-полярники, переехали в Норильск – промышленный город, построенный Сталиным. Половина местного населения побывала в ГУЛАГе, 100 000 заключенных похоронены в окрестностях города. Норильск – самый северный промышленный город в мире, и там бывает так холодно, что плевок замерзает на лету, не достигая земли. Личный температурный рекорд Юрия по пребыванию под открытым небом составляет –65° по Цельсию, нижнее значение шкалы термометра. После окончания университета в двадцать два года его отправили служить в Мурманск, который тоже находится за Полярным кругом. Иногда его военно-морское подразделение устраивало маневры на виду у арктических сил НАТО по другую сторону границы.

Научный интерес к восточной медицине появился у Юрия в раннем возрасте. Он рос в Сибири, и «там повсюду были китайцы со своими чаями и травами, мы пользовались китайскими лекарствами и акупунктурой в повседневной жизни». Еще в молодости он соорудил электрический прибор для определения акупунктурных точек на коже, регистрировавший изменения электрической активности над ними. Он пользовался акупунктурой для лечения зубной и головной боли.

Юрий стал успешным неврологом и работал в ведущей лаборатории страны в области зрительной неврологии в знаменитом Институте физиологии имени Павлова, который был частью АН СССР. Он получил кандидатскую степень по биофизике (что теперь позволяет ему работать с инженерами) и защитил докторскую диссертацию по неврологии в Институте имени Павлова. Его основной специальностью была зрительная неврология. Он проводил исследования нейропластических качеств зрительной системы мозга задолго до широкого признания того, что мозг имеет пластичную природу. По случайному совпадению, первая статья, которую он перевел на русский в 1975 году, принадлежала Полу Бах-и-Рите – человеку, основавшему лабораторию в Мэдисоне, где теперь работает Юрий. Он также хорошо изучил использование электрической стимуляции для лечения бессонницы и других проблем. Электрические приборы для улучшения сна, неизвестные на Западе, использовались в сотнях клиник по всему СССР.

Когда Юрий поступил в Институт имени Павлова, там работало две тысячи человек, в том числе пятьсот ученых, это был крупнейший интеллектуальный центр страны. Но экономический хаос, наступивший после развала СССР, привел к тридцатикратному сокращению штата сотрудников и почти довел некогда великий институт до полного крушения: больше не было денег на эксперименты, оборудование, электричество, содержание лабораторных животных, препараты или зарплаты. В начале 1990-х годов Юрий отправился в турне по шестнадцати американским университетам, где читал лекции о пластичности мозга и провел небольшую исследовательскую работу. Вернувшись в Россию, он нашел свою лабораторию опустевшей. Оборудование, на установку и наладку которого ушло двенадцать лет, животные, с которыми он работал, деньги на эксперименты – все пропало.

Когда Юрий приехал в Америку в 1992 году, он был единственным специалистом в своем роде. Он был опытным и закаленным неврологом, хорошо знакомым с восточными практиками движения, такими как йога, медитация и тай-цзи, и с русскими боевыми искусствами, включая систему, усовершенствованную российскими спецназовцами и телохранителями высших лиц государства. Пятнадцать лет спустя он обнаружил, что некоторые аспекты этих искусств, в сочетании с PoNS, могут быть чрезвычайно полезными для лечения неврологических расстройств и травм мозга, позволяя «перезагрузить» мозг пациентов.

В мэдисонской лаборатории Юрий работает непосредственно с пациентами, и по мере выявления сильных и слабых сторон устройства PoNS, делится этой информацией с коллегами, Митчем и Куртом.

Митч является биомедицинским инженером и координатором исследований группы. Он выполняет роль посредника между Юрием и другими медиками, которые сотрудничают с ними, и отвечает за научно-техническую базу исследований. Его задача – разобраться, как можно получать информацию через кожу.

Митч также занимается восточными боевыми искусствами, имеет черный пояс второй ступени и звание инструктора по таэквондо и ежедневно занимается осознанной медитацией. Он принимал участие в «холодной войне»: когда СССР запустил первый спутник, его выбрали как одного из самых способных молодых людей для участия в программе ускоренного изучения математики и технических наук. Потом он служил в американском флоте, где следил за русскими конвоями, субмаринами, эсминцами и коммуникациями. Митч и Юрий хорошо понимают друг друга: элегантный, изящный Митч, выросший в Калифорнии, и серьезный, прагматичный Юрий, выросший за Полярным кругом, похожи на две противоположности, которые притягиваются друг к другу. Митч понемногу учил русский с начальной школы, когда начал читать тезисы статей, недоступных на английском языке.

Сначала Митч учился на инженера высокотехнологичного электрического оборудования и не разбирался в биологии. «Я был немного высокомерным, – вспоминает он. – Кому нужна эта мягкотелая наука, клетки и прочие амебы? Я инженер! Мы собираемся покорить весь мир!» После автомобильной аварии в 1981 году, когда он получил трещину в позвоночнике и остался парализованным от пупка и ниже, его отношение изменилось. «Я был вне себя от ужаса, лежа в больничной палате и не чувствуя собственных ног. Я не знал, как работают нервы». Медсестра принесла ему экземпляр «Анатомии Грея», и «эта книга стала моей библией и зародила во мне интерес к тому, как я могу применить свое техническое знание работы электрических цепей к биологическим системам».

К 1987 году он совершенно поправился и стал работать в лаборатории Пола Бах-и-Риты. Пол был крупным мыслителем с далекоидущими идеями, и работа Митча хорошо дополняла его знания. Первым проектом Митча был проект в области сенсорной пластичности – разработка презерватива для людей с парализованными нижними конечностями, которые утратили чувствительность пениса[250]. Презерватив имел «сенсоры давления», определявшие фрикции во время полового акта и передававшие регистрируемую стимуляцию на электроды, «щекотавшие» часть тела, где сохранилась тактильная чувствительность. Оттуда стимуляция поступала в мозг. Разработчики надеялись, что это поможет деморализованным людям, лишившимся удовольствия от занятий любовью, испытывать половое возбуждение. Этот метод сработал.

Курт Кацмазек, третий член команды исследователей, является инженером-электриком. Он дольше остальных членов команды проработал с доктором Бах-и-Ритой, с которым он познакомился в 1983 году, еще будучи студентом. Теперь он старший научный сотрудник отделения биометрической инженерии Висконсинского университета. Курту немногим больше пятидесяти лет; у него длинные светлые волосы, и он производит впечатление человека, который добросовестно относится к своему делу. Еще мальчиком, жившим к северу от Чикаго, он любил изобретать, конструировать, чинить и улучшать электрические приборы. Он несколько лет проработал в мастерской по ремонту телевизоров. Даже сейчас его хобби – починка старых электронных устройств.

Курт проработал двадцать пять лет, изучая возможность трансляции комплексных элетрических сигналов, которые позволят передавать сложную информацию в мозг через раздражение кожных рецепторов. Работая вместе с Бах-и-Ритой, Митчем и другими учеными, он сконструировал устройство, передававшее зрительную информацию с камеры на язык, а потом в мозг, что позволяло слепым людям «видеть» (оно описано в книге «Пластичность мозга»). Информация подавалась на язык массивом из 144 электродов, и ученые нашли способы координировать последовательности подачи сигналов электродами по волнообразной схеме. Исследователи установили, что некоторые волновые схемы погружают людей в сон[251], как русские аппараты для лечения бессонницы; другие стимулируют бдительность, как происходит с людьми, которые принимают амфетамины или препараты из группы риталина[252].

В команде Курт отвечает за вычисления и глубокий анализ данных. Его гений в том, что он может взять концепцию и превратить ее в действующее устройство. Возможно, он лучший специалист в мире по использованию электрической стимуляции для передачи информации в мозг через кожу; он называет этот процесс «электротактильной стимуляцией». Его долгосрочные планы включают в себя объединение всех его наработок в общие методические рекомендации по разработке электротактильных устройств. Но эта большая задача отложена в сторону после изобретения PoNS, потому что теперь он постоянно переделывает и совершенствует прибор. «Я хочу, чтобы люди приходили сюда с тростью, а уходили без нее», – говорит он.

Начало истории устройства.

У стены в маленьком офисе Юрия стоит одна трость, которую они сохранили, первая, которая была оставлена в их крошечной лаборатории. Она принадлежала Черил Шлиц, которая пришла в лабораторию после пяти лет инвалидности, а ушла оттуда танцующей походкой. Офис Юрия некогда принадлежал основателю группы, Полу Бах-и-Рите. История выздоровления Черил и того, как Бах-и-Рита пришел к осознанию факта пластичности мозга, подробно описана в моей книге «Пластичность мозга».

В 1959 году Педро, шестидесятипятилетний отец Пола, перенес инсульт, который парализовал его лицо, половину тела и лишил его голоса. Врачи сказали Джорджу, брату Пола, что у Педро нет надежды на выздоровление. Джордж, студент-медик, еще слишком недалеко продвинулся в изучении медицины и не успел усвоить господствовавшую тогда доктрину о неизменности мозга. Поэтому он стал лечить своего отца без предвзятых идей. Спустя два года интенсивных ежедневных упражнений для мозга и улучшения координации движений Педро достиг полного выздоровления. После его смерти (он умер, поднимаясь на гору в возрасте семидесяти двух лет!), Пол сделал аутопсию и обнаружил, что 97 % нервов в стволе его мозга были разрушены. Пол понял удивительную вещь: упражнения, которые выполнял Педро, помогли реорганизовать и перестроить его мозг и создали новые области обработки информации и связи между ними в обход поврежденных инсультом участков. Это означало, что даже мозг пожилого человека сохраняет пластичность.

Исследования Пола были посвящены зрению. Одним из первых практических применений концепции нейропластичности была разработка устройства, позволяющего слепым людям видеть. «Мы видим мозгом, а не глазами», – говорил Пол, утверждая, что глаза являются лишь «портом передачи данных»: рецепторы (сетчатка) преобразуют информацию электромагнитного спектра – в данном случае свет – в электрические сигналы, которые передаются по нервам. Мозг не содержит образов или картинок (то же самое относится к звукам, запахам и вкусам); в нем есть только схемы электрохимических сигналов. На основании сравнительного анализа свойств кожи и сетчатки Пол определил, что кожа тоже может воспринимать образы. Это происходит, к примеру, когда мы чертим на коже ребенка букву «А», чтобы научить его этой букве. Осязательные рецепторы кожи преобразуют эту информацию в электрические сигналы, которые затем поступают в мозг.

Пол изобрел устройство, состоящее из камеры, фиксировавшей изображение, компьютера, преобразовывавшего полученное изображение в пиксельную схему и пластинки с электродами, помещавшуюся на языке. Электроды на этой пластинке передавали сигнал в соответствии с полученной от компьютера схемой. Это был прототип устройства, которым пользовался Рон Хасманн. Пол называл его устройством тактильного зрения. Каждый электрод функционировал как пиксель. Когда человек направлял камеру на изображение, некоторые электроды испускали слабые ритмичные электроимпульсы с интенсивностью, пропорциональной уровню освещенности. Импульсы разной силы обозначали оттенки серого, а отключенные электроды обозначали темноту. Изображение, которое фиксировалось камерой, появлялось на языке человека. Пол и его коллеги решили использовать язык как «порт передачи данных», потому что на языке нет слоя омертвевшей кожи и он остается влажным, что делает его превосходным проводником. Кроме того, в языке очень много нервных окончаний, что теоретически должно было сделать возможной передачу изображений с высоким разрешением.

Люди, которые были слепыми от рождения, после недолгой тренировки могли узнавать движение и близкие объекты; они могли различать лица «Бетти» и «Твигги»[253] и «видеть» сложные образы, такие как ваза перед телефоном. Слепой человек мог пользоваться устройством тактильного зрения для построения перспективы окружающего пространства и даже чтобы забросить в сетку баскетбольный мяч. Пол называл этот процесс сенсорной заменой. Это был прекрасный пример пластичности мозга, поскольку нейронные сети, отвечающие за осязание, перестраивались и образовывали связи со зрительной корой.

Но устройство тактильного зрения было не просто новым прибором, позволявшим слепому человеку видеть образы. Оно доказывало, что мозг в принципе можно перестроить с помощью сенсорного восприятия. Ощущения открывали прямой путь к преобразованию мозга.

В январе 2000 года Митч перенес тяжелую инфекцию, из-за которой сильно ухудшилось его чувство равновесия и появились частые головокружения. Он практически не мог стоять. Его интересовало, можно ли адаптировать устройство тактильного зрения для решения проблем с равновесием. Пол решил, что это возможно. Вместо камеры они использовали акселерометр – прибор, похожий на гироскоп, определяющий движение и изменения его положения в пространстве. Акселерометр лежал в шляпе в руках Митча, откуда передавал на компьютер информацию о положении в пространстве. Компьютер передавал полученные данные в электродную плату на языке Митча – так Митч получал информацию о своем положении. Если он наклонялся вперед, электроды давали ему слабую стимуляцию, и он испытывал ощущение пузырьков шампанского в передней части языка; если он наклонялся вбок, ощущение переходило на эту сторону языка.

Их первым пациентом была Черил Шлиц[254]. Пять лет назад прием антибиотика повредил 97,5 % ее вестибулярного аппарата (орган равновесия в среднем ухе), что привело к инвалидности. Она постоянно испытывала дезориентацию и нуждалась в поддержке, чтобы стоять прямо. Ей было чуть больше тридцати лет, но в лабораторию она пришла, опираясь на трость.

Когда Черил положила устройство в рот, она сразу же сориентировалась и успокоилась. Информация от ее языка, отправлявшаяся в ту часть ствола мозга, которая обрабатывает осязательные ощущения, затем находила путь в другую часть ствола мозга (вестибулярное ядро), которая отвечает за чувство равновесия. Ее первый сеанс работы с устройством продолжался не более минуты, но после него она смогла встать прямо на несколько секунд и чувствовала себя прекрасно. Следующий сеанс продолжался две минуты, и остаточный эффект сохранялся сорок секунд. Время сохранения этого эффекта увеличивалось при тренировке и практике, растягиваясь на целые дни, потом на месяцы, а через два с половиной года у нее не осталось необходимости регулярно пользоваться устройством. Благодаря тренировке мозг Черил сформировал новые нейронные сети. Она совершенно выздоровела. На этом месте заканчивается история, описанная в книге «Пластичность мозга».

Но история Черил не закончилась на этом. Она была так впечатлена своим выздоровлением, что решила вернуться к учебе и стать профессионалом по реабилитации. Она прошла стажировку в лаборатории Бах-и-Риты и стала обучать людей пользоваться тем устройством, которое помогло ей. Но она не могла и представить, кто окажется ее первым пациентом. Вскоре после выздоровления Черил я получил ужасную новость в электронном письме от Пола. Его мучил кашель, и, хотя он никогда не курил, у него диагностировали рак легких с метастазами в мозге. Он прошел курс цисплатиновой химиотерапии; рак отступил, и он смог вернуться к работе. Но химиотерапия практически лишила его способности поддерживать равновесие, так же как антибиотик уничтожил чувство равновесия у Черил. Черил пришлось обучать Пола пользоваться устройством, которое он помогал изобрести. Пол вернул себе способность поддерживать равновесие и снова вернулся к работе. Но в декабре 2005 года он написал мне, что «рак вернулся… у меня осталось совсем мало сил». Он продолжал работать до самой смерти и умер в ноябре 2006 года, примерно за год до того, как концепция нейронной пластичности наконец получила широкое признание.

Мертвая ткань, шумная ткань и новые мысли об устройстве.

Одной из последних опубликованных работ Пола была статья под названием «Можно ли восстановить функцию с двумя процентами сохранного нейронного субстрата?»[255] В ней он привел обзор результатов собственной работы, а также литературы по схожей тематике с данными о людях и животных, и обнаружил интересное совпадение. У его отца, Педро, было повреждено 97 % нервов, шедших от коры полушарий через ствол мозга в спинной мозг. Медицинское обследование показало, что Черил утратила 97,5 % клеток в вестибулярных ядрах. Свидетельства из других источников также показывали, что можно восстановить утраченные функции, опираясь лишь на два процента сохранившейся нервной ткани. Теория Пола заключалась в том, что реабилитация «выявила ранее существовавшие связи, которые до травмы не принимали активного участия в осуществлении утраченной функции». Такое «выявление» равнозначно нейропластической перестройке.

Но Пол, Юрий и другие члены команды считали, что трудности с равновесием у Черил начались не только из-за утраты функционирующей нервной ткани, но и из-за того, что ее вестибулярная система стала очень «шумной»: поврежденные нейроны испускали дезорганизованные, случайные сигналы, мешавшие остаткам здоровой ткани получать нужную информацию от рецепторов. Устройство для тренировки поддержания равновесия, которое давало Черил более точную информацию о ее положении в пространстве, помогало здоровым нейронам отличить сигнал от шума. Со временем ее мозг нейропластически укрепил сети, обрабатывавшие целевые сигналы, что привело к закреплению эффекта.

Как я писал в третьей главе, эффект «шумного» мозга с плохим соотношением сигнал/шум возникает при разнообразных травмах и расстройствах, когда сохранившиеся, но поврежденные нейроны не «умолкают», а продолжают испускать хаотичные электрические сигналы случайной амплитуды и частоты. В мозге эти искаженные сигналы нарушают работу здоровых нейронов, которым они передают бессмысленный поток информации, если только мозг не сможет отключить поврежденные нейроны. Говоря техническим языком, Черил имела плохое соотношение сигнал/шум. Это значит, что недостаточно четкие сигналы в ее нейронных сетях не распознавались из-за фонового шума других сигналов. Шумный мозг не может нормально выполнять свои функции и вскоре прекращает это делать. Так формируется выученная беспомощность.

Когда Черил попросили описать, как она воспринимала происходящее в ее мозге до и после использования устройства, она сказала: «У меня постоянно шумело в голове, но это был не тот шум, который я могла слышать, а скорее ощущение шума. Если бы вы могли слышать чувство смятения и замешательства, это было бы похоже. А мой мозг действительно находился в замешательстве, поскольку не знал, что ему делать. Я была полностью поглощена попытками встать, держаться прямо и дойти от точки А до точки Б. Это все равно что оказаться в помещении, где миллион человек говорят одновременно. Во всяком случае, такое ощущение возникало у меня в голове. Когда я положила устройство в рот, это было все равно что выйти из той комнаты. Я как будто стояла на берегу океана, и, боже мой, там было тихо и спокойно. Я словно вернулась домой».

Тем временем Юрий, ведущий невролог группы, обратил внимание на несколько важных моментов. Во-первых, когда Черил носила устройство, она как будто входила в глубокое медитативное состояние (тот вид расслабленного состояния, который, по моему мнению, сопровождает нейронную модуляцию и очень полезен для процессов нейропластического восстановления). Это было сюрпризом. Кроме того, она и другие люди с повреждениями вестибулярной системы, приходившие в лабораторию, стали замечать незапланированные положительные эффекты от работы устройства. Помимо достижения основной цели – восстановления чувства равновесия, – пациенты отмечали улучшение сна, сосредоточенности, настроения, координации движений и способности одновременно выполнять несколько задач. Терапия помогала пациентам с разными диагнозами, такими как инсульт и черепно-мозговые травмы. Некоторые пациенты с болезнью Паркинсона, которые пришли из-за нарушения чувства равновесия, обнаружили, что все моторные симптомы в значительной степени сгладились.

Первоначальная рабочая гипотеза состояла в том, что устройство, которым пользовалась Черил (получившее название мозгового интерфейса), передавало в ее мозг точную информацию о положении тела в пространстве через электрическую стимуляцию, и что эти сигналы успокаивали «шумный» мозг, будучи значительно четче искаженных сигналов от поврежденных тканей. Четкие сигналы поступали в 2,5 % ее сохранных нейронов, активировали их, помогали выстраивать более прочные связи и (возможно) привлекать другие части мозга к поддержанию равновесия. Электрическая стимуляция была носителем этой ценной информации.

У Юрия появилась крамольная мысль: он заподозрил, что электрическая стимуляция сама по себе была важной частью лечения. Ведь если только информация о положении тела в пространстве оказывала целебное действие, то ее источник не должен был играть особой роли. Но состояние Черил не улучшалось от того, что она смотрела на стену с прямыми линиями, или от прикосновения терапевта к ее плечу, когда она начинала клониться в сторону. И оставался открытым вопрос: почему устройство помогало решать множество других проблем, возникающих при повреждениях мозга?

Юрий заподозрил, что электрическая стимуляция сама по себе активизировала восстановление, как и русские аппараты для лечения бессонницы[256]. «Юрий стал первым сторонником идеи, что электрическая стимуляция языка способствует переменам в мозге», – говорит Митч. Примерно в то же время другая группа исследователей в другой лаборатории провела исследование, сравнивая пользователей оригинального устройства, разработанного в лаборатории Бах-и-Риты, с контрольной группой, использовавшей модифицированный вариант устройства, испускавший случайные электрические сигналы, не зависящие от положения человека в пространстве. При разработке дизайна исследования предполагалось, что случайная стимуляция не несет полезной информации. «Нет! – возразил Юрий. – Это нехорошая контрольная группа: электрической стимуляции самой по себе будет достаточно». Так и случилось.

Юрий пришел к выводу, что путь электроимпульсов от прибора, поступавших через сенсорные нейроны языка в ствол мозга, не заканчивался на этом. Судя по всему, нейроны ствола посылали электрохимические импульсы в другие части мозга, активируя целые функциональные системы, в том числе те области, которые регулируют сон, настроение, движение и ощущения. Эта гипотеза была подтверждена при помощи томографического исследования мозга пациента во время использования устройства. Большая часть его мозга была «освещенной», то есть находилась в активном состоянии.

Этот результат помог объяснить, каким образом устройство могло содействовать исчезновению других симптомов, особенно когда Юрий совместил его использование с выполнением соответствующих психических и физических упражнений и/или необходимой стимуляцией. И раз устройство могло облегчать разные симптомы, возможно, его стоило применять для помощи пациентам и с другими диагнозами? Ученики Пола, горевшие желанием продолжить его работу, стали понемногу подозревать, что в их руках находится разработка, на основе которой можно сконструировать многофункциональный стимулятор мозговой деятельности. Поэтому они создали новое устройство (PoNS), которое вместо информации о положении тела в пространстве передавало просто постоянную стимуляцию.

Юрий знал о двух других видах стимуляторов, работавших по методу PoNS и активировавших мозг слабыми электрическими импульсами. При стимуляции блуждающего нерва (VNS) электрод обвивается вокруг левого блуждающего нерва (черепного нерва, проходящего возле сонной артерии), который направляет стимулирующий сигнал в одиночный тракт (tractus solitarius) ствола мозга, одну из целевых областей при работе с устройством. Иногда VNS успешно применяется для лечения депрессии, но для внедрения в грудную клетку стимулятора нужна хирургическая операция. Другой вид подобных устройств, работавших по методу глубокой стимуляции мозга (DBS), с некоторым успехом использовался для лечения пациентов с болезнью Паркинсона или депрессией для прямого воздействия на нейронные сети. Но для DBS хирург должен внедрить электроды в глубинные структуры мозга. PoNS же просто держат во рту, как ребенок держит леденец.

Настало время собирать пациентов с разными диагнозами и оценивать, как это новое устройство сможет помочь им.

II. Три сбоя: болезнь Паркинсона, инсульт и рассеянный склероз.

Болезнь Паркинсона.

Анна Рошке страдала болезнью Паркинсона в течение двадцати пяти лет. Сейчас ей восемьдесят лет, а первые симптомы появились около шестидесяти. Ее привезли для лечения из Германии в Висконсин, но и там врачи были не в силах помочь ей. Она не могла ходить, сохранять равновесие, не могла налить молоко в стакан, не расплескав его, или унять дрожь в конечностях. Ее речь была замедленной, она не могла поддерживать разговор без усилий. Ее сын Виктор Рошке, молекулярный биолог, который разрабатывал препараты для борьбы с раком, рассказал: «Она находилась в очень плохом состоянии. Тремор был главной проблемой. Врачи регулировали дозировки лекарств, и они до некоторой степени сдерживали болезнь… но в какой-то момент врачи сказали, что больше ничего не могут поделать. Они перебрали все имевшиеся варианты лечения». Она знала, что на ранней стадии болезни она еще сможет нормально двигаться, и надеялась быть полезной, занимаясь мелкими делами, например выпечкой пирожных для внуков. Но, прогрессируя, болезнь почти полностью лишила ее подвижности, и большую часть дня Анна могла только глядеть в окно или смотреть телевизор.

У ученых были основания предполагать, что устройство PoNS сможет помочь ей. Недавние томографические исследования на пациентах с двигательными расстройствами показали, что во время использования PoNS активируется бледный шар (globus pallidus) – та часть мозга, которая становится гиперактивной при болезни Паркинсона.

После двух недель PoNS-терапии к Анне вернулась способность говорить и ходить, а тремор конечностей уменьшился. Она больше не нуждалась в ходунках и «вполне нормально могла ходить, – говорит Виктор. – Мы также отметили заметное улучшение речи. Если не обращать внимания на тремор, она выглядела как обычный человек».

Анна продолжала регулярно пользоваться устройством. Во время следующего визита Виктору рассказали, что его восьмидесятилетняя мать самостоятельно красила потолок, стоя на столе. «Это была жуткая история», – смеется он, вспоминая, что его мать всегда была активной и деятельной. С учетом того, насколько болезнь успела нарушить ее способности к движению и поддержанию равновесия, «было поразительно, что она смогла сделать это и не упасть». Теперь она днем гуляет в парке, двигаясь быстро и легко, и готовит пирожные для своих внуков.

Анна не избавилась от болезни Паркинсона, но ее подвижность улучшилась настолько, что она почти не ощущает симптомов. «Я скептически относился к этому устройству, – говорит Виктор. – Ведь я ученый и доверяю только научным данным. Но когда я увидел результаты его применения, особенно в сфере когнитивных способностей и координации движений, то был вынужден признать, что устройство очень эффективно».

Инсульт.

Мэри Гэйнс живет на Манхэттене. Ей пятьдесят два года, у нее светлые волосы, румяные щеки и большие глаза. В 2007 году она была директором частной школы, где проработала двадцать два года. Американка, выросшая в Европе, она говорила по-французски, по-итальянски и немного по-немецки и по-фламандски. Когда ей еще не исполнилось пятидесяти лет, она перенесла тяжелый инсульт, вызванный лопнувшим кровеносным сосудом в мозге. Все началось как серия «микроинсультов». Сначала она заметила тяжесть в руках и ногах, потом начала видеть вспышки перед глазами. Ее партнер Пол довез ее до больницы. «Я находилась внутри магниторезонансного томографа в пресвитерианской клинике Нью-Йорка, когда случился большой инсульт, – рассказывает она. Классический инсульт левого полушария почти обездвижил правую сторону ее тела и повлиял на речь. – Я не могла говорить, писать, читать, кашлять и вообще производить какие-либо звуки. Я была немой».

У нее также появились проблемы с мышлением: она не могла отфильтровывать ненужную информацию, испытывала сенсорную перегрузку и не понимала речь других людей, поскольку отвлекалась на фоновый шум. Здоровый мозг автоматически сортирует информацию и определяет, что заслуживает внимания. «После инсульта мне приходилось сознательно оценивать каждый звук, тень и почти все запахи, чтобы определить, что представляет опасность», – сказала Мэри. Обработка визуальной информации замедлилась настолько, что, сидя в автомобиле на пассажирском месте, она не могла разобраться в движении транспорта. «Я постоянно играла в догонялки», – сказала она. Утратив способность различать опасное и безопасное, ее нервная система теперь всегда находилась в симпатическом состоянии «борись или беги».

Она не могла выполнять простейшие жесты и движения, например включить и выключить плиту. Простые задачи изнуряли ее, она оказалась изолированной от общества. Мэри стала ежедневно посещать занятия по речевой реабилитациии в клинике Хелен Хейес, где лечили афазию (системное нарушение речи) и дизартрию (неспособность правильно артикулировать звуки). «Я сидела, слушала разговоры других людей и не понимала, о чем они говорят». Через полгода она попыталась вернуться к работе, но ничего не вышло. «Я думала, что мне придется жить с этим всю оставшуюся жизнь».

Получив инвалидность, она четыре с половиной года старалась добиться улучшения своего состояния, но большая часть симптомов так никуда и не делась. Потом она случайно узнала, что в Мэдисоне, где жила ее сестра, есть лаборатория, занимающаяся постинсультной реабилитацией. В январе 2012 года она приехала туда на две недели. Как и многие, кто долго болел и перепробовал все методы традиционной терапии в ведущих клиниках, она скептически относилась к этому визиту.

«На второй день в лаборатории я почувствовала перемены, и мне было трудно поверить в их реальность, – сказала она мне. – Дело в том, что мне казалось, «я хочу, чтобы это было правдой, поэтому я воображаю всякие вещи». Но когда я вышла на ланч во второй день, по моему мозгу словно провели расческой, и я больше не ощущала спутанности». Ее когнитивные проблемы с сортировкой внешних стимулов куда-то исчезли. Реакция «борись или беги» начала отключаться. К ней внезапно вернулось периферийное зрение, и она смогла воспринимать зрительную информацию в реальном времени. «На третий день я ощутила прилив энергии. И, господи, я могла разговаривать с человеком на другом конце стола и слышать его. Это вызвало у меня эйфорию.

Пришлось успокаивать себя, так как я не хотела, чтобы меня считали сумасшедшей. Устройство изменило мою жизнь».

После двух недель в Мэдисоне она вернулась домой, взяв устройство с собой, и пользовалась им от трех до пяти раз в день. К марту 2012 года ее домашняя терапия продолжалась уже два месяца. Лишь однажды запнувшись, она сказала мне: «Я знала, что мне еще предстоит упорная работа, но чувствовала себя почти как прежде… Думаю, самое главное достижение состоит в том, что я снова могу ощущать «поток», вещи опять стали моим естественным окружением. Теперь я получаю удовольствие от повседневных дел и просто от того, что чувствую себя живой». Раньше она едва могла прочитать статью в газете, «а теперь я могу читать все, что хочу».

Использование устройства PoNS изменило жизнь Мэри, выздоровление все же было неполным, и ее до сих пор каждую неделю мучают головные боли. Сначала она думала, что будет пользоваться устройством так долго, как предлагали ученые, но остановилась через полгода, когда поняла, что достигнутые успехи остаются при ней без повседневной практики. «Теперь я практикую йогу, медитирую, занимаюсь уборкой в доме и в саду и с большим удовольствием готовлю. Больше всего меня радует свобода, и я каждую секунду наслаждаюсь ею».

Рассеянный склероз.

Макс Курц, заведующий отделением физиотерапии в медицинском центре Университета Небраски – ученый, специализирующийся на биомеханике и контроле движений. Он возглавлял первое исследование устройства за пределами лаборатории в Мэдисоне. Юрий, Митч и Курт нуждались в подтверждении эффективности их устройства от других ученых. Для этого другие группы должны были воспроизвести их лабораторные результаты. В качестве испытуемых в исследовании Курца выступали люди с рецидивным и перемежающимся рассеянным склерозом, а также с прогрессирующим рассеянным склерозом. Восемь пациентов дважды в день приходили на сеансы PoNS-терапии в клинику в течение двух недель, после чего каждый из них получал устройство для домашнего использования на следующие двенадцать недель. Большинство приходили на первые сеансы с тростью, а один на костылях.

«Перемены, которые мы увидели, были очень заметны, – сказал Курц. – И они были действительно быстрыми, более быстрыми, чем при обычной клинической терапии». Все семеро пациентов, которые вначале приходили с тростью, «теперь могли ходить без дополнительной опоры дальше и быстрее, подниматься и спускаться по лестнице, не держась за перила. Для нас это выглядело очень убедительно». У людей не только улучшалась походка и чувство равновесия, но и регрессировали другие симптомы рассеянного склероза, что указывало на процесс общего оздоровления. «Пациенты говорили, что стали лучше контролировать мочевой пузырь и лучше спать, – сказал мне Макс. – Мы не лечили эти симптомы, но они исчезали». Пациент, который был прикован к инвалидной коляске, смог перебираться с нее на кровать, перекатываться на бок, вставать на колени и сохранять равновесие в этом положении. «Мы совершенно не ожидали увидеть такой прогресс у этого пациента», – сказал Курц.

«У одной женщины был сильный тремор головы и рук, который постепенно исчез». До эксперимента никакие лекарства не могли справиться с этим тремором. «В начале эксперимента ее походка была вихляющей, – сказал Курц. – Она пришла к нам с тростью и избавилась от нее. Она научилась самостоятельно ходить и даже бегала в конце исследования. Уже через две недели она могла перепрыгнуть через скакалку. Мы не верили своим глазам. Человек с такими серьезными проблемами с равновесием вдруг начинает прыгать через скакалку! Некоторые вещи были просто необъяснимы».

Женщиной, о которой он говорил, была Ким Козельски. Она смогла остановить, а потом развернуть вспять развитие своей болезни. Ким, увлеченная спортсменка и хорошая теннисистка, поступила в колледж по спортивной стипендии. Рассеянный склероз настиг ее в двадцать шесть лет, когда она работала менеджером. Болезнь подкралась незаметно. Сначала она начала ощущать покалывание в ногах, распространившееся на руки. Потом у нее появились нейропатические боли в ступнях, кистях, шее и спине. Затем рассеянный склероз атаковал ее чувство равновесия, так что она постоянно натыкалась на стены и начала подволакивать ногу при ходьбе. У нее появилось двоение и даже троение в глазах. Когда она пыталась попасть ракеткой по мячу на теннисном корте, то промахивалась сантиметров на тридцать. Раньше она играла на фортепиано, но от этого пришлось отказаться. Тремор головы стал настолько сильным, что постороннему человеку могло показаться, будто она постоянно от чего-то отнекивается. У нее начали подгибаться колени, и в конце концов ей пришлось ходить с тростью; ее муж Тодд, который работал детективом в отделе по расследованию убийств, вывозил ее в инвалидной коляске на долгие прогулки. Она испытывала постоянную усталость. Неспособность ясно мыслить, запоминать слова и оценивать события в реальном времени привели к увольнению с работы. Томографическое сканирование показывало наличие рубцовой ткани от рассеянного склероза во всех отделах ее головного и спинного мозга.

Сиделка Ким посоветовала ей принять участие в исследовании доктора Курца. Спортсмены и музыканты часто оказываются хорошими пациентами, потому что им не привыкать к постепенной выработке профессиональных навыков. Через два дня использования PoNS, по словам Ким, она «была более уравновешена, не натыкалась на стены и ощущала прилив сил. Я снова чувствовала себя нормальной, – настолько нормальной, насколько это возможно при таком диагнозе». Когда она начинала пользоваться устройством, то могла идти по беговой дорожке со скоростью полтора километра в час, держась за поручни. Через две недели она шла со скоростью четыре километра в час. Дома она проводила два двадцатиминутных сеанса PoNS в день, один для равновесия, а другой во время ходьбы и работы по дому. К началу четвертой недели она могла идти со скоростью пять с половиной километров в час, не держась за поручни. «Какая свобода!» – восклицает она. Через одиннадцать недель Тодд бросал ей мячи на теннисном корте, чтобы она тренировалась попадать по ним. «Она отбивала мячи так быстро, что мне приходилось уворачиваться», – вспоминает он.

Теперь, год спустя, она ходит без трости и снова может играть на фортепиано. Нельзя сказать, что ее состояние радикально улучшилось: постоянная усталость и когнитивные проблемы по-прежнему мешают ей вернуться к нормальной работе. Но она стала гораздо более активной, меньше страдает и наконец получила надежду. Они с Тоддом ходят в кино, ужинают в ресторанах, отправляются на прогулки и наслаждаются совместной жизнью.

III. «Треснувшие горшечники».

Джери Лейк.

PoNS весьма успешно помогал людям с болезнью Паркинсона и рассеянным склерозом (и то и другое – прогрессирующие нейродегенеративные заболевания), и исследователи задумались, может ли он помочь людям, получившим травму мозга. Они распространили информацию о том, что заинтересованы в работе с пациентами, страдающими от последствий черепно-мозговых травм, чье состояние не улучшилось в результате традиционных методов лечения.

Джери Лейк, сорокавосьмилетняя практикующая медсестра, ехала на велосипеде холодным февральским днем. «Я стала ездить на работу на велосипеде шесть лет назад, – говорит она. – У нас бывает немного снега на дорогах, но я каталась при любой погоде. Я остановилась на перекрестке и быстро поехала дальше, но тут автомобиль, не включивший поворотник, вывернул мне навстречу. Мне пришлось быстро тормозить, и велосипед опрокинулся. Не помню точно, что произошло потом. Автомобиль не задел меня, но я оказалась на обочине. Удар был такой силы, что мой шлем треснул».

В прошлые выходные она устроила шестидесятикилометровую велопрогулку, после которой они с сыном тренировались еще час, готовясь к велогонке на дистанции 800 км, в которой принимают участие каждый год. Даже находясь не на пике физической формы, Джери проезжала от 120 до 160 километров каждую неделю, поскольку «так я проясняла голову». Это бодрая, миниатюрная женщина с коротко стриженными каштановыми волосами; она не любит сидеть на месте и происходит из семьи «энергетических наркоманов… тех людей, которые не выносят бездействия». Она специализировалась в области акушерского ухода и была старшим партнером частной практики в Чемпейне, штат Иллинойс, работавшей круглосуточно. Свободное от работы время она проводила со своими четырьмя детьми или с мужем Стивой Рейберном, который преподает Шекспира, или отправлялась на пешие или велосипедные прогулки. Она круглый год ездила на велосипеде.

После инцидента она встала и проехала остаток пути до работы. Там коллега, обеспокоенный ее состоянием, отвел ее в пункт неотложной помощи. У нее кружилась голова, ее тошнило, она не могла ясно думать. Трещина на ее шлеме находилась за правым ухом – это означало, что удар пришелся на височную и затылочную доли. На ее правом плече и бедре остались синяки. Врач диагностировал сотрясение мозга, отправил ее домой, выписав обезболивающие препараты и назначив постельный режим. Это случилось в среду. Она проспала следующие несколько дней. В субботу ей позвонили с работы; муж не хотел отпускать ее, но Джери сказала: «Нельзя отлеживаться, когда речь идет о партнерах», и ушла.

«Когда я стала принимать доклады от акушерок, которые сдавали смену, я не понимала смысла их слов, – говорит она. – Я просто не понимала, что они говорят, и начала плакать. Все выходные я была в тревоге, меня беспокоила каждая мелочь».

Она стала чрезмерно чувствительной к тихим звукам. Она не могла есть, потому что клацанье столовых приборов и тарелок пугало ее. Реакция «борись или беги» была запущена, и затормозить ее теперь было уже непросто. «Если кто-то издавал звук, меня приходилось отскребать с потолка, я начинала дергаться и неудержимо рыдать, и прекращалось это, только когда я ложилась спать». Она так же болезненно реагировала на свет и могла спокойно находиться только в полутемной комнате. Ее мозг как будто больше не мог отфильтровывать звуки, движение, свет и другие второстепенные стимулы, а когда она пыталась это сделать, у нее начиналась сильная головная боль. О работе не могло быть и речи.

Потом она утратила контроль над мышцами. Значительная часть травмированной области приходилась на правую сторону ее мозга, управляющую движением левой стороны тела. Джери начала ронять вещи, мышцы с левой стороны почти не подчинялись ей. «Моя левая рука и левая нога начали дергаться и дрожать».

В понедельник у нее онемело лицо. Один из ее партнеров, опасавшийся медленного кровоизлияния в мозг, снова отвез ее в пункт неотложной помощи. Хотя ей поставили диагноз «травматическое повреждение мозга», она чувствовала, что ее не воспринимают всерьез. «Врач сказал, что у меня онемело лицо от гипервентиляции, но я знала, что это не так, поскольку онемение началось еще до того, как я стала волноваться. Они меня не слушали. Медсестра заявила, что я не смогу заниматься высшей математикой в течение полугода, а врач добавил, что будет молиться за то, чтобы я успокоилась. Муж сказал, что никогда не видел меня такой рассерженной».

Проблемы Джери далеко не ограничивались неспособностью заниматься высшей математикой. Она невероятно быстро утратила все когнитивные функции. Когда она пыталась говорить, то либо мямлила, либо задыхалась, либо смотрела на рукомойник и называла его туфлей. Она утратила способность поддерживать равновесие, постоянно падала назад и не могла выпрямиться.

У нее начало отключаться зрение. Она не видела предметы с левой стороны от себя и стала натыкаться на вещи, находящиеся слева. Она утратила способность видеть перспективу и трехмерное зрение. Поездка в автомобиле внезапно стала очень пугающим мероприятием, потому что она не понимала, где находятся другие машины. «Я то и дело кричала, поскольку мне казалось, что проезжающие автомобили вот-вот врежутся в нас. Все вокруг выглядело угрожающим». Чтобы перевозить Джери, члены ее семьи занавешивали окна автомобиля и укладывали ее на заднем сиденье с закрытыми глазами.

При ходьбе она не чувствовала уклона поверхности, поэтому мужу приходилось кричать «вверх!» или «вниз!», чтобы она не спотыкалась. Ей казалось, что узоры на ковре двигаются, как и шрифт на странице. Она утратила способность фокусировать взгляд на предметах и страдала от двоения в глазах (это расстройство называется посттравматическим визуальным синдромом). Ей прописали призматические очки для устранения этой проблемы, но она по-прежнему не могла сфокусировать взгляд.

Энергичная, самоуверенная спортсменка и руководительница теперь впала в уныние. Ее ощущения, движения и эмоциональные реакции больше не были подвластны ей. Один из коллег Джери, знавший, насколько она обычно вынослива, был встревожен резким ухудшением ее состояния. Он посоветовал ей обратиться к неврологу, который диагностировал постокоммоционный синдром. Он считается более тяжелым диагнозом, чем сотрясение мозга, так как симптомы сохраняются намного дольше. Невролог рекомендовал Джери оставаться дома и отдыхать следующие полгода, что она и сделала.

Через шесть месяцев нейропсихолог показал ей серию фотопортретов. Результат был неутешительным – Джери не понимала, что некоторые фотографии повторяются. Она утратила способность различать и узнавать человеческие лица. Нейропсихолог сказал, что в течение года не может быть и речи о возвращении на работу; через год она должна была прийти на повторный осмотр для оценки ее состояния.

Дома у нее все валилось из рук; она не могла приготовить обед или постирать белье и чувствовала себя обузой для мужа, который продолжал заботиться о ней. Хотя он «ни разу не дрогнул», ей казалось, что она больше не выполняет свою роль в семье. «Я всегда была мамой, собиравшей детей вместе, любившей шум и суету, я знала всех друзей моих детей. Теперь мама превратилась в чрезмерно хрупкое существо. Если случалась какая-нибудь мелочь, она выходила из себя, плакала и спала целую неделю».

По окончании года она снова пришла к нейропсихологу, который не увидел никакого прогресса. Он сказал: «У вас устойчивая дисфункция правого полушария и фронтальных долей. Вы не можете вернуться к акушерской работе и, боюсь, вообще не сможете работать. Вы просто не сможете выполнять свои обязанности. Большая часть функций, которые могут быть восстановлены, восстанавливаются в течение первого года после травмы. Хотя, конечно, есть надежда, что вам станет немного лучше к концу второго года». Все вокруг старались не вылечить ее мозг, а научить жить с новыми проблемами или «компенсировать» их, находя пути обхода появившихся ограничений. «В общем, мне сказали: “Смирись с тем, что у тебя осталось”», – говорит она. В течение нескольких месяцев еще несколько клиницистов повторили, что ее состояние является устойчивым.

Термин «сотрясение мозга» часто используется врачами как синоним слабой мозговой травмы. Большинство людей с таким диагнозом возвращается к прежнему укладу жизни примерно через три месяца[257]. Но на самом деле определить, что травма была «слабой», мы можем, только если наблюдаем быстрое исчезновение симптомов. Иногда, даже если пациенты чувствуют себя лучше, они «не выходят из леса», особенно если речь идет о множественных сотрясениях. В этом случае в мозге могут начаться вялотекущие патогенные процессы, приводящие к долгоиграющим последствиям. Если симптомы сохраняются дольше трех месяцев с момента травмы, диагноз меняется на «посткоммоционный синдром», как это произошло с Джери. Травмы головного мозга сейчас являются основной причиной смертей и инвалидности среди молодых людей[258].

Многие люди привыкли думать, что раз сотрясения называются «слабой травмой мозга» и не считаются слишком серьезной травмой у спортсменов, то о них не стоит особенно беспокоиться. Люди полагают, что сотрясения приводят лишь к временному нарушению или изменению психических функций, и если футболист смог промямлить: «Я в порядке», и вернуться в игру, значит, ничего серьезного с ним не случилось. Но недавние исследования игроков Национальной футбольной лиги и других спортсменов показывают, что повторные сотрясения в девятнадцать раз увеличивают риск ранней манифестации болезни Альцгеймера[259], нарушений памяти, неврологических проблем и депрессии. Многочисленные слабые травмы головного мозга могут приводить к дегенеративному процессу, называемому хронической травматической энцефалопатией. Она бывает не только у футболистов, которые часто получают сотрясение мозга. Исследователь Робин Грин и его коллеги из Университета Торонто показали, что пациенты с ЧМТ (черепно-мозговыми травмами) иногда проходят стадию симптоматического выздоровления, но впоследствии их состояние может резко ухудшиться без видимых причин[260], возможно, из-за дегенеративных процессов в мозге.

Другая причина, по которой симптомы сотрясения часто считаются не стоящими внимания, состоит в том, что результаты МРТ и КТ сразу после сотрясения обычно выглядят относительно нормально, даже при повреждении тканей. Когда голова, которая движется в пространстве, сталкивается с каким-либо предметом, мозг внезапно тормозит, упираясь во внутренний свод черепа. Потом он, как правило, отскакивает назад и ударяется о противоположную часть черепа. Из-за этих ударов нейроны высвобождают химические вещества и нейротрансмиттеры, которые не должны были попасть в межклеточную среду. Это приводит к воспалению, искажению передачи электрических сигналов, повреждению и отмиранию мозговых клеток и к метаболической депрессии.

Последствия сотрясения мозга привязаны к месту удара не больше, чем трещины на оконном стекле к месту удара молотком. Ударные волны от столкновения расходятся по всему мозгу. Оно влияет не только на тела нейронов, но и на аксоны. Аксонную травму можно наблюдать лишь с помощью нового вида томографии, так называемой диффузионно-тензорной МРТ. Поскольку аксоны обеспечивают взаимодействие разных областей мозга, их повреждение может вызывать проблемы в любой области. Так же могут пострадать любые функции – сенсорные, моторные, когнитивные и эмоциональные, – которые требуют согласованной работы разных отделов мозга. Сотрясение нарушает работу мозга в целом, независимо от места первоначального физического удара. Возможно, это объясняет, почему у людей, получивших удары в разные части головы, наблюдаются настолько сходные симптомы.

Джери знакомится с Кэти.

Однажды логопед Джери сказал ей: «Только что произошла очень странная вещь. Женщина с такой же травмой, как у вас, недавно стала моей пациенткой, и мне на секунду показалось, что это вы снова вошли в мой кабинет». Травма новой пациентки была более недавней, и она примерно на год отставала от Джери в борьбе со своими проблемами. Логопед посоветовал обеим женщинам познакомиться и поддерживать друг друга, что они и сделали.

Кэти Николь-Смит, медик-технолог средних лет, жившая в Чемпейне (штат Иллинойс), ехала домой с работы, когда ее автомобиль попал в тройную аварию. Сначала в нее врезались сзади, и почти сразу второй водитель, не успевший остановиться, врезался в нее сбоку. Кэти ударилась головой и получила так называемую хлыстовую травму. У нее развилась амнезия. Как и Джери, она получила диагноз «ЧМТ», поскольку сразу же после инцидента у нее появились характерные симптомы. Но они не уменьшились со временем. Она страдала от сильных головных болей и много спала; свет так беспокоил ее, что при дневном свете ей приходилось закрывать глаза; она не могла держать вещи и нормально ходить, испытывала проблемы с координацией и равновесием, не могла определить свое положение в пространстве и наклон поверхности. Ее кратковременная память работала так плохо, что пригорало все, что она готовила. Она утратила трехмерное зрение, «так что все казалось плоским», и страдала от двоения в глазах: «Казалось, будто мои очки намазаны вазелином, и все вокруг было сплошным размытым пятном». Она не могла читать или концентрировать внимание даже для того, чтобы смотреть телевизор: «Мой мозг не успевал за звуком и изображением».

Ко всему этому добавилось еще одно ужасное событие. Вскоре после инцидента мужу Кэти, который был ее опорой, поставили диагноз «рак поджелудочной железы». Четыре месяца спустя он скончался.

Джери и Кэти стали регулярно встречаться. «Я пыталась поддержать ее, потому что ей приходилось гораздо тяжелее, чем мне: одна потеря за другой, – говорит Джери. – Мы стали посещать курсы гончарного дела, чтобы восстановить зрительный контроль над работой рук и укрепить руки. Мы называли себя треснувшими горшечниками, потому что в нашем случае растрескались не горшки, а горшечники». Тем временем Джери искала в Google все, что могла найти о травмах мозга.

В ходе своих поисков Джери узнала о лаборатории в Мэдисоне и рассказала о ней своему неврологу Чарльзу Дэвису, который также лечил и Кэти. Доктор Дэвис обещал побеседовать с Юрием. После долгого ожидания из лаборатории позвонили и пригласили Джери и Кэти приехать в Мэдисон. Джери уже запланировала на это время визит к больному восьмидесятисемилетнему отцу, но настояла на том, чтобы Кэти все же поехала, пусть и без нее. «Кэти уехала и позвонила мне через два дня; я сразу все поняла по ее голосу. Ее речь изменилась, она была оживленной и выразительной. Раньше ее голос звучал как мой – ровно и бесчувственно. Теперь этот новый голос сказал: «Джери, ты должна приехать сюда, это поразительно», и я поняла, что с ней произошло нечто невероятное».

Как и Рон, Кэти вошла в лабораторию, опираясь на трость, а вышла без трости.

Когда Джери приехала в лабораторию в сентябре 2010 года в сопровождении своего мужа, она шла медленно и осторожно, почти не двигая руками. Эта некогда энергичная женщина теперь была похожа на испуганную и подавленную мышку в призматических очках, зажатую выше талии и нетвердо стоявшую на ногах. Вертикальное положение – это результат борьбы между двумя одинаково могущественными силами. Прямая осанка с опорой на обе ноги – это дар миллионов лет эволюции, создавшей экстензорную мышечную систему спины и позвоночника и нервную систему, которая управляет работой мышц для поддержания вертикального положения. Другая могущественная сила, действующая на все предметы, – это гравитация. Как мы могли убедиться, процесс ходьбы большей частью представляет собой контролируемое падение вперед. Это сложный процесс, требующий постоянной обратной связи, поступающей в ствол мозга, регулирующий положение тела в пространстве.

Когда Митч впервые увидел Джери, то подумал, что ее мозг «похож на коммутатор из старого скетча о телефонистке Лили Томлин, когда Лили в расстройстве вырвала из гнезд все штекеры». Ее диагноз на тот момент звучал как: «Травма головного мозга с диффузным повреждением аксонов».

Исследователи сделали серию видеороликов о Джери, зафиксировав состояние «до» и «после», и я внимательно изучил все подробности. При просмотре первого ролика, показывающего ее прибытие в лабораторию, у меня все время складывалось впечатление, что нормальное, контролируемое падение Джери при ходьбе вот-вот станет неконтролируемым. Ее ноги были такими ненадежными опорами, что при ходьбе она то и дело теряла равновесие. Ее руки неожиданно взлетали в стороны под углом 45°, как будто она взмахивала крыльями в отчаянной попытке уравновесить себя. На ее лице была видна боязливая неуверенность перед каждым следующим шагом. При попытке сделать шаг со стороны казалось, будто носок был приклеен к полу. А когда он все же поднимался, то пятка, вместо подъема и движения вперед, либо разворачивалась в сторону, отчего она едва не спотыкалась, либо вставала на пути у другой ноги, что делало позу Джери неустойчивой. На каждом шагу у нее подгибались ноги. Для того чтобы повернуться, ей нужно было держаться за стену, пока ее ноги перекрещивались друг с другом. Если она пыталась посмотреть вверх, то начинала падать назад.

Ученые оценили состояние моторных навыков Джери при помощи «индекса динамичности походки» (Dynamic Gait Index), предложив ей пройти стандартизированный маршрут с препятствиями. Когда она приближалась к обувной коробке, то останавливалась, вместо того чтобы переступить через нее. Она поворачивалась к ней боком (словно перебираясь через высокую изгородь) и едва могла преодолеть это препятствие не упав. Спуск по лестнице был такой трудной задачей, что ей приходилось хвататься за перила обеими руками, делать один шаг, отдыхать и затем продолжать. Для тестирования функций вестибулярной системы исследователи использовали «трясущуюся телефонную будку», специально оборудованный отсек с движущимся полом и бортами, который позволяет точно измерить коэффициент равновесия.

Как и многие пациенты с травматическим повреждением мозга, Джери принимала четыре препарата, которые, по ее словам, «позволяли держать голову над водой». Некоторые из них были стимуляторами, другие седативными средствами. По утрам она принимала риталин, «чтобы иметь достаточно энергии на пару часов работы»; антидепрессант сдерживал ее тревогу; ативан был одним из многочисленных лекарств, которые она пробовала в качестве снотворного, а релпакс был средством от мигрени. Она была типичным пациентом, чья нервная система вышла из-под контроля, так как утратила способность к саморегуляции.

В первый день Джери плакала, когда рассказывала Юрию о своих визитах к врачам, которые сказали ей, что дальнейшего прогресса ожидать не приходится. В конце концов, после инцидента прошло больше пяти с половиной лет, а улучшения не наступило. После предварительного тестирования ее мозг находился в таком замешательстве, что она едва успевала осмыслять задаваемые ей вопросы и отвечать на них. Ее муж считал, что она больше не может это выдерживать, и думал, что будет лучше отвезти ее домой. Она вспомнила, как Юрий повернулся к Митчу и сказал: «Это не то, чего я ожидал», и она испугалась, что в лаборатории откажутся с ней работать.

Джери положила устройство в рот, и Юрий дал ей точные инструкции. Она должна была стоять прямо, не напрягая шею, чтобы обеспечить свободный приток крови к стволу мозга. Он проверил положение ее бедер и коленей и измерил расстояние между ее плечами и головой. Потом он попросил ее стоять с закрытыми глазами, удерживая устройство на языке, в течение двадцати минут. Это испугало Джери, так как она всегда падала, если не имела зрительных ориентиров. Ей казалось, что она не сможет простоять так долго.

Юрий включил устройство, и Джери закрыла глаза. Когда она начинала шататься, кто-нибудь из ученых прикасался к ее руке или плечу, чтобы восстановить равновесие, поскольку PoNS, в отличие от устройства, которым пользовалась Черил, не указывал ее положение в пространстве. Ее разум начал успокаиваться, как это часто бывает после примерно тринадцати минут использования устройства. Она с удивлением заметила, что никто больше не прикасается к ней, когда ее пошатывает. Потом неожиданно прозвучал голос Юрия: «Время вышло».

Джери вынула устройство из рта и прошлась по комнате почти нормальной походкой, не испытывая проблем с равновесием. Повернувшись налево, чтобы выйти из комнаты, она потрясенно осознала, что может свободно оглянуться через плечо и не упасть при этом. На видеоролике Джери кричит: «Я только что повернула голову!», а ее муж начинает плакать. Ее голос звучит нормально, насыщенно и певуче. Она может четко произносить слова – ее дизартрия исчезла. Ее мышцы справляются с гравитацией, она стоит прямо, как восклицательный знак, выпятив грудь, и плавно двигается по комнате.

Потом на ее лице отражается замешательство. Как могла эта перемена произойти так быстро? Неужели пять с половиной лет инвалидности можно вычеркнуть из жизни двадцатиминутной тренировкой? После недолгого размышления она пришла к выводу: да, это случилось. «Мне хочется выйти на улицу и побежать!» – говорит она в камеру. Два дня спустя она действительно бежала на беговой дорожке.

«Это было поразительно, – говорит Джери. – Они вернули мне жизнь: через сутки я ходила в такие места, куда уже не надеялась дойти самостоятельно. Это превосходило мои самые безумные мечты. Я чувствовала себя как человек, которого я знала сорок восемь лет до инцидента. Мне приходилось напоминать себе, что пока еще нужно избегать волнений и больше отдыхать, чтобы не повредить процессу формирования новых нейронных связей. Когда я уехала в Висконсин, то спала по одиннадцать-двенадцать часов в сутки и дремала полтора-два часа в течение дня, но у меня все равно не было сил ни на что. Первую ночь после сеанса в лаборатории я проспала восемь часов и проснулась бодрой и отдохнувшей в половине седьмого утра. Впервые за долгие годы мой мозг проснулся одновременно с телом».

Когда она встала в то утро, то выглянула в окно. «Я не знала, что кричу, но я кричала, потому что мой муж выбежал из душа. Я сказала ему: «Посмотри на озеро! Его берег – это не просто линия. Там есть деревья, а за ними вдали другие деревья, и это значит, что между ними есть залив!» Я не осознавала, каким плоским был мой мир, пока ко мне внезапно не вернулась глубина зрения. Раньше я как будто смотрела на фотографию озера. Теперь 3D-фильмы ничего не значили для меня, ведь я сама имела трехмерное зрение! И я обнаружила, что снова могу узнавать лица людей на фотографиях». Большая часть этих перемен произошла с Джери в течение первых двух суток. Через два дня она поняла, что ей больше не нужны призматические очки.

Пять дней спустя Джери снова прошла дистанцию, на которой выполняла свой первый тест на динамичность походки. Теперь она двигалась быстро и безошибочно, улыбалась, помахивала руками при ходьбе и держалась совершенно прямо, как изящная и гибкая спортсменка, которой она была раньше. Подойдя к обувной коробке, она не замедлила шаг и не обратила на нее особого внимания, а просто перешагнула через нее. Она ловко прошла повороты на «полосе препятствий», потом поднялась и спустилась по лестнице, не держась за перила. Она стояла на одной ноге. Потом она вышла на улицу, ушла к близлежащим холмам и стала бегать по ним вверх-вниз, словно ребенок.

Через неделю она вернулась домой из Мэдисона и занималась с портативной версией устройства, полученной от ученых, по двадцать минут шесть раз в день. «Моя когнитивная скорость, – сказала она, имея в виду свою способность думать, воспринимать окружающее и принимать решения, – увеличивалась с каждым днем, туман в мозгу рассеялся, и меня поражало, с какой легкостью я занималась повседневными делами. У меня было так много энергии, что я не знала, что с ней делать!» Вскоре Джери села в автомобиль, и Стив отвез ее к ее внучке Еве. Поскольку несчастный случай произошел до рождения Евы и лишил ее способности распознавать лица, она сказала: «Мне казалось, что я вижу внучку в первый раз».

За этим последовали «три великолепных месяца». Теперь Джери была уверена, что сможет снова вернуться к работе. На основании своего опыта работы с Черил Юрий хотел, чтобы Джери пользовалась устройством не менее полутора лет.

Кэти, которая была в Мэдисоне за несколько недель до Джери и тоже добилась больших успехов, вернулась домой в Чемпейн. Она тоже пользовалась устройством шесть раз в день по двадцать минут для стимуляции нейропластического роста. В течение двух сеансов она стояла на цыпочках или на одной ноге с целью улучшить чувство равновесия и укрепить соответствующие связи в мозге. Еще два сеанса она проводила на беговой дорожке, чтобы улучшить координацию движений, а последние два сеанса она проводила в медитации, чтобы избавиться от ощущения «шумного мозга». Результаты были поразительными. Почти все симптомы пропали. Она снова могла читать ради удовольствия и не испытывала проблем с распознаванием написанных слов. Двоение в глазах исчезло, трехмерное зрение вернулось, а проблемы с равновесием значительно уменьшились. Она могла выполнять несколько задач одновременно и даже приготовила обед на двенадцать человек на День благодарения.

Через три месяца Стив, муж Джери, отвез «треснувших горшечников» в Мэдисон для контрольного тестирования и с целью убедиться, что они правильно пользуются устройством. Юрий объяснил, что их мозг подавил хаотичную активность и начал формировать новые нейропластические связи, но еще не полностью исцелился. Как и Черил, им требовалось постепенно закреплять достигнутые результаты.

Системный сбой.

27 декабря 2010 года по пути в лабораторию для тестирования Джери, Стив и Кэти остановились на красный сигнал светофора на Юниверсити-авеню, прямо перед лабораторией. В этот момент в них сзади на полной скорости врезался другой автомобиль. Их машина была настолько искорежена, что не подлежала ремонту. Когда приехала полиция, водитель второго автомобиля честно признался, что не видел, какой сигнал светофора горел в тот момент – красный или зеленый, – потому что смотрел на свой мобильный телефон.

«Я почувствовала острую боль справа у основания черепа, – сказала Джери. – По словам Стива, я сказала ему: «Думаю, я ранена». Кэти в то время держала PoNS во рту! Это была точно такая же авария, которая стала причиной ее первой травмы, и я пыталась помочь ей замедлить дыхание. Нас отвезли в пункт неотложной помощи».

Проблемы с равновесием и подбором слов, головокружение и потребность в долгих периодах сна – все это вернулось к Кэти. Симптомы Джери развивались следующие несколько дней: ее речь регрессировала, снова появились трудности с подбором слов, чувство равновесия практически пропало, она больше не могла бегать, утратила глубину зрительного восприятия и снова страдала от двоения в глазах. Сон нарушился до такой степени, что сразу же после пробуждения она чувствовала себя уставшей и лишенной энергии. Когнитивные проблемы тоже вернулись. Но хуже всего было возвращение головных болей, которые не появлялись последние три месяца. Джери пережила одну из худших мигреней в своей жизни. В январе 2011 года симптомы стали настолько тревожными, что ее направили в отделение интенсивной терапии, так как врачи заподозрили повторное кровоизлияние в мозг. К счастью, этого не случилось. Но этот регресс был типичным примером того, что происходит с людьми, получившими травматическое повреждение мозга, при повторной травме.

Юрий посоветовал Джери и Кэти начать все сначала. Они должны были пользоваться устройством по двадцать минут шесть или семь раз в день, находясь в состоянии медитации. Любые упражнения, умственные или физические, были слишком трудны для их ослабленного мозга.

В каждой нейропластической лаборатории есть штатный психиатр для таких случаев. Очевидно, что большинство пациентов с травмами мозга или неврологическими расстройствами имеют когнитивные, эмоциональные и мотивационные проблемы. Как же без этого, если их мозг почти не работает? К счастью, в мэдисонской лаборатории Кэти и Джери попали под опеку ироничной, но внимательной Аллы Субботиной, еще одной иммигрантки из бывшего СССР. Теперь предстояло выяснить, сможет ли эта русско-американская команда подтолкнуть и замотивировать их дважды травмированный мозг на исправление последствий новой катастрофы. «Анна – замечательный человек, – сказала Кэти. – Она наставница, ниспосланная мне Богом, и я нуждаюсь в ней. Она добрая и непринужденная, но хочет, чтобы вы делали то, что должны делать. О да, все они строгие! А Юрий – самый придирчивый, но и самый любящий человек на свете. Он так беспокоился за меня и Джери».

«Знаете, они никогда не опускают руки, – продолжала Кэти. – Они живут, чтобы видеть, как вы возвращаетесь к жизни. Они творят чудеса с такими людьми, как я. Юрий хочет, чтобы его подопечные непременно добивались успеха, и не щадит ваши чувства, если вы все делаете неправильно. С другой стороны, именно он крепче всего обнимает вас, когда вы плачете, и говорит «О, Кэти» с таким выражением, что жизнь как будто снова возвращается к вам. Реабилитация – тяжелая работа, и вам дают понять это. Они великие наставники и помощники, но вы и сами должны очень сильно стремиться к выздоровлению».

Прогресс Джери был медленным, но неуклонным. В конце февраля, после многих часов медитации с устройством, ей разрешили постепенно начинать прорабатывать другие функции, например, ходить с устройством PoNS во рту или пользоваться им во время написания электронных писем. «В марте мое выздоровление стало ускоряться, – сказала она мне. – Я чувствовала себя замечательно». Она снова бегала и совершала шестидесятикилометровые поездки на велосипеде. Теперь ее организм функционировал так же хорошо, как перед второй аварией.

В начале мая мы с Джери снова побеседовали. Она находилась в приподнятом настроении. «Мой сын женился в конце прошлой недели. В субботу я с семи вечера до полуночи встречала гостей и танцевала со всеми. Восемь месяцев назад я бы не смогла принимать гостей; меня пришлось бы отвезти домой, спать. – Она помолчала. – Знаете, мне хочется плакать. Просто нет слов, чтобы передать вам мои чувства».

Но хотя прогресс очевиден, некоторые проблемы Джери до сих пор никуда не делись. Повторное сотрясение мозга лечить обычно гораздо труднее. Она по-прежнему устает быстрее, чем до первой травмы. Но она проехала 612 километров из 800-километровой велосипедной гонки, вернула себе водительские права, занимается волонтерской работой и учится на специалиста по нейропсихологическому тестированию пациентов с травматическим повреждением мозга.

Кэти тоже стало лучше. Она проходит по пять километров в день и сбросила двадцать три килограмма, которые набрала из-за вынужденной неподвижности после травмы. Она хорошо спит, ясно мыслит и больше не испытывает неудобств из-за шума или обостренных ощущений, хотя ее часто клонит в сон при попытке выполнять несколько задач одновременно, и временами она испытывает информационную перегрузку. «Но это все равно не похоже на то время, когда мой мозг был отключен в буквальном смысле слова. Теперь я снова живу по-настоящему». Ей до сих пор приходится ежедневно пользоваться устройством, но уже в два раза реже, чем раньше. Эффект от его использования накапливается. Еще слишком рано судить, приведет ли постоянное использование устройства через два года к такому же стойкому эффекту, как у Черил, которая больше не нуждается в терапии. Но Черил потребовалось на это два с половиной года, а Кэти и Джери подверглись повторному травмированию мозга.

Кэти продолжает часто общаться с Джери. «Да, – говорит она, – я до сих собираю треснувшие горшки, но горшечникам больше нечего бояться».

IV. Как мозг уравновешивает себя – с небольшой помощью.

Женщина с поврежденным стволом мозга.

Сейчас группа исследователей из Мэдисона работает со Сью Войль. У нее отсутствует часть ствола головного мозга, и задача состоит в том, чтобы узнать, можно ли научить оставшиеся нейроны выполнять функции утраченных. И хотя ей всего лишь сорок четыре года, она пришла в лабораторию на костылях.

Когда Сью было тридцать пять лет, ее почерк и чувство равновесия по неясной причине стали ухудшаться. МРТ головного мозга показало редкую кавернозную мальформацию – аномальное сплетение кровеносных сосудов, один из которых начал протекать. Девять лет спустя нейрохирург сказал, что если в ближайшем времени не сделать операцию, то она умрет; он также сообщил, что при хирургическом вмешательстве есть реальный риск получить инвалидность и что даже в лучшем случае результат будет неидеальным. Сью была учительницей, воспитывала двоих сыновей, и она решилась на операцию. Сейчас я рассматриваю результаты ее фМРТ до операции и вижу, что примерно чайная ложка мозговой ткани была удалена из области, которая в нормальном состоянии не толще большого пальца ноги. Жизнь Сью была спасена, но она не могла нормально ходить и контролировать мышцы лица, речь, равновесие и зрение.

Утром в лаборатории я наблюдал, как Юрий и Митч проводят тесты с целью определить основные параметры функциональности организма Сью. Они проверили ее чувство равновесия, поместив ее в «трясущуюся телефонную будку» и отметив, как долго она может простоять прямо. Потом они проверили ее походку на стандартном маршруте с препятствиями. При помощи фМРТ[261] была зафиксирована активность ее мозга при просмотре видео, создававшего иллюзию потери равновесия. Они засняли, как она держит голову, улыбается и следит взглядом за движущимися объектами; все эти действия контролируются черепно-мозговыми нервами.

Потом Юрий обозначил Сью ее первую задачу: стоять неподвижно с устройством во рту в течение двадцати минут и просто сохранять равновесие. Свет в комнате был приглушен для создания спокойной медитативной обстановки. Юрий включил устройство. Его первая цель – «перезагрузка» ее мозга и отключение зашумленных нейронных сетей с помощью нейромодуляции. Она быстро успокоилась, ее лицо расслабилось, а равновесие улучшилось.

Юрий внимательно следил за ее осанкой: он хотел, чтобы движение энергии было правильным и она могла войти в медитативное состояние. Она должна была стоять, слегка приподняв подбородок и опустив плечи, чтобы шея не искривлялась и кровь свободно поступала в ствол мозга. Кроме того, она должна была дышать диафрагмой, отслеживать любое напряжение в своем теле и пытаться расслабиться. В правильной позе колени должны быть немного разведены, а бедра находиться в одной плоскости. Четыре тысячи лет восточной практики определили наилучшую позу для медитативной релаксации, которая, как обнаружил Юрий, помогает нервной системе войти в состояние, способствующее получению максимальной пользы от использования устройства PoNS.

На следующий день Сью выпустили на беговую дорожку. Она начинала со скорости 800 метров в час. Юрий постепенно повышал скорость до двух с половиной километров в час, потом еще быстрее, – и это для женщины, которая еще вчера ходила на костылях.

Она жалобно посмотрела на Юрия и попросила дать ей отдохнуть.

– Вы должны смертельно устать; это моя работа, – ответил он.

– У меня болит спина, Юрий, – объясняет она, вынимая устройство изо рта, чтобы поговорить.

– Вы еще не устали, и работа идет плохо, – отвечает Юрий. И видя, как ее осанка начинает ухудшаться, добавляет: – Это неправильно!

Она пыхтит и отдувается, а выражение ее лица говорит: Я на самом деле очень устала.

– Хотите обмануть меня? – спрашивает он вербально и невербально, пожимая плечами и приподнимая брови. Он не дает ей поблажек; никакой американской слащавости.

Юрию не терпится помочь ей. Он объясняет, что нейропластический подход требует, чтобы она играла очень активную роль в происходящем, концентрируясь на каждом движении. Он уводит Сью с беговой дорожки, чтобы показать ей, как активнее работать бедрами при ходьбе. Как и у большинства людей, ходивших на костылях, ее осанка изменилась, и теперь Сью при ходьбе автоматически наклоняется вперед.

– Сейчас ваше тело похоже на одну большую глыбу, и вы должны научиться двигать им по частям, – говорит он. – Представьте, что самая драгоценная вещь – это ваша голова, и научитесь двигать нижней частью тела, оставляя неподвижной верхнюю часть.

Он показывает ей, как делать стойку тай-цзи, чтобы ее жесткое тело ожило и распрямилось.

– У нее есть возможность выполнять все нормальные движения, но эти движения не согласованы, – обращается он ко мне. – Вы заметили несколько проскользнувших моментов стабильности? Их наличие означает, что все возможно. Она нормально выполняет один из трех шагов, а это значит, что она способна нормально ходить. Я постоянно бросаю ей вызов и затрудняю ее задачу.

– ХОРОШО! – кричит он, когда она возвращается на беговую дорожку. – Да, мне приходится быть грубым, – продолжает он. – Когда я стараюсь быть милым, все начинает ухудшаться, поэтому я должен выглядеть злодеем. Она волочит ноги, то есть недостаточно высоко поднимает пятки. Поэтому я меняю угол наклона дорожки. – Он поднимает дальний конец механизма и кричит, перекрывая шум тренажера: – Я не хочу видеть, как вы волочите ноги! Поднимайте колени, Сью! Не тащитесь! Делайте более длинные шаги и мягко опускайте ноги!

Компенсация функций утраченной мозговой ткани Сью будет медленным процессом, гораздо более медленным, чем восстановление певческого голоса Рона Хасманна. У Рона оставалась здоровая ткань; она неправильно функционировала, но с ней можно было работать. У Сью же часть мозговой ткани была удалена, поэтому ей придется перестроить свой мозг, чтобы другие области взяли на себя утраченные функции, а это гораздо более долгий процесс. Время покажет, сможет ли она навсегда отказаться от костылей.

Тренировка на беговой дорожке наконец заканчивается.

– Сегодня вы были хорошей лабораторной крысой, – говорит Юрий.

– Что ж, спасибо и на том, – с сияющей улыбкой отвечает Сью.

Теория Юрия: как это работает.

В западной медицине принято считать, что каждая болезнь протекает по-своему, а значит, методы терапии, применяемые для лечения, тоже должны быть разными. Поэтому я задаю Юрию вопрос: как это устройство может помогать снимать симптомы таких разных расстройств, как рассеянный склероз, болезнь Паркинсона, черепно-мозговые травмы и хронические боли?

«Нет ничего более практичного, чем хорошая теория», – отвечает Юрий, повторяя лозунг советской Академии наук. Юрий считает, что устройство работает через активацию системы самокоррекции и саморегуляции мозга, что позволяет ему достигнуть гомеостаза. Как я упоминал ранее, термин «гомеостаз» был впервые использован в западной медицине французским физиологом XIX века Клодом Бернаром для описания способности живых систем регулировать себя и свою внутреннюю среду, способности поддерживать стабильное состояние организма, несмотря на влияние множества внешних и внутренних факторов, стремящихся вывести его из равновесия. Таким образом, гомеостаз противодействует воздействиям, которые могут вывести организм из оптимального состояния, определенного эволюцией, в котором он функционирует наилучшим образом. К примеру, нормальной температурой человеческого тела считается 36,6° по шкале Цельсия, и наш организм лучше всего функционирует при этой температуре. Если мы перегреваемся, наше тело пытается вернуться к нормальной температуре; если этого не происходит, мы можем умереть. Многие органы задействованы в поддержании гомеостаза, в том числе печень, почки, кожа и нервная система.

Нейронные сети имеют собственные гомеостатические механизмы, которые лучше всего рассматривать в контексте того, что разные нейронные сети выполняют разные функции. В центральной нервной системе моторные нейроны обычно переносят информацию от мозга к мышцам, давая нам возможность произвольно сокращать или расслаблять их. Сенсорные нейроны обычно передают входящую сенсорную информацию от всех частей тела. Моторные и сенсорные нейроны называются первичными нейронами и участвуют в передаче информации посредством электрических сигналов.

Другой вид – интернейроны, или ассоциативные нейроны (они же промежуточные нейроны). Их основная задача состоит в том, чтобы модулировать и регулировать активность соседних нейронов. Промежуточные нейроны могут выполнять гомеостатическую регуляторную функцию, обеспечивая оптимальную частоту и амплитуду передаваемых сигналов[262], чтобы нейроны проводили полезную информацию без чрезмерного или недостаточного возбуждения.

«Хороший пример работы промежуточных нейронов[263] – это фоторецепторы в сетчатке глаза», – говорит Юрий. Им приходится обрабатывать информацию об уровне освещенности в очень широком диапазоне, от минимальной интенсивности света в темной комнате до огромной интенсивности на солнечном пляже. Освещенность измеряется в люксах. В гостиной перед телевизором она составляет 15 люкс, в то время как в летний день на солнечном пляже она может достигать 150 000 люкс. Каждый отдельно взятый фоторецептор в человеческом глазе не может обрабатывать такой широкий диапазон, но может адаптироваться к нему с помощью промежуточных нейронов.

Если сигнал, поступающий на сенсорный нейрон, слишком слабый для распознавания, то промежуточный нейрон повышает чувствительность постсинаптического нейрона. Если сигнал слишком сильный, промежуточный нейрон тормозит срабатывание сенсорного нейрона, делая его менее чувствительным. Промежуточные нейроны также помогают делать сигналы более четкими и ясными[264]. И наконец, промежуточные нейроны и их сети посылают сигналы в мелкие мышцы вокруг зрачков, уменьшая или увеличивая их размер в зависимости от освещенности. (Поэтому изменение размера зрачков – это наглядная демонстрация работающей обратной связи, реализованной при помощи интернейронов.) Но не только зрачки могут адаптироваться к обстановке для сохранения гомеостаза. Сами интернейроны тоже адаптируются.

Болезни мозга часто приводят к поражению промежуточных нейронов. При некоторых расстройствах клетки остаются живыми, но не могут вырабатывать нужное количество тех или иных нейротрансмиттеров. В других случаях, таких как инсульт или травма мозга, клетки умирают. В любой из этих ситуаций нарушается способность системы интернейронов поддерживать гомеостаз в мозге. Сигналы могут быть слишком слабыми, отчего мозг упускает из виду важную информацию, или слишком сильными и распространяться слишком широко, стимулируя нейроны, на которые не должны были обрабатывать эти сигналы. (Мы наблюдали подобное, когда Джери стала гиперчувствительной к свету, звукам и движению.) Кроме того, сигналы могут стать слишком продолжительными – тогда они станут неотличимы от тех, что следуют за ними; сигналы сливаются воедино и превращаются в шум. Иногда нейронные сети становятся такими гиперчувствительными, что не отключаются практически никогда (как это происходит с синдромом хронической боли: мелкое движение может вызвать приступ боли, который продолжается от нескольких часов до нескольких дней)[265]. Поступление слишком сильных сигналов в течение продолжительного времени приводит к «насыщению» нейронных сетей. В этом состоянии нейроны не могут отличать один поступающий сигнал от другого, что приводит к потере информации. (Вероятно, это лежит в основе постоянной усталости, которую испытывают почти все пациенты, и помогает объяснить, почему минимальные успехи требуют таких огромных усилий.)

При нарушении гомеостаза нарушается равновесие между возбуждением и торможением, и организм не может регулировать интенсивность поступающих извне сигналов для их адекватной интерпретации. В результате пациенты оказываются отданными на милость внешних обстоятельств. Они могут испытывать тревогу от вспышек света, например, от фонарика в темноте, и им приходится закрывать глаза. Они часто приписывают гиперчувствительность и чувство смятения определенным сенсорным стимулам. Если подобное «насыщение» происходит в моторных областях, у пациентов снижается возможность произвольного контроля над мышцами.

Гипотеза Юрия состоит в том, что устройство PoNS оказывается эффективным при разных диагнозах, так как оно активирует общие нейронные механизмы мозга для гомеостатической регулировки. Его акцент на достижении гомеостаза в работе мозга – это новый и уникальный метод самолечения.

Он считает, что устройство посылает дополнительные электрические импульсы в систему промежуточных нейронов, создавая в них четко выделенные серии сигналов, которые не могут быть сгенерированы самой системой из-за повреждения. Это помогает восстановлению нейронной сети, утратившей способность регулировать баланс между возбуждением и торможением.

Еще одно чудо лаборатории в Мэдисоне заключается в том, что после лечения двухсот человек исследователи не обнаружили побочных эффектов. (Юрий сначала испробовал PoNS на себе от тридцати минут до одного часа каждый день, чтобы в случае появления нежелательных эффектов принять на себя роль канарейки в угольной шахте.) «За двенадцать лет исследований мы видели только позитивные результаты или отсутствие результата», – говорит он. Тот факт, что на выходе мы получаем либо позитивные результаты, то есть возвращение мозгу его нормальных функций, либо нулевой эффект, – согласуется с концепцией о том, что устройство корректирует нейронные сети в направлении гомеостаза.

«Когда мы подаем миллион дополнительных сигналов в эту сеть, то запускаем процесс саморегулирования и самоисцеления, – говорит Юрий. – Ствол мозга – это перекресток между головным и спинным мозгом, здесь проходят связи мозжечка с многочисленными черепно-мозговыми нервами. Мы направляем миллионы импульсов в ту часть мозга, которая имеет прямые связи со всеми остальными его частями. Это часть мозга с высочайшей плотностью функциональных структур, половина из которых отвечает за регулировку вегетативной нервной системы и других участников гомеостатического регулирования».

Таким образом, целенаправленное воздействие на ствол мозга и его промежуточные нейроны является способом гомеостатической регулировки организма, включающим механизмы регуляции сигналов от черепно-мозговых нервов (таких, как чувство равновесия и некоторые аспекты зрения), которые были нарушены у Черил. В стволе мозга находятся контрольные механизмы вегетативной нервной системы (симпатическая система с реакцией «борись или беги» и успокаивающая парасимпатическая система). Здесь расположены нейронные субстраты саморегуляции таких функций, как частота сердцебиения, дыхание и кровяное давление. Блуждающий нерв, который поддерживает и регулирует желудочно-кишечный тракт и пищеварение, начинается в стволе мозга; его стимуляция активирует парасимпатическую систему и успокаивает человека. Также в стволе мозга находится ретикулярная активирующая система (RAS), которая регулирует уровень возбуждения, влияет на циклы сна и бодрствования и может поддерживать активность остальных областей мозга (подробности см. в главе 3). По мнению Юрия, стимуляция блуждающего нерва и RAS является причиной, благодаря которой пациенты с устройством PoNS могут лучше спать по ночам и чувствовать себя бодрее после пробуждения[266].

Центры контроля голоса и глотания находятся в нижней части ствола мозга, которая называется продолговатым мозгом. Таким образом, воздействие на ствол мозга равнозначно воздействию на основной узел саморегулировки организма.

Ствол мозга и близлежащий мозжечок связаны с другими важными областями, которые управляют движением (поэтому устройство помогает пациентам с болезнью Паркинсона, травмами мозга и перенесшим инсульт), с областями, отвечающими за высшие когнитивные функции (поэтому у пациентов улучшаются сосредоточенность, направленное внимание и способность выполнять несколько задач одновременно), а также с центрами регулировки настроения.

По мнению Юрия, у пациента с повреждением моторной коры в некоторых местах резко снижается активность моторных нейронов. Для того чтобы человек правильно двигался, мозг нуждается в постоянной обратной связи от мышц и конечностей, так он узнает об их положении в пространстве и при необходимости регулирует движения. Эти «моторно-сенсорные петли» образуют целостные контуры. Юрий считает, что в поврежденном мозге сигналы, проходящие по моторно-сенсорным петлям от тела к мозгу и обратно, являются несбалансированными, рассинхронизированными или слишком слабыми. К примеру, если в нормальном состоянии мышца получала сотню импульсов, несущих информацию о предстоящем движении, за сто миллисекунд, то от травмированного мозга она за такое же время получает только десять импульсов, поэтому мышца не сокращается надлежащим образом. Перед тем как приступить к лечению Джери, ученые определили количество импульсов, поступающих от мышц в ее мозг; они обнаружили, что сигналы, которые должны быть короткими и быстрыми, теперь передавались в мозг намного медленнее. По мнению Юрия, из-за малого количества импульсов сенсорная информация поступала в мозг в недостаточном объеме и слишком медленно, так что моторные и сенсорные нейроны «простаивали» большую часть времени. В такой ситуации пациенту было трудно получить какую-то пользу от физиотерапии.

Но если во время физиотерапии устройство направляло дополнительную сотню импульсов в сенсорную и моторную кору, это могло инициировать контролируемое движение. Тестирование мышц Джери после использования устройства показало, что ее мозг получал нормальное количество импульсов в единицу времени.

По мере того как импульсы проходят по нейронным сетям моторной коры, конечность начинает лучше двигаться, а это, в свою очередь, активирует сенсорную часть системы, которая более четко регистрирует движение конечности и посылает больше импульсов в моторную кору в процессе обратной связи. Так возникает цикл исцеления.

Устройство может улучшать много разных функций и по другой причине, которая покажется удивительной клиницистам, привыкшим думать о мозге в терминах жесткой локализации; тем, кто считает, что психические функции осуществляются строго определенными нейронными структурами, расположенными в конктретных областях мозга. Согласно этой модели, при повреждении нескольких психических функций необходимо направленное воздействие на клеточный субстрат каждой из них в отдельности.

Однако большая часть психических функций осуществляется не в изолированных зонах, а в распределенных сетях. Даже простая функция, такая как сгибание пальца с целью нажать компьютерную клавишу, активирует участки фронтальных долей (участвующие в осмысленном планировании движения), участки моторной коры (участвующие в автоматическом сочетании движений, поскольку печатающий палец сначала движется вперед, потом опускается на клавишу и поднимается вверх) и периферийные нервы, – и это лишь для одного простого движения. Такие распределенные сети называются функциональными системами. Даже простой жест требует включения огромной функциональной системы.

По мнению Юрия, если повреждена одна часть функциональной системы, необходимой для движения, – скажем, если человек перенес инсульт моторной коры, – последствия не будут ограничены моторной корой. Поскольку моторная кора связана со многими другими областями мозга, будет повреждена вся функциональная система, отвечающая за движение, и сигналы в некоторой степени будут ослаблены повсюду. Иными словами, мертвая ткань в моторной коре повлияет на живые ткани, с которыми она связана, и все компоненты системы станут слабее. Это обстоятельство не учитывается в современном фрагментарном и локальном подходе к проблемам мозга, который сосредоточен только на мертвой ткани, но оставляет без внимания последствия для связанных с ней живых тканей, на что делается особый акцент в теории аритмии мозга (the theory of brain arrhythmias).

Но врачи ежедневно видят, как локальные повреждения влияют на всю функциональную систему. Пациенты с болезнью Паркинсона, травмами мозга и рассеянным склерозом часто имеют похожие проблемы с равновесием, движением и сном, а также с мышлением и настроением, хотя все они имеют разные расстройства, первоначально поразившие разные области мозга. Пациенты с болезнью Паркинсона, которые теряют равновесие, очень похожи на людей с рассеянным склерозом, несмотря на то, что у них поражены разные участки мозга; с течением времени болезнь распространяется по распределенным сетям, нарушая целый ряд функций.

Гениальность подхода исследователей из Мэдисона заключается в сочетании электрической стимуляции нейронных сетей с реабилитационными упражнениями для пробуждения функциональной системы в целом. Почти всем пациентам предписываются упражнения, которые успокаивают сенсорные шумы и тренируют поддержание равновесия, двигательные функции и ощущение движения, а также упражнения для совершенствования когнитивных функций, независимо от того, страдает ли человек от болезни Паркинсона, травмы мозга, последствий инсульта или рассеянного склероза.

Существуют другие методы успешной стимуляции мозга, такие как транскраниальная магнитная стимуляция (подробно описанная в книге «Пластичность мозга») и глубокая стимуляция мозга (DBS), но PoNS во многих случаях имеет неоспоримое преимущество. При транскраниальной магнитной стимуляции используется неинвазивный прибор, который содержит катушку переменного магнитного поля; удерживаемый над головой, он стимулирует трехсантиметровый участок мозга, но не факт, что этот участок имеет отношение к поврежденной функциональной системе. DBS, иногда используемый для лечения болезни Альцгеймера, активирует необходимые системы, но требует хирургического вмешательства для имплантации электродов. С помощью МРТ Юрий, Митч и Курт продемонстрировали, что могут стимулировать тот же участок, который является целью DBS при лечении болезни Паркинсона (бледный шар), пользуясь неинвазивным устройством PoNS. Возможно, именно поэтому они смогли помочь Анне, страдавшей болезнью Паркинсона.

Для Юрия лучший способ активизации соответствующей функциональной системы заключается в привлечении пациента к упражнениям, которые естественным образом активируют поврежденную функциональную систему, в сочетании с дополнительной стимуляцией от устройства.

При использовании PoNS искусственная электрическая стимуляция происходит лишь на поверхности языка; она «включает» сенсорные нейроны на глубине до 300 микрон, которые передают нормальные, естественные сигналы через черепно-мозговые нервы в ствол мозга и далее по всей функциональной сети. Таким образом, после первичной низкоуровневой стимуляции языка все нейроны функциональной системы возбуждаются по цепочке, не электрическими импульсами от устройства, а естественным образом, через передачу сигналов от одного нейрона к другому.

Юрий утверждает, что первичная стимуляция необходима, поскольку, как мы могли убедиться, некоторые области, затронутые болезнью, генерируют недостаточно сильные для нормального функционирования электрические сигналы. А как известно, неиспользуемые нейронные сети либо отмирают, либо начинают использоваться для выполнения других психических функций. Когда в функциональную систему поступает больше импульсов, она снова становится активной, начинаются процессы нейропластического роста, количество синапсов увеличивается. Вся эта активность начинается с искусственной стимуляции, которая модулирует, балансирует и оптимизирует систему, благодаря чему пациентам становится легче выполнять упражнения и восстанавливать атрофированные нейронные сети.

Четыре вида пластических изменений.

На основе анализа историй болезни двухсот пациентов и того, что нам известно о временных рамках пластических изменений, Юрий полагает, что он наблюдал четыре вида пластических изменений в результате работы с устройством PoNS.

Первый вид – это эффект, который развивается за несколько минут, такой как улучшение голоса у Рона или восстановление чувства равновесия у Джери. После тринадцати минут стимуляции дыхание пациентов изменяется, хотя сами они редко замечают эту перемену. После использования устройства пациенты на два часа впадают в особое состояние, которое в лаборатории называют окном возможностей – в этот период они получают особую пользу от любых когнитивных или физических упражнений. Эти быстрые перемены являются следствием того, что Юрий называет функциональной нейропластичностью. Они наступают стремительно, потому что корректируют физиологический дисбаланс в системах возбуждения и торможения, вызывающий симптомы расстройства. «Спастическая дисфония» у Рона была вызвана повреждением нервов, регулирующих работу его голосовых мышц, – поврежденные нейроны передавали мышцам только хаотичные бессмысленные сигналы. Восстановив гомеостаз и успокоив гиперактивные нейроны, устройство PoNS легко устранило дисфонию. Движения глаз Сью, которые долгие годы были скачкообразными, вернулись в норму за несколько минут, и так же быстро восстановилась симметрия ее лица. Этот вид пластических изменений касается только симптомов болезни.

Второй вид пластических изменений называется синаптической нейропластичностью. Выполнение упражнений во время использования PoNS от нескольких дней до нескольких недель формирует более долговечные синаптические связи между нейронами. Юрий считает, что оно также может увеличивать количество синапсов, усиливать электрические сигналы и повышать эффективность проведения электрического сигнала в аксоне. Рону понадобилось несколько дней, чтобы отказаться от трости, а Джери через пять дней снова начала бегать. Общие изменения, наблюдаемые в течение первых нескольких дней, включают улучшение сна, артикуляции, равновесия и походки. Этот вид пластических изменений начинает воздействовать на глубинную патологию.

Третий вид пластичности – это нейронная нейропластичность. Юрий называет ее так, потому что она включает изменения не только синапсов, но и самого нейрона. Они происходят примерно через месяц после начала использования устройства. Согласно научной литературе, последовательная стимуляция нейронов в течение двадцати восьми и более дней приводит к активному синтезу белков и формированию внутренних структур. Джери понадобилось два месяца, чтобы снова научиться ездить на велосипеде, и четыре месяца, чтобы ее зрение вернулось к норме; после второго инцидента ее зрение опять ухудшилось, и понадобилось еще четыре месяца, чтобы офтальмолог отозвал предписание носить призматические очки. У Кэти ушло три месяца на восстановление нормальной речи; Анне, страдавшей болезнью Паркинсона, понадобилось три месяца использовать устройство, чтобы подавить тремор правой руки, и еще полгода для лечения тремора левой руки.

Четвертый вид изменений – это соматическая, или системная нейропластичность, которая проявляется через несколько месяцев или лет. На этой стадии пациент больше не нуждается в устройстве. Системная нейропластичность начинает действовать лишь после стабилизации всех предыдущих изменений и консолидации новых сетей; когда система полностью функциональна и может корректировать себя без посторонней помощи. После шести месяцев использования устройства Черил обнаружила, что эффект сохраняется круглые сутки день за днем, поэтому она перестала пользоваться устройством. Но через четыре недели симптомы вернулись, указывая на то, что произошедшие нейропластические изменения еще не стабилизировались. Поэтому она снова пользовалась устройством в течение целого года, а потом предприняла вторую попытку отказаться от его использования. На этот раз все шло нормально в течение четырех месяцев, но потом ее состояние снова ухудшилось. Лишь через два с половиной года она убедилась в полном исцелении и отсутствии рецидивов после отказа от устройства. Она достигла уровня системных нейропластических изменений. Теперь она имела новые саморегулирующиеся нейронные сети в дополнение к восстановленным. Юрий часто говорит, что устройством нужно пользоваться около двух лет без перерывов для стабилизации достигнутого эффекта. Конечно, при условии, что речь идет не о прогрессирующих заболеваниях.

Он предполагает, что устройство также может ускорять выздоровление, стимулируя нейронные стволовые клетки (прогениторные нейронные клетки), которые, возможно, способствуют восстановлению частично поврежденных нейронных сетей. Стволовые клетки были обнаружены в заполненной жидкостью полости мозга, непосредственно прилегающей к варолиеву мосту в стволе мозга, то есть в четвертом желудочке. Эти новые клетки также способствуют поддержанию общего клеточного здоровья в тканях мозга[267].

Процесс оздоровления, наблюдаемый при использовании PoNS, можно разделить на этапы, о которых я говорил в третьей главе. Нейронная стимуляция приводит к улучшению гомеостаза, то есть к активизации собственной нейронной модуляции, стабилизирующей функциональные системы. Нейронная модуляция быстро уменьшает гиперчувствительность пациентов и нормализует работу ретикулярной активирующей системы в стволе мозга, которая регулирует уровень возбуждения и восстанавливает нормальный цикл сна и бодрствования. Это приводит к нейронной релаксации, позволяющей пациентам отдыхать и восстанавливать энергию. Продолжающаяся нейронная стимуляция в сочетании с повышением энергетического уровня позволяет активизировать латентные нейронные сети, привлекая их к выполнению умственных и физических упражнений, которые теперь становятся доступными во все большем объеме. Лишь после восстановления гомеостаза, нейронной модуляции, отдыха и накопления энергии для восстановления естественных ритмов мозга пациент получает возможность преодолеть выученную беспомощность, которая, по моему мнению, возникает при большинстве травм и расстройств мозга. И наконец, на последней стадии, пациенты готовы к обучению и нейронной дифференциации. Все эти этапы обеспечивают мозгу возможность произвести необходимое количество нейропластических изменений.

Продолжительность использования устройства зависит от болезни или имеющихся симптомов. Лечение прогрессирующего заболевания, такого как некоторые виды рассеянного склероза или болезни Паркинсона, требует долгого, возможно, даже пожизненного, использования PoNS, так как болезнь ежедневно наносит новые повреждения. По выражению Юрия, «рассеянный склероз не знает отдыха». Пациенты с прогрессирующим заболеванием обнаруживают, что в случае прекращения программы до стабилизации недавно восстановленных связей (к примеру, если им приходится куда-то уехать и оставить устройство дома) симптомы могут вернуться. У Рона Хасманна – певца, страдавшего рассеянным склерозом, который представляет собой разновидность аутоиммунного воспалительного процесса, – развился тяжелый артрит с элементами воспаления тканей, и ему пришлось сделать несколько операций для замены коленного и плечевого суставов. Из-за постоянных визитов к хирургам и из-за того, что Рону приходилось поддерживать свою жену во время ее операции, он почти перестал пользоваться PoNS, и его голос регрессировал. PoNS облегчал симптомы его болезни, пока он регулярно пользовался устройством, понижая уровень шума в нейронных сетях. Но поскольку глубинная воспалительная патология и патогенные факторы (которые вызывали воспаление, связанное с рассеянным склерозом) не были устранены, его мозг возвращался к «шумному» состоянию, если Рон долго не пользовался PoNS. Вот почему важно следить за общим клеточным здоровьем так же пристально, как за состоянием межклеточных связей[268].

Причины, по которым PoNS снимает некоторые симптомы, но не влияет на другие, пока остаются неясными. Для зашумленных нейронных сетей эффект бывает быстрым и впечатляющим. Джери, Кэти, Мэри и Рон испытали невероятное улучшение состояния, у них пропали симптомы, на основании которых им присваивали инвалидность. В данный момент я не могу сказать, что устройство устраняет глубинную причину прогрессирующих заболеваний лучше, чем современные медикаменты. Но оно точно устраняет многие симптомы, приводящие к инвалидности, лучше любых лекарств и без каких-либо побочных эффектов. Благодаря PoNS мы понимаем, что многие ужасные неврологические заболевания и расстройства прогрессируют не только из-за прогрессивного развития самой болезни, но и потому, что, нарушая работу нервной системы, болезнь создает предпосылки для проявления синдрома «шумного мозга» и выученной беспомощности.

Романист Норманн Мейлер написал в книге «Самореклама»: «Каждое мгновение своей жизни человек вырастает в нечто большее[269], или же регрессирует в нечто меньшее. Мы всегда немного больше живем или немного больше умираем». Полагаю, нечто похожее происходит в нашем мозге. Отсутствие здоровой активности в шумных нейронных сетях приводит не только к их отмиранию или переходу в спящее состояние; оно приводит к нейронной дезинтеграции и хаосу. (Кроме того, бездействующие и шумные нейронные сети не могут быть использованы для осуществления других психических функций, как это происходит в здоровом мозге.) Положительная сторона такого положения вещей заключается в том, что если мы восстанавливаем гомеостаз в шумных нейронных сетях, то можем замедлить развитие симптомов, которые считали неуклонно прогрессирующими.

Если расстройство не является прогрессирующим, то остаточный эффект от PoNS накапливается со временем вплоть до того момента, когда устройство оказывается ненужным. Но в случае прогрессирующего заболевания им нужно пользоваться долго, если не в течение всей жизни; хотя сейчас еще рано судить об этом. (Некоторые болезни, которые не считались прогрессирующими, на самом деле являются таковыми, как мы узнали на примере многократных сотрясений мозга.) Другие случаи сходны с примером Сью Войль, которой пришлось удалить значительную часть ствола мозга для спасения ее жизни. Излечение Сью движется медленно. Ее чувство равновесия улучшилось настолько, что она смогла стоять без посторонней помощи; недавно она обнаружила, что в церкви ей не нужно пользоваться скамьей со спинкой для поддержки позвоночника. Но она по-прежнему нуждается в костылях при ходьбе, хотя недавно, к своему удивлению, прошла по дорожке к своему дому без какой-либо дополнительной опоры. Сью, еще одна бывшая спортсменка, пользуется устройством ежедневно уже почти два года.

Новые горизонты.

«Вы не можете представить, в какую заваруху мы вляпались, – говорит Юрий, раздраженный растущим объемом работы. – Каждый пациент дает нам что-то новое!» Исследователи обнаруживают, что устройство эффективно решает проблемы, о работе с которыми они не могли и помыслить, и ощущают бремя ответственности за их изучение. Нелегко иметь универсальный корректор гомеостаза для ствола мозга.

Опубликовав пилотное исследование возможностей терапии рассеянного склероза[270] и запустив новое исследование на пациентах из Омахи, ученые планируют провести исследования эффективности терапии таких состояний, как инсульт, болезнь Паркинсона и травматическое повреждение мозга. Армия США недавно начала исследование солдат с ЧМТ, пользующихся устройством PoNS; второе исследование в Омахе посвящено оценке устройства для помощи детям с раком головного мозга или страдающих от последствий нейрохирургических операций; исследование в Ванкувере посвящено использованию устройства при травмах спинного мозга; группы ученых из России исследуют эффективность устройства для лечения болезни Паркинсона, последствий инсульта, церебрального паралича, тиннита (звона в ушах) и потери слуха. Исследователи видели случаи невероятного прогресса у людей с мигренью, связанной с двигательными расстройствами, нистагмом (непроизвольным движением глазных яблок), повреждением мозга после химиотерапии, невропатическими болями (включая невралгию тройничного нерва), с дистонией, осциллопсией (нарушение зрения, при котором предметы кажутся дрожащими), дисфагией (затрудненное глотание), со спинарно-церебреллярной атаксией (прогрессирующее заболевание, при котором мозжечок постепенно отмирает, и человек утрачивает контроль над движением), синдромом «сухопутной качки» (когда человек страдает от морской болезни, а после выхода на сушу обнаруживает, что симптомы качки сохраняются) и общие проблемы с поддержанием равновесия. Они считают, что устройство может улучшать функциональность при расстройствах аутистического спектра (которые часто затрагивают мозжечок, что приводит к проблемам равновесия и сенсорной интеграции), невропатии, эпилепсии, треморе конечностей, церебральном параличе, расстройствах сна и обучения, а также, возможно, при нейродегенеративных расстройствах, помимо болезни Паркинсона, включая болезнь Альцгеймера и возрастные нарушения работы вестибулярной системы.

Это не значит, что изобретатели считают свой аппарат панацеей. Однако устройство, которое может настраивать разбалансированные нейронные сети, – или, скорее, способствовать их саморегулировке, – и потом нейропластически усиливать нейронные связи в функциональных системах, отвечающих за жизненно важные механизмы поддержания гомеостаза, вполне может найти широкое применение. Оно может быть особенно эффективным при рассеянном склерозе, поскольку оно также снимает хроническое воспаление; это недавно обнаруженный эффект воздействия электричества на мозг. Ученые обнаружили нейровоспалительный рефлекс, берущий начало в блуждающем нерве (на который PoNS воздействует напрямую), и недавно успешно использовали электрическую стимуляцию блуждающего нерва для лечения ревматоидного артрита (аутоиммунного заболевания наподобие рассеянного склероза), у человека, на которого не действовали медицинские препараты. Описание нейровоспалительного рефлекса[271] и его действия для успокоения гиперактивной иммунной системы подробно обсуждается в концевых сносках.

Скептицизм некоторых врачей, когда они слышат об устройстве PoNS, вызван кажущейся неуточненностью его действия, то есть его способностью влиять на многочисленные системы мозга и организма в целом. Еще не так давно западные врачи пытались понять организм человека, разделяя его на все меньшие составные элементы: органы, потом клетки, гены, молекулы и так далее. Они считали, что чем меньше эти элементы, тем более вероятно, что в них содержится объяснение природы болезней и способа их лечения. В неврологии такой подход привел к далеко не очевидной победе химиков и генетиков над электрофизиологами, которые обычно имеют дело с волнами активности, распространяющимися по всему мозгу. Это привело к убеждению, что каждая болезнь лучше всего поддается лечению с помощью уникальной химической «волшебной пули», находящей свою микроскопическую цель.

Может показаться, что устройство, стимулирующее огромную сеть саморегулируемой гомеостатической системы мозга, имеет слишком неопределенное действие для лечения болезней мозга. Мы хотим, чтобы наши болезни имели конкретный адрес. Поэтому идея универсального вмешательства, помогающего большим нейронным сетям восстанавливать утраченное равновесие, легко отметается как обычное шарлатанство или, в лучшем случае, как плацебо. В течение нескольких тысячелетий виталисты, которые рассматривали телесные функции как единое целое и выстраивали свои методы лечения на основе этого принципа, и материалисты-локализаторы, которые рассматривали болезнь как проблему одной из частей организма, воевали друг с другом. Сейчас материалисты находятся на подъеме, но, по правде говоря, у обеих школ есть важные идеи и открытия. Хотя действие устройства распространяется на значительную часть мозга, оно тем не менее является результатом очень точного и специализированного анализа и подбора частот, на которые реагируют конкретные образования, такие как рецепторы, нейроны и синапсы на поверхности языка.

В нем используются западные научные идеи и методы, помогающие телу исцелять себя холистическим образом, принятым в восточной медицине: включать процессы гомеостаза и способствовать саморегулировке в ходе лечения болезни. В данном отношении оно выглядит как органичный метод сочетания научных достижений с естественными способностями организма. Гомеостатическая саморегулировка – это не просто одна из вещей, которые делают организмы наряду с другими вещами. Саморегулировка, поддерживающая порядок посреди хаоса, – это сама сущность жизни. Это то, что отличает мельчайшее живое существо в его тонкой оболочке от беспощадного неодушевленного хаоса, который его окружает. И это то, что отделяет одушевленного человека от внутреннего хаоса, который его ожидает, если он утратит способность поддерживать порядок. Наши тела возвращаются в хаос и становятся неодушевленными. Таким образом, саморегуляция – исцеление через восстановление гомеостаза – кажется столь естественной и привлекательной потому, что это не упражнение, которое мы вынуждены выполнять время от времени, а то, чем мы занимаемся постоянно, пока мы живы и здоровы.

Глава 8. Звуковой мост

Особая связь между музыкой и мозгом.

«Так вот, Главкон, – сказал Сократ, – в этом главнейшее воспитательное значение музыкального искусства: оно всего более проникает в глубь души и всего сильнее ее затрагивает; ритм и гармония несут с собой благообразие, а оно делает благообразным и человека».

Платон. «Государство»

I. Мальчик с дислексией поймал свою удачу.

Однажды в 2008 году мне позвонила женщина, с которой я никогда не встречался, и рассказала мне о Поле Модале, человеке, который спас ее сына. В возрасте трех лет у ее сына, которого я буду называть Саймон, обнаружились тревожные симптомы. Он не реагировал на свое имя и не отвечал на вопросы; если к нему катили мячик, он не катил его обратно. Он поздно начал ползать и ходить, был неуклюжим и явно отставал в развитии. Его мать, которую я буду называть Натали, рассказала, что педиатр, к которому она отвела сына, высказал опасение, что ребенок страдает расстройством аутистического спектра. По словам другого врача, он проявлял «некоторые симптомы аутизма», хотя Натали сомневалась в этом диагнозе. Ее врач-трудотерапевт посоветовал ей отвести сына к Полю Модалю.

Модаль сказал, что у Саймона наблюдаются «периферийные» симптомы аутизма; он согласился с тем, что мальчик существенно отстает в развитии, но у Саймона не было того, что часто рассматривается как основной симптом аутизма: неспособности мысленно представлять, что происходит в разуме других людей.

По словам Натали, работа с Модалем совершенно изменила ее сына. Некогда замкнутый, теперь он мог общаться с другими детьми, его движения и речь стали плавными, и он «впервые смог завязать со мной настоящий разговор».

Но она призналась, что методы Модаля были такими необычными, что когда она говорила о них с представителями традиционной медицины или с родителями детей со сходными проблемами, они как будто не верили ей и либо скептически относились к ее словам, либо не проявляли интереса к тому, как мальчику с симптомами аутизма удалось от них избавиться.

Когда я спросил, что именно делал Модаль, ее голос зазвучал напряженно, как будто она думала, что история может показаться мне слишком нереалистичной. По ее словам, Модаль пользовался музыкой, обычно произведениями Моцарта, но странным образом дополнял их записями собственного видоизмененного голоса для «перезагрузки» мозга ее сына. Это резко улучшило его способность не только говорить и слушать, но и выполнять многие умственные действия, никак не связанные с музыкой. Это была музыкальная медицина: использование энергии звука для наведения моста в мозг ребенка и общения на его языке.

Теперь, пять лет спустя, Натали говорит, что ее сын «показывает лучшую успеваемость в классе и имеет больше друзей, чем я могу отметить в его календаре; он добрый, понятливый и очень ценит общество других людей». Его двигательные проблемы исчезли, и он стал пловцом, принимающим участие в соревнованиях, играет в футбол и в крикет и получил золотую медаль по карате. «Работа, которую проделал Поль со своими коллегами, глубоко изменила нашу жизнь. Не знаю, что бы я делала, если бы мне не выпала такая возможность, – она помедлила и добавила: – Мне не хочется думать об этом».

Как я обнаружил, Поль Модаль жил на моей улице в Торонто, в старом викторианском доме 1880-х годов у аллеи за деревянной оградой, рядом с ботаническим садом размером с небольшой парк. Он приобрел этот дом, когда там располагался запущенный, обветшавший, изъеденный термитами пансион с ржавыми канализационными трубами, а на участке находилась местная свалка. Он тихо поселился в одной из комнат, и каждый раз, когда выезжал очередной жилец, они с другом ремонтировали и реконструировали его комнату. С помощью арендной платы от оставшихся жильцов, он мог приводить дом в порядок по одной комнате. С годами с помощью своей жены Лин он вернул пустующий участок к жизни и превратил его в отдаленное подобие рая. Он умел спасать сокровища, как никто другой: и в работе с детьми, и в личной жизни.

Модаль – симпатичный темноволосый француз – имеет огромные, внимательные карие глаза, симметричные галльские черты и строение лицевых костей, придающее ему сходство со средиземноморским художником. Он вежливый, деликатный и ненавязчивый врач, что является необходимой чертой для тех, кто помогает гиперчувствительным детям с задержками развития. Его медленные, размеренные движения оказывают успокаивающий эффект на всех, кто находится с ним в одной комнате. Однако ощущение его присутствия никогда не подавляет окружающих. Когда вы проводите некоторое время в его обществе, то чувствуете концентрацию и глубину его внимания; это сосредоточенность настоящего артиста. Но самая поразительная его черта – это глубокий, уверенный, звучный и успокаивающий голос.

Так было не всегда.

Поль родился в 1949 году в Кастре, небольшом и уединенном городке на юге Франции, в то время и в том месте, когда мало кто обращал внимание на детей с заболеваниями мозга. Он страдал от сильной задержки психического развития. Родители Поля приводили его ко всем известным специалистам во Франции в начале 1960-х годов: к психологам, психиатрам и ортофонистам – специалистам по терапии речи, – потому что он говорил неразборчивым мямлящим голосом. Ему постоянно приходилось просить собеседников повторить их слова (хотя все тесты показывали, что его слуховая система работает нормально). Он закончил школу с четырьмя неудовлетворительными оценками, и, по его словам, сдал четыре экзамена, которые не должен был сдать. Ему поставили диагноз «дислексия» – термин, который он не мог произнести или понять, но описывавший самое распространенное расстройство обучения, включавшее трудности с чтением. Как и многие дислексики, он менял местами буквы b и d, p и q и цифры 6 и 9, когда писал их.

Но дислексия повлияла не только на его способность к чтению. По его словам, он ходил как утка. Как и многие дети с расстройствами обучения, он подвергался насмешкам сверстников и даже учителей из-за своей неуклюжести; учитель физкультуры продолжил эту линию и прозвал его «une oie grasse» – жирным гусем. Так он получил входной билет в мир дислексии.

Передо мной лежит тетрадь персикового цвета, десять на двенадцать сантиметров, на которой по-французски написано Garnet de Notes Nebdomadaires, Petit Seminaire de Castres. В ней выставлены еженедельные оценки Поля по разным предметам в десятом классе. В конце каждой недели учитель заносил в колонку оценки каждого ученика и его успеваемость по сравнению с остальными. Когда я просматривал результаты, я заметил две вещи. Оценки Поля за поведение и старательность всегда были посредственными. Его оценки по учебным дисциплинам были плохими и реже близки к посредственным. Вот оценки за первую неделю: математика 1/20, правописание 3/20, испанский язык – 4/20, английский язык – 8/20. В тетради также записано его положение в классе: он был двадцать пятым из двадцати пяти учеников и удерживал последнее место в течение всего года. Для него было мучением каждую неделю относить свой табель успеваемости домой на подпись родителям. Как бывает во многих семьях, где есть дети с расстройствами обучения, родители считали его лентяем, поэтому каждый такой день был невыносимым и приводил к громогласным нотациям, хлопанью дверей и горьким слезам. Как он написал впоследствии, «это был ад для всех нас».

Поль рос, терзаемый сомнениями в себе, которые усугублялись с каждым годом по мере того, как он все больше отставал от остальных. Ему приходила мысль о переходе в техникум, но он был таким неуклюжим, что не мог даже поворачивать отвертку. Хотя слушая других, он быстро соображал, но либо не мог облечь свои мысли в слова, либо начинал мямлить. Подростком он уединялся в спальне и часами слушал одни и те же песни. Единственной формой самовыражения, которая доставляла ему удовольствие, было рисование, и он любил живопись современных мастеров.

Он не смог закончить десятый класс из-за плохих оценок по всем предметам. Поскольку четыре предыдущих учебных года он заканчивал с неудовлетворительными оценками и уже был на три года старше своих одноклассников, его не допустили к выпускным экзаменам. В конце концов он опустил руки и ушел из школы.

Случайная встреча в аббатстве д’Ан-Калька.

В возрасте восемнадцати лет Поль оказался в полной изоляции, не имея места учебы или работы. Обладая неограниченным количеством свободного времени, он часто посещал монастырь бенедиктинцев, до которого мог совершить шестнадцатикилометровую поездку на велосипеде от дома. Его влекло туда, потому что там были художники, и он надеялся со временем стать одним из них, так как не представлял для себя другой работы. Там, в аббатстве д’Ан-Калька, он обрел покой. Однажды отец Мори, проявлявший интерес к Полю, рассказал ему о визите врача, который прочитал лекцию о дислексии. По его словам, врач описывал симптомы, очень похожие на состояние Поля.

Этот врач, Альфред Томатис, был приглашен в монастырь в качестве практикующего специалиста при необычных обстоятельствах. Большинство монахов заболели и боролись с упадком сил и другими симптомами, которые никто не мог объяснить. Семьдесят из девяноста некогда крепких монахов, привыкших обходиться четырьмя часами сна, стали вялыми и апатичными и могли только неуклюже бродить по своим комнатам. Монастырь посетили несколько врачей, каждый из которых дал свои рекомендации. Некоторые советовали больше спать, но чем больше монахи спали, тем больше они уставали. Специалисты по пищеварению рекомендовали, чтобы монахи (которые были вегетарианцами с XII века) начали есть мясо. От этого им становилось только хуже.

Последним из приехавших врачей был Томатис, что выглядело абсурдно, поскольку он был отоларингологом, специалистом по проблемам «уха, горла и носа». Но он был известен как гениальный диагностик и интересовался медициной тела и разума. Томатис установил оборудование в маленькой комнате и показал одному монаху, как протестировать его больных братьев. Он согласился осмотреть и Поля, но сначала тот тоже должен был пройти тестирование.

Когда Поль вошел в комнатку монаха, то увидел множество электронных устройств, похожих на те, которые использовались для проверки слуха. Он надел наушники и получил инструкцию как можно быстрее поднимать правую руку, когда услышит сигнал в правом наушнике, и поднимать левую руку, когда услышит сигнал в левом наушнике. Потом он слушал парные сигналы и должен был сказать монаху, какой из них показался ему более низким или более высоким. Для Поля это почти не отличалось от тестов на слуховое восприятие, которые он уже проходил.

Но Томатис тестировал не слуховое восприятие, а умение слушать. Он рассматривал слух как пассивное восприятие с участием слуховых органов; «слушание» предполагало собственную активность и его результатом было распознавание сигналов и извлечение информации из звуков, поступающих в уши. В конце проверки монах дал Полю графики и предложил ему встретиться с врачом в монастырском парке.

«Томатис», – просто представился доктор. Ему было сорок семь лет, и он держался очень прямо благодаря многолетним занятиям йогой. У него была широкая грудная клетка, бритая голова (что в те дни было редкостью) и необычно заостренные ушные раковины. Полю его фигура показалась угрожающей, но, когда он заговорил, его голос оказался мягким, теплым и успокаивающим. В глазах Томатиса была особая искорка, заставлявшая Поля чувствовать, что о нем заботятся. По словам Поля, его голос был «qui vous met en confiance» – делавшим вас уверенным в себе, достаточно уверенным для доверия другому человеку, и я сразу же почувствовал себя легко и спокойно».

После того как доктор Томатис ознакомился с результатами тестов, он прогулялся с Полем по парку и задал много вопросов о живописи, его домашней жизни, сексуальности, религиозности, его надеждах и мечтах. Он свободно не соглашался с Полем, однако давал ему понять, что его взгляды имеют значение.

Наконец Томатис объяснил Полю смысл его симптомов – его «petite misères», досадных мелких проблем, – таким образом, что Поль впервые в жизни смог понять свои трудности с чтением и самовыражением, свою крайнюю застенчивость, вспышки буйства, постоянную тревогу, неуклюжесть, бессонницу и страх перед будущим. Он объяснил, как сочетаются все эти проблемы, что казалось невероятным с учетом того, что он проверил лишь умение слушать. Поль подумал: «Он первый человек, который по-настоящему говорит со мной; другие разговаривали с тем, кого они видели перед собой». Томатис пригласил Поля на лечение в свою парижскую клинику и непонятно зачем попросил его привезти с собой запись голоса его матери.

В парижском кабинете Томатиса Поля снова попросили надеть наушники и объяснили, что лечение начнется с ежедневного «слушания» в течение нескольких недель. Сначала он слышал лишь скрипучие и невнятные статические шумы с фрагментами из Моцарта на электронном синтезаторе, где звуки казались жестяными. Томатис сказал Полю, что он может заниматься чем угодно во время слушания, и Поль решил рисовать. Примерно раз в неделю он проходил очередной тест, а потом встречался с Томатисом.

Проходили дни, и постепенно он стал различать отдельные слова за скрипучими звуками. Слова казались далекими, словно доносились из иного мира. Потом внезапно выскакивала целая фраза или предложение. Через несколько недель он заметил, что его умение слушать улучшилось – он стал лучше различать звуки, – а проявления его симптомов начали ослабевать. Однажды он внезапно понял, что все это время слушал за скрипучими звуками голос своей матери.

Через четыре недели он стал другим человеком. Понадобились годы исследований, чтобы понять, как это произошло: как «обычная» энергия и информация звуковых волн помогла ему перестроить свой мозг.

Краткая история молодого Альфреда Томатиса.

Альфред Томатис родился во Франции в конце декабря 1919 года, на два с половиной месяца раньше срока, поэтому он весил чуть меньше полутора килограммов. Современные врачи гордятся тем, что могут спасать жизнь недоношенных детей. Но для самого ребенка выживание – тяжелая задача. Он оказывается извергнутым из теплого водянистого рая материнской утробы в грохочущий и сверкающий внешний мир с искусственными инкубаторами, машинными шумами и клиническими лампами, с блестящими металлическими трубками, входящими в полуторакилограммовое тельце и выходящими наружу. В случае с Томатисом это произошло за два с половиной месяца до того, как его мозг развился в достаточной степени, чтобы обрабатывать, фильтровать и смягчать все эти инородные ощущения. Природные часы работают точно, и многие сенсорные функции достигают состояния готовности к выходу во внешний мир только за две недели до средней ожидаемой даты рождения. Но слух является исключением: органы слуховой системы заканчивают формироваться и готовы к выполнению своих функций уже на среднем сроке беременности.

«У меня есть непоколебимое интуитивное убеждение[272], – написал Томатис, – что моя работа и мои предположения где-то в глубине связаны с условиями и состояниями, сознательными и подсознательными мыслями, основными потребностями и тайными желаниями, которые окружали мой приход в мир и оставили неизгладимый отпечаток на моем раннем детстве». Обстоятельства преждевременного рождения Томатиса тревожили его на протяжении всей жизни. Его отец, Умберто Данте из Пьемонта, на момент рождения Альфреда двадцатилетний юноша, был обаятельным оперным певцом и впоследствии стал одним из лучших голосов Европы; мать Альфреда тоже была еще подростком.

«Мое прибытие в мир[273] не было ожидаемым и тем более желанным для моей шестнадцатилетней матери… – писал Томатис. – Беременность представляла проблему для всех членов семьи, и, несомненно, они хотели как можно быстрее и тише избавиться от этого непредусмотренного ребенка. Были предприняты значительные усилия, чтобы беременность оставалась незаметной; корсеты той эпохи, с жесткими пластинами из китового уса, немало способствовали этому».

Томатис убежден, что такие попытки скрыть беременность привели к преждевременным родам и оставили ему очень странный посттравматический синдром.

«Плотное сжатие в утробе, судя по всему, первые сорок лет жизни вызывало у меня потребность носить плотно облегающую одежду, туго застегивать ремень и носить узкие жмущие туфли. Ночью я не мог спать, если не наваливал на себя восемь одеял. Хотя мне не было холодно, я нуждался во внешнем давлении для воспроизведения тех жизненных условий, которые я знал в чреве своей матери».

Этот синдром может показаться своеобразным проявлением невроза, но он встречается у людей, которые родились преждевременно или страдают аутистическими расстройствами. Писательница Темпл Грандин, которая сама страдала аутизмом, обнаружила, что равномерное давление на тело успокаивает ее, и изобрела «компрессионный механизм»[274] для успокоения. Хотя Томатис не был аутистом, он проявлял некоторые атипичные устремления, похожие на характерные черты аутистов и преждевременно родившихся людей. Но когда он наконец осознал причину своей потребности в давлении, эта потребность исчезла.

Общение с матерью, по словам Томатиса, «никогда не было простым[275]. Все мои попытки сблизиться оказывались отвергнутыми». Семья жила в Ницце, хотя отец Альфреда часто проводил до полугода в оперных турне. Маленький Альфред с самого рождения регулярно болел и страдал от расстройств пищеварительной системы. Приглашенный врач не мог понять причину его симптомов, но сказал: «Я должен поискать ответ»[276]. Это так тронуло Альфреда, что он сам решил стать врачом.

В детстве Альфред идеализировал своего отца, но на расстоянии, поскольку тот часто находился в отлучке. Однажды Умберто сказал Альфреду: «Мой мальчик, я как следует подумал об этом. Если ты действительно хочешь стать врачом, притом хорошим врачом, то должен отправиться в Париж. Мы там никого не знаем, поэтому тебе придется все делать самостоятельно, зато ты познакомишься с настоящей жизнью, и это в любом случае будет полезно для тебя».

Альфреду было только одиннадцать лет, но он поехал в Париж, полагая, что тем самым доставит удовольствие отцу. Он поступил в школу, где годами страдал от одиночества. После неудач в школе он обнаружил, что лучше усваивает материал, если читает его вслух. Он лихорадочно учился, поздно ложился спать и просыпался в четыре часа утра, подражая в этом отношении своему отцу-трудоголику. Он часто работал под музыку Моцарта.

На третьем году учебы он выиграл почти все призы за успеваемость в своем классе. В колледже его учителем был философ Жан Поль Сартр. Потом Альфред получил два научных диплома, один из них в Сорбонне, где был первым на своем курсе. Когда он начал обучение в медицинской школе, разразилась Вторая мировая война и его призвали в армию. В начале войны его подразделение было взято в плен немецкими и итальянскими войсками. Он помог организовать успешный побег и вступил в ряды французского Сопротивления в качестве курьера. После высадки союзных войск в Нормандии он получил назначение в медицинский корпус французских ВВС и стал изучать медицину уха, горла и носа (отоларингологию), все еще находясь под влиянием своего отца, любившего музыку и верившего в силу звука.

Первый закон Томатиса.

Молодой Томатис демонстрировал блестящие научные успехи и бескомпромиссную рабочую этику; в этот период у него появились признаки гениальности. После окончания войны он получил медицинскую степень и продолжил работу в должности консультанта ВВС Франции. Там он провел важные исследования, пользуясь аудиометром – устройством, которое позволило доказать, что рабочие авиационных заводов становились глухими к отдельным диапазонам звуковых частот, около 4000 Гц. Он был одним из первых, кто продемонстрировал, что высокий уровень шума на рабочем месте может наносить существенный вред здоровью. Он также отметил, что глухота, вызываемая звуком реактивных двигателей, взрывов и стрельбы, приводит к расстройствам движения и психологическим проблемам. Слуховой аппарат имел особую связь с телом, которая раньше оставалась незамеченной.

Примерно в то же время в своей медицинской практике он начал лечить оперных певцов, часто друзей своего отца, которые испытывали трудности с контролем над голосом. Певцов направляли к отоларингологам, поскольку считалось, что их проблемы возникают из-за перенапряжения голоса и повреждения голосовых связок, которые являются частью гортани. Традиционное лечение заключалось в том, что пациентам прописывали стрихнин (яд) для укрепления мышц в голосовых связках. Когда один из ведущих баритонов Европы, которому сказали, что его голосовые связки слишком растянуты и ослаблены, обратился к Томатису, он решил подвергнуть именитого пациента такому же тесту, как и авиационных рабочих, и обнаружил сходную потерю слуха на частотах около 4000 Гц. Томатис заподозрил, что общепринятая теория о ведущей роли гортани в регуляции певческого голоса ошибочна; он собирался доказать, что главное – это ухо.

Он начал тестировать громкость звука, производимого оперными певцами, пользуясь прибором для измерения в децибелах. Обычно при пении вполсилы певцы выдают от 80 до 90 децибел. В полную силу их голос может достигать 130 или 140 децибел. Томатис вычислил, что если его прибор, расположенный в метре от певца, показывает уровень 130 децибел, то звук внутри черепа певца, напосредственно воздействующий на органы слуха, составляет 150 децибел. (Для сравнения, уровень звука турбореактивного двигателя Caravelle, который он замерял на работе в авиации, составлял 132 децибел.) Из-за интенсивности звука на определенных частотах, проникавших в черепную коробку, певцы оглушали сами себя; в результате они плохо пели потому, что плохо слышали, что поют.

В конце 1940-х годов Томатис продолжал развенчивать традиционное убеждение в том, что гортань является главным органом для пения. Он показал, что вопреки общепринятому мнению, гортань певцов басового тембра не превосходит в размерах гортань певцов с более высоким голосом. Люди устроены не так, как органные трубы, где трубки большего размера выдают более низкие звуки. Мощные теноры поют на частотах от 8000 до 4000 Гц, но то же самое делают баритоны и басы; единственное отличие состоит в том, что они могут добавлять более низкие ноты, потому что слышат их. Подводя итоги своих наблюдений, он отпустил замечание «человек поет то, что слышит его ухо», чем навлек на себя множество насмешек.

Но когда ученые в Сорбонне представили его эксперименты Национальной медицинской академии и французской Академии наук, то они пришли к выводу, что «голос может содержать только те частоты, которые слышит ухо». Эта концепция получила название «эффект Томатиса» и стала первым из его будущих законов.

Его следующим проектом был поиск различия между «хорошими» и «плохими» певческими голосами («хорошие» были общепризнанными великими певцами того времени). Он соорудил прибор, который назвал частотным анализатором звуковых колебаний, показывавший все частотные составляющие в голосе человека. Пользуясь этим прибором при прослушивании певцов, он совершил открытия, которые легли в основу программы лечения детей с расстройствами слуха и речи.

Проект имел необычное начало. Когда Томатис работал с оперными певцами, он собрал все записи, которые смог найти, – старые восковые цилиндры для фонографов, граммофонные пластинки, записи и фонограммы величайшего оперного певца Энрико Карузо, умершего в 1921 году. Он подробно изучил их на частотном анализаторе, ожидая обнаружить, что певческий голос Карузо мог достигать верхнего предела способностей человеческого голоса, который может издавать звуки частотой до 15 000 Гц. К своему изумлению, Томатис убедился, что голос Карузо достигал лишь 8000 Гц. (Правда, впоследствии он обнаружил, что голоса большинства великих теноров достигали лишь 7000 Гц.) Звучание голоса Карузо можно было разделить на два периода. Первый продолжался с 1896 по 1902 год, когда он был очень чистым; второй период был «театрально-великолепным», когда его голос стал еще более эффектным; этот период продолжался с 1903 года до тяжелой болезни певца. Томатис обнаружил, что во втором периоде голос Карузо был объективно менее богатым в смысле частотного диапазона и утратил весь диапазон частот ниже 2000 Гц. Он предположил, что в это время Карузо уже не мог хорошо слышать низкие частоты[277].

Дальнейшее исследование показало, что в начале 1902 года Карузо перенес операцию на правой стороне лица, возможно, повлиявшую на его евстахиевы трубы (которые соединяют среднее ухо с задней частью горла). Томатис отметил, что у людей с закупоренными евстахиевыми трубами наблюдается такое же снижение чувствительности к низким частотам, как у Карузо. Он пришел к выводу, что операция привела к частичной глухоте, но, по иронии судьбы, Карузо сохранил верхний певческий диапазон и физически не мог производить звуки ниже этого диапазона, которые бы «загрязнили» и ухудшили звучание его голоса. «Карузо как будто выиграл от этого[278], получив фильтр, который позволял ему лучше слышать высокочастотные звуки, богатые гармониками, в противоположность основным низкочастотным звукам», – написал Томатис. Неспособный слышать и воспроизводить более низкие тона (которые обычно нарушают восприятие высоких тонов), Карузо получил дополнительное преимущество. Томатис шутил, что Карузо был приговорен стать прекрасным певцом и ничего не мог с этим поделать.

Второй и третий законы Томатиса.

Затем Томатис изобрел новый инструмент, помогавший певцам с поврежденным голосом. Он назвал его электронным ухом, и это устройство стало основным во всех его методах лечения. Оно состояло из микрофона, системы фильтров и усилителей, блокирующих определенные частоты и выделявших другие, и наушников. Исполнитель говорил или пел в микрофон и слышал свой отфильтрованный голос в наушниках.

Когда Томатис провел оценку слухового восприятия певцов, испытывавших проблемы с голосом, он установил, что они плохо слышат высокие частоты. Поэтому он настроил фильтры в «электронном ухе» таким образом, чтобы они могли слышать себя ушами Карузо – то есть с заблокированными нижними частотами, – что позволяло им лучше слышать высокие тона. Когда певцы пели с устройством Томатиса, их голос резко улучшался. Это привело его к формулировке второго закона: «Если человек возвращает поврежденному слуховой системе возможность правильно воспринимать весь спектр частот, то утраченные до этого частоты мгновенно и неосознанно вернутся в его певческий голос». Проще говоря, «отремонтировав» слух, можно излечить голос. Томатис заставлял певцов тренироваться по несколько часов в день в течение нескольких недель, слушая себя «ушами Карузо». Благодаря тренировке их заново сформированная способность хорошо слышать и петь сохранялась даже после того, как они снимали наушники. Так он сформулировал свой третий закон – «закон сохранения», заключающийся в том, что тренировка слуха для надлежащего восприятия частот может приводить к устойчивым изменениям слуха и голоса (а следовательно, к устойчивым изменениям в мозге). Томатис понимал, что это разновидность тренировки мозга: «Сенсорный аппарат, известный как ухо, – это лишь внешний атрибут коры головного мозга»[279]. В седьмой главе я назвал это устойчивое изменение остаточным эффектом; это результат совместного возбуждения нейронов и установления между ними новых связей, что приводит к образованию в мозге новых стабильных нейронных сетей.

Томатис также наблюдал энергетизирующие эффекты хорошего слушания. Он заметил, что при использовании «электронного уха» (особенно это было заметно на певцах с несовершенным голосом), «все без исключения испытывали повышенную бодрость духа[280]. Даже люди, которые не были певцами, признавались мне, что чувствуют желание петь». При разблокировании восприятия высоких частот пациенты выпячивали грудь, словно оперные певцы. Они стояли более прямо, дышали глубже, ощущали прилив энергии и жизненных сил и лучше слышали себя, причем, как правило, не осознавали все эти перемены. С заблокированными высокими частотами они говорили вялым, безжизненным голосом и заметно горбились; их голоса становились неразборчивыми, монотонными и даже раздражали слушателя.

Томатис обратил внимание, что слух тесно связан не только с равновесием, но и с осанкой. Существует хорошо узнаваемая «поза слушателя», которую часто можно наблюдать у людей, слушающих классическую музыку: чаще всего при этом голова человека немного повернута влево, и правое ухо выставлено вперед. Эта поза, по словам Томатиса, связана с общим мышечным тонусом – человек выглядит бодрым и бдительным. Как нейроны головного мозга никогда не останавливают свою активность полностью, так у здорового человека даже расслабленные мышцы никогда не бывают совершенно вялыми. Томатис утверждал, что слуховая информация влияет на тонус мышц, поддерживающих вертикальное положение и общий тонус тела, и разумеется, некоторые виды музыки вызывают у людей желание встать и танцевать. Обнаружение того факта, что хорошее умение слушать оказывает бодрящее действие на организм, навело его на мысль, что более высокие частоты энергетизируют мозг, и он подытожил это в высказывании «ухо – это батарейка для мозга».

Фокусировка слуха.

Томатис продолжал совершать открытия с головокружительной скоростью. Он заметил, что когда люди слушали с помощью «электронного уха», настроенного под слуховое восприятие Карузо, они произносили букву «р» с отчетливым неаполитанским акцентом. Поскольку Карузо был родом из Неаполя, это навело Томатиса на идею. Вероятно, акценты тоже являются следствием набора частот, которые слышат люди. В ходе экспериментов он быстро обнаружил, что французы, к примеру, лучше всего слышат в двух диапазонах, от 100 до 300 Гц и от 1000 до 2000 Гц. Люди, разговаривающие на британском варианте английского языка, слышат в более высоком диапазоне от 2000 до 12 000 Гц, поэтому французу трудно выучить английский язык в Англии. Но американский английский в основном включает частоты от 800 до 3000 Гц, что делает его гораздо более легким для французского слуха.

Вскоре Томатис смог облегчать людям изучение второго языка, устанавливая фильтры, воспроизводившие звуковой диапазон их родного языка. Этот эффект «разных ушей», по его словам, возможно, был следствием иной «акустической географии». Местность, где происходило взросление и развитие человека – лес, открытая равнина, горы или морское побережье, – оказывает значительное влияние на его способность слышать звуки, так как чувствительность к определенным частотам притупляется или усиливается в разной обстановке. Когда он настраивал фильтры «электронного уха» для британского уха и давал устройство детям, учившим британский вариант английского языка, их произношение улучшалось, и по какой-то причине оценки по другим предметом тоже улучшались. Поэтому Томатис уделял все больше внимания связи между этими «разными ушами» и языком, обучению и различным проблемам обучения.

Пожалуй, самое важное открытие заключалось в том, что ухо – это не пассивный орган, а эквивалент объектива с переменным фокусным расстоянием, который позволяет фокусироваться на конкретных звуках и отфильтровывать остальные. Он назвал это фокусировкой слуха. Когда человек заходит на вечеринку, то сначала слышит мешанину звуков, но потом фокусируется на отдельных разговорах, каждый из которых происходит на немного разных звуковых частотах. Когда человек формирует осознанное намерение слушать конкретный разговор, то его слуховой аппарат с точки зрения физиологии выполняет активную работу, так как две мышцы в среднем ухе позволяют ему сфокусироваться на восприятии отдельных частот и защищают его от внезапных громких звуков. У большинства людей такая мышечная регулировка, которая делает возможной фокусировку слуха, происходит автоматически и неосознанно. При возникновении громких звуков слуховой аппарат рефлекторно притупляет восприятие. Однако иногда фокусировка слуха может частично переходить под осознанный контроль, как это бывает, когда мы пытаемся настроиться на важный разговор в очень шумной комнате или учить второй язык.

Первая из двух слуховых мышц называется стременной мышцей. Ее напряжение усиливает восприятие и способность различать звуки языка средней и высокой частоты, что позволяет слушателю вычленять звуки речи из окружающей среды. Вторая – это группа мелких мышц барабанной перепонки, которая меняет степень ее напряжения. Она дополняет своей работой стременную мышцу, и когда она напрягается, то притупляет восприятие низкочастотных звуков фонового шума. Обе эти мышцы среднего уха сокращаются, когда мы разговариваем, поэтому мы не повреждаем уши звуком собственного голоса. Это актуально не только для оперных певцов; ребенок может кричать почти так же громко, как шумит проходящий поезд[281]. Томатис также заметил, что, когда эти мышцы не работают нормально, что часто встречается у детей, мозг слушателя получает слишком много низкочастотных звуков (в том числе фоновых шумов) и недостаточно высокочастотных звуков речи.

Эти мышцы среднего уха, настраивающиеся для улучшения восприятия человеческой речи, регулируются мозгом[282]. Как показывают исследования, проведенные неврологом Джонатаном Фрицем и его коллегами из Мэрилендского университета, когда определенные частоты переносят важную информацию (в эксперименте это может быть звук, указывающий на следующий за ним удар электрического тока), области карт мозга для этих частот вырастают[283] за считаные минуты для лучшей настройки на их восприятие. Когда эти звуковые частоты утрачивают свою значимость, соответствующие участки на карте мозга обычно возвращаются к прежнему размеру, хотя иногда остаются неизменными. Таким образом, в фокусировке слуха тоже присутствует нейропластический компонент.

Многие дети, страдающие хроническими ушными инфекциями, имеют гипотонию (хронически сниженный мышечный тонус) ушных мышц. Гипотония во всем теле характерна для детей с задержками развития. Общее понижение мышечного тонуса влияет и на ушные мышцы, поэтому дети не могут сосредоточиться на определенных звуковых частотах. Это значит, что они слышат лишь недифференцированный шум или слишком много звуков одновременно, из-за чего их слуховая кора не получает адекватной стимуляции и не может нормально развиваться. Это и случилось с Полем Модалем: поскольку все, что он слышал, было приглушенным, он мямлил при разговоре, а его карты слуховой коры были плохо дифференцированы. Многие дети с расстройствами аутистического спектра имеют проблемы с фокусировкой слуха.

Томатис осознал, что он может пользоваться «электронным ухом» для тренировки фокусировки слуха, манипулируя разными звуками. Людям с недифференцированными слуховыми картами коры он давал прослушивать звуковые частоты, которые поочередно стимулировали и расслабляли ушные мышцы и соответствующие нейронные сети, чтобы разрабатывать их. Люди, слушавшие его модифицированную музыку, запускали процесс дифференцировки карт слуховой коры, а с хорошо дифференцированными картами они могли лучше отличать речь от фонового шума.

Разговор одной стороной рта.

Томатис совершил еще одно крупное клиническое открытие; это нечто такое, что мы видим каждый день, но никогда не замечаем. Он обнаружил, что почти все люди разговаривают преимущественно одной стороной рта. Люди с хорошими слуховыми навыками практически всегда говорят правой стороной рта, и звуки их речи попадают в правое ухо. Правое ухо и соответствующие ему нейронные сети также имеют важное значение для пения.

Все профессиональные певцы, которых обследовал Томатис, – за одним исключением – были правоухими; когда он проигрывал шумовые эффекты в их правое ухо, так что они не могли слышать им свой голос, качество их пения ухудшалось.

Левое полушарие – это область мозга, в которой у большинства людей (как левшей, так и правшей) протекают все процессы, связанные с порождением и восприятием речи. Однако каждое полушарие мозга получает большую часть звуковой информации от уха, расположенного на противоположной стороне головы[284]. То есть большая часть нервных волокон, снабжающих информацией левое полушарие, идет от правого уха. Таким образом, основная нервная магистраль, ведущая в языковую область левого полушария, у большинства людей начинается в правом ухе. Есть редкие исключения, в основном среди левшей[285].

В тот день, когда Томатис и Поль гуляли в монастырском саду, Томатис заметил, что левая сторона лица Поля выглядит более оживленной, его губы при разговоре больше шевелятся с левой стороны, и он прислушивается скорее левым, чем правым ухом. Такое поведение означало, что Поль воспринимает речь через левое ухо. Звуковым сигналам приходилось идти обходным, менее эффективным, путем, чтобы достичь его речевого центра в левом полушарии: они проходили через левое ухо в правое полушарие, а потом через весь мозг в левое полушарие[286]. Результирующая задержка, составлявшая примерно 0,4 секунды[287], вносила свой вклад в неспособность Поля воспринимать речь других людей в реальном времени, вызывала паузы, когда он пытался выразить свои мысли словами, и усиливала его склонность терять нить рассуждения. Со временем разговор левой стороной рта и слушание левым ухом может приводить к дезорганизации развивающегося мозга, провоцируя появление расстройств обучения, которые кажутся не связанными со слухом, и вызывая замедление речевых реакций, заикание и глотание слов.

Большинство людей выполняет некоторые задачи с помощью правого полушария, а другие с помощью левого. К примеру, большинство правшей пишут правой рукой, держат бейсбольную биту с правой стороны и пользуются правой рукой для выполнения действий, которые требуют силы, координации и контроля. Правая рука является доминирующей и контролируется левым полушарием. Но Поль, как заметил Томатис, пользовался левой рукой для одних занятий и правой для других. Эта схема, называемая смешанным доминированием, типична для людей с дислексией, которые слушают левым ухом, что, по мнению Томатиса, может указывать на проблемы в развитии мозга. Из-за смешанного доминирования Поль не мог дифференцировать области мозга, управляющие правой и левой рукой, или пользоваться обеими руками для одновременного выполнения разных задач, как, например, при игре на гитаре, когда одна рука перебирает струны, а другая двигается по ладам. Такое смешанное доминирование приводило к его общей неуклюжести, плохому почерку и даже влияло на движение его глаз при чтении. Вместо того чтобы читать слева направо систематическим образом, его взгляд часто возвращался на середину предложения или прыгал по странице. Чтобы сделать Поля правоухим слушателем и скорректировать его смешанное доминирование, Томатис настроил «электронное ухо» для стимуляции правого уха Поля и его нейронных сетей, уменьшив громкость звука в левом наушнике.

Поль не только медленно воспринимал звуковую информацию. Томатис понял, что он не замечал какие-то слова других людей, поскольку слышал слишком много низких частот и недостаточно высоких частот. Тому было несколько причин: во-первых, Поль явно имел низкий мышечный тонус во всем теле, что приводило к плохой осанке, неуклюжести и неприязни к быстрым движениям. Эта телесная гипотония затрагивала и ушные мышцы Поля и нарушала фокусировку слуха, поэтому он почти не мог различать составные частоты человеческой речи. Во-вторых, Поль слушал преимущественно левым ухом. Томатис обнаружил, что правое ухо и связанные с ним структуры мозга обычно различают больше высоких частот, присутствующих в человеческой речи, чем левое ухо и его структуры[288]. Таким образом, Поль слышал больше фоновых шумов и гудения, чем ясной речи. Поскольку правое ухо и его слуховая кора в здоровом состоянии обрабатывают более высокие частоты, стимуляция правой стороны также обучала мозг Поля лучше обрабатывать звуки речи.

Тренировка мозга через стимуляцию уха.

Томатис разделил свою программу улучшения слушания на два этапа. Первый этап, пассивный, обычно продолжается пятнадцать дней. Он называется пассивным, поскольку клиент должен лишь слушать модифицированную музыку, не сосредоточиваясь на ней. (Фактически лучше всего, если он в это время занимается чем-нибудь еще, так как концентрация внимания на слуховом восприятии может активировать старые привычки слушания, которые терапевт старается преодолеть.)

Музыка Моцарта обычно модифицируется с помощью фильтров, выделяющих высокие частоты, так что она часто имеет свистящий, шипящий отзвук. В программу детей и подростков также добавляется голос матери, отфильтрованный для выделения высоких частот. На ранней стадии прослушивания материнский голос так сильно отфильтрован, что его трудно заметить, так как он больше похож на странное скрипучее посвистывание. Если запись материнского голоса недоступна, можно обойтись только музыкой. На пассивном этапе микрофон, прикрепленный к «электронному уху», не используется. Ребенок просто слушает музыку или голос матери через наушники.

«Электронное ухо», названное Томатисом «Стимулятором правильного слуха», состоит из двух аудиоканалов. По одному каналу клиент слушает музыку, отфильтрованную для выделения высоких частот и подавления низких. Канал с низкими частотами воспроизводит воспринимаемый поток звуков при сниженном мышечном тонусе. Когда звук по этому каналу поступает к людям с нарушениями слуха, их слуховые мышцы «расслабляются», и они слушают звуки так же, как обычно. Высокочастотный и низкочастотный каналы постоянно сменяют друг друга, и это переключение сопровождается изменениями уровня громкости. Когда громкость уменьшена, слышен низкочастотный канал; когда она возрастает, включается высокочастотный канал. При каждом переключении на высокочастотный канал начинается работа слуховых мышц и слухового восприятия в диапазоне человеческой речи; при переключении на низкую частоту мышцы и нейроны, связанные с этими частотами, могут отдохнуть. Эти циклы упражнений составляют пассивный этап программы прослушивания.

Такое переключение взад-вперед между каналами, связанное с изменением громкости музыки (электронные инженеры называют это селектированием), дает слушателю ощущение новизны, которое является мощным способом активизации пластичности мозга. Новый сенсорный опыт пробуждает реакции внимания и запоминания в головном мозге, и между нейронами с большей легкостью формируются новые связи. Выделение дофамина и других химических соединений в мозге укрепляет связи между нейронами, регистрирующими новое событие. Для мозга это способ сказать: «Сохрани эту связь!» С годами Томатис убедился в том, что селектирование, или переключение взад-вперед, должно быть непредсказуемым, так как неожиданность является ключом к изменению мозга. Он обнаружил, что заранее сделанные записи без случайных изменений далеко не так эффективны.

Пассивный этап заканчивается, когда фильтрация, которая уменьшается со временем, совершенно исчезает, оставляя лишь музыку Моцарта и голос матери.

Обычно между окончанием пассивного этапа и началом активного этапа планируется период отдыха продолжительностью от четырех до шести недель, чтобы клиент мог консолидировать, интегрировать и опробовать на практике свои приобретенные слуховые навыки. На этом этапе тренировки Полю стало намного легче слушать, понимание речи теперь требовало меньше усилий. Все его предыдущие учителя и наставники говорили, что он должен трудиться еще упорнее. Теперь, когда его мозг получал всю нужную информацию, он обнаружил, что ему не нужно трудиться упорнее, чтобы стать лучше, потому что достаточно было просто слушать, что ему говорят.

После окончания пассивного этапа Томатис удивил Поля предложением отправиться в Англию вместо возвращения домой. По его словам, это следовало сделать ради того, чтобы выучить английский – непростая задача для человека с проблемами слуха. Томатис предусмотрительно организовал путешествие Поля, чтобы он мог испытать свои новые навыки подальше от Кастра и знакомой депрессивной обстановки. Поль был взволнован, но и озадачен. Раньше он дважды пытался учить английский язык в Англии, но оба раза потерпел неудачу и опустил руки. Однако теперь он смог добиться понимания разговорной речи, общаться с другими людьми и получать удовольствие от знакомства с Лондоном 1960-х годов. «Все казалось удивительно легким, даже английский язык»[289], – писал он.

После возвращения из Англии Поля ожидал следующий сюрприз от Томатиса – предложение поступить в частный пансион в окрестностях Парижа, хотя Полю так и не удалось окончить десятый класс. Он был напуган, но Томатис настоял на том, чтобы Поль нацелился на получение диплома о среднем образовании, необходимого для поступления в университет. Этой цели следовало достигнуть за два года, и он заверил Поля, что если тот будет прилагать в школе столько же усилий, как при слуховой тренировке и во время поездки в Англию, то его ждет успех. Поступление в школу в окрестностях Парижа позволило ему перейти на следующий этап лечения, основной целью которого было снятие трудностей самовыражения.

Затем наступил активный этап. Для совершенствования речевых навыков Поль надевал наушники, говорил в микрофон и слушал собственный голос, пропущенный через «электронное ухо». Поскольку его способность к обработке слуховой информации заметно улучшилась, он наконец мог действительно слушать свой голос и пользоваться этим для дальнейшего улучшения обработки слуховой информации. Он научился внимательно произносить слова, шевеля губами и другими мышцами, ощущая вибрации губ, горла, лицевых и других костей, которые происходили, когда он говорил. Озвучивая разные слова, он развивал хорошо дифференцированное проприоцептивное осознавание, то есть осознавание точного положения своих губ, языка и других частей тела. Как и на уроках Фельденкрайза, он пользовался осознаванием для дифференциации карт своего мозга.

Теперь Томатис поощрял Поля, который все еще мямлил и говорил монотонным голосом, четко произносить слова, акцентировать гласные звуки и повторять предложения для улучшения связности речи. Хотя такую работу должен выполнять специалист по терапии речи, Поль справлялся самостоятельно с помощью «электронного уха», фильтровавшего звуки и дававшего обратную связь через наушники. Это обогащало диапазон средних и высоких частот его голоса, делая его более звучным, сильным и выразительным. Под влиянием собственных занятий йогой Томатис учил Поля сидеть совершенно прямо и правильно дышать. Однажды, к удивлению Поля, когда он зашел в магазин и стал перелистывать книгу, чтобы посмотреть на рисунки, то осознал, что на самом деле читает текст и понимает его.

Для улучшения чтения, письма и произношения Томатис предлагал ему читать вслух, сознательно фокусируя взгляд на произносимых словах и слушая запись через «электронное ухо». Для укрепления недавно сформированных нейронных связей Поль также читал вслух без «электронного уха» по тридцать минут в день, сжимая правую руку в кулак и делая вид, что это микрофон, в который он говорит. Звук отражался от его кулака и попадал в правое ухо, укрепляя правостороннее слуховое восприятие с преобладанием высоких частот.

Во время учебы в пансионе Поль, несмотря на свои опасения, быстро обзавелся друзьями и больше не чувствовал себя «пропащей душой». По выходным он ездил в Париж на автобусе и работал над улучшением слуховых навыков. В первый год он сдал экзамен на водительские права – первый экзамен, который ему удалось пройти. По прошествии учебного года он обнаружил, что учеба в школе стала уже не такой невыносимой, как раньше, а просто трудной. Испытывая жгучий стыд из-за того, что в возрасте двадцати лет он по-прежнему учится в средней школе, Поль собрался с силами и сдал выпускной экзамен, который во Франции большинство школьников не сдают с первой попытки. Томатис поинтересовался его планами. Поль сказал, что теперь его новая цель – помогать другим так же, как помогли ему самому: он хотел стать психологом и учиться у Томатиса.

Начался долгий период обучения. С двадцати до двадцати трех лет Поль жил в доме Томатиса (где находился его офис). Днем комната Поля была кабинетом психолога, а по ночам служила ему спальней. Поль поступил в университет и стал помощником в клинике Томатиса; он научился фильтровать музыку, записывать материнские голоса и работать с клиентами, обращавшимися в клинику для коррекции расстройств обучения. В конце концов он стал старшим членом исследовательской группы Томатиса. Томатис впустил Поля в свою личную жизнь и приглашал его ужинать с членами семьи и гостями – оперными певцами, музыкантами, художниками, учеными, психоаналитиками, философами и религиозными деятелями со всего мира. По сравнению с этим университет казался скучным местом. Поль получил степень психолога в Парижском университете, в престижной Сорбонне и стал лицензированным психологом в 1972 году.

Первым серьезным поручением Томатиса Полю было основание центра терапии слуха в Монпелье на юге Франции, а потом еще одного в Южной Африке. После сердечного приступа у Томатиса в 1976 году Поль вернулся в Париж и стал тренировать молодых практиков и читать лекции вместе с Томатисом. Вместе они совершили турне по Европе и Канаде. В это время Томатис написал книгу La nuit uterine («Утробная ночь»), о внутриутробных этапах развития человеческого языка и нейронных связях, отвечающих за обработку слуховых ощущений. Хотя концепция нейропластичности еще не была признана в неврологии, Томатис говорил: «Le cerveau est malleable», то есть «мозг является пластичным».

Поль, который подростком едва мог общаться с другими людьми, теперь читал лекции на нескольких языках и свободно владел английским и французским. Со своим новым «ухом» ему удалось быстро выучить испанский. Мальчик, который когда-то с трудом мог организовать свою жизнь, помог основать тридцать лечебных центров в Мексике, Центральной Америке, Европе, Южной Африке, США и Канаде. С 1979 по 1982 год Томатис приезжал в Торонто на шесть месяцев в году и помогал организовать работу нового центра развития слуха, а Поль и психолог Тим Гилмор стали директорами с равными полномочиями. Поль счел Торонто привлекательным городом и поселился там. Он смог вывести на новый уровень все то, что усвоил во Франции, и помог многим людям с самыми тяжелыми случаями задержки развития мозга.

II. Голос матери.

Рожденный на лестнице.

Тридцатичетырехлетняя женщина-адвокат из Британии, которую я буду называть Лиз, внезапно проснулась в своей постели. Всего на тридцатой неделе беременности у нее начались схватки. Через несколько секунд ее муж вызвал «Скорую помощь» по телефону. Она попыталась спуститься по лестнице, но на полпути головка ребенка показалась наружу. Она родила ребенка у подножия лестницы. Весь процесс родов продолжался пятнадцать минут. Младенец находился в состоянии гипотермии – очень холодный, с синюшным лицом – и был еще слишком маленьким, чтобы дышать самостоятельно. Женщина думала, что потеряет его. «Скорая помощь» доставила их в клинику, где его поместили в аппарат для вентиляции легких, помогавший ему дышать. На второй день родителям сказали, что он не переживет ночь. Они ни на шаг не отходили от инкубатора.

Младенец выжил, но сильно недоношенные дети обычно имеют множество пороков развития. Уилл, как я буду его называть, пострадал от кислородного голодания, которое повреждает мозг. Больше четырнадцати месяцев из первых двух лет своей жизни он провел в больницах. В три месяца он перенес операцию по удалению грыжи, потом у него отказало мочеиспускание, поэтому понадобилась вторая операция. Его дважды госпитализировали из-за судорог с подозрением на менингит. Он потерял почку из-за инфекции. Он переболел свинкой и пневмонией. Он постоянно находился на антибиотиках (а это ударная нагрузка на желудочно-кишечный тракт, так как антибиотики убивают здоровые микроорганизмы, необходимые для пищеварения). Вместо блаженного покоя в утробе, спокойного сна и бесконечных объятий в младенчестве, Уилл испытывал постоянный дискомфорт вторжения в свое тело и близкое дыхание смерти, пока его родители беспомощно наблюдали за происходящим.

Уилл стал беспокойным ребенком. Каждый раз он просыпался около часа ночи и не мог успокоиться четыре-пять часов подряд. Лиз и ее муж Фредерик в течение двух с половиной лет имели не больше двух-трех часов сна в сутки. Уилл не любил еду, или даже просто ощущать что-либо у себя во рту, и не выносил ничего липкого в руках. Он беспорядочно размахивал руками, как делают многие дети с нарушениями развития. Большую часть времени он проводил под столом или на диване, располагаясь таким образом, чтобы ощущать давление на живот. Когда он ложился в постель, то испытывал такое же желание наваливать на себя тяжелые одеяла, как это было с Томатисом.

У него наблюдалась задержка речевого развития. Первое свое слово «папа» он произнес в возрасте десяти месяцев, но никогда не пользовался им для общения с отцом. Он мог повторять это слово пять минут подряд. В два года и три месяца он знал несколько слов, но опять-таки не пользовался ими для общения, а просто «озвучивал» их. Он казался глухим, поскольку не реагировал на свое имя. Он не ползал и не ходил. Однако его родители могли видеть, что несмотря на все проблемы, когда его страдания хоть немного облегчались, он становился нежным ребенком.

Когда Уиллу исполнилось два года и три месяца, врачи сказали, что он должен получить комплексную прививку от кори, свинки и краснухи; поскольку его иммунная система была очень слабой, он был особенно подвержен этим болезням. Через три недели у него начался жар с температурой до 40°, и он впал в бессознательное состояние. Врачи «Скорой помощи» заподозрили менингит, и когда они попытались вставить внутривенную иглу, Уилл пришел в себя. Он бился так сильно, что у восьми человек ушло полчаса на то, чтобы утихомирить его. Лиз смотрела в его глаза, когда ему делали инъекцию. Они говорили ей: «Почему ты позволяешь им делать это со мной?»

После этого он стал бояться иголок и всего, что ограничивало его движения.

С двух лет и четырех месяцев Уилл вообще перестал говорить. Его личность изменилась: он замкнулся в себе. Было трудно понять, какое из многочисленных расстройств стало причиной его молчания. «В два с половиной года он не играл ни с какими игрушками, – говорит Лиз. – Он был очень похож на аутиста. Он переворачивал машинку и вращал колеса, но никогда не использовал игрушку по назначению. Он был одержим определенными действиями и мог часами открывать и закрывать дверь». Он бегал вокруг мебели, словно хотел увидеть ее спереди, сбоку и сзади одновременно. Он клал лист бумаги на стол, а потом начинал бегать вокруг стола. Вне привычной обстановки, например во время прогулки по аллее, он был не в состоянии воспринимать что-то новое. В парке он не подходил к горке и не садился на качели, а только бегал взад-вперед у ограды.

Уилл не понимал потребности собственного тела, не понимал, что голоден или испытывает жажду, и не пытался подойти к буфету за едой или питьем. Он ходил на цыпочках, что часто наблюдается у детей с задержками развития и считается проявлением примитивного рефлекса – рефлекса Бабинского. (Рефлекс Бабинского проявляется, если при поглаживании середины стопы человек вместо того, чтобы поджать пальцы (как это происходит у здоровых взрослых людей), наоборот, выпрямляет и растопыривает их. Рефлекс Бабинского у новорожденных младенцев не является признаком патологии и обычно исчезает примерно в годовалом возрасте. Если он не исчезает (или появляется повторно в более позднем возрасте), это является признаком наличия серьезных проблем развития или функционирования мозга.) Из-за низкого мышечного тонуса он так плохо координировал движения, что не мог удержать в руке ложку или фломастер.

Неспособный говорить, но часто выходивший из себя без видимой причины, он выбирал самые неподходящие способы для разрядки своих эмоций. Когда он бесился, то кусал себе ладони или предплечья или, из-за необычайно низкого мышечного тонуса, наклонялся вперед и кусал себя за живот до крови. «После этого он становился спокойнее, словно освобождался от чего-то, – говорит Лиз. – Когда мы просматривали видеозаписи, то видели невероятную боль в его глазах».

Родители обратились к специалисту по задержкам развития. «Тот день навсегда изменил мою жизнь, – говорит Лиз. – Очень опытный педиатр сказал мне, что у Уилла серьезное когнитивное расстройство из-за нарушения процессов созревания мозга и что его психика находится на уровне шестимесячного младенца, хотя ему было два года и два месяца. Врач-консультант провела с Уиллом целый час. Она достала чайный набор и попросила его приготовить чай. Все, что он сделал – поставил чашки одна на другую, а потом повалил их. Она также провела стандартный тест на аутизм, не выявивший признаков расстройства. Но она сказала, что ему не будет лучше и что к тринадцати годам он, скорее всего, будет иметь уровень психического развития двухлетнего ребенка».

Лиз расспрашивала врачей, почему они настолько уверены в своем прогнозе для Уилла, чем заслужила репутацию «матери-невротички» среди сотрудников Национального центра здоровья. Она читала всю доступную информацию о недоношенных младенцах и в 2011 году нашла описание детей, похожих на Уилла, в книге Салли Годдард Блайт «Рефлексы, обучение и поведение». Лиз отправила подробное описание симптомов Уилла в Институт нейрофизиологической психологии имени Годдарда, и основатель института, нейропсихолог Питер Блайт, связался с ней и попросил прислать все имеющиеся видеозаписи поведения Уилла. Лиз спросила его, есть ли в Англии кто-нибудь, кто может помочь ей, и он ответил: «Нет. Есть лишь один человек, который может помочь Уиллу, и он живет в Торонто».

«Мы прибыли в Канаду в марте, – говорит Лиз. – Была сильная метель». Уиллу было около трех лет, и он уже полтора года не говорил ни слова. Он не мог спать, ходил на цыпочках, часто раздражался и постоянно находился в движении.

После осмотра Уилла Поль Модаль был уверен, что его проблемы имеют неврологический характер и в основном связаны с вестибулярным аппаратом во внутреннем ухе (см. главу 7) и с соответствующими областями мозга.

Томатис подчеркивал, что уши имеют две разные функции. Улитка, или «слуховое ухо», как ее называл Томатис, воспринимает слышимый звук. Она воспринимает спектр частот от 20 до 20 000 Гц. Вестибулярный аппарат, или «телесное ухо», по словам Томатиса, в нормальном состоянии обрабатывает частоты ниже 20 Гц. Люди воспринимают нижний диапазон этих вибраций, от 16 Гц и ниже, как «ритмический», поскольку они достаточно медленные для того, чтобы слушатель ощущал интервалы между отдельными волнами. Эти частоты часто побуждают тело к движению.

Томатис называл вестибулярный аппарат телесным ухом, так как его полукруглые каналы функционируют как компас для тела, определяя его положение в трехмерном пространстве и вектор силы тяготения. Один канал определяет движение в горизонтальной плоскости, другой в вертикальной плоскости, а третий – поступательное или возвратное движение. Эти каналы содержат маленькие волоски, омываемые жидкостью. Когда мы шевелим головой, жидкость колышет волоски, подающие в мозг сигналы, на основе которых мы понимаем, какое движение было предпринято в конкретном направлении. Сигналы от вестибулярного аппарата проходят по нерву к специализированной группе нейронов в стволе мозга, называемой вестибулярными ядрами, которые обрабатывают сигналы и посылают мышцам регулирующие команды для сохранения равновесия. «Телесное ухо» позволяет младенцам совершать переход от ползания в горизонтальной плоскости к стоячему положению на относительно узких ступнях, а затем и к ходьбе без падения.

Английские специалисты полагали, что Уилл бегает вокруг мебели и других предметов, поскольку он не может видеть объекты трехмерными, и оббегает их с целью определить их глубину. У Поля сложилось иное мнение. Он считал, что мозг Уилла «изголодался» по вестибулярной стимуляции из-за проблем с его вестибулярным аппаратом. Бегая вокруг вещей, он пытался стимулировать свою вестибулярную систему, которая в нормальном состоянии объединяет входящую информацию от полукруглых каналов внутреннего уха, ступней ног и глаз, составляя целостное представление об ориентировке и положении тела в пространстве.

Обычно, когда ребенок поворачивает голову при ходьбе, чтобы посмотреть на что-то, его вестибулярный аппарат подсказывает ему, что движется именно он, а не то, на что он смотрит. Но когда Уилл поворачивал голову, то видел движущийся предмет. Это зачаровывало его и приковывало его внимание, поэтому он часами мог двигаться без устали. А поскольку Уилл испытывал проблемы с вестибулярным аппаратом, он ощущал неустойчивось собственного тела и постоянно чувствовал себя так, словно находился в качающейся лодке. Поскольку его мир все время двигался, ему приходилось двигаться вместе с ним.

Одна из причин, по которой Уиллу хотелось нагружать себя тяжелыми предметами, заключалась в том, что он не мог определить положение своего тела в пространстве, что было следствием плохой работы его вестибулярной системы. Система равновесия дает человеку ощущение стабильности, опоры и ориентации, необходимые для нормального самочувствия. Недоношенные дети упускают время, предназначенное природой для формирования ощущения стабильности в комфортной обстановке утробы; они рождаются на свет до того, как их мозг учится отфильтровывать ненужные ощущения, поэтому сигналы, поступающие от вестибулярного аппарата, ошеломляют их. По мнению Поля, Уилл нуждался в давлении на свое тело для интеграции своих ощущений и создания адекватного образа восприятия своего тела; это был способ «собрать себя в одно целое». Сиделки, работающие с недоношенными детьми, обычно стараются плотно пеленать их – так эти дети быстро успокаиваются. Уилл пеленал самого себя.

Уилл был способен к невербальной коммуникации с другими людьми, и это говорило Полю о том, что мальчик понимает наличие разума у этих людей. По общему определению это означало, что Уилл не является аутистом. Но у Уилла было то, что Поль называл периферийными симптомами аутизма, в том числе ходьба на цыпочках и гиперчувствительность. По мнению Поля, преждевременное появление на свет и последовавшие за этим два года травматических переживаний привели к накоплению «ошибок в развитии». К тому же Уилл страдал «от дискомфорта и страха, происходившего от близости смерти. Взрослые могут выразить его словами, но на психику малышей этот постоянный, невербализуемый страх оказывает пагубное воздействие». Поль полагал, что диагноз английских врачей в определенном смысле был верным – отдельные части мозга Уилла «не подлежали ремонту», – но диагноз упускал из виду возможность того, что ненормальное развитие Уилла было вызвано отсутствием полноценной стимуляции, которая должна была пробудить механизмы нормального развития. Поль не мог знать, какие симптомы Уилла вызваны отмиранием клеток мозга, а какие – общей задержкой развития. Но поскольку он знал о пластичности мозга, то решил: «Давайте стимулировать мозг Уилла, и посмотрим, что из этого выйдет».

Первые пятнадцать дней лечения Уилла соответствовали пассивному этапу слуховой терапии. В течение полутора часов в день Уилл слушал через наушники отфильтрованную музыку Моцарта и голос своей матери, читавшей детские стишки. После этого Поль давал Уиллу прослушивать неотфильтрованные грегорианские песнопения в исполнении мужского хора. Эти частоты предназначались для успокоения после звуковой стимуляции. Ритм песнопений соответствовал ритму дыхания и сердцебиения спокойного, расслабленного слушателя. Лиз показалось, что Уилл почти мгновенно понял, что эти занятия помогают ему. Каждое утро он со все большим энтузиазмом вылезал из ходунков, поднимался по лестнице и надевал наушники.

Поль сказал Лиз, что на этом этапе Уилл может начать спать дольше, что и произошло. Поль также предсказал, что ближе к концу первой недели Уилл, скорее всего, будет спать лучше, чем прежде. На шестую ночь Уилл впервые в своей жизни спал нормально и проснулся только утром.

«Это было совершенно невероятно, – говорит Лиз, вытирая слезы. – Когда кто-то говорит, что такое может произойти и изменить жизнь твоего сына, то нельзя не проникнуться уважением к этому человеку».

Когда Уилл впервые услышал сильно отфильтрованный голос своей матери – настолько сильно, что сама Лиз не могла узнать его, – он начал чаще смотреть на нее и крепче привязался к ней. Он стремился больше взаимодействовать, постоянно сидел рядом с ней и пытался присоединиться к ее занятиям или притягивал ее к себе. Его раздражение и гнев на нее улеглись. «Он как будто понял, что это я», – говорит она. Это был любопытный эффект, с учетом того, что фактически он всю свою жизнь слышал голос матери, не пропущенный через фильтры. Хотя дети не могут сознательно отождествить материнский голос со свистящим звуком, Поль и его сотрудники неоднократно видели, как дети, не выказывавшие признаков эмоциональной связи с матерью или имевшие непрочную связь, спонтанно обнимали своих матерей, впервые в жизни устанавливали визуальный контакт с ними и проявляли признаки нежности. Гиперактивные дети становились спокойнее, чувствительные дети учились выражать свои эмоции приемлемыми способами; большинство детей начинали лучше слушать и говорить. Поль написал: «Складывается впечатление, что отфильтрованный звук материнского голоса усиливает желание ребенка вступить в мир, где звуки и язык являются средством общения»[290].

Некоторые дети с аутизмом начинали лепетать, потом в течение нескольких дней издавали высокие скрипучие звуки, а потом начинали говорить и устанавливали визуальный контакт. Взрослые, которые прослушивали записи с материнским голосом, начинали чувствовать себя менее напряженно, лучше спали, испытывали больше эмоций (как приятных, так и неприятных) и ощущали прилив энергии.

Пол также сделал предсказание о речевых способностях Уилла. «Он выразился очень конкретно, – говорит Лиз. – Он сказал: «Ожидайте увидеть перемены на четвертый день». В этот день Уилл произнес первое слово. Он сидел на полу и слушал отфильтрованную музыку, собирая мозаику с изображением льва. Когда он собрал ее, то сказал: «Лев». На следующий день он сложил головоломку с восьмеркой и сказал «восемь». Он добавлял по одному новому слову в день, слушая отфильтрованную музыку. В их последний день в Торонто Дарла Данфорд, одна из терапевтов Уилла, усадила его на качели, сказала: «На старт, внимание, марш!», и качнула его несколько раз. Потом она сказала: «На старт, внимание…», но не отпускала качели, пока он не произнес последнее слово. Когда он крикнул: «…марш!», она раскачала его.

Через пятнадцать дней Уилл произносил десять слов, использовал их в правильном контексте, хорошо спал ночью и впервые нормально играл с игрушками. Он перестал постоянно двигаться и, уж конечно, перестал кусать себя за живот.

Голос матери играет особую роль в терапии недоношенных детей. Это один из наиболее странных аспектов методики Поля, но он казался еще более странным, когда Томатис впервые взялся за его разработку. Теперь установлено, что плод может распознавать материнский голос, но когда Томатис впервые объявил о том, что плод на поздней стадии беременности (забавным образом свернувшийся в утробе наподобие уха) может слышать звуки и узнавать голос матери, в медицине еще было принято считать, что зародыши и даже новорожденные не способны на какое-либо осознание. Еще в 1980-х годах в медицинских кругах бытовало мнение, что нервная система младенца является недостаточно развитой. Не родившийся ребенок считался безмозглым головастиком.

В начале 1980-х годов ученые (особый вклад внес психиатр из Торонто Томас Верни) собрали исследования, доказывавшие, что плод в утробе обладает восприятием. До тех пор лишь некоторые матери, верившие в пользу пения для еще не рожденных детей, и некоторые психоаналитики (включая Д. У. Уинникотта[291]) утверждали, что не родившийся ребенок может воспринимать и имеет чувства. Фрейд и Отто Ранк, считавшие роды травматическим для ребенка событием, соглашались с этими идеями. Томатис читал о восприятии еще не родившихся детей в работах детского невролога и специалиста по неонатальному периоду Андре Томаса, который продемонстрировал, что новорожденные, окруженные беседующими взрослыми, поворачиваются только на голос матери. Томас писал, что это действие указывает на опознание «единственного голоса, который воспринимал младенец, когда еще находился на внутриутробной стадии»[292].

«Мой собственный опыт недоношенного ребенка[293] часто пробуждал и направлял мое libido sciendi (желание знать)», – написал Томатис. В 1950-х годах, стремясь к лучшему пониманию истоков слухового восприятия, он задался вопросом, каково младенцу слышать материнский голос, находясь внутри ее тела. С целью выяснить это, он соорудил искусственную матку и наполнил ее жидкостью для воспроизведения звуков внутриутробной среды. Он оборудовал «матку» водонепроницаемыми микрофонами и проигрывал внутри ее звукозаписи из утробы беременных женщин. Он слышал глубоко успокаивающие звуки: мерное журчание жидкостей в кишечнике, ритм материнского дыхания, накатывающий и отступающий, словно прибой, ее сердцебиение, а на дальнем фоне – слабые звуки ее голоса. Он рассматривал преждевременные роды как эмоциональную травму для младенца, отчасти из-за внезапной утраты всех этих звуков. Он предложил направлять звуки материнского голоса в инкубаторы для успокоения недоношенных младенцев, и эта практика была принята на вооружение в некоторых странах Европы. А для помощи людям, с младенчества имевшим проблемы со слухом, он стал пользоваться материнским голосом в «электронном ухе», настраивая прибор таким образом, чтобы голос звучал как для младенца в утробе.

К 1964 году ученые доказали, что барабанная перепонка и внутренние кости уха достигают окончательного размера на среднем сроке беременности[294], что к этому же сроку слуховой нерв полностью формируется и может проводить сигналы и что височная доля, где происходит обработка звука, тоже уже справляется с основными своими функциями. В конце концов, 3D УЗИ и мониторинг сердцебиения и мозговой активности плода показали, что плод реагирует на голоса. Недавние исследования подтверждают, что плод может отличать голос матери от других голосов. Барбара Киселевски и ее коллеги, работавшие с шестьюдесятью беременными матерями (средний срок беременности составлял 38,2 недели), проигрывали записи разных голосов[295] примерно в десяти сантиметрах над животом беременных; они обнаружили, что частота сердцебиения плода увеличивалась от голоса матери, но не от других голосов. Недавние исследования воспроизвели результаты Андре Томаса, показавшего, что новорожденные предпочитают материнский голос[296] голосам незнакомцев и предпочитают сказки в исполнении матери в последние шесть недель беременности таким же сказкам в исполнении дикторов[297]. Сразу же после рождения новорожденные могут отличать «материнский язык» – тот язык, на котором говорит мать во время беременности, – от другого языка[298]. Новорожденные младенцы имеют нейронные сети, чувствительные к родной речи еще до рождения[299].

Томатис полагал, что за четыре с половиной месяца, пока еще не рожденный ребенок воспринимает звуки в утробе, у него формируется привязанность к единственному голосу, шепчущему на языке, которого он не понимает. Некоторые возражали: «Но разве контакт между матерью и ребенком не является преимущественно физическим?» На это Томатис отвечал: «Язык тоже имеет физические аспекты[300]. Вызывая вибрации в воздухе, он становится чем-то вроде невидимой руки, которой мы «прикасаемся» к человеку, который нас слушает, в любом смысле этого слова».

Поль формулирует это следующим образом: «Мы не взаимодействуем с людьми непосредственно; мы взаимодействуем с ними при помощи голоса. Голос – это посредник. Мозг пользуется инструментами, и голос является одним из инструментов». Еще не рожденный ребенок в утробе сначала слышит много низкочастотных звуков (таких, как сердцебиение и дыхание), а потом материнский голос, где есть как низкие, так и высокие частоты, начинает прорываться к нему.

«Мы можем представить, как еще не родившийся ребенок делает первую попытку «подключиться» к успокаивающему голосу матери[301]. Но, в отличие от радио, голос не всегда «включен» и зародыш не может это контролировать. Ему приходится ждать удобного случая. Таким образом, рождается первая мотивация к взаимодействию с окружающим миром. За этим следует первое удовлетворение: удовольствие от восприятия знакомого звука. Этот первоначальный безмолвный диалог дает начало умению слушать… Многие матери ощущают немую просьбу о диалоге со стороны не родившегося ребенка и реагируют на нее. Они снова и снова напевают ему песенки… Ребенок не понимает смысла сообщений, посылаемых материнским голосом, зато он воспринимает эмоциональный заряд этих сообщений».

Уилл хорошо реагировал на слуховую терапию: теперь он лучше спал, разговаривал, выстраивал более тесные эмоциональные связи с родителями и мог регулировать свои эмоции. Пятнадцатидневный пассивный этап его терапии подошел к концу. По словам Поля, ему понадобится полтора месяца для закрепления достигнутых успехов. Его развитие продолжится, но поскольку он впервые начал общаться с другими людьми, его неизбежно ждут новые разочарования. Парадоксально, но именно эти разочарования будут являться признаком прогресса.

После возвращения в Британию состояние Уилла продолжало улучшаться. Теперь он говорил уже двадцать два слова, его сон был «фантастическим», аппетит улучшился, и многие необычные симптомы исчезли. Он больше не прятался под одеялами, не бегал вокруг стола, не смотрел на предметы под разными углами и не пытался часами открывать и закрывать двери. Игрушки, к которым он никогда не прикасался, теперь использовались по назначению.

Через полтора месяца, в мае 2011 года, они вернулись в Торонто для прохождения активного пятнадцатидневного этапа терапии. Уилл снова слушал отфильтрованную музыку, но также и свой отфильтрованный голос, когда он говорил или пел. За пятнадцать дней его словарь увеличился, он стал еще спокойнее и общительнее. Поскольку теперь он мог передавать свои мысли и эмоции, он не раздражался и не кусал себя от ярости, и Лиз наконец могла взывать к его здравому смыслу. Он научился ролевым играм, и его воображение получило свободу. Звуковая стимуляция оказала настолько мощное влияние на его мозг, что у него даже проснулось чувство обоняния.

Но, как и предсказал Поль, он часто сталкивался с препятствиями. Через два или три дня после начала второго этапа лечения при общении с родителями у него стали появляться вспышки крайнего раздражения. Он мог устроить скандал, если родители не сразу понимали, что он говорит. Распробовав вкус общения, он стремился к большему. Примерно через месяц его раздражительность рассеялась так же быстро, как и началась.

«Пол сказал, что к Рождеству он будет разговаривать целыми фразами, – говорит Фредерик. – На самом деле это началось за неделю до Рождества».

Поль разработал переносной вариант «электронного уха», который он назвал LiFT (Listening Fitness Trainer) и вручил его Лиз для использования в Англии. Они регулярно созванивались в Skype, и при необходимости Поль модифицировал программу Уилла. В конце 2012 года английские специалисты вынесли заключение, что язык, речевые и когнитивные навыки Уилла соответствуют четырехлетнему возрасту. С помощью Поля за полтора года он преодолел более чем четырехлетнюю задержку языкового развития; фактически в четыре года он мог читать и понимать на уровне шестилетнего ребенка. Фредерик пришел в восторг, когда Уилл прочитал слово «ученый», и сказал: «Два года назад он даже не мог говорить!» В сентябре английский педиатр-консультант извинилась за свой предыдущий диагноз, который был «совершенно неправильным», и признала, что прогресс Уилла совершенно изменил ее мнение о возможностях коррекции подобных нарушений. Она сказала, что теперь будет направлять других детей со сходными симптомами на слуховую терапию.

Ее первоначальный прогноз, что состояние Уилла не улучшится, несомненно, был основан на доктрине неизменного мозга, которой ее учили и которой она следовала, работая с недоношенными младенцами. Хотя многие недоношенные дети выживают, статистика по их дальнейшему развитию свидетельствует о том, что от 25 до 50 % таких детей (не подвергавшихся слуховой терапии) имеют когнитивные расстройства, проблемы с вниманием, обучением и социальным взаимодействием, вплоть до церебрального паралича. Традиционно считалось, что такие катастрофические последствия связаны с отмиранием мозговых клеток.

Но исследование, проведенное Джастином Дином и Стивеном Беком в 2013 году, показывает, что даже когда зародыши ягнят в материнской утробе подвергались такому губительному воздействию, как перекрытие доступа кислорода, это не обязательно убивало все мозговые клетки, хотя и уменьшало количество ответвлений аксонов и синаптических связей между нейронами[302]. Зародыши, подвергнутые кислородной депривации, действительно имели сравнительно меньший объем мозга, но это не было вызвано уменьшением общего числа нейронов. Скорее, причиной уменьшения объема была нехватка связей между нейронами. Нейроны имели меньше дендритов для получения сигналов от других нейронов; они были более короткими и образовывали меньше синапсов. Эти нейроны не смогли развиться надлежащим образом. Дин и его коллеги пришли к следующему выводу: «Наши находки ставят под вопрос господствующую сегодня гипотезу[303] о том, что когнитивные и моторные нарушения у выживших недоношенных детей возникают в первую очередь из-за необратимого повреждения мозга вследствие нейронной дегенерации».

Дети, родившиеся до срока, даже без кислородной депривации имеют меньше связей между нейронами, так как быстрый рост количества межклеточных связей в мозге плода обычно происходит на последней трети беременности, – в этот период большинство недоношенных детей уже покидают материнскую утробу. Проблема в том, что врачи традиционной школы не имеют опыта в использовании направления психической активности или сенсорной стимуляции на «подключение» разъединенных нейронов для стимуляции их дальнейшего созревания. У них не сформирован подход к проблеме, опирающийся на принцип «нейроны, которые срабатывают одновременно, образуют связи друг с другом». Нужны такие эксперты, как Альфред Томатис и Поль Модаль, изобретающие способы стимуляции нейронов для их объединения в нейронные сети, так как повседневный опыт – его у Уилла было в достатке – недостаточен для выполнения этой задачи. Прежде чем он смог пользоваться повседневным опытом для нормального взросления, ему пришлось пройти через этапы, которые я описал: в первые несколько дней ему понадобилась соответствующая нейронная стимуляция, которая активировала части его мозга, способные регулировать уровень возбуждения с помощью нейронной модуляции. Он получил нейронную стимуляцию и стал нормально спать. Это состояние нейронной релаксации помогло ему накопить энергию, так что вскоре он смог сильно продвинуться в речевом развитии и сенсорной чувствительности, что является признаком начала процессов нейронной дифференциации.

Сейчас июнь 2013 года, и Уилл вернулся в центр слуховой терапии с третьим визитом. Мы находимся в сенсорной комнате, наполненной качелями, гамаками и игрушками с разной текстурой. Уилл слушает музыку через наушники, надетые на густые светлые волосы. У него румяные щеки херувима и обаятельная улыбка.

– Привет! – сразу же обращается он ко мне с необыкновенной теплотой, устанавливая полноценный визуальный контакт. Дарла стоит над зеркально гладкой пластиной на полу с тюбиком лосьона и спрашивает Уилла:

– Сколько раз брызгаем?

– Семь! – радостно отвечает он. – Можно мне прокатиться?

– Да, – отвечает Дарла, помогая ему снять носки, и семь раз брызгает лосьоном на пластину. Уилл встает на скользкую поверхность и начинает двигаться. Он падает, звонко смеется и играет с лосьоном, пока не оказывается перемазанным. Это мальчик, который еще недавно не выносил прикосновений липкого и скользкого. Он встает и пробует бежать на месте.

Уилл учится интегрировать входящую сенсорную информацию, моторику движений, равновесие и координацию. О том, что у него были проблемы с обработкой сенсорной информации, можно судить по его гиперчувствительности к звуку и тактильным ощущениям, по его потребности к постоянному движению и отсутствию координации.

Работая с детьми, которые не могут говорить или имеют задержку речевого развития, Поль обнаружил, что катание на качелях во время ношения «электронного уха» стимулирует их речь, что указывает на взаимосвязь между вестибулярным аппаратом и ушной улиткой. Он заметил, что движение естественным образом стимулирует речевые навыки, и матери, качающие малышей на коленях, стимулируют вестибулярную систему своих детей, подготавливая пути для развития речи.

Томатис подчеркивал, что у нас есть два способа восприятия звука. Во-первых, воздух проводит звуковые волны через ушной канал к улитке внутреннего уха; это называется воздушной проводимостью. Во-вторых, звуковые волны вызывают вибрации костей черепа, которые передают звуковые колебания в улитку и вестибулярный аппарат. Это называется костной проводимостью. Томатис обнаружил, что он может эффективно воздействовать на вестибулярный аппарат через костную проводимость, так как она особенно хорошо проводит низкие частоты. Для этого он подключил маленькое вибрирующее устройство, непосредственно прилегающее к черепу, к наушникам «электронного уха». «Электронное ухо» Уилла так же имело в комплекте такой вибратор. Его воздействие на вестибулярную систему привело к резкому уменьшению потребности мальчика «двигаться вокруг» предметов, на которые он смотрел, потому что он больше не испытывал недостатка вестибулярной информации. Стимуляция его плохо функционировавшего вестибулярного аппарата (который заставлял его чувствовать, что предметы постоянно двигаются) исправила эту проблему и позволила ему уверенно чувствовать себя в собственном теле, стать менее неуклюжим и более устойчивым.

В центре слуховой терапии пользовались объективными измерениями для мониторинга работы вестибулярного аппарата Уилла. Когда человек со здоровым вестибулярным аппаратом сидит во вращающемся кресле, которое быстро раскручивается и внезапно останавливается, его взгляд совершает множество быстрых скачков в направлении, противоположном направлению вращения. Этот нормальный рефлекс, называемый поствращательным нистагмом[304], служит признаком того, что вестибулярный аппарат определяет движение тела и посылает сигнал глазным нервам для коррекции направления взгляда. Но у многих детей с задержкой развития и расстройствами аутистического спектра поствращательный нистагм не проявляется. Когда Дарла впервые вращала Уилла и остановила кресло, его взгляд оставался неподвижным. Но два дня назад, когда Дарла вращала Уилла, он сказал: «Я странно себя чувствую», и Дарла увидела у него поствращательный нистагм, что указывало на правильную работу вестибулярного аппарата. Когда Дарла попросила его описать «странное чувство», то выяснилось, что он испытал головокружение, новое для него ощущение.

Незадолго до последнего визита в центр слуховой терапии Уилл перенес операцию по удалению аденоидов. Поскольку каждая операция воскрешает память о травмах от предыдущих операций, навыки и поведение Уилла несколько регрессировали.

– Вчера он споткнулся и упал, а потом спросил меня: «Почему ты позволила мне споткнуться?» – говорит Лиз.

– Если что-то идет не так, он винит маму, но не меня, – озадаченно говорит Фредерик.

– Я постоянно слышу такие вещи, – говорит Поль. – С точки зрения страдающего ребенка, причиной его боли является мама. Та, которая дала мне жизнь, создает все проблемы в моей жизни. Это заставляет матерей без всякой надобности чувствовать себя виноватыми. На консультациях мы делаем все возможное, чтобы избавить детей от этого чувства. Мать же может использовать свой голос – материнский голос, чтобы успокоить своего ребенка.

Поль поставил Уиллу запись голоса его матери, который быстро успокоил его. Такова целебная сила отфильтрованного голоса, который звучит точно так же, как звучал в теплоте материнской утробы до начала всех жизненных проблем.

Через два дня наступает пятый день рождения Уилла. Мальчик не просто разговаривает; его словарь стал довольно изощренным. Когда Дарла приносит две сумки с подарками на день рождения – с игрушками, которые он успел полюбить в сенсорной комнате, он восклицает: «Я этого не ожидал!», и крепко обнимает Поля. Потом он пьет из водного фонтанчика и отправляется выбросить пластиковый стакан. Увидев два мусорных ведра, стоящие рядом, он читает вывеску над одним из них: «Пластиковую посуду бросать сюда».

Когда появляется торт, он улыбается и кричит: «Гип-гип, ура! Ура-ура-ура!» – с мальчишеским английским акцентом и начинает танцевать. «Торт с белым кремом! – восклицает он и задувает свечки. – Мы поделим его?» – обращается он к Лиз и жестом показывает ей, что пора резать торт.

– Вчера вечером он спросил меня: «Мама, я вырасту к утру?» – говорит Лиз. Я ответила: «Сам посмотришь в зеркале». Когда он поглядел, то сказал: «Смотри, моя шея стала длиннее!»

Уилл выглядит счастливым мальчиком и часто шутит. Правда, мы с Лиз, Фредериком и Полем недавно говорили о том, что впоследствии ему понадобится проработать ужасные травмы первых нескольких лет жизни – эпизоды, о которых он предпочитает не вспоминать. Но сейчас, пока никто не пытается физически ограничивать его, он проявляет самую приятную, общительную и приветливую сторону своего характера.

Теперь Уилл ходит в обычную начальную школу.

Поль, который особенно радуется успехам Уилла, наклоняется ко мне и говорит:

– Я согласен, что нейропластичность – эта удивительная способность мозга изменяться, работает в любое время и в любом возрасте. Но если воспользоваться ею на ранних этапах развития, как сделали мы с Уиллом, то можно сделать гораздо больше. Если бы мы ждали еще десять лет, его мозг был бы поврежден гораздо сильнее. Мы могли бы помочь ему, но нам пришлось бы иметь дело с ребенком, который пережил годы борьбы, совершенно заблудился в своих чувствах, не мог общаться с окружающими, выразить свои чувства и потребности… и все это накапливалось бы внутри, сделав его полностью замкнутым в себе.

Сегодня вечером Лиз, Фредерик, Уилл и его маленькая сестра возвращаются в Англию. Другие члены семьи Уилла, которые остались в Англии, до сих пор не могут поверить в его чудесное исцеление.

– Они не могут понять, как прослушивание отфильтрованной музыки Моцарта, грегорианских песнопений и материнского голоса могло изменить его жизнь, – говорит Лиз. – Это находится за гранью реальности.

– Для нас это тоже похоже на чудо, – добавляет Фредерик. – Но это правда. Все специалисты и консультанты – все, кроме Питера Блайта – говорили, что его мозг необратимо поврежден и он навсегда останется полуторагодовалым ребенком. Но она, – он указывает дрожащим пальцем на Лиз, которая держит на руках их годовалую дочку, – она не верила этому.

Я смотрю на Лиз, качающую свою здоровую малышку на коленях. У Лиз светлые волосы и карие глаза; она носит стильные рваные джинсы и сейчас выглядит как обычная мать на радостном, но в остальном непримечательном пятом дне рождения своего сына.

III. Перестройка мозга снизу вверх: аутизм, дефицит внимания и нарушения сенсорных процессов.

Более ста лет многие неврологи полагали, что мозг имеет «верх» и «низ». Хотя ученые расходились во мнениях относительно того, где именно проводить границу между верхом и низом, почти все соглашались с тем, что фронтальная часть тонкого слоя на поверхности мозга, называемая фронтальной, или лобной корой, является «самой верхней». Считалось, что область фронтальной коры обрабатывает «высшие» человеческие способности, такие как способность рассуждать, планировать, контролировать естественные побуждения, сохранять концентрацию в течение долгого времени, пользоваться абстрактным мышлением, принимать решения и представлять, что думают и чувствуют другие люди. Эта идея прижилась потому, что ущерб, причиненный фронтальной коре, приводил к расстройству всех этих психических функций.

Поскольку многие психические расстройства у детей затрагивают эти «высшие» способности, методы их лечения были сосредоточены на структурах фронтальной коры. Но эти методы не особенно эффективны. Они обычно направлены на контроль или уменьшение симптомов, и ни один из них не исцеляет мозг и не устраняет проблему навсегда. В этой главе я буду говорить о другом подходе и покажу, что звуковая терапия работает снизу вверх, что она может перестроить мозг для более успешного функционирования, и результат часто оказывается устойчивым.

Одна из причин, по которым звуковая терапия не привлекла большого внимания, состоит в том, что структура мозга, на которую она оказывает главное воздействие – подкорковая область мозга, – до сих пор остается плохо изученной.

Она расположена под корой головного мозга, и по этому анатомическому признаку ее относят к «нижним» отделам.

К сожалению, подкорковую область мозга часто стараются представить значительно менее сложной, чем на самом деле. Тому есть несколько причин. Во-первых, поскольку подкорковый регион расположен в глубине мозга, до него было трудно добраться с помощью технологий, которые были доступны исследователям на протяжении большей части XX века. Из-за этого подкорку было трудно наблюдать и в полной мере оценить ее функциональность. Во-вторых, в мозге многих низших животных нет коры, и весь их головной мозг состоит из «подкорки». А поскольку эти животные не обладают сложными когнитивными способностями наподобие человеческих, было принято считать, что подкорковые образования устроены значительно проще. В процессе эволюции кора появилась довольно поздно и рассматривалась как «дополнение» к более древним отделам, обеспечивавшим жизнедеятельность организма. Поскольку животные, появившиеся на более позднем этапе эволюции и обладавшие корой головного мозга, казались более умными, ученые сделали вывод, что высшие психические функции находятся в коре, рассматриваемой как венец эволюции живых существ. Люди обладают наиболее развитой корой мозга. В науке тех времен господствовали концепции жесткой локализации, и большинство исследователей полагали, что все высшие психические функции находятся исключительно в коре мозга. Если человек испытывал проблемы при выполнении сложной умственной деятельности, причина должна была находиться в коре.

Погрешность этой линии рассуждений заключается в предпосылке, что когда в процессе эволюции образуется новая структура, она просто добавляется к старой структуре и работает независимо от нее. Но на самом деле при добавлении новой структуры старые структуры адаптируются к ней; ее присутствие модифицирует их, и теперь старые и новые структуры работают вместе, как единое целое. Недавние исследования на животных и людях наглядно продемонстрировали этот феномен: они доказывают, что по мере того, как кора развивается и увеличивается в размере, подкорковые структуры тоже растут и модифицируются[305]. И это вновь напоминает нам, что хотя в концепциях жесткой локализации есть полезные и здравые идеи, их простота слишком заманчива и часто приводит к чрезмерному упрощению взглядов на работу мозга. Убежденность в первостепенном значении коры головного мозга приводит к игнорированию вклада подкорковых регионов. Их важность можно оценить на примере того, что звуковая стимуляция часто приводит к поразительному улучшению высших психических функций у детей с разными психическими расстройствами.

Исцеление аутизма.

Некоторым наблюдателям могло показаться, что многочисленные проблемы в развитии Уилла были тесно связаны с аутизмом. Но у него не было основного, по мнению современных психиатров, симптома аутизма: неспособности понять, что у других людей есть разум и чувства. Эта особенность приводит к тому, что аутисты проявляют мало интереса к общению с окружающими. Но Уилл, несмотря на свои многочисленные трудности, всегда стремился к близости с другими людьми. У некоторых детей отсутствие интереса к общению становится особенно заметно, если интерес существовал в раннем детстве, но потом был утрачен.

Джордан Розен был здоровым и умным ребенком, который развивался вполне нормально, во многом так же, как двое других детей в его семье. У его родителей была лишь одна причина для беспокойства, да и то незначительная: в том возрасте, когда большинство детей знают полтора десятка простых слов, он продолжал бессвязно лепетать. Возможно, это было совпадение, но в возрасте полутора лет, через неделю после прививки, он слег с тяжелым желудочным гриппом. Потом он перестал вступать в визуальный контакт с другими людьми, отзываться на свое имя и как будто больше не мог понимать выражение чужих лиц. Он также прекратил играть и утратил всякую способность к эмоциональному взаимодействию с окружающими. Его мать Дарлин обратила внимание, что он словно не понимает, что у других людей есть мысли и чувства, и относится к ним как к обычным вещам. Когда он стал немного старше, то, если хотел пить, подносил руку матери к холодильнику, как будто она была инструментом для открывания дверей. Он стал отчужденным, и когда он находился в комнате вместе с родителями, то вел себя так, словно рядом никого не было. Когда он слышал определенные песни, то начинал с криком бегать по дому, закрывая уши ладонями. Он был вспыльчивым, неугомонным и неуправляемым[306]; он весь день мог колотиться головой об пол и стены. В конце концов его исключили из детского сада, потому что он кусал других детей и воспитателей. Врачи, к которым обращалась семья, решили, что рассказы матери о буйстве и продолжительности припадков Джордана несколько приукрашивают действительность. Тогда Дарлин стала снимать их на видеокамеру. В три года он по-прежнему не разговаривал, речевая терапия не помогала, и врачи объявили, что он вряд ли сможет заговорить. Педиатр по проблемам развития и детский психиатр, сотрудничавший с институтом психиатрии имени Кларка в Торонто, диагностировали аутизм.

Один из врачей написал, что «у Джордана серьезно нарушены способности к вербальному и невербальному общению, а также элементарному социальному взаимодействию». Это основные симптомы аутизма. Он также имел «крайне ограниченный репертуар занятий и интересов и демонстрировал стереотипическое поведение»; это означало, что он мог снова и снова повторять одно и то же действие, не обращая внимания на все остальное, что является еще одним признаком аутизма.

Джордан многократно выстраивал в ряд и выравнивал кубики или столовые приборы. Он стал настолько одержимым определенными видеофильмами, что матери пришлось купить второй проигрыватель для перемотки только что просмотренной кассеты, так как он начинал кричать, если не проигрывались его любимые фильмы.

Его родителям внушили, что ничего нельзя поделать и что им придется всегда держать сына дома. Когда я просматривал его фотографии до полутора лет, то видел довольного ребенка с искорками в глазах; на более поздних фотографиях его взгляд был беспокойным или пустым.

Группа поддержки родителей с детьми-аутистами поддерживала мнение, что надежды нет. Некоторые упоминали о центре слуховой терапии Поля Модаля, но отвергали этот вариант как пустую мечту. «Именно поэтому я и обратилась туда», – говорит Дарлин, которая всегда была волевой женщиной. В конце концов, ее сын никого не слушал и не мог говорить; как и многие аутисты, он был гиперчувствительным к внешним стимулам, особенно к звуку[307].

В возрасте трех лет Джордан начал работать с Полем, который понимал, что мальчик на самом деле не владеет языком; он произносил некоторые «слова» как сочетания звуков, вне смыслового контекста, без намерения общаться. После слуховой терапии, включавшей слушание зашумленного материнского голоса, он начал говорить, и его поведение пришло в норму. Следующие несколько лет он проходил курсы слуховой терапии каждые шесть месяцев. В конце концов он завел друзей, поступил в нормальную школу, с отличием окончил ее и поступил в Университет Галифакса.

В декабре 2013 года я встретился с Джорданом, чтобы выяснить, что происходило с ним все эти годы. Поль не видел его с середины 1990-х годов, когда последний раз назначал ему курс терапии. Теперь Джордан – разговорчивый и обаятельный двадцатитрехлетний юноша. Его глаза сияют, и он дружески поддразнивает меня. Он интересный собеседник. Недавно он получил степень бакалавра в области менеджмента и глобализации. Он говорит, что для него учеба в университете «была самым лучшим временем. Я встречался с людьми из разных мест, принадлежавших к разным странам… но в основном ходил на вечеринки».

Он улыбается. По его словам, отношения с людьми много значат для него, и он поддерживает связь со своими прежними друзьями в Галифаксе, а также завел новых друзей после возвращения домой, в Торонто. «Я стараюсь как можно чаще общаться с членами семьи», – добавляет он. Он хорошо владеет речью, выбирает удачные сравнения и отличается мягким юмором.

Джордан работает в сфере логистики, организует доставку товаров из одной страны в другую и ведет дела с людьми разных профессий по всему миру. Это требует дипломатичности и хороших навыков общения. Я спрашиваю его, приходилось ли ему сталкиваться с «трудными людьми». Он объясняет, что если приходится кого-то критиковать, он избегает нападок на самооценку человека и не забывает похвалить его. Когда ему встречается особенно трудный собеседник, он сначала пытается найти дружеский подход к этому человеку. «Вы можете рассердиться, но только в качестве последней меры». И это говорит человек, который в детстве в буквальном смысле часами мог биться головой об стену. Он явно знает все, что необходимо для полноценного взаимодействия с людьми.

Центр слуховой терапии предоставил Джордану единственный существовавший на тот момент способ лечения аутизма, не считая речевой терапии (которая не помогла ему). Когда ему было шестнадцать лет, он написал стихотворение, включавшее следующие строки:

Врачи меня назвали аутистом,

Чей разум заблудился в небе чистом.

Они сказали мне: «Другого нет решения,

Чем запереть тебя в ментальном заведении».

Вместо этого Джордан стал одним из тех детей, которые избавились от аутизма и смогли преобразить свою жизнь, и таких детей становится все больше. В его случае слово «исцеление» является не вполне подходящим. Поль не утверждает, что может творить чудеса с детьми-аутистами. Но он обнаружил, что большинство аутистов в результате прохождения слуховой терапии делают значительные шаги к выздоровлению. Но случаи полного выздоровления все же редки, у большинства сохраняются некоторые симптомы их расстройства[308].

Мальчик, которого я буду называть Тимоти, представляет более типичный случай. Он сделал огромный шаг к выздоровлению, но по-прежнему имеет некоторые симптомы аутизма. Как и Джордан, в младенчестве он был вполне здоровым, но в полтора года пережил аутистическую регрессию. Его нормальное речевое, умственное и эмоциональное развитие развернулось вспять. Он утратил интерес к взаимоотношениям с людьми: перестал говорить и отзываться на свое имя, прекратил устанавливать визуальный контакт и нормально играть. У него начали случаться припадки ярости. Когда ему исполнилось три года, он застрял в собственном мире, и его мать «Сара» и ее муж остро переживали утрату своего сына: «Мы только хотели как-то взаимодействовать с ним». Но у него были все главные симптомы аутизма, и несколько медицинских экспертов согласились, что в данном случае имеет место тяжелая форма аутизма. По словам Сары, ей с мужем сказали, что «у него не будет нормальной жизни, он никогда не поступит в обычную школу и не получит профессиональной подготовки».

В центре слуховой терапии Тимоти сразу же успокоился. В первый день программы он прекратил постоянное движение; во второй день он проспал десять часов подряд, это был самый долгий его сон после начала регрессии. На третий день его мать сказала мне: «Он выглядит другим человеком. Когда муж пришел домой, Тимоти подбежал к нему и обнял впервые после того, как у него стал развиваться аутизм». Прогресс Тимоти был медленным, но неуклонным, и продолжался несколько лет. Раз в год он приезжал к Полю для десятичасового слушания музыки и работы над выразительной речью, а также для получения помощи в решении новых проблем, возникающих на каждой стадии взросления, особенно в период полового созревания. Слуховая терапия – это не просто подключение человека к аппарату. Нужен такой терапевт, как Поль, который понимает, как достучаться до сердца и разума аутиста или человека с расстройствами обучения.

Через некоторое время Тимоти перестал нуждаться в помощи специалиста по обучению на уроках, и он стал заниматься самостоятельно. К семнадцати годам он стал получать отличные оценки по всем предметам, даже по английскому, что было поразительным достижением для мальчика, когда-то утратившего речь. У него есть девушка, и он постепенно движется к независимости от своей семьи. Его аутизм теперь выражается в почти незаметных симптомах и не мешает Тимоти заканчивать среднюю школу и планировать свою будущую карьеру. Родители, которые хотели всего лишь «взаимодействовать с ним», теперь свободно могут это делать.

Хотя аутизм считался неизлечимым расстройством, Марта Герберт – доктор медицины, невролог-педиатр, исследователь Гарвардской медицинской школы и автор книги «Революция в аутизме» – тоже описывает случаи из жизни детей с аутизмом, которые достигли большого прогресса и изменили свою жизнь. «В течение десятилетий большинство врачей говорили родителям, что аутизм является генетическим расстройством[309], необратимо меняющим детский мозг, – пишет она, – и что… им следует ожидать, что проблема их малыша навсегда останется с ним». Но аутизм, подчеркивает она, часто оказывается не стабильным состоянием, а динамичным процессом. Он не является болезнью исключительно генетической природы, не ограничивается нарушением функционирования мозга, не вызывается какой-то одной причиной и не всегда является неизлечимым, особенно если начать лечение в раннем возрасте.

В некоторых случаях аутизм присутствует при рождении или развивается с первых дней жизни. Но при «регрессивном аутизме» психическое развитие ребенка сначала кажется вполне нормальным, а потом, обычно между вторым и третьим годом жизни, появляются первые симптомы.

Количество случаев аутизма сейчас бьет все рекорды. Пятьдесят лет назад аутизмом[310] страдал один из 5000 человек. В 2008 году в центрах контроля над заболеваниями была зарегистрирована частота случаев аутизма 1/88. В 2010 году она возросла до 1/68 (и 1/42 среди мальчиков). Хотя частично этот рост может быть вызван совершенствованием диагностических методик, что позволяет врачам чаще выявлять аутизм, многие клиницисты, которые занимаются этой проблемой, считают, что количество случаев аутизма действительно увеличивается. Это увеличение можно пытаться объяснить генетическими факторами, действие которых проявляется на нескольких поколениях. Как указывает Марта Герберт, «теперь сотни генов ассоциируются с аутизмом. Большинство из них не играет решающей роли. Во многих случаях они, скорее всего, создают умеренную предрасположенность… Даже гены, которые скорее всего могут быть причиной аутизма, обнаруживаются лишь у доли процента от общего количества людей с аутизмом… а некоторые люди с этими генами не страдают аутизмом».

Гены формируют предрасположенность ребенка к развитию аутизма, но обычно необходимо еще определенное сочетание факторов окружающей среды, чтобы превратить эту предрасположенность в настоящую болезнь. Многие из таких факторов активизируют иммунную систему ребенка, заставляя ее усиленно вырабатывать антитела, что приводит к хроническому воспалению, влияющему на мозг. Многие дети с аутизмом имеют аномалии иммунной системы[311] или гиперактивную иммунную систему. У детей с аутизмом часто встречаются желудочно-кишечные инфекции[312] и воспаления, пищевая аллергия (в основном на злаки, глютен, молочные продукты и сахар), астма (так же подразумевающая воспаление) и кожные воспалительные процессы. Известно, что противовоспалительные препараты смягчают симптомы аутизма. Конечно, существуют другие, не воспалительные факторы, такие как недостаток определенных химических соединений, но воспаление является ключевым. Герберт приводит множество примеров детей, чье состояние резко улучшилось после решения проблемы с хроническим воспалением. У мальчика Калеба, который по всем признакам страдал от хронического воспаления и постоянно лечился от разных инфекционных заболеваний, развился регрессивный аутизм, исчезнувший в десятилетнем возрасте, когда мать исключила глютен из его рациона.

Другим стресс-фактором являются токсины, которые тоже могут поражать мозг и приводить к воспалению. Современные дети подвержены их влиянию еще в утробе. После рождения ребенка в его пуповинной крови можно обнаружить в среднем 200 токсичных химических веществ[313], некоторые из которых были запрещены тридцать лет назад. Многие из них являются нейротоксинами прямого действия. Поскольку токсичные вещества наносят вред организму, их наличие в крови запускает иммунные реакции.

Воспаленный мозг – не подходящее место для образования межклеточных связей.

Аутизм – это не только болезнь мозга, как считалось раньше. Марта Герберт доказывает, что это проявление болезни всего организма, влияющее на здоровье мозга. В 2005 году группа исследователей из медицинской школы Университета Джона Хопкинса продемонстрировала, что мозг аутистов часто бывает воспален. При аутопсии обнаруживается воспаление коры головного мозга и аксонов; оно «особенно сильно проявляется в мозжечке»[314], подкорковом регионе, тесно связанном с вестибулярным аппаратом (на который направлено действие слуховой терапии). Как вы помните, в четвертой и пятой главах мы обсуждали, что мозжечок осуществляет тонкую настройку мышления и движения. Он также стимулируется новейшими методами слуховой терапии.

С 2008 года пять исследований доказали, что в крови значительной доли детей с аутизмом обнаруживаются антитела, передавшиеся им от материнского организма[315], которые нацеливаются на мозговые клетки плода еще во время беременности. Эти антитела были обнаружены в крови 23 % матерей, родивших детей с симптомами аутизма[316]. Для сравнения, среди матерей, чьи дети не страдают аутизмом, эти антитела встречаются только в 1 % случаев. Ученые пока не понимают, что активирует эти антитела, но вполне вероятно, что мать была подвержена действию токсина или инфекции, изменившей ее иммунную систему. Когда такой вид антител был инъецирован беременным мартышкам, их потомство выказывало черты поведения, сходные с поведением детей-аутистов[317]. Дети с аутизмом также имеют высокий уровень атител в крови[318]. (Вопрос о том, могут ли прививки, предназначенные для выработки антител, вызывать нежелательное воспаление у определенной группы детей, остается спорным[319] и обсуждается в концевых сносках.) Теория Марты Герберт заключается в том, что все эти факторы влияют на мозг и приводят к повреждению нейронов[320].

Хроническое воспаление нарушает формирование нейронных сетей[321]. МРТ показывает, что многие нейронные сети у детей-аутистов находятся в «разобщенном» состоянии[322] и нейроны передней части мозга (которая имеет отношение к целеполаганию и удержанию намерений) плохо соединены с нейронами задней части мозга (которые обрабатывают сенсорные ощущения)[323]. Другие области мозга демонстрируют «избыточную связность»[324], что приводит к припадкам; эта проблема тоже распространена среди детей, страдающих аутизмом. Сочетание недостатка и избытка связей затрудняет синхронизацию нейронной активности разных областей мозга. В целом аутизм является результатом взаимодействия генетических факторов риска и многочисленных влияний окружающей среды, которые иногда действуют на ребенка еще до рождения, а также иммунных реакций и сопутствующего воспаления. Сочетание этих факторов «оглушает» развивающийся мозг, так что нейроны не могут нормально передавать сигналы и устанавливать прочные связи друг с другом.

Недавно неврологи получили новую информацию о «проблемах связи» при аутизме, которая помогает объяснить, каким образом нарушается умение слушать у детей-аутистов. В июле 2013 года ученые из Стэнфордского университета под руководством Дэниэла А. Абрамса и Винода Менона доказали, что у детей с аутизмом область слуховой коры, ответственная за обработку человеческого голоса, имеет недостаточно связей с подкорковым центром системы вознаграждения[325].

Когда человек завершает работу, центр вознаграждения срабатывает и высвобождает дофамин, вызывающий чувство удовольствия и подкрепляющий мотивацию к повторению этой работы. Исследование, в котором использовался специальный магниторезонансный томограф, показывающий связи между отделами мозга, установило, что речевые центры левого полушария (которые обрабатывают образные компоненты речи) и речевые центры правого полушария (которые обрабатывают мелодические и эмоциональные компоненты речи, называемые просодией) были недостаточно хорошо связаны с центром вознаграждения мозга. Каков итог? Ребенок, который не может соединить области мозга, ответственные за обработку речи, с центром вознаграждения, не в состоянии получать удовольствие от использования речи.

Как слуховая терапия помогает при аутизме.

Я считаю, что потеря удовольствия от использования речи оказывает разрушительное воздействие на способность ребенка налаживать эмоциональную связь со своими родителями или с кем-либо еще. Лео Каннер, который впервые описал аутизм в 1943 году, указал на то, что такие дети кажутся безразличными к человеческому голосу и не делают попыток заговорить; один из его пациентов «не обнаруживал никаких изменений в выражении лица, когда к нему обращались»[326]. Теперь ясно, что голос играет огромную роль в установлении эмоциональной связи между детьми и родителями и что безразличие к голосу имеет тяжкие последствия для этой связи. Исследование 2010 года показало, что когда здоровый ребенок подвергается стрессу, а потом слышит свой голос или голос матери, в его мозге вырабатывается окситоцин[327].

Окситоцин – это природное химическое соединение, которое навевает спокойное, благожелательное настроение и усиливает нежные чувства и доверие, позволяя детям и родителям ощущать близость друг к другу. Голоса родителей утешают ребенка и способствуют развитию навыков языкового общения. Но у людей с аутизмом уровень окситоцина значительно ниже, чем в норме[328]. (Причина этого явления еще не до конца понятна, но я подозреваю, что это явление может оказаться вторичным; как я вскоре расскажу, у многих детей низкий уровень окситоцина может быть результатом слуховой гиперчувствительности, что делает процесс слушания болезненным и препятствует образованию связей между слуховыми регионами и центром системы вознаграждения мозга.) Независимо от причины, никакой «голосовой связи» не устанавливается.

Хотя многие дети-аутисты безразличны к человеческому голосу, они не безразличны к звуку. Большинство из них обладает повышенной чувствительностью к определенным звукам, поэтому они часто зажимают уши и кричат, а их нервная система переходит в режим «борись или беги». Для понимания причин этой реакции и того, как музыка помогает наладить эмоциональную связь между матерью и ребенком-аутистом, я хочу рассказать о нескольких ключевых моментах эволюционного процесса.

Невролог Стивен Порджес доказал, что специфические диапазоны звуковых частот связаны с нашим ощущением опасности или безопасности. Каждый вид имеет своих потенциально угрожающих хищников, и звуки, издаваемые этими хищниками, включают у жертвы реакцию «борись или беги». Существует прямая связь между слуховой корой и системой мониторинга угроз в мозге, поэтому неожиданный громкий звук может вызвать немедленную тревожную или паническую реакцию. В процессе эволюции разные виды живых существ также научились общаться на таких частотах, которые не слышны для хищников. (Рептилии, которые миллионы лет охотились на млекопитающих среднего размера, включая людей, не различают частоты человеческой речи.)

Когда люди чувствуют, что находятся в безопасности, парасимпатическая нервная система отключает реакцию «борись или беги». Как блестяще продемонстрировал Порджес, парасимпатическая система также включает «систему социального участия»[329]. При этом активизируются мышцы среднего уха, позволяющие людям слушать собеседников и общаться с другими людьми. Парасимпатическая нервная система помогает нам налаживать связь с окружающими именно потому, что она регулирует области мозга, контролирующие мышцы среднего уха, используемые для настройки на высокие частоты человеческой речи, а также лицевые мышцы и голосовые связки. Находиться в «парасимпатическом режиме» – значит быть спокойным, собранным и быть в контакте с окружающими людьми.

Томатис доказал, что многие дети с аутизмом, расстройствами речи, обучения и задержкой речевого развития, а также те, кто многократно страдал ушными инфекциями, не могут настраиваться на частоты человеческой речи, так как не пользуются мышцами среднего уха для приглушения низких частот. Когда нижние частоты воспринимаются с полной громкостью, они маскируют более высокие речевые частоты, что делает детей-аутистов гиперчувствительными к звуку (особенно к постоянному звуку, такому как шум работающего пылесоса или сирена работающей сигнализации). У здоровых людей низкочастотные звуки также вызывают чувство тревоги, так как напоминают о хищниках. Травмированные звуком дети остаются в режиме «борись или беги» и не могут включить систему социального участия. Укрепление нейронных сетей, контролирующих мышцы среднего уха, может уменьшить гиперчувствительность и усилить ощущение социального участия (как говорил Томатис), чтобы привязанность к другим людям стала приятной[330].

С моей точки зрения, находки Порджеса, Томатиса и других исследователей означают, что пора пересмотреть теорию, согласно которой главная черта аутизма заключается в неспособности к сопереживанию и пониманию происходящего в разуме другого. Это не всегда бывает так. Дети, которые подвергаются постоянной бомбардировке ощущениями и находятся в режиме «борись или беги», не могут включить и развивать свою систему социального участия или учиться воспринимать другой разум.

Их неспособность признать наличие разума у других людей может быть вторичной по отношению к проблемам сенсорной обработки. По словам Поля, цель наших сенсорных систем заключается «одновременно в том, чтобы воспринимать мир и защищать нас от мира ощущений. Если вы слишком чувствительны, то у вас неизбежно сформируются механизмы отстранения от окружающего мира».

Расстройства обучения, социальное участие и депрессия.

Один из учеников Томатиса был врачом, который скептически относился к тому, что звук может исправлять проблемы со слухом. Его отношение изменилось, когда жизнь его собственной дочери повисла на волоске. Рон Минсон был главным психиатром в пресвитерианском медицинском центре в Денвере и руководителем центра бихевиористских наук в медицинском центре Мери, где он преподавал до того, как занялся частной практикой.

Потеряв собственного ребенка в младенческом возрасте, он со своей женой Нэнси удочерил очаровательную малышку по имени Эрика. Здоровая и веселая в младенчестве, в первом классе она стала испытывать трудности с произнесением букв, переставляла слоги и не могла писать и считать. Ее голос был монотонным, она с трудом понимала других людей и не могла понять, шутят ли они, сердятся или чего-то требуют от нее. Она не смогла закончить первый класс и в каждом учебном году регулярно получала неудовлетворительные оценки.

Проницательный коллега Рона решил, что у нее могла развиться дислексия, поэтому они перепробовали все традиционные методы – частных учителей, специалистов по развитию речи и языка и специальное обучение, – но потерпели неудачу. Риталин и другие стимуляторы внимания лишь возбуждали ее. Эрика стала угрюмым, депрессивным и мятежным воином-подростком. Психологическое тестирование установило, что «большую часть времени она живет в мире фантазий, который характеризуется магическим мышлением». Антидепрессанты давали побочные эффекты, заставлявшие ее чувствовать себя еще хуже, чем при обычной депрессии. В старших классах средней школы ее навыки чтения оставались на уровне пятого класса, и она яростно противилась любым попыткам помочь со стороны родителей. В школе учителя уже давно поставили на ней крест, и к одиннадцатому классу она настолько отчаялась, что ушла оттуда и устроилась работать горничной, потом уборщицей на автомойке, а потом официанткой в ресторане быстрого питания, но была уволена отовсюду за дурное поведение или за опоздания на работу. В восемнадцать лет, когда ее сверстники обсуждали баллы аттестатов о среднем образовании и поступление в колледж, она смотрела в будущее и не находила там места для себя. Как и многие люди с расстройствами обучения, она опустила руки и стала задумываться о самоубийстве. Рон был опытным психиатром, но, казалось, ничего не мог сделать для человека, которому он больше всего хотел помочь.

Примерно в то же время другой коллега Рона отправился на конференцию и услышал рассказ Поля Модаля о том, как Томатис помог ему. Рон говорит, что он «счел это пустой тратой времени», поскольку рассказ звучал неправдоподобно. Но Эрика все глубже погружалась в депрессию, и Рон решил ознакомиться с работами Томатиса и его учеников. Он нашел одну статью на английском языке, «Окрашенный дислексией мир» Модаля.

«Я прочитал ее и заплакал, – сказал Рон. – Я наконец получил представление о том, что такое чувствовать себя пойманным этим миром».

Статья «Окрашенный дислексией мир» (в оригинале – “L’univers dyslexie”) была написана, когда Модалю было только двадцать восемь лет, но она остается одной из наиболее замечательных работ на эту тему, которые мне приходилось читать. Это недооцененный клинический шедевр. Психиатрия уделяет мало внимания расстройствам обучения. В «Диагностическом и статистическом руководстве по психиатрии» предлагаются лишь узкие категории с названиями вроде «неспособность к чтению». Для того чтобы удовлетворять этому критерию, вы должны получить определенный результат по стандартизованным тестам. Это подразумевает, что дислексия представляет собой лишь научную проблему.

Статья Поля вдребезги разбила эту идею. Вот как она начинается:

«Многим людям может показаться, что дислексия существует только в классных комнатах[331], поскольку это ярлык, обозначающий ребенка с проблемами чтения… Моя цель здесь – сосредоточиться на самом подростке с дислексией, на человеке, которого обычно не замечают за словом «дислексия», – именно потому, что такой ребенок постоянно живет со своей дислексией: в школе, на перемене, дома, со своими друзьями, в одиночестве и в своих снах. Он дезориентирует других людей, потому что сам дезориентирован. Фактически он проецирует на других свой внутренний мир, который описывает как “Окрашенный дислексией”».

Затем Поль говорит о том, что психотерапевты часто чувствуют себя беспомощными в обществе подростков с дислексией и бессильными справиться с их проблемами, в то время как сами подростки «играют роль, не имея ясного представления о том, чего они хотят». Он пишет, что «прямые и открытые взаимоотношения с такими подростками часто бывают невозможными». Это объясняло, почему учитель в системе школьного образования, даже готовый помочь, в конце концов может списать ребенка со счетов; почему родители часто попадают в тупик и почему диагностическая система, из-за неверного описания дислексии в классических учебниках, практически игнорирует это состояние. Дислексия дезориентирует всех, кто имеет отношение к ней.

Даже добросовестные учителя «окрашиваются дислексией» в попытках наладить контакт с такими подростками; они раздражаются и приписывают им всевозможные пороки, называя их «ленивыми, праздными, тупыми, грубыми, невнимательными или попавшими под дурное влияние». А «поскольку эти ученики сразу показывают свое расстройство окружающим, они часто служат козлами отпущения для своих сверстников».

Пол сравнил состояние дислексии с посещением чужой страны с незнакомым языком:

«Иностранец знает, что он хочет сказать, но способен выразить это лишь неполным или несовершенным образом. Скудный словарь и плохо составленные фразы, которые он использует для выражения своих мыслей, являются единственной возможностью хоть как-то передать суть. Смысловые нюансы невозможны… Иностранец действует на основе частичного понимания слов собеседника, что не всегда соответствует изначально заложенному в них смыслу… Усилия, необходимые для поиска верных слов и попыток понять, что говорят другие люди, требуют такой сосредоточенности, что иностранец вскоре теряет нить своих мыслей и быстро устает».

Его уверенность в себе пошатнулась; он боится новой обстановки, испытывает хроническую ностальгию по чему-то неведомому и в конце концов замыкается в себе.

Потом Поль добавил нечто новое: хотя дислексия предположительно является речевой проблемой, но

«…многие люди, страдающие дислексией, живут с практически постоянным ощущением дискомфорта в своем теле – состоянием, которое они не могут контролировать или преодолеть… Они «окрашены дислексией» и в отношении к своему телу. Их движения часто неуклюжи, и кажется, будто собственное тело мешает или ограничивает их… Они не знают, что делать со своими конечностями, особенно с руками. В их осанке, расслабленной или напряженной, отсутствуют гибкость и естественность».

Психологический эффект всех этих проблем выражается в желании найти место, где «нет надобности в языке». Но «увы, для дислексика нет родины, куда он мог бы вернуться». Он не может поддерживать остроумный разговор с одноклассниками. Находясь на отдыхе, он не может наслаждаться общением с другими детьми, играми или спортивными занятиями. Для того чтобы ускользнуть от реальности, он погружается в воображаемый мир сновидений, мечтаний, фантазий и рассеянности. Он является незрелой личностью и в подростковом возрасте становится уязвимым перед действием алкоголя и наркотиков. Он может увлекаться маргинальными движениями или попасться в руки «торговцев мечтами», мошенников и манипуляторов. Из-за всех этих проблем подросток с дислексией вскоре становится невротиком или впадает в глубокую депрессию с мыслями о самоубийстве. По словам Поля, психотерапевты попадают в тупик при контакте с дислексиками, поскольку их главный инструмент – это вербальное общение. Дислексик не может выразить свои проблемы в словесной форме; самоанализ без каких-либо способов решения проблемы лишь бередит старые раны.

В 1989 году Рон сказал Эрике, что слышал о программе, включающей прослушивание музыки, которая может помочь ей, и добавил, что хочет пройти всю программу вместе с ней. Он отвез ее в центр прослушивания звуков и обучения в Финиксе под руководством Билли Томпсона, где часто бывал Поль Модаль, дававший полезные рекомендации. Хотя Эрика была явно склонна к самоубийству, психиатр решил, что ей не понадобится госпитализация, если отец постоянно будет рядом с ней. «Поэтому мы оставались вместе в отеле целых три недели, пока не прошли пятнадцать сеансов прослушивания, – говорит Рон. – Я надеялся, что она научится читать и преодолеет дислексию, а потом постепенно освободится от депрессии».

К его удивлению, депрессия исчезла почти мгновенно. Ее сновидения наяву прекратились. Психическая и физическая энергия восстановилась за четыре или пять дней, и она буквально расцвела. Самая большая перемена заключалась в том, что теперь она без труда могла говорить о своих мыслях и чувствах. (В моих терминах, нейронная стимуляция ретикулярной активирующей системы мозга привела к нейромодуляции ее циклов сна и бодрствования и затем к нейронной релаксации, которая в свою очередь запустила восстановление энергетических резервов организма.) Теперь Эрика могла регулировать свое настроение, учиться и различать свои эмоциональные состояния. Этап нейронной релаксации включал активизацию ее парасимпатической системы, что привело к развитию навыков социального взаимодействия. Теперь она могла свободно общаться с другими людьми. Рон обратил внимание, как четко Эрика теперь выражала свои мысли; он еще не слышал, чтобы она говорила так ясно. Пораженный и обрадованный скоростью перемен и ее неожиданной откровенностью, однажды вечером он спросил ее, почему она так упорно сопротивлялась прежним попыткам родителей помочь ей. Она ответила: «Все, чего вы добились предыдущими методами терапии – это показали мне, как много я не могу делать. Поэтому я замкнулась в себе. Я чувствовала себя так, словно должна находиться на другой планете и не принадлежу к этому миру. Я ждала смерти».

«Когда я услышал о ее страданиях и о том, что у нее не оставалось никакой надежды, то сказал: “Эрика, мне очень жаль. Я не знал, просто не знал”. А она ответила: “Все нормально, папа, ты же не понимал”».

Рассказывая мне об этом разговоре, состоявшемся много лет назад, Рон заплакал. «Я по-прежнему чувствую это. Я так сильно хотел помочь дочери, но был беспомощным, испуганным и сердился на нее за то, что она не хотела стараться. Я просто не понимал этого. Когда я узнал, какой несчастной она была и как мои попытки помочь ей только ухудшали дело, мы с ней стали близки, как никогда раньше».

Эрика так же откровенна в рассказах о своих воспоминаниях, как и ее отец. «Я была очень сердитым ребенком. Когда делала себе больно, то не плакала, а злилась. Я чувствовала, что никуда не могу вписаться». Она рассказала мне, как близко она подошла к самоубийству. Но ее некогда бесцветный голос теперь богат интонациями, звучит тепло, красиво и выразительно. Она вспоминает те дни, когда впервые надела наушники и услышала скрипучую музыку. «Через два дня я могла сидеть в отеле и разговаривать с отцом о моих чувствах». Она сказала отцу, что впервые ощущает, как ее слушают и слышат, и что до сих пор она ни разу в жизни не чувствовала такой близости с другим человеком.

Может возникнуть искушение объяснить прорыв Эрики ее осознанием того, как сильно отец любит ее, о чем свидетельствовала его готовность пройти курс терапии вместе с ней. Но это не было бы настоящим объяснением. Эрика сказала мне, что всегда была «стопроцентно уверена в том, что родители любят меня», даже в самые худшие периоды. Они с отцом много раз пытались сблизиться, но каждый раз терпели неудачу. «Раньше мне казалось, что он говорит обо мне, а не со мной, поскольку мой мозг не определял звуки так, как это происходит у других людей. Я просто не понимала его. После Томатиса я поняла, что он говорит. Через три-четыре дня в Финиксе я просыпалась более счастливой, бодрой и энергичной. Однажды я смогла подсчитать стоимость ланча, пока меню было перевернуто вверх ногами. А математика всегда была для меня самым трудным предметом, да и чтение давалось нелегко».

После активного этапа ее уверенность в себе поднялась на новый уровень. Она получила свою первую постоянную работу администратора в парикмахерском салоне, а потом доросла до менеджера. Она заочно получила аттестат об окончании средней школы. В конце концов она получила работу в банке, где проработала пятнадцать лет, ежедневно оперируя миллионами долларов. Сейчас она жадно читает, и единственное сохранившееся у нее проявление дислексии – она иногда пишет буквы наоборот, когда устает.

Для Рона совершенно непредвиденной была перемена его собственного ритма сна и бодрствования. Теперь он чувствует себя бодрым и отдохнувшим после четырех-пяти часов ночного сна. Он стал более спокойным и лучше осознает свои эмоции. Он обнаружил, что может прощать затаенные обиды. Узел напряжения, затянутый в его животе тридцать лет назад, исчез без следа. Можно, конечно, попробовать объяснить этот прилив бодрости облегчением отца, который увидел, как закончились страдания его дочери, но это было больше, чем просто облегчение, потому что перемены сохранились на десятки лет. Впоследствии он написал, что все, пережитое им вместе с Эрикой, «противоречило моему опыту клинического психиатра[332]. Более того, все это произошло без участия медицинских препаратов». Рон Минсон начал изучать французский язык и отправился в Европу, чтобы учиться у Томатиса.

Синдром дефицита внимания и синдром дефицита внимания с гиперактивностью.

По возвращении на родину Рон Минсон обнаружил, что он может помочь сотням людей отказаться от приема антидепрессантов и стимуляторов вроде риталина, используемого для лечения синдрома дефицита внимания (СДВ), назначая вместо препаратов звуковую терапию. Его коллега Рэнэлл Редфорд стал работать над созданием своего варианта прибора Томатиса вместе с Роном и его женой Кейт О’Брайан. Их прибор, довольно похожий на LiFT Поля, был портативным и достаточно миниатюрным, чтобы носить его на поясе. Это позволило объединить двигательные, вестибулярные и визуальные упражнения со специальной программой прослушивания, чтобы пациент мог получать несколько потоков сенсорной стимуляции одновременно, еще больше стимулируя свой мозг. Они назвали программу Integrated Listening Systems, или iLs.

Рон сообщает, что за последние годы 80 % его пациентов смогли улучшить свое состояние и отказаться от приема лекарств с их побочными эффектами. Среди пациентов, страдавших синдромом дефицита внимания с гиперактивностью (СДВГ) – расстройством, при котором люди не могут концентрировать внимание, становятся импульсивными и гиперактивными, прогресс наблюдался примерно у половины. Остальным помогла нейропластическая терапия, которая называется биологической обратной связью («BioFeedBack», подробнее в приложении 3)[333].

Звуковая терапия эффективна для лечения СДВ по целому ряду причин. Как указывает Поль, широкий слуховой «диапазон внимания»[334] в значительной мере обуславливает способность внимательно слушать в течение долгого времени, не отвлекаясь на второстепенные внешние стимулы. По его словам, сосредоточенность – это «способность отсекать паразитическую информацию[335], чтобы слышать свои мысли». Около 50 % детей, которых он лечил, имели синдром дефицита внимания, хотя многие вдобавок к этому имели нарушения обработки слуховой информации, расстройство обучения и гиперчувствительность к звуку, из-за чего им было еще труднее концентрировать внимание. В психиатрических текстах эти расстройства всегда описываются в разных разделах, но в реальном мире они часто идут рука об руку.

«Грегори», мальчик с классическим проявлением СДВГ, который вырос в очень неблагоприятной обстановке, получил помощь по программе iLs. Его родители были бездомными наркоманами, пристрастившимися к метадону; его мать пила водку во время беременности. Грегори поместили под государственную опеку, а потом его усыновила женщина, которую я буду называть Хлоей, и ее муж. Когда Грегори исполнилось три года, Хлоя обратила внимание на его гиперактивность. «Он был импульсивным. Он не ценил личное пространство. Если он сталкивался с ребенком на бегу, то целил головой ему в лицо. Он очень громко разговаривал, натыкался на двери, бился головой об стол и вечно ходил с синяками на лице». Он также делал рискованные вещи, постоянно ерзал, не мог усидеть на своем месте в подготовительной школе и провоцировал других детей. Он выпаливал ответы на еще не законченные вопросы, перебивал других и не мог тихо играть в одиночестве. Когда ему исполнилось четыре года, учитель ежедневно жаловался, что «Грегори совершенно неконтролируемый ребенок». Он легко отвлекался, не слушал собеседников, не завершал начатое из-за того, что отвлекался на что-то другое, и постоянно терял вещи. Он имел все поведенческие симптомы СДВГ и получил этот диагноз от нескольких специалистов; ему прописали стимулятор аддерол.

Но Хлоя резко возражала против того, чтобы ребенок с развивающимся мозгом принимал стимулирующие препараты. Если давать риталин очень молодым животным[336], то со временем у них развиваются симптомы, сходные с депрессией. Поскольку лекарства не учат детей сосредоточенности, проблемы возвращаются после окончания их приема.

Вместо того чтобы следовать предписанию врачей, Хлоя стала искать альтернативу. Она узнала о Кидс-Каунт, центре терапии для детей со всевозможными проблемами развития. Основанный специалистом по развитию речи и языковых навыков Андреа Пойнтером и трудотерапевтом Шэннон Морис, Кидс-Каунт служил местом лечения примерно двухсот детей по программе iLs. Грегори проходил сеансы терапии дважды в неделю в течение трех месяцев. Его симптомы стали менее заметны. Слуховая терапия была как будто специально разработана для решения его проблем. Сначала он слушал низкие частоты, предназначенные для стимуляции его вестибулярного аппарата через костную проводимость, успокоения и «стабилизации» при помощи активации его парасимпатической нервной системы.

«Сочетание в iLs прослушивания с опорно-двигательными, вестибулярными и визуальными компонентами оказало существенное влияние на его способность концентрировать внимание, – говорит Пойнтер. – Движение приводит к выработке дофамина, ключевого элемента внимания и мотивации[337]. Мы воссоздали естественную химическую реакцию, замещавшую воздействие лекарственных препаратов».

Я спросил Хлою, что она заметила. «Спокойствие! – ответила она. – Думаю, мы увидели, как он успокоился через две с половиной недели. Он научился тихо сидеть на уроках, слушать и следовать инструкциям. Это было невообразимо. В целом он стал гораздо менее импульсивным. Мы перестали гадать, что он собирается сделать в следующий момент».

Занятия по программе iLs были не единственной попыткой добиться перемен к лучшему со стороны Хлои. Она заметила, что Грегори обладал повышенной чувствительностью к продуктам с высоким содержанием глютена и сахара. «Давать моему сыну сахар – все равно что давать кокаин». Это делало его еще более гиперактивным. Исследование Гарвардского университета 2013 года показывает, что еда с очень высоким содержанием сахара[338] – типичные продукты быстрого питания – действительно активируют ту часть мозга, которая попадает по влияние крэка и кокаина. Грегори необходимо было отказаться от сахара ради поддержания общего здоровья клеток, но он также нуждался в iLs для стимуляции и тренировки нейронных субстратов внимания.

«Когда я вижу эффект от iLs и от соблюдения правильной диеты, это как разница между ночью и днем», – говорит Хлоя. Легко увидеть разницу между улучшениями, происходившими в результате программы iLs, и теми, что были следствием изменений в его рационе. Когда он отказался от своей диеты, регресс наступал практически мгновенно. Улучшения же от программы iLs были медленными и постепенными, но чем больше он тренировался, тем дольше мог обходиться без внешней поддержки. Теперь он хорошо учится в школе и больше не нуждается в iLs на постоянной основе, только проходит поддерживающие курсы один или два раза в год.

Хлоя говорит: «Теперь в записках из школы мне сообщают: “У Грегори был еще один прекрасный день!”».

Новое понимание принципов работы звуковой терапии.

Одним из самых важных достижений Рона Минсона была доработка теорий Альфреда Томатиса и развенчание популярного мифа о том, как работает звуковая терапия, особенно в вопросах, касающихся проблем с вниманием. Большинство неврологов считало внимание «высшей корковой функцией» в том смысле, что его обработка происходит в коре мозга. Уже давно было известно, что лобные доли, или «высшая» часть мозга, помогают людям определять цели, концентрироваться на выполнении задач и абстрактно мыслить; они необходимы для поддержания направленного внимания. Неврологи полагали, что дефицит внимания вызван проблемами в лобных долях. Эту предпосылку поддерживал тот факт, что по результатам МРТ люди с СДВГ имели менее развитые лобные доли по сравнению со сверстниками.

Парадокс, который разрешил Рон Минсон, заключается в следующем. Звуковые сигналы при звуковой терапии не проходят непосредственно в лобные доли; они направляются в различные подкорковые области, которые участвуют в обработке входящей сенсорной информации. Тогда как же они могут улучшить внимание?

Звуковая терапия корректирует расстройства внимания, стимулируя подкорковые области, отмеченные на рисунке.

Подкорковые области, моделируемые звукотерапией при СДВ и СДВГ.

Все подкорковые области, изображенные на рисунке, стимулируются звуковой терапией, особенно в сочетании с движением. Недавние томографические исследования показали, что люди с СДВГ имеют меньший объем мозжечка[339] (который занимается тонкой временной синхронизацией мыслей, движений и вестибулярного аппарата), чем группа нормы. Когда у человека с СДВГ начинается обострение, его мозжечок уменьшается в размере. Когда ему становится лучше, объем мозжечка увеличивается[340]. Дети с СДВ, которые не могут дождаться своей очереди или выпаливают ответы, как правило, имеют проблемы с синхронизацией своих действий. Слуховая терапия Томатиса и программа iLs оказывают мощное воздействие на мозжечок и связанную с ним вестибулярную систему. Добавление упражнений на равновесие в программе iLs дополнительно стимулирует мозжечок.

При звуковой терапии музыка активирует передачу сигналов и укрепляет связь между областями мозга, связанными с позитивным подкреплением или вознаграждением (удовольствием, которое мы испытываем при выполнении той или иной задачи), и островковой долей, крошечной областью мозга, принимающей участие в поддержании пристального внимания. Это было доказано лишь в 2005 году неврологами Винодом Меноном и Дэниэлом Левитиным с помощью fMRI-сканирования[341].

Стимуляция вестибулярного аппарата с помощью музыки и движения посылает сигналы в другой подкорковый регион – базальные ядра, которые тоже являются частью системы поддержания внимания. Люди с СДВГ имеют базальные ядра меньшего размера[342], чем контрольная группа. Как правило, базальные ядра вносят вклад в концентрацию внимания, удерживая мозг от выполнения действий, не связанных с основной задачей[343]. Пристальное внимание к чему-либо требует способности подавлять искушение обратить внимание на что-то другое. Когда базальные ядра недостаточно активны, люди склонны действовать под влиянием сиюминутного влечения[344], что можно рассматривать как гиперактивность и легкую отвлекаемость.

Существует прямая связь между ухом и сенсорными ветвями блуждающего нерва[345]. Звуковая терапия, как объясняют Минсон и Пойнтер, стимулирует ответвление блуждающего нерва, которое проводит сигналы к ушному каналу и к барабанной перепонке. Стивен Порджес доказал, что система блуждающего нерва имеет множество ветвей. Мы уже обсудили, как он активирует парасимпатическую нервную систему и успокаивает человека. Это особенно важно для детей с СДВГ и другими проблемами развития, потому что они часто бывают очень беспокойными и находятся в режиме «борись или беги». Но существует другой аспект этой системы, который Порджес называет умным блуждающим нервом; он позволяет человеку концентрировать внимание, общаться и поддерживать готовность к обучению. Стимуляция блуждающего нерва правильно подобранной звуковой стимуляцией может привести человека в спокойное и сосредоточенное состояние, знакомое многим людям, любящим музыку.

Другая подкорковая область, стимулируемая музыкой, – это ретикулярная активирующая система (см. главу 3). Ретикулярная означает «сетевая» или «сетеподобная»; ее нейроны соединены друг с другом совсем короткими отростками, поэтому она похожа на сетку. Эта активирующая система расположена в стволе мозга. Она получает информацию от всех органов чувств и обрабатывает ее с целью определить, насколько активным, возбужденным и внимательным должен быть человек в данный момент. Когда утром раздается звонок будильника, он запускает активирующую систему, пробуждающую кору головного мозга. Активирующая система, запущенная на «полную мощность», разбудит любого недостаточно бодрого человека, в том числе людей с СДВ, которые часто находятся в сонном состоянии. Она дает коре головного мозга энергетический импульс, проходящий снизу вверх.

Подкорковые области мозга первыми получают сигналы от уха. У людей с нарушенными подкорковыми функциями, которые не могут правильно обрабатывать входящие ощущения, слуховая кора не получает сильных и четких сигналов, необходимых для нормальной работы. Однако, по утверждению Минсона, они могут до некоторой степени компенсировать этот недостаток, если будут упорно работать над концентрацией внимания. (Раньше мы уже видели такое использование коры для выполнения подкорковых функций: Джон Пеппер использовал свои лобные доли для выполнения работы базальных ядер, когда занимался методикой осознанной ходьбы.) Проблема в том, что этот процесс отнимает много сил. Рон формулирует это следующим образом: «При плохой организации подкорковых функций вам приходится использовать все ресурсы коры мозга для выполнения этих функций за счет других отделов. Таким образом, стимулируя работу подкорковых областей, мы улучшаем организацию мозга снизу вверх». Это правильное соображение относится не только к людям с СДВ и СДВГ, но и ко многим детям, имеющим проблемы с обучением и страдающим нарушениями сенсорного восприятия, а также с расстройствами аутистического спектра.

Болезнь, которой нет: расстройство обработки сенсорной информации.

Тэмми, как я буду ее называть, исполнился всего лишь один месяц, когда она стала беспокойной и отказывалась брать грудь. В редких случаях когда она начинала сосать, то глотала с трудом, давилась и начинала задыхаться. Она постоянно плакала, никогда не засыпала после кормления, не могла задремать в течение дня, и ее было очень сложно успокоить. Она не набирала вес и не выносила, когда к ней прикасались.

Педиатры пришли к выводу, что у нее кислотный рефлюкс; это означало, что когда Тэмми глотала пищу, то вместо прохождения через желудок в кишечник, она смешивалась с желудочной кислотой, а потом возвращалась в пищевод и вызывала кислотный ожог. Врачи назначили ей лекарства, но они не помогли; тогда ее госпитализировали и провели над ней множество инвазивных тестов. Трубку с крошечными ножницами на конце вставляли ей через рот в пищеварительный тракт; врач откусывал кусочки ее пищевода, желудка и тонкой кишки. Все тесты указывали на нормальное состояние. Тогда ей в нос вставили назогастральную пищевую трубку, ведущую в желудок, но трубка доставляла мучительные неудобства, и Тэмми регулярно вырывала ее. Гастроэнтеролог сказал ее матери: «Если она не сможет удерживать назогастральную трубку и продолжит отказываться от кормления из бутылочки, то единственным выходом останется хирургическая имплантация пищевой трубки в желудок через живот». Была назначена хирургическая операция.

На самом деле Тэмми страдала расстройством обработки сенсорной информации и не имела проблем с желудочно-кишечным трактом. Такие дети слишком остро воспринимают ощущения, поступающие в мозг (аналогично тем, кто не может регулировать воспринимаемую громкость различных частот), и их мозг не может составить общую картину из разрозненной поступающей информации. Многие дети с пищеварительными расстройствами, включая желудочные колики, на самом деле испытывают проблемы обработки сенсорной информации, что делает их чрезвычайно придирчивыми в еде.

Эти сенсорные проблемы замечательно описаны в новелле Эдгара Аллана По «Падение дома Ашеров», где рассказчик вспоминает, как Родерик Ашер описал свое состояние.

«Он [Родерик] принялся многословно разъяснять мне природу своего недуга. Это – проклятие их семьи, сказал он, наследственная болезнь всех Ашеров… Проявляется эта болезнь во множестве противоестественных ощущений. Он подробно описывал их; иные заинтересовали меня и озадачили, хотя, возможно, тут действовали сами выражения и манера рассказчика. Он очень страдает от того, что все его чувства мучительно обострены; переносит только совершенно пресную пищу; одеваться может далеко не во всякие ткани; цветы угнетают его своим запахом; даже неяркий свет для него пытка; и лишь немногие звуки – звуки струнных инструментов – не внушают ему отвращения»[346].

Обратите внимание, что Родерик мог спокойно слушать некоторые особые звуки; мы еще вернемся к этому замечанию.

Врачи поставили Тэмми неправильный диагноз отчасти потому, что при сенсорном расстройстве симптомы имеют субъективный характер, а младенцы не умеют говорить и не могут передать свои ощущения. Сенсорные проблемы проявляются как проблемы с питанием, так как питание – это не только прием пищи, но и получение сенсорной информации. Сначала ребенок видит грудь, которая кажется ему огромной, то есть происходит зрительное восприятие; потом он ощущает характерный запах материнского тела во время лактации; с помощью осязания он чувствует набухший сосок во рту и прикосновение груди к своей щеке; потом он ощущает текстуру молока, его сладковатый вкус, и наконец, тепло от движения молока по пищеводу. Младенец должен обрабатывать все эти ощущения одновременно, и его развивающийся мозг впервые выполняет эту сложную операцию! Когда таинственная жидкость изо рта попадает внутрь, ребенок испытывает чувство удовлетворения, сокращения желудочно-кишечного тракта и внезапные спазмы, когда образуются пузырьки газов, а затем облегчение, когда газы выходят наружу.

Ребенок с расстройством обработки сенсорной информации испытывает все эти ощущения как оглушительную бомбардировку изнутри и снаружи. Как писала Джин Айрес в своем классическом описании проблем сенсорной интеграции в 1979 году, «вы можете думать об ощущениях как о «пище для мозга»; они предоставляют знание, необходимое для управления телом и разумом… Еда питает ваш организм, но для этого ее необходимо переварить… Без хорошей организации обработки поступающих «сырых» сигналов ощущения не могут быть переварены для питания мозга»[347]. Говоря языком Поля Модаля, плохо организованные фильтры сенсорного восприятия не могут нормально защищать нас от внешнего мира.

Теперь представьте себе, что чувствует гиперчувствительный ребенок, который даже не может сосать материнскую грудь, когда его отправляют в больницу и подвергают множеству хирургических процедур, вторгаясь в его тело иглами и трубками. Гиперчувствительный ребенок с расстройством сенсорного восприятия, такой как Тэмми, подвергается большему количеству тестов, чем обычный ребенок с проблемами желудочно-кишечного тракта, поскольку его тесты неизменно дают отрицательный результат, что приводит к назначению дополнительных исследований. Что может быть еще более ужасным и травмирующим для такого чувствительного ребенка?

Однако врачи Тэмми не думали об этом, поскольку, к сожалению, ее реальный диагноз не был включен в психиатрические или медицинские диагностические руководства.

Тэмми было семь месяцев, когда она начала лечение в денверском центре STAR доктора Люси Миллер. Аббревиатура STAR означает «сенсорная терапия и исследования». Лечение под руководством Рона Минсона началось с двадцати сеансов звуковой терапии с использованием костной проводимости и традиционной терапии с использованием движения и ощущений, в том числе легких прикосновений к коже для тактильной стимуляции или легкого сжимания суставов для того, чтобы она могла лучше ощущать положение своих конечностей в пространстве. Три раза в неделю она слушала музыку по программе iLs, покачиваясь на маленьких качелях из лайкры. Специалисты надеялись, что такая сбалансированная «сенсорная диета» из контролируемого звука, движения и равновесия поможет Тэмми научиться интегрировать свои ощущения. Сенсорная интеграция, или согласование потоков поступающей сенсорной информации, происходит в верхнем двухолмии, группе нейронов в стволе мозга.

Тэмми никогда не нравилось качаться на качелях, «но с наушниками на голове она расслаблялась, сидела и спокойно смотрела на вас, – говорит ее мать. – Она часто засыпала, что было поразительно, поскольку раньше она никогда не могла просто заснуть».

«Через две с половиной недели мы увидели резкое улучшение», – говорит она. Тэмми стала есть чаще, и ее поведение в целом изменилось. Она начала регулировать свои побуждения и научилась самостоятельно успокаиваться. Теперь она учится в первом классе. «Сейчас она – совершенное чудо. Она дружелюбная, привлекательная, умная и умеет читать на уровне третьего класса. Улучшение было стремительным и оказалось долговечным. Тэмми спокойно употребляет в пищу разнообразные блюда, и их консистенция не доставляет никаких проблем. Ей удобно в собственном теле». Она не станет похожей на гиперчувствительного, нервного, отчужденного Родерика Ашера, которого описал Эдгар По. Насколько мне известно, она является самым маленьким пациентом в мире, прошедшим нейропластическую терапию.

IV. Раскрытие тайны аббатства: как музыка поднимает настроение и бодрость духа.

Остается еще один незавершенный сюжет – история об апатичных монахах из аббатства д’Ан-Калька, чья загадочная болезнь привела Альфреда Томатиса в монастырь в то время, когда восемнадцатилетний Поль Модаль искал там утешение. По прибытии Томатис обнаружил там семьдесят удрученных людей, которые, по его словам, «валялись в своих кельях, как посудные тряпки»[348]. Когда он обследовал их, то установил, что причина заключалась не во вспышке инфекции, а в событии из сферы теологии. Второй Ватиканский совет 1962–1965 годов учредил новые правила для церкви, реагируя на изменения, происходящие в мире в то время. Аббатство д’Ан-Калька только что возглавил рьяный молодой аббат, который, хотя Ватиканский совет не запрещал грегорианские песнопения, постановил, что монашеские песнопения от шести до восьми часов в день не служат никакой полезной цели, и прекратил их. За этим последовал коллективный нервный срыв.

Монахи часто давали обет молчания; теперь, когда песнопения прекратились, они лишились возможности слышать простые человеческие голоса – как своих братьев, так и свой собственный. Они изголодались не по мясу, витаминам или сну, а по энергии звука. Томатис настоял на восстановлении традиции песнопений, но потом увидел, что некоторые монахи находятся в такой глубокой депрессии, что не могут петь. Поэтому в июне 1967 года он предложил им петь в «электронные уши» и слушать свой голос через фильтр, настроенный на выделение более высоких, энергетизирующих частот речи.

Их сгорбленная осанка почти немедленно исправилась и стала более прямой. К ноябрю почти все пришли в норму, восстановили энергетические ресурсы и вернулись к обычному графику с долгими рабочими днями и несколькими часами сна по ночам. По словам Томатиса, бенедиктинцы «пели для того, чтобы «зарядить» себя, но не сознавали, что они делают»[349].

Известно, что во многих культурах речитативное песнопение используется для наполнения поющих энергией. Томатис сам пел, чтобы поддерживать бодрое состояние в течение дня. «Есть звуки, которые действуют так же хорошо, как две чашки кофе», – говорил он. Он был настолько энергичным, что мог высыпаться всего за четыре часа в сутки[350].

Если некоторые голоса энергетизируют и «заряжают» поющих и слушателей, делая их более бодрыми, то другие голоса «разряжают» и истощают энергию тех, кто издает звуки или слушает их. (Некоторые учителя, которые по другим параметрам оказываются хорошими преподавателями, говорят бубнящим голосом, который усыпляет учеников; они изнуряют окружающих своим голосом из-за собственных проблем со слухом.)

Для того чтобы песнопение было эффективным, певец должен издавать звуки высокой частоты, стимулирующие улитку внутреннего уха, имеющую множество рецепторов для этих частот. Тибетские монахи распевают «Ом»; этот звук может показаться низким и глубоким, но на самом деле имеет много высоких обертонов, или гармоник, поэтому звучит так насыщенно. «Высокие частоты наполняют звук жизнью, – говорит Поль. – Вы можете иметь низкий голос, который звучит насыщенно, потому что он богат высокочастотными гармониками. Или же вы можете иметь высокий голос, но с узким диапазоном частот и бедный обертонами, который звучит непривлекательно. Любой может произнести низкое «Ом», но без высоких частот звук будет плоским». Монаху могут понадобиться десятилетия для совершенствования этого звука, который так наполнен гармониками (высокими частотами), что звучит как аккорд. Резонирующее пространство каменной кельи монастыря или средневековой церкви со сводчатым потолком усиливает высокие частоты голоса точно так же, как «электронное ухо».

Грегорианские песнопения не только оказывают энергетизирующее действие; они эффективно успокаивают и расслабляют, поэтому Поль часто включает их пациентам в конце сеанса. Он использует немного модифицированную грегорианскую музыку, с быстрым чередованием преобладания высоких или низких частот, поэтому она также тренирует систему внутреннего уха. Но песнопение по-прежнему охватывает весь звуковой диапазон, что закрепляет его успокаивающий и стабилизирующий эффект.

Ритм песнопения часто соответствует ритму дыхания спокойного, расслабленного человека и имеет мгновенный успокаивающий эффект, возможно, в результате обратной связи при захвате ритма. Захват ритма – это процесс, при котором две разных частоты воздействуют друг на друга до тех пор, пока не синхронизируются полностью (или почти полностью). Примерно так же мы можем наблюдать, как пересекающиеся волны влияют друг на друга[351].

МРТ-исследования показывают, что, когда мозг стимулируется музыкой, некоторые нейроны начинают срабатывать абсолютно синхронно с ней, воспроизводя своей активностью заданный ритм слышимых частот. Это происходит потому, что эволюция приспособила мозг к восприятию окружающего мира, а ухо служит преобразователем внешних сигналов. Преобразователи переводят энергию из одной формы в другую. К примеру, громкоговоритель переводит электрическую энергию в звуковые волны. Улитка внутреннего уха переводит структуры звуковых волн из внешнего мира в структуры электрических сигналов, пригодных для обработки головным мозгом. Хотя форма энергии меняется, информация, переносимая волновыми структурами, не теряется.

Нейроны срабатывают в унисон с музыкой, а значит, музыка является способом изменения мозговых ритмов. Специалист по звуковой нейропластике, доктор Нина Краус из Северо-Западного университета вместе с коллегами из ее лаборатории записала характеристики звуковых волн серенады Моцарта. Затем они регистрировали электроэнцефалограмму человека во время прослушивания Моцарта[352]. (Электроэнцефалограмма – это запись суммарной электрической активности миллионов нейронов, регистрируемая на поверхности головы.) Потом они сопоставили эти записи. Поразительно, но звуковые волны серенады Моцарта и активируемые ею мозговые волны выглядели одинаково. Они даже установили, что мозговые волны в стволе мозга звучали так же, как музыка, которая их активировала![353]

Нейроны можно синхронизировать разными неэлектрическими стимулами, включая световые и звуковые; эти эффекты можно пронаблюдать с помощью ЭЭГ. Многие виды сенсорной стимуляции могут резко менять частоту мозговых волн. К примеру, в случае гипервозбудимости, которая присутствует при некоторых случаях светочувствительной эпилепсии, стробоскопические вспышки (частотой около десяти раз в секунду) заставляют большое количество нейронов срабатывать синхронно с заданной частотой; это может привести человека к потере сознания с непроизвольными движениями конечностей. Музыка тоже может вызывать припадки[354].

Усвоение ритма проявляется так наглядно, что когда людей, подключенных к регистратору ЭЭГ, просят слушать ритм вальса[355] с частотой 2,4 такта в секунду, доминирующая частота энцефалограммы приравнивается к 2,4 такта в секунду. Неудивительно, что людям хочется двигаться в ритме звучащей мелодии; значительная часть мозга, включая моторную кору, синхронизируется с этим ритмом. Но такая синхронизация происходит и между людьми. Когда группа музыкантов собирается для совместного исполнения, доминирующие мозговые волны членов группы синхронизируются. В 2009 году психолог Ульман Линденбергер и его коллеги регистирровали ЭЭГ у девяти пар гитаристов, пока они вместе играли джаз[356]. В каждой паре наблюдалась синхронизация мозговой активности, не полная, но отчетливо выраженная на доминирующих частотах. Без сомнения, это физиологическая подоплека того, что музыканты называют «зажигать вместе». Но исследование также продемонстрировало, что синхронизация происходит не только между музыкантами. Разные области мозга каждого музыканта тоже синхронизировались друг с другом, так что мозг в целом настраивался на одну частоту. Не только музыканты играли вместе в ансамбле; скоординированные нейронные ансамбли в мозге каждого музыканта синхронизировались с нейронными ансамблями его товарищей.

Многие расстройства мозга вызваны утратой ритмичности и хаотичным срабатыванием нейронных ансамблей, и в этих случаях музыкальная терапия может быть особенно полезна. Музыкальные ритмы предоставляют мозгу возможность вернуться к своему естественному ритму. Краус и другие доказали, что подкорковые области мозга, которым, как считалось раньше, пластичность несвойственна, весьма неплохо поддаются лечению методами нейронной пластичности[357].

Разные мозговые ритмы соответствуют разным состояниям психики. К примеру, когда человек спит, преобладающий ритм – то есть мозговые волны с самой высокой амплитудой на ЭЭГ – составляет от 1 до 3 колебаний в секунду (или от 1 до 3 Гц). Когда человек бодрствует и находится в спокойном, сосредоточенном состоянии, частота повышается примерно до 12–15 Гц. Когда он сосредоточен на решении проблемы, преобладает частота 15–18 Гц, а когда он при этом чем-то встревожен, она возрастает до 20 Гц. Как правило, ритмы работы нашего мозга определяются сочетанием множества факторов: внешней стимуляции, уровня возбуждения и осознанных намерений (скажем, настройка на решение задачи или отход ко сну). В мозге есть многочисленные «пейсмейкеры», или водители ритма, которые, как дирижеры, регулируют временные характеристики этих ритмов. Биологическая обратная связь (см. Приложение 3) позволяет человеку с рассинхронизированными мозговыми ритмами научиться управлять ими и вернуть их в нормальный режим работы. Поэтому она отлично подходит для реабилитации людей с расстройствами сна, внимания или с «зашумленным мозгом».

Но это не звуковая терапия. Методика, сосредоточенная непосредственно на ритме, называется интерактивным метрономом, и я видел впечатляющие результаты ее применения. Мозг имеет собственные внутренние часы, или хронометр, который сбивается с ритма у некоторых детей. Внутренние часы у таких детей идут слишком быстро, и они слишком поспешно реагируют на сенсорные стимулы. Они перебивают других людей и выглядят импульсивными, раздражительными или невнимательными, но на самом деле их проблемы связаны с чувством времени. Другие дети могут показаться «замедленными» и апатичными в социальном и интеллектуальном смысле, но опять-таки, проблема заключается в том, что их внутренние часы идут слишком медленно. Наладка этих часов – тренировка умения слушать и реагировать на звуки – может преобразить жизнь таких детей. Они вдруг становятся более внимательными и оживленными.

«Ухо – это батарейка для мозга» – так звучит один из афоризмов Томатиса, которым он пользовался для описания способности звука «заряжать» кору мозга. Он пытался объяснить, как это возможно, пользуясь научным словарем того времени, и в основном строил догадки. В модели, которую я предлагаю сейчас, нейронная стимуляция через прослушивание модифицированной музыки перезагружает ретикулярную активирующую систему, поэтому люди часто засыпают на первых этапах прослушивания, а потом становятся более энергичными. Но другая причина, по которой музыка может поднимать дух, как продемонстрировали Дэниэл Левитин и Винод Менон, состоит в том, что она активирует систему вознаграждения в головном мозге, которая увеличивает выработку дофамина, а он, в свою очередь, усиливает ощущение удовольствия и мотивацию. Как пишет Левитин, «что касается вознаграждения и подкрепления при прослушивании музыки… судя по всему, это достигается через повышение уровня дофамина… Современные нейропсихологические теории связывают позитивное настроение и удовольствие с повышением уровня дофамина, и это одна из причин, в силу которых многие новые антидепрессанты нацеливаются на дофаминэргическую систему. Несомненно, музыка является средством для улучшения настроения людей»[358].

Я предполагаю, что существует другая причина, благодаря которой звуковая стимуляция поддерживает бодрость духа людей с нарушениями работы мозга. Дело в том, что они часто страдают от асинхронного срабатывания нейронов в плохо связанных между собой областях мозга (что можно наблюдать при аутизме). Насколько я понимаю, асинхронно работающий мозг – это «шумный» мозг, подающий хаотичные сигналы и впустую растрачивающий энергию; это гиперактивный мозг, который быстро утомляется и изнуряет своего владельца. Музыка синхронизирует мозг через усвоение ритма и помогает нейронам срабатывать одновременно, так что работа мозга становится гораздо более эффективной.

Альфред Томатис, который также серьезно занимался йогой, полагал, что хорошее умение слушать и говорить, а также бодрость духа тесно связаны с прямой осанкой. Когда люди чувствуют приток энергии, они обычно выпрямляются, расправляют плечи, выпячивают грудь и начинают глубже дышать. Мы наблюдаем то же самое и у животных: когда собака возбуждена, она выпрямляется, выглядит более оживленной и часто навостряет уши, чтобы лучше слышать.

Общее стимулирующее влияние музыки на осанку можно наблюдать у детей с синдромом Дауна, которые рождаются с низким мышечным тонусом. Гипотонус вносит свой вклад в ухудшение осанки, затруднения речевой деятельности и непроизвольное слюноотделение. Тренируя гипотоничные мышцы среднего уха с помощью пассивного прослушивания, Поль Модаль помог многим детям с синдромом Дауна не только улучшить свое умение слушать, но также повысить мышечный тонус во всем теле, что улучшало их осанку и дыхание, позволяя насыщать кислородом ткани мозга. Непроизвольное слюноотделение уменьшается или прекращается, а речь улучшается. Все это приводит к тому, что они становятся более сосредоточенными, бдительными и собранными.

Ким Бартель, специалист по лечению фетального алкогольного синдрома (повреждение мозга и задержка умственного развития у детей, вызванные злоупотреблением спиртными напитками со стороны матери во время беременности), пользуется записями модифицированной музыки, сделанными с опорой на опыт Томатиса. Его программа называется терапевтическим прослушиванием. Она помогла многим таким детям повысить уровень энергии, улучшить языковые навыки, память, внимательность и слуховую чувствительность.

Еще одним примечательным случаем использования стимулирующих эффектов музыки была помощь Томатиса мальчику с удаленным левым полушарием мозга. Операция была проведена знаменитым нейрохирургом Уайлдером Пенфилдом для прекращения эпилептических припадков, угрожавших жизни ребенка. После операции мальчик с трудом мог говорить, а правая сторона его тела осталась парализованной. К Томатису он попал в возрасте тринадцати лет. Несмотря на годы речевой терапии, мальчик говорил очень медленно и с большими затруднениями, а его внимание было настолько неустойчивым, что для освоения школьной программы ему приходилось прикладывать огромные усилия. Томатис подключил мальчика к «электронному уху» и стимулировал звуком единственное имеющееся полушарие. «Через несколько недель после прослушивания[359], – написал Томатис, – активность правой стороны его тела заметно увеличилась. Восстановились тембр и ритм его речи. Теперь ребенок мог нормально общаться хорошо модулированным голосом, резко отличавшимся от тусклого и безжизненного голоса, которым он говорил в начале лечения… Наш пациент стал спокойным, открытым и жизнерадостным». Томатис считал, что звуковая терапия пробудила оставшееся полушарие мозга.

Звук иногда может помогать людям с тяжелыми черепно-мозговыми травмами, страдающим от хронической усталости, обрести новую энергию и восстановить утраченные когнитивные способности. Двадцатидевятилетняя женщина, которую я буду называть Мирабеллой, ехала по склону горы в окрестностях Денвера. Когда она выезжала на развязку под эстакадой, у восемнадцатиколесного трейлера, спускавшегося на большой скорости, отказали тормоза. Он рухнул с моста и упал на ее автомобиль, нанеся водителю серьезную черепно-мозговую травму. Она стала инвалидом и потеряла работу; она перепробовала все традиционные методы и лекарственные препараты, но по-прежнему страдала от когнитивных расстройств и гиперчувствительности. Она больше не могла читать, имела ужасную память, мучилась головными болями, депрессией и хронической усталостью. «Невролог сказал мне, что первые три месяца моего восстановления будут критической фазой, и после этого уже не будет никакого существенного улучшения», – говорит Мирабелла. Четыре года прошли без какого-либо прогресса, а потом она случайно услышала лекцию Рона Минсона. В этой лекции он рассказывал, что симптомы пациентов с травмами мозга отчасти похожи на симптомы детей с задержками развития: и те, и другие испытывают нехватку энергии и сна, неустойчивость внимания, имеют сенсорные и когнитивные проблемы. В первый месяц упражнений по программе iLs Мирабелла спала большую часть продолжительности сеансов. Но уже через месяц ее энергетические ресурсы и когнитивные навыки восстановились. Она смогла поступить в университет, повысить свою научную квалификацию и пройти по конкурсу на очень престижную программу языковой и речевой патологии.

Неизбежно возникает вопрос: «Почему Моцарт?»

Некоторые клиницисты пользуются произведениями других композиторов и другими видами музыки. Но большинство последователей Томатиса хранят верность Моцарту, особенно его скрипичным композициям, так как этот инструмент имеет самый богатый диапазон высоких частот и может воспроизводить длительные, легкие для восприятия звуки. Томатис предпочитал ранние произведения Моцарта, более простые по структуре и больше подходящие для детей. «Сначала Альфред пользовался не только Моцартом, – говорит Поль. – Он использовал композиции Паганини, Вивальди, Телемана и Гайдна. Но мало-помалу, путем естественного отбора, мы оставили только Моцарта. Казалось, что музыка Моцарта оказывает благоприятное воздействие на каждого человека и имеет одновременно стимулирующий и энергетизирующий, но также расслабляющий и успокаивающий эффект. Для меня это значит, что она превосходно регулирует мозговые функции.

Моцарт в большей степени, чем любой другой композитор, прокладывает путь к исцелению, настраивает нервную систему и «инструктирует» мозг – дает ему ритмы, мелодии, движение и ощущение потока, необходимые для приобретения и развития речевых навыков. Сам Моцарт начал исполнять музыку в очень юном возрасте и к пяти годам уже сочинял удивительно сложные композиции. Он так рано запечатлел музыкальный язык в своем мозге, что ритм его родного немецкого языка не оказал заметного влияния на его музыку. Она не несет сильного отпечатка какого-либо языка в той степени, как музыка Равеля имеет хорошо различимый французский оттенок, а музыка Вивальди – итальянский оттенок. Это музыка, которая выходит за пределы культурных или лингвистических ритмов».

«Моцарт, – продолжает Поль, – это лучший материал, предшествующий речи, который мы смогли найти. Он не имеет никакого отношения к задаче сделать детей более умными, как думают некоторые люди. Зато он оказывает неоценимую помощь в развитии просодии – мелодической части языка – и его эмоциональной составляющей. Поэтому Моцарт может так успешно заменять материнский голос! Материнский голос делает то же самое, но он более персонализирован. С другой стороны, Моцарт универсален; как показывают исследования по музыкальной этнографии, он подходит для людей любой расы и возраста из всех социальных слоев»[360].

Томатис настолько опередил своих коллег-медиков, что его часто изображали как шарлатана, который обесчестил свою профессию, совершая «трюки, не имеющие отношения к медицине» с помощью обычного звука. Его шокированные современники утверждали, что врач не может исправить серьезное нарушение мозговых функций, всего лишь транслируя звук в ушной канал. Нимало не смущенный этими обвинениями, Томатис заявлял в ответ, что мозг, по сути дела, является придатком уха, а не наоборот. Формально он был прав: примитивный вестибулярный аппарат, или статоцист[361], появился у животных в ходе эволюции задолго до развития мозга.

Альфред Томатис умер в день Рождества в 2007 году. Он не дожил до стремительной популяризации своих представлений о работе и функциях подкорковых областей мозга, которое мы наблюдаем сейчас. Сейчас наука уже может объяснить, как он достигал своих поразительных результатов. Наверное, его критиков тоже не стоит судить слишком строго. Недоверие, сопутствующее методам «лечения инструментальной музыкой», происходит от нашей привычки увязывать музыку с красотой и культурным отдыхом, а болезни – с болью и страданиями. Это, безусловно, относится к уникальности музыки как формы искусства. Как писал Эдуард Ганслик в 1654 году в своем эссе «О прекрасном в музыке», инструментальная музыка является единственным видом искусства, где форма неотличима от содержания. Мы не можем с полной уверенностью утверждать, «о чем» говорит конкретная музыкальная фраза, поскольку музыкальная идея (так Ганслик называл мелодию и ритм) фактически не описывает что-либо. Картина Мане о пикнике – это графическое описание пикника. Красота инструментальной музыки исходит не от внешнего мира, а изнутри ее самой.

Однако, хотя это невидимое искусство совершенно неосязаемо, оно затрагивает в сердце и разуме такие места, куда ничто иное не может проникнуть. Это действительно очень таинственное лекарство, и оно особенно пугает тех, кому нужны конкретные объяснения, как устроены вещи. Наша культура часто предпочитает визуальное искусство звуковому, и мы не зря говорим «увидеть – значит поверить». То, что мы слышим, часто попадает под подозрение: голос мимолетен, люди пренебрежительно говорят о «слухах» и насмехаются над «дешевой болтовней». Звук быстро стихает, в то время как для многих людей «реальность», «правда» и «настоящие доказательства» – это то, что мы можем видеть физически и зафиксировать для повторного рассмотрения. Мы любим зримые доказательства, такие как геометрические фигуры, которые в буквальном смысле демонстрируют принципы геометрии.

Но независимо от того, в какой культуре мы родились, все мы начинаем жизнь во тьме, и самая значительная часть развития нашего организма происходит в кромешном мраке. Наш первый контакт с бытием заключается в ритме материнского сердцебиения, в приливах и отливах ее дыхания и в музыке ее голоса, в его мелодии и ритме, несмотря на то, что мы не понимаем смысла ее слов. Эти первые впечатления остаются с нами навсегда.

Приложение 1. Общий подход к черепно-мозговым травмам и нарушениям функций мозга

В этой книге я иногда связывал одну болезнь или расстройство с одним видом лечения. Но, как правило, нужно принимать во внимание текущее состояние пациента и этап – или, скорее, этапы – нейропластического исцеления, на которых необходимо акцентировать внимание при работе с данным пациентом. К примеру, я описал много разных подходов к лечению инсульта и травм мозга. Но для посттравматической реабилитации некоторых пациентов[362] бывает полезна и лазерная терапия низкой интенсивности, и устройство PoNS, и звуковая терапия. Два подхода, описанные во втором и третьем приложениях (матричная перекомпоновка и биологическая обратная связь), также могут помочь людям с черепно-мозговыми травмами (ЧМТ). Будущее этой области исследований должно включать сочетание принципов нейронной пластичности и других подходов для инициализации всех этапов нейропластического исцеления в последовательности, соответствующей индивидуальным потребностям каждого человека. Например, это может быть сочетание умственных и физических упражнений с электрической стимуляцией от устройства PoNS, описанное в главе 7. В главе 4 курс реабилитации для Габи включал упражнения (гимнастику тай-цзи, которая также имеет ментальный компонент) и световую терапию. Исследовательница Робин Грин показала, что сочетание когнитивной стимуляции с физической и социальной стимуляцией тормозит посттравматическое уменьшение объема мозга у некоторых пациентов. Другое пилотное исследование, проведенное в сотрудничестве с ее коллегами, указывает на наличие позитивного эффекта от когнитивных упражнений для мозга, основанных на разработках Майкла Мерцениха, при лечении ЧМТ. Группа Эдварда Тауба пользовалась биологической обратной связью и последующей терапией вынужденного ограничения для лечения тетраплегии[363] у женщины, полностью парализованной после травмы спинного мозга. Сходным образом дети с задержкой развития могут получать пользу от сочетания разных подходов: слуховой терапии, работ Фельденкрайза, биологической обратной связи и психотерапии. Поскольку в мозге аутистов часто наблюдаются воспалительные процессы и эти дети имеют симптомы гиперчувствительности, им может помочь лазерная терапия низкой интенсивности или устройство PoNS. Когда пациент с когнитивными проблемами реагирует на терапию с использованием одного нейропластического подхода, имеет смысл рассмотреть добавление другой методики. При каждой возможности я также задумываюсь о возможности улучшения здоровья мозга в целом. Количественная электроэнцефалограмма (кЭЭГ) – это тест, который может выявить наличие «зашумления мозга» у пациента. Это исследование обычно проводится опытными специалистами по биологической обратной связи и должно интерпретироваться экспертом, который лично встречался с пациентом, а не просто пропускал информацию через компьютер.

В описанных мною случаях выздоровления использовалось оборудование, изобретенное ведущими специалистами в своей области знаний, а не имитаторами. Все эти результаты были получены в ходе работы блестящих клиницистов, имеющих огромный опыт. Ряд видов терапии, которые я описываю, закладывают базу новой клинической дисциплины, которая имеет в своем распоряжении много инструментов. Это хорошо, поскольку, разумеется, каждый отдельно взятый метод не может быть эффективен для всех. Лучше всего работать в сотрудничестве с опытным медиком, который понимает важность индивидуального подхода к каждому пациенту и который, если требуется применить несколько разных подходов, может посоветовать пациенту, какой из них стоит попробовать первым. Когда речь идет о перестройке мозга, нужно проявлять терпение, а улучшение иногда бывает очень незначительным и постепенным; поэтому необходима консультация перед применением той или иной методики или отказом от нее. Но имейте в виду, что нейропластики, которые годами совершенствовали одну методику, не всегда так же хорошо знакомы с другими методиками.

Не упомянутые в этой книге и недавно разработанные методы нейропластической терапии для случаев инсульта, хронической боли, проблем обучения, упадка когнитивных способностей и других нарушений функционирования мозга и психических расстройств описаны в книге «Пластичность мозга». Читатели, старающиеся подобрать нейропластические методы терапии для себя или близких людей, могут изучить обе книги, которые, взятые совместно, дают более полное понимание принципов практического применения нейропластичности. Дополнительная информация доступна на моем сайте normandoidge.com.

Приложение 2. Матричная перекомпоновка для лечения черепно-мозговых травм

Матричная перекомпоновка – это разновидность терапии, разработанная чрезвычайно одаренным канадским клиницистом Джорджем Ротом. Эта процедура может быть очень полезной для некоторых людей с ЧМТ и другими повреждениями мозга даже в качестве первой помощи, до применения других методов, описанных в этой книге. Она может устранять проблемы, встающие на пути спонтанного нейропластического оздоровления. Иногда ее оказывается достаточно, чтобы улучшить состояние человека с травматическим повреждением мозга, перешедшим в хроническую стадию; в других случаях она может быть хорошим дополнением к другим подходам.

Джордж Рот, сторонник натуропатической медицины, хиропрактик и серьезный исследователь французской школы остеопатии, совершил ряд важных открытий о распространении энергии удара, приводящего к травматическим повреждениям мозга.

Все удары по голове подразумевают передачу энергии в тело. Когда происходит удар, сила рассеивается в теле, мозге и черепе. Человеку даже не нужен прямой контакт с объектом для передачи энергии. Ударные волны от взрыва бомбы[364] тоже переносят энергию и могут повреждать тело и мозг. При автомобильных авариях передача энергии влияет не только на кожу и кости, и но и на внутренние органы тела, наполненные жидкостью.

Исследование костных и других тканей показывает, что когда они поглощают энергию, связанную с такими ударами, то изменяют как свою структуру, так и электрическую проводимость. Структура, которая изменяет свою электрическую проводимость при изменении формы, называется пьезоэлектрической. (По-гречески piezo означает «я нажимаю» и связано с понятием давления.) Согласно Роту, когда голова поглощает большое количество энергии при ударе, пьезоэлектрические эффекты изменяют электрические свойства мозга, так что нейроны хуже передают сигналы. С точки зрения физики ткани вокруг мозга – особенно кости и соединительные ткани – утрачивают электропроводность, из-за чего сигналы распространяются намного хуже. По мнению Рота, это служит причиной многих симптомов повреждения мозга.

С 1840-х годов нам известно, что воздействие слабого электрического тока или магнитного поля на сломанные кости способствует их восстановлению. Эта практика приобрела популярность среди канадских хирургов-ортопедов для тех случаев, когда сломанная кость была слишком сильно повреждена или же края разлома разошлись слишком далеко друг от друга для естественного соединения и срастания. Во всем мире около 100 000 переломов было излечено с помощью электрического тока. Магнитные поля тоже могут лечить поврежденные ткани и часто используются физиотерапевтами. Считается, что эти методы эффективны, поскольку сами кости в процессе срастания также генерируют электрический ток.

Джордж Рот восстанавливает нормальную электропроводность двумя способами, пользуясь как пьезоэлектрическим давлением, так и магнитными полями.

На основе ранних экспериментов с пьезоэлектрическими свойствами костей, доказавших, что давление на кость изменяет ее электрическую проводимость, он обнаружил, что аккуратное удержание кости, форма которой была искажена при травме, создает достаточное давление для изменения ее пьезоэлектрических свойств. Это позволяет поврежденной кости снова превратиться из «диэлектрика» в проводник электрического тока. Я много раз наблюдал этот феномен. После аккуратной фиксации кость спонтанно возвращается к нормальной форме (это доказано измерениями, фотографиями и рентгеновскими снимками). Чувствительные точки на кости постепенно исчезают.

Поскольку рука тоже является источником поддающегося измерению магнитного поля (так как в ней присутствуют нервы и мышечные волокна), Рот пользуется ею для магнитного воздействия. С другой стороны, он все чаще пользуется генератором электромагнитных импульсов, располагаемым рядом с поврежденной тканью, одновременно создавая легкое давление обеими руками для ускорения процесса.

Я годами наблюдал за многими его пациентами с ЧМТ, к которым применялись эти методики; часто бывало, что хронические головные боли, туман в голове, головокружение, сонливость, проблемы с многозадачностью и другие симптомы ЧМТ полностью или частично исчезали.

У Рота есть целый ряд пациентов с повторным сотрясением мозга. Типичный случай – Хосе, сорокачетырехлетний управляющий крупного правительственного департамента. В августе 2012 года он встал на столик для пикника под дождем, стараясь закрепить брезент, но поскользнулся и упал головой на деревянный помост внизу. Это было лишь одно из пяти сотрясений мозга, которые он пережил; другие были получены на хоккее и во время автомобильной аварии. У него развились типичные симптомы: головная боль, постоянная усталость, головокружение, гиперчувствительность, ослабление когнитивных функций, неспособность усваивать информацию и утрата многозадачности. Он спал до шестнадцати часов в сутки.

Поскольку его симптомы не улучшались, невролог диагностировал посткоммоционный синдром. Хосе пришлось на полгода расстаться с работой. Он перепробовал множество видов терапии и медикаментов. Наконец невролог сказал ему, что единственным вариантом остается ожидание. Хосе успешно пережидал предыдущие сотрясения, но на этот раз он был шокирован и впал в депрессию. «Казалось, это уже никогда не прекратится, – сказал он мне. – К тому времени, когда я встретился с доктором Ротом, пучина отчаяния уже поглотила меня».

Когда Рот провел физическое обследование, он обнаружил много неврологических признаков травмы мозга, в том числе аномальные движения зрачков, ухудшение слуха и обостренные рефлексы в обеих ногах, что указывало на повреждение нейронных сетей, регулирующих движение. Я поговорил с Хосе после шести сеансов с Ротом, которые заняли шесть недель. Он смог отказаться от лекарств и других методов терапии и вернулся к работе. Туман в голове рассеялся, его неврологические симптомы сгладились. После еще одного сеанса он распрощался с головной болью.

«Интересно, что прикасаясь к моей голове, доктор Рот выбирал именно те области, где я испытывал острую боль, хотя я не говорил ему об этом, – сказал Хосе. – Фактически он был единственным человеком, который действительно прикасался к моей голове. Мой семейный врач никогда этого не делал, и уж тем более мой невролог или физиотерапевт».

Моя рабочая гипотеза состоит в том, что Хосе, с его гиперчувствительностью и другими симптомами, имел очень зашумленный мозг после очередной травмы, а методика Рота позволила его мозгу пройти этап нейронной модуляции после восстановления нормальной электрической проводимости. Я видел наглядную демонстрацию способности Рота нормализовать работу нейронных сетей, когда познакомился с девушкой-подростком, которая страдала острой эпилепсией. Причина оставалась неизвестной, но в детстве она пережила травму головы, что могло вызвать эпилепсию. Ее припадки были настолько сильными, что ей пришлось имплантировать электростимулятор. Это устройство было предназначено для прерывания эпилептической активности в начале припадка путем посылания в мозг искусственных электрических сигналов. Она могла включать устройство, если чувствовала приближение приступа, но успех был лишь частичным. После нескольких сеансов матричной перекомпоновки частота ее припадков резко снизилась.

Я полагаю, что некоторым пациентам будет полезно проходить матричную перекомпоновку до начала других видов терапии, так как если общий поток энергии заблокирован, остальные методы будут далеко не так эффективны. Поскольку мы знаем, что травмы головы также повышают риск развития деменций, эпилепсии и некоторых видов болезни Паркинсона, я считаю благоразумным применить матричную перекомпоновку после удара по голове. Я также видел, как Рот работает с тяжелыми травмами головы сразу же после инцидента; эти пациенты выздоравливали гораздо быстрее, чем в тех ситуациях, когда лечение было отложено. Наблюдение таких случаев позволяет мне надеяться, что однажды матричная перекомпоновка будет повсеместно использоваться в больничных отделениях «Скорой помощи».

Приложение 3. Нейробиологическая обратная связь для лечения дефицита внимания, синдрома гиперактивности с дефицитом внимания, эпилепсии, тревожного синдрома и черепно-мозговых травм

Нейробиологическая обратная связь – это частная разновидность биологической обратной связи и чрезвычайно гибкая терапия, полезная для коррекции многих состояний, описанных в этой книге. Недавно она получила признание американской Академии педиатрии как терапия, способная устранять симптомы СДВ и СДВГ не менее эффективно, чем медицинские препараты. Она редко имеет побочные эффекты, так как является разновидностью тренировки мозга. Она также была одобрена для лечения определенных видов эпилепсии и эффективна для многих других состояний, в том числе для тревожных расстройств, посттравматического стресса, расстройств обучения, травм мозга, мигрени и гиперчувствительности при расстройствах аутистического спектра. Это нейропластическая терапия, но она не получила широкой известности, потому что была разработана до общего понимания и признания нейронной пластичности.

При одновременном срабатывании миллионов нейронов генерируются мозговые волны. Эти волны, которые научились регистрировать в середине XX века, измеряются в единицах частоты колебаний в секунду (герцах). Разные мозговые волны соответствуют разным уровням бодрствования и разным видам осознанного восприятия. К примеру, ЭЭГ показывает очень медленные колебания, когда люди спят (или имеют травму мозга); их мозговые волны ускоряются, когда они переходят ото сна к сноподобному состоянию частичного бодрствования, а потом в спокойное сосредоточенное состояние с открытыми глазами. Ритм еще больше ускоряется, если человек испытывает сильную тревогу.

Ряд случайных открытий, сделанных Барри Стерманом во время экспериментов над кошками, продемонстрировал, что животные, подключенные к электроэнцефалографу, могут научиться контролировать свои мозговые волны. Раннее исследование, которое Стерман провел для НАСА, включало эту методику «самообучения» для предотвращения эпилептических припадков у астронавтов. При эпилепсии мозг испытывает значительную перегрузку. (Астронавты были подвержены эпилептическим приступам из-за контактов с ракетным топливом.)

Обычный сеанс нейробиологической обратной связи[365] включает подключение человека к аппарату ЭЭГ – это неинвазивный способ определения мозговых волн, – а потом демонстрацию волн на компьтерном мониторе.

Люди с СДВ или СДВГ часто имеют меньше спокойных, сгруппированных волн (называемых низкими бета-волнами) и больше мозговых волн, которые обычно появляются при засыпании (тета-волн). Когда учитель смотрит на ученика, который с отстраненным видом глазеет в окно и говорит: «Джонни, ты меня слушаешь или ты заснул?», то Джонни, часть мозга которого генерирует мощные тета-волны, действительно находится на грани сна и ничего не может с этим поделать. Во время сеанса нейробиологической обратной связи для пациента с СДВ человеку дают инструкцию поддерживать волны, которые ассоциируются со спокойной сосредоточенностью, и стараться убрать волны, которые ассоциируются с сонливостью и импульсивностью каждый раз, когда они появляются на мониторе. Хотя нейробиологическая обратная связь требует использования электронного оборудования, я считаю, что она во многом действует по тому же принципу, что и метод Фельденкрайза. Оба метода развивают повышенное самосознание, которое приводит к изменению нейронной активности и к нейронной дифференциации. (Иными словами, когда Фельденкрайз учил своих подопечных совершенствовать их сенсорное восприятие при выполнении мелких движений, он учил их лучше использовать обратную связь, идущую от органов чувств.)

Некоторые ознакомительные книги о нейробиологической обратной связи и сходной методике, которая называется низкоэнергетической системой нейронной обратной связи, перечислены в концевых сносках. Благодарности

Когда я наполовину завершил работу над этой книгой, мы с моим замечательным редактором Джеймсом Г. Зильберманом подверглись очень личному и неожиданному тесту на доверие к ее содержанию.

Джеймс пережил сильный инсульт, повлиявший на подвижность его левой руки и ноги. Как обычно, после окончания клинической реабилитации он получал минимум врачебной помощи. Когда он высказал своему неврологу надежду на улучшение, ему сказали (как это часто бывает), что он не должен обманываться по поводу незначительного постинсультного прогресса: очень скоро он выйдет на плато, и дальнейшего прогресса не будет. Но в конце концов, Джим был одним из первых людей, оценивших клинические возможности нейронной пластичности, еще когда он решил поработать над книгой «Пластичный мозг», то есть почти пятнадцать лет назад.

В течение следующих полутора лет он не только редактировал оставшиеся главы этой книги, но также активно применял описанные в ней методы (и некоторые методики из предыдущей книги, такие как терапия Тауба). Поскольку все главы посвящены разным аспектам нейропластического исцеления, у него была причина попробовать почти все. А значит, Джим не только редактировал книгу, но жил и дышал ею. Вопреки прогнозу невролога, он не вышел на «плато», и процесс улучшения его мозговых функций не замедлился, а ускорился. В ходе нашей работы над этой книгой Джим восстановил большинство утраченных функций, и еще до того, как закончил редактуру, смог сделать первые несколько шагов без посторонней помощи.

Поэтому, как гласит титульная страница, это книга Джеймса Г. Зильбермана. Его заботу, мудрые советы и глубокую сосредоточенность на нуждах и интересах читателей можно видеть на каждой странице. Благодаря уникальному сочетанию непреклонности и терпения он тщательно прорабатывал эту рукопись, делая ее более ясной и доступной, но не упрощая научную терминологию и не искажая мой собственный голос. Он ни на йоту не изменил свой профессиональный подход к работе над восстановлением после инсульта. Вскоре я убедился, что усвоенная информация действительно сделала его идеальным пациентом для нейропластики; с помощью упражнений и стимуляции мозга он восстановился настолько, что теперь мог решать сложные интеллектуальные задачи еще лучше и быстрее, чем до инсульта. Когда мы приступили к работе над этой книгой, я был главным экспертом по пластичности мозга, а его роль заключалась в словесном оформлении моих знаний. Но еще до того, как мы закончили, он благодаря практическому применению описываемых мною методов стал главным экспертом, и теперь уже я часто выступал в роли его интерпретатора. Разумеется, нам обоим бы хотелось, чтобы инсульта не было, но мы оба понимаем, что есть странная красота в том, что мы оба нашли лучший способ извлечь самое лучшее из нашего взаимодействия и добиться оптимального результата.

По словам Гиппократа, приведенным в качестве эпиграфа к этой книге, выздоровление требует совместных усилий со стороны врача и пациента, но если говорить буквально, то речь идет о Сельме Шапиро, жене Джима. Без ее невероятно благожелательного отношения и неоценимой поддержки Джима эта книга не могла бы появиться на свет. Будучи воплощением изобретательности и стремления помогать другим, которое я попытался передать в этой книге, Эдвард Тауб и физиотерапевт Джин Карго из его клиники, ученица Фельденкрайза Ребекка Гардинер и специалисты по лазерной терапии Фред Кан и Джоанна Малиновская значительно ускорили нейропластическое исцеление Джима.

Я благодарю всех специалистов по нейропластике, а также их коллег, участников исследований, учеников, но самое главное – пациентов и их родителей, которые поделились своими историями. Не все истории смогли уместиться в книге такого объема, но все они были важной частью исследований. Я благодарю моих собственных пациентов, которые многому научили меня.

Артур Фиш стал продвигать этот проект с того момента, когда я впервые огласил странную идею о том, что нейронная пластичность, тело и энергия должны быть обединены в одну концепцию для лучшего понимания работы мозга. Он сделал значительный вклад в некоторые части рукописи и даже помог мне прийти к такому образу жизни, который позволял мне писать, размышлять и заниматься исследованиями.

Впечатляющее увлечение Патрика Фаррела историей науки и литературы сделало его идеальным помощником, когда он начал сотрудничать со мной в середине этого проекта. Он стал моим ассистентом и занимался технической редактурой, проверял источники, но самое главное – давал поразительно глубокомысленные и тонкие комментарии к главам книги.

Мои дорогие коллеги и спутники, поддерживавшие меня серьезными беседами, проявляли редкое сочетание добросовестности и интеллектуальной непредубежденности, и, к счастью для меня, отличались нежной любовью друг к другу. Это Сирил и Корина Левитт, Водек Земберг, Жаклин Ньюэлл, Уолтер Ньюэлл, Джоффри Клэрфилд, Мира Клэрфилд, Бонни Фиш, Филипп Кюрасо, Джордан Петерсен, Тэмми Петерсен, Лин Расмуссен, Кеннет Харт Грин, Шэрон Грин, Чарльз Хэнли, Маргарет Фицпатрик-Хэнли, Джон Московиц, Клиффорд Орвин, Донна Орвин, Томас Пэнгл, Лоррейн Смит-Пэнгл, Лорес Соломон и Патриция Адамс. Я также благодарил Кирилла Соколова и Кейт Маклю-Соколову за энергичную поддержку. Следующая, в основном канадская группа, включает некоторых выдающихся врачей: Эстеру Бекье, Барри Саймона, Клэр Пэйн и Алекса Тернопольского, которые, так или иначе, помогали мне разобраться в сильных и слабых сторонах современной медицинской парадигмы. Доктор Авидех Мотмэн-Фар, с которым я регулярно беседовал о разуме, теле, энергии и фасциях, помог мне понять принципы способов лечения, которые я никогда не считал действенными. Я благодарю моих американских коллег Дэниэла Дж. Сигела, Марка Соренсена, Эрика Маркуса, Ричарда Брауна и Юджина Голдберга. Доктор Элен Катлер, от которой я многое узнал о целостной терапии здоровья и энергетических системах тела, дала мне гораздо больше, чем ей известно.

Жаклин Ньюэлл, Майкл Мазурек, Джеральд Оуэн Тэмми и Джордан Петерсон дали очень полезные комментарии к моей рукописи. Мы с Джорданом уже почти десять лет ведем ставшие традиционными беседы о неврологии и разуме. Я также высоко ценю беседы, которые происходили у нас с американскими неврологами Майклом Мерценихом, Эдвардом Таубом и Стивеном Порджесом. Разговоры с нейрохирургом и неврологом Карлом Прибрэмом были немногочисленными, но очень продолжительными, иногда до нескольких дней, и оказали сильное влияние на меня.

Даже без слов, Барбара Дойдж научила меня тому, что такое исцеляющее присутствие, поэтому мне очень легко распознавать его в других людях. Ее внимание многое рассказало мне о бессловесном влиянии на нервную систему. Доктор Джейсон Гроссман, неподражаемый учитель, познакомил меня с работами покойного доктора Джорджа Гудхарта, великого гения клинической медицины, разработавшего кинезиологию, которая сочетает принципы китайской энергетической медицины с западными методами. В один незабываемый день мне выпала удача пройти показательный сеанс терапии у доктора Гудхарта и его коллеги Дэвида Лифа. Я благодарю Джудит Нейли, Джорджа Рота, Дэвида Слаботски и Марту Голден за демонстрацию целебной силы остеопатии и других прикладных методик влияния на нервную систему. Филипп Мо показал мне, как тай-цзи может перезагрузить мозг, и объяснил роль энергии в этой практике.

Нижеследующие люди оказали большую помощь, так или иначе обучая меня концепциям медицины тела и разума: Эрнест Росси, Уильям О’Хэнлон, Клэр Фредерик, Эрик Барнхилл, Роберт Кидд, Дэвид Грант, Мэрион Харрис (которая познакомила меня с работами Фельденкрайза), Дэвид Земах-Берзин, Джудит Дак, Хаокин Фариас, Роберт Харрис, Морана Петрофски, Лесли Гейтс, Хейке Рашль, Франсин Шапиро, Нил Шарп, Джон Рэти, Эйлин Бах-и-Рита и Фред Калло. Мне также помогли Леон Сломан, Эйтс Тэнин, Брайан Шварц, Марк Уолш и Анетта Гудмэн.

Хотя я не давал подробного описания нейробиологической обратной связи, я прошел курс подготовки по этому предмету и многое узнал об изменении мозга от известных ученых и клиницистов, специализировавшихся на этой методике, наблюдая за их работой, посещая семинары и изучая их тексты. Это Джон Финик, Моше Перл, Себерн Фишер, Эд Хэмлин, Линда Томпсон, Майкл Томпсон, Лен Охс и Жаклин Гисборн. За вдохновляющие работы и исследования, открывшие мне глаза на новые области знаний, я благодарю Иена Макгилкрайста, Яаака Паксеппа, Оливера Сакса, Роберта Шлейпа, Ивена Томсона, Альву Ноэ, Алана Н. Шора, Леонарда Ф. Козиола, Дэбору Эли Баддинг, Томаса Рау и Элконона Голдберга.

За помощь в издании книги я благодарю моих литературных агентов из Sterling Lord Literistic за их энергичную помощь, Криса Кэлхуна, который с самого начала помогал мне вести переговоры и обсуждать условия этого проекта, Флипа Брофи, который сопровождал проект, Иру Сильверберг и Сильвию Мольнар, которые занимались зарубежными правами. Когда книга поступила в издательство Viking, Венди Вольф сразу же взялась за нее и оказала неоценимую помощь многочисленными редакторскими замечаниями и внимательным разбором текста. Я благодарю Джанет Бехль за полное погружение в рукопись и грамотную техническую редактуру, а также терпеливого, неизменно внимательного и чрезвычайно осведомленного Брюса Гиффордса за подготовку рукописи к печати. Корректоры Маурин Кларк и Дональд Гомолка поразили меня своей внимательностью, как и Джина Андерсон. Генри Розенблум из Scribe и Хелен Конфорд из Penguin UK были идеальными союзниками.

Целый ряд агентств выдавал мне гранты и назначал премии за эти годы, что позволило мне продолжать свое научное развитие и литературные изыскания, в том числе Национальный институт умственного здоровья в Вашингтоне и Национальная программа исследований и разработок в области здоровья в Канаде.

Ближе к дому Джошуа Дойдж помогал мне вести исследования и, полагаю, прошел больше программ нейропластического обучения, чем кто-либо еще на нашей планете, попутно рассказывая мне, что они могут делать. Брауна Дойдж, имеющая дар избегать незначительных подробностей, сохраняя суть, помогла мне в болезненной задаче сокращения рукописи.

Ни одну книгу нельзя писать бесконечно долго, если хочешь принести какую-то пользу; время, выделенное на попытки усовершенствовать эту книгу, уже миновало. Несомненно, она содержит ошибки в силу ограниченности моих знаний и интеллектуальных способностей – ошибки, которые я не увидел, – наряду с ошибками в интерпретации фактов, которые я допустил, но, как писал поэт Марвелл, «в мире достаточно времени». За все эти ошибки я извиняюсь перед вами, моими читателями, и перед всеми людьми, упомянутыми выше, которые так щедро делились со мной.

И наконец, Карен Липтон-Дойдж, моя жена и первая читательница, всегда воодушевляющая, добрая и благожелательная, находилась рядом со мной в течение всего процесса: она сопровождала меня в большинстве визитов к специалистам по нейропластике, вместе со мной учила новые методики, помогала в моих исследованиях, делала проницательные замечания о тексте и оказывала мне всевозможную интеллектуальную, моральную и эмоциональную поддержку. Первые читатели просматривают рукопись, когда она находится в наихудшем виде; эта книга – лучшее, что я могу предложить, – посвящена ей.

Примечания

1

…как показывает Абрахам Фукс. – A. Fuks, “The Military Metaphors of Modern Medicine”, in Z. Li and T. L. Long, eds., The Meaning Management Challenge (Oxford, UK: Inter-Disciplinary Press, 2010), pp. 57–68.

2

Медицина превратилась в «битву» с болезнями. – В середине 1660-х годов «английский Гиппократ» Томас Сайденхэм написал о болезнях: «Я атакую врага слабительными и жаропонижающими средствами, а также строгой диетой». Далее, он писал: «Сонм смертоносных болезней должен быть побежден, и это битва не для малодушных» и «Я прилежно изучаю болезнь, постигаю ее характер, а потом с полной уверенностью устремляюсь к ее уничтожению». The Works of Thomas Sydenham, trans. R. G. Latham (London: Sydenham Society, 1848–50), 1:267, 1:33, 2:43.

3

…опубликовали самую важную статью в истории исследований боли. – R. Melzack and P. Wall, “Pain Mechanisms: A New Theory”, Science 150, no. 3699 (1965): 971–979.

4

немецким физиологом Манфредом Циммерманом. – Это было на Втором всемирном конгрессе по проблемам боли, который состоялся в Монреале в 1978 году. См. M. Zimmermann and T. Herdegen, “Plasticity of the Nervous System at the Systemic, Cellular and Molecular Levels: A Mechanism of Chronic Pain and Hyperalgesia”, in G. Carli and M. Zimmermann, eds., Towards the Neurobiology of Chronic Pain (Amsterdam: Elsevier, 1996), рр. 233–259.

5

Подробности этого открытия и его механизмы обсуждаются в книге Нормана Дойджа «Пластичность мозга» (2007).

6

«Основные факторы боли». – M. H. Moskowitz, “Central Influences on Pain”, in C. W. Slipman et al., eds., Interventional Spine: An Algorithmic Approach (Philadelphia: Saunders Elsevier, 2008), pp. 39–52.

7

…когда наступает хроническое состояние, боль гораздо труднее вылечить. – Там же, стр. 40.

8

…наши ожидания в связи с будущим, играющие главную роль в интенсивности боли. – G. L. Moseley, “A Pain Neuromatrix Approach to Patients with Chronic Pain”, Manual Therapy 8, no. 3 (2003): 130–40; G. L. Moseley, “Reconceptualising Pain According to Modern Pain Science”, Physical Therapy Reviews 12 (2007): 169–178.

9

«продукт деятельности центральной нервной системы». – Moseley, “Reconceptualising Pain”, 172.

10

«Мозг переходит в контрнаступление». – Moskowitz, “Central Influences”, p. 44.

11

…оригинальное исследование людей, страдавших от хронической боли и опухания конечностей. – G. L. Moseley et al., “Visual Distortion of a Limb Modulates the Pain and Swelling Evoked by Movement”, Current Biology 18, no. 22 (2008): R1047–48.

12

Кэтрин Престон. – C. Preston and R. Newport, “Analgesic Effects of Multi-Sensory Illusions in Osteoarthritis”, Rheumatology (Oxford) 50, no. 12 (2011): 2314–15.

13

В 2002 году было проведено исследование самых распространенных ортопедических операций, совершаемых в США. Артроскопическая некроэктомия подразумевает вскрытие коленного сустава и хирургическое удаление омертвевших связок, воспаленных тканей и кусочков кости. В Соединенных Штатах ежегодно проводится около 650 000 таких операций стоимостью примерно $5000. Более ранние исследования показывают, что больше половины пациентов испытывают уменьшение боли после операции. В исследовании 2002 года 180 пациентов с болезненным остеоартритом были разделены на две группы. Она группа подвергалась обычной операции. Членам второй группы делали фальшивую операцию, когда хирург делал надрез, вставлял артроскоп и вынимал его, ничего не удаляя. Фальшивая операция оказалась не только такой же эффективной, как настоящая, но после нее пациенты фактически чувствовали себя лучше. (См. See J. B. Moseley et al., “A Controlled Trial of Arthroscopic Surgery for Osteoarthritis of the Knee”, New England Journal of Medicine 347, no. 2 (2002): 81–88.) Хотя можно возразить, что это лишь означает, что обычная операция была не слишком эффективной, суть в том, что пациенты испытывали такое же облегчение от фальшивой операции, как и от настоящей. Это также подразумевает, что «аварийный блокиратор» боли, которым научился пользоваться Московиц, неосознанно работал и у этих пациентов.

14

…доказано, что все это неправда. – A. K. Shapiro and E. Shapiro, The Powerful Placebo: From Ancient Priest to Modern Physician (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1997), p. 39.

15

Тор Вэгер. – T. D. Wager et al., “Placebo-Induced Changes in fMRI in the Anticipation and Experience of Pain”, Science 303 (2004): 1162–67; T. D. Wager et al., “Placebo Effects in Human Opioid Activity During Pain”, Proceedings of the National Academy of Sciences 104, no. 26 (2007): 11056–61; T. D. Wager, “The Neural Bases of Placebo Effects in Pain”, Current Directions in Psychological Science 14, no. 4 (2005): 175–79. Личная история Тора Вэгера описана в кн. I. Kirsch, The Emperor’s New Drugs: Exploding the Antidepressant Myth (New York: Basic Books, 2010).

16

Если реакция очень быстрая… плацебо. – F. M. Quitkin et al., “Heterogeneity of Clinical Response During Placebo Treatment”, American Journal of Psychiatry 148, no. 2 (1991): 193–96.

17

…но пациенты чаще испытывают рецидивы. – F. M. Quitkin et al., “Different Types of Placebo Response in Patients Receiving Antidepressants”, American Journal of Psychiatry 148, no. 2 (1991): 197–203; F. M. Quitkin et al., 9780670025503_BrainsWay_TX_p1-410.indd 368 14/11/14 11:49 AM Notes and References 369 “Placebo Run-In Period in Studies of Depressive Disorders”, British Journal of Psychiatry 173 (1998): 242–48.

18

…эффект плацебо может продолжаться до нескольких недель. – T. J. Kaptchuk et al., “Components of Placebo Effect: Randomized Controlled Trial in Patients with Irritable Bowel Syndrome”, British Medical Journal 336, no. 7651 (2008): 999–1003.

19

Гай Монтгомери. – G. Montgomery and I. Kirsch, “Mechanisms of Placebo Pain Reduction: An Empirical Investigation”, Psychological Science 7, no. 3 (1996): 174–76.

20

…глиальные клетки… взаимодействуют с нейронами и модифицируют их электрические сигналы. – R. D. Fields, The Other Brain (New York: Simon & Schuster, 2009), p. 24.

21

Фрэнк Коллинз со своими коллегами открыл GDNF. – L-F. H. Lin et al., “GDNF: A Glial Line – Derived Neurotrophic Factor for Midbrain Dopaminergic Neurons”, Science 260, no. 5111 (1993): 1130–32; Fields, Other Brain, p. 180.

22

…упражнения увеличивают выработку GDNF у лабораторных животных. – M. J. Zigmond et al., “Triggering Endogenous Neuroprotective Processes Through Exercise in Models of Dopamine Deficiency”, Parkinsonism and Related Disorders 15, supp. 3 (2009): S42–45.

23

…утрачивает способность ходить через восемь-десять лет после постановки диагноза. – W. Poewe, “The Natural History of Parkinson’s Disease”, Journal of Neurology 253, supp. 7 (2006): vii2–vii16. После появления лекарств, которые используются почти для всех пациентов, было трудно узнать, как выглядят «нелекарственные» симптомы болезни Паркинсона. Поуи обнаружил контрольные исследования по лечебным препаратам, где пациенты принимали или лекарство, или плацебо. Путем экстраполяции развития симптомов он пришел к выводу, что болезнь Паркинсона приводит к серьезной инвалидности «менее чем за десять лет». Эта оценка совпадала с врачебными отчетами XIX века и первой половины XX века.

24

…их эффект слабеет. – E. R. Kandel et al., eds., Principles of Neural Science, 4th ed. (New York: McGraw-Hill, 2000), p. 862.

25

…риск развития слабоумия в шесть раз выше обычного. – Poewe, “Natural History of Parkinson’s.”

26

Маргарет Хон и Мелвин Яр. – M. M. Hoehn and M. D. Yahr, “Parkinsonism: Onset, Progression and Mortality”, Neurology 17 (1967): 427–42.

27

…которая называется черной субстанцией (substantia nigra). – Черная субстанция является частью структурной группы, которая называется базальными ядрами и включает хвостатое ядро, путамен, бледный шар и субталамическое ядро (ядро Льюиса). Базальные ядра участвуют в обработке сознательных моторных команд, привычек и стереотипных движений. Они могут действовать как тормозное устройство и подавлять моторные функции. Когда этот «тормоз» отключается, моторные системы активируются. Базальные ядра также участвуют в процессе переключения с одного моторного акта на другой. Пациенты с симптомами болезни Паркинсона часто «застывают», когда пытаются переключиться на новое действие. Больной человек на прогулке может увидеть линию или камешек на мостовой и застыть на месте, не в силах переступить через него, так как для этого нужно изменить длину шага.

28

…около 80 % дофамина в нашем мозге сосредоточено… в части мозга, известной как базальное ядро. – Kandel et al., Principles of Neural Science, p. 862.

29

Предшественники дофамина – вещества, которые легко метаболизируются организмом непосредственно в дофамин.

30

Недавние открытия Хейко Брака дают интересные намеки на патогенез болезни Паркинсона, всколыхнувшие научное сообщество. Есть предположение, что болезнь может зарождаться в желудочно-кишечном тракте, потом воздействовать на ближайшую к позвоночному столбу область мозга и, наконец, подниматься наверх, затрагивая черную субстанцию. Это объясняет, почему пациенты часто имеют симптомы, связанные со стволом головного мозга. Мы подробнее обсудим эту проблему в главе 7.

31

…лекарственная дискинезия является результатом нежелательных нейропластических изменений в синапсах головного мозга. – B. Picconi et al., “Loss of Bidirectional Striatal Synaptic Plasticity in L-DOPA – Induced Dyskinesia”, Nature Neuroscience 6, no. 5 (2003): 501–6. Авторы назначили крысам с болезнью Паркинсона долговременное лечение L-дофой. Крысы, у которых развилась дискинезия, имели «измененную синаптическую пластичность», «аномальное сохранение информации в кортикостриальных синапсах» и нейрохимические отклонения. Здоровый мозг способен как укреплять, так и ослаблять свои синапсы. Ослабление необходимо для забывания или ликвидации ненужных связей, вероятно, с целью освобождения места и перестройки связей для новых видов деятельности. Один из видов ослабления нейронных связей называется синаптической депотенциацией. Авторы статьи отметили, что «особи с дискинезией не проявляли способности к депотенциации. Такая утрата реверсивной пластичности в кортикостриальных синапсах могла привести к сохранению избыточной моторной информации, которая в обычных случаях подлежит стиранию, что приводит к развитию и/или проявлению аномальных моторных схем» (стр. 504).

32

«…не найдено никаких возможностей…» – Poewe, “Natural History of Parkinson’s.”

33

…«заклинивает» ненормально активные нейронные сети. – J. Bugaysen et al., “The Impact of Stimulation Induced Short-Term Synaptic Plasticity on Firing Patterns in the Globus Pallidus of the Rat”, Frontiers in Systems Neuroscience 5 (article 16) (2011): 1–8.

34

…активно занимались быстрой ходьбой… тоже заболевали, но симптомы появлялись значительно медленнее. – T. Y. C. Pang et al., “Differential Effects of Voluntary Physical Exercise on Behavioral and BDNF Expression Deficits in Huntington’s Disease Transgenic Mice”, Neuroscience 141, no. 2 (2006): 569–84.

35

…маленькую книжку Пеппера. – J. Pepper, There Is Life After Being Diagnosed with Parkinson’s Disease (South Africa: John Pepper and Associates CC, 2003). Впоследствии он переиздал книгу под названием Reverse Parkinson’s Disease (Pittsburgh: Rose Dog Books, 2011).

36

…из четырех главных симптомов. – Почти во всех справочниках по неврологии написано, что болезнь Паркинсона имеет четыре главных симптома, но авторы часто расходятся во мнениях относительно этих симптомов. Кажется, что легче отдать дань традиции о четырех симптомах, чем прийти к согласию об их определении, что указывает на трудности с определением самой сути болезни Паркинсона.

37

…«элементами паркинсонизма». – I. Litvan, “Parkinsonian Features: When Are They Parkinson Disease”, Journal of the American Medical Association 280, no. 19 (1998): 1654–55.

38

Есть две группы людей с такими симптомами. – Ibid.

39

Майкл Джей Фокс – американский актер, известный в России по фильмам серии «Назад в будущее». В 1991 г. у него диагностировали болезнь Паркинсона, но он жив до сих пор. (Прим. пер.)

40

Интересно, что когда Пеппер писал свою книгу, он не помнил, что принимал синемет на том этапе, частично совпадавшем с периодом, когда он испытывал проблемы с памятью. Но синемет, как и первоначальная положительная реакция, содержатся в записях его невролога обо всех сеансах терапии, начиная с 18 ноября 1992 года до 18 марта 1994 года, когда прием был прекращен, потому что Пеппер лучше реагировал на другой препарат (элдеприл), который начал принимать с 9 января 1993 года. Вероятно, пробел в памяти был вызван тем обстоятельством, что первый невролог пытался давать ему семь разных препаратов для лечения разных симптомов: синемет, симметрель, элдеприл, триптанол, индерал, лексотан и имован. Прием синемета был прекращен, когда Пеппер всерьез начал заниматься пешими прогулками в 1994 году.

41

Ему понадобилось три месяца, чтобы заставить левую ногу поддерживать вес тела. – В текстах по физиотерапии того времени иногда утверждалось, что важно анализировать походку пациента. Но даже самые прогрессивные работы, такие как «Нервная реабилитация при болезни Паркинсона», не учитывали, что физиотерапия может обратить вспять симптомы двигательного расстройства. «Цель терапии в основном заключалась в том, чтобы помочь людям как можно дольше поддерживать оставшиеся у них моторные способности и приспосабливать их к неизбежному упадку их функционального уровня. M. Trail et al., Neurorehabilitation in Parkinson’s Disease: An Evidence-Based Treatment Model (Thorofare, NJ: Slack, 2008), p. 24.

42

Базальные ядра… сложные последовательности мыслей и движений. – L. F. Koziol and D. E. Budding, Subcortical Structures and Cognition: Implications for Neuropsychological Assessment (New York: Springer, 2008), p. 99.

43

Также становится трудно усваивать новые цепочки взаимосвязанных мыслей. – O. Nagy et al., “Dopaminergic Contribution to Cognitive Sequence Learning”, Journal of Neural Transmission 114, no. 5 (2007): 607–12.

44

…черная субстанция отвечает за инициацию автоматических последовательностей движения. – Koziol and Budding, Subcortical Structures and Cognition, p. 43.

45

…с английским футболистом, страдавшим болезнью Паркинсона. – O. Sacks, Awakenings (New York: Vintage Books, 1999; repr. of 1990 edition; originally published 1973), p. 10.

46

Главной проблемой всех расстройств с симптомами болезни Паркинсона является пассивность. – Ibid., p. 345.

47

…важное исследование группы д-ра Майкла Зигмонда из Питтсбургского университета. – Zigmondet al., “Triggering Endogenous Neuroprotective Processes.”

48

Идиопатическая болезнь Паркинсона – синоним типичной болезни Паркинсона, иногда используемый с целью подчеркнуть, что болезнь имеет дегенеративный характер и что мы до сих пор не понимаем причину этой дегенерации.

49

…антипсихотические препараты… Как правило, симптомы паркинсонизма исчезают. – «Одно исследование показало, что идиопатическая болезнь Паркинсона подтвердилась в 16 % случаев. У этих людей, вероятно, так или иначе, проявились бы в будущем симптомы паркинсонизма, но препарат «разоблачал» скрытую дофаминовую недостаточность». Drug-Induced Parkinsonism information sheet, Parkinson’s Disease Society of the United Kingdom, http://www.parkinsons.org.uk/sites/default/files/publications/download/english/fs38_druginducedparkinsonism.pdf.

50

…в подавляющем большинстве случаев они являются обратимыми. – K. Ray Chaudhuri and J. Nott, “Drug-Induced Parkinsonism”, in K. D. Sethi, ed., Drug-Induced Movement Disorders (New York: Marcel Dekker, 2004), 61–75.

51

…людям с болезнью Паркинсона не рекомендовались физические нагрузки. – M. A. Hirsch and B. G. Farely, “Exercise and Neuroplasticity in Persons Living with Parkinson’s Disease”, European Journal of hysical and Rehabilitation Medicine 45, no. 2 (2009): 215–29.

52

…лишь 12–15 % получают направление на физиотерапию. – Ibid, 219.

53

…упражнения могут даже ухудшить состояние больного. – Ibid, 215–229.

54

Самки мышей с человеческим геном ALS. – N. C. Stam et al., “Sex-specific Behavioural Effects of Environmental Enrichment in a Transgenic Mouse Model of Amyotrophic Lateral Sclerosis”, European Journal of Neuroscience 28, no. 4 (2008): 717–23.

55

…позволил свободно разгуливать по гостиной. – D. O. Hebb, “The Effects of Early Experience on Problem Solving at Maturity”, American Psychologist 2 (1947): 306–7.

56

Ван Прааг… использование «беличьего колеса». – H. van Praag et al., “Running Increases Cell Proliferation and Neurogenesis in the Adult Mouse Dentate Gyrus”, Nature Neuroscience 2, no. 3 (1999): 266–70.

57

…мыши с человеческим геном болезни Хантингтона… существенно замедлили развитие болезни. – A. van Dellen et al., “Delaying the Onset of Huntington’s in Mice”, Nature 404 (2000): 721–22.

58

…количество времени, проведенного мышами на «беличьем колесе», влияло на отсрочку наступления болезни Хантингтона. – T. Y. C. Pang et al., “Differential Effects of Voluntary Physical Exercise on Behavioral and BDNF Expression Deficits in Huntington’s Disease Transgenic Mice”, Neuroscience 141, no. 2 (2006): 569–84.

59

…особенно искусно в обработке новой информации. – E. Goldberg, The NewExecutive Brain (New York: Oxford University Press, 2009), pp. 254–55.

60

…задержать манифестацию или привести к замедлению развития и более мягкому протеканию болезни Паркинсона и Альцгеймера, эпилепсии, инсульта и травматического повреждения мозга. – J. Nithianantharajah and A. J. Hannan, “Enriched Environments, Experience-Dependent Plasticity and Disorders of the Nervous System”, Nature Review: Neuroscience 7, no. 9 (2006): 697–709; J. Nithianantharajah and A. J. Hannan, “The Neurobiology of Brain and Cognitive Reserve: Mental and Physical Activity as Modulators of Brain Disorders”, Progress in Neurobiology 89, no. 4 (2009): 369–82. Нижеследующая статья описывает, как обогащенная среда способствует задержке развития слабоумия при болезни Хантингтона: J. Nithianantharajah et al., “Gene-Environment Interactions Modulating Cognitive Function and Molecular Correlates of Synaptic Plasticity in Huntington’s Disease Transgenic Mice”, Neurobiology of Disease 29, no. 3 (2008): 490–504.

61

…не менее эффективны, чем флуокситин. – T. Renoir et al., “Treatment of Depressive-Like Behaviour in Huntington’s Disease Mice by Chronic Sertraline and Exercise”, British Journal of Pharmacology 165, no. 5 (2012): 1375–89; J. J. Ratey and E. Hagerman, Spark: The Revolutionary New Science of Exercise and the Brain (New York: Little Brown, 2008).

62

…синдрома Ретта. – M. Kondo et al., “Environmental Enrichment Ameliorates a Motor Coordination Deficit in a Mouse Model of Rett Syndrome – Mecp2 Gene Dosage Effects and BDNF Expression”, European Journal of Neuroscience 27, no. 12 (2008): 3341–50.

63

…общий эффект так же заметен, как при употреблении антипсихотических препаратов. – C. E. McOmish et al., “Phospholipase C-b1 Knockout Mice Exhibit Endophenotypes Modeling Schizophrenia Which Are Rescued by Environmental Enrichment and Clozapine Administration”, Molecular Psychiatry 13, no. 7 (2008): 661–72.

64

…компенсировать ущерб, вызванный генетической предрасположенностью животного или человека к нейродегенеративному заболеванию. – Nithianantharajah and Hannan, “Neurobiology of Brain and Cognitive Reserve.”

65

…в 1950-х годах… которые показывали, что некоторые люди с болезнью Паркинсона смогли улучшить таким способом свое состояние. – D. S. Bilowit, “Establishing Physical Objectives in the Rehabilitation of Patients with Parkinson’s Disease (Gymnasium Activities)”, Physical Therapy Review 36, no. 3 (1956): 176–78.

66

Позднее 6-OHDA был обнаружен в организме людей, страдающих болезнью Паркинсона. – K. Jellingeret al., “Chemical Evidence for 6-Hydroxydopamine to Be an Endogenous Toxic Factor in the Pathogenesis of Parkinson’s Disease”, Journal of Neural Transmission Supplement 46 (1995): 297–314. Эти животные модели БП не являются точными копиями болезни, так как химические вещества вызывают однократную потерю дофамина, а БП является прогрессирующим расстройством. 6-OHDA напоминает химические соединения, с помощью которых мозг передает сигналы между нейронами. При окислении он вызывает смерть мозговых клеток, включая нейроны, вырабатывающие дофамин. A. D. Smith and M. J. Zigmond, “Can the Brain Be Protected Through Exercise? Lessons from an Animal Model of Parkinsonism”, Experimental Neurology 184, no. 1 (2003): 31–39.

67

Эти животные с симптомами болезни Паркинсона… смогли полностью восполнить ущерб от токсинов. – J. L. Tillerson et al., “Exercise Induces Behavioral Recovery and Attenuates Neurochemical Deficits in Rodent Models of Parkinson’s Disease”, Neuroscience 119, no. 3 (2003): 899–911. Эти животные пробегали 15 метров в минуту, то есть около 0,6 мили в час. За день они пробегали 450 метров. Сеансы бега были разделены трехчасовыми периодами отдыха. В своем замечательном обзоре о нейронной пластичности и болезни Паркинсона Шейла Мун-Брюс подводит итог данного исследования следующими словами: «Восстановление схем поведения в группах 6-OHDA и MPTP было полным, когда упражнения стали частью режима терапии. В качестве сравнения, малоподвижные животные с дофаминовым истощением демонстрировали дефицит моторных навыков. Физически активные животные с симптомами БП не проявляли дефицита моторных навыков за весь период упражнений по два раза в день». S. Mun-Bryce, “Neuroplasticity: Implications for Parkinson’s Disease”, in Trail et al., Neurorehabilitation in Parkinson’s Disease, p. 46.

68

…регулярные пробежки в сочетании с обогащенной средой резко снижают потерю DA (дофаминовых) клеток. – Zigmond et al., “Triggering Endogenous Neuroprotective Processes, S42–45, S43.

69

…физические упражнения могут «включить» производство факторов роста нервных клеток, которые защищают мозг животных с симптомами БП. – Ibid.

70

…у людей с болезнью Паркинсона содержание GDNF в черной субстанции понижено. – N. B. Chauhan et al., “Depletion of Glial Cell Line – Derived Neurotrophic Factor in Substantia Nigra Neurons of Parkinson’s Disease Brain”, Journal of Chemical Neuroanatomy 21, no. 4 (2001): 277–88.

71

BDNF также защищает нейроны от вырождения. – H. S. Oliff et al., “Exercise-Induced Regulation of Brain-Derived Neurotrophic Factor (BDNF) Transcripts in the Rat Hippocampus”, Molecular Brain Research 61, no. 1–2 (1998): 147–53.

72

Крысы, которые не могут бегать, вырабатывают меньше BDNF. – J. Widenfalk et al., “Deprived of Habitual Running, Rats Downregulate BDNF and TrkB Messages in the Brain”, Neuroscience Research 34 (1999): 125–32.

73

…мыши, которые добровольно выполняют упражнения на колесе, увеличивают свой уровень BDNF. – Oliff et al., “Exercise-Induced Regulation.”

74

Недавние исследования показывают, что высокий уровень BDNF в пожилом возрасте защищает от болезни Альцгеймера.

75

BDNF также может защищать нейроны. – C. W. Cotman and N. C. Berchtold, “Exercise: A Behavioral Intervention to Enhance Brain Health and Plasticity”, Trends in Neurosciences 25, no. 6 (2002): 295–301, 296 box 1.

76

…упражнения могут улучшить способность животных к обучению пропорционально росту уровня BDNF. – S. Vaynman et al., “Hippocampal BDNF Mediates the Efficacy of Exercise on Synaptic Plasticity and Cognition”, European Journal of Neuroscience 20, no. 10 (2004): 2580–90.

77

…сидячий образ жизни является значительным фактором риска. – S. Vaynman and F. Gomez-Pinilla, “License to Run: Exercise Impacts Functional Plasticity in the Intact and Injured Central Nervous System by Using Neurotrophins”, Neurorehabilitation and Neural Repair 19, no. 4 (2005): 283–95, 290.

78

…мозг входит в шоковое состояние, называемое диасхизом. – Этот термин, происходящий от греческого слова «расщепление», используется клиницистами для обозначения «глубокого шока» и был введен в оборот русско-швейцарским невропатологом Константином Монаковым в 1914 году. Он утверждал, что повреждение мозга является вовсе не таким ограниченным, как полагало большинство исследователей.

79

…после травмы мозг испытывает «энергетический кризис». – C. C. Giza and D. A. Hovda, “The Neurometabolic Cascade of Concussion”, Journal of Athletic Training 36, no. 3 (2001): 228–35, 232.

80

…поврежденный мозг особенно уязвим. – Ibid., 232.

81

Поэтому люди, получившие сотрясение или другую травму мозга, не должны подвергать себя повторному риску до полного выздоровления.

82

…выученная беспомощность играет важную роль в развитии болезни Паркинсона. – J. L. Tillerson and G. W. Miller, “Forced Limb-Use and Recovery Following Brain Injury”, Neuroscientist 8, no. 6 (2002): 574–85.

83

…наложили гипс на поврежденную конечность… все приобретенные навыки оказались утраченными. – J. L. Tillerson et al., “Forced Limb-Use Effects on the Behavioral and Neurochemical Effects of 6-Hydroxydopamine”, Journal of Neuroscience 21, no. 12 (2001): 4427–35.

84

«…подавленная физическая активность не только является симптомом БП, но обеспечивает условия для дальнейшей дегенерации». – J. L. Tillerson et al., “Forced Nonuse in Unilateral Parkinsonian Rats Exacerbates Injury”, Journal of Neuroscience 22, no. 15 (2002): 6790–99. Тиллерсон, Зигмонд и Миллер продемонстрировали это, когда вводили крысам низкую дозу 6-OHDA в одно полушарие мозга, так что животные теряли 20 % дофамина, чего было недостаточно для развития симптомов. Потом некоторым животным накладывали гипс на здоровую конечность. Через семь дней, когда гипс снимали, происходило нечто странное: 20 %-ная потеря дофамина в инъецированном полушарии резко возрастала до 60 %. Иными словами, эта краткая моторная депривация резко ускорила развитие болезни. Выработка дофамина очень динамична.

85

…спрыгнул с кресла-каталки, чтобы спасти утопающего. – Sacks, Awakenings, p. 10.

86

На велосипеде он казался абсолютно нормальным человеком. – A. H. Snijders and B. R. Bloem, “Images in Clinical Medicine: Cycling for Freezing of Gait”, New England Journal of Medicine 1, no. 362 (2010): e46. Съемку пациента на велосипеде см. doi:10.1056/ NEJMicm0810287.

87

Упражнения для равновесия. – Доктор Дэвид Блатт, которому сейчас 54 года, анестезиолог из Корваллиса в штате Орегон, которому поставили диагноз БП после сорока лет, почти не проявляет симптомов болезни и до сих пор превосходно катается на лыжах. Благотворные эффекты он приписывает своей программе упражнений, помогающей сохранять равновесие. Он считает, что его программа активирует нейротрофические факторы роста. Он выполняет наклоны, стоя на одной ноге или жонглируя на мягком и нестабильном надутом шаре, который используется в гимнастических залах для развития чувства равновесия. D. Blatt, “Physician, Heal Thyself: A Corvallis Doctor with Parkinson’s Disease Finds Help in Exercise – for Himself and His Patients”, Corvallis Gazette Times, July 10, 2010.

88

Чем выше ценность этого результата и чем быстрее люди продвигаются к его достижению, тем выше уровень дофамина. – R. Shadmerh and S. Mussa-Ivaldi, Biological Learning and Control: How the Brain Builds Representation, Predicts Events, and Makes Decisions (Cambridge, MA: MIT Press, 2012), pp. 291–93.

89

…пациенты с болезнью Паркинсона могут совершать нормальные движения. – P. Mazzoni et al., “Why Don’t We Move Faster? Parkinson’s Disease, Movement Vigor, and Implicit Motivation”, Journal of Neuroscience 27, no. 27 (2007): 7105–16, 7115.

90

Потеря потенциальной выгоды от других альтернатив при выборе одной из альтернатив.

91

…«цена возможности». – Y. Niv and M. Rivlin-Etzion, “Parkinson’s Disease: Fighting the Will?” Journal of Neuroscience 27, no. 44 (2007): 11777–79.

92

«Моторная деятельность имеет свою систему мотивации». – Mazzoni et al., “Why Don’t We Move Faster?”, 7115.

93

См. также подробное рассуждение невролога и бихевиориста Патрика Макнамары о том, как болезнь Паркинсона влияет на ощущение свободы воли у человека. P. McNamara, The Cognitive Neuropsychiatry of Parkinson’s Disease (Cambridge, MA: MIT Press, 2011).

94

…обошел этот механизм с помощью методики сознательной ходьбы. – Y. Niv et al., “A Normative Perspective on Motivation”, Trends in Cognitive Sciences 10, no. 8 (2006): 375–81, 377. Нив, Джоэль и Дайан указывают, что привычные движения (такие как нормальная ходьба) обрабатываются в передней части полосатого тела группами нейронов, зависимых от дофамина. Непривычные целенаправленные движения обрабатываются другим нейронным контуром, включающим лобные доли и медиальную часть полосатого тела. Я считаю, что в своей методике сознательной ходьбы Пеппер приучил себя к непривычным целенаправленным движениям, уделяя пристальное внимание каждому движению и его цели.

95

«Поспешность заключается в ускорении… как будто что-то подгоняет их помимо собственной воли». – Sacks, Awakenings, p. 6.

96

«Такие люди оказываются вовлеченными в своеобразный психологический конфликт – сила против силы, воля против воли, команда против встречной команды». – Ibid., pp. 7–8. Сакс указывает, что пациенты с брадикинезией предрасположены к замедленному, тягучему течению мыслей (он называет это брадифренией). Однако даже эти замедленные пациенты, которые кажутся застывшими постороннему наблюдателю, не просто пассивны; по словам Сакса, их лучше называть вовлеченными во внутренний конфликт. Он пишет: «Видимость пассивности или инертности обманчива: обструктивная дискенезия такого рода ни в коем случае не является состоянием праздности или покоя, но (перефразируя де Квинси), «…не следствие инертности, а результат мощного противоборства равных сил, неизбывной активности и неизбывного покоя». Далее, по словам Сакса, представление Уильяма Джеймса о том, что люди имеют два вида воли – «обструктивную» и «эксплозивную» – применимо к состоянию психики при болезни Паркинсона: «Когда первая одерживает верх, выполнение обычных действий становится трудным или невозможным; если же вторая преобладает, аномальная активность становится неудержимой. Хотя Джеймс пользуется этими терминами по отношению к невротическим искажениям воли, они в равной мере относятся к тому, что мы можем назвать паркинсоновскими искажениями воли». Мне иногда казалось, что Джон обладает более эксплозивной волей, чем большинство пациентов с БП, что позволило ему активно действовать и изобрести свою методику ходьбы. Со слов членов его семьи, Джон всегда был поразительно активным человеком, а с учетом того, что он страдал болезнью Паркинсона несколько десятилетий, очень трудно разобраться, была ли его активная натура связана с его болезнью.

97

«…физические упражнения должны занимать центральное место в терапии болезни Паркинсона». – J. E. Ahlskog, “Does Vigorous Exercise Have a Neuroprotective Effect in Parkinson’s?” Neurology 77, no. 3 (2011): 288–94.

98

…низкоинтенсивные упражнения, когда сами пациенты выбирали скорость ходьбы. – L. M. Shulman et al., “Randomized Clinical Trial of 3 Types of Physical Exercise for Patients with Parkinson Disease”, Journal of the American Medical Association: Neurology (formerly Archives of Neurology), 70, no. 2 (2013): 183–90.

99

Ходьба… приводила к улучшению моторных симптомов. – Ergun Y. Uc et al., “Phase I/ II Randomized Trial of Aerobic Exercise in Parkinson Disease in a Community Setting”, Neurology 83 (2014): published online.

100

Новаторское исследование было проведено д-ром Питером Элвудом и его коллегами. – P. Elwoodet al., “Healthy Lifestyles Reduce the Incidence of Chronic Disease and Dementia: Evidence from the Caerphilly Cohort Study”, PLoS ONE 8, no. 12 (2013).

101

Им удалось преодолеть недостатки дизайна исследования одиннадцати предыдущих работ (обсуждаемых в концевых сносках). – Другие исследования также показывали, что физические упражнения защищают от слабоумия, но это исследование стало прорывом, так как преодолело основную проблему предыдущих аналитических исследований болезни Альцгеймера. Признаки слабоумия могут проявляться задолго до того, как случай будет признан клинически доказанным. Когда исследование показывает, что человек, который никогда не занимался упражнениями, слишком много пил и не следил за своим весом, становится слабоумным, из этого нельзя сделать однозначный вывод, что слабоумие – следствие неправильного образа жизни. Существует же вероятность, что человек уже страдал слабоумием в легкой форме, поэтому делал неправильный выбор. В науке это называется «проблемой обратной причинности». Ученый считает, что дурная привычка является причиной слабоумия, но возможно и обратное: люди, страдающие ранней формой слабоумия – слишком ранней для клинического диагноза, – с самого начала не были предрасположены к физическим упражнениям и здоровому питанию. До исследования Кардиффского университета, десять из одиннадцати исследований показывали, что упражнения в зрелом возрасте коррелируют с уменьшением риска слабоумия, но эти исследования не были долговременными. Поскольку исследование Кардиффского университета проводилось в течение тридцати лет, фактор времени был проконтролирован. Случаи слабоумия исключительно редки в том возрасте, в котором участники находились в начале исследования, и оно принимало во внимание исходный уровень когнитивных функций благодаря тщательному тестированию каждого человека в начале исследования. Таким образом, исследователи знали, что если человек не занимался физическими упражнениями и не отказывался от дурных привычек, это происходило не потому, что он уже страдал слабоумием в той или иной форме.

102

Теперь мы гораздо больше знаем о диете и мозге, так как это исследование началось более тридцати лет назад. Современную дискуссию о том, как диета, пищевые предпочтения, глюкоза, инсулин и ожирение влияют на здоровье мозга, см. в книге Дэвида Перлмуттера Grain Brain (New York: Little, Brown, 2013).

103

«Лишь очень незначительный процент людей имеет жесткую, семейную предрасположенность к болезни Альцгеймера». – T. Chow, The Memory Clinic (Toronto: Penguin, 2013), p. 69.

104

«взаимодействуют с генотипом…» – Ibid, 70.

105

Наиболее часто упоминаемым генетическим фактором риска являются определенные вариации полипротеина E в 19-й хромосоме.

106

«не гарантирует развития болезни Альцгеймера». – Ibid, 72.

107

Другая важная работа, опубликованная в 2011 году. – J. Ahlskog et al., “Physical Exercise as a Preventive or Disease-Modifying Treatment of Dementia and Brain Aging”, Mayo Clinic Proceedings 86, no. 9 (2011): 876–84.

108

Объединение результатов нескольких исследований методами статистики для проверки одной или нескольких взаимосвязанных научных гипотез.

109

…продемонстрировали значительное увеличение гиппокампа. – K. I. Erickson et al., “Exercise Training Increases Size of Hippocampus and Improves Memory”, Proceedings of the National Academy of Sciences 108, no. 7 (2011): 3017–22.

110

…лучшую сохранность гиппокампа через девять лет после начала программы упражнений. – K. I. Erickson et al., “Aerobic Fitness Is Associated with Hippocampal Volume in Elderly Humans”, Hippocampus 19 (2009): 1030–39.

111

Сейчас 15 % людей старше семидесяти лет в той или иной степени страдают слабоумием. – M. D. Hurd et al., “Monetary Costs of Dementia in the United States”, New England Journal of Medicine 368, no. 14 (2013): 326–34.

112

«Девяносто лет и старше»… большинство из них не страдают слабоумием. – M. M. Corrada et al., “Prevalence of Dementia After Age 90: Results from the 90+ Study”, Neurology 71, no. 5 (2008): 337–43.

113

Многочисленные опубликованные работы Тауба свидетельствуют о больших успехах в использовании «терапии вынужденного ограничения» для помощи пациентам, утратившим подвижность в результате инсульта, травматического повреждения мозга или рассеянного склероза. По моему мнению, она должна активно применяться для решения проблем, связанных с подвижностью, в том числе для лечения болезни Паркинсона (где он тоже добивался удивительных успехов). Исследования модифицированных вариантов «терапии вынужденного ограничения» доказали их эффективность в лечении постинсультных афазий и, возможно, при некоторых расстройствах зрения, таких как амблиопия, когда «отключаются» зрительные проводящие пути одного глаза. См. V. W. Mark et al., “Constraint-Induced Movement Therapy for the Lower Extremities in Multiple Sclerosis: Case Series with 4-Year Follow-up”, Archives of Physical Medicine and Rehabilitation 94 (2013): 753–60.

114

Временный переход в спящее состояние – это стратегия, наблюдаемая у разных видов живых существ. В растительном царстве семена могут погрузиться в спячку, если внешние условия становятся слишком жаркими или слишком холодными для их внутренней клеточной среды, и выживают столетиями без солнца, воды и питательных веществ. Великий психолог Клод Бернар, который ввел в оборот термин и концепцию гомеостаза, указывал на многочисленные примеры «латентной жизни, когда животные переходят из полностью активного в спящее состояние и обратно. Животное впадает в спячку, когда больше не может поддерживать гомеостаз – то есть больше не в состоянии контролировать свою внутреннюю среду, поскольку внешние условия несовместимы с нормальной жизнью. Червеобразная тихоходка, имеющая мышцы и нервную систему, во время засухи может полностью обезвоживаться и оставаться в неактивном состоянии в течение долгого времени, возвращаясь к жизни под воздействием влаги. Некоторые из этих животных остаются в инертном состоянии до двадцати семи лет. В защитном состоянии анабиоза потребление энергии резко снижается до тех пор, пока животное не оживает. Такое «оживание» часто требует внешнего стимула. Я обсуждал с Таубом такие примеры биологической латентности как возможный образец для усвоенной беспомощности. Он считает, что обучение [при усвоенной беспомощности] в достаточной степени объясняет наблюдаемые процессы, а участие других факторов остается под вопросом. Но я должен добавить, что беспомощность может быть усвоенной и инстинктивной. Существует ряд инстинктивных способностей (включая обучение), активация которых требует некоторой стимуляции со стороны внешней среды. См. C. Bernard, Lectures on the Phenomena of Life Common to Animals and Plants, trans. H. E. Hoff, R. Guillemin, and L. Guillemin (1878; reprinted Springfield, IL: Charles C. Thomas, 1974), pp. 1:49–50, 56.

115

Некоторые неврологи, в том числе Родольфо Ллинас, Барри Стерман и Пол Э. Рапп, эксперт по травматическим повреждениям мозга, зафиксировали разные виды аритмии мозга при множестве неврологических и психиатрических расстройств. Идею, что «больные» нейроны посылают неточные сигналы, поддерживает теория нейронной обратной связи (см. Приложение 3). Анализ электроэнцефалограммы показывает, что при травмах мозга пациенты часто имеют целые области мозга, генерирующие неуместную медленноволновую активность. Когда пациенты, тренируясь методом биологической обратной связи, учатся повышать частоту работы поврежденных нейронных сетей, симптомы травмы часто уменьшаются.

116

когда инсульт убивает нейроны… другие нейроны, по-прежнему живые… могут демонстрировать признаки атрофии или вырождения. – L. V. Gauthier et al., “Atrophy of Spared Gray Matter Tissue Predicts Poorer Motor Recovery and Rehabilitation Response in Chronic Stroke”, Stroke 43, no. 2 (2012): 453–57.

117

Существует возможность объединить важнейшие находки Лэшли с современными исследованиями локализации функций мозга, что я сделал в книге «Пластичность мозга», в основном в главе 11. В определении конкретных участков, отвечающих за определенные психические функции, есть свой смысл, но некоторые представления о локализации являются «незрелыми» и чрезмерно жесткими, в то время как более зрелые теории принимают во внимание пластичность мозга. То обстоятельство, что мозг имеет склонность к осуществлению определенных психических функций в определенных зонах, еще не означает, что он всегда должен делать именно так. Незрелые теории локализации упускают из виду этот факт. Как уже мог заметить внимательный читатель, я часто говорю о разных отделах мозга как о «принимающих участие» в осуществлении определенных психических функций. Под этим я имею в виду, что данные области склонны к участию в осуществлении этих функций, но не является обязательно или единственно необходимым, так как нейронный ансамбль обычно бывает гораздо более обширным, чем одна конкретная область. При выполнении определенных функций мозг работает гораздо более генерализованно, чем подразумевают незрелые теории локализации. Сказать, что «гиппокамп принимает участие в обработке кратковременных воспоминаний», будет точнее, чем сказать, что «кратковременные воспоминания обрабатываются в гиппокампе». В книге «Пластичность мозга» приводятся многочисленные примеры того, как при повреждении или отсутствии больших участков мозга другие участки могут брать на себя осуществление их функций. Группа Тауба продемонстрировала, что существует очень незначительная корреляция между размером поврежденного участка при инсульте и тем, насколько хорошо пациенты реагируют на «терапию вынужденного ограничения», за исключением тех случаев, когда инсульт происходит в области под названием «лучистый венец» (corona radiata). См. L. V. Gauthier et al., “Improvement After Constraint-Induced Movement Therapy Is Independent of Infarct Location in Chronic Stroke Patients”, Stroke 40, no. 7 (2009): 2468–72; V. W. Mark et al., “MRI Infarction Load and CI Therapy Outcomes for Chronic Post-Stroke Hemiparesis”, Restorative Neurology and Neuroscience 26 (2008): 13–33.

118

Примеры того, как неврологи переоценивают наши знания о локализации психической активности в мозге и путают разум с материальным мозгом, описаны неврологом Реймондом Таллисом в его крайне интересной и увлекательной книге Aping Mankind: Neuromania, Darwinitis and the Misrepresentation of Humanity (Durham, UK: Acumen, 2011).

119

…нейрохирургом и неврологом Карлом Прибрамом. – K. H. Pribram, The Form Within: My Point of View (Westport, CT: Prospecta Press, 2013).

120

Биолог и мыслитель Людвиг фон Берталанфи напоминает о том, что четкое разделение структуры и функции в гораздо большей степени относится к механизмам, которые сделаны из неодушевленного вещества и имеют только два состояния: «включен» или «выключен». В случае живых организмов лучше говорить о процессах. «Антитеза между структурой и функцией… основана на статичной концепции организма. В механизме существует фиксированное устройство, которое можно привести в движение, но оно также может находиться в состоянии покоя. Сходным образом, в предустановленной структуре, скажем, сердце отличается от его функции, т. е. ритмичного сокращения. На самом деле такое разделение между предустановленной структурой и процессами, происходящими в этой структуре, не применимо к живым организмам… У организмов так называемые структуры являются медленными процессами большой продолжительности, а функции являются быстрыми процессами малой продолжительности. Ludwig von Bertalanffy, Problems of Life: An Evaluation of Modern Biological Thought (London: Watts & Co., 1952), p. 134. Пытаясь понять, каким образом нейронная пластичность способствует излечению, мы можем рассматривать психические акты, например, мышление, как процессы малой продолжительности, которые тем не менее могут оказывать влияние на процессы большой продолжительности, то есть на так называемые структуры мозга. Хотя мышление как таковое не может оживить мертвую ткань, оно может стимулировать оставшуюся живую ткань для реорганизации и выполнения утраченных функций поврежденной ткани.

121

Мозг… не имеет лимфатической системы. – R. D. Fields, The Other Brain (New York: Simon & Schuster, 2009), p. 42.

122

…«терапия вынужденного ограничения» Тауба… подразумевает определенную нейростимуляцию на основе мышления. – L. V. Gauthier et al., “Remodeling the Brain: Plastic Structural Brain Changes Produced By Different Motor Therapies After Stroke”, Stroke 39, no. 5 (2008): 1520–25.

123

…которые способствуют росту, запасанию энергии… – R. M. Sapolsky, Why Zebras Don’t Get Ulcers, 3rd ed. (New York: St. Martin’s Griffin, 2004), p. 23.

124

…отключение симпатической системы улучшает соотношение сигнал/шум в нейронных контурах мозга. – M. E. Hasselmo et al., “Noradrenergic Suppression of Synaptic Transmission May Influence Cortical Signal-to-Noise Ratio”, Journal of Neurophysiology 77, no. 6 (1997): 3326–39.

125

…во сне глия открывает специальные каналы. – L. Xie et al., “Sleep Drives Metabolite Clearance from the Adult Brain”, Science 342, no. 6156 (2013): 373–77.

126

Некоторые скептики утверждают, что открытие нейронной пластичности не принесло ничего нового и что нейропластическое исцеление – это лишь особый вид обучения. Однако только последний этап включает нормальное обучение, и производимые им в мозге нейропластические изменения не эквивалентны изменениям в мозге здорового человека, который усваивает новые знания.

127

Флоренс Найтингейл. – F. Nightingale, Notes on Nursing: What It Is and Is Not (London: Harrison, 1860).

128

Фрэнсис Крик… главной проблемой для неврологии будут поиски способа «включать» определенные нейроны. – F. H. Crick, “Thinking About the Brain”, Scientific American 241 (1979): 219–32. See also G. Stix, “A Light in the Brain”, Scientific American 302 (2010): 18–20.

129

Дейсирот рассматривал оптогенетику… не как готовый метод помощи реальным пациентам. – Дейсирот недавно заявил, что он не рекомендует «прямое хирургическое внедрение оптических устройств в организм». Внедрение оптических волокон подразумевает «присутствие чужеродных белков, которое может вызвать непредсказуемые иммунные реакции. Терапевтический эффект в данном случае будет намного менее ценным, чем полученные научные данные». Из выступления в клинике горы Синай при факультете психиатрии Университета Торонто, 11 января 2013 года.

130

…младенцы под опекой Уорд начали поправляться. – R. H. Dobbs and R. J. Cremer, “Phototherapy”, Archives of Disease in Childhood 50, no. 11 (1975): 833–36; R. J. Cremer et al., “Influence of Light on the Hyperbilirubinaemia”, Lancet 1, no. 7030 (1958): 1094–97.

131

Римляне даже имели особые законы, гарантирующие людям доступ к солнечному свету. – R. Hobday, The Light Revolution: Health, Architecture and the Sun (Findhorn, Scotland: Findhorn Press, 2006).

132

Но не полностью. Датский врач Нильс Р. Финсен получил Нобелевскую премию 1903 года за применение световой терапии, включая красную часть видимого спектра, для лечения оспы. Но Финсен знал, что был не первым, кто обнаружил этот эффект. «В Средние века больных оспой лечили, заворачивая их в красные покрывала и помещая красные шары в их кровати, – писал он. – Джон из Гаддесдена лечил от оспы принца Уэльского, окружая его красными предметами… а д-р Сассакава сообщает, что в Японии пациентов накрывали красными одеялами и давали детям красные игрушки. Такое распространенное и ничем не объясняемое использование красного цвета при лечении оспы, естественно, рассматривалось как средневековый предрассудок». См. N. R. Finsen, “The Red Light Treatment of Small-pox”, British Medical Journal (December 7, 1895), pp. 1412–14.

133

Разумеется, солнечный свет необходим для фотосинтеза. – Углекислый газ + вода + световая энергия = глюкоза (сахар) + кислород. Реальное уравнение таково: 6 молекул CO2 + 6 молекул H2O + световая энергия = C6H12O6 + 6 молекул O2.

134

Египетские… целители пользовались систематическими солнечными ваннами для ускорения выздоровления пациентов. – H. Gyory, “Medicine in Ancient Egypt”, in H. Selin, ed., Encyclopedia of the History of Science, Technology, and Medicine in Non-Western Cultures, 2nd ed. (New York: Springer, 2008), pp. 1508–18, 1513.

135

…проживание пациентов после операции в солнечной комнате. – J. M. Walch et al., “The Effect of Sunlight on Postoperative Analgesic Medication Use: A Prospective Study of Patients Undergoing Surgery”, Psychosomatic Medicine 67 (2005): 157–63.

136

Аретей из Каппадокии. – Aretaeus, “On the Therapeutics of Acute Diseases”, in F. Adams, ed., The Extant Works of Aretaeus, the Cappadocian (London: Sydenham Society, 1856), p. 387.

137

…были открыты другие светочувствительные клетки. – D. M. Berson et al., “Phototransduction by Retinal Ganglion Cells That Set the Circadian Clock”, Science 295, no. 5557 (2002): 1070–73; S. Hattar et al., “Melanopsin-Containing Retinal Ganglion Cells: Architecture, Projections, and Intrinsic Photosensitivity”, Science 295, no. 5557 (2002): 1065–70.

138

…в свою очередь, SCN посылает это сообщение в шишковидную железу. – Y. Isobe and H. Nishino, “Signal Transmission from the Suprachiasmatic Nucleus to the Pineal Gland Via the Paraventricular Nucleus: Analysed from Arg-Vasopressin Peptide, rPer2 mRNA and AVP mRNA Changes and Pineal AA-NAT mRNA After the Melatonin Injection During Light and Dark Periods”, Brain Research 1013 (2004): 204–11.

139

…галобактерий (Halobacterium), живущих на соляных болотах. – J. Spudich, “Color-Sensing in the Archaea: A Eukaryotic-Like Receptor Coupled to a Prokaryotic Transducer”, Journal of Bacteriology 175 (1993): 7755–61; J. M. Allman, Evolving Brains (New York: Scientific American Library, 1999), p. 7.

140

…наш организм наполнен многочисленными светочувствительными химическими переключателями и усилителями. – K. Martinek and I. V. Berezin, “Artificial Light-Sensitive Enzymatic Systems as Chemical Amplifiers of Weak Light Signals”, Photochemistry and Photobiology 29 (1979): 637–50.

141

Сент-Дьерди… обнаружил, что при переносе электрона из одной молекулы организма в другую (этот процесс называется переносом заряда) молекулы часто меняют цвет. – A. Szent-Gyorgyi, Introduction to a Submolecular Biology (New York: Academic Press, 1960), pp. 54, 80–81; A. Szent-Gyorgyi, Bioelectronics: A Study in Cellular Regulations, Defense, and Cancer (New York: Academic Press, 1968), pp. 19, 26–27, 43.

142

…свет с конкретной длиной волны способствует исцелению ткани. – T. I. Karu, “Irradiation with He-Ne Laser Increases ATP Level in Cells Cultivated in Vitro”, Journal of Photochemistry and Photobiology B: Biology 27 (1995): 219–23, 219.

143

…лазер мощностью в один ватт излучает свет в тысячу раз большей интенсивности, чем стоваттная лампочка. – B. B. Laud, Lasers and Non-Linear Optics (New Delhi, India: Wiley Eastern, 1991), p. 4.

144

…с такими тяжелыми ранами, что плоть расходилась. – Многие из этих фотографий можно найти в трехтомной книге Кана: F. Kahn, Low Intensity Laser Therapy in Clinical Practice, 3 vols. (Toronto: Meditech International, 2008).

145

В США более 16 500 пациентов ежегодно умирают от приема этих препаратов, которые вызывают кровоизлияния в желудочно-кишечном тракте; это больше чем смертность от СПИДа. См. M. M. Wolfe et al., “Gastrointestinal Toxicity of Nonsteroidal Anti-Inflammatory Drugs”, New England Journal of Medicine 340, no. 24 (1999): 1889.

146

…лазеры активизируют повторный рост нормальных хрящей. – M. D. C. Cressoni et al., “Effect of GaAIAs Laser Irradiation on the Epiphyseal Cartilage of Rats”, Photomedicine and Laser Surgery 28, no. 4 (2010): 527–32. Крессони и его коллеги показали, что лазеры увеличивают толщину хрящевых тканей и количество хондроцитов, или хрящевых клеток; Y.-S. Lin et al., “Effects of Helium-Neon Laser on the Mucopolysaccharide Induction in Experimental Osteoarthritic Cartilage”, Osteoarthritis and Cartilage 14, no. 4 (2006): 377–83.

147

…эффективность низкоуровневой лазерной терапии при лечении остеоартрита у людей. – P. P. Alfredo et al., “Efficacy of Low Level Laser Therapy Associated with Exercises in Knee Osteoarthritis: A Randomized Double-Blind Study”, Clinical Rehabilitation 26, no. 6 (2011): 523–33; A. Gur et al., “Efficacy of Different Therapy Regimes of Low-Power Laser in Painful Osteoarthritis of the Knee: A Double-Blind and Randomized-Controlled Trial”, Lasers in Medicine and Surgery 33 (2003): 330–38.

148

Насер… провела исследования с использованием лазеров при инсульте. – M. A. Naeser et al., “Acupuncture in the Treatment of Paralysis in Chronic and Acute Stroke Patients – Improvement Correlated with Specific CT Scan Lesion Sites”, International Journal of Acupuncture and Electrotherapeutics Research 19 (1994): 227–49; M. A. Naeser et al., “Acupuncture in the Treatment of Hand Paresis in Chronic and Acute Stroke Patients: Improvement Observed in All Cases”, Clinical Rehabilitation 8 (1994): 127–41; M. A. Naeser et al., “Improved Cognitive Function After Transcranial, Light-Emitting Diode Treatments in Chronic, Traumatic Brain Injury: Two Case Reports”, Photomedicine and Laser Surgery 29, no. 5 (2010): 351–58; M. A. Naeser and M. R. Hamblin, “Potential for Transcranial Laser or LED Therapy to Treat Stroke, Traumatic Brain Injury, and Neurodegenerative Disease”, Photomedicine and Laser Surgery 29, no. 7 (2011): 443–46.

149

…при лазерной стимуляции акупунктурных точек на лице. – M. A. Naeser et al., “Laser Acupuncture in the Treatment of Paralysis in Stroke Patients: A CT Scan Lesions Site Study”, American Journal of Acupuncture 23, no. 1 (1995): 13–28.

150

Оптическая система с переменным фокусным расстоянием; например объектив.

151

Точная частота излучаемого света контролируется регулировкой частоты электромагнитной энергии, подаваемой в систему. – Это называется когерентностью, в том смысле, что частота света, излучаемого лазером, является «когерентным воспроизведением входного оптического сигнала». A. E. Siegman, Lasers (Mill Valley, CA: University Science Books, 1986), p. 4.

152

…способствуют росту коллагеновых волокон в кожных покровах. – S. A. Carney et al., “Effect of the Radiation on Skin Biochemistry”, British Journal of Industrial Medicine 25, no. 3 (1968): 229–34.

153

Лазерный свет активирует выработку АТФ. – Выработка АТФ активируется световым излучением со специфической длиной волны. Как указывает Тийна Кару, свет с длиной волны 415, 602, 633 и 650 нанометров увеличивает выработку АТФ. Однако свет с длиной волны 477, 511 и 554 нанометров не дает такого эффекта. См. T. I. Karu, “Irradiation with He-Ne Laser Increases ATP Level in Cells Cultivated in Vitro”, Journal of Photochemistry and Photobiology B: Biology 27 (1995): 219–23, 219.

154

Лазеры… также могут увеличить потребление кислорода. – Клетка, облучаемая светом с длиной волны 365 или 456 нанометров, поглощает больше кислорода. См. там же.

155

Красные светодиоды имеют длину волны 660 нанометров; инфракрасные светодиоды имеют длину волны 840 нанометров; красные и инфракрасные лазерные зонды работают на таком же интервале.

156

…цвет любого света является мерой его энергии. – H. Chung et al., “The Nuts and Bolts of Low-Level Laser (Light) Therapy”, Annals of Biomedical Engineering 40, no. 2 (2012): 516–33.

157

…лазеры оказывают благотворный эффект там, где это нужно больше всего. – J. Tafur and P. J. Mills, “Low-Intensity Light Therapy: Exploring the Role of Redox Mechanisms”, Photomedicine and Laser Surgery 26, no. 4 (2008): 323–28, 324.

158

Человеческие клетки в чашке Петри будут синтезировать больше ДНК. – Человеческие клетки синтезируют ДНК, реагируя на свет с длиной волны 404, 620, 680, 760 и 830 нанометров. Кишечная палочка растет, реагируя на свет с длиной волны 404, 454, 570, 620 и 750 нанометров. Дрожжи растут, реагируя на свет с длиной волны 404, 570, 620, 680 и 760 нанометров. T. I. Karu, “Photobiological Fundamentals of Low-Powered Laser Therapy”, IEEE Journalof Quantum Electronics QE-23, no. 10 (1987): 1703–17.

159

…солнечный свет побуждает организм к выработке серотонина. – G. W. Lambert et al., “Effect of Sunlight and Season on Serotonin Turnover in the Brain”, Lancet 360, no. 9348 (2002): 1840–42.

160

…существует оптимальная дозировка света. – Chung et al., “Nuts and Bolts of Low-Level Laser (Light) Therapy.”

161

…лазерная терапия низкой интенсивности прекращает дегенерацию поврежденных нервов и способствует началу их регенерации. – S. Rochkind, “Photoengineering of Neural Tissue Repair Processes in Peripheral Nerves and the Spinal Cord: Research Development with Clinical Applications”, Photomedicine and Laser Surgery 24, no. 2 (2006): 151–57.

162

…повреждение черепно-мозгового нерва поддается излечению. – J. J. Anders et al., “Phototherapy Promotes Regeneration and Functional Recovery of Injured Peripheral Nerve”, Neurological Research 26 (2004): 233–39.

163

…при облучении эмбриональных клеток мозга у крыс они образуют новые связи. – S. Rochkind, “Phototherapy in Peripheral Nerve Regeneration: From Basic Science to Clinical Study”, Neurosurgical Focus 26, no. 2 (2009): 1–6.

164

…лазеры могут стимулировать выработку АТФ. – U. Oron et al., “GaAs (808 nm) Laser Irradiation Enhances ATP Production in Human Neuronal Cells in Culture”, Photomedicine and Laser Surgery 25, no. 3 (2007): 180–82.

165

Ури Орон, Амир Орон и их коллеги из Израиля и США опробовали тот же лазер на мышах с травматическими повреждениями мозга. – A. Oron et al., “Low-Level Laser Therapy Applied Transcranially to Mice Following Traumatic Brain Injury Significantly Reduces Long-Term Neurological Deficits”, Journal of Neurotrauma 24 (2007): 651–56.

166

…провели сходные эксперименты над крысами после инсульта. – A. Oron et al., “Low-Level Laser Therapy Applied Transcranially to Rats After Induction of Stroke Significantly Reduces Long-Term Neurological Deficits”, Stroke 37 (2006): 2620–24.

167

…сокращает формирование рубцовой ткани. – U. Oron et al., “Low Energy Laser Irradiation Reduces Formation of Scar Tissue Following Myocardial Infarction in Rats and Dogs”, Circulation 103 (2001): 296–301.

168

Мешалкин и Сергиевский представили методику облучения крови лазерами низкой интенсивности. – E. N. Meshalkin and V. S. Sergievskii, Primenenie pryamogo lazernogo izlucheniya v eksperimental’noi i klinicheskoi meditsine (Application of Direct Laser Radiation in Experimental and Clinical Medicine) (Novosibirsk: Nauka, 1981).

169

Такие когнитивные эффекты световой терапии уже были отмечены в исследовании Техасского университета в Остине. – D. W. Barrett and F. Gonzalez-Lima, “Transcranial Infrared Laser Stimulation Produces Beneficial Cognitive and Emotional Effects in Humans”, Neuroscience 230 (2014): 13–23.

170

Воспаление также является основным фактором развития других форм деменции. Существует общее мнение, что по крайней мере некоторые случаи сосудистой деменции – второго по распространенности вида – вызваны васкулитом, то есть воспалением кровеносных сосудов. Все больше свидетельств указывает на то, что воспаление играет свою роль в развитии большинства сосудистых заболеваний. Если это так, то лазеры низкой интенсивности могут служить защитой и от сосудистых деменций.

171

…добилась понижения уровня этих белков с помощью света. – S. Purushothuman et al., “Photobiomodulation with Near Infrared Light Mitigates Alzheimer’s Disease – Related Pathology in Cerebral Cortex – Evidence from Two Transgenic Mouse Models”, Alzheimer’s Research and Therapy 6, no. 1 (2014): 1–13.

172

…при… повреждении сетчатки. – B. T. Ivansic and T. Ivandic, “Low-Level Laser Therapy Improves Vision in a Patient with Retinitis Pigmentosa”, Photomedicine and Laser Surgery 32, no. 3 (2014): 1–4.

173

…световая терапия восстанавливает поврежденные связи между нейронами при болезни Альцгеймера. – C. Meng, et al., “Low-Level Laser Therapy Rescues Dendrite Atrophy via Upregulating BDNF Expression: Implications for Alzheimer’s Disease”, Journal of Neuroscience 33, no. 33 (2013): 13505–17.

174

В июне 1940 года молодой еврей бежал из оккупированного нацистами Парижа. – Моими главными источниками для изложения биографии Фельденкрайза являются интервью и разговоры с его близким другом Авраамом Баниэлем (которому теперь около девяноста лет) и его учениками и последователями – Анат Баниэль, Мэрион Харри и Давидом Земах-Берзиным. Также полезной была «Биография Моше Фельденкрайза» Гарета Ньюэлла (Feldenkrais Journal, no. 7, winter 1992). И превосходная биография Марка Риза – Moshe Feldenkrais: A Life in Movement (San Rafael, CA: Feldenkrais Press, 2015). История о контрабандных чемоданах Фельденкрайза рассказана в его книге. Также имеется собственное жизнеописание Фельденкрайза и его автобиографические замечания в книге The Elusive Obvious; его книги о дзюдо, особенно Higher Judo: Groundwork; записи его разговоров с Карлом Прибрэмом; книга Карла Гинзбурга “Berstein and Feldenkrais: The Fathers of Movement Science”, Feldenkrais Journal, no. 12 (1997–98); и Дениса Лери “Feldenkrais and Judo”, Newsletter of the Feldenkrais Guild, In Touch, 2004. Мое любимое общее изложение теории Фельденкрайза содержится в кн. Embodied Wisdom: The Collected Papers of Moshe Feldenkrais, ed. E. Beringer (Berkeley, CA: North Atlantic Books, 2010).

175

…с французскими научными секретами и материалами. – M. Reese, Moshe Feldenkrais A Life in Movement. См. главу 3.

176

«Существует ли вероятность, что операция окажется неудачной?» – M. Feldenkrais, “Image, Movement, and Actor: Restoration of Potentiality: A Discussion of the Feldenkrais Method and Acting, Self-Expression and the Theater” (1966), in Feldenkrais, Embodied Wisdom, pp. 93–111, 95.

177

«Я думал, что сошел с ума». – M. Feldenkrais, The Elusive Obvious, or Basic Feldenkrais (Capitola, CA: Meta Publications, 1981), p. 45.

178

…тонкие подсознательные связи между частями своего тела. – M. Reese, “Moshe Feldenkrais’s Work with Movement: A Parallel Approach to Milton Erickson’s Hypnotherapy”, in Jeffrey K. Zeig, ed., Ericksonian Psychotherapy, vol. 1, Structures (New York: Brunner/ Mazel, 1985), p. 415.

179

«Ни одна часть тела не может двигаться совершенно независимо от всех остальных». – M. Feldenkrais, Body and Mature Behavior: A Study of Anxiety, Sex, Gravitation and Learning (1949; reprinted Berkeley, CA: Frog Ltd., 2005), p. 76.

180

«Я был гораздо больше поглощен тем, как выполняю движение…» – Feldenkrais, Elusive Obvious, p. 90.

181

«Я считаю единство тела и разума объективной реальностью». – M. Feldenkrais, “Mind and Body” (1964), in Embodied Wisdom, p. 28.

182

«Концепция двух жизней, соматической и психической… уже изжила себя». – Feldenkrais, Body and Mature Behavior, p. 191.

183

«Он мог получить Нобелевскую премию…» – Из разговора автора с Анат Баниэль.

184

…люди взрослеют дольше любого другого животного. – Feldenkrais, Elusive Obvious, p. 24.

185

Homo sapiens. – M. Feldenkrais, Body Awareness as Healing Therapy: The Case of Nora (Berkeley, CA: Somatic Resources and Frog, 1977), p. 63.

186

Это соображение было одной из тем пятой главы его книги «Разум и зрелое поведение». В 1977 году Эйлин Бах-и-Рита, одна из учениц Фельденкрайза, познакомила его со своим мужем, первопроходцем в области нейропластики Полом Бах-и-Ритой (см. главу 7). Фельденкрайз читал работы Бах-и-Риты и начал активно пользоваться его концепциями, которые часто совпадали с его собственными взглядами. В 2004 году Бах-и-Рита разработал дизайн исследования для изучения результатов Фельденкрайза в лечении травм головы, но умер, не успев завершить работу. Из личного разговора с Эйлин Бах-и-Рита; см. также ее статью “New Pathways in the Recovery from Brain Injury”, Somatics (Spring/ Summer 1981).

187

«Разум… начинает программировать функционирование мозга». – Elusive Obvious, p. 26.

188

«нейронная субстанция… организует себя». – Ibid., p. 25.

189

«Мое основополагающее убеждение…» – Feldenkrais, Embodied Wisdom, p. 94.

190

Одна из самых горячо обсуждаемых теорий неврологии, моторная теория мышления, предложенная ученым Родольфо Линасом, была предвосхищена Фельденкрайзом. Линас указывает, что нервная система необходима не для жизни как таковой, а для осуществления сложного движения. Растения не нуждаются в нервной системе, так как они неподвижны. Связь между движением, нервной системой и мозгом становится особенно ясной на примере простого морского оболочника из класса Ascidiacea (асцидии). В фазе личинки он может двигаться как головастик и имеет примитивное подобие мозга из 300 нервных клеток, принимающих сенсорную информацию от вестибулярного аппарата и оболочки. В ходе развития он находит стационарное место для питания и прекращает двигаться до конца жизни. Без необходимости двигаться он больше не нуждается в мозге, поэтому переваривает собственный мозг и примитивную хорду, а также хвост с его мускулатурой. R. R. Llinas, I of the Vortex: From Neurons to Self (Cambridge, MA: MIT Press, 2001), p. 15.

191

…животные автоматически выполняли задачи ради вознаграждения, не уделяя им пристального внимания. – N. Doidge, The Brain That Changes Itself (New York: Viking, 2007), pp. 68, 337.

192

«Если я подниму железный прут…» – M. Feldenkrais, Awareness Through Movement: Health Exercises for Personal Growth (1972; reprinted New York: HarperCollins, 1990), p. 59.

193

…очень слабо двигать голову вверх и вниз. – Feldenkrais, Embodied Wisdom, p. 7.

194

«промежуток времени между мыслью и действием…» – Feldenkrais, Awareness Through Movement, p. 45.

195

«Не будьте серьезными и ревностными…» – Feldenkrais, Elusive Obvious, p. 94.

196

«Не нужно самим решать, как выполнять движение». – Reese, “Feldenkrais’s Work with Movement”, p. 418.

197

…доктор Эстер Телен. – E. Thelen and L. B. Smith, A Dynamic Systems Approach to the Development of Cognition and Action (Cambridge, MA: MIT Press, 1994).

198

«совершенно заворожена». – Esther Thelen, “A Dynamic Systems Approach and the Feldenkrais Method”, 2012, http://www.youtube.com/watch?v=Le_tFDMB7ds&feature=c4-overview-vl&list=PLrCtcgNcNdtbGbmu6soNs2Toohod3Kox3.

199

…великие мастера дзюдо всегда держатся расслабленно. – M. Feldenkrais, Higher Judo: Groundwork (1952; reprinted Berkeley, CA: Blue Snake Books, 2010), pp. 32–36.

200

«Я могу ускорить ваше обучение…» – M. Feldenkrais, Body Awareness as Healing Therapy: The Case of Nora (Berkeley, CA: Somatic Resources and Frog, 1977), p. xiv.

201

«Это не вопрос устранения ошибки». – M. Feldenkrais and H. von Foerster, “A Conversation”, Feldenkrais Journal 8 (1993): 17–30, 18.

202

«у меня нет универсальной методики…» – Feldenkrais, Body Awareness as Healing Therapy, p. 9

203

«Когда навык утрачивается, лишь некоторые клетки, необходимые для выполнения этого навыка, перестают функционировать». – Ibid., p. 71.

204

«Я был недоволен собой». – Ibid., p. 30.

205

«Это обрадовало меня». – Ibid., p. 31.

206

«Это было нечто вроде симбиоза двух тел». – Ibid., p. 45.

207

«Это новая совокупность…» – Feldenkrais, Elusive Obvious, pp. 3–4.

208

Он описывает идею симбиоза двух нервных систем как подобие танца. – Ibid., p. 9.

209

«Выздоровление – это неправильное слово…» – Feldenkrais, Body Awareness as Healing Therapy, p. 48.

210

«Улучшение – это постепенное совершенствование…» – Ibid., p. 37.

211

«Понимание привычки привело его к тому, что он не противился действию, но поддерживал его…» – C. Ginsburg, introductory comments to M. Feldenkrais, The Master Moves (Cupertino, CA: Meta Publications, 1984), p. 7.

212

Я испытал эту «поддержку», когда Дэвид Земах-Берзин, один из первых американских последователей Фельденкрайза, дал мне урок по функциональной интеграции. Я имел привычку автоматически приподнимать правое плечо при вводе текста, что напрягало мою шею и приводило к болезненным ощущениям и скованности движений. Земах-Берзин аккуратно поднимал мое плечо по направлению к шее, поддерживая его в более высоком положении, пользуясь своей нервной системой для решения задачи, к которой я приучил свою нервную систему. Примерно через минуту я испытал большое облегчение в смысле боли и свободы движения. Идея о работе с сокращением мышцы не через противодействие, а через содействие ее движению, происходит от принципов дзюдо. В дзюдо человек не пытается преодолеть силу соперника, но использует ее для того, чтобы опрокинуть соперника, перебросить его через себя или вывести его из равновесия иным образом.

213

«Видишь, насколько легче…» – A. Rosenfeld, “Teaching the Body How to Program the Brain Is Moshe’s Miracle”, Smithsonian 1, no. 10 (1981): 52–58, 54.

214

…занятия по методике «осознавания через движение» могут удлинять мышцы так же эффективно, как упражнения для растяжки. – J. Stephens et al., “Lengthening the Hamstring Muscles Without Stretching Using Awareness Through Movement ” Physical Therapy 86 (2006): 1641–50.

215

Фельденкрайз говорил, что он стремится не к гибкости тела, а к гибкости мозга (который создает гибкое тело). Его коллега Ида Рольф часто помогала людям с болями от напряженных мышц, спастикой и проблемами осанки. Рольф растягивала соединительную ткань (фасцию), чтобы увеличить амплитуду движения человека исходя из знания того факта, что слои соединительной ткани часто слипаются друг с другом, вызывая «адгезию». С другой стороны, последователи Фельденкрайза утверждали, что причина физической скованности заключается в мозге. Роберт Шлейп, руководитель исследовательской группы в Ульмском университете (Германия) и увлеченный «рольфер» [метод глубокого массажа для изменения формы мышц и улучшения фигуры, разработанный Идой Рольф. – Прим. пер.], провел небольшое исследование. Он со своими коллегами изучал пациентов с ограниченной подвижностью мышц и соединительной ткани, пока они находились под общим наркозом. Гипотеза состояла в том, что если причина скованности кроется в мозге, то при частичном отключении функций мозга под наркозом она должна исчезнуть. Действительно, ученые обнаружили, что «большая часть ранее установленных ограничений существенно уменьшилась или исчезла под воздействием анестезии. По-видимому, то, что считалось механической фиксацией тканей, как минимум частично обусловлено нейронной регулировкой мышечного состояния». R. Schleip et al., eds., Fascia: The Tensional Network of the Human Body (Edinburgh: Churchill Livingstone, 2012), p. 78.

216

Он занимает лишь около 10 % объема мозга, но содержит почти 80 % его нейронов. – S. Herculano-Houzel, “Coordinated Scaling of Cortical and Cerebellar Numbers of Neurons”, Frontiers in Neuroanatomy 4, no. 12 (2010): 1–8, 5.

217

…считалось, что мозжечок обладает ограниченной пластичностью. – L. F. Koziol and D. E. Budding, Subcortical Structures and Cognition (New York: Springer, 2009); D. Riva and C. Giorgi, “The Contribution of the Cerebellum to Mental and Social Functions in Developmental Age”, Fiziologiia Cheloveka 26, no. 1 (2000): 27–31.

218

«дети усваивают свой удачный или неудачный опыт, а не только то, чему мы намереваемся их научить». – A. Baniel, Kids Beyond Limits: The Anat Baniel Method for Awakening the Brain and Transforming the Life of Your Child with Special Needs (New York: Perigee, 2012), p. 25.

219

Хоуп страдала косоглазием; таких детей часто подвергают хирургической операции для коррекции глазных мышц. Со слов Баниэль, это гарантирует косметический результат, но их глаза так и не начинают работать правильно. Работа Фельденкрайза помогла многим таким детям избежать хирургического вмешательства.

220

Баниэль называет свой подход «методом Анат Баниэль», разработанным на основе ее первоначального обучения у Фельденкрайза и ее собственной практики. Другие ученики Фельденкрайза специализируются на инсультах, спортивных и танцевальных травмах, синдроме хронической тревоги (предмет первой книги Фельденкрайза), проблемах спины и позвоночника, хронических болях и рассеянном склерозе. Разумеется, многие из них являются специалистами общего профиля.

221

…бросок выглядел «абсолютно фальшивым». – Feldenkrais, Embodied Wisdom, p. 154.

222

«В дзюдо нельзя подходить к чему-либо с такой решимостью, которая делает невозможным изменение при необходимости своего изначального намерения». – Feldenkrais, Higher Judo, p. 94.

223

«всегда следует помнить, что слова «неподвижность» и «удержание» не описывают реальное положение вещей». – Ibid., p. 55.

224

Фельденкрайз находился при смерти, когда Авраам Баниэль последний раз посетил его в Тель-Авиве. – История о предсмертных словах Фельденкрайза была рассказана мне Авраамом Баниэлем в личном разговоре.

225

Глаз не остается на месте, а постоянно движется. – M. Andreas Laurentius, A Discourse of the Preservation of the Sight: Of Melancholike Diseases; of Rheumes, and of Old Age, trans. R. Surphlet, Shakespeare Association Facsimiles no. 15 (1599; London: Humphrey Milford/ Oxford University Press, 1938). Лаурентиус был врачом короля Франции Генриха IV.

226

…успешно лечил много глазных болезней. – W. H. Bates, The Bates Method for Better Eyesight Without Glasses (New York: Henry Holt, 1981); T. R. Quackenbush, ed., Better Eyesight: The Complete Magazines of William H. Bates (Berkeley, CA: North Atlantic Books, 2001); L. Angart. Improve Your Eyesight Naturally (Carmarthen, Wales, and Bethel, CT: Crown House Publishing, 2012); A. Huxley, The Art of Seeing (Toronto: Macmillan of Canada, 1943).

227

Некоторые пациенты, чьи хрусталики были удалены… по-прежнему могли фокусировать взгляд. – W. H. Bates, Perfect Sight Without Glasses (New York: Press of Thos B. Brooks, 1920). For an extended discussion of this controversy, see T. R. Quackenbush, Relearning to See (Berkeley, CA: North Atlantic Books, 1997), pp. 50–56.

228

Более современные исследования подтверждают мнение Бэйтса о том, что цилиарная мышца является лишь одним из компонентов, определяющих способность глаза к «аккомодации», или фокусировке и сохранении ясного образа при смотрении на разные расстояния. Японские хирурги добились успеха в удлинении склеры, что привело к лучшей аккомодации глаза. Исследования роговицы (корнеальные топографические исследования) у детей, перенесших операцию на внешних глазных мышцах, показали, что напряжение этих мышц влияет на рефракционную способность, то есть на угол преломления света на сетчатке. «Соответственно, напряжение и расслабление внешних мышц действительно оказывает влияние на рефракционную способность, и мы не можем забывать о состоянии ума человека и о его намерении в ходе зрительного процесса. Мы без труда замечаем, что можем читать интересный текст, не испытывая усталости». Офтальмолог Кристина Долежал сказала мне об этом в ходе личной беседы. Несмотря на доказательства, свидетельствующие в пользу ее утверждения, некоторые скептики, выискивающие лишь отрицательные свидетельства, до сих пор называют Бэйтса мошенником.

229

Роберт, отец Чарлза Дарвина, обнаружил, что, когда взгляд кажется неподвижным, глаза все же непроизвольно двигаются. – R. W. Darwin and E. Darwin, “New Experiments on the Ocular Spectra of Light and Colours”, Philosophical Transactions of the Royal Society 76 (January 1786): 313–48. Превосходный обзор истории микросаккад см. в книге M. Rolfs, “Microsaccades: Small Steps on a Long Way”, Vision Research 49, no. 20 (2009): 2415–41, 2416.

230

При торможении микросаккадных движений. – J. K. Stevens et al., “Paralysis of the Awake Human: Visual Perceptions”, Vision Research 16, no. 1 (1976): 93–98.

231

…сетчатка и связанные с ней нейроны четко регистрируют информацию… после чего сигнал начинает пропадать. – S. Martinez-Conde et al., “Microsaccades: A Neurophysiological Analysis”, Trends in Neurosciences 32, no. 9 (2009): 463–75.

232

Около 70 % азиатов теперь страдают близорукостью. – K. Rose et al., “The Increasing Prevalence of Myopia: Implications for Australia”, Clinical and Experimental Ophthalmology 29, no. 3 (2001): 116–20.

233

…сильная близорукость связана с большим риском. – T. L. Young, “The Molecular Genetics of Human Myopia: An Update”, Optometry and Vision Science 86, no. 1 (2009): E8–22.

234

Мы с женой посетили двухдневный семинар специалиста по естественному зрению Лео Ангарта, который пользуется упражнениями Бэйтса и другими сходными методиками для улучшения зрения. За два дня нам обоим удалось снизить предписания на очки в среднем на ¾ диоптрии на один глаз. (Диоптрия – это степень, в которой линза очков изгибает свет.) До тех пор нам выписывали все более мощные очки через каждые несколько лет, но мы остановили этот процесс, а затем обратили его вспять. После этого семинара мы с женой надели очки, которые в последний раз носили пятнадцать лет назад. В книге «Трансформации» Ангарт прочитал о загипнотизированном человеке, который испытал возрастную регрессию и заново пережил воспоминания раннего детства. Люди в таком состоянии часто чувствуют себя детьми и даже принимают детские позы. Удивительно, что клиент стал видеть, как детстве, до того, как ему понадобились очки. Очевидно, под гипнозом высокий тонус его глазных мышц резко понизился. В порыве вдохновения гипнотизер Джон Гриндер вернул его к нормальному сознанию с внушением, что он должен очнуться с таким же хорошим зрением, как в детстве. После этого Ангарт осознал, что утверждения Бэйтса имеют здравый смысл, и смог избавиться от очков с помощью упражнений, хотя носил их более двадцати пяти лет.

235

…когда животное не пользуется частью тела. – N. Doidge, The Brain That Changes Itself (New York: Viking, 2007), pp. 58–59.

236

…когда люди закрывают глаза и представляют простой объект. – Ibid., pp. 203, 268.

237

Команда ученых из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе и Института Вейсмана в Израиле показывали телевизионные программы, такие как «Сайнфелд» и «Симпсоны», пациентам с эпилепсией, которые перенесли нейрохирургические операции и имели микроэлектроды, вживленные в мозг. Исследователи показывали пациентам серию клипов по 5–10 секунд и регистрировали сигнал от сотни нейронов, которые активировались в мозге испытуемых во время просмотра видеороликов. Потом они отвлекали пациентов. Через некоторое время они спрашивали пациентов: «Что приходит на ум, когда вы вспоминаете клип из «Симпсонов»?» Те же нейроны, которые активировались, когда они смотрели этот клип, теперь активировались, когда они вспоминали о нем. То же самое происходило с клипами из «Сайнфелда» – срабатывали те нейроны, которые ассоциировались с этими клипами. Иными словами, одни и те же нейроны срабатывают, когда человек воспринимает событие либо представляет его спустя короткое время. См. H. Gelbard-Sagiv et al., “Internally Generated Reactivation of Single Neurons in Human Hippocampus During Free Recall”, Science 322, no. 5898 (2008): 96–101.

238

Уже на первом из семи уроков Гинзбурга. – D. Webber, “What Does It Mean to See Clearly: The Inside View”, Feldenkrais Journal no. 23 (2009): 23.

239

…эти упражнения приведут к снижению количества ДТП, помогая людям в преклонном возрасте сохранять сенсорные функции, необходимые для управления автомобилем. – K. K. Ball et al., “Cognitive Training Decreases Motor Vehicle Collision Involvement of Older Drivers”, Journal of the American Geriatrics Society 58, no. 11 (2010): 2107–13; J. D. Edwards et al., “Cognitive Speed of Processing Training Delays Driving Cessation”, Journals of Gerontology, Series A, Biological Sciences and Medical Sciences 64, no. 12 (2009): 1262–67.

240

…компьютерные упражнения могут способствовать расширению зрительного поля. – I. Mueller et al., “Recovery of Visual Field Defects: A Large Clinical Observational Study Using Vision Restoration Therapy”, Restorative Neurology and Neuroscience 25 (2007): 563–72; J. G. Romano et al., “Visual Field Changes After a Rehabilitation Intervention: Vision Restoration Therapy”, Journal of the Neurological Sciences 273 (2008): 70–74.

241

…о чем написала в своей книге «Фиксация моего взгляда». – S. R. Barry, Fixing My Gaze: A Scientist’s Journey into Seeing in Three Dimensions (New York: Basic Books, 2009). See also O. Sacks, “Stereo Sue”, New Yorker, June 19, 2006; O. Sacks, The Mind’s Eye (New York: Alfred A. Knopf, 2010).

242

…из сетчатки поступает в мозг особый белок под названием Otx2. – S. Sugiyama et al., “Experience-Dependent Transfer of Otx2 Homeoprotein into the Visual Cortex Activates Postnatal Plasticity”, Cell 134 (2008): 508–20.

243

«глаз сообщает мозгу, когда нужно становиться пластичным». – T. Hensch, “Interview: Trigger for Brain Plasticity Identified: Signal Comes, Surprisingly, from Outside the Brain”, Children’s Hospital Boston news release, August 7, 2008; reposted in ScienceDaily, August 9, 2008.

244

…над возможностью при помощи слабой электрической стимуляции вызвать активацию сенсорных нейронов максимально близкую к той, которая возникает при прикосновении. – В настоящее время они разделили 144 электрода на 16 секторов размером 3×3 электрода. В момент включения срабатывает верхний левый электрод в каждом из 16 секторов, после чего волна движется направо.

245

Но почему именно язык? – J. C. Wildenberg et al., “Sustained Cortical and Subcortical Neuromodulation Induced by Electrical Tongue Stimulation”, Brain Imaging and Behavior 4 (2010): 199–211; Y. Danilov et al., “New Approach to Neurorehabilitation: Cranial Nerve Noninvasive Neuromodulation (CN-NINM) Technology”, Proceedings of SPIE 9112 (2014): 91120L-1-91120L-10.

246

…от кончика языка идет от 15 000 до 50 000 нервных волокон. – Несколько нервов имеют непосредственное отношение к языку. По мнению Юрия, каждый язычный нерв (по одному на каждой стороне языка) имеет от 10 000 до 33 000 тактильных волокон (всего от 20 000 до 66 000 волокон). Большинство из них сосредоточено на кончике языка. Другой нерв, барабанная струна (chorda tympani, ответвление лицевого нерва), отвечает за вкусовые и болевые ощущения. В нем содержится от 3000 до 5000 волокон (от 6000 до 10 000 волокон для обеих сторон). Поэтому в целом язык имеет от 26 000 до 76 000 нервных волокон, если учитывать обе стороны. PoNS стимулирует только переднюю часть языка на площади в один квадратный дюйм, а не все волокна. По оценке Юрия, устройство стимулирует от 15 000 до 50 000 волокон. Для сравнения, слуховой нерв состоит из 30 000 волокон. A. T. Rasmussen, “Studies of the Eighth Cranial Nerve of Man”, Laryngoscope 50 (1940): 67–83.

247

…язычный нерв. – Это ответвление тройничного нерва.

248

Два больших меридиана. – B. Frantzis, Opening the Energy Gates of Your Body: Qigong for Lifelong Health (Berkeley, CA: North Atlantic Books, 2006), p. 100.

249

Эти точки теперь используются в Гонконге. – J. G. Sun et al., “Randomized Control Trial of Tongue Acupuncture Versus Sham Acupuncture in Improving Functional Outcome in Cerebral Palsy”, Journal of Neurology, Neurosurgery and Psychiatry 75, no. 7 (2004): 1054–57; V. C. N. Wong et al., “Pilot Study of Positron Emission Tomography (PET) Brain Glucose Metabolism to Assess the Efficacy of Tongue and Body Acupuncture in Cerebral Palsy”, Journal of Child Neurology 21, no. 6 (2006): 455–61; V. C. N. Wong et al., “Pilot Study of Efficacy of Tongue and Body Acupuncture in Children with Visual Impairment”, Journal of Child Neurology 21, no. 6 (2006): 455–61.

250

…презерватива для людей с парализованными нижними конечностями, которые утратили чувствительность пениса. – F. Borisoff et al., “The Development of a Sensory Substitution System for the Sexual Rehabilitation of Men with Chronic Spinal Cord Injury”, Journal of Sexual Medicine 7, no. 11 (2010): 3647–58.

251

…некоторые волновые схемы погружают людей в сон. – В массиве электродов можно создавать волновые схемы, регулируя время срабатывания электродов. Скажем, в устройстве есть 150 электродов. Ученые разделяют их на 6 групп по 25 электродов, каждая из которых состоит из пяти рядов по пять электродов, и рассчитывают время срабатывания каждого электрода. Одна последовательность может сначала включать электрод, расположенный в центре группы из 25 электродов, а потом соседние электроды и так далее, создавая волну, которая распространяется от центрального электрода. С другой стороны, можно включать сначала внешние ряды и двигаться к центру.

252

Устройства для черепной электротерапевтической стимуляции (CES), такие как устройство Фишера Уоллеса или прибор Alpha-Stim, применяются для стимуляции головы. Это модификации русских аппаратов для лечения бессонницы, и Комиссия по контролю за лекарствами предлагает одобрить их как безопасные для лечения бессонницы, тревожного расстройства и депрессии. Они присутствуют на рынке с 1991 года.

253

Лица супермоделей того времени, Бетти Грэйбл и Лесли Хорнби.

254

Их первым пациентом была Черил Шлиц. – Y. P. Danilov et al., “Efficacy of Electrotactile Vestibular Substitution in Patients with Peripheral and Central Vestibular Loss”, Journal of Vestibular Research 17 (2007): 119–30; B. S. Robinson et al., “Use of an Electrotactile Vestibular Substitution System to Facilitate Balance and Gait of an Individual with Gentamicin-Induced Bilateral Vestibular Hypofunction and Bilateral Transtibial Amputation”, Journal of Neurologic Physical Therapy 33, no. 3 (2009): 150–59; Y. Danilov and M. Tyler, “Brainport: An Alternative Input to the Brain”, Journal of Integrative Neuroscience 4, no. 4 (2005): 537–50. Об устройстве для зрения см. P. Bach-y-Rita et al., “Vision Substitution by Tactile Image Projection”, Nature 221, no. 5184 (1969): 963–64.

255

«Можно ли восстановить функцию с двумя процентами сохранного нейронного субстрата?» – P. Bach-y-Rita, “Is It Possible to Restore Function with Two-Percent Surviving Neural Tissue?” Journal of Integrative Neuroscience 3, no. 1 (2004): 3–6.

256

…русские аппараты для лечения бессонницы. – Электрические аппараты широко использовались в России для лечения бессонницы вместо снотворных таблеток. Валерий Лебедев, друг и коллега Юрия, был первопроходцем в этой области. Аппараты индуцировали сонное состояние, работая на частоте от 2 до 25 Гц; на частоте 75–78 Гц они индуцировали состояние анестезии. Работы Лебедева опубликованы на русском языке. См. V. P. Lebedev, Transcranial Electrical Stimulation, Experimental and Clinical Research: A Collection of Articles (St. Petersburg: Russian Academy, Pavlov Institute of Physiology, 2005), vol. 2. Ряд устройств для черепной стимуляции (CES), таких как устройство Фишера-Уоллеса, которые доступны в США, был разработан на основе российской технологии. Устройства CES вскоре будут одобрены федеральной комиссией по контролю над лекарствами для лечения бессонницы, депрессии и тревожного расстройства.

257

Большинство людей с таким диагнозом возвращается к прежнему уровню… примерно через три месяца. – M. A. McCrea, Mild Traumatic Brain Injury and Post-Concussion Syndrome: The New Evidence Base of Diagnosis and Treatment (New York: Oxford University Press, 2008), p. ix.

258

Травмы головного мозга сейчас являются основной причиной смертей и инвалидности среди молодых людей. – Ibid, p. 3.

259

…повторные сотрясения в девятнадцать раз увеличивают риск ранней манифестации болезни Альцгеймера. – A. Schwartz, “Dementia Risk Seen in Players in N. F. L. Study”, New York Times, September 29, 2009; K. M. Guskiewicz et al., “Association Between Recurrent Concussion and Late-Life Cognitive Impairment in Retired Professional Football Players”, Neurosurgery 57, no. 4 (2005): 719–26. Фотографии см. “Images of Brain Injuries in Athletes”, New York Times, December 3, 2012, http://www.nytimes.com/interactive/2012/12/03/sports/images-of-brain-injuries-in-athletes.html?ref=sports.

260

…пациенты с ЧМТ иногда проходят стадию симптоматического выздоровления, но впоследствии их состояние может резко ухудшиться без видимых причин – C. Till et al., “Postrecovery Cognitive Decline in Adults with Traumatic Brain Injury”, Archives of Physical Medicine and Rehabilitation 89, no. 12, supp. (2008): S25–34.

261

При помощи фМРТ. – J. C. Wildenberg et al., “High-Resolution fMRI Detects Neuromodulation of Individual Brainstem Nuclei by Electrical Tongue Stimulation in Balance-Impaired Individuals”, NeuroImage 56, no. 4 (2011): 2129–37.

262

Интернейроны… обеспечивая оптимальную частоту и амплитуду передаваемых сигналов. – G. Buzaki, Rhythms of the Brain (New York: Oxford University Press, 2006), p. 77.

263

Каждый отдельно взятый фоторецептор… не может обрабатывать такой широкий диапазон, но может адаптироваться к нему с помощью промежуточных нейронов. – По словам Юрия, неврологи, которые занимаются проблемами зрения, рассматривают воспринимаемый нами световой диапазон в определенной последовательности из одиннадцати логарифмических единиц. Но каждый фоторецептор способен обрабатывать диапазон только из двух логарифмических единиц. Промежуточные нейроны позволяют нам воспринимать сигналы во всем диапазоне, активируя в сетчатке те рецепторы, которые наиболее чувствительны к текущему диапазону интенсивности света, и затормаживая работу остальных. См. J. Walraven et al., “The Control of Visual Sensitivity: Receptoral and Postreceptoral Processes”, in L. Spillman and J. S. Werner, eds., Visual Perception: The Neurophysiological Foundations (Toronto: Academic Press, 1977), pp. 81–82, 88–90; O. Marin, “Interneuron Dysfunction in Psychiatric Disorders”, Nature Reviews Neuroscience 13 (2012): 107–20; A. Maffei and A. Fontanini, “Network Homeostasis: A Matter of Coordination”, Current Opinion in Neurobiology 19, no. 2 (2009): 168–73.

264

Промежуточные нейроны также помогают делать сигналы более четкими и ясными. – Они делают это, тормозя входящие сигналы и препятствуя их распространению в сети. С помощью процесса, который называется латеральным торможением, они препятствуют рассеиванию нейронных сигналов или их ненужному влиянию на соседние нейроны, нарушающему другие сигналы. Поскольку промежуточный нейрон также может отключать соседние нейроны посредством обратной связи, он предотвращает «бомбардировку» нейрона избыточными сигналами. (Если этого не происходит, то видимые образы слишком долго удерживаются в сознании, или же мы слышим звуки еще долго после того, как они закончили звучать.) По словам Юрия, эта функция является своеобразной мозговой пунктуацией, то есть способностью к полной остановке в конце последовательных импульсов.

265

Другой пример слишком сильных сигналов имеет место при синдроме хронической боли, который называется невралгией тройничного нерва. Он часто начинается, когда черепно-мозговой нерв, называемый тройничным нервом, сдавливается кровеносным сосудом или ущемляется, что приводит к острой боли в небольшой области. Потом нерв ущемляется снова и снова. Он становится гиперчувствительным; сигналы от него становятся слишком сильными и распространяются по нейронным сетям мозга, так что малейшее движение лицевых мышц может причинять невыносимую боль. Устройство PoNS не устраняет эту острую боль, но иногда может резко снижать ее уровень, переводя ее из острой в хроническую и давая быстрое облегчение. Предположительно, это происходит благодаря перенастройке системы интернейронов, тормозящих распространение болевых сигналов.

266

Стимуляция блуждающего нерва с помощью PoNS также может объяснять уменьшение выраженности симптомов болезни Паркинсона. Недавний прорыв в понимании механизмов этой болезни по результатам исследований невролога Хейко Брака показывает, что она, вероятно, зарождается в желудке из-за патогена, попадающего затем в нервы желудочно-кишечного тракта, соединенные с блуждающим нервом. По блуждающему нерву патогены передаются в ствол мозга и в те же ядра, которые стимулируются устройством PoNS. Эта теория также объясняет, почему пациенты с болезнью Паркинсона имеют так много вегетативных и желудочно-кишечных симптомов, которые нельзя объяснить в рамках стандартной теории, локализующей расстройство в базальных ядрах мозга. См. C. H. Hawkes et al., “Review: Parkinson’s Disease: A Dual-Hit Hypothesis”, Neuropathology and Neurobiology 33 (2007): 599–614; H. Braak et al., “Staging of Brain Pathology Related to Sporadic Parkinson’s Disease”, Neurobiology of Aging 24 (2003): 197–211.

267

И низкоуровневые лазеры (см. главу 4), и устройство PoNS дают мозгу энергию, но обычно они работают на разных уровнях. Когда свет низкоуровневого лазера проходит через череп, он пронизывает отдельные клетки на своем пути и оказывает на них целебный эффект. Свет снимает хроническое воспаление и избирательно энергетизирует поврежденные ткани. Поэтому, насколько нам известно, лазерный свет способствует в основном общему нейронному и клеточному здоровью в той или иной области мозга. С другой стороны, PoNS воздействует на существующие функциональные сети, которые связаны друг с другом. Таким образом, он улучшает конкретные сетевые функции нейронов. Поскольку PoNS и низкоуровневые лазеры работают на разных уровнях организации мозга, некоторые люди, как я мог убедиться, получают пользу от обоих видов терапии. Если проблема включает воспаление, например, при травме мозга, послеоперационных симптомах, инсульте, менингите, отчасти при рассеянном склерозе и некоторых видах депрессии, то имеет смысл сначала применить низкоуровневые лазеры для нормализации клеточной среды, а затем PoNS для нормализации сетевых функций.

Вместе с тем я полагаю, что определенная гомеостатическая коррекция происходит и при использовании лазеров. К примеру, гиперчувствительность к звуку у Габи резко уменьшилась, а это подразумевает гомеостатический эффект. Такой эффект мог возникнуть спонтанно после восстановления поврежденных тканей, так как в течение всего курса лазерной терапии она выполняла разные виды умственных и физических упражнений для активизации ее нейронных сетей. Возможно, свет активировал поврежденные системы интернейронов при прохождении через них и запустил в них восстановительные процессы, так что они могли воздействовать на поврежденные функциональные системы посредством нейронной модуляции.

268

Такие подходы к терапии рассеянного склероза, как изменение рациона или вывод токсинов из организма, являются попытками решить общие клеточные проблемы, которые могут служить причиной воспаления во всем теле.

269

«Каждое мгновение своей жизни человек вырастает в нечто большее». – N. Mailer, Advertisements for Myself (New York: Berkley, 1959), p. 355.

270

Опубликовав пилотное исследование возможностей терапии рассеянного склероза. – M. Tyler et al., “Non-invasive Neuromodulation to Improve Gait in Chronic Multiple Sclerosis: A Randomized Double Blind Controlled Pilot Trial”, Journal of Neuroengineering and Rehabilitation 11 (2014): 79.

271

Описание нейровоспалительного рефлекса. – Нейровоспалительный рефлекс недавно был обнаружен ученым и нейрохирургом Кевином Трейси и доктором Ульфом Андерсоном, которые воспользовались электрической стимуляцией блуждающего нерва для быстрого излечения человека с инвалидизирующим ревматоидным артритом. Пациент, который жил в Мостаре (Босния), годами страдал от невыносимой боли в руках, кистях, локтях и ногах. Ему было хирургически импланитировано небольшое стимулирующее устройство, которое, как и PoNS, посылало сигналы в блуждающий нерв. Электрод с проводом, идущим от устройства, был внедрен прямо в блуждающий нерв. Постоянная электростимуляция привела к клинической ремиссии. Устройство совершило то, чего не могли достигнуть препараты, подавляющие иммунную систему и имеющие выраженные побочные эффекты.

Блуждающий нерв получил такое название потому, что, подобно бродяге, он странствует по всему телу, от ствола мозга через грудную клетку в область брюшины. Он регулирует множество функций, включая пищеварение, частоту сердцебиения и контроль мочевого пузыря и другие. Его левый отросток принимает ощущения от главных внутренних органов и распределяет сигналы от мозга, идущие к этим органам. Он также регулирует недавно открытый нейровоспалительный рефлекс.

Воспаление активирует выработку молекул, называемых цитокинами, которые помогают ограничить очаги инфекции, но, когда воспаление становится хроническим, те же самые цитокины оказываются токсичными для тканей. Подобно рассеянному склерозу, ревматоидный артрит является аутоиммунным заболеванием, когда иммунная система человека создает очаги воспаления и атакует клетки собственного тела как внешних захватчиков. Цитокины накапливаются в хрящах и суставах, причиняя боль и разрушая живые ткани.

Кевин Дж. Трейси, Маурисио Росас-Баллина и их коллеги описали, каким образом нейровоспалительный рефлекс (вместе с неврологическими и иммунологическими компонентами) запускается в блуждающем нерве. Для начала происходит оценка входящей информации об уровне воспаления в организме, и если этот уровень слишком высок, то блуждающий нерв может послать сигнал к остановке воспалительного процесса. Предположительно, механизм следующий: блуждающий нерв посылает сигналы T-лимфоцитам (клеткам иммунной системы, которые содержатся в крови) для выработки нейротрансмиттера ацетилхолина (вещества, обычно используемого для передачи сигналов в мозг) с целью прекращения производства цитокинов – молекул, которые способствуют воспалению.

Открытие того, что мозг влияет на иммунную систему через нейровоспалительный рефлекс, имеет важные последствия, поскольку многие болезни мозга, такие разные, как рассеянный склероз, ЧМТ, слабоумие, аутизм, депрессия и некоторые расстройства обучения (наряду с воспалительными кишечными процессами, атеросклерозом, раком, диабетом и всеми аутоиммунными заболеваниями), имеют огромную воспалительную составляющую. К сожалению, лекарственные препараты, подавляющие воспаление и иммунную систему, могут быть опасными, даже смертельными, и часто не дают ожидаемого результата.

Стимуляция языка с помощью устройства PoNS передается группе клеток в стволе мозга, называемых ядром одиночного пути (nucleus tractus solitarius, афферентные волокна сердца в парасимпатических нервах) – той самой области, которой блуждающий нерв передает входящую информацию. Есть много признаков того, что PoNS помогает блуждающему нерву регулировать процессы, происходящие в организме. К примеру, если у пациента слишком низкое кровяное давление, PoNS приводит его к норме. Если кровяное давление слишком высокое, оно гомеостатически понижается до нормального уровня. Один человек обратил внимание, что каждый раз, когда он пользовался устройством, то ощущал, как его кишечник приходит в движение, – признак того, что устройство регулировало его желудочно-кишечный тракт, скорее всего, через блуждающий нерв. Пациенты с рассеянным склерозом часто обнаруживают, что у них улучшается контроль над мочевым пузырем.

Открытие нейровоспалительного рефлекса – это крупный прорыв. Он может служить основой для формирования медицины тела и разума, такой как медитация, гипноз, цигун и йогическое дыхание. Использование разума для нейропластической тренировки этого рефлекса может излечивать некоторые виды воспалительных заболеваний. См. See M. Rosas-Ballina and K. J. Tracey, “The Neurology of the Immune System: Neural Reflexes Regulate Immunity”, Neuron 64 (2009): 28–32; U. Andersson and K. J. Tracey, “A New Approach to Rheumatoid Arthritis: Treating Inflammation with Computerized Nerve Stimulation”, Cerebrum, Dana Foundation, March 21, 2012, www.dana.org/news/cerebrum/detail.aspx?id=36272.

272

У меня есть непоколебимое интуитивное убеждение. – A. A. Tomatis, The Conscious Ear: My Life of Transformation Through Listening (Barrytown, NY: Station Hill Press, 1991), p. 2.

273

Мое прибытие в мир. – Ibid., pp. 1–2.

274

…«компрессионный механизм». – T. Grandin, “Calming Effects of Deep Touch Pressure in Patients with Autistic Disorder, College Students, and Animals”, Journal of Child and Adolescent Psychopharmacology 2, no. 1 (1992): 63–72; J. Anderson, “Sensory Intervention with the Preterm Infant in the Neonatal Intensive Care Unit”, American Journal of Occupational Therapy 40, no. 1 (1986): 9–26; T. M. Field et al., “Tactile-Kinesthetic Stimulation Effects on Preterm Neonates”, Pediatrics 77, no. 5 (1986): 654–58; S. A. Leib et al., “Effects of Early Intervention and Stimulation on the Preterm Infant”, Pediatrics 66, no. 1 (1980): 83–89.

275

…никогда не было простым. – Tomatis, Conscious Ear, p. 4.

276

«Я должен поискать ответ». – Ibid., p. 12.

277

Он предположил, что в это время Карузо уже не мог хорошо слышать низкие частоты. – Впоследствии Томатис подтвердил эту гипотезу, когда трое друзей Карузо рассказали ему, что подходили к певцу с левой стороны, потому что слух его правого уха был поврежден из-за операции. Когда Томатис проанализировал голос другого великого оперного певца, Беньямино Джильи, то обнаружил, что он имел такой же ограниченный певческий диапазон.

278

Карузо как будто выиграл от этого. – Tomatis, Conscious Ear, p. 53.

279

«Сенсорный аппарат, известный как ухо, – это лишь внешний атрибут коры головного мозга». – A. A. Tomatis, “Music, and Its Neuro-Psycho-Physiological Effects. Appendix: The Three Integrators”, в переводе Терри Брауна, презентация на XIII конференции общества музыкального образования в Лондоне 17 августа 1978 года. Теория «трех интеграторов» появилась в книге A. A. Tomatis, La Nuit Uterine (Paris: Stock, 1981), pp. 108–34.

280

…все без исключения испытывали повышенную бодрость духа. – Tomatis, Conscious Ear, p. 55.

281

…ребенок может кричать почти так же громко, как шумит проходящий поезд. – K. Barthel, “The Neurobiology of Sound and Its Effect on Arousal and Regulation”, presentation to the Integrated Listening Systems conference, Denver, CO, September 21, 2011, p. 9.

282

Эти мышцы среднего уха… регулируются мозгом. – S. W. Porges, The Polyvagal Theory: Neurophysiological Foundations of Emotions, Attachment, Communication, Self-Regulation (New York: W. W. Norton, 2011), p. 220.

283

…области карт мозга для этих частот вырастают. – J. Fritz et al., “Rapid Task-Related Plasticity of Spectrotemporal Receptive Fields in Primary Auditory Cortex”, Nature Neuroscience 6, no. 11 (2003): 1216–23; J. C. Middlebrooks, “The Acquisitive Auditory Cortex”, Nature Neuroscience 6, no. 11 (2003): 1122–23.

284

Согласно Томатису, правое ухо направляет 60 % волокон слухового нерва в левое полушарие, а 40 % – в правое. Сходным образом левое ухо направляет 60 % слуховых волокон в правое полушарие, а 40 % – в левое.

285

Некоторые левши, которые хорошо говорят, такие как президент Билл Клинтон, пользуются обеими сторонами рта при разговоре; это значит, что они одинаково хорошо слушают с обеих сторон. Девяносто пять процентов здоровых правшей обрабатывают ключевые вербальные элементы языка в левом полушарии, а оставшиеся пять процентов – в правом полушарии. Семьдесят процентов здоровых левшей обрабатывают ключевые вербальные элементы языка в левом полушарии, пятнадцать процентов в правом полушарии и еще пятнадцать процентов в обоих полушариях. Поскольку лишь около десяти процентов людей являются левшами, подавляющее большинство людей обрабатывает вербальную информацию в левом полушарии. Небольшому количеству левшей, имеющих центр речевой обработки в правом полушарии, современные последователи методов Томатиса не предлагают тренировать умение слышать с правой стороны. См. S. P. Springer and G. Deutsch, Left Brain Right Brain: Perspectives from Cognitive Neuroscience (New York: W. H. Freeman, 1999), p. 22.

286

Звуковым сигналам приходилось идти обходным, менее эффективным путем, чтобы достичь его речевого центра в левом полушарии: они проходили через левое ухо в правое полушарие, а потом через весь мозг в левое полушарие. – Одна из причин, по которым правый слуховой путь короче левого, имеет отношение к нерву, который возбуждает гортань со стороны правого уха (возвратный гортанный нерв). Этот нерв длиннее с левой стороны, чем с правой, потому что наше сердце находится на левой стороне тела, и левому гортанному нерву приходится огибать крупные сосуды, выходящие из сердца. См. P. Madaule, When Listening Comes Alive: A Guide to Effective Learning and Communication (Norval, ON: Moulin, 1994), p. 42.

287

Результирующая задержка, составлявшая примерно 0,4 секунды. – Tomatis, Conscious Ear, pp. 50–51.

288

Томатис обнаружил, что правое ухо и связанные с ним структуры мозга обычно различают больше высоких частот, присутствующих в человеческой речи, чем левое ухо и его структуры. – Ibid., p. 52.

289

«Все казалось удивительно легким, даже английский язык». – P. Madaule, When Listening Comes Alive, p. 11.

290

«Складывается впечатление, что отфильтрованный звук материнского голоса усиливает желание ребенка вступить в мир, где звуки и язык являются средством общения». – Ibid., p.73.

291

Д. У. Уинникотт. – D. W. Winnicott, “Birth Memories, Birth Trauma and Anxiety” (1949), in Through Paediatrics to Psycho-Analysis: Collected Papers (New York: Basic Books, 1975), pp. 174–93.

292

…«единственного голоса, который воспринимал младенец, когда еще находился на внутриутробной стадии». – Tomatis, Conscious Ear, p. 127.

293

Мой собственный опыт недоношенного ребенка. – Ibid.

294

К 1964 году ученые доказали, что барабанная перепонка и внутренние кости уха достигают окончательного размера на среднем сроке беременности. – Это было известно с 1670 года. См. G. B. Elliott and K. A. Elliott, “Some Pathological, Radiological and Clinical Implications of the Precocious Development of the Human Ear”, Laryngoscope 74 (1964): 1160–71.

295

…проигрывали записи разных голосов. – B. S. Kisilevsky et al., “Effects of Experience on Fetal Voice Recognition”, Psychological Science 14, no. 3 (2003): 220–24.

296

…новорожденные предпочитают материнский голос. – A. J. DeCasper et al., “Of Human Bonding: Newborns Prefer Their Mothers’ Voices”, Science 208, no. 4448 (1980): 1174–76.

297

Новорожденные… предпочитают сказки в исполнении матери в последние шесть недель беременности таким же сказкам в исполнении дикторов. – A. J. DeCasper and M. J. Spence, “Prenatal Maternal Speech Influences Newborns’ Perception of Speech Sounds”, Infant Behavior and Development 9, no. 2 (1986): 133–50.

298

Сразу же после рождения новорожденные могут отличать «материнский язык» – тот язык, на котором говорит мать во время беременности, – от другого языка. – Мун, Лагеркарнц и Кюхль, специалисты по языку новорожденных и пластичности мозга, доказали, что языковое воздействие на плод в утробе влияет на способность младенцев воспринимать человеческий язык. См. C. Moon et al., “Language Experienced in Utero Affects Vowel Perception After Birth: A Two-Country Study”, Acta Paediatrica 102, no. 2 (2012): 156–60.

299

Новорожденные младенцы имеют нейронные сети, чувствительные к родной речи еще до рождения. – B. S. Kisilevsky et al., “Fetal Sensitivity to Properties of Maternal Speech and Language”, Infant Behavior and Development 32, no. 1 (2009): 59–71.

300

«Язык тоже имеет физические аспекты». – Tomatis, Conscious Ear, p. 137.

301

Мы можем представить, как еще не родившийся ребенок делает первую попытку «подключиться» к успокаивающему голосу матери. – P. Madaule, When Listening Comes Alive, pp. 82–83.

302

…даже когда зародыши ягнят в материнской утробе подвергались такому губительному воздействию, как перекрытие доступа кислорода, это не обязательно убивало все мозговые клетки, хотя и уменьшало количество ответвлений аксонов и синаптических связей между нейронами. – J. M. Dean et al., “Prenatal Cerebral Ischemia Disrupts MRI-Defined Cortical Microstructure Through Disturbances in Neuronal Arborization”, Science Translational Medicine 5, no. 168 (2013): 1–11(168ra7).

303

Наши находки ставят под вопрос господствующую сегодня гипотезу. – Ibid.

304

…рефлекс, называемый поствращательным нистагмом. – О феномене, «когда вращение внезапно прекращается, то нистагм происходит в противоположном направлении», см. A. Fisher et al., Sensory Integration: Theory and Practice (Philadelphia: F. A. Davis, 1991), p. 81.

305

…по мере того как кора развивается и увеличивается в размере, подкорковые структуры тоже растут и модифицируются. – S. Herculano-Houzel, “Coordinated Scaling of Cortical and Cerebellar Numbers of Neurons”, Frontiers in Neuroanatomy 4, no. 12 (2010): 1–8.

306

Он был вспыльчивым, неугомонным и неуправляемым. – Вы можете увидеть припадки Джордана и работу с ним Поля Модаля на веб-сайте Центра слуховой терапии (обратите внимание на канадское написание слова Centre) по адресу http://listeningcentre.com/.

307

…он был гиперчувствительным к внешним стимулам, особенно к звуку. – E. Gomes et al., “Auditory Hypersensitivity in Autistic Spectrum Disorder”, Pro Fono 20, no. 4 (2008): 279–84.

308

Поль Модаль обнаружил, что слуховая терапия помогает примерно двум третям детей с аутизмом, которые приходят в его центр. «Помощь» означает улучшения, варьирующие от несомненного успеха у Джордана (такое случается не часто) до результатов Тимоти (более типичный итог) и более скромных, но очень желанных изменений, позволяющих ребенку получать больше пользы от других методов терапии и активнее участвовать в школьной, общественной и семейной жизни. Дети становятся более сдержанными, сознательными и независимыми. Обычно чем младше ребенок с аутизмом, впервые пришедший на терапию, тем лучших результатов можно добиться. Регулярные ежегодные «курсы поддержки» очень полезны, и часто дети сами просят о возвращении в центр. Как сказал один ребенок, «мне снова нужна музыка, чтобы успокоиться изнутри».

309

«В течение десятилетий большинство врачей говорили родителям, что аутизм является генетическим расстройством». – M. Herbert and K. Weintraub, The Autism Revolution (New York: Ballantine Books, 2012), p. 5. See also M. R. Herbert, “Translational Implications of a Whole-Body Approach to Brain Health in Autism: How Transduction Between Metabolism and Electrophysiology Points to Mechanisms for Neuroplasticity”, in V. W. Hu, ed., Frontiers in Autism Research: New Horizons for Diagnosis and Treatment (Hackensack, NJ: World Scientific, 2014).

310

…«теперь сотни генов ассоциируются с аутизмом». – М. Герберт, «Революция аутизма», презентация со слайдами на конференции Института исследований аутизма осенью 2012 года. См. презентацию по адресу http://www.youtube.com/watch?v=LuMUE5E22AE начиная с 23-й минуты. См. также Herbert and Weintraub, Autism Revolution, p. 31.

311

Многие дети с аутизмом имеют аномалии иммунной системы. – P. Goines and J. Van de Water, “The Immune System’s Role in the Biology of Autism”, Current Opinion in Neurology 23, no. 2 (2010): 111–17, 115.

312

У детей с аутизмом часто встречаются желудочно-кишечные инфекции. – H. M. R. T. Parracho et al., “Differences Between the Gut Microflora of Children with Autistic Spectrum Disorders and That of Healthy Children”, Journal of Medical Microbiology 54, no. 10 (2005): 987–91. Семьдесят процентов детей с аутизмом имеют историю желудочно-кишечных инфекций; это вдвое больше, чем у детей с нормальным развитием. M. Valicenti-McDermott et al., “Frequency of Gastrointestinal Symptoms in Children with Autistic Spectrum Disorders and Association with Family History of Autoimmune Disease”, Developmental and Behavioral Pediatrics 27, no. 2 (2006): S128–136.

313

После рождения ребенка в его пуповинной крови можно обнаружить в среднем 200 токсичных химических веществ. – Многие люди, которые опекают детей-аутистов, сообщают об улучшении их состояния при сведении к минимуму любых контактов с токсичными химическими веществами. Herbert and Weintraub, Autism Revolution, p. 35, 42, 125. Тысячи новых искусственных химикатов ежегодно попадают в окружающую среду, и их влияние на здоровье в долгосрочной перспективе остается неопределенным. Известно, что токсины оказывают негативное влияние на иммунную систему. См. P. Grandjean et al., “Serum Vaccine Antibody Concentrations in Children Exposed to Perfluorinated Compounds”, Journal of the American Medical Association 307, no. 4 (2012): 391–97. См. также S. Goodman, “Tests Find More Than 20 °Chemicals in Newborn Umbilical Cord Blood”, Scientific American (2009).

314

При аутопсии обнаруживается воспаление коры головного мозга и аксонов; оно «особенно сильно проявляется в мозжечке». – D. L. Vargas et al., “Neurological Activation and Neuroinflammation in the Brain of Patients with Autism”, Annals of Neurology 57, no. 1 (2005): 67–81, 77.

315

…в крови значительной доли детей с аутизмом обнаруживаются антитела, передавшиеся им от материнского организма. – Обзор этих исследований см. Goines and Van de Water, “Immune System’s Role.”

316

Эти антитела были обнаружены в крови 23 % матерей, родивших детей с симптомами аутизма. – D. Braunschweig et al., “Autism-specific Maternal Autoantibodies Recognize Critical Proteins in Developing Brain”, Translational Psychiatry 3 (2013): e277, doi:10.1038/tp.2013.50.

317

Когда такой вид антител был инъецирован беременным мартышкам, их потомство выказывало черты поведения, сходные с поведением детей-аутистов. – M. D. Bauman et al., “Maternal Antibodies from Mothers of Children with Autism Alter Brain Growth and Social Behavior Development in the Rhesus Monkey”, TranslationalPsychiatry 3 (2013): e278, doi:10.1038/tp.2013/47.

318

Дети с аутизмом также имеют высокий уровень антител в крови. – A. Enstrom et al., “Increased IgG4 Levels in Children with Autism Disorder”, Brain, Behavior, and Immunity 23, no. 3 (2009): 389–95.

319

Вопрос о том, могут ли прививки, предназначенные для инициации выработки антител, вызывать нежелательное воспаление у определенной группы детей, остается спорным. – Мы часто слышим в СМИ, будто все медицинские эксперты считают, что прививки не представляют никакого риска, что они безопасны и просто не могут причинить вред ребенку. Позиция научного медицинского сообщества учитывает гораздо больше нюансов. Центры контроля заболеваний опубликовали «Руководство по мерам предосторожности и противопоказаниям при вакцинации» на тридцати четырех страницах. «Противопоказание» – это медицинский термин для обозначения ситуаций, при которых прививка не рекомендуется или же ее применение должно быть изменено в соответствии с особенностями пациента, например, для людей, которые имеют ярко выраженные реакции на вакцину или ее компоненты; для людей с аномалиями иммунной системы; для людей с определенными инфекциями или же для тех, у кого раньше наблюдались нежелательные реакции при вакцинации. Общепринятое на сегодняшний день в медицине мнение по этому вопросу состоит в том, что прививки могут быть вредны для некоторых людей, и это может стать причиной отказа от массового применения отдельных вакцин. Касательно аутизма, основной вопрос состоит в следующем: могут ли дети со склонностью к развитию аутизма попадать в категорию «о мерах предосторожности и противопоказаниях» и подвергались ли такие дети целенаправленным исследованиям? Герберт описывает, как выглядят такие дети, в своей книге «Революция в аутизме». Некоторые специалисты утверждают, что эта подгруппа не исследовалась в отношении реакций на прививки. Доктор Дэвид Амарал, руководитель исследований в Институте MIND при Калифорнийском университете, одном из мировых лидеров в исследованиях проблем аутизма и воспалительных процессов, рассказал (в недавнем специальном выпуске вещательной компании PBS) о детях со склонностью к развитию аутизма. «На самом деле прививки для этих детей могут оказаться тем фактором окружающей среды, который подтолкнет их к порогу аутизма. По моему мнению, невероятно важно постараться выяснить, существуют ли какие-либо уязвимости, которые окажутся критичны для этой малочисленной группы детей при вакцинации». Новая наука вакцинология, нацеленная на создание индивидуальных вакцин, приспособленных к генетическому профилю человека и к его личной медицинской истории, признает, что наш нынешний подход «один размер для всех» далек от оптимального и что для некоторых людей некоторые современные прививки могут быть неэффективными, а для других просто вредными. См. M. W. Moyer, “Vaccinomics: Scientists Are Devising Your Personal Vaccine”, in Scientific American (June 24, 2010), http://www.scientificamerican.com/article/vaccinomics-personal-vaccine/ У Джордана Розене и «Тимоти», о которых говорилось в этой главе, аутистическая регрессия развилась через неделю после прививки, сделанной в возрасте полутора лет.

320

Теория Марты Герберт заключается в том, что когда «весь организм подвергается чрезмерной нагрузке из-за плохого питания, токсинов, иммунных сбоев и стрессов, возможно, в сочетании с генетической уязвимостью», то система глиальных клеток мозга начинает отказывать. См. Herbert and Weintraub, The Autism Revolution (New York: Ballantine Books), p. 119. Воспаление производит массу отходов. Мозг, как и остальное тело, должен оперативно освобождаться от отходов и мертвых клеток, и эта работа полностью лежит на глиальных клетках. После чего они должны быстро перестроиться и снова обеспечивать приток питательных веществ для нейронов. Когда глиальные клетки подвергаются чрезмерной нагрузке, они распухают и не могут полноценно снабжать нейроны; приток крови к нейронам уменьшается, и их митохондрии (генераторы клеточной энергии, о которых мы говорили в главе 4) начинают отказывать. В конце концов, некоторые нейроны, больше не получающие поддержку от своих глиальных клеток, начинают «простаивать» и прекращают выполнять нормальные функции. Как я уже подчеркивал, когда нейроны повреждены или утрачивают функциональность, они продолжают активно посылать хаотичные сигналы, то есть производят «шум». Герберт указывает, что когда глиальная и нейронная системы оказываются подавлены, глутамат (химическое соединение, которое обычно возбуждает нейроны) вырабатывается в больших количествах. Таким образом, нейроны становятся чрезмерно возбужденными, что может привести к гиперчувствительности и, по моему выражению, к «шумному мозгу».

321

Хроническое воспаление нарушает развитие нейронных сетей. – R. H. Lee et al., “Neurodevelopmental Effects of Chronic Exposure to Elevated Levels of Pro-Inflammatory Cytokines in a Developing Visual System”, Neural Development 5, no. 2 (2010): 1–18.

322

…многие нейронные сети у детей-аутистов находятся в «разобщенном» состоянии. – M. A. Just et al., “Cortical Activation and Synchronization During Sentence Comprehension in High-Functioning Autism: Evidence of Underconnectivity”, Brain: A Journal of Neurology 127, no. 8 (2004): 1811–21.

323

…нейроны передней части мозга… плохо соединены с нейронами задней части мозга. – S. E. Schipul et al., “Inter-regional Brain Communication and Its Disturbance in Autism”, Frontiers in Systems Neuroscience 5, no. 10 (2011), doi:10.3389/fnsys.2011.00010.

324

Другие области мозга демонстрируют «избыточную связность». – R. Coben and T. E. Myers, “Connectivity Theory of Autism: Use of Connectivity Measures in Assessing and Treating Autistic Disorders”, Journal of Neurotherapy 12, no. 2 (2008): 161–79.

325

…под руководством Дэниэла А. Абрамса и Винода Менона доказали, что у детей с аутизмом область слуховой коры, ответственная за обработку человеческого голоса, плохо связана с подкорковым центром вознаграждения. – D. A. Abrams et al., “Underconnectivity Between Voice-Selective Cortex and Reward Circuitry in Children with Autism”, Proceedings of the National Academy of Sciences 110, no. 29 (2013): 12060–65.

326

…«не обнаруживал никаких изменений в выражении лица, когда к нему обращались». – L. Kanner, “Autistic Disturbances of Affective Contact”, Nervous Child 2 (1943): 217–50, 231.

327

…когда здоровый ребенок подвергается стрессу, а потом слышит свой голос или голос матери, в его мозге вырабатывается окситоцин. – L. J. Seltzer et al., “Social Vocalizations Can Release Oxytocin in Humans”, Proceedings of the Royal Society: Biology 227, no. 1694 (2010): 2661–66.

328

Но у людей с аутизмом уровень окситоцина значительно ниже, чем в норме. – C. Modahl et al., “Plasma Oxytocin Levels in Autistic Children”, Biological Psychiatry 43, no. 4 (1998): 270–77.

329

…«систему социального участия». – S. W. Porges et al., “Reducing Auditory Hypersensitivities in Autistic Spectrum Disorders: Preliminary Findings Evaluating the Listening Project Protocol”, Frontiers in Pediatrics (в типографии). Парасимпатическая система помогает мозгу регулировать мышцы среднего уха. Дети с аутизмом, слушающие отфильтрованную музыку, начинают проявлять большую выразительность мимики лицевых мышц и перестают отводить взгляд при взаимодействии с другими людьми. У половины из них гиперчувствительность к звуку уменьшается, а 22 % показывают улучшение навыков регуляции эмоций, что происходит лишь у 1 % детей в контрольной группе. Очевидно, что система социального участия вступает в действие. Программа Порджеса пока еще недоступна для широгого круга клиентов. Музыка работает, потому что, по словам Порджеса, она «воспроизводит частотный спектр человеческого голоса. См. Porges, The Polyvagal Theory: Neurophysiological Foundations of Emotions, p. 250. См. также его теорию о развитии среднего уха на стр. 26–27 и 250–53.

330

Порджес указывает, что человек может судить о гиперчувствительности детей к звуку, когда смотрит на них. «Лицевой нерв», регулирующий стременную мышцу среднего уха, также регулирует мышцы, которые поднимают веки и контролируют выражение лица. Когда мы заинтересованы тем, что говорит другой человек, наши мышцы среднего уха сокращаются, позволяя нам настраиваться на частоты речи собеседника, а наши глаза широко раскрываются. Мы выглядим заинтересованными. Читая выражения лиц, опытный учитель может судить, слушает ли его тот или иной ученик или же его слова пропадают впустую. У многих детей с аутизмом эти нейронные сети не работают, поэтому они выглядят безучастными; их лицевые мышцы вялые и невыразительные.

331

«Многим людям может показаться, что дислексия существует только в классных комнатах». – P. Madaule, “The Dyslexified World”, originally presented at the “Listening and Learning” conference, Toronto, 1978; published in T. M. Gilmour, P. Madaule, and B. Thompson, eds., About the Tomatis Method (Toronto: Listening Centre Press, 1989), p. 46; немного другой вариант этого же материала можно найти в Интернете по адресу http://www.listeningсentre.com/pdf/01dyslexie.pdf.

332

…«противоречило моему опыту клинического психиатра». – Ron Minson, “A Sonic Birth”, in D. W. Campbell, ed., Music and Miracles (Wheaton, IL: Quest Books, 1992).

333

Есть много детей, которым ошибочно ставят диагноз СДВ или СДВГ на основе их поведения в классе. Сюда относятся дети с психологическими травмами, поглощенные своими эмоциями, шаловливые дети, творческие натуры и дети с высоким интеллектом, которым становится скучно на уроках, физически активные дети, которым нужны «агрессивные игры», чтобы научиться контролировать свои вспышки эмоций, дети с расстройством сенсорной и слуховой обработки (см. ниже), и наконец, дети с «псевдо-СДВ», которые слишком много времени проводят за компьютером, о чем я писал в книге «Пластичность мозга».

334

…широкий слуховой «диапазон внимания». – Madaule, When Listening Comes Alive, p. 113.

335

…«способность отсекать паразитическую информацию». – Ibid.

336

Если давать риталин очень молодым животным. – W. A. Carlezon et al., “Enduring Behavioral Effects of Early Exposure to Methylphenidate in Rats”, Biological Psychiatry 54, no. 12 (2003): 1330–37.

337

Движение приводит к выработке дофамина, ключевого элемента внимания и мотивации. – N. Doidge, The Brain That Changes Itself (New York: Viking, 2007), pp. 106–7; J. Ratey, Spark: The Revolutionary New Science of Exercise and the Brain (New York: Little, Brown, 2008), p. 136.

338

…еда с очень высоким содержанием сахара. – B. S. Lennerz et al., “Effects of Dietary Glycemic Index on Brain Regions Related to Reward and Craving in Men”, American Journal of Clinical Nutrition 98, no. 3 (2013): 641–47; M. R. Lyon, Healing the Hyperactive Brain: Through the New Science of Functional Medicine (Calgary, AB: Focused Publishing, 2000).

339

…люди с СДВГ имеют меньший объем мозжечка. – «Анатомические магниторезонансные исследования установили уменьшение среднего объема мозжечка по сравнению с контрольной группой; это поддерживает гипотезу, что правая часть префронтальной коры, хвостатое ядро, полушария мозжечка и небольшой участок, называемый червем мозжечка, стоят за возникновением и развитием СДВГ». F. X. Castellanos and R. Tannock, “Neuroscience of Attention-Deficit/Hyperactivity Disorder: The Search for Endophenotypes”, Nature Reviews 3, no. 8 (2002): 617–28, 620. Хвостатое ядро является частью базальных ядер. См. также исследование Рассела Баркли, который в своем обзоре данных сканирования мозга отмечает, что люди с СДВГ имеют меньший объем правой части фронтальной коры, базальных ядер и мозжечка. R. A. Barkley, Attention-Deficit Hyperactivity Disorder, 3rd ed. (New York: Guilford Press, 2006), pp. 222–23.

340

Когда ему становится лучше, объем мозжечка увеличивается. – S. Mackie et al., “Cerebellar Development and Clinical Outcome in Attention Deficit Hyperactivity Disorder”, American Journal of Psychiatry 164, no. 4 (2007): 647–55.

341

…музыка активирует и укрепляет связь между областями мозга, связанными с позитивным подтверждением, или вознаграждением… Это было доказано лишь в 2005 году неврологами Винодом Меноном и Дэниэлом Левитиным с помощью fMRI-сканирования. – V. Menon and D. Levitin, “The Rewards of Music Listening: Response and Physiological Connectivity of the Mesolimbic System”, NeuroImage 28 (2005): 175–84.

342

Люди с СДВГ имеют базальные ядра меньшего размера. – «Когда организм сосредоточен на одном ощущении, он не обращает внимание на другие внешние стимулы. Так же, когда организм сосредоточен на осуществлении моторной реакции, он тормозит другие возможные реакции… Области лобной коры, играющие важную роль в «закольцованной» функциональной системе, включающей базальные ядра, вносят существенный вклад в контроль этого торможения… Однако основные механизмы контроля торможения и подавления реакций находятся в базальных ядрах… «Петли» обратной связи между корой и базальными ядрами модулируют внимание и поведение. Тормозящее воздействие базальных ядер на различные реакции… направляет фокус внимания и действия в зависимости от цели организма. Эта функция делает базальные ядра одним из главных элементов познавательной способности и исполнительного контроля. Тормозящие механизмы базальных ядер ставят под вопрос распространенное мнение о ведущей роли коры мозга в познании окружающего мира. Вполне возможно, что базальные ядра содержали первую исполнительную систему мозга, и у человека они продолжают вносить значительный вклад в когнитивный контроль и контроль поведения». L. F. Koziol and D. E. Budding, Subcortical Structures and Cognition: Implications for Neuropsychological Assessment (New York: Springer, 2008), p. 20. See also p. 197. See P. C. Berquin et al., “Cerebellum in Attention-Deficit Hyperactivity Disorder: A Morphometric MRI Study”, Neurology 50, no. 4 (1998): 1087–93.

343

…удерживая мозг от выполнения действий, не связанных с основной задачей. – Koziol and Budding, Subcortical Structures, pp. 194–97.

344

…люди склонны действовать под влиянием моментальных импульсов. – D. G. Amen, Healing ADD (New York: Berkley, 2001), pp. 90–92.

345

Звуковая терапия, как объясняют Минсон и Пойнтер, стимулирует ответвление блуждающего нерва. – R. Minson and A. W. Pointer, “Integrated Listening Systems: A Multisensory Approach to Auditory Processing Disorders”, in D. Geffner and D. Ross-Swain, eds., Auditory Processing Disorders: Assessment, Management, and Treatment, 2nd ed. (San Diego: Plural, 2012), pp. 757–71.

346

Перевод Норы Галь.

347

…«вы можете думать об ощущениях как о «пище для мозга». – J. Ayres, Sensory Integration and the Child, 25th anniversary ed. (Los Angeles: Western Psychological Services, 2005), p. 6.

348

…«валялись в своих кельях, как посудные тряпки». – Tim Wilson, “A l’Ecoute de l’Univers: An Interview with Dr. Alfred Tomatis”, in T. M. Gilmor, P. Madaule, and B. Thompson, eds., About the Tomatis Method (Toronto: Listening Centre Press, 1989), p. 211.

349

…«пели для того, чтобы «зарядить» себя, но не сознавали, что они делают». – Ibid.

350

…четыре часа в сутки. – Ibid., p. 223.

351

Феномен захвата ритма был открыт в 1665 году датским физиком Кристианом Гюйгенсом, который был первым ученым, предположившим волновую природу света. Он установил, что два качающихся маятника, установленные друг на друга и раскачивающиеся вразнобой, со временем начинают раскачиваться в такт, и назвал это ритмическим соответствием. Это происходит потому, что движущиеся маятники создают волны вибрации, взаимодействующие друг с другом. Сходным образом, если ударить один камертон в непосредственной близости от другого, настроенного на ту же частоту, второй камертон тоже начинает вибрировать и издавать звук, даже если не соприкасается с первым. Вибрация первого камертона создает в воздухе волны давления, которые передаются второму камертону.

352

Нина Краус… вместе с коллегами из ее лаборатории записала звуковые волны серенады Моцарта. Они также регистрировали электроэнцефалограмму человека во время прослушивания Моцарта. – Основное внимание исследователей было направлено на регистрацию активности ствола мозга, одного из первых регионов, принимающих входящие сигналы от уха. Эта техника называется слуховой реакцией ствола мозга (ABR). N. Kraus, “Listening in on the Listening Brain”, Physics Today 64 (2011): 40–45; also N. Kraus and B. Chandrasekaran, “Music Training for the Development of Auditory Skills”, Nature Reviews Science 11 (2010): 599–605; E. Skoe and N. Kraus, “Auditory Brain Stem Response to Complex Sounds: A Tutorial”, Ear and Hearing 31, no. 3 (2010): 1–23; N. Kraus, “Atypical Brain Oscillations: A Biological Basis for Dyslexia?” Trends in Cognitive Science 16, no. 1 (2011): 12–13.

353

Вы можете услышать и увидеть реакцию мозга на музыку, если зайдете на сайт лаборатории по адресу www.soc.northwestern.edu/brainvolts/demonstration.php. Краус и ее коллеги смогли слышать «звук» мозговых волн, записав их на электроэнцефалограмму (ЭЭГ) и сохранив эти данные в формате. wav, более совершенном, чем MP3-файлы, используемые в музыкальных плеерах.

354

Оливер Сакс приводит пример из научной литературы с описанием человека, который испытывал припадки каждый вечер в 20.59. Было установлено, что причиной припадков является звон церковных колоколов, предшествующий выпуску новостей BBC в 21.00. Никакой другой звук не вызывал припадки – только звуки этой конкретной частоты. См. O. Sacks, Musicophilia: Tales of Music and the Brain (New York: Alfred A. Knopf, 2007), p. 24n.

355

…просят слушать ритм вальса. – S. Nozaradan et al., “Tagging the Neuronal Entrainment to Beat and Meter”, Journal of Neuroscience 31, no. 28 (2011): 10234–40.

356

…подключили девять пар гитаристов к ЭЭГ, пока они вместе играли джаз. – U. Lindenberger et al., “Brains Swinging in Concert: Cortical Phase Synchronization While Playing Guitar”, BMC Neuroscience 10, no. 1 (2009): 22. Видео можно посмотреть по адресу http://www.biomedcentral.com/imedia/2965745562100252/supp2.mpg.

357

…подкорковые области мозга, которые некогда считались лишенными пластичности, фактически поддаются лечению методами нейронной пластичности. – E. Skoe et al., “Human Brainstem Plasticity: The Interaction of Stimulus Probability and Auditory Learning”, Neurobiology of Learning and Memory 109, no. 2014 (2013): 82–93.

358

Как пишет Левитин, «…современные нейропсихологические теории связывают позитивное настроение и удовольствие с повышением уровня дофамина, и это одна из причин, в силу которых многие новые антидепрессанты нацеливаются на дофаминэргическую систему. Несомненно, музыка является средством для улучшения настроения людей». – D. J. Levitin, This Is Your Brain on Music: The Science of Human Obsession (Toronto: Dutton, 2006), p. 187.

359

«Через несколько недель после прослушивания». – A. A. Tomatis, La liberation d'oedipe, ou de la communication intra-uterine au langage humain (Paris: Les editions ESF, 1972), pp. 100–102. Этот перевод сделан Полем Модалем.

360

Использование модифицированной музыки Моцарта, которой пользовался Томатис, программа iLs и другие виды индивидуальной звуковой терапии, не следует смешивать с широко распространившимся в СМИ в 1990-е годы утверждением, что матери могут повысить коэффициент умственного развития своих детей, давая им слушать фрагменты произведений Моцарта (не пропущенные через специальные фильтры). Это утверждение было основано на исследовании с участием не матерей и младенцев, а студентов колледжей, которые слушали Моцарта десять минут в день и улучшали свои показатели в тестах на пространственное мышление, хотя этот эффект сохранялся лишь пятнадцать минут. Если не считать этой беззастенчивой рекламы, то разные исследования, проведенные Готфридом Шлагом, Христо Пантевым, Лаурелом Трейнором, Сильвином Морено и Гленом Шелленбергом, доказали, что долгая музыкальная подготовка, такая как обучение игре на музыкальном инструменте, может привести к изменению мозга, улучшить вербальные и математические навыки и даже немного повысить коэффициент умственного развития.

361

Статоцист, или слуховой пузырек – орган равновесия у беспозвоночных. (Прим. перев.)

362

…сочетание когнитивной стимуляции с физической и социальной стимуляцией тормозит посттравматическое уменьшение объема мозга у некоторых пациентов. – L. S. Miller et al., “Environmental Enrichment May Protect Against Hippocampal Atrophy in the Chronic Stages of Traumatic Brain Injury”, Frontiers in Human Neuroscience 7 (2013): 506.

363

Тетраплегия – паралич всех четырех конечностей. (Прим. перев.)

364

Ударные волны от взрыва бомбы. – Y. Chen et al., “Concepts and Strategies for Clinical Management of Blast-Induced Traumatic Brain Injury and Posttraumatic Stress Disorder”, Journal of Neuropsychiatry and Clinical Neurosciences 25 (2013): 103–10.

365

Некоторые ознакомительные книги о нейронной обратной связи. – J. Robbins, A Symphony in the Brain: The Evolution of the New Brain Wave Biofeedback (New York: Grove Press, 2000); M. Thompson and L. Thompson, The Neurofeedback Book: An Introduction to Basic Concepts in Applied Psychophysiology (Wheat Ridge, CO: Association for Applied Psychophysiology and Biofeedback, 2003); S. Larsen, The Healing Power of Neurofeedback: The Revolutionary LENS Technique for Restoring Optimal Brain Function (Rochester, VT: Healing Arts Press, 2006); S. Larsen, The Neurofeedback Solution: How to Treat Autism, ADHD, Anxiety, Brain Injury, Stroke, PTSD, and More (Toronto: Healing Arts Press, 2012).

Content

Дойдж Норман Мозг, исцеляющий себя. Реальные истории людей, которые победили болезни, преобразили свой мозг и обнаружили способности, о которых не подозревали

Об открытиях.

О выздоровлении.

Примечание для читателя.

Предисловие

Глава 1. Врач, излечи себя!

Майкл Московиц обнаруживает, что от хронической боли можно отучиться

Урок боли: аварийная блокировка.

Еще один урок: хроническая боль – это «порочный круг» нейронной пластичности.

Соревнование по нейропластике.

Основные области мозга, обрабатывающие болевые сигналы.

Его первый нейропластический пациент.

Принципы нейропластического лечения.

Как визуализация уменьшает ощущение боли.

Это плацебо?.

Почему это не просто плацебо.

Глава 2. Человек, избавившийся от симптомов болезни Паркинсона

Как упражнения помогают защититься от дегенеративных расстройств и отсрочить наступление слабоумия

Письмо из Африки.

Физические упражнения и нейродегенеративные расстройства.

Болезнь и диагноз.

Прогулка среди змей и птиц.

Сознательный контроль.

Научное обоснование сознательного контроля.

Помощь другим людям.

Разногласия.

Болезнь Паркинсона и симптомы паркинсонизма.

Визит к неврологу.

Без ходьбы.

Научное обоснование эффективности ходьбы.

Выученная беспомощность.

Двуликость паркинсонизма.

Отсрочка наступления слабоумия.

Мыс Доброй Надежды.

Глава 3. Этапы нейропластического исцеления

Как и почему это работает?

О выученной беспомощности.

Шумный мозг и аритмия мозга.

Быстрое формирование нейронных ансамблей.

Этапы исцеления.

Глава 4. Настройка мозга с помощью света

Маленький мир.

Свет входит в наше тело без нашего ведома.

Лекция и случайная встреча.

Габриэлла рассказывает свою историю.

Визиты в клинику Кана.

Физика лазеров.

Как лазеры лечат живые ткани.

Вторая встреча.

Доказательство того, что лазеры лечат мозг.

Использование лазеров при других нарушениях работы мозга.

Глава 5. Моше Фельденкрайз: физик, обладатель черного пояса и целитель

Побег с двумя чемоданами.

Истоки метода Фельденкрайза.

Главные принципы.

Детективная работа: выявление инсульта.

Помощь детям.

Девушка, лишенная части мозга.

Создание речи.

Свободный до конца.

Глава 6. Слепой человек учится видеть

Метод Фельденкрайза, буддизм и другие нейропластические методы.

Проблески надежды.

Первые попытки.

Интеграция.

Как визуализация черно-синего цвета расслабляет организм.

Зрение возвращается: связь между рукой и глазом.

Переезд в Вену.

Глава 7. Устройство для перезагрузки мозга

I. Трость у стены.

Необычное устройство.

Почему язык – самый прямой путь к мозгу.

Встреча с Юрием, Митчем и Куртом.

Начало истории устройства.

Мертвая ткань, шумная ткань и новые мысли об устройстве.

II. Три сбоя: болезнь Паркинсона, инсульт и рассеянный склероз.

Болезнь Паркинсона.

Инсульт.

Рассеянный склероз.

III. «Треснувшие горшечники».

Джери Лейк.

Джери знакомится с Кэти.

Системный сбой.

IV. Как мозг уравновешивает себя – с небольшой помощью.

Женщина с поврежденным стволом мозга.

Теория Юрия: как это работает.

Четыре вида пластических изменений.

Новые горизонты.

Глава 8. Звуковой мост

I. Мальчик с дислексией поймал свою удачу.

Так было не всегда.

Случайная встреча в аббатстве д’Ан-Калька.

Краткая история молодого Альфреда Томатиса.

Первый закон Томатиса.

Второй и третий законы Томатиса.

Фокусировка слуха.

Разговор одной стороной рта.

Тренировка мозга через стимуляцию уха.

II. Голос матери.

Рожденный на лестнице.

III. Перестройка мозга снизу вверх: аутизм, дефицит внимания и нарушения сенсорных процессов.

Исцеление аутизма.

Воспаленный мозг – не подходящее место для образования межклеточных связей.

Как слуховая терапия помогает при аутизме.

Расстройства обучения, социальное участие и депрессия.

Синдром дефицита внимания и синдром дефицита внимания с гиперактивностью.

Новое понимание принципов работы звуковой терапии.

Болезнь, которой нет: расстройство обработки сенсорной информации.

IV. Раскрытие тайны аббатства: как музыка поднимает настроение и бодрость духа.

Приложение 1. Общий подход к черепно-мозговым травмам и нарушениям функций мозга

Приложение 2. Матричная перекомпоновка для лечения черепно-мозговых травм

Приложение 3. Нейробиологическая обратная связь для лечения дефицита внимания, синдрома гиперактивности с дефицитом внимания, эпилепсии, тревожного синдрома и черепно-мозговых травм

Примечания