Эдуард Веркин

Звездолет «Черничная Чайка»

Остров последнего злодея

Глава 1

В «Батискафе»

Началось все в «Батискафе».

Все приличные истории начинаются в более приличных местах и при более драматичных обстоятельствах. Допустим, на корабле. На красивой яхте, допустим. Поймают люди акулу, пузо ей вспорют, а там бутылка. А в бутылке, само собой, записка. Про то, что судно такое-то потерпело крушение, что герои спаслись на островах, вот только координаты этих островов напрочь водичка разъела, а вообще поспешите, людоеды уже подбираются. Ну и вперед – целая компания всяких там сэров и пэров отправляется в путешествие вокруг света.

Или детишки в одном милом провинциальном городишке вдруг замечают, что взрослые начинают вести себя как-то ненормально. Никто не курит, не ругается, все классическую музыку слушают и флористикой занимаются. И постепенно становится ясно, что это они – пришельцы. И детки берутся за оружие.

Или метеорит загадочный падает, и прямо на коровник…

Все красиво, все нормально, как в старину говорили – культурненько, как у людей. А у меня как всегда. Через пятку. А между тем эта история имела наисерьезнейшие последствия. И не только для меня.

Впрочем, буду рассказывать по порядку.

«Батискаф»!

Кто только такое название придумал? «Батискаф», видите ли! А почему не «Саркофаг»? А почему не «Туляремия»? «Бешенство енотов»! «Желтая плесень»! А почему не «Дубрава»?

И что самое главное – никаких батискафов на тысячу миль в округе нет, последний затонул еще во времена реактивных самолетов, когда… Ну да ладно, началось все как раз с этого самого «Батискафа».

Вообще-то меня выгнали из дискуссионного клуба «Батискаф» еще зимой, в феврале. По причине совершенно вздорной, между прочим, жалкой, поражающей своей ничтожностью. Тогда как раз была моя очередь делать доклад на свободную тему.

Как работает дискуссионный клуб? Кто-нибудь придумывает тему, пишет доклад, высасывает из пальца аргументы, все остальные говорят, что это не доклад, а чушь, что такому докладу место в… Одним словом, стоит его сбросить со звездолета современности. Задача же докладчика – всех переспорить, всех перебодать. Доказать, что все остальные дураки, круглые бестолочи и квадратные полумозглики, один он, Стрыгин-Гималайский, весь с ног до головы в аметистах, платине и в прочем сиянии.

Кто переспорит – тот и победил. Кто победил сокрушительно, того могут отправить на региональные соревнования, в саму Костомукшу, а потом, может, даже и на Луну – на Луне, как известно, самые свирепые спорщики. В прошлом году в полуфинале системной олимпиады «Большой Спор» страсти накалились так, что один лунный Цицерон одного земного Цицерона укусил за голову. А вообще-то считается, что в спорах оттачивается мыслительный аппарат и иногда даже рождается истина.

И вот стало так – Потягин Виталий, лидер дискуссионного клуба «Батискаф», сумел доказать, что между землетрясениями и поведением тигровых креветок в глубинах морей, оказывается, есть связь. Поразил всех в гипоталамус, я спать два дня не мог, все думал, думал, не мог поверить, – это один Потягин такой идиот или все остальные тоже? Ну и не утерпел, написал по этому поводу. Целую неделю старался, каждый вечер после уроков подбирал аргументы, приводил исторические прецеденты, ссылался на труды разных древних философов, от которых даже ДНК в костях уже не осталось.

Написал и зачитал, взойдя на трибуну. Доклад мой назывался «Записка о креветочном скудоумии». Подробно, обоснованно и, что самое главное, убедительно я доказывал, что все члены дискуссионного клуба «Батискаф», включая Потягина Виталия, умственно отсталые, отягощенные комплексами и маниями недотепы, годные только на то, чтобы работать в меркурианских лишайниковых оранжереях.

Доклад выслушали в молчании.

Спорить со мной не решился никто. Доказывать, что ты не дурак, – самая глупая и бесполезная штука во Вселенной. Если ты начинаешь горячо доказывать, что ты не дурак, все окружающие тут же начинают думать, что ты как раз и есть самый распоследний дурачище, просто гигант дурачизма, столп, Иванушка Туполяйнен собственной персоной. Так что мне никто не возражал.

Я победил. Но злобу эти коварные батискафовцы затаили. Они вынуждены были делегировать меня на зональные соревнования в Костомукшу, где я, к своему удивлению, тоже одержал победу – на всех участников навалился неизвестный штамм желудочного гриппа, остался один я и девочка из Аддис-Абебы, конечно же, я с ней справился. И как самый лучший спорщик получил Лунную Карту – она позволяла мне в течение ближайших пяти лет участвовать в Большом Споре – соревновании дискуссионных клубов всей Солнечной системы.

Встретили меня безо всякого триумфа, ни позолоченных колесниц, ни лепестков роз, ни фанфар и литавр. Мрачный Потягин предложил мне добровольно отдать Лунную Карту клубу, я предложил ему добровольно посетить Нептун.

После этого единогласным решением меня из клуба вышибли.

Честно говоря, я не очень расстроился, мне уже самому все это надоело. Я тогда как раз обдумывал одну идею…

Тогда я серьезно интересовался новейшей историей, в частности японской. И очень меня занимала печально известная Токийская Давка. Собрал материалы, загрузил в считалку, повертел так, повертел сяк – все получалось. И подтверждало мою теорию сверхразумной достаточности. Смысл теории прост – история всегда выбирает самые лучшие варианты. Какими бы ужасными они ни казались современникам, но, с точки зрения Будущего, варианты эти были наилучшими. Вот взять ту же Хиросиму. Атомную бомбардировку. Ужасные жертвы, жуткие последствия. Но с тех пор ядерное оружие не применялось больше никогда. А если бы не бомбили? Если бы пустили в ход через двадцать лет? Накопили бы атомных бомб побольше, настроили бы ракет, да как начали бы пулять направо-налево…

И все.

Или та же Токийская Давка. Девятнадцать тысяч задохнулись, реанимировать не удалось. Трагедия. Буквально через три года аналогичная ситуация повторилась в Филадельфии. Только народу было в тринадцать раз больше, и почти треть – дети малолетние. Но с учетом печального японского опыта более масштабную катастрофу удалось предотвратить.

Я даже работу написал небольшую на эту тему, назвал «Принцип ящерицы». Ну, типа, ящерица всегда жертвует малым – чтобы сохранить жизнь, отбрасывает хвост. Послал в «ВопИс». А они взяли и напечатали. Но только не в рубрике «Новое в науке», а в рубрике «Скрижали лженаук».

Очень я на них тогда разозлился. Даже от подписки на полгода отказался. Девять лет «Вопросы Истории» выписывал, благоговел с начальной школы, а они мне такой шпицрутен вкорежили.

Так вот, очень я тогда был зол. Ходил по дому, как пантера, ботов распугивал, родители волновались.

А потом погулять выглянул. Гуляю, смотрю: на тумбе объявление – опять! Дискуссионный клуб «Батискаф» проводит заседание на тему «Искоренено ли зло?» Доклад делает Виталий Потягин.

Я даже за щеку сам себя укусил. Потягин был самым главным моим врагом! Ну не то чтобы врагом в высоком, историческом значении этого слова. Так, вражком. Можно сказать, даже овражком. О который споткнулся я, шествуя к вершинам. Впрочем, даже и не споткнулся, так, перешагнул, не заметив этой мелкой неровности…

И врагом Потягин был отнюдь не только из-за того, что выгнал меня из «Батискафа», много другого за ним числилось.

Однажды Потягин назвал меня кривошлыком. Поганое словечко, в духе Потягина, потом я проверил специально – в словарях не было такого слова. Ради того, чтобы меня оскорбить, Потягин напряг свой мозг. Удивительно. Непростительно.

Однажды, на Весеннем Балу, я пустился ухаживать за Викой, красавицей и умницей, она даже сказки какие-то там сочиняла. А этот Потягин как вспрыгнет! И давай что-то про космофольклор, про дядю своего всемирно известного, Вика так уши и развесила, лапша. Потерпел я, короче, поражение.

Однажды участвовали в гонках. Чемпионат города среди юниоров, Super GP, между прочим. Так это насекомое уело меня на полтора корпуса.

Короче, ненавидел я его повсеместно.

И едва только прочитал объявление, как сразу для себя решил – иду.

Отправился в «Батискаф». Пришел, взял лимонад, устроился себе в уголочке, сидел, мимикрировал. Дискурсанты подтягивались помаленьку. Меня не замечали, слишком погружены были в свои великие раздумья. Все эти простейшие, все мои недруги, зло.

Ну вот, к примеру, Урбанайтес Фома, на него без смеха смотреть вообще нельзя, в позапрошлом году он составил лучшую икебану из еловых шишек. Я бы его взял и самого в шишку переделал, благо технологии позволяют. И посадил бы где-нибудь на Барбадосе, пущай произрастает. И еще технику любит, учится на пилота.

Или Ахлюстин. Ярослав. Да по мне хоть Изяслав, главное, что не баран. А Ахлюстин баран. Животных любит и сам похож на барана, того и гляди пастись побежит, эдельвейсы пережевывать. И еще боксер.

Или вот еще…

Остальные тоже не лучше, не заслуживают, чтобы я перечислял все их жалкие фамилии, имена и поступки.

Да, в дискуссионный клуб ходят, кстати, одни мальчишки. Ну почти одни. Есть некая Октябрина Иволга, девушка с зелеными глазами, но тоже в общем-то дура, кажется, в Ахлюстина влюблена. Или в Урбанайтеса. В кого-то, короче. Она тоже пришла.

Вот собрались они, расселись поудобнее, блокноты достали – заметки, значит, писать будут, чтобы потом каверзные вопросы задать. Так тихо стало, что даже удав из террариума высунулся – глянуть, может, сожрать кого есть?

А этот Потягин уже на трибуну взобрался, папочку развернул, нацепил очки…

Тут я чуть не расхохотался. Зачем ему очки? У нас у всех зрение сто сорок процентов, практически как у ястребов, зачем очки? А для того, чтобы умнее казаться. Типа, профессор, мегамозг какой-то в одном отдельном черепе.

Потягин между тем откашлялся и запустил свой доклад.

Сначала он немного рассказал о зле. Что такое зло. Зло в теории, зло в практике, зло вчера, зло, вернее, его отсутствие, сегодня, тыры-пыры, бла-бла-бла…

Я сидел и терпел. Достал книжечку «Отсечение языка», автор проф. Мессер, читал. Моя любимая книжка, карманная. Проф. Мессер не поленился и каким-то образом вытащил из глубины веков все те словечки, что были вычищены из языкового пространства реформами конца двадцать первого века. Вытащил все то, что безжалостно вырезали ханжеские пуристы-филологи, что бездумно вышвырнули на свалку лингвисты-вивисекторы, что похоронили в своих бредовых пирамидах структуралисты-человеконенавистники. Вытащил, любовно почистил, снабдил комментариями и выстроил в систему, не по порядку, а по смыслу. На первом месте слово «блин», великое и могучее, как красная тряпка быка раздражающая адептов пыльной псевдоакадемической…

Раздались аплодисменты, я оторвался от «Отсечения». Потягин скромно кланялся на трибуне, лучился, как полтонны радия.

Затем он сделал такое успокаивающее движение руками, уймитесь, мол, обезьянки, папа закончил выступление, пришло время для крепкого спора, время скрестить копья.

И они принялись спорить. Так вяло и скучно, что даже несколько мух покончили с собой от безнадежности – взлетели под потолок, а потом со всего размаха о стену расшиблись. Я тоже чуть не расшибся, но потом подумал – не зря я ведь сюда приперся, надо что-то делать. Меня выручило «Отсечение», оно довольно часто меня выручает. Открыл наугад, гляжу – слово «баклан».

Тут же у меня в голове картина возникла: птичий базар, собрались эти самые бакланы и бакланят, бакланят, вот прямо как члены удивительного по своей бессмысленности дискуссионного клуба «Батискаф». Им не «Батискафом» стоило назваться, а «Бакланоскафом».

Слово тем временем взял Урбанайтес, повелитель шишек и большой специалист по злу, видимо. И давай шпарить прямо с места – зла нет. Зла нет, потому что его не было никогда, на самом деле зло – это всего лишь наименьшая степень добра, об этом писал еще сам Блаженный Августин…

– Баклан! – громко сказал я.

Они все тут же в мою сторону обернулись и насупились, будто на заседание вегетарианской лиги проник саблезубый тигр Барсик.

– Баклан! – повторил я. – Баклан ты, и твой Августин тоже. Не знаешь, что бормочешь! Зло – есть!

– Опять приперся… Этого нам только не хватало… Давайте его отлупим…

Примерно такие реплики прозвучали в зале.

– Зло есть, – повторил я, – а вы похожи на хор самураев-инвалидов. Такие же глупые рожи. Знаете, вот вы тут обзываетесь «Батискафом», я бы на вашем месте прибавил бы к этому гордому имени прилагательное «чугунный». «Чугунный Батискаф» – это как раз про вас.

– У нас тут дискуссия вроде… – нерешительно пробормотал Урбанайтес.

– У вас тут базар вроде. Я бы на вашем месте…

Октябрина Иволга перебила меня взвизгом:

– Давайте его выведем! Мальчики, что же вы?!

Урбанайтес и Ахлюстин, шишколюб и боксер-любитель, эта пара батискаф-самураев двинулась было ко мне, но я их предупредил:

– Приблизившихся чрезмерно буду дефенестрировать!

– Чего? – глупо промычал Урбанайтес.

– Выкидывать в окно, – пояснил я.

– Мальчики! – воззвала Иволга еще пронзительнее.

– Иволга, а кричишь, как киви-киви, – срубил ее я. – И вообще помолчи, когда мужчины разговаривают, а то лишу мармелада.

Октябрина немного оторопела, а я стал пробираться к кафедре. При этом я громко, чтобы слова истины влетели в их заскорузлые уши и уж тем более в их заскорузлые души, говорил:

– Зло существует. Это точно. Вот тут мосье Потягин почти двадцать минут старался убедить почтеннейшую публику в том, что его нет. Что оно было, но когда-то давно, потом рассосалось, теперь все добрые, как бабочки, теперь все друг друга любят-уважают…

– А давай я тебе вмажу.

Это Ахлюстин Ярослав. Преградил мне дорогу. Боксер, убить бы его щелбаном.

– А давай! – согласился я. – Только учти, Хлюст, я с тобой церемониться не буду: ты меня бить, а я тебе уши отгрызу, ты меня знаешь.

– Не бойся, Ярослав… Мы его подержим… Я сам тебе уши отгрызу…

Это опять реплики в зале. Вокруг меня. Всегда знал, что в дискуссионный клуб ходит самая разнузданная публика, точно «Чугунный Батискаф».

– Рассуждаете, что зла нет – а сами меня избить собираетесь! Вместо того чтобы вести переговоры! Где правда в ваших словах?

Потягин выступил вперед, как бы закрыл меня от гнева толпы своими скудными широчайшими мышцами.

– Это не зло, – улыбнулся он приторно, как кукурузный сироп. – Это мелкие неприятности. Знаешь, как комар – с ним же переговоры не ведут? Просто прихлопывают, и все дела. Так и с тобой. А зла мы тебе совсем не желаем, даже наоборот.

– Я на вас всех с Останкинской башни плевал! – сказал я громко. – Наоборотчики!

Они стали сгущаться, батискаф-мэны. Я уже нащупывал в кармане, рядом с книгой, световонючую бомбу, изготовленную по рецептуре ниндзей, но тут их остановил Потягин.

– Оставьте его! – возвысил свой глас дурачок Виталий. – Оставьте его, пусть выскажется!

Толпа послушно отступила, и я взошел на помост. На трибуну не стал всходить, она для меня теперь была навсегда осквернена прикосновениями этих пернатых, поэтому встал рядом, просто так, но с достоинством.

– Вот тут Жорж Потягин пытался весьма неубедительно доказать, что зла нет. Что оно существовало раньше, да и то из-за того, что чего-то не хватало. А сейчас, когда всего хватает, когда педагогика достигла небывалых высот, когда у человечества появился целый набор ослепительных целей, сейчас зла нет. То есть оно умерло и не возродится никогда. Жорж…

– Он не Жорж! – крикнули из зала.

– Не Жорж? – я оценивающе поглядел на Потягина. – Странно… Впрочем, я не о том. Я о том, что зло на самом деле никуда не делось. Потягин нам попытался продемонстрировать, что зло было возбуждаемо лишь внешними факторами. Голод, холод, угнетение разное. Такой ползучий дарвинизм. Даже не дарвинизм, а потягивинизм! Я же утверждаю, что зло внутри! В каждом из нас!

– Ты за всех-то не отвечай… – сказал кто-то неуверенно, не заметил кто.

Остальные же молчали. Видимо, раньше никогда на эту тему не задумывались, бестолковые.

– Внутри, – повторил я. – Вот вы считаете, что человек по своей природе добр, а я считаю, что наоборот. Человек зол. Двести лет назад об этом знали даже младенцы. Знаете, какая была в двадцатом веке самая популярная шутка? Тетя или дядя брали конфетку, съедали ее, а наполненный пустотой фантик дарили ничего не подозревающему ребенку. И уже в пять или семь лет дети знали, что зло существует. И были к нему готовы.

– Ерунда! – крикнули. – Бред!

Звонко так, наверное, Октябрина Иволга.

– Не ерунда! Горькая правда! Стоит стряхнуть оковы цивилизации – и вот перед вами уже вылитый неандерталец или даже питекантроп, готовый за кусок несвежей мамонтятины проломить тебе череп!

Я указал пальцем на Октябрину.

– Словоблудие! – воскликнул Урбанайтес. – Демагогия!

– Фантазии, – с превосходством сказал Потягин. – Это же Уткин…

Все засмеялись. С облегчением. Мол, это же Уткин, понятно, не судите его строго…

Я нахмурился.

– Мне послышалось, или тут употребили мою фамилию в уничижительном смысле? – спросил я.

– Ну что ты, – улыбнулся Потягин. – Никто и не думал использовать твою фамилию уничижительно. Да это и невозможно, она ведь у тебя такая… Породистая.

В зале захихикали. Нет, эти люди определенно напрашивались на покарание. Сами. Не я стремился к этому, меня вынуждали, Заратустра свидетель!

– Жаль, что тебя зовут Антон, – продолжал Потягин, фонтанируя своим остроумием. – Вот если бы тебя самого звали Жорж…

Я нахмурился еще хмурее.

– Если бы тебя звали Жорж, то сокращенно ты был бы Жуткин.

Активисты дискуссионного клуба «Батискаф» одобрительно загудели, прямо как двойные пчелы. Обрадовались так, будто путевку на Бирюзу в лотерею выиграли.

– Твои рассуждения о зле – не более чем сотрясение воздуха, – заключил Потягин. – Как говорят твои же друзья-реконструкторы – утка.

Какой-то упырь осмелился крикнуть уже почти оскорбительное «браво».

– Это не утка, – сказал я. – Это так и есть. Природа такова, ход вещей.

– Как ты можешь это доказать? – вопросила Октябрина.

– Очень просто, Киви, – ответил я. – Экспериментальным путем.

Они все опять засмеялись. Какие смешливые, однако! Просто не клуб «Батискаф», а клуб «Три Поросенка»! «Ржуха», студия художественного хохота. Смеялись, крутили у виска пальцами, а в моей голове стремительно складывался План. Намечались общие контуры, связывались связи, прорезались каналы, трепет грядущих свершений гнал к вискам кровь, я смотрел на весь этот кенгурятник и улыбался, ха-ха, прямо как Стрыгин-Гималайский.

Разумеется, внутренне, нечего проявлять себя перед этими.

Дело в том, что я увлекаюсь исторической реконструкцией. Это мое хобби. Реконструирую разные интересные события. Таких, как я, достаточно много, любителей старины. Воссоздаем великие битвы, переправы через реки под ураганным огнем, штурмы городов, разное. В Индийском океане даже остров специальный такой есть, наш, раз в год там проводятся фестивали реконструкторов. Масштабные действа. Меня, впрочем, все эти героизмы не очень интересуют, я один из основателей и активный участник группы «Crash» (временно распущена). Мы реконструировали катастрофы. Я лично мастер по давкам. Ходынка, Токийская давильня, ад в Иерусалиме – все эти ужасные события были воспроизведены мною. Ну, с моей помощью.

А есть еще спецы по пожарам, железнодорожным крушениям, даже по наводнениям. Был даже мастер паники, но год назад он нарушил устав нашей группы – организовал настоящую панику по мотивам «Войны миров» Орсона Уэллса, за что и был исключен. А между тем большой был талант, многие, даже чины Карантинной Службы, поверили, что на Землю занесено мобильное бешенство, штамм В. Хотели объявлять тотальную эвакуацию, мы всем Орденом дико ржали.

Но, безусловно, вершиной всей нашей реконструкторской деятельности стал проект «Титаник». Самая роскошная катастрофа всех времен и народов, два года назад мы получили Гран-при ежегодного РФ. Тут, конечно, я не один работал, тут и Орден пришлось привлекать, даже Магистра с его связями. Почти полгода в свободное время корабль строили, ботов почти пять тысяч задействовали, роли распределяли – кто на скрипках должен играть, кто мародерствовать, кто спасать женщин и детей, кто самоубийством поканчивать – все как по-настоящему. Потом еще айсберг подходящий почти неделю искали. Но все получилось на высшем уровне. А одному из реконструкторов даже ногу оторвало! Потом целый месяц лечился!

Впрочем, я отвлекся.

Батискафцы ругались, а я уже все придумал. Чтобы их утихомирить, достал из заднего кармана антикварную «беретту», стрельнул в потолок, засыпал их пылью.

Прислушались.

– Я предлагаю эксперимент, – сказал я. – Участвуют сугубо добровольцы, те, кто чувствует в себе силу. Месяц на небольшом острове в тропических широтах. И за месяц я докажу вам, что зло – есть.

– За год не докажешь! – заявил Потягин.

– Давайте я ему в глаз все-таки дам! – Ахлюстин помял кулаки, тоже мне боец.

– Да он опять пришел просто поругаться… – это Урбанайтес.

– Давайте его самого в окно выкинем! – это Октябрина. – Проветрится в полете!

– Вы просто слабаки, – сказал я бесцветным голосом старого прожженца. – Вы знаете, что не правы, и боитесь своей неправоты. Вы вообще не имеете права именоваться дискуссионным клубом, у вас нет места здоровому спортивному спору. Трусы. Банда безвольных болтунов. Я расскажу о вас всем. Особенно…

– Хорошо.

Это сказал Потягин, Виталий – что значит жизненный. Сказал негромко, но все услышали. И замолчали разом. Лидер принял вызов. Отказаться помешали амбиции. О, ярмарка тщеславия!

– Хорошо, – повторил Потягин. – Мы принимаем вызов! Только если ты окажешься не прав…

– Я на Шпицберген уеду! – пообещал я. – На два года!

– Родители его не пустят… – возразил кто-то, утконос какой-то.

– Они у меня тоже на Шпицбергене, – сказал я. – Тоннель к центру Земли сверлят. А я здесь, не хочу в этом холодильнике жить, я не нототения. Но если я проиграю, то я на два года поеду туда. И безвылазно буду там жить! В пещерах. Обещаю!

Потягин поглядел на своих товарищей по дискурсу. Или в дискурсе, шайтан его в коромысло.

В толпе предложили отправить меня не на Шпицберген, а сразу на Плутон, а еще лучше в пояс астероидов, к релятивистам, на Риман, или к микробиологам, на Немезиду, но Октябрина возразила:

– Пойдет и Шпицберген. Шпицберген – это не курорт. Пусть тоннель копает, это неплохо. Я там была с экскурсией, больше не поеду. Твои условия?

На секунду я хотел предложить им всем сделать на спине татуировку «Тормози медленно!», но передумал.

– В случае, если выиграю я, вы переименуете свой клуб, – сказал я.

– Во что? – тут же спросили все хором.

– Потом сообщу. После.

Потягин почесал себя за ухом, совсем как Бобик. Думал так. Сказал:

– Хорошо. Клуб «Батискаф» принимает твой вызов. В чем же будет заключаться эксперимент?

– Мы отправимся на остров…

– Он нам хочет «Повелителя мух» устроить! – выкрикнула Октябрина. – Могу поспорить! У него же фантазии, как у ленточного червя!

– Никакого «Повелителя мух», Киви, – заверил я. – Это будет… Впрочем, узнаете все на месте. Или слабо?

Самураевцы-батискафовцы в возмущении выдохнули.

Я так и знал.

Глава 2

Приготовления

На подготовку ушло почти две недели.

Первым делом я связался с Великим Магистром Ордена Реконструкторов и выпросил у него территорию. На два месяца. Главный остров, конечно же, оказался занят, там как раз вовсю готовились к битве на Косовом поле-4, и пространства свободного не имелось – сплошные кони, колесницы, берсеркеры и всякая другая муть. Был занят и Резервный Остров, но Магистр был добр и любовно выделил мне Новое Побережье. Участок берега севернее дельты Ориноко. Небольшой такой, полтысячи километров. Низкие, почти холмы, горы, мелкая речка, много леса. Климат тропический, но в общем ровный, как раз то, что надо. Я слетал и остался доволен.

Кроме места, были нужны боты. Много ботов, не меньше сотни.

У Ордена Реконструкторов с ботами проблем нет. В реконструкциях они всегда участвуют в большом количестве, создают массовость. Бегают с копьями, стреляют из луков. Конечно, вместе ботов никто не хранит, никаких площадей не напасешься, а в кучи их складировать нельзя. Поэтому каждый член Ордена Реконструкторов держит у себя в гараже пару-другую, так, на всякий случай.

Пришлось связываться с соратниками, пришлось немного полетать. Через пять дней лужайка возле моего дома была густо заставлена роботами. Такой железный марш просто. Соседи глядели с удивлением, но виду не подавали. Потом ночью я подогнал грузовик и вывез всю эту армию на Побережье. Расставил их вдоль прилива, смешная штука получилась. Сюрреализм. Сюда бы какого-нибудь Деревянского, или Шубина-Валуа, они бы нарисовали, раззудили бы вдохновение. И название соответствующее прицепили бы. И сказали бы, что шедевр.

Полюбовавшись на свое творение, я отправил трех ботов чуть-чуть в джунгли, надо было кое-что подготовить, сюрприз моим соратникам, сам же отправился обратно, на континент.

Нужен был Шлоссер. Шлоссер – техник широкого профиля, тоже наш, из Ордена. Может почти все, один из тех технических гениев, которые двигают многострадальный прогресс, но только несколько не в ту сторону, в которую его требуется двигать, а сразу в разные и непредсказуемые.

Шлоссера я отыскал на Луне, он там строил какое-то хитроумное зеркало, через которое можно было лицезреть прошлое. Шлоссер помешан на мертвых цивилизациях и очень хочет посмотреть, как древние майя играют в футбол головами своих врагов, а потом жизнерадостно пыряют друг друга обсидиановыми кинжалами. Такой вот этнограф.

Пришлось Шлоссеру немножечко с Луны прилететь. Два дня он ругался в джунглях, обливаясь потом и отбиваясь от москитов, перепрошивал ботов в хитром и нужном мне направлении. А ничего, пусть, он мне должен, я ему, можно сказать, жизнь спас сто сорок раз.

Закончив работу, Шлоссер, конечно же, поинтересовался – зачем в ботов прошили такие чудные программки? Я ответил, что с научными целями. Ответил, что через два лета собираюсь в Сорбонну на социопсихолога, а туда не берут без научной работы. Вот эти боты мне работу и обеспечат.

Исследование.

Эксперимент. Стану бакалавром.

Шлоссер похмыкал, пожелал мне удач, попутных ветров и вообще всяческих гипертрофий и свалил на свою дурацкую пыльную Луну, прозревать прошлое. Я выстроил ботов в шеренги, испытал. Работали как надо, все-таки Шлоссер хороший механик. Кстати, его визит указал мне на угрозу москитов – пришлось распылить над джунглями мощный инсектицид, теперь ни один комар сюда месяц не покажется.

Сложнее оказалось с Хранилищем Флоры и Фауны. Оказалось, что семена культурных растений направо-налево не выдаются, впрочем, как и оборудование для форсирования роста. Пришлось снова обращаться к Магистру. Магистр оказался, как всегда, на высоте, у Магистра связи везде, даже в самом-самом верху, я уже говорил. Магистр тяжко вздохнул, и через три часа мне был доставлен контейнер, в котором хранились особым образом обработанные семена.

Еще два дня ушли на то, чтобы реплицировать эти семена в надлежащем количестве. Это оказалось достаточно хлопотным занятием – весь мой дом оказался завален мешкам и стал походить на какую-то древнюю колониальную лавку. Хорошо хоть родители на Шпицбергене, они бы не одобрили.

Дальше уже легче. Боты загрузили мешки в транспорт, подтвердили последние указания, и я отправил их к острову, работать. До начала эксперимента оставалась неделя, я очень надеялся, что боты успеют.

Успеют, куда они денутся.

Неделю я потратил не зря. Разыгрывал на компьютере психофантомы своих соперников, изучал их биографии, программировал синтезатор – там, на суровых брегах Южной Америки, я не хочу лишать себя привычных радостей жизни и достойного меня комфорта.

Читал много. Специальную литературу в основном. Ну и классику тоже, в ней соль. «Старшую Эдду» читал, ничего не понял.

Глава 3

Прибытие

Они прибыли точно. В четверг, в шестнадцать ноль-ноль по времени Каракаса. Я так и знал, что они прибудут вовремя, уверен был в этом. Стремление являться на встречу без опозданий даже на тридцать секунд – первый признак комплекса неполноценности. Пунктуальность – это тоже фобия, просто со знаком «+». Я лично люблю прибывать раньше. Минут на пять. Это…

Не буду отвлекаться.

Я сидел на берегу. В шезлонге. Тянул мятно-кокосовый лимонад, принимал воздушную ванну, думал разно.

Справа и чуть сзади от меня стоял Андрэ, бот с зонтиком из пальмовых листьев. Андрэ обеспечивал живительную тень – все-таки в это время тут несколько жарковато.

Слева располагался Андрэ. Другой Андрэ, зеленого цвета. Этот зеленый потихонечку помахивал опахалом, изготовленным опять же из пальмовых листьев, что обеспечивало равномерную конвекцию воздуха и препятствовало моему перегреву. Все радовало меня, обычного, простого человека. Погожий денек, море, воздух, предвкушение приключения, которое должно было начаться ровно через семь минут, – решительно все.

– Андрэ, дружочек, подбавь мне льда, – попросил я.

И Андрэ, третий, золотистой серии, раздавил хрустальный дымящийся куб в стакан и капнул поверху мятной тинктуры, и тут же над горизонтом вспыхнула сталь, а еще через несколько секунд показался диск.

Вихрелет.

Перемещался быстро и почти не рыская, пилот хороший. Наверняка Урбанайтес. Я учился с ним в позапрошлой школе, так он все время на чем-то летал и куда-то падал – одним словом, ему бы птичкой родиться, знойным птеродактилем, а он родился Урбанайтесом, у каждого свое невезение. Икебану вот любит – к прекрасному тянется. Вихрелет пер прямо на меня, через несколько секунд завис над берегом.

Я помахал приветственно, и диск завалился на посадку.

Машина плюхнулась на пляж, в бортах образовались овальные люки, через которые на песок тут же вывалились Потягин, Урбанайтес, Ахлюстин и Октябрина Иволга.

Они мне сразу не понравились. Нет, они мне и раньше не нравились, не нравились вообще, по своей сущности, но теперь они не нравились мне и в частностях. Вся четверка была обряжена в легкомысленные пляжные шорты и разноцветные рубашки, словно они явились не на социологический эксперимент, а на морской пикник. Октябрина с розовым рюкзаком. Наверное, ценные подгузники. У Потягина и Урбанайтеса тоже рюкзаки, а у Ахлюстина старомодная спортивная сумка. В сумке просматривалось что-то неудобно-квадратное, мне вдруг представилось, что это ковчежец, в котором Ахлюстин хранит прах какого-то своего пращура. Наверняка это не простой прах, а заветный, возможно, даже чудодейственный. Ковчежец был в форме такого небольшого гробика, и в важных жизненных ситуациях Ахлюстин прижимал его к груди и испрашивал совета.

Я представил еще, как Ахлюстин перед каждым боем поклоняется маленькому черному гробику, и невольно хихикнул.

У гостей, напротив, выражения лиц держались самые серьезные, было видно, что люди явились побеждать и втаптывать меня в грязь, чтобы неповадно мне было, убогому. Во всех фигурах читалось превосходство и уверенность в собственной правоте.

Я щелкнул пальцами. Боты послушно подняли мой шезлонг и поднесли к берегу.

– Добрый день, сеньоры, – приветствовал я гостей. – И сеньориты тоже, – добавил я, взглянув на нахмурившуюся Октябрину.

– Привет, – осклабился Потягин. – Ты что, больной? Перелом наглости? Ходить не можешь?

Он кивнул на ботов.

– Я? Нет, не больной…

– А почему они тебя несут?

– Они и вас скоро носить будут, – ответил я. – Ну если возжелаете.

Это сообщение несколько обескуражило моих коллег, это было видно по лицам – Ахлюстин окаменел, у Урбанайтеса дернулась щека.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Октябрина, самая, разумеется, нетерпеливая.

– Присаживайтесь, – я сделал приглашающий жест в сторону шезлонгов, – отдохните с дороги…

– Антон, хватит болтать, – нахмурился Урбанайтес. – Излагай, в чем суть твоего эксперимента, мы сюда не отдыхать прибыли.

Я кивнул ботам. Они опустили меня на песок.

– Вы чего-то опасаетесь? – спросил я у Потягина.

– С чего ты взял?

– Летающая тарелка, – я указал на вихрелет. – Хорошо летает?

– Да нет…

Урбанайтес вдруг покраснел.

– Вам не понадобятся средства эвакуации, – заверил я. – Можете отпустить свою небесную колесницу. Или все-таки опасаетесь?

Урбанайтес махнул рукой. Вихрелет зарастил люки, провернулся вокруг оси и рывком умотал в зенит.

– Так в чем суть? – Потягин просверлил меня батискафовским взглядом.

– Суть в следующем. За месяц, ну или, может быть, чуть быстрее, я сумею доказать, что зло есть. Как и договаривались. И даже не во внешнем мире, а в вас самих.

– Да ты у нас просто Ницше! – насмешливо сказал Ахлюстин. – Такие проблемы затрагиваешь!

Я зачерпнул горячий песок и стал медленно выпускать его между пальцами.

– Смею напомнить, – промурлыкал я, – смею напомнить, что спор затеяли вы. Я всего лишь покажу вам ваши истинные лица.

Потягин саркастически захлопал в ладоши, тоже мне Салтыков-Щедрин! Так и знал, что он попадется.

– И как же ты покажешь нам наши лица? – осведомилась Октябрина. – С помощью какого же такого зеркала?

Я хотел ответить ей, что с помощью кривого зеркала души, но решил воздержаться от излишних художественностей – после, пока они еще не готовы.

– Все очень просто, – сказал я. – Мы проведем некую реконструкцию. Здесь…

Я указал пальцем за спину.

– Здесь, приблизительно… одним словом, метров двести от побережья, там плантации сахарного тростника. Четыре плантации, каждая размером… С три футбольных поля примерно. Однако тростник не простой…

– Могу поспорить – он железный! – съехидничала Октябрина.

Я, смерив ее пронзительным взглядом, сказал:

– Тебе идет рубашка с кактусами, однако тростник не железный. Просто мы его немного подтянули генетически, так что теперь он отрастает за одну ночь. То есть днем вы его рубите, ночью он отрастает. Ваша задача – зачистить свой участок за день. Кто успеет первым, тот и победил.

– И что это доказывает? – поинтересовался Потягин. – Как это сможет пробудить зло внутри нас?

– Поглядим, – уклончиво ответил я. – Если прав ты, зло не пробудится. Если прав я… Боты запрограммированы особым образом, в соответствии с историческими реалиями… Их надо стимулировать к труду. Это будет нелегко, вам, надсмотрщикам, придется хорошенько посоревноваться…

– А тебе? – вмешался Урбанайтес. – Тебе не придется посоревноваться?

– А зачем? Я и так все про себя знаю. К тому же я буду выполнять организаторские функции, буду подсказывать, что надо делать, куда, так сказать, канализировать вашу буйную энергию… Одним словом, я буду выполнять роль фазендейро.

– Ну, конечно! – Октябрина хлопнула в ладоши. – Ты, значит, фазендейро! А мы, значит, надсмотрщики?! Красота!

Я промолчал. Следовало быть спокойным и терпеливым.

– И ради чего это мы вдруг станем проявлять этакую трудовую активность? – осведомился Ахлюстин.

Молодец, подумал я. Ахлюстин – это что-то, предсказуем, как монорельс, ему бы моим помощником быть в одурачивании этих болванов.

– Я думал об этом, Ярослав, – со значительным видом сказал я. – Много думал. Раньше все было просто. Тот из надсмотрщиков, который мог лучше организовать труд своих подопечных, получал большее денежное вознаграждение. Однако вас ведь материальные блага не интересуют…

– Это уж точно, – ухмыльнулся Потягин.

Я продолжал рассказывать.

– Я предполагал, что вы поучаствуете в эксперименте безо всякого вознаграждения, что вам дорога истина…

Промолчали.

– Но если вы не хотите ради истины…

Я повесил паузу.

– Если вам не дорога истина, я могу предложить вам кое-что более существенное.

Я сунул руку в карман и извлек серебристый пластиковый прямоугольничек.

– Здорово! – воскликнул Ахлюстин. – Это же…

Потягин остановил его повелительным взмахом. Потягин все-таки вождь. Во всяком случае, явно в вожди метит. Руками двигает. Осуществляет общий контроль. Наверное, будет поступать в Академию Управления, через двадцать лет будет руководить колонией где-нибудь на Япете. Скучный тип, обогнал меня на GP.

– Я, конечно, не большой знаток истории, – сказал Ахлюстин задумчиво, – но по-моему, то, что ты нам предлагаешь, называется рабовладением. Боты – это ведь рабы, да? А мы их должны заставлять рубить тростник?!

– Что?! – Урбанайтес надулся. – То-то я чувствую – тут что-то не в строку! А ты нас, оказывается, в настоящую пакость хочешь вовлечь!

– Да уж, нехорошо как-то, – подтвердил вождь Потягин. – С этической точки зрения… Это более чем сомнительно…

Но мне показалось, что Потягину в общем-то все равно. Уж больно он облизывался при виде Лунной Карты. Это я ловко придумал – Карту. Каждый из них мечтает ее получить, каждый хочет поучаствовать в Большом Споре. Каждый желает. А желания – это страсти, ключ к манипуляциям. Тем, кто ничего не желает, невозможно управлять.

– Что же тут сомнительного? – возразил я. – Ничего. Вы же разбирали ботов на уроках механики? Разбирали. Молекулярными скальпелями у них в башке ковыряли. Лужайки перед домом они стригут? Стригут. И вообще везде работают. Что же тут страшного? А победителю – Лунная Карта!

– Оставь себе свою карточку!

Это Потягин произнес с наивозможным презрением. И надрывом. Бедный, он так мечтает получить эту Карту! Участвовать в Большом Споре – это так захватывающе! Это так приподнимает!

– Фазендейро, – с еще большим презрением процедила Октябрина. – Ботовладелец!

– Антошка, Антошка, пойдем копать картошку… – ядовито пробормотал Ахлюстин.

– Я так и знал, – вздохнул я. – Я так и знал, что вы откажетесь. Увы, мы не нашли взаимопонимания.

– Конечно, откажемся! – с негодованием произнес Потягин. – Какой нормальный человек согласится участвовать в рабовладельческом эксперименте!

– Да он просто псих! – Октябрина постучала себя по лбу кулаком. – Его надо дефорсировать!

Старинный жест, сейчас такими никто не пользуется, вполне может быть семейный. Потом спрошу.

– Я сейчас же вызываю вихрелет. – Урбанайтес полез в карман своих шорт.

– Успеешь вихрелет, погоди минутку…

Урбанайтес достал трансмиттер, задумчиво повертел в пальцах.

– Я, между прочим, готовился, – кивнул я в сторону леса. – Оборудование привез, сахарный тростник высадил, людей обеспокоил… Да тут одной подготовки сколько было! Одних ботов…

– Зря старался, – высокомерно покривился Потягин. – Впрочем, можешь вызвать сюда своих единомышленников. Устройте здесь какую-нибудь грандиозную чушь, восстание под предводительством Спартака, что ли, жакерию там…

Ахлюстин и Октябрина рассмеялись. Но я был спокоен. Я знал, что победа в конце концов будет за мной.

Как всегда.

– Восстание Спартака? – переспросил я. – Интересная идея, я сообщу Магистру. А пока давайте разберемся с нашими насущными зловещестями. Я хочу на всякий случай спросить – вы действительно отказываетесь?

– Действительно, – подтвердил Потягин. – Фома, вызывай вихрелет.

Я с наслаждением вдохнул воздух, свежий, по-настоящему морской, пахнущий гниющими водорослями, солью, рыбой. День был хорош. День был прекрасен. Я сказал:

– Тогда вы проиграли.

– Что?! – Октябрина уставила руки в боки, видимо, она никогда в жизни не проигрывала, серьезная девушка.

– Вы проиграли, – повторил я, – и как честные люди должны это признать.

– С чего это вдруг?! – Октябрина шагнула ко мне.

– Ахлюстин, ты, кажется, боксер? – спросил я.

– Боксер, – Ахлюстин потер кулаки. – И что? Хочешь спросить, зачем боксерам нужна голова? Не советую.

– Зачем боксерам нужна голова, и так все знают. Я о другом тебя спросить хотел. Вот если боксер не является на поединок или отказывается от поединка, то что происходит?

– Поражение ему засчитывают, – ответил Ахлюстин. – Дисквалификация. Но только…

– А вы, насколько я понимаю, отказываетесь от поединка?

Я поднял стакан с миксом. Сок выпил, лед разгрыз. Как можно более агрессивно, чтобы осколки в разные стороны полетели.

– Вы отказываетесь, и как люди благородные… – я поглядел на Потягина. – Мужественные, – повернулся к Ахлюстину. – Беспристрастные, – я кивнул Урбанайтесу. – И в высшей степени справедливые…

С этими словами я оборотился уже к Октябрине.

– И как такие люди вы должны признать, что проиграли.

– Это все демагогия! – принялась возражать Октябрина. – Он нас провоцирует…

– Проиграли, – констатировал я. – Да-да, проиграли, даже не вступив в сражение. Я ведь прав, Урбанайтес?

Я специально обратился к Урбанайтесу. Он и Потягин – вечные соперники. Конечно же, Потягин считает, что они не проиграли, амбиции не позволяют. Боксер Ахлюстин со мной уже фактически согласился, Октябрина будет за Потягина, но половина на половину – это уже победа.

– С чего это мы проиграли?! – напыжился Потягин. – Совсем не проиграли…

– Проиграли, – признал Урбанайтес. – Ярик, Жуткин дело говорит.

– А я не согласна!

Я в этом и не сомневался. Эта Октябрина всегда будет не согласна. И за это поплатится. Непременно поплатится.

– Мы проиграли, – вздохнул Ахлюстин.

Легко. Наверное, у него на ближайший месяц другие планы имелись. А тут я. А тут Лунная Карта.

– Ты прав, как Стрыгин-Гималайский, – я похлопал Ахлюстина по плечу. – А значит, вы должны выполнить мои условия…

– Я тоже не согласен! – Потягин продолжал сопротивляться. – Мы тут не боксом занимаемся, у нас все по-другому…

Я уронил бокал, Андрэ ловко поймал его в сантиметре от песка, все равно не разбился бы.

– Спасибо, Андрэ, – похвалил я бота. – Вы не согласны с тем, что проиграли. С тем, что вас ввели в заблуждение, с тем, что вы трусы…

– Мы не трусы, – возразил Урбанайтес. – Просто никто не ожидал, что эксперимент окажется таким…

– Так или иначе, – я зевнул, – условие было такое – если вы проигрываете, то переименовываете свой дискуссионный курятник… пардон, дискуссионный клуб. В противном случае я постараюсь донести до как можно большего количества людей весть о том, что члены клуба «Батискаф», то бишь Потягин, Ахлюстин, Урбанайтес и Иволга, – подлые вероломные трусы, болтуны, предатели, шкуры и вообще недостойные личности. И уж поверьте, у меня это получится.

Они переглянулись, все эти недостойные личности. И вот когда они переглянулись, я понял, что победил.

Они сомневались.

Сомнения – главный враг любого предприятия. Из-за сомнений обрушивались мировые империи, проигрывались битвы и исковеркивались судьбы.

Я почуял сомнения и нанес решительный удар.

– Вот и отлично, – сказал я. – Вот и славно. Вы ведете себя как взрослые, ответственные люди. Поэтому поступим проще. Завтра… хотя нет, послезавтра я привезу в ваш клуб новую вывеску, думаю, вам понравится…

Октябрина прикусила губу.

– Отныне ваш клуб будет называться по-другому. «Дубрава». Это адекватно. Этим вы компенсируете мои затраты, психические и экономические…

– Ни за что! – заявили они.

В один голос. Нет, они сказали каждый свое, но вместе получилось именно так:

– Ни за что!

Но я уже повернулся к ним спиной, уже направился к тропинке, бот Андрэ шагал справа и организовывал мне тень, бот Андрэ шагал слева и освежал меня опахалом.

– Такие эксперименты запрещены! – крикнул вслед мне Потягин. – Ты как реконструктор должен знать! Это серьезное нарушение!

– Верно, – согласился я, не оборачиваясь. – Запрещены. Социальные, психологические, медицинские эксперименты, в которых жизнь человека или его психическое здоровье подвергается опасности.

– Вот именно! – Потягин даже забежал вперед, забыв о своем величии. – Запрещены!

– Но вы сами подумайте, – продолжал я, уже обернувшись. – Если в старых экспериментах в качестве заключенных или подчиненных выступали добровольцы-люди, то у нас этого нет. Так?

– Допустим, – Урбанайтес положил руки на грудь. – Допустим…

– А чего вы боитесь? Вы, здоровые, психически устойчивые ребята? Не побоюсь сказать, элита нашей молодежи! Лучшие из лучших – дискуссионный клуб «Батискаф»! Ваше дело – рубить тростник, и все дела, ничего безнравственного.

– Что-то тут все равно не так… – прошептала Октябрина.

Я же продолжал убеждать.

– Не забывайте о том, что наш эксперимент даст чрезвычайно интересную информацию! К тому же вы можете выиграть Лунную Карту!

Еще что-то говорил. Улыбался. Размахивал руками. И они сдались окончательно.

– Мы должны посовещаться, – сказал Потягин. – Антон, ты не мог бы оставить нас одних?

Разумеется, я оставил их одних. Отправился купаться. Заплыл на километр, лежал на волнах, качался, как дельфин, наслаждался минутами безмятежности, вполне может быть, даже последними. Скоро начнется кутерьма, скоро послышатся вопли…

Потягин махал рукой, звал меня обратно.

– Мы согласны, – сказал он, когда я вернулся.

– А я и не сомневался.

– Только мне не нравится слово «надсмотрщик», – заявил Потягин. – Оно какое-то…

Потягин затруднился в определении.

– Неприятное, – закончила за него Октябрина. – Мне тоже не нравится.

– Да-да, – присоединился Урбанайтес, – оно неправильное. Давайте будем использовать слово «начальник»!

– Ну хорошо, начальники. Значит, договорились. Фома, дай, пожалуйста, трансмиттер.

Урбанайтес протянул мне прибор. Я размахнулся и зашвырнул его в море.

– Это чтобы не было соблазна сбежать, – пояснил я.

Глава 4

Сахарный прах

Я проснулся.

Услышал море, увидел море, порадовался воде. Как показали дальнейшие события, воде я совершенно зря радовался. Вообще радоваться в жизни ничему не следует. Стоит тебе хоть чему-то порадоваться, как его тебе дается в таком безобразном избытке, что потом и смотреть не можешь.

Вода…

Но это уже совсем потом, а тогда я совершенно чистосердечно порадовался воде.

Боты почувствовали, что я проснулся, ожили. Андрэ принялся варить кофе, жарить гренки и яичницу, выжимать ананасы и готовить мой любимый соус из кедровых орехов и сливочного масла.

– Время? – спросил я.

– Четверть седьмого, масса, – ответил Андрэ. – Ванну готовить?

– Нет, Андрэ, в следующий раз. Сегодня у меня другие заботы. Принеси, пожалуйста, граммофон. И сирену.

– Слушаю, масса.

Андрэ бесшумно удалился, я же выполз из гамака. Немного попрыгал со скакалкой, принялся за завтрак. Кедровый соус получился, надо будет потом взять этого Андрэ с собой. Боты все одинаковые, однако, как ни странно, у разных серий разные способности. Одни на балалайках играют, другие велосипедисты, третьи готовят хорошо. Такие редко встречаются, мне повезло.

Отзавтракав и выпив кофе, я приступил к делам. Первым делом прицепил к звуковой системе граммофон, раскрутил ручку, поставил пластинку. Древний «Марш энтузиастов» – удивительно взбадривающая песня и к случаю весьма подходит.

Скрипучий марш полетел над деревьями. Когда пластинку заело, я взял микрофон и заорал:

– Подъем, лодыри! Солнце уже высоко! Потехин, Ахлюстин, Урбанайтес! Крошка Октябрина, живо ко мне! Поспешайте! Поспешайте!

Поднял с пола сирену, запустил. Сирена была еще хуже «Марша энтузиастов», она вполне могла поднять из земли стадо мертвецов, а мегафоны я развесил чуть ли не на каждом дереве.

Не зря старался. Через пятнадцать минут показались коллеги. Никаких больше рубашечек, никаких шортиков, джинсовые комбинезоны, кирзовые сапоги (еле отыскал – большая в наши дни редкость), рваные соломенные шляпы.

– Доброе утро, сеньоры, – приветствовал я их. – Как спалось?

– Отвратительно, – ответил за всех Потягин. – Что за глупые деревянные кровати?

– Для придания колорита, – пояснил я. – Надсмотрщики… То есть начальники, они как раз и спали на таких кроватях. Работники спали вообще на тростниковых снопах, а питались…

Все четверо поглядели на меня с интересом, а боксер Ахлюстин с аппетитом ротвейлера понюхал воздух.

– Это гренки с кедровым соусом, – пояснил я. – Знаете, кедровые орешки, сливочное масло и одна венгерская травка, получается удивительно вкусно. Главное – правильно пожарить хлеб, чтобы корочка была только с одной стороны, впрочем, мой Андрэ в этом, кажется, знаток…

У кого-то забурчало в животе. Покраснела Октябрина.

– Может, к завтраку приступим? – недобро сощурился Ахлюстин.

– Да, разумеется, вон там стол, под баобабом. Там и котел, вы можете разогреть на огне.

Эти переглянулись.

– Надо было взять ботов, – сказал я. – Они бы все сделали.

Потягин скрипнул зубами и направился к столу. Остальные за ним. Я устроился в шезлонге, велел Андрэ отжать апельсинового сока и принялся наблюдать. Через такую маленькую золотую подзорную трубу.

С костром они провозились долго, хотя я все сделал, чтобы облегчить им задачу, – и дров нащепал и огниво подкинул. Но эти герои умели только языком трепать, пол-огнива перечиркали, прежде чем дымом запахло. Кое-как все-таки согрели, Октябрина принялась раскладывать кушанье по мискам, и тут послышались уже недовольные возгласы.

Я ждал этого. Подошел к ним.

– Что-то не так? – поинтересовался я.

– Это что, еда? – Октябрина брякнула ложкой.

– Конечно. Отличная еда! Кукурузная каша. И кукурузный хлеб. Сплошные белки и углеводы. Это обычный рацион надсмотрщиков. То есть начальников.

Урбанайтес простонал.

– Нам что, теперь все время это есть? – Ахлюстин понюхал кашу. – Эти… белки?

Я щелкнул пальцами.

С этими щелканьями целая эпопея была. Полтора дня сидели со Шлоссером, настраивали ботов на щелчки. Чтобы каждый щелчок, каждый его оттенок отвечал особой команде. Двадцать четыре щелчка накопилось.

Я щелкнул, и Андрэ принес мне ружье.

– Кукурузной каши у нас достаточно, на некоторых пальмах растут орехи и фрукты, в море крабы и рыба. Если захотите шашлычка…

Я потряс ружьем.

– К северу отсюда водятся свиньи. В случае острого белкового голодания можете завалить парочку. Но напоминаю, что ежедневную норму надо выполнять. Если не выполняешь норму – лишаешься завтрака.

И я похлопал Ахлюстина по плечу.

– Как это лишаешься завтрака?! – возмутился Потягин. – Почему?

– Я же вам говорил – наш эксперимент в точности воспроизводит быт сахарной латифундии. А там все было жестко. И чтобы достичь результатов, надо приблизиться к реальным условиям… Кстати, через двадцать минут начинается рабочий день. Пейте кофе.

– Тоже кукурузный? – брезгливо спросил Ахлюстин.

– Ячменный, – поправил я. – Очень питательный и бодрящий. Обеда вам не полагается, сухой паек можете получить у Андрэ. А теперь вперед! К новым трудовым подвигам.

И я стрельнул из ружья в воздух. Коллеги вздрогнули и загремели ложками, после чего разбрелись по своим участкам. А я еще некоторое время сидел за столом. Делать мне особо было нечего – до вечера, во всяком случае. Эксперимент – штука такая, особая. Как ком с горы – катится сначала медленно, зато потом, набрав массу и обороты, летит так, что не остановить. Поэтому первые дня два-три беспокоиться не придется, можно дышать, можно думать.

После завтрака я плавал. Час. Тупо, туда-сюда, туда-сюда, как крокодил. Это чтобы аппетит нагулять, с аппетитом у меня в последнее время туго, то ли предчувствия, то ли еще чего…

Аппетит нагулялся, я с удовольствием перекусил креветками по-гавайски, смешал себе коктейль, расслабился и даже вздремнул под шум волн. И даже не вздремнул, а полноценно выспался.

Потом читал Мессера. Какой ум! Какая книга! Пиршество духа, честное слово! Так проникнуть в глубь семантических дебрей! Читал про «напряги», читал про «кидалово», читал про «лохов». Про лохов особенно понравилось – все эти мои друзья стопроцентные лохи, так завтра им и скажу. А какие производные от слова «лох»! Какая мощь, какая энергия! Поэзия!

В шестнадцать ноль-ноль меня побеспокоил Андрэ. Солнце клонилось к закату. Я выпил ультразеленого чая и направился на плантации взглянуть, как там да что, куда жизнь катится.

Начал с Октябрины, ее фронт работ был ближе всего ко мне.

Плантация – штука простая. Прямоугольное поле, амбар. Даже не амбар, просто навес – чтобы тростник складировать. Тростник у нас хороший – за ночь не только отрастает, но и распадается в прах. Вернее, в сахар, в сахарный прах.

Для ботов никакого барака не было, они могли ночевать и в поле. Еще избушка для надсмотрщика – чтобы Октябрине было где погреть натруженные кости.

Столб еще.

И тростник везде.

Сахарный тростник весьма похож на тростник обыкновенный, только потолще и повыше. И цвет такой невеселый, казематный какой-то. Заблудиться в нем легко, зайдешь на три метра, и все – потерялся, растет стеной. Одним словом, растение угрюмое, для удовольствия такое выращивать не возьмешься. И вдоль тростниковой стены выстроились все двадцать ботов.

Они дружно и неумело размахивали мачете, врезались в начавшую уже коричневеть растительность. Еле-еле, никакой производительности. Я поискал Октябрину. Не видно. То ли зарубили ее, то ли сама зарубилась. Денек сегодня был жарковатый.

– Андрэ, где хозяйка? – спросил я ближайшего бота.

– Миссус отдыхает, – ответил Андрэ и продолжил размахивать мачете.

Совершенно по-дурацки.

Я направился к лачуге. Постучал в стену – дверей здесь не предусматривалось, жалюзи из бамбука только.

– Кто-нибудь дома?

– Сейчас выйду.

Через минуту Октябрина показалась. Со скрипом. Солнышко неплохо над ней поработало. Нос красный, шея красная, все красное. Надо было спреем солнцезащитным сбрызнуться. Но она его дома забыла, конечно. Бедняга.

А никто не обещал чудес курортологии, радостей талассотерапии.

– Устала? – участливо поинтересовался я.

– Нет. Солнышком просто напекло… Почему они работать не умеют?

Я хмыкнул.

– Тоже историческая достоверность? – Октябрина сощурилась.

– Разумеется. Все достоверно. Боты, как и настоящие работники, не дураки, работать не хотят.

– И что же делать?

Я пожал плечами.

– Изыскивать средства. Любые.

– Что значит любые? – насторожилась Октябрина.

– Любые – значит любые. Можешь делать все что угодно.

Октябрина хмыкнула.

– По отношению к ботам разрешается все, – подтвердил я. – Чтобы тебя успокоить насчет моральной стороны вопроса, скажу, что это не будет считаться проявлением темной стороны твоей личности. Боты – это боты. Механизмы, не более того. Кстати, поле ты даже на треть не выкосила, даже, наверное, на пятую часть, завтра, пардон за каламбур, остаешься без завтрака.

Октябрина показала мне язык и скрылась в лачуге. Я отправился инспектировать Потягина.

У него дела обстояли не лучше. Правда, в лачуге он не лежал, старался в поле. Размахивал конечностями, выкрикивал что-то ободрительное, ходил вдоль рядов, боты немного и шевелились. Но все равно до одной пятой поля было еще далеко, так, может, одна сорок вторая. Да, брат, тростник рубить – это не языком кренделя выписывать, это работа и труд все перетрут, семь раз отмерь, восемь раз отрежь, семеро с сошкой – один с кочережкой.

– Приветствую ударников! – помахал я рукой.

– Кого? – Потягин оторвался от мачете.

– Энтузиастов физического труда, – объяснил я.

– А, понятно… Слышь, Антон, а чего они работают так плохо? Они что, списанные все?

– Ну что ты, нет, конечно. Списанных ботов нельзя использовать, их только утилизировать можно. Новенькие. Старшему полтора года.

– А чего не шевелятся, если новые? – Потягин вытер трудовой пот.

– Ленивые. Трудиться не любят. Про закон сохранения энергии слыхал? Любая система стремится свести энергозатраты к минимуму. Вот и боты тоже.

– Но они даже не шевелятся!

Я пожал плечами, напомнил про завтрак, то есть про его отсутствие, сказал:

– Ничего, Виталя, не расстраивайся. В конце концов, что такое Лунная Карта? Так, ерунда…

И направил свои стопы к Ахлюстину.

Ахлюстин порадовал. Почти пятая часть. Он был или самый хитрый, или самый глупый. Он рубил сам. Вооружился мачете и вместе со своими ботами вгрызался в тростник. И боты, глядя на него, даже как-то старались – не знаю, это Шлоссер в них так заложил или само получалось.

Так или иначе, углубился Ахлюстин хорошо.

– Эй, Ахлюстин, ответь на вопрос?

– Ну? – повернулся боксер.

Боксер. Вислые плечи, трапециевидные мышцы, предплечья тяжелые. Загорелый. Такому солнышко не страшно.

– Мужкой род существительного «вымя»? – спросил я.

Ахлюстин задумался.

– Это вымпел, – сказал я. – Но я не к этому. Ты как себя чувствуешь?

– Превосходно.

– Хорошо. А то Октябришка вот приболела…

– Что с ней?! – спросил Ахлюстин.

Несколько жаднее, чем нужно. Несколько озабоченнее. Ахлюстин допустил ошибку, ай какую ошибку. Не знаю, почему, просто так, наверное. Как Стэплтон в «Собаке Баскервилей» – ну кто его за язык тянул хвастаться тем, что он учитель? Не сболтнул – и Холмс его ни в жизнь не поймал бы.

Вот и Ахлюстин. Неровно дышит. Обожаю это.

– Не переживай, – сказал я. – Она совсем несильно обгорела. Потом намажешь ее шоколадным маслом – она и заживет. Кстати, на завтрак у нас оладьи, приходи, не опаздывай.

– Хорошо. А как эксперимент идет?

– Ровно, – ответил я. – По плану. Виталий старается, просто загляденье…

И я двинулся к Урбанайтесу.

Этот оказался умнее всех. Или просто с техникой знаком лучше. Видя, что с мачете боты не справляются, он обучил их тростник не рубить, а ломать. Так получалось быстрее, и часть нормы ему удалось выполнить. Но все равно меньше, чем у Ахлюстина.

– Нормально, – сказал я. – К сожалению, завтрака ты не получишь – сам понимаешь, надо стараться. Но ты не расстраивайся, остальные тоже не отличились… Отдохни хорошенько, силы тебе понадобятся. Я гляжу, ты кое-что придумал… Молодец! Карамельку хочешь?

От карамельки Урбанайтес отказался.

После Урбанайтеса я еще немного погулял по тропинке, связывающей плантации, домой вернулся по берегу, босиком. Что может быть лучше?

Не буду рассказывать про ужин, он прошел в мое отсутствие – любовался Луной. Немного смущало, что на этой Луне Шлоссер монтирует свое зеркало, получалось, что я любуюсь не просто Луной, но еще и Шлоссером в придачу, а он хоть и гений, но человек неприятный, однако постепенно я абстрагировался. Перед тем как отойти ко сну – уже в первом часу ночи, – я выслушал доклад Андрэ. Он поведал, что публика осталась недовольна ужином. Я бы тоже был недоволен, если бы мне подали вареное саго, приправленное греческим рыбным соусом. Одно хуже другого: все-таки Андрэ – третий искусник – может готовить как чрезвычайно вкусно, так и на редкость отвратительно. Талант. Подтверждение тезиса некоторых кибернетиков, что Искра Божья может поцеловать в темечко любого, даже и железного.

Еще большее возмущение среди публики вызвал тот факт, что к завтраку были допущены не все, вернее, один Ахлюстин был допущен.

Отчет Андрэ меня вполне удовлетворил, и спал я спокойно, хотя мне и снились летучие мыши, причем не простые, а с отстегивающимися крыльями.

На завтрак не пришел никто. Ахлюстин из чувства протеста присоединился к своим. Все шло как надо.

За обедом со мной никто не разговаривал, впрочем, я и сам к беседам не был расположен. На обед мой добрый Андрэ приготовил грибной суп с песком, я же довольствовался скромным омлетом из трех яиц со спаржей и сладким перцем. Урбанайтес и Октябрина от супа отказались, Потягин одолел всего полтарелки.

После обеда я, как полагается, отдохнул с томиком Мессера, а потом, уже ближе к вечеру, направился на осмотр. Ничего нового я не увидел. Красная, как рак, Октябрина, нервничающий Потягин, Урбанайтес-Угрюмов, боксер Ахлюстин, работающий за двух ботов.

За ужином Урбанайтес мрачно играл с ножом, прямо как мастер Ляо из китайского цирка.

Так продолжалось еще два дня. Подъем, лодыри, солнце еще высоко! Еще высоко, «Марш энтузиастов», от рассвета до заката мы – суровые ребята…

Небольшие подвижки были: от овощного рагу с опилками отказалась одна Октябрина, прикрикивать на ботов стал и Потягин, а Урбанайтес два раза порезался ножиком.

Я ничего не предпринимал, спал, ел, сберегал силы. И на третий день началось.

Конечно же, первым догадался Потягин.

Я в этом почти не сомневался. Определенные надежды я возлагал и на Урбанайтеса – все-таки человек с техническим складом ума. Но Потягин его опередил. Неудивительно – чтобы прийти к подобному решению, одного технического склада ума мало, нужно иметь еще определенную порочность. У Потягина эта порочность была, я это еще по его бровям заметил, давно. Только порочный человек мог стать духовным лидером дискуссионного клуба «Батискаф», только порочный человек мог обставить меня в мотоциклетных гонках. И форма ушей – такая была у Чарльза Брусницына – последнего из исторических маньяков, – он заманивал свои жертвы в передвижной кинотеатр и истязал их посредством просмотра древних комедий. Многие не выдерживали. Так вот, у Потягина была та же форма ушей, что и у Брусницына, возможно, это его прах он сберегал в коричневом ковчежце… Хотя это Ахлюстин с ковчежцем, Потягин шишки любит… Тьфу ты, совсем в голове все перепуталось.

Потягин догадался.

Почему-то в тот день я решил начать не с Октябрины, а с Потягина, первым навестил его.

Еще издали услышал звук, который ни с чем невозможно спутать. Звук плети. Удары.

По металлу.

Подкрался к участку Потягина потихоньку, спрятался за пальмой.

Боты были выстроены в ровную железную цепочку, Потягин стоял с правого края и увлеченно лупил бота по спине плеткой. С каж-дым ударом бот убыстрял темп работы, после чего Потягин переходил к следующему роботу и начинал бить его.

Так он прошагал вдоль цепочки до половины, остановился, утолил жажду из фляги, отправился дальше.

Я выставился из зарослей, вышел на поле.

Потягин смутился и хлопнул плетью по роботической спине несколько слабее, чем раньше, и как-то виновато улыбнулся.

Я тоже улыбнулся, так, неопределенно, как сфинкс, в смысле – кошка.

– Как дела? – осведомился я.

– Да вот… – кивнул Потягин. – Работаю…

– Вижу. Догадался. Молодец. И как всегда, первый.

– Что?

– Первый, говорю, лидер. Первый в работе, первый в дискуссии…

– А остальные? – заинтересовался Потягин. – Остальные как?

– Как всегда, – ухмыльнулся я. – Догоняют, доходяги.

– Кто?

– Доходяги, – повторил я. – Раньше был весьма популярен гипермарафон – бег на восемьдесят километров. Сразу выбегали несколько тысяч человек. Выбегали и бежали, бежали. А не преодолеть дистанцию считалось большим позором, и все, кто под конец уже не мог бежать, они шли пешком. Отсюда и доходяги. Отстающие, одним словом. А ты – всегда впереди.

Я попытался сказать это с наивозможной серьезностью, хотя мне очень хотелось рассмеяться.

Потягин кивнул и направился к своим подчиненным.

Дальше я совершил обход в следующем порядке – Октябрина, Урбанайтес, Ахлюстин. Тут ничего не изменилось.

А на следующий день вот изменилось. Урбанайтес и Октябрина тоже взяли в руки плетки, Ахлюстин держался. Скорее всего, Потягин поведал о своем открытии Октябрине и Урбанайтесу, Ахлюстину же, из-за того, что я тогда пригласил его на завтрак, в информации было отказано. И он работал со своими ботами. Просто-таки Сен-Симон.

Глава 5

Ты и долгопят

Ужинали в молчании. Играла легкая необременительная музыка, что-то из ассортимента Ефграфа Вельтмайсера, какие-то польки, венгерки и прочий Штраус, по-моему, эта музыка как нельзя лучше способствует пищеварению. Моему, во всяком случае. Я вкушал салат из тропических фруктов, сыра и каких-то пряных трав. Мои подопытные… то есть коллеги, принимали пищу за своим столом, сегодня Андрэ опять разнообразил меню начальников морепродуктами, каша была пшенная и с рыбой – какой-то разновидностью чрезвычайно мелкой, размером с кружок лимона, камбалы. Чрезвычайно мелкокостлявая. Но начальников такая белковая добавка не очень вдохновляла, ели без аппетита. А может, настроения не случилось.

Я решил побыть немного добрым, выставил на стол корзинку с грейпфрутами.

Потягин издал нутряной звук, это от слова нутрия.

– Не волнуйся, Виталя, – успокоил я. – Это тоже соответствует действительности. Иногда сеньор угощал своих верных помощников сигарой или свежим ромом. Так что жуйте грейпфруты, это полезно от цинги. К тому же сегодня вы впервые выполнили четверть нормы…

– Кроме Ярика, – сказал через набитый рот Потягин. – Он не успел…

Сердцу моему сделалось сладостно, я сказал:

– Это ничего, Виталя. Я думаю, вы его скоро научите.

Ахлюстин поглядел на меня с интересом. Я пообещал:

– Попрошу Андрэ приготовить вам на завтрак бобы, это очень питательно. Это в честь нормы. Правда, бобы – коварная пища, тебе ли, Октябрина, не знать.

Октябрина пошевелила бровями.

– А я кое-что видел, – сообщил вдруг Потягин. – В джунглях. Неподалеку тут… Какие-то длинные строения.

Потягин обозначил головой направление и показал руками размер бараков.

– Там ничего быть не должно, – сказал я.

Там на самом деле не должно было быть ничего, я смотрел карты, пусто. Может, что-то из секретного, раньше много всякого строили, а на картах не отмечали. Потом все это зарастало, приходило в негодность.

– Возможно, тайная база, – сказал я. – В двадцать первом веке много тайн разводили. Бункеры, убежища, подземные города целые, до сих пор разобрать не могут. А может, зомбоферма.

– Что? – спросили мои друзья в один голос.

– Зомбоферма. Ферма для производства зомби. Про зомби слыхали?

Слыхала одна Октябрина.

– Живые мертвецы, что ли? – спросила она. – Так это сказки дядюшки Примуса…

– Во-первых, дядюшки Римуса, – поправил я. – Во-вторых, зомби – вполне реальный феномен. В середине двадцать первого века местные правители все свое население в зомби превратили. Сначала умертвляли с помощью яда из рыбы фугу, а потом воскрешали электричеством. Но только обязательно живым – из молнии. И обязательно надо в могилы было закапывать, а крест железный – чтобы лучше током ударяло. А в мозг специальные контроллеры вставляли – чтобы управлять. В джунглях же строили специальные фабрики для откорма и…

– Он специально нас запугивает, – вмешалась Октябрина. – Страшные истории – это тоже часть антуража, правда, Уткин?

– Правда. Но и про зомбофермы тоже правда, я не вру. Вы про Великое Восстание Зомби слышали?

Коллеги не слышали, разумеется. Честно говоря, и я не слышал, но умение свободно фантазировать – краеугольный камень любой реконструкции.

– Вот видите, не слышали, – повторил я. – А оно как раз тут разворачивалось, в этих местах. Страшная вещь, между прочим. Мертвецы вышли из-под контроля, переловили всех колдунов-зомбомахеров, а потом топили их в море или привязывали в джунглях.

– Зачем? – бедный Потягин, кажется, совсем утратил аппетит.

– Зачем-зачем, на растерзание.

– А потом что с мертвецами сделали? – иронически поинтересовалась Октябрина. – С восставшими? Приучили к полезному труду? Они сейчас кокосы собирают?

– Тоже в море, – ответил я. – Мы проводили реконструкцию, это весьма драматически выглядело, даже сам Магистр прослезился. Всех зомби выстроили на пирсе, привязали к ногам гири и столкнули в океан бульдозерами.

– А потом еще бетоном залили, – добавила Октябрина. – Прямо в океане.

Нет, все-таки как трудно иметь дело с ироничными девицами! Впрочем, у нас все девицы такие. Ироничные, самостоятельные, берут пример с Маргариты Чумак Первой. Все такие умные, что иногда даже неинтересно, обратно-тоннельный синдром начинается, Башмачкиным себя ощущаешь.

– Ешь лучше грейпфрут, – я сунул Октябрине фрукт. – В нем много цинка, волосы перестанут выпадать. И вообще, не надо на меня наскакивать, этот разговор про зомби не я затеял, а Потягин, ему что-то привиделось…

– Но мне не привиделось, я просто хотел предупредить…

– Тсы! – я приложил к губам палец. – Говорят, что в самых глухих местах колдуны еще прячутся, еще варят свои дикие яды. И зомби тоже есть. И старые, и новые, они бродят меж дерев и вопиют…

– Все, хватит! – оборвала Октябрина. – Я сама скоро буду вопиять. Или вопиить. Я уже и так не могу уснуть, вокруг какие-то суслики скачут…

– Это лемуры, – буркнул любитель животных Урбанайтес, – у них сейчас гон.

– Я думала, лемуры на Мадагаскаре, – проявила свои познания Октябрина. – Они ведь там, кажется…

– В наши дни все перепуталось, – возразил Урбанайтес. – Все живут там, где хотят. Особенно обезьяны. Знаете, для марсианских поселений это просто какой-то бич. А лемуры… Даже в Подмосковье встречаются.

– Еще лемуров нам не хватало, – вздохнула Октябрина. – Знаете, я кошек с трудом переношу, а лемуры… И вообще, мне тут не нравится.

– Давайте серьезно, – Урбанайтес брякнул тарелкой. – Без баек, без истерик. На этом побережье происходят непонятные вещи. Антон?

– Вот и я говорю, что надо серьезно, мне тоже кажется, что здесь… – Октябрина огляделась. – Тут что-то не то… Странное место.

Место как место, тыкнул пальцем в карту – нашел место. Но эти ведь не поверят. Тоже мне привереды, здесь вам не тут, между прочим.

– Послушай, Уткин, тут действительно что-то не то, – негромко сказал Урбанайтес. – Я тоже вчера…

По верхушкам пальм пронесся ветер, и все, даже я – что уж говорить, вздрогнули.

– Тоже длинные мрачные здания? – спросил я.

– Я слышал шорох, – в разговор внезапно вмешался Ахлюстин. – Шорох…

До этого он налегал на кашу, что понятно – завтрака у него не будет. Теперь вот решил побеседовать.

– Да, шорох! – подтвердил Урбанайтес. – В деревьях все время что-то шуршит, я тоже слышал…

Я вдруг пожалел, что с ними связался. Какие-то они истерики. У одного что-то шуршит, другой видел длинные сараи, третья скоро газету начнет выпускать – «Ты и раздвоение»…

Как с такими героями работать? С трудом.

– Я не только слышал, я кое-что видел, – прошептал Урбанайтес уж совсем замогильным голосом. – Глаза… Там, в джунглях, глаза.

Тут уже даже я едва не прослезился. Это уже начинало походить на какой-то сюрреалистический мульт, есть такие из старых. Где лопаты с глазами, а тарелки с тормозами. И голова у меня заболела.

– Это глаза тех зомби, – сказал я. – С зомбофермы. Красные такие? Глаза?

– А если серьезно? – Ахлюстин уставился на меня. – Что все это такое? Шорохи, глаза? Твои шутки?

Боятся. Это хорошо. Страх открывает двери. А Ахлюстин такой вообще, Серьез Туберкулезыч просто…

– Это, видимо, долгопяты, – сказала Октябрина. – Такие маленькие обезьянки с присосками на лапках.

– Все знает – все умеет! – прокомментировал я. – Октябрина, где ты была в годы моей молодости? Я бы подарил тебе снегокат.

– Да, это могут быть долгопяты, – вмешался Урбанайтес и продолжил Октябринин рассказ: – Долгопяты живут на Филиппинах, в Индонезии, не исключено, что и сюда их завезли. Или сами добрались. Аборигены называют их ярмаяху – демоны кровавых глаз. Зверьки абсолютно безобидны, но их глаза в темноте светятся жутким красным светом. Многие европейцы, попадавшие в джунгли ночью и не знавшие про долгопятов, сходили с ума. Так что никаких зомбоферм. А наш Антон просто большой сказочник.

– Шарль Перро, – пошутил Потягин. – Дядюшка Примус.

Но никто не засмеялся.

– Да, мои милые головоноги, у нас тут просто Зловещий Берег какой-то, – сказал я. – Злыднев Бряг, как сказали бы древние болгары.

– Сам ты… – Октябрина поморщилась. – Злыднев…

– Антон Злыднев, – прокомментировал неуемный Потягин. – А что, тебе идет.

– А тебе идут панталоны, – огрызнулся я.

Потягин свернулся, и ужин завершился в молчании.

Они ушли, а я остался один. Ветер продолжал дуть, и действительно, я почувствовал некоторую жуть, разлитую над побережьем. А насчет этих бараков в лесу – надо будет посмотреть… Как время выдастся. Не сегодня, сегодня холодновато, к тому же я был уверен, что все эти длинные бараки – плод болезненного потягинского воображения.

Поэтому я лег в гамак и качался, раздумывая о пользе кокосовых стружек. Спать не хотелось, но ветер стал совсем уж холодным, и гулять я не рискнул. Приказал Андрэ сварить шоколада с перцем. Бот отправился кулинарить, я же отдыхал.

В бунгало моем не имелось окон, впрочем, как и стен, жалюзи из кедровых пластин, благоухающие и пропускающие прохладу, иногда на ночь я их опускал, сейчас же они были открыты – и в сторону моря, и в сторону буша. Сначала я глядел на море, потом вспомнил про эти глаза и как дурачок взглянул в сторону зарослей.

Волосы на голове постыдно шевельнулись.

В джунглях кто-то был. Какая-то фигура между деревьями. Темный силуэт, призрак Оперы… Впрочем, возможно, это из-за сумерек, они какие только штуки со светом не выкидывают. Или страхи, от них тоже такое случается, от страхов. Понарассказывали тут всяких историй, вот я и перевозбудился…

Фигура. Размытая, будто в камуфляжном костюме. Стоит. Ладно, сейчас проверим.

Я дотянулся ногой до ружья. Подтащил его к себе. Пластиковая дробь пополам с солью. Мое собственное изобретение, прочитал в старых оружейных журналах. Патроны тоже сам снаряжал, все по правилам. Во время выстрела пластик тает и смешивается с солью, горячие капли прилипают к телу, получается очень больно, причем долго. Сейчас мы ему покажем…

Стал целиться. Головы не видно, да и в голову попасть я не хотел, хотел в пузо или в ногу. Да, всажу ему в ляжку каучуковую пулю, пусть кричит, пускай трепещет.

Темный силуэт лег на мушку, я задержал дыхание и зажмурился.

У меня привычка – зажмуриваться перед выстрелом. Для стрелка – чрезвычайно вредная, но избавиться не могу. Приобрел ее во время реставрации битвы при Саратоге, при стрельбе из старых мушкетов все время приходилось жмуриться и отворачиваться, потому что они частенько взрывались. Эта привычка мне весьма и весьма помогла.

Потому что ружье взорвалось. То есть ствол разорвало. С каким-то тяжелым стоном. В лицо мне ударило жаром, я перекувыркнулся через стул, потому что весь расплавленный пластик и вся расплавленная соль, вся адская смесь прыснула мне на руки и на левую часть лица, и это было больно. Хотите – попробуйте, растопите немножко каучука, капните себе на затылок, попробуйте, как это приятно.

Я заорал так, что из джунглей сорвались немногочисленные птицы, а сдохшие москиты посыпались вниз скорбным пеплом.

– Что с вами, масса? – спросил вежливый Андрэ.

Я ему ответил. Пылающий пластик жег мою кожу, соль жгла мясо, я вопил, катаясь по полу, не знал, что делать. Бежать к морю? Только хуже будет, ожог мощный, водой не остановишь…

В песок рожей?

В траву?

Больно…

Над головой зашипело, и тут же на меня обрушился холод. Прямо в мозг. Открыл оставшийся глаз. Андрэ с огнетушителем.

– Не шевелитесь, масса, это нейтрализует активные…

Он еще что-то сказал, я уже не услышал и глаз закрыл. И почувствовал укол в бедро. Несильный, вся сила у меня в лице собралась, укол…

Очнулся. Не знаю, сколько времени прошло, вряд ли больше часа – слишком пахло дымом, горелой кожей, горелой резиной.

– Не шевелитесь, масса, – сказал Андрэ. – Вам надо полежать. Еще полчаса как минимум. И не открывайте глаза, это пока опасно.

Шевельнул левой половиной лица. Щекотно. Не жжет.

– Простите, масса, еще немного.

И еще укол.

Опять очнулся.

Открыл глаз. Глаз был цел. Открыл второй. Цел. Надо мной стоял Андрэ. Мой верный и добрый Андрэ, в одной руке пузырек с биогелем, в другой ножницы.

– Все в порядке, масса, – сказал Андрэ. – Я вас немного восстановил, пока вы спали.

Подсунул мне зеркало. Я сел. Поглядел. Никакой разницы. С лицом до выстрела.

Я пощупал. Кожа свеженькая. И мышцы под ней ничего, эластичные, все-таки биогель – удивительная штука, нанороботы – лучшее изобретение человечества после паштета с сыром и с луком.

– Как вы себя чувствуете, масса? – спросил Андрэ.

– Отлично. Так, немного…

На самом деле отлично себя чувствовал. Только вот на полу… Такая горелая куча, мясо-пластик-каучук, Андрэ срезал это с меня. Надо выкинуть.

– Где ружье?

Андрэ подал мне оружие. От него мало что осталось – стволы разворочены посередине. Оба. Хотя стрелял из одного. Даже ложе расщепило. Понюхал. Порох, гарь. Заглянул в левый ствол, повернулся в сторону Луны, там Шлоссер и прозрительное зеркало, ни того ни другого не увидел. Ствол был плотно забит. Чем-то. Я достал из сундука другое ружье – у меня всегда неплохой запас оружия, вытянул шомпол и выбил из ствола препятствие.

Черный сплавленный кусок, явно лишний. Поднял, принялся изучать.

Андрэ послушно торчал рядом.

Так, явно из-за этой обгорелой штуковины ружье взорвалось. Только непонятно, что это за ерунда…

– Что это?! – я сунул Андрэ под нос обгорелый кусок.

– Вам, масса, нужен тонкий анализ?

– К черту тонкий, давай поверхностный!

Андрэ взял кусок и несколько секунд разглядывал его на железной ладони.

– Это жук, – сообщил он. – Судя по останкам, из рода сильфид…

– Каких еще сильфид?! – постепенно я приходил в бешенство.

– Сильфиды, – подтвердил Андрэ. – Если желаете, могу рассказать подробно.

– Не надо… Они тут водятся?

– Южная Америка входит в ареал распространения.

Понятно. Жук мог вполне заползти в ствол, жуки тупые. Я пощупал лицо. Уже почти как свое. Со мной периодически такое случалось – на реконструкциях часто народ калечится, то одно оторвет, то другое прищемит. И тогда или биогелем, или полевым регенератором, или в капсулу – и в Институт Человека, латать по-взрослому. Наш Магистр, к примеру, весь в шрамах, прямо как Карл Первый. А у меня пол-лица сгорело, и глаз повредился, на первый взгляд ерунда, но если задуматься, то неприятное событие. Никак не мог понять – это что все-таки? Этот жук заполз случайно, по своему недоумию? Или не случайно? Или даже не заполз?

Покушение?

Что-то рано… Покушение должно случиться в конце, сейчас еще не время. Значит, жук сам, добровольно.

Я приказал себе думать, что жук сам, и все-таки лег спать, предварительно проверив все остальное оружие. В нем жуков не нашлось, все в порядке было.

Хотя, судя по всему, события, кажется, вступали в активную фазу. Спал я плохо. Чесался. Ворочался. Видел во сне Октябрину. Она играла на арфе.

Глава 6

Заговор

Пальма – чрезвычайно неудобное дерево. Какое-то все неровное, колючее и дурацкое, не то что береза. Пока лез, весь исцарапался и вообще подверг жизнь опасности – по пути на меня напали два здоровенных пальмовых вора, каждый чуть ли не в полметра! А еще говорят, что пальмовые воры не лазят по пальмам! Еще как лазят! Еле отбился. Кстати, Потягину пошло бы такое прозвище – Пальмовый Вор…

И висеть на пальме неудобно, все время вниз съезжаешь, пришлось привязываться ремнем. Вообще долго устраивался, мучительно, все на палящем солнце, когда приложил к глазу длинное стекло, даже обжегся – так все раскалилось. Рабочий полдень, ничего не поделаешь.

Мои коллеги трудились. Старались вовсю. Вот Потягин, эрудит, активист клуба «Батискаф»! Шагает вдоль неровной шеренги ботов, стучит плетью по их железным спинам, что повышает производительность труда почти в два раза – боты начинают махать мачете гораздо чаще и попадать по тростнику точнее. Я специально попросил Шлоссера, чтобы он их так запрограммировал – урезал обычную производительность почти в восемь раз. То есть чтобы они почти не работали, как сонные мухи передвигались бы. А если начинаешь лупить…

Это смотря как лупить. Если просто – то скорость работы повышается значительно, но все-таки не очень быстро. Если надсмотрщик хлещет ботов с яростью – то отдача повышается на треть. А если ввести усовершенствования? Усовершенствований ведь может быть много разных, тут полет технической мысли ничем не ограничен, все, как говорится, в ваших руках!

Есть, кстати, еще и другие способы повышения производительности труда – например, можно перевести бота на урезанный энергетический паек – и, как ни странно, он будет работать лучше! Но тут надо быть осторожным – батареи могут разрядиться, соблюдать баланс надо – между плеткой и отключением питания.

Или наоборот – стимулировать добавочной энергией.

Интересно, кто первый догадается? Урбанайтес, наверное, он в технике лучше разбирается. Хотя Октябрина тоже девчонка сметливая, вона как плеточку модернизировала. Что-то у нее там?

Я перевел окуляр на плантацию Октябрины. Она меня тоже порадовала, козявка этакая. С азартом первых марсопроходцев свистела плетью, лупила ею по тупым чугунным затылкам, проявляла энтузиазм – недаром я все-таки «Марш энтузиастов» ставил.

Всего пятый день, а как они уже плетками размахивают! Чем больше видишься с людьми, тем шибче ботов уважаешь! А что это там у нее плеточка так блестит?

Я подтянул фокус у подзорной трубы и убедился – плетка действительно блестит. Вместо кожаного ремешка тросик стальной вплела? Оно, конечно, логичнее: кожаным ремешком по кевлару-В – что из рогатки по линкору. Впрочем, стальным тросиком по кевлару-В тоже бесполезно. Но звучит страшнее. Так вжжих, вжжих! Ай да изобретательница!

Так, а что там наш Урбанайтес?

Шишколюб тоже не отставал, высоко держал марку надсмотрщика-потогона! Использовал не просто плетку, а две! С двух рук работал, прямо Клинт Иствуд! Только не револьверы в руке, а плетки. И по двум спинам сразу!

Рационализатор!

Нет, отвратительные типы, просто удивительно! Мне даже смешно стало – всего пять дней, а так уже разложились!

Нет, они не «лохи», они «мутанты» – люди с ослабленными нравственными устоями. Их самих можно в работу Мессера вставлять, в качестве иллюстраций.

Монстры, просто монстры, спруты подводные, крокодилы ненасытные!

Я действительно рассмеялся и едва не свалился с пальмы, совсем как Дарвин на Галапагосах, но тут вспомнил про Ахлюстина.

А где же Ахлюстин?

Что-то я не заметил, как он плеткой машет…

Я навел трубу на участок Ахлюстина. Ну все правильно, размахивают мачете. А Ахлюстин? Я прищурился. В ряду железных спин промелькнула коричневая человеческая.

Это меня немного озадачило. Я посмотрел еще и убедился – на самом деле Ахлюстин. Боксерскую спину трудно спутать со спиной шахматиста. Ахлюстин – и тоже с мачете! Вместе со своими роботами работает. Безо всякой плетки! Тоже мне Кампанелла!

Значит, так. Значит, Ахлюстин решил по-другому действовать. Решил встать в одну шеренгу со своими ботами. Чтобы, так сказать, личным примером, крутым плечом…

А что, это может сработать. Мы со Шлоссером, конечно, так ботов не прошивали, но они механизмы самообучающиеся, поведенческая мимикрия им свойственна. Поглядят на Ахлюстина – и будут работать лучше.

Я улыбнулся. Да, в моей схеме оказалось слабое звено. Да, я не смог предвидеть такого, думал о людях хуже, чем они есть на самом деле… С другой стороны, эксперимент – он над всеми эксперимент, надо мной тоже. Ахлюстин меня удивил…

Ладно, посмотрим на выходе, поглядим. В конце концов, здесь, на отдельно взятом куске побережья, происходит вечная борьба – Инь-Янь, Свет-Тьма и Тьма, как всегда, последняя выигрывает – хорошо вертят плетками ребята дискуссионного клуба «Батискаф»! От души. Радуюсь, на них глядючи. Дурачки.

Стадо.

А все потому, что читают мало. А я много. Готовясь к этому приключению, одолел я целую гору психологической литературы, в том числе весьма полезную книгу Р. Бейти «Мы и они: двести лет вместе». В ней описывалась история отношений человека и роботов – от первых лет, когда в массовом сознании боты воспринимались младшими братьями, до времени, когда большинством человечества овладели многочисленные и цветастые ботовые фобии. Когда матери отказывались отдавать детей в сады, где воспитателями были боты, когда больные сбегали от ботов-хирургов, когда зловещая секта Деструкторов уничтожала всех ботов, до которых могла дотянуться. Описывал доктор Бейти и сегодняшний день – абсолютно ровное утилитарное отношение. То есть если раньше люди пытались видеть в роботах человека, если потом они их ненавидели и презирали, то сейчас люди относятся к ним равнодушно, практически как к мебели.

Как к дровам.

Именно на этом и базировался мой план. Если бы мои недруги читали больше, то смогли бы разгадать мои замыслы, смогли бы нанести ответный удар. Конечно, Ахлюстин тоже читает мало, однако он, как любой спортсмен, чует нутром, возможно, поэтому он пока и не взялся за плетку.

Так вот.

Я поглядел на солнце, затем поглядел на часы. Время обеда, просидел на пальме почти два часа. Есть не хочется, но надо себя заставить, мне распускаться нельзя. Еда и сон – вот залог крепкого здоровья, крепкой психики. Впереди свершения, подобные подвигам Геракла, на это нужно много сил.

На берегу меня ждал легкий, но питательный обед из трех блюд: окрошка, заливное, кисель. Мой верный Андрэ в очередной раз не подвел, ах, если бы он был настоящим, дал бы ему вольную! Или в Новый Орлеан продал, за триста долларов! Шучу, конечно, шучу.

Я отобедал, сыграл сам с собой партию в шахматы и отправился спать – сиеста нормализует секрецию.

Проснулся без четверти четыре, без помощи Андрэ. Хотелось пить. Холодного, хорошо бы морса, клюквенного, со льдом и апельсинами. Болтался, потом отправился на ужин.

Ужин прошел в деловой, дружественной обстановке. Все были сосредоточены на еде и со мной особо не разговаривали. Я же молчать не собирался, обета не давал, я прочел им несколько нравоучительных рассказов из книги «Для благочестивых мальчиков и девочек», Бостон, 1803, про то, как полезно трудиться, про то, как скверно лгать, про то, как одна девочка украла башмаки своего старшего брата, ну и так далее. Мне показалось, что им совсем не понравились эти истории, во всяком случае, Октябрина весьма невежливо велела мне замолчать.

Тогда я велел Андрэ притащить банджо и пропел несколько гимнов на духовные стихи авторов девятнадцатого века. Гимны сделали свое дело – аппетит врага был испорчен, гуляш из мидий и морской капусты остался недоеден, компания разбрелась по своим избушкам.

Я остался один. Поставил музыку. Венский струнный квартет, вариации на тему песен китов. Солнце село быстро, зато луна светила, что надо. Мне стало так легко, мне стало так спокойно, что я решил половить рыбу. Взял котелок, обычную пластиковую наживку – никаких новомодных мерзостей, которые активизируют пищевые рефлексы рыб, никаких автовываживателей, никаких силовых лесок, бамбуковые удилища, стальные крючки, свинцовые грузила. Изумительные вещи, с трудом удалось найти.

Устроился возле прибоя, закинул. Дальше все было просто замечательно, сидел, волны приятно массировали мне ступни, бычки клевали… Может, и не бычки, рыбки какие-то колючие, удил – отпускал, удил – отпускал, бычки клевали с удручающей регулярностью, это удивительно эффективно убивало время и просветляло мозг. Я размышлял про себя.

Я осознал свое предназначение в двенадцать лет, прямо как Гагарин. На осознание ушло полторы недели в мае, помню, тогда цвела сакура. Или яблоня. Розовое что-то.

Мысли были сумбурны и порой нелогичны, теперь, уже встав на свой путь и твердо на нем укрепившись, я могу перевести дух, смахнуть с лица трудовой пот и кинуть взгляд назад. Туда, где грохочут громы моей буйной молодости, где кипит бушующая лава бешеных страстей, пылает огнь необузданных и могучих моих желаний, где шевелится в багровом тумане бездна, меня породившая…

Никакой бездны, разумеется, не было. Ну и громов и молний особых тоже, так, тыры-пыры, как говорили древние. Но биография имелась. Приличная. Солидная. Ее вряд ли вместит в себя объем нового издания Универсального Энциклопедического Словаря, разве что Универсальная Энциклопедия!

Взять хотя бы обстоятельства моего появления на свет. В тот день и час свершилось многое. Сразу две кометы вычертили в небе над Среднерусской равниной зловещий и величественный крест, что сопровождалось сиянием невыносимой яркости, многие от него даже временно ослепли. На Сицилии изверглась давно дремавшая старушка Этна, в Океании случились многочисленные землетрясения и цунами, уровень озера Байкал неожиданно поднялся на полтора метра и затопил прибрежные поселки, неисчислимые стада китов выкинулись на австралийские пляжи и стали нахально требовать спасения, едва не потерпел катастрофу четвертый темпоральный челнок, к жителям поселка Пихтовка вышел из тайги красный волк, одним словом, много чего свершилось. Даже пятна на Солнце загустели и стали видны невооруженным глазом.

Короче, мирозданье подавало сигналы.

В дальнейшем неслучайность всех этих знаков и предзнаменований была неоднократно подтверждена фактами моей биографии. Взять хотя бы… Впрочем, моя жизнь должна быть освещена либо подробно, либо никак. Посему подробности оставлю для настоящего мемуара, сейчас же остановлюсь на себе как на личности.

Итак, как сказали бы древние скальды и прочие робинбобины, я был рожден под суровым светом звезды Полынь, ее горький мерцающий сок течет в моих венах, а поэтому я склонен к:

– авантюрам;

– немотивированному риску;

– неконтролируемой мании величия;

– бескрайнему милосердию;

– нравственному релятивизму, но это потенциально.

Сначала я жутко гордился и думал, что я один такой уникальный – другого человека, склонного к милосердию и мании величия одновременно, я не встречал. Если честно, я вообще не встречал никого склонного к мании величия, да и про саму манию я узнал исключительно из книжки-раскраски «Психопатология в картинках». Из более серьезного источника – монографии проф. Арнольда Тойфеля «Фобии и другие психические расстройства» я с энтузиазмом почерпнул, что все эти недуги остались в глубоком прошлом, современные люди избавились от них практически совсем, причем на генетическом уровне. Редкие же носители этих качеств подлежат обережению, изучению, занесению в анналы и прочему взлелеиванию. Труды Арнольда Тойфеля окончательно убедили меня в собственной неповторимости. Глядя в радостные и счастливые лица своих современников, я не мог не чувствовать себя существом иного, высшего порядка, более тонким, глубоким и загадочным. Носителем особой, реликтовой генетики, прочно запечатлевшей в себе поэзию и восторг Творения.

Однако торжествовал я недолго. Очень скоро я стал чувствовать себя жутко одиноким. Я зрил окрест выжженную пустыню повседневных заурядностей, где и скучно, и грустно, и некому пожать коромысло, где все друг с другом, а я сам по себе, но при этом выше всех, как бы сверху. И вот в поисках поддержки и утешения я обратился к кладезю культуры. Обратился к бесчисленной научной и художественной литературе, к несчетным фильмам и записям спектаклей, к музыке, к поэзии и даже живописи и с радостью обнаружил, что в прошлом таких, как я, было предостаточно. Возможно, даже больше чем нужно. Со страниц книг и с экрана проектора глядели на меня многочисленные онегины, печорины, холдены колфилды и прочие ненужные, посторонние, странные, но чертовски умные, злобные и усталые от жизни. Вообще писатели и прочие художники чрезвычайно любили описывать таких, как я. Проведя самое простейшее и поверхностное исследование, я обнаружил двадцать четыре своих двойника. И это буквально за какие-то жалкие сто лет.

Современное же искусство подобных героев не знало, повывелись как-то. Почему раньше меня было много, а сейчас я такой один? Пережиток прошлого. Отголосок тех славных времен, когда за жизнь надо было бороться, когда надо было уметь перегрызать глотку, всаживать нож в спину и проходить по трупам, кидаться на амбразуры, затыкать телами пробоины в бортах, биться за благосклонность роковых красавиц и всячески геройствовать.

Ведь если эволюция не стерла меня с карт Вселенной, то, значит, я для чего-то нужен? Для чего-то, что не по плечу моим современникам. Для чего-то великого и сияющего вдали.

Когда я понял это, одиночество исчезло. Сомнения отступили. Пришла уверенность и твердость. И теперь я гордо, как Гулливер, нес свой размер средь сонма карликов, то есть лилипутов.

Да, говорил я себе, я рудимент.

Но я знаю, что у меня есть Предназначение, хотя и не знаю, какое именно.

Но время придет, и все станет ясно, и я сделаю шаг…

Опять бычок.

Вообще неплохо вот так жить – у моря, с удочкой. Поймал рыбу, съел, спишь. Как предки наши делали – и счастливы были, между прочим.

И вот когда я вытягивал очередного глупого бычка, похожего на ископаемую рыбу латимерию – игластого и шипастого, я вдруг почувствовал, что стало тихо. Очень тихо, даже на уши надавило.

Что-то случилось. Или должно было случиться.

Надо срочно пойти в буш. Вот просто очень, что-то происходит там, что-то важное, я чувствовал это.

Я оставил удочку, прицепил к поясу обрез из своих оружейных запасов и отправился в джунгли. В сторону плантаций, куда еще идти-то?

Предчувствия меня не обманули, тишина в районе участка Октябрины. Я включил легкую походку, прибрал дыхание, подкрался дрожащим татем.

Там они и стояли. Под развесистой араукарией. Все четверо. Беседовали.

Значит, силы есть. Беседовать. Я думал, они еле ноги волочат, а они тут заговоры заговаривают. Так…

Прокрался меж родных осин… То есть между пальм этих, переделать бы их в рябины. Прокрался, пользуясь навыком маскировки, залег метрах в десяти, уши развернул, слушать стал. Говорила Октябрина:

– Я ничего не понимаю. Ничего. Мы работаем, выкашиваем тростник… И что? Не знаю, у меня самой никакие темные чувства не пробудились… Если они не пробудились сейчас, это значит, что они не пробудятся и дальше. Я себя знаю.

– И что? – спросил Ахлюстин.

– И то. Зачем мы тут стараемся?

– Ты что, не понимаешь?! – заволновался Потягин.

– Нет, я-то понимаю! – саркастически хихикнула Октябрина.

Они замолчали.

– А что, собственно, тебя смущает? – вопросил Потягин через минуту. – Чем ты тут недовольна? Подумаешь, каша пластмассовая…

– Меня не каша смущает! Меня общий идиотизм ситуации смущает!

Общий идиотизм ее смущает! Да она не знакома с настоящим идиотизмом! Вот если бы она почаще смотрела в зеркало, то имела бы об этом некоторое представление. Пожалуй, мне надо будет написать по этому поводу исследование. Брошюру! «Идиотизм вечен». И на обложке фотография – Потягин в обнимку с Октябриной.

– Тут ничего удивительного, – вмешался Урбанайтес. – Это же Жуткин. Жуткин – он и есть Жуткин, что ты от него хочешь?

– Я слышал, он зарядил своего семилетнего брата в гигантскую рогатку и выстрелил ею в небо на триста метров!

– Однажды он послал себя в гробу своей учительнице, и у той случился приступ!

– Я слышал, он приклеил своего отца к потолку!

– Как-то раз он вмонтировал контроллеры в осиную семью и натравил их на участников Тур де Франс! Несколько человек упали в океан!

– Он переодевался памятником!

– Он научил Миранду Фогель ковыряться в носу языком! Он уверил ее, что так делали все египетские фараоны, и эта дура поверила!

Ну, подумаешь, выстрелил из рогатки. Вовка сам просил, увидел по стерео и ныл две недели. К тому же я им не просто так выстрелил, я повесил на него два парашюта, антигравную подушку, все было безопасно, как в бобслее.

Не в гробу я послал себя, а в футляре из-под настенных часов, она думала, там кукушка, а оттуда я выскочил. И никакого с ней припадка не случилось, просто испугалась она немножко.

Про отца вообще вранье.

А про Тур де Франс правда. Я ненавижу велосипедистов. Однажды мы реконструировали битву при Пуатье, и Магистр уже облачился в доспехи Черного Принца и воздел длань, дабы двинуть войска, и половина Ордена, наряженная англичанами, уже выстроилась в колонну, а тут эти лыжники… То есть велосипедисты. Произошло столкновение, и вся битва при Пуатье пошла к чертям.

Про памятник не комментирую.

А насчет Миранды Фогель… Ах, Урбанайтес, зря ты помянул Миранду, тебе это зачтется. Это она меня, между прочим… Ну да ладно.

– Человек состоит в Ордене Реконструкторов – этим все сказано, – закончил Потягин. – Он планомерно себя разрушает, пусть. Наше дело сейчас косить тростник…

Октябрина хихикнула.

– Что, Виталя, в глазах Лунные Карточки? – осведомилась она.

– При чем здесь Лунные Карточки? Просто мы должны доказать ему, что зла нет. При чем здесь Лунная Карта? Что ты привязалась? У тебя что, комплексы какие-то?

– Нет у меня комплексов!

– Ребята! – крикнул Урбанайтес. – Прекратите ругаться! Октябрина, ты сгущаешь…

– Вот и я говорю! – согласился Потягин. – Здесь совсем неплохо! Воздух, море, физкультура…

– Лунная Карта, – вставила Октябрина.

– А мне здесь уже надоело, – возразил Ахлюстин. – Мы попали в какую-то идиотскую ситуацию, причем сами себя в нее загнали. Вы как заставляете их работать?

– Какая разница, как их заставлять? – Урбанайтес говорил почему-то хрипло, наверное, голос потерял от крика. – Принципиальной разницы нет…

– Это тебе только кажется, – не согласился Ахлюстин. – На самом деле не все так безоблачно…

– Но дело-то идет, – возразил Потягин. – Я уже почти половину выкашиваю…

– Так у тебя же от этого мозги разъедаются! – воскликнул Ахлюстин. – Ты разве не понимаешь?!

– Да ничего у меня не разъедается, – обиделся Потягин. – Смотри.

Он что-то там продемонстрировал, не знаю, что именно, может, мозги, а потом продолжил:

– Так что тут все в порядке. Да вы что, ребята, все это всерьез, что ли, воспринимаете? Это ведь игра! Зато мы докажем этому психу!

– А ты уверен, что докажем? – спросил Ахлюстин.

– Вполне. А ты что, хочешь, чтобы наш клуб переименовали в «Дубраву»? Или в «Чугунную Дубраву»?

– Нет, не хочу. Просто не кажется тебе, что доказывать…

Они перешли на шепот, и некоторое время я ничего не слышал. Затем опять прорезалась Октябрина:

– …заставить его играть по нашим правилам!

– Вы что, не понимаете, что вы уже проиграли?! – это Ахлюстин.

А Ахлюстин, оказывается, опасный тип.

– Ладно, вы как хотите, а мне все это не нравится! – сказал Ахлюстин.

– Сдох, – усмехнулся Потягин. – Так и скажи, Ярик, что ты сдох!

– Дурак ты.

– Ну да, мы дураки, а ты один умный!

– Может, не стоит спешить?

Ай-ай-ай, Октябрина, не стоит, значит, спешить.

– Нам пару дней до Лунной Карты остается, – напомнил Урбанайтес. – Может, неделя…

– Я же говорю!

– Октябрина!

– Вы как хотите, а мне все это надоело. – Ахлюстин кашлянул. – Очень, очень надоело, мне никогда ничего так не надоедало. Я думаю, надо…

Интересно-интересно…

Ахлюстин замолчал.

– Не знаю, – сказал Урбанайтес. – Мне, конечно, тут тоже не нравится, но…

– Лунная Карта, – произнесла Октябрина зловеще.

Она решительно невыносима.

– Ты все время иронизируешь, и это понятно, – Урбанайтес был удивительно рассудителен. – Но все идет действительно более-менее спокойно, почему мы должны упускать Лунную Карту? Жуткин сядет в лужу, а мы получим карту. Какая разница, кто именно ее получит, она все равно будет у нас, в нашем клубе…

Остальные издали сразу несколько звуков. Потягин испустил звук согласия, Октябрина – звук презрения, Ахлюстин просомневался.

– Вы как хотите, но я долго терпеть не собираюсь, – сообщил Ахлюстин.

Он с хрустом поперся прямо через джунгли к своей хижине, остальные его не поддержали. Стояли, переминались с ноги на ногу. Трое.

– Может, он прав? – осторожно спросила Октябрина. – Может, и нам стоит…

– Глупо, – перебил ее Урбанайтес. – Трудностей-то, по большому счету, нет никаких…

– И времени у нас много – каникулы ведь, – добавил Потягин. – Делать-то все равно нечего, можно и здесь…

Смех. А потом звук какой-то… Кажется, она плюнула. И снова хруст веток. Октябрина отчалила. Остались Потягин и Урбанайтес.

– Вот так, – сказал Урбанайтес.

– Вот так, – сказал Потягин.

И они тоже поперли по бушу. Как два бессмысленных трактора. Урбанайтес проследовал мимо меня, напевая что-то на незнакомом языке, наверное, эсперантист.

Вернулся домой я уже глубокой ночью. Снял со стены банджо, вручил Андрэ. Андрэ забренчал. Тоскливо так, уныло, будто на самом деле мы на латифундии, величавая Ориноко катит мимо нас свои студеные воды. Только спиричуэлсов, летящих над джунглями, не хватает…

– Как дела, масса? – спросил Андрэ.

– Лучше не бывает.

– Скоро домой, масса?

– Хочешь со мной домой? – улыбнулся я.

– Я не хочу, я интересуюсь.

– Ты мне нравишься. Наверное, я возьму тебя с собой. Ты хорошо готовишь.

– Спасибо, масса, это для меня большая честь. Приходил масса Потягин.

– Когда? – удивился я.

– Сразу после ужина. Вы отправились рыбачить, а масса Потягин приходил. Ждал, потом отбыл.

– Понятно. Ладно, Андрэ, я, пожалуй, прилягу. Погружусь в сон. А ты играй. Такое, лирическое, я люблю кантри… Хотя нет, сделай-ка мне квас со льдом.

– Слушаюсь, масса.

Андрэ принес квас и возобновил музицирование, я вытащил на веранду кресло-качалку и устроился в нем. Квас со льдом в лунном свете был особенно хорош. И в душу мою снизошел мир, спокойствие всяческое, умиротворение и так далее, и только вся эта прелесть начала там укрепляться, как вдруг я почувствовал резкую боль в животе.

Сначала я думал, что мышцу какую растянул, когда хотел смеяться, но не смеялся, а терпел. В Англии каждый год от подобной глупой причины гибнет двести человек. Но я, судя по всему, погибнуть должен был совсем не от этого.

Живот забурлил, как Везувий в трудные дни. И боль, резкая и неприятная, она повторилась, не прекратилась и была так остра, что я вскочил и собрался уже нестись к спасению…

Не смог сделать ни шагу. Потому что каждый шаг был чреват катастрофическими последствиями. К тому же мне показалось, что я услышал в зарослях здешней черешни смешок. Безобразная чудовищная картина сложилась в моей голове: в кустах, расположившись, как в театре, сидят Октябрина, Урбанайтес и Ахлюстин, сидят, наблюдают. Ожидают. Возможно, кто-то даже зарисовывает, сейчас все умеют рисовать, раньше все оскверняли заборы, теперь все рисуют, рисовальщики, чтоб их…

Ну и, разумеется, коварный злодей и мой вечный противник Потягин, он тоже был там и дышал в ладони, предвкушая мой бездонный позор. Вообще за такие дела нужно бить по морде, однако с этим мы повременим.

Ситуация сложилась критическая. Я стоял, на четверть согнувшись, не решаясь сделать ни шагу, потому что этот шаг мог обернуться просто космическим позором. После такого позора я уже не смогу проводить эксперимент, в каждом взгляде, в каждой усмешке я буду искать оскорбление…

Живот между тем продолжал разрываться. Я попробовал сделать шаг, даже не шаг, пополз пальцами ног, и тут же внутри все задрожало и забурлило гораздо сильнее, чем раньше. Я замер. Стоял страдающим изваянием, дышал с опаской.

Решать надо скорее, больше пяти минут я не продержусь.

В голове перещелкивались варианты.

Можно позвать Андрэ, он наверняка где-то неподалеку. Я бы мог приказать ему донести меня до туалета. Конечно, это была бы забавная сцена – бот тащит сеньоре фазендейро в уборную, что-то в этом такое есть, дремучее. Но от Андрэ я отказался – нечего ронять авторитет в глазах персонала. Он хотя и бот, а все-таки…

Можно скрепить душу и нечеловеческим прыжковым усилием перенестись в ближайшие кусты.

Или плюнуть на все и бежать – а одежду потом выбросить или сжечь. С одной стороны, конечно, все-таки позор, с другой – что делать?

Я раздумывал две минуты. Последние два варианта я отверг так же, как и первый. И решил предпринять следующее. Осторожно, как древний сапер, колдующий над сенсорной миной, я опустился на колени, лег на спину и пополз, используя исключительно тяговую силу рук, остальное же туловище удерживая в неподвижности.

Для того чтобы добраться до заветной кабины, мне понадобилось двадцать минут. Я несколько ободрал спину и укротил свою гордыню, это было полезно. Я уже добрался до заветного строения, и тут мне был нанесен очередной удар. Вернее, это я сам его себе нанес. Потому что обнаружил, что дверь закрыта.

На замок.

Я обожаю старинные замки. Особенно те, что начали делать в середине двадцать первого века, собирание замков – одно из моих многочисленных хобби. Так вот, в середине двадцать первого века делали отличные навесные замки, а я сюда приладил один из самых лучших. Больше туалетов на острове не было, и допускать в свой персональный сортир Октябрину или, того лучше, Потягина я не собирался. Пусть соблюдают историческую достоверность – надсмотрщики к своему начальнику в сортир не заглядывали.

И сейчас этот замок стал мне преградой. Подергал несколько раз, дверь была неприступна. Тогда я кликнул Андрэ.

– Что угодно, масса? – спросил Андрэ. – Вы в затруднительном положении?

– Нет, ну что ты… Просто лежу тут, отдыхаю…

– Отдыхаете?

– Ну да, отдыхаю, разве не видно?

Андрэ промолчал.

– Послушай, Андрэ, принеси мне, пожалуйста, ружье.

– Ружье?

Я кивнул.

– Зачем вам ружье, масса?

– Как зачем?! – простонал я. – Отдыхать. Отдыхать с ним буду.

– Здесь?

– А почему не здесь? Чем это место хуже любого другого? Тащи ружье! И патроны! Боевые!

Андрэ отправился к бунгало. Терпение. Я терпел. О, как я терпел! Каждый год в Англии от нетерпения погибает сто сорок человек, из моего терпения можно делать корабельные канаты, я бы победил на чемпионате терпетелей, в самые сложные моменты, когда казалось, что терпению вот-вот придет конец, я начинал петь «Арию варяжского гостя».

Андрэ притащил ружье, и я тут же выстрелил. В замок стрелять бесполезно, я выстрелил в дверь. Хотел прострелять в ней такую круглую дыру, однако дверь оказалась совсем не из дуба, а из какой-то незнакомой мне новопридуманной дряни. Дробь застряла в ней, как в густой смоле, я выстрелил еще – с таким же результатом. Туалет был построен ботами по неизвестной новой технологии и был пуленепробиваемым.

Я застонал.

– Вы уже отдохнули, масса? – вежливо осведомился Андрэ. – Может, вам квасу?

С трудом удержался, чтобы не выстрелить ему в голову.

– Вам что-то требуется? – спросил Андрэ.

Я всхлипнул.

Андрэ понятливо вздохнул, взял замок и стиснул его в кулаке. Дужка лопнула и с треском улетела в сторону. Хорошо, что боты послушные. Если бы они восстали…

Я с облегчением ворвался в кабину и…

Жизнь – непредсказуемая штука, я это заметил уже давно. И в этом ее прелесть. Но не всегда. Одним словом, большую часть ночи я провел в сортире. Ежился, напевал «Арию варяжского гостя». В конце концов я там даже уснул, не скажу, что это была самая романтическая ночь в моей жизни.

Да… Насчет взрыва ружья я серьезно сомневался, насчет отравы в квасе сомнений у меня не было. Потягин.

Для чего?

А ни для чего. Чтобы напакостить мне, вот для чего. Он всегда мне пакостил, при любой возможности. Такая уж у этого Потягина сущность, просто Чезаре Борджиа в фигурной бутылке. Тогда обставил меня на GP, сейчас попытка отравления.

Ничего, Потягин, мы тебе отомстим.

Глава 7

Разделяй

Следующий день порадовал меня сразу по нескольким направлениям.

Потягин подглядывал за работой Урбанайтеса и перенял его очередную новацию – когда одни боты лупят других ботов. Теперь из двадцати положенных по условиям эксперимента ботов два состоят в помощниках у Потягина. Расхаживают вдоль шеренг работающих ботов и лупцуют их самодельными плетками, свернутыми из пальмовой пеньки. Сам Потягин стоит на пальмовом пне и командует. При этом он жутко похож на композитора Людвига ван Бетховена – такая творческая экзальтация в нем проскакивает, только седых косм не хватает, а то был бы настоящий Бетховен рабовладельческого труда, сочинитель «Оды без радости».

Урбанайтес тоже на месте не стоит, интенсифицировал свое производство дальше. Раньше боты и рубили тростник, и оттаскивали его под навес. Теперь одни рубят, другие оттаскивают, третьи надзирают. Сам Урбанайтес тоже надзирает, но за надзирателями. Он открыл, что, если лупить надзирающих ботов особенно безжалостно, производительность труда поднимается сама собой. Молодец. Кулибин просто, изобретатель паровоза.

Ахлюстин же пока разочаровывает. Если до этого он работал вместе со своими ботами, то теперь вообще не работает. Лежит под навесом, думает. И боты его тоже – стоят в расслабленных позах под солнцем, даже не шевелятся, энергию накапливают. Одним словом, сплошная анархия.

Побаловала Октябрина. Она, понукая ботов, слишком резво работала плетью и сорвала мозоли. Явилась ко мне и заявила, что я, как фазендейро и старый Айболит, должен заботиться об охране здоровья своего персонала, иначе она за себя не ручается, пойдет в море утопится, повесится на пальме – короче, мне потом придется объяснять ее родителям.

– Ну, конечно, – согласился я. – Просто обязан заботиться, тут я ничего не имею против. К тому же кто может отказать в заботе такой милой девушке. А ну, покажи-ка зубы!

– При чем здесь зубы? – нахмурилась Октябрина.

– Ой, извини! – я постучал себя по голове. – Мы в последний раз школу гладиаторов реконструировали, там доктора всегда в зубы сначала смотрели, извини. Язык покажи.

Октябрина выставила язык.

– Так… – я задумчиво изучал язык. – Язык здоровый, розовый… Слушай, ты с вышки не прыгала?

– С какой вышки? – оторопела Октябрина.

– С десятиметровой. В бассейн. На лошади. Такие лошадиные прыжки, знаешь? Ты не прыгаешь?

– Нет…

– Жаль. Тебе бы пошло. Ты просто создана для подобных прыжков. Кино смотрела? «Девушка, которая прыгает на лошади с вышки»? Знаешь, мне кажется, что у тебя лихорадка. Вот смотри…

Я снял с веревки кипарисовую прищепку.

– Еще раз язык высуни, – попросил я.

Октябрина высунула. Я ловко посадил на язык прищепку. С прищепкой Октябрина выглядела… необычно. А нечего дразниться!

– Так я и знал, – вздохнул я, – держится. Это верный признак. Знаешь, если бы она соскакивала… А так… Серьезная штука. Раньше в этих местах одно время свирепствовал вирус Эбола…

Октябрина сбросила прищепку.

– У меня не лихорадка Эбола! У меня мозоли!

И она потрясла у меня перед носом окровавленными ладошками.

– Мозоли?! – удивился я. – Ну-ка, дай посмотреть…

Я принялся изучать руки Октябрины и через некоторое время подтвердил, что это они.

– Да, – я задумчиво покивал, – действительно мозоли… Это многое меняет.

– Что меняет?

– Многое…

Я кликнул Андрэ, велел ему принести аптечку. Затем установил на горелку баночку с биогелем, подогрел, потряс, распылил над мозолями. Гель запузырился и стал впитываться в кожу, она тут же принялась восстанавливаться, нарастать и покрываться бороздками.

– Почему ты зовешь их всех Андрэ? – осведомилась Октябрина, разглядывая руки.

Ох уж мне эта Октябрина, любит искать везде подтексты. Критический ум, это ее и погубит.

Я ответил.

– Во-первых, – сказал я, – это опять же отвечает исторической действительности. Большинство плантаций сахарного тростника принадлежало французской аристократии. Поэтому Андрэ, а не Эндрю. И не Анжей. Само собой, владельцы плантаций не могли знать всех своих работников в лицо, поэтому они называли их всех одним именем. Так удобнее…

Октябрина брезгливо поморщилась.

– Вот ты как своих называешь? – спросил я. – Ботов в смысле?

– Никак…

– Никак. А вот Урбанайтес у каждого на спине номер маленький нарисовал, так гораздо удобнее. А во-вторых, Андрэ напоминает слово «андроид». В общем-то андроида вполне можно сократить до Андрэ. Удобно.

– Ты, я вижу, совсем вжился в образ, – ухмыльнулась Октябрина.

– Мы же договаривались, – пожал я плечами. – Что все будут играть по правилам. Вот я и играю. А иначе не удастся соблюсти чистоту эксперимента.

– Ну да. Только что-то мне кажется, что ты переигрываешь. С… патернализмом. Или все это не совсем образ?

– Ахлюстин что-то совсем не работает, – не ответил я. – Ты не знаешь, почему?

– Не знаю. Наверное, ему не нравится такая работа.

– Да уж, работа тяжелая, – сочувственно вздохнул я. – А куда деваться? Мы же договорились… Хотя, честно говоря, если бы мы договаривались сейчас, я несколько пересмотрел бы условия.

– В каком смысле?

– В том, что ни Потягин, ни Фома, они, конечно, не очень достойны Лунной Карты.

– Почему?

– Ты видела, как они работают?

Октябрина кивнула.

– Я думаю, – я поглядел через плечо Октябрины, – я думаю, что они действуют не совсем честно. Они все что-то там придумывают, ухищрения какие-то, жалкие технические приспособления. А ты нет. Ты взвалила на себя настоящий груз, по-честному, без дураков. Работаешь, позабыв про себя…

Я начал осторожно отрывать излишки геля с ее ладоней. Гель все-таки великая штука, к завтрашнему дню все заживет, и Октябрина не то что плетью, ломом размахивать сможет.

– Но они пока здорово тебя опережают, – сокрушался я. – Тупой силой берут, изворотливостью, не интересно даже. И поэтому я хочу предложить тебе кое-что предпринять…

Я поглядел на Октябрину максимально проникновенно, будто собирался сообщить ей главную тайну.

– Что? – растерянно спросила Октябрина.

– Есть способ… Я тебе помогу. Видишь ли, я предполагал, что события могут пойти так, и кое-что предпринял. Работоспособность ботов можно повысить почти в два раза, произнеся определенный код. Катализатор.

Я подмигнул Октябрине.

– Код?

– Угу. Три слова – и боты будут работать, как черти. И ты быстро обгонишь своих товарищей. Ну если их можно так назвать.

Октябрина ничего не ответила. И тогда я соврал:

– Потягин меня уже просил.

– О чем просил?

– Об этих словах. Еще вчера. Он как-то узнал… Одним словом, просил рассказать.

– Виталя?

Октябрина вроде как не очень удивилась, будто ожидала, что Потягин явится испрашивать преференций.

– Он, – подтвердил я. – А сегодня еще Урбанайтес придет, больше чем уверен. Будет умолять. Мне кажется, он уже готов умолять. А я не могу… Одним словом, я лучше расскажу эти слова тебе.

– Но это ведь не честно…

– Почему не честно? Все в рамках эксперимента. Все еще до начала было определено.

– То есть?

– То есть я предполагал, что кто-то придет. Явился Потягин. И Фома тоже явится. Они слишком хотят Карту, они ослеплены… Лучше уж я тебе помогу.

– Не надо, – отказалась Октябрина. – Лучше не надо, я не хочу…

Но я был неотвратим, как зима.

– Я тебя люблю, – сказал я.

Октябрина уставилась на меня с непониманием.

– Я тебя люблю, – повторил я.

Октябрина заморгала, будто заработали в веках два маленьких моторчика.

– Как это? Что это с тобой, Антон?

– Это слова такие, вот что. Я тебя люблю. Скажешь ботам…

– Ничего я не скажу! – крикнула Октябрина. – Ничего!

Она помахала ладошками с затягивающимися мозолями и побежала на свою плантацию. А я отправился обедать.

Сегодня на обед у нас были лепешки. У меня из муки лазерной очистки, у сатрапов из кукурузной. Впрочем, на обед явился только Ахлюстин, остальные предпочли потратить время на повышение производительности. Боксеру Ярославу на производительность, судя по всему, было плевать.

Он с аппетитом сжевал четыре лепешки, богатырски запил их водой и сказал, что хочет со мной поговорить.

Я с аппетитом сжевал четыре лепешки, богатырски запил их кокосовым молоком и сказал, что поговорить готов, мы всегда открыты к сотрудничеству.

– Может, пора остановиться? – спросил Ахлюстин.

– Остановиться? – не понял я.

– Закончить эксперимент.

– Можно и закончить, – я принялся ковыряться в зубах. – Отчего бы и не закончить? Если вы… ну, или хотя бы ты публично признаешь поражение. И согласишься принять название. «Дубрава» – оно мне больше всего нравится.

Ахлюстин промолчал.

– На «Чугунный Батискаф» ты тоже, я полагаю, не согласен. Понятно… Могу предложить что-нибудь попроще, поневиннее. «Недотепы», «Лопухи», «Неудачники»… «Туляремия» вот опять же. Нет, не нравится?

Ахлюстин помотал головой, предложил:

– «Почемучка».

Я сквозь грунт чуть не просочился, банана-мама! «Почемучка»! «Гремучка», а не «Почемучка»!

– Полумеры – не для нас, – не согласился я. – Не, «Почемучка» не пройдет, давай что-нибудь серьезное. Чем тебе «Туляремия» не нравится? Или вот, «Укус В Голову»! По-моему, это здорово!

Ярослав недобро прищурился и спросил:

– Значит, ты хочешь довести дело до обострения?

– Это не я хочу, это народ хочет, – я кивнул в сторону плантаций. – Участники эксперимента. Они уже столько сил приложили, столько раз перешагнули через себя, что отказываться просто глупо. Октябрина мне даже в любви признавалась.

– Что?! – Ахлюстин едва не подпрыгнул.

Как это трогательно, подумал я. Любовь. Великое чувство. Оно затрагивает всех, даже боксеров. Боксеры делаются нежными, боксеры не держат удар. Да, Ярослав хочет превратить Октябрину Иволгу в Октябрину Ахлюстину, жить счастливо и умереть в один день, не, сейчас точно прослезюсь. Прослежусь.

– Да, – я переключился на шепот. – Да. Вот, буквально два часа назад так и сказала – я тебя люблю. Ну я говорю, и не такое бывает, я понимаю, тебя пронзил стрелой Амур, но мое-то сердце отдано другой, Юлии Курдюмовой, она в хоре пляшет. А Октябрина так, знаешь, близко все приняла, расплакалась…

Я замолчал. И Ахлюстин молчал, только желваки играли. Я сочувственно похлопал его по плечу.

– Вот она посидела, поплакала, а затем мне и говорит – если уж ты отверг мои чувства, то изволь как-то это компенсировать. А не то побегу, кинусь в пучину.

– Как?

– В пучину кинусь, пойду на дно, как ржавый гвоздь. И так решительно на меня посмотрела. Ну что я мог сделать, Октябрина девушка щепетильная…

– Так и сказала – «я тебя люблю»? – перебил Ахлюстин.

– Ну да, – подтвердил я. – Три заветных слова. А тебя что, это как-то задевает?

– Меня? Нет, что ты… – Ахлюстин принял равнодушный вид. – Просто вот… Видишь ли… Это… Виталя в нее влюблен, Потягин…

Ахлюстин фатально покраснел. Да, не умеешь врать – не берись.

– Она ему нравится…

– Мне как-то даже стыдно, – перебил теперь уже я. – Так некрасиво получилось… Но без умысла совершенно, поверь! Я все сердце Курдюмовой уже передал…

– Да уж… – боксер страдал.

– Да-да, – посочувствовал я, – как в старой песне поется – «мы выбираем, мы выбираем…». Выбираем-выбираем, выбрать не можем… Ты не читал Брешко-Брешковского?

– Не…

– Ах ну да, ты же боксер. А я реконструктор. А книга называется «Человек третьего тысячелетия»…

– И что?

– И то. Брешко-Брешковский убедительно доказывает, что в начале третьего тысячелетия начал формироваться доминирующий ныне психологический тип личности, причем не в масштабах одной страны, а планетарно.

– Чего? – не понял Ахлюстин.

Нет, он все же боксер. Не быстро вкатывает.

– Того. Постепенно все люди на планете стали походить друг на друга. Поведением, реакциями на раздражители, эмоциями. То есть вот если взять нас: меня, Потягина, тебя и Урбанайтеса. Современный психолог, разумеется, узрит некоторые отличия…

Ну, например, я гораздо умней, подумал я про себя. Гораздо хитрей, гораздо дальновиднее, ну и вообще гораздо. Честно говоря, я на них вообще не похож. Я реликт, порождение Темных веков, времени, когда в Англии каждый год шестьсот человек разбивались, падая с кровати. И совсем насмерть.

– А вот если бы нас показали психологу, допустим, конца двадцатого века, он особых различий не обнаружил бы. Мы унифицированы. Иногда даже в желаниях. Поэтому у Октябрины такие проблемы. Она говорит мне – «я тебя люблю», а на самом деле она не меня любит – она любит мой психотип. А он одинаковый! И у меня, и у Потягина, и у тебя! И даже у этого Урбанайтеса! Так что сегодня она мне в любви призналась, завтра Потягину признается, потом Фоме, а послезавтра и тебе повезет!

И я ободряюще похлопал Ахлюстина по плечу. Ахлюстин как-то совсем помрачнел. Я, конечно, несколько переврал Брешко-Брешковского, обвульгарил, так сказать. Но общий посыл в его книжке такой – все одинаковы. И ход эксперимента это подтверждает.

Один Ахлюстин вываливается. Но я больше чем уверен – на финишной прямой мы будем вместе, ноздря в ноздрю. Я представил, как ноздря Октябрины входит в ноздрю Ахлюстина, это было мощное зрелище.

– Да, – вздохнул я, – любовь – страшная штука. Я, когда был влюблен в Оксану Соловьеву, на десять килограмм похудел. Ни есть не мог, ни учиться, ни работать… Все из рук валилось, вот как у тебя.

– Я не из-за этого, я просто…

– Бывает, – успокоил я. – В такое время работать совершенно не хочется… Знаешь, Октябрина ладони стерла, я ее тут лечил… У меня в аптечке есть капли от острой ипохондрии, тебе накапать?

– Она ладони стерла? – взволновался Ахлюстин.

– Ну да, так, немного, до крови…

Ахлюстин окончательно забыл, о чем он хотел со мной побеседовать, и убежал. В направлении плантации Октябрины.

В сторону Октябрины. Я немножечко почувствовал себя негодяем, но быстро успокоил себя тем, что это игра. Эксперимент. Если бы все это случилось по-настоящему, я бы вел себя совсем по-другому. По-джентльменски, смертельно просто.

Но это был эксперимент, я пошел к берегу моря, заказал Андрэ земляную утку со спаржей, с белым соусом, сидел, сунув ноги в прибой, размышлял. Почему-то мне представлялось, что ужина не получится и ночь будет трудная.

Угадал. На ужин явился один Потягин. Сказал, что Урбанайтес устал и лег спать, а про остальных он не знает. Андрэ подал ему фасоль в томате и сухари. Потягин ел, помогая себе руками.

– Кто хорошо ест, тот хорошо работает, – заметил я.

– Угу, – подтвердил Потягин.

– Впрочем, ты и так хорошо работаешь, не то что эти… – я кивнул в джунгли.

– Ага…

– А ты уверен, что Урбанайтес спит? – негромко спросил я.

– Ну да. Устал он вроде как…

– А, понятно. Хочешь сока? Березового. Свежего.

Сока Потягин хотел, выпил три стакана. С удовольствием. Даже универсального мыла не заметил, я ему капнул чуть. Пусть тоже ночку не поспит, пусть варяжского гостя помянет. Больше чем уверен, что расстройство желудка мне этот Ярослав Мудрый устроил, полтора года назад он читал доклад на тему «Всемирная история отравлений», я думаю, какие-то сведения у него в голове остались.

– Какой-то он странный, Урбанайтес этот, правда?

Потягин пожал плечами.

– Видел что-то в джунглях, – я ухмыльнулся. – Какие-то глаза. Мне кажется, у него психика нестабильна. А ты сам больше ничего не видел?

– Нет, – заверил Потягин. – Я и тогда ничего не видел, просто бараки…

– Я их проверил, – наплел я. – Ничего там нет. Аэродром тут имелся раньше, а в этих сараях бочки, наверное, хранились. Можешь не беспокоиться.

– А я и не беспокоюсь…

– Ну и хорошо. Я думаю, скоро наш эксперимент вступит в завершающую стадию. Надо только Карту спрятать подальше…

– А что? – в глазах Потягина вспыхнул интерес.

– Да нет, ничего…

– Зачем Карту прятать?

Я поглядел Потягину через плечо. Это, кстати, отличный прием – выводит человека из равновесия, он начинает думать, что за спиной кто-то есть… Ну и так далее. Это меня Магистр научил, он вообще мастер разных уловок. Даже технику боевой шутки освоил, а я вот нет, к сожалению.

Я поглядел за плечо, Потягин обернулся.

– Мне кажется, что Фома не устоит, – заговорщически прошептал я. – Мне кажется, Лунная Карта его чересчур соблазняет. К тому же эта история с Октябриной…

– Что за история?

Потягин тоже перешел на шепот, попался, попался.

– Ну видишь ли… – я взглянул на Потягина испытующе. – У нее… как это сказать… Личная драма, если короче.

– Как это?

– Она влюблена. В Фому. А он к ней равнодушен, не замечает, все думает, как лучше букет из шишек составить. Ну вот Октябрина и нервничает. Она, между прочим, уже просто в ослеплении! И в исступлении. Я думаю, что она способна ради Урбанайтеса пойти даже на кражу!

Жаль, что Потягин не видел своего лица. Оно такое получилось красноречивое, я бы снял отпечаток на память и поместил в музей физиогномики, в отдел «Это интересно».

– Влюбленная девушка, это все равно что цунами – сносит все на своем пути. Не исключено, что она в ближайшее время покусится… Впрочем, ладно. Уже поздно, Виталий, иди, отдыхай. Нам всем надо набраться сил. Еще сока хочешь?

Потягин хотел.

После чего отправился к себе, в избушку. Спокойной ночи, Виталий, спокойной ночи.

Потягин растворился в наступающих сумерках, я устроился на веранде своего бунгало, велел Андрэ зажечь ароматические свечи. Приход ночи я встретил со спокойным сердцем, мой пульс не участился, дыхание не сперлось, в одиннадцать часов я отправился на деловую прогулку, хотя погода начала внезапно портиться. Но трудности меня не пугают, настоящий реконструктор на трудности плюет.

Проходя мимо участка Потягина, я услышал болезненные стоны и громкие звуки желудочного происхождения, мыло действовало, Виталя страдал. Ничего, ему полезно. Очистится от вредных мыслей, по себе знаю – наутро после отравления я был просветлен, как сорок пять Гаутам, улыбался, как праведник, только сидеть не очень удобно было. Вот и Потягину завтра сидеть будет затруднительно. А зачем ему сидеть – ему стоять надо, работать.

Возле Урбанайтеса было тихо, и именно там я впервые услышал шаги. За спиной. За мной следили! Все, как я и предполагал. Вот только кто? Потягин в отключке, Урбанайтес… Нет, Урбанайтес не сейчас. Значит, либо Ахлюстин, либо Октябрина.

Скорее всего, Октябрина.

Тучи, нелепые и бессмысленные, затянули зачем-то небо, я шагал по тропинке, струящейся между тростниковыми плантациями, насвистывал, напевал «День Работников Леса» стародавнего ансамбля «Анаболик Бомберс», щелкал пальцами и вообще производил как можно больше разных звуков – чтобы преследователь по своей недалекости меня не потерял.

Возле плантации Ахлюстина я повернул к морю. На какие-то секунды сквозь тучи проблеснула луна, и мне открылось совершенно волшебное зрелище – освещенная синими лучами плантация и застывшие темные фигуры роботов с мачете. Если бы у меня был знакомый художник, я бы попросил его написать это, повесил бы в кабинете.

Я остановился и полюбовался этой красотой, минут так несколько. Ну а потом к морю. Берег тут задирался вверх, и к воде спускался крутой галечный откос, а тропка тянулась прямо над ним, в тени пальм. Красиво, как специально сделано. Шагал по тропинке, слышал, как мой преследователь обходит меня слева.

Потом у меня совершенно неожиданно развязались шнурки, так, случайно, я уселся на поваленную пальму и стал их завязывать. Не спеша, основательно. Преследователь переместился мне за спину.

Потом громко хрустнула ветка. Ну что за дилетантщина, подумал я. Разве так можно? Чуть все не испортила – к этому моменту я уже понял, что это Октябрина. Больших усилий мне стоило удержаться – я мог развернуться в любую секунду и сказать, к примеру:

– А как же наша любовь, пупсик?

Или:

– Шишел-мышел Ярик вышел?

Ошарашить, сбить ярость.

Но я промолчал. Как сфинкс.

И еще больших усилий стоило не уйти в сторону, когда она понеслась на меня в атаку. Десять раз я мог это сделать, вильнуть вправо, и как в кино получилось бы – Октябрина полетела бы под откос, сломала бы копчик…

Но мне стало ее жалко. Честно, жалко, несчастная девушка, влюбилась в меня, как ненормальная… Стоп, что-то я немножечко запутался, уставать, наверно, стал – столько всего приходится в голове держать…

Когда она рванула ко мне через джунгли, я удержался лишь титаническим усилием воли.

Разумеется, это было опасно. Конечно, я предварительно рассчитал ее реакции и был уверен, что Октябрина не станет лупить меня мачете или каменным топором. Но все равно страшновато. А вдруг она ума лишилась?

Поэтому, когда в меня воткнулось что-то злобное и яростное, я не удивился. Вообще мне показалось, что это мешок. Почему-то. Такой, набитый водорослями, вроде бы мирный… Однако почти сразу этот мешок выпустил когти и вцепился мне в лицо! Совершенно подлым образом! В мое едва-едва зажившее лицо! Вцепился, рванул, и кровью запахло.

Если честно, на какое-то мгновение мне показалось, что это обезьяна. Крупная макака или мелкий шимпанзе, такое противное существо, Кинг-Конг-вырожденец. Оно не только царапалось, оно еще обхватило меня за шею и принялось душить. Я сопротивлялся, но не особенно рьяно. Например, я мог сломать ей пальцы или треснуть ее затылком в переносицу, у меня было много способов справиться с этой красавицей. Но я медлил. Постепенно, ну, по некоторым антропометрическим признакам, я все-таки убедился, что это не совсем обезьяна, а все-таки Октябрина. Но в какой-то дурацкой одежке, действительно похоже на шкуру, наверное, в своем рюкзаке привезла.

Я представил – Октябрина после работы переодевается в обезьянью шкуру и скачет по окрестностям, глупо кричит и безобразничает. Смешно. Удивительно. А что удивительного? У Ахлюстина ковчег с мистическим прахом прапрадедушки, он задает ему вопросы. Октябрина – мастерица перевоплощений…

А еще говорят, что я ненормальный. Что я выстрелил собственным братом в стратосферу…

Сами не лучше. А вот удивило меня другое – бешенство, бушующее в Октябрине. Еще недавно мы сидели, разговаривали, и я накладывал целебный гель на ее потертые ладони – и вот. И признавался ей в светлых чувствах… И вот такая злоба…

Руками я отбивался от попыток превратить мою физиономию в хаотичные лохмотья, головой думал о том, что человеческая душа похожа на гармошку. Давишь на клавишу – она и пищит.

Октябрине, без сомнения, было стыдно. За то, что она поддалась всеобщей тростниковозаготовительной гонке, за свою жадность, за алчное вожделение Лунной Карты, за стремление быть первой.

За то, что не она, а Ахлюстин, боксер-недотепа, повел себя благородно и отказался от участия в крысиных бегах.

А еще я запустил отличную байку про то, что она в меня влюблена. Ведь наверняка наивный Ахлюстин после беседы со мной отправился к Октябрине выяснять отношения… Не знаю, что там между ними произошло, должно быть, сцена получилась душераздирающая.

И она решила мне отомстить. Разумеется, вступить со мной в открытый бой она не могла – это значило бы унизиться еще больше. И поэтому предпочла действовать тайно, как кривоногий ниндзя, как тать в ночи, волоокий ассасин, киллер синезубый. И у нее уже получалось – я чувствовал, как ногти Октябрины распахивают мое лицо и уже даже руки. Наверняка у нее под ногтями прячутся миллиарды микробов, теперь эти миллиарды перенесены на меня, теперь я весь распалюсь… То есть воспалюсь.

Бездны психологии продолжали разверзаться перед моим удивленным взором, меня царапали, лупили и пинали. Однако постепенно Октябрина, переодетая обезьяной, выдохлась и решила пустить в ход зубы и немножко отгрызть мне правое ухо. Лишаться столь полезного органа в мои планы не входило, и я Октябрину стукнул. Так, кулаком. Получилось немножко в лицо, она заверещала и все-таки меня укусила.

В плечо.

Пришлось стукнуть еще разок.

Стало совсем темно, и мы боролись почти на ощупь, это было как-то странно…

Зачем она переоделась все-таки? Я ее легко опознал, зачем городок городить? Непонятно…

Октябрина между тем не унималась, теперь она и кусалась и царапалась одновременно, я подумывал нанести моей подруге парочку настоящих, по-настоящему сокрушительных ударов, однако моя доброта все-таки взяла верх. Я решил просто убежать, но Октябрина отпускать меня не собиралась, вцепилась, как пиявка, как подкожный сомик из Амазонии. Чтобы хоть как-то привести ее в чувство, я тоже ее укусил. В локоть. В болевую точку, многие авторитеты рекомендуют кусать зарвавшихся обезьян.

Октябрина проверещала, я вывернулся из ее могучих объятий и рванул по тропинке вдоль берега.

Она меня догнала. Я был поражен, но она меня догнала! Быстро так догнала, прыгнула на шею, потянула в сторону, повалила. Я вскочил, но она вцепилась мне в волосы и дергала, не хотела меня отпускать, в ней внезапно словно открылось второе дыхание. Тогда я поступил хитро: взял и приложил Октябрину спиной к пальме – так мощно, что ее позвоночник даже изрядно хрустнул.

Но все равно не отпустила, висела на мне, как безумная белка.

То ли боевая ярость, то ли прищемил я ее чересчур, но Октябрина раскочегарилась. Принялась бодаться. Вообще я всегда думал, что череп у женщины несколько тоньше, чем у мужчины. Так, сантиметра на полтора. Но Октябрина, видимо, витаминов много принимала. И через некоторое время я почувствовал, что она меня забадывает. К тому же била она в затылок, что было эффективно.

Наверное, от этих ударов я вдруг понял, зачем она переоделась. Она не для меня переоделась в обезьяну, она для себя в нее переоделась.

У меня есть младший брат, ну тот самый, выстреленный из рогатки, у него в детстве завелся воображаемый друг по имени Трэкс. Так вот, этот Трэкс появлялся только когда мой брат наряжался динозавром. Скорее всего, у Октябрины тоже есть воображаемая подружка, и, чтобы вызвать ее, Октябрина переодевается в обезьянью шкуру. Возможно, и сейчас такое случилось – Октябрина решила посоветоваться со своей квазиподружкой, переоделась в обезьянью шкуру, а подружка эта, допустим, Груня, ей сказала – давай, иди, прикончи его. И вот теперь я бьюсь с этой сумасшедшей.

Бред…

Октябрина еще раз боднула меня в затылок, я не выдержал и боднул ее в ответ. Но несколько неровно получилось, в глазах поплыло, под коленками стало жидко, и меня повело.

К сожалению, в сторону моря. Октябрина вцепилась в меня с такой силой, что я начал подозревать, что она хочет нашей взаимной смерти, примерно как профессор Мориарти хотел утащить Шерлока Холмса в пучину Рейхенбахского водопада, так и Октя желает столкнуть меня в ревущую бездну, пусть меня там потом лангусты всякие раздирают, жир нагуливают.

Я съехал с тропы, запнулся за камень, Октябрина усугубила процесс, и мы вместе полетели по склону.

Так, кувырком.

Мы катились и катились, я пытался зацепиться хоть за что-то, не получалось, в руках только камни оставались. Постепенно склон становился все круче, и я начинал подозревать, что дело кончится не совсем радужно.

Потом я стукнулся затылком о камень, а очнулся уже в море. Соленая вода попала в нос, и я чихал, пытаясь высморкать ее обратно. И лицо – оно просто горело – соль попала в царапины. Больно, но полезно, микробы погибнут. Я полежал в воде еще немного, потом сел.

Октябрины вокруг не наблюдалось, я поискал ее, но ничего не увидел. Впрочем, вокруг была отмель, никаких бездн, вряд ли Октябрина утонула. Наверное, уперлась уже. Устыдилась своей выходки. Лежит в лачуге, переодетая обезьяной, рыдает.

Хорошо.

Ахлюстин мне не простит.

Глава 8

Бунт

Ахлюстина не было. На остальных участках все развивалось как надо.

Потягин орал и размахивал хлыстом. Плетки не было, то ли сломалась, то ли сделалась уже неэффективной, теперь вместо нее выступал хлыст. Или даже кнут, какая-то помесь из этих инструментов побуждения. И работал ею Потягин уже профессионально, мне показалось, что я даже услышу щелчки. Быстро ребята учатся, постигают азы рабовладельческого искусства. И Потягин – просто сеньор Эскудо Педрейро, тростниковый барон и ценитель цыганской музыки.

Я переключился на Урбанайтеса.

Урбанайтес как всегда внес в работу усовершенствования. Вместо плетки он теперь использовал длинное копье с острым блестящим наконечником, раньше, в дикие времена, с помощью таких штук подгоняли толстокожих слонов, кажется, она называлась стимул.

Вот этим стимулом Урбанайтес и стимулировал своих ботов, тыкал ленивых гадов в шею. Вид у него был вполне колонизаторский.

Октябрины не видно, наверное, в избушке отлеживается. Я перевел длинное стекло на Ахлюстина.

Насчет Хлюста у меня имелись подозрения, особенно после того их ночного разговора. Если честно, то у меня относительно всех были подозрения, и я предпринял кое-какие меры. Ну на случай непредвиденных обстоятельств. Правда, я не предполагал, что они наступят так скоро…

Ну да ладно.

Ахлюстина не наблюдалось тоже. Боты потерянно стояли в тростнике, еле-еле ворочались, лишенные мудрого руководства. Делать было нечего, я как последовательный дарвинист спрыгнул с пальмы и направился на плантацию Ахлюстина. Боты по-прежнему стояли, жарились на солнце, потели маслом, лениво вращали глазами.

Заглянул в хижину.

В хижине Ахлюстина тоже не обнаружилось, зато я нашел несколько других интересных вещей. Сломанную плетку, распиленные кандалы, на столе выложенный просом (или другим каким здешним злаком) портрет Авраама Линкольна, довольно реалистичный. Какие, однако, гримасы аболиционизма! Прямо хижина дяди Тома! Прямо сердце тьмы, мама, где мои подтяжки?!

Я практически прослезился.

Затем еще увидел – виселицу, аккуратно построенную из пальмовых щепочек. К виселице я пригляделся повнимательнее, потому что виселица была не пустая, а бывшая, так сказать, в употреблении – в петельке что-то болталось, какой-то комок. Я подумал, что Ахлюстин предался тихим радостям ювенального садизма и повесил крысу, бурундука местного или беднягу долгопята, однако, приглядевшись, я обнаружил, что это отнюдь не грызун, а некая фигурка.

Наклонившись над виселицей, я опознал в фигурке себя. Повешенным. Нет, особого портретного сходства не наблюдалось, но почему-то было понятно, что это я.

На секунду мне стало не по себе. Я вспомнил взорвавшееся ружье, вспомнил желудочные неприятности, вспомнил непонятное ночное нападение, а еще вспомнил про вуду. Это такое раньше колдовство процветало – шили куклу, поливали ее кровью, а затем втыкали в нее иголки. От этого с прототипом куклы случались всевозможные неприятности, волосы выпадали, как у меня опять же, диарея, а то и вообще разлив желчи и пожелтение организма.

Неужели Ахлюстин вудуист? Неужели это все он? Заслал сильфиду в мое ружье, заставил Потягина подсыпать мне дристательного эликсира, смутил и без того смущенный разум Октябрины, надоумив ее переодеться бандерлогом…

Честно говоря, я не встречал на своем пути настоящих вудуистов. И ненастоящих, впрочем, тоже. А вдруг это у него семейное? Вдруг у него бабушка или дедушка… Нет. Нельзя даже и представить, чтобы в наши дни – и вуду! Просто он меня не любит. И так эту нелюбовь продемонстрировал. У каждого свои слабости. Я вот люблю помидоры. В собственном соку, но чтобы подкисли, чтобы банка с пшиком открывалась. А Ахлюстин любит вешать. К тому же он боксер, а им там все время в голову бьют. А все остальное – цепь случайностей…

Я не стал ничего в этой хижине трогать, покинул ее поскорее.

Огляделся.

Ахлюстина опять не наблюдалось. Я отправился к остальным, посмотреть.

При известии об исчезновении Ахлюстина они сделали вид, что очень удивились. Ненатурально сделали вид. А я сделал вид, что поверил. Разумеется, натурально. А еще мне показалось, что Потягин и Урбанайтес порадовались исчезновению конкурента.

Я велел им продолжать работать, а сам отправился на поиски Ахлюстина.

Вообще я был больше чем уверен, что искать его мне совсем не придется, он сам меня найдет, однако для очистки совести немного побродил по округе, так, полчасика. Ничего интересного не нашел. Ахлюстин прятался. Плел веревку, чтобы подвесить меня, если не за шею, то хотя бы за пятки. Ну и чума с ним.

Вторую половину дня я отдыхал в гамаке, обдумывал, что буду делать потом, после окончания эксперимента. Первым делом, я тоже сделаю доклад, конечно, не в клубе «Чугунный Батискаф», а на Съезде Ордена Реконструкторов. Про все эти приключения. А затем отправлюсь на Марс, недавно Магистр Ордена предложил реконструировать «Синюю бутылку» Рея Брэдбери. Это будет грандиозно!

За размышлениями и мечтаниями я не заметил, как опустился вечер. Андрэ зажег ароматические свечи и пустил над джунглями тревожное безумие Альфреда Шнитке, я вытряхнулся из гамака и направился к столовой. Усталые надсмотрщики уже были там, шевелили носами в предчувствии пищи, я отметил, что они стали здорово походить на эрдельтерьеров. Сегодня на ужин у них был крупник с кокосовым молоком и хлеб с изюмом, праздник живота. Я специально это устроил – пусть немножко расслабятся, расслабленный враг – враг побежденный. И хлеб. Хлеб я им выдал в первый раз. Хлеб – это очень хитрая штука – его удобно запасать. Если Октябрина потащит хлеб Ахлюстину, я прослежу. Я был уверен, что это будет Октябрина, ни Потягин, ни Урбанайтес хлебом не поделятся.

Октябрина опять не показалась. Бедная, бедная перепелочка!

После ужина я сообщил присутствующей компании, что эксперимент вступил в завершающую фазу. Что надо поднапрячься, до победы один шаг, к тому же еще не все способы увеличения производительности задействованы. Также я сказал, что Ахлюстин не пропал, а, скорее всего, ступил на тропу войны, то есть погрузился в бунт, впрочем, это его личный выбор, если ему совсем не хочется получить Лунную Карту – я продемонстрировал Лунную Карту, – то пусть скачет по бушу.

Народ разошелся по плантациям, и скоро я услышал злобные крики и свист хлыста, видимо, это были сверхурочные работы.

Я велел Андрэ нагреть воды в серебряном тазике и провел вечер в созерцании светил посредством подзорной трубы. Звезды мерцали. Часов в девять выпил большую кружку кофе с шоколадом и стал ждать. Сегодня должно было все решиться.

Ахлюстин, конечно, не ограничится побегом, Ахлюстин, конечно, нанесет удар.

Он нанес.

И дальше у меня подумать уже не было ни настроения, ни возможности.

В десять на веранду грохнулся камень. Не то, подумал я. Мог бы как-нибудь покрасивее поступить. Приручить попугая, он бы принес мне весточку на своей лапке. Или черную стрелу с запиской, как у Стивенсона. Или знаки, выступающие на песке. А тут камень, обернутый в бумагу. На всякий случай я надел перчатки – вдруг Ахлюстин пропитал свое послание каким-нибудь там кураре?

На листке хорошей рисовой бумаги было написано всего одно слово: «Берег».

Какой лаконизм! Надо полагать, на берегу он назначал мне встречу, а может быть, и дуэль. Даже наверняка дуэль. Будем биться на саблях. Вообще я, как вызванный, могу выбирать оружие…

Я предусмотрел такую возможность.

Андрэ притащил сундук и достал из него коробку с дуэльными пистолетами. Точная имитация оружия девятнадцатого века, только материалы современные, надежные. А так все как надо – даже кремневый замок. Даже дымный порох. И пули сферические.

Благородное оружие.

Я взял коробку под мышку и направился к берегу. На песке горел костер.

Костер горел, однако никого рядом не было, видимо, Ахлюстин приберег для меня эффектное появление. Спустится с неба в алмазном сиянии или выйдет из вод в чешуе, как жар, горя. Или еще как-то. Мне нравится. Настоящий враг – это всегда здорово. Здорово, когда враг выходит с открытым забралом, а не набрасывается, переодевшись обезьяной, исподтишка.

Исподтишковой обезьяной.

Я устроился рядом с костром и стал ждать. Посчитал пульс, пульс нормальный. К дуэли я был вполне готов.

Через десять минут на берегу нарисовалась фигура. Ахлюстин, кто же еще. Настроен он был явно решительно, шагал как Петр Великий вдоль Финского залива, рукой отмахивал.

Приблизился к костру, смурно на меня так взглянул. Решил отомстить мне за шутку с Октябриной.

– Привет, – зевнул я. – Зачем камнями-то кидаться? Сказал бы просто…

– Ты мне надоел, – начал Ахлюстин без предисловий.

Схватил меня за грудки, встряхнул.

– Хочешь вступиться за честь дамы? – осведомился я.

Ахлюстин лишь прорычал. Р-ы-ры.

– Есть более цивилизованные способы, – сообщил я. – Опробованные…

– Да я тебе морду просто набью!

Еще секунду, и он так бы и сделал, но я громко крикнул:

– Предлагаю стреляться!

Ахлюстин меня отпустил.

– Стреляться! – Я наклонился к рюкзаку. – Стреляться – красиво, благородно, эффективно! Сиречь дуэль. Книжки читал? Кино смотрел? Оскорбление можно смыть лишь кровью и все такое. Самый надежный способ. Все настоящие мужчины дуэлируют! Направо и налево! Давай!

– Опять какой-то подвох? – насторожился Ахлюстин.

– Ну что ты, все как по-настоящему! Только стреляемся, разумеется, не до смерти. Но переломы ребер, разрывы тканей и сотрясения мозга я просто гарантирую! Тебе понравится!

Ахлюстин задумался.

– Нет, ты, конечно, можешь банально меня побить, но это не доставит тебе никакого удовольствия. К тому же я считаю, что такая девушка, как Октябрина, достойна большего, или ты так не считаешь? Как?

– Ну не знаю…

– Соглашайся. И мне интересно будет, вряд ли Потягин или Урбанайтес осмелятся бросить мне вызов, они слишком увлечены Лунной Картой…

Я достал коробку, открыл. Пистолеты блеснули тусклым серебром.

– Отличные вещицы.

Я достал пистолет, провернул его на пальце, протянул Ахлюстину. Тот взял.

– Ну вот и вот, – сказал я. – Стреляемся с двадцати шагов. Для выстрела надо взвести курок…

Я показал как.

– Дай-ка мне лучше свой пистолет, – попросил Ахлюстин.

– Вот из-за этого и рушились царства, – сказал я. – Из-за недоверия.

Я протянул оружие Ахлюстину.

– А ты что, уже стрелялся? – поинтересовался он.

– Сто раз. Я этим постоянно занимаюсь. И стреляюсь, и на саблях, и на боевых топорах. Я же исторической реконструкцией занимаюсь, а история человечества – это история дуэлей. Все друг друга били, убивали, развлекались, одним словом… Слушай, Ярослав, а ведь если Октябрина узнает, что ты за нее на дуэли бился, то она тебя крупно зауважает! Лед в ее душе будет растоплен…

– Хватит болтать, – Ахлюстин был настроен явно серьезно. – Давай стреляться!

– С двадцати шагов, – напомнил я. – Становимся спиной к спине и расходимся. На двадцати шагах поворачиваемся и стреляем. Бьем по корпусу, а то можно глаза лишиться.

– Согласен!

Мы встали спиной к спине. Ахлюстин был выше и крепче. Я умнее.

– Расходимся! – объявил я.

Ахлюстин оттолкнулся от меня и сделал шаг.

Я тоже.

Мы расходились, под ногами скрипел песок и мелкая галка, над морем кричала безмозглая чайка, впрочем, это мог быть и поморник. Я считал шаги. Про себя. Раз-два-три, на четырех я развернулся, поднял пистолет, прицелился Ахлюстину между лопаток и выстрелил.

Люблю старое оружие, оно самое лучшее. Все современное оружие стреляет по большей части бесшумно, в лучшем случае со свистом, а вот старинное… Бах! С пальм посыпались перепуганные пальмовые воры, стайка местных гагар сорвалась, рыба шарахнулась, мироздание содрогнулось.

Дуэль! Сейчас, дуэль, ищи идиотиков, в конце концов, мы не в книжке, мы в суровой реальности. Дуэль. Ага. Круглый и подлый резиновый шарик стукнул Ахлюстина в спину. Боксер взмахнул руками и упал, я почувствовал себя немного Дантесом. А что делать? Надо было вывести Ахлюстина из себя, но чтобы при этом между нами оставалось пространство для безопасности. Шагов тридцать-сорок.

Я подумал, что неплохо бы сейчас, чтобы из зарослей выскочила Октябрина. И с воплями: «Убили, убили!» кинулась бы к своему избраннику. И сама стала бы убиваться, щупальцами стучать, волосы на себе рвать, раздирать эпидермис, красота, гармония…

Ахлюстин начал подниматься.

Его немного покачивало – удар был серьезный, теперь будет долго синяком беспокоиться.

Ахлюстин развернулся.

– Предатель! Сволочь! Мерзавец!

И еще несколько слов, не переводимых на бумагу, не произносимых в присутствии дам, даже сам профессор Мессер бы их не одобрил.

– Ай, – сказал я, – какая неприятность! Оно само стрельнуло, честное слово!

– Подлец!

– Увы, – я развел руками, – увы. Но я не виноват, это суровые обстоятельства жизни меня таким сделали. Враждебная среда, аффективные родители…

Родители у меня отличные, лучше не бывает, но иногда я люблю приврать.

– Негодяй!

– Ах, Ярослав, примерно это мне сказала и твоя подружка. Знаешь, негодяи девушкам очень нравятся. Они их, девушек, будоражливо будоражат…

Резиновая пуля просвиристела у меня над головой, Ахлюстин промазал. Еще бы ему не промазать – прицелы я изрядно подкрутил.

– Я тебя… Я тебя…

Ахлюстин кинулся на меня.

А я побежал от него, такая уж у меня жизнь – то бегаю, то стреляю, то куда-то падаю. То ли еще будет.

В этот раз, впрочем, я не собирался бежать далеко. Сразу направился в джунгли, пятьсот метров по тропинке на северо-восток, затем возле большой пальмы влево и еще сто пятьдесят, потом на север и бежать до камня, после камня налево.

Поляна.

Чистенькая такая, необычная, травка зеленая произрастает, скромная такая, спокойная, для этих широт совершенно нехарактерная. Поляна как поляна, я выбежал на середину, остановился отдышаться.

Ахлюстин хрустел за мной. Несся напролом, валил пальмы, крушил препятствия, просто бронепоезд какой-то. Выскочил на поляну уже в изрядном озверении, весь такой нечленораздельный. Осмотрелся и улыбнулся, зловеще в своем безумии.

– Может, мир? – предложил я. – Я оскорбил твою даму, ты потом оскорбишь мою – разбежимся как подшипники?

Ахлюстин сделал шаг в мою сторону.

– Ты сильно рискуешь, Ярослав, – честно предупредил я. – Я не так прост, как тебе кажется…

Но Ахлюстин хотел рисковать. Безумствовать, бросаться очертя голову в омут, сжигать за собою мосты… Со мной расквитаться он хотел. Довел я его, измочалил.

Быстро все получилось, я рассчитывал на длительное сопротивление.

– А кто поддержит Октябрину на ее извилистом жизненном пути? – спросил я прямо, без обиняков. – Стрыгин-Гималайский? Одумайся!

Ахлюстин прыгнул. Такой джульбарс, мистер Колоссаль, приземлился почти в центре поляны. Трава разверзлась, паки пасть Харибды, и могучий боксер Ярослав Ахлюстин, как поверженный Гефест, низвергнулся в пропасть. Что-то меня на античность потянуло. Провалился, короче.

Андрэ, Андрэ и еще один Андрэ, с лопатами, кирками и прочим инструментарием, двадцать один час чистой работы – и вот она, волчья яма. Не простая – из простой Ахлюстин выскочил бы, как кенгуру, яма была колбовидной формы, на дне, правда, не колья, а пенопузырь. Ахлюстин в него упал, не ушибся, запутался.

– Я предупреждал, – сказал я ему сверху.

Ахлюстин ворочался в нежных объятиях пенопузыря, проклинал меня, грозился всячески…

Я уселся на край ямы и повторил:

– Предупреждал. А ты не послушался. Зря.

Кинул вниз камешек.

– Ну ладно, пойду к Октябрине. Ей, кажется, грустно.

Рык пронзенного вилами леопарда был мне ответом.

– Ярослав, – позвал я, – а это правда про ковчег прадедушки? Ты действительно с ним разговариваешь?

Леопард со стоном скончался в муках – что делать, я вытянул из пояса синюю капсулу, сдавил ее пальцами, отправил вслед за камешком. Из ямы пополз жирный фиолетовый дым. Ахлюстин закашлялся.

– Спокойной ночи, Ярослав, – пожелал я.

Глава 9

Победа

На завтрак, вопреки моим предположениям, Октябрина явилась. Я думал, она будет отлеживаться, прикладывать к разбитой переносице печеную свеклу, а она пришла. Лицо у нее было немного покореженное. Даже не немного, так, наполовинку. Такой большой синяк. Видимо, отдельные гематомы коварно объединились в одну большую.

Я поинтересовался у Октябрины, что это с ней произошло и где это она умудрилась приобрести подобные украшения, но она не ответила. Поглядела на меня с зоологической ненавистью. Я же ей только улыбался. Не, надо заканчивать наши дела. Октябрина просто кипит, сегодня ночью она меня не расцарапывать придет, она меня убивать придет. С суковатой дубиной.

И Потягин. Бедняжка опасается, что Лунная Карта достанется Урбанайтесу! Может вполне явиться за Картой, а меня на всякий случай тоже чем-нибудь огреет, панцирем каким-нибудь черепашьим.

Надо подкрепить его в этом убеждении.

Как удачно все получилось!

И быстро.

Мне стало даже как-то обидно. Я планировал долгую психологическую борьбу, нанесение точечных ударов по слабым местам каждого, постепенное разрушение защиты…

А получилось все не так.

А я ведь готовился. Составлял личностные профили, моделировал векторы поведения, просчитывал…

Потягин – формальный лидер, сросшийся с этой ролью и во что бы то ни стало стремящийся ее удержать. В душе немного трусоват и боится показаться слабаком.

Урбанайтес умен и из-за этого считает, что лидером должен быть он. Недолюбливает Потягина, считает его недалеким дурачком.

Октябрина – девушка, и это все объясняет. Она считает, что парни ее задвигают. Что они мешают ей реализоваться. Что это она самая умная и красноречивая. Ну и так далее.

Ахлюстин – ведомый, куда его компания потащит, туда он и пойдет. Такой типичный подручный.

Одним словом, тысяча лет прошла, а психология у нас как была дремучая, так и осталась. Пещерный век, короче, даром что к звездам летаем.

Я разыграл все по ходам, но Ахлюстин вот меня подвел. Не оправдал надежд. Оказался старина Ахлюстин гораздо интереснее, чем все эти его друзья-кривокопытчики.

Но, с другой стороны, этот его бунт подыграл мне как нельзя лучше. Бедняга Ахлюстин загнал своих друзей в такой капкан… Все оказалось гораздо проще. И люди оказались гораздо проще. Зависть, стремление к лидерству, комплексы… Плюс отсутствие привычных удобств, плюс немного голода, плюс зависть – змея, пьющая душу.

Все готово. Остался последний шаг. Завершающий мазок. Момент истины. Как говорили раньше, контрольный выстрел.

И во время завтрака я взвел курок.

Надел очки, чтобы сделаться похожим на старинного бухгалтера-бюрократа, приказал Андрэ принести мне тропический салат с желе и мороженым в большом хрустальном бокале.

– Наш эксперимент вступил в завершающую фазу, – сказал я и съел кусочек ананаса. – Все развивается по плану, поступательно, хотя и несколько быстро… Я думаю, можно подвести некоторые промежуточные итоги.

Я поглядел на мурзиков из-под очков и с сочувствием приложил прохладный стакан к лицу. Разумеется, к своему. А что, у меня тоже царапины, я тоже пострадал.

– На протяжении всего эксперимента я вел строгий учет добычи тростника. И по моим подсчетам…

Я достал блокнотик, полистал. Никакого учета я, разумеется, не вел, но вид создать надо было. Мороженое плавилось, желе плавилось, вся эта прелесть смешивалась с фруктовым соком, желудок Октябрины зарычал саксофоном.

– Да, друзья, по моим подсчетам, на первом месте находится наш доблестный Фома!

Я слегка поклонился в сторону Урбанайтеса.

Потягин громко скрипнул зубами.

– На втором месте с небольшим отставанием наш уважаемый король спортивной дискуссии Виталий Потягин! Аплодисменты! Аплодисменты!

Я похлопал в ладоши, никто меня не поддержал, что-то они совсем чувство юмора утратили.

– И наконец, Октябрина Иволга! Умница, красавица и чемпионка по прыжкам с вышки на лошади! Занимает почетное третье место! Что неудивительно – слабая девушка не может ничего противопоставить нашим монстрам! Урбанайтес и Потягин – короли тростника!

Это я специально. Даже невооруженным глазом было видно, что Урбанайтес работал слабее Потягина. Старался чуть меньше, ленился больше, все придумывал чего-то, изобретал. Но, как говорится, разделяй и властвуй. Октябрина тоже. Эта бестия работала неплохо, я бы, пожалуй, сказал, что она могла посоперничать даже с Потягиным. Но я объявил, что Октябрина занимает почетное последнее место.

– Не расстраивайся, Октя, – утешил я. – Мороженого хочешь?

И протянул Иволге бокал.

У нее чуть глаза от ненависти не выскочили. Прекрасно.

– Я должен констатировать, – улыбнулся я, – что вы стали почти настоящими надсм… то есть руководителями производства. У вас получается. И я не сомневаюсь, что кто-то из вас одержит победу! Но я вот что подумал – зачем вам мучиться еще неделю, а то и две? Мало ли что еще за эти две недели может случиться, правда, Октябрина? Сезон дождей, опять же, не за горами. Поэтому давайте решим все скорейшим образом. Выясним победителя прямо сейчас.

Кролики молчали. Смотрели на меня исподлобья.

– Все в духе нашего эксперимента, – заверил я. – Все в соответствии с историческими реалиями.

– Прямо сейчас? – не удержался Потягин.

– Ну конечно, Виталя. Прямо сейчас! Больше никакого тростника, никаких ботов. Сейчас все и определим.

– Ребята? – Потягин повернулся к своим. – Как?

– Я согласен, – тут же ответил Урбанайтес.

– Ну и хорошо! – обрадовался Потягин. – Прямо сейчас…

– Друзья! – сказал я. – Почему вы Октябрину не спрашиваете? Мне кажется, она возражать будет! Ей одной…

– Я согласна! – тут же проскрежетала Октябрина.

– Она согласная! – подмигнул я Потягину и Урбанайтесу. – Тогда пройдемте, тут недалеко, по пути я введу вас в курс дела. Завтрак закончен, Андрэ, дружочек, можешь посуду убирать. Идемте!

И я повел их на секретную поляну.

Мы шагали по бушу, а я рассказывал:

– Мне вы очень понравились, с вами интересно. Скоро мы с ребятами из Ордена полетим на Марс, будем «Марсианские хроники» Рея Брэдбери реконструировать. И вот пока у нас спор идет, что лучше – «Синюю бутылку» или «Были они смуглые и золотоглазые»? Я за «Золотоглазых». Там много интересных ролей, так, например, там есть роль подростка-мутанта, я думаю, на нее бы отлично подошел Фома. И для Потягина там место будет, и для Октябрины. Там есть такая корова, у которой вырос третий рог, я думаю, Октябрине эта роль очень пойдет, она ведь здорово изображает животных! Знаете, в эту короткую поездку я открыл для себя много интересного! Я так к вам привык, что мне даже не хочется с вами расставаться. Я про вас обязательно расскажу Магистру Ордена, он коллекционирует истории про разных чудиков…

Я болтал, чувствуя, как у меня за спиной сгущается чернота. Как сжимаются кулаки и зубы, как глаза ищут место для удара. Придется мне после этого путешествия серьезно латать энергетический кокон. Я уже сейчас чувствую, как на спине в районе шеи всшелушивается моя многострадальная шкура. Не исключено, что не один Ахлюстин вожделел моего повешения, Октябрина тоже особа злопыхательная, ей человека обварить маслом – что с Чиполлино поцеловаться, ночью мне все лицо попортила. Впрочем, они вполне достойны – ну, того, чтобы я их включил в свой мемуар. В графу «вредители-паразиты».

Мы вышли на полянку. Там уже было все припасено – не зря я все утро старался. Столб. Обычный ствол пальмы, но я постарался, придал ему крайне зловещий вид. С подпалинами, со смолой, с ободранной корой. К столбу был привязан человек, на голове у него болтался вполне аутентичный джутовый мешок.

– Ну вот, прибыли, – сказал я. – Располагайтесь.

Октябрина ойкнула.

– Это Ярослав? – растерянно спросил Урбанайтес.

– Это Ярослав, – выдохнул Потягин.

– Да, – я хлопнул в ладоши, – это Ярослав! Практически Мудрый!

Я поспешил к столбу.

– Вуаля!

Я сорвал с головы Ахлюстина мешок.

– Немедленно его отпусти! – взвизгнула Октябрина. – Немедленно!

– Это уже перегиб! – согласился Потягин. – Так нельзя…

– Да, Антон, зачем это ты? – неодобрительно сморщился Урбанайтес.

И они всем своим бессмысленным стадом двинулись освобождать Ахлюстина.

– Стоять! – рявкнул я и выхватил из-под рубахи обрез.

Выстрелил в воздух, люблю стрелять, люблю запах пороха.

Каракатицы остановились, а Потягин даже присел.

– Стоять, – повторил я уже мягко. – Пластиковая дробь с солью, очень больно. К тому же мы должны закончить нашу экспедицию!

– Пошел ты к… – Октябрина сбилась, не знала, куда посылать, потом как-нибудь просвещу. – Со своей экспедицией…

– Я прошу всего лишь минутку вашего внимания! – крикнул я. – Минуту! Реконструкция должна быть завершена!

Они смотрели на меня. Бешено.

– Ахлюстин, – я указал на привязанного к столбу, – он нарушил наш договор, нарушил условия игры. Он открыто выступил против своего барона, против своего фазендейро! Против меня! И, в соответствии с традициями, он должен быть наказан! Бичеванием! Сейчас он спит – для его поимки пришлось применять спецсредства. Однако скоро он очнется. И пробуждение станет для него неприятным сюрпризом.

Я достал из-за голенища плетку.

– Двадцать ударов каждый! – объявил я. – Подходите по очереди! Начнем с Потягина!

Я протянул ему плетку.

Потягин сделал было движение, но Октябрина прорычала так грозно, что он остановился.

– Так и знал, что ты ни на что не способен, – подмигнул я Потягину. – Слушаешь бабу… Слушаешь бабу – сам баба и есть! Может, тогда Урбанайтес?! А, Фома? Давай!

Я шагнул к Урбанайтесу. Тот тоже шарахнулся.

– Урбанайтес Фома – ума ни хрена! – выдал я. – Знаешь, Фома, старина Ахлюстин неоднократно о тебе отзывался самым неуважительным образом. Говорил, что ты долговязый дурень. А ты его не хочешь разочек стегануть.

– Себя стегани! – огрызнулся Фома.

– Правильно! – выкрикнула Октябрина. – Совсем одуревший!

– Ты бы вообще молчала, макака!

Я не держал на Октябрину зла, просто надо было подпустить немного грубости, подлить омерзительности в собственный образ, эх я…

– Так! – я хлопнул себя по сапогу. – Так-так! Бациллы бунта проникли в ваши неокрепшие души! Коготок увяз – всей птичке пропасть. Что ж, если вы отказываетесь выполнить свой долг, его исполню я. Я сам проучу этого негодяя! В соответствии со сценарием…

Мне было очень смешно. Глядел на их лица и с трудом сдерживался – очень хотелось смеяться. Хохотать.

Но я сдержал себя. Я взмахнул в воздухе плетью и подмигнул Октябрине.

– Бунтовщик должен быть строго наказан, – сказал я. – Иначе смысла в жизни нет. Шестьдесят плетей, это научит его уважать хозяина!

И тут я, как круглый дурачок, повернулся к ним спиной, перекидывая плетку из руки в руку.

Ждать пришлось секунд десять, не больше.

Через десять секунд меня стукнули по голове. Очень слабо стукнули, даже в глазах не помутнело. Вообще-то я специально раскидал вокруг такие небольшие обрезки от пальмовых листьев, похожие на короткие дубинки. Для пущего искушения. Видимо, ими они и воспользовались. Октябрина воспользовалась, скорее всего, треснула меня именно она.

В глазах не потемнело, но я рухнул как подкошенный. Прямо развалился, как карточный небоскреб. Лежал, закрыв глаза, раскрыв уши.

Октябрина стукнула меня еще, на этот раз по голове вообще не попала, по шее. По шее получилось больнее.

Она бы меня еще и в третий раз осчастливила, однако кто-то ее оттащил. Урбанайтес, наверное. Октябрина нечленораздельно возмущалась, крови моей требовала.

– Дайте мне его! – слышал я Октябрину. – Я ему все глаза выцарапаю!

Но вместо Октябрины на меня накинулся Потягин. С какими-то всхлипами и всхлюпами он принялся меня пинать, тоже по большей части неумело. Во всех источниках говорится, что следует пинать в область почек и печени, а Потягин лупил по ребрам и в пузо. Болезненно, но неопасно.

Минуты две пинал.

– Хватит! – подал голос Урбанайтес. – Убьете еще…

Спасибо тебе, Фома, за человеколюбие, подарю тебе осциллограф. Потягин втянул сопли и отступил.

– Бросим его в море! – принялась фантазировать Октябрина. – Нет, бросим его в термитник! В яму!

– Правильно! – согласился Потягин. – Он сравнивал тебя с коровой! Говорил, что у тебя вырос третий рог…

– У меня нет третьего рога! – взорвалась Октябрина. – У меня вообще рогов нет! И прекрати вспоминать, что рассказывал этот идиот, а то сейчас в лоб тебе закачу!

– Но это ведь не я про рог сказал…

– Замолчи, трус!

Послышался звук шлепка, видимо, Октябрина влепила Потягину пощечину.

– Это нельзя вот так оставлять!

И снова шлепок.

– Он издевался над нами неделю, – сказал Урбанайтес. – Обзывал, морил голодом, придумывал разные пакости. Перессорил нас почти. Мне кажется, он должен ответить.

Спокойно так, без истерии, даже не сказал, а сообщил. Молодец, Урбанайтес, давай, еще чуть-чуть осталось!

– Да уж конечно! Я ему все припомню! Все!

Мне показалось, что еще немного, и Октябрина скатится в истерику. Или в бешенство.

– Мне кажется, что Антона надо наказать, – почти прошептал Урбанайтес.

Стало тихо. Они некоторое время молчали, затем я почувствовал, что кто-то вытянул из моей руки плеть.

Пять баллов!

– Молодец! – обрадовалась Октябрина. – Надо сделать с ним то, что он собирался сделать с Ярославом!

– Но это… Это как-то…

– А Ярик?! – ярилась Октябрина. – Это же просто мерзко – я никогда ничего подобного даже и не слышала! Лупить людей плеткой!

– В термитник – вот это хорошая идея, – вставил Потягин. – И намазать сиропом…

– Мне кажется, Антону не помешает разок почувствовать на своей шкуре то, что он готовил другим, – неторопливо проговорил Урбанайтес. – Это справедливо. И надо Ярослава освободить.

Я снова чуть не рассмеялся. Придумывая мне кары и осыпая мое недвижимое тело проклятиями, они совсем забыли про спящего Ахлюстина. А теперь принялись пыхтеть, отцепляя его от столба, уронили, я услышал, как наш боксер неаккуратно брякнул костями.

Закончив с Ахлюстиным, они принялись за меня. Потащили к столбу, Урбанайтес и Потягин тянули за руки, Октябрина за ноги. Я мучался искушением ее пнуть или просто вскочить с диким воплем и хорошенько их испугать.

И если быть уж совсем откровенным, мне было немного страшно. Потому что я представлял, что эти изуверы сейчас со мной будут делать.

Я не ошибся. Они притащили меня к столбу и стали привязывать. Разумеется, я им не помогал. Все время валился, один раз свалился на Октябрину, придавил ее к земельке, она верещала, пытаясь меня столкнуть, но я в бессознательности утратил всякую мобильность. Пришлось Потягину и Урбанайтесу переворачивать меня на бок, я при этом весьма неудачно зацепился за Октябринину рубашку и вырвал из нее огромный клок.

Но они меня все-таки привязали. Дураки. Собирались меня сечь плетьми, а привязали спиной! Я вот сечь Ахлюстина не собирался и поэтому тоже привязал его спиной – дал им знак, толстый намек… Но эти болваны были ослеплены ненавистью, ничего не поняли. Руки за столб, стянули веревками. Сорвали фляжку с пояса и вылили мне на голову чудесную газированную воду, хорошо хоть без сахара.

Я очнулся, открыл глаза и тут же увидел перед собой перекошенную физиономию Октябрины.

– Это для тебя пробуждение станет неприятным сюрпризом! – прошипела мне в ухо Октябрина. – Неприятным!

Как тысяча кобр, прямо страшно сделалось.

Я застонал.

– Очнулся! – обрадовалась Октябрина. – Давай, просыпайся!

Девушка с фамилией птицы схватила меня за волосы и как следует потрясла голову.

Я тут же спросил:

– Как самочувствие, красавица? Нос не болит?

Октябрина тут же ударила меня кулаком. В зубы. Рассекла губу, я почувствовал вкус крови, приятно.

– А я думал, ты меня поцелуешь…

Она стукнула меня еще раз. Теперь по уху.

– А еще ночью ты хотела мне это ухо отгрызть…

– Сейчас ты получишь! – завопила мне Октябрина в другое ухо. – Сейчас!

Она выхватила у Урбанайтеса плетку и принялась меня лупить. Не разбираясь – по рукам, ногам, лицу, одним словом, куда ни попадя.

Меня никогда не лупили плеткой, это был интересный опыт. Не так больно, как мне представлялось. Терпимо. Но кричал я жутко. Если бы кто со стороны услышал, волосы бы у него зашевелились. Наверное, потом заболит, но это будет потом, завтра. Послезавтра покроюсь коростой. Биогелем не буду пользоваться, шрамы останутся. У меня будут настоящие шрамы!

Главное, чтобы эта бешеная красавица не кинулась кусаться. Шрамы одно, укусы – совсем другое. Хотя можно будет врать, что это меня волки так.

– Хватит, – Урбанайтес перехватил плетку. – Уже тридцать ударов, с него хватит…

– Нет, не хватит! – влез Потягин.

Потягин работал ощутимее. В смысле того, что больнее. Хорошо хоть плетку я взял специальную, реконструкторскую – она лупит в треть силы, кожу только рассекает, в мясо не углубляется. Но все равно приятного мало. К тому же Потягин что-то разошелся, во вкус вошел. Так что под конец мне стало действительно больно. И вот когда я стал подозревать, что немного ошибся в расчетах, послышался голос:

– Остановитесь! Остановитесь немедленно!

Потягин прекратил меня лупить. Октябрина охнула. Ахлюстин проснулся. Все, все сработало идеально. Как я и рассчитал.

Я гений.

Это оказалось даже интересней реконструкции. В реконструкции все определено заранее, каждый знает свое место и свой маневр, нет творчества. А здесь…

Нет, я все-таки велик! Взял четверых самых обычных ребят и за несколько дней превратил их в настоящих зверей! Колоссально! Мой эксперимент войдет в учебники! Надо только придумать этому название. Манипуляция… Экстремальная манипуляция! Вот как я назову свое искусство!

– Отпустите его немедленно! – Ахлюстин с трудом поднялся на ноги. – Дураки! Просто дураки… Вы что, так ничего и не поняли?

– Ярослав! – Октябрина подскочила к Ахлюстину. – Ярослав! Он хотел… тебя избить! Он нас хотел заставить!

– Точно! – с другой стороны подлетел Потягин. – Он хотел плеткой! А мы его сами! Представь! Мы сами! Его! Он попался!

Урбанайтес смотрел на это растерянно, не знал, бедняга, как реагировать.

– Да это вы попались! – Ахлюстин указал на меня. – Вы! Он вас как кроликов! Нас как кроликов! Всех!

Ахлюстин воздел руки к небу. Искренне, но как-то уж очень театрально.

И тут я позволил себе рассмеяться. Я хохотал, как сорок восемь гамадрилов, даже сквозь боль, сквозь ломоту в вывернутых руках.

– «Чугунная Дубрава»! – смеялся я. – Теперь решено! Вы будете так называться! Или все-таки «Дубрава-Д»?! «Д» – такая многозначительная буква, не правда ли, Октябрина?

Октябрина позеленела.

– Я его убью, – пообещала она. – Прямо сейчас. Убью его…

– Убей себя, – посоветовал я. – И даже больше, как говорили наши далекие предки – убей себя об стену!

Даже добавил для закрепления эффекта:

– Дура конопатая.

Снова засмеялся. А они на меня глазели. А потом Ахлюстин повторил:

– Он выиграл.

Глава 10

Четыре шага

– Я выиграл, – сказал я.

Я стоял на пляже. Ахлюстин отвязал меня от столба, и я, покачиваясь, побрел к морю. На пляж. Они шагали за мной. Молча.

На берегу я остановился и повернулся к ним.

Море волновалось, надвигался шторм, ветер дул с воды, даже не ветер, можно сказать, легкий ураган, он бросал в лицо острые песчинки. Наверное, я был похож на Пушкина, того, что на картине Айвазовского, но рисовал его не сам Айвазовский, а кто, я уже забыл. Пушкин там так еще смотрит в даль. Правда, он там не на пляже, а на валунах, но пляж тоже пойдет. И погода как раз подходящая.

Как раз для последней точки.

– Вы потерпели фиаско, – сказал я. – Полное и безоговорочное. А я выиграл. Ярослав прав.

Молчали.

– Я выиграл, – повторил я, – вы безобразны.

– Но… – Потягин не мог смириться просто так, Потягин должен был возражать.

Я остановил его взмахом руки.

– Ты, Виталий Потягин, пытался отравить меня квасом – это низость. Я полагал, ты устроишь что-то более благородное, как-никак председатель дискуссионного клуба «Дубрава»! Это низко и позорно. Я бы на твоем месте устроился в цирк!

Потягин потупился. Наверное, ему на самом деле было стыдно.

– Да, предводитель «дубравцев» показал себя с наилучшей стороны. Он – просто воплощение добра, я бы сказал даже по-другому – он Воин Добра! Впрочем, остальные тоже отличились. Взять, к примеру, Октябрину… Или нет, зачем ее брать, с ней и так все ясно. Взять Ярослава…

– Ярика не трогай! – прошипел Потягин. – Он один…

Я икнул. Специально и громко, эти вздрогнули.

– Тут ты, Потягин, пожалуй, прав, – сказал я. – Тут ты в десятку. Хлюст меня удивил. Не поддался. Уважаю его. Впрочем, исключения лишь подтверждают правила. В целом же мой эксперимент вполне удался. Даже больше чем удался – я предполагал, что мне понадобится около месяца, а вам хватило всего недели. За неделю с вас слетела вся шелуха, и вы предстали в своем истинном свете!

Потягин сжал кулаки.

– О, ты опять хочешь меня поколотить! – восхитился я. – На ботах натренировался? А где твоя плетка?

Потягин стух.

– Бунт подавлен?

Они промолчали.

– Эх вы, садисты, – укоризненно сказал я. – Настоящие живодеры. Гестаповская гвардия. Изуверы! Инквизиторы-самоучки!

– Может быть, – с горечью сказала Октябрина. – Я думаю, что ты прав. К сожалению… К сожалению, у всех нас оказались недостатки, мы оказались слабыми, и ты этим ловко воспользовался… Ты нас провел…

– И мы показали себя не с лучшей стороны, – почти что всхлипнул Потягин.

– Это уж точно, – улыбнулся я, – особенно ты, сеньор Потягин. Знаешь, раньше таких, как ты, называли потогонами. Потому что вы выжимали из несчастных ботов все соки! Вас всех бы так называли! И при первой же возможности вешали на пальмах! Вы – самые натуральные мелкие негодяи!

– Это так, – снова согласилась Октябрина. – Мы – мелкие негодяи. Зато ты – крупный негодяй! И то, что мы проиграли, совсем не означает, что ты победил!

Я расхохотался.

– Так и знал, что дело закончится дешевыми парадоксами, – сказал я. – Я победил безоговорочно, но никто из вас не хочет признать этот факт. Понимаю. Однако это все, дорогая Октябрина, философия. Причем самого пошлого, кухонного розлива. Цель нашего опыта – доказать, что темная сторона есть в каждом. И мы это с успехом проделали! У вас был выбор. Вы могли поступить, как Ахлюстин. Я не заставлял вас лупить ботов плетками!

– Но ты же сам сказал! – перебила Октябрина. – Ты же сам сказал, что ничего страшного в том, что мы будем стимулировать…

– Истязать, – поправил я. – Истязать ботов. Как делали ваши духовные предшественники пятьсот лет назад. Да, я сказал, что в этом нет ничего аморального. Я сказал, а вы радостно согласились! А если бы я велел вам с небоскреба прыгнуть, вы тоже прыгнули бы?! Но даже если не брать ботов. Если не брать… Вы начали с ботов, а закончили мной!

Я повернулся к злодеям спиной.

– Ты сам виноват! – выкрикнул Потягин. – Ты нас вынудил!

Я захлопал в ладоши.

– Ты нас действительно вынудил, – понуро сказала Октябрина. – Вынудил…

Ахлюстин и Урбанайтес молчали.

– Вы Нюрнбергский трибунал помните? – спросил я. – На истории должны были проходить. Так там все эти убийцы тоже все время говорили – нас заставили, мы не виноваты! Виноваты!

Я ткнул пальцем в каждого, кроме Ахлюстина.

– Каждый виноват! Каждый. Выбор есть всегда.

Потягин хотел что-то сказать и даже сделал подкрепляющее движение кулаком, но не сказал, будто словом подавился.

– Заметьте, я ни разу вас не ударил! – продолжал я. – Ни разу! А вы просто шкуру с меня спустили! Вы озверели! Да, именно озверели! Вы могли честно проиграть. Но вы не пожелали! В вас взыграли темные амбиции, каждый захотел победить, каждый захотел получить Лунную Карту!

Я достал из кармана серебряный прямоугольник.

– Нате, я вам ее дарю! – я с презрением швырнул Карту на песок.

Они стояли, не шелохнувшись. Я и не сомневался, что они не возьмут – это было бы слишком большим унижением.

– Нельзя быть немножечко нечестным, – закончил я. – Надеюсь, это станет для вас серьезным уроком!

– И для тебя тоже, – сказал Ахлюстин.

Я посмотрел на него. И почувствовал. Ахлюстин что-то задумал.

По плану сейчас они должны были сидеть на земле, посыпать голову пеплом, кусать друг друга за локти, расцарапывать поникшие плечи и громко рыдать. А я должен был ходить над ними и укоряюще читать нравственные нотации. А потом вызвать корабль, сгрузить их туда и с поношением отправить домой, в родную Киргизию.

Но в план вкралась ошибка.

По имени Ахлюстин Ярослав.

Ахлюстин Ярослав не испытывал никаких угрызений совести, и даже наоборот, он явно считал, что эти угрызения должен испытывать я.

В следующую секунду я понял.

Я прыгнул в сторону, упал, перекатился, вскочил на ноги.

– А вот и он, братцы живодеры! – ухмыльнулся я. – Спартак! Емельян Пугачев Иванович! Сейчас воздаст отмщенье мне!

– Эх ты, – сказал с сожалением Ахлюстин. – Ты ведь на самом деле проиграл. А ты тут кувыркаешься…

– То есть переименовывать свой «Батискаф» вы не собираетесь? – усмехнулся я.

– Отчего же, – Ахлюстин наклонился и выудил из песка Лунную Карту, – отчего же, переименуем. Как ты там предлагал, «Дубрава»?

– «Дубрава», – подтвердил я. – Но лучше «Дубрава-Д».

– «Дубрава-Д» так «Дубрава-Д». Как договаривались.

И Ахлюстин сломал Лунную Карту. И швырнул обломки в воду.

Я чуть не охнул. А в глазах у Потягина просияло такое дикое восхищение, что я чуть не зажмурился от блеска. Теперь Ахлюстин стал героем Потягина на веки вечные.

– Не нужна нам твоя Карта, – сказал Ахлюстин. – Не нужна.

– Но в «Дубраву-Д» переименуетесь? – уточнил я.

– Как договаривались.

– Значит, я все-таки победил?

Ахлюстин помотал головой. Сейчас скажет, что я победил технически, но морально нет. А даже напротив – это они, никчемная банда рабовладельцев и угнетателей, возвысились надо мной на недосягаемые нравственные высоты, а я навсегда остался внизу, барахтающимся в золе и нечистотах.

– Нас ты победил, – Ахлюстин старался смотреть мне в глаза. – Может быть, даже раздавил. Кого-то. Во всяком случае, мы надолго все это запомним. Но и ты запомнишь. Своей душе ты нанес ущерб не меньший, чем нашим. Любая победа имеет свою обратную сторону…

Сейчас расскажет про пиррову победу. Это когда побеждаешь, но лучше уж было проиграть, выпрыгнуть с дирижабля еще до начала сражения… Короче, скука.

– Вот и хорошо, – улыбнулся я. – Мы пришли к обоюдному решению, вы переименовываетесь в «Дубраву-Д», я вас отпускаю. Даже корабль вам вызову.

– Это еще не все, Жуткин, – Ахлюстин хрустнул плечами. – Надо поставить точку. Есть еще один вопрос…

– Я так и знал, – усмехнулся я. – Сейчас они будут меня бить. Зачем меня бить, Хлюст, меня твои друзья уже побили сегодня?!

Но во взгляде у Ахлюстина проскочило что-то такое озорно-неприятное, что я вдруг понял – бить меня они не будут. Сделают что-нибудь погаже.

– Сейчас я его… – потерянно сказал Урбанайтес.

– Погоди, – остановил Ахлюстин. – Погоди, я хочу его спросить…

Ахлюстин уставился на меня.

– И о чем же ты хочешь меня спросить? – прищурился я. – Спроси меня об Октябрине, она смешно царапается…

– Я о другом тебя хочу спросить, – Ахлюстин смотрел мне в глаза. – О другом. Мы осознали свою глупость.

– И подлость, – добавил я.

– Хорошо, и подлость. И мы признаем, что в нас есть зло.

Октябрина и Потягин недовольно забухтели, но Ахлюстин остановил их движением головы.

– Мы признаем и согласны переименоваться. Но и ты должен признать, что твои методы…

– Ничего признавать не буду! – перебил я. – Никогда! Я ничего не признаю!

– Но мы могли бы вернуться домой вместе, по-человечески. Если ты осознал…

– Ничего он не осознал! – щелкнула зубами Октябрина. – Он неисправим!

– Она права! Я ничего не осознал! И никуда я с вами не поеду!

– Как знаешь, – вздохнул Ахлюстин.

И снова стал опасен.

Конечно, эта рабовладельческая троица противостоять мне не могла, слишком вымотаны. Но Ахлюстин держался бодро, к тому же на лице у него просто читалось: «Я знаю, что надо сделать с этим гадом!»

Я не ошибся.

– Сейчас, ребята, мы немного проучим нашего строптивого победителя, – сказал Ахлюстин.

И подмигнул мне хитрым глазом.

Но я успел. Ахлюстин рванул вперед, попытался схватить меня за плечо, я отскочил назад, правой ногой поддел песок, швырнул его Ахлюстину в глаза.

– Хватайте его! – крикнул наш боксер-мыслитель.

Глупый Потягин попытался схватить меня, ага, двадцать два за форточку! Я наклонил голову и боднул Потягина в подбородок.

Крепко так, зубы точно потрескались.

Шансы у меня имелись. Во-первых, я в неплохой физической форме. Во-вторых, я хорошо питался в последнее время, плавал и как следует отдыхал. Сухожилия укрепились, белые волокна моих мышц утолщились, в красных образовался достаточный запас гликогена. Так что истощенная троица меня не очень волновала. А Ахлюстин – другое дело. Я был просто уверен, что он что-то мне припас, пакость какую-то…

Я побежал вдоль берега. Надо было просто оторваться, отсидеться в джунглях, потом к тайнику – там НЗ, там трансмиттер… И через три часа дома. Главное – убежать.

Вся компания припустила за мной. Потягин и Октябрина первые, за ними Урбанайтес, сам Ахлюстин держался поодаль, скорость особую не развивал, но и не отставал. Точно что-то задумал.

Пробежали мы километра полтора. Эти три товарища отстали быстро – слишком много греха приняли на душу, с такой тяжестью не поскачешь. Я решил, что пробегу еще километра три – береговая линия позволяет, а потом развернусь к Ахлюстину. С ним одним у меня шансов немного. Но вмешался сторонний фактор, в Ахлюстине я не ошибся. В его предусмотрительности.

Боты. Они выскочили из буша. Видимо, все это время они бежали по лесу параллельно берегу, а теперь Ахлюстин подал невидимый сигнал, и они выскочили.

Я не испугался – перепрограммировать роботов на оказание физического воздействия на человека нельзя. Наскочить на меня и скрутить руки боты не могли, но Ахлюстин на то и был Ахлюстиным, человеком, который продолжал удивлять.

Боты не нападали.

Боты мешали.

Сначала я не понял. Они забежали вперед, выстроились в шеренгу и стали медленно замедлять ход, так что очень скоро я начал наступать им на пятки.

Никогда не наступали на пятку боту? Это неприятно. Пятки у ботов острые. А я наступил на эти пятки четыре раза. Скорость упала. Я рявкнул на ботов, приказал им разойтись, они разошлись, но уже через минуту вновь забежали вперед и стали подставлять мне свои конечности. И каждые пятьдесят метров мне приходилось орать на них, чтобы расступились.

Такой бег по пяткам изматывал гораздо сильнее обычного, уже через километр я понял, что оторваться от Ахлюстина не получится. К тому же боты использовали новую тактику – теперь они не просто забегали, теперь они еще и укладывались на песке, так что мне приходилось перепрыгивать через железные спины.

Еще через полкилометра я скис. Остановился. Боты окружили.

– Вон разошлись! – рыкнул я.

Боты разбрелись, но недалеко, метров на пятнадцать. И тут мне пришла в голову отличная идея.

– Лежать! – крикнул я.

Боты послушно легли.

Я двинул в море. Как я раньше об этом не подумал? Боты слишком тяжелые, плавать не умеют. Могут ходить по дну, а плавать нет, только топорами.

Ахлюстин что-то завопил, боты вскочили и последовали за мной, пытаясь отгородить меня от морских просторов. Я вновь на них прикрикнул. Шарахнулись в стороны. Как назло, море было мелкое, а дно остро-каменистое, я то и дело оскальзывался и удалялся от берега медленно.

Оглянулся. Ахлюстин вертел что-то над головой, солнце светило в глаза, я не заметил, что именно он там делает. Наступил на что-то колючее, еж, наверное, ногу прострелило, я ойкнул и сел. Боты заботливо протянули руки, помочь хотели, предатели. Я их расшугал и поднялся сам. Ступать на левую ногу было нельзя, прыгать по камням на одной ноге тоже. Поэтому я все-таки ступил на левую.

Больно. Завыл, как сирена. Даже как две.

Заругался. Всеми теми чудесными могучими словами, которыми ругались наши предки триста и даже четыреста лет назад.

Не знаю, то ли от моей ярости, то ли от внутренней энергии этих выражений боты расступились. И я остался один – как раненый лев в окружении кровожадных масаев.

Но я все же сделал четыре шага.

Потом в воздухе засвистело и стало больно и темно.

Глава 11

Ведьмин круг

Я победил. Хотя стоять было неудобно. Руки были закованы в кандалы и подтянуты к старому ржавому блоку. Блок, в свою очередь, накрепко крепился к столбу. К тому самому. Опять. Быть прикованным к столбу второй раз за день я не рассчитывал. Но в ошибках и в неожиданностях вся прелесть жизни, я уже говорил.

Напротив меня стояла Октябрина с граммофоном. Это тоже было довольно неожиданно.

– Осторожнее, солнышко, – сказал я, – а то еще надорвешься! Потом с шестом не сможешь прыгать! То есть с вышки. Ты же с вышки на лошади прыгаешь, это высокий спорт…

Октябрина поставила аппарат на землю.

– Ты здесь неделю проторчишь! – злобно пообещал мне Потягин.

Он тоже тут был. Все они тут, вся компания. И я. Как всегда один, как всегда против всех.

– Неделю!

Расхохотался Потягину в лицо.

– Знаешь, Виталя, – сказал я. – Ты продолжаешь оставаться жалок. Впрочем, ты всю жизнь жалок. Тебя презирают все, даже твои коллеги.

– Меня не презирают!

– Урбанайтес называл тебя червяком! А Ахлюстин… Ахлюстин слепил из навоза фигурку, написал на ней «Виталя» и повесил ее!

– Что?!

– Я не вешал фигурку из навоза с надписью «Виталя»! – заверил Ахлюстин.

Стоял со своим ковчегом, обнимал его, как первоклассник букварь. Наверное, всю ночь советовался со своим прапра – что со мной делать?

До чего дремучие все же типы, подумал я. Просто Зимбабве в шестнадцатом веке! Готовы друг друга сожрать без лука! Не, мне нужен отпуск.

– Не слушайте его! – вмешалась Октябрина. – Он же все это специально говорит! Чтобы нас поссорить! У него не язык, а жало!

– Ты мне тоже нравишься, красотуля! – я послал Октябрине воздушный поцелуй. – Ты не переживай, я на тебя зла не держу, я только на них его держу. А тебя я понимаю. Месть покинутой женщины может быть страшна…

– Какая месть? – Ахлюстин поглядел на Октябрину с подозрением.

– Ну как какая, как раньше говорилось – барин поматросил и с обрыва сбросил…

Октябрина влупила мне пощечину. Ах как хорошо!

– Надо ему рот заклеить, – хрустнул зубами сметливый Урбанайтес. – А то он нас опять всех рассорит! У меня есть лента…

– Заклей лучше свои мозги, – посоветовал я. – А то из них опилки сыплются. С такими мозгами ты, мой твердолобый Фома, всю жизнь будешь у Потягина на посылках… Пардон, шевалье, теперь у Ахлюстина на посылках, теперь он у нас в чингачгуках!

Потягин покрылся помидорными пятнами.

– Смотрите, друзья, как чудесно все изменилось за время нашего путешествия! – я окинул подчеркнуто беспечным взглядом окрестности. – Вы открыли в себе много нового! Изменились жизненные ценности! Раньше вождем и группенфюрером был Потягин, теперь он низвергнут с пьедестала, теперь самый главный – Ахлюстин! Великий Ахлюстин, справедливый Ахлюстин!

Покраснел уже Ахлюстин.

– Антон Уткин, ты просто змея, – объявила Октябрина. – Я таких еще не видела…

– Лучше называй меня как раньше, Ужиком. А я буду тебя Тяпой, первая любовь – это тебе не грабли, не ржавеет… Скажи мне, дорогуша, зачем ты тогда нарядилась обезьянкой? – не удержался я.

Ахлюстин блеснул глазом.

– А, понимаю. Ты, наверное, любишь животных. Ярослав, а у тебя случайно нет костюма гориллы? Знаешь, это будет интересно… Хотя я на твоем месте опасался бы – девушка, переодевающаяся по ночам в шимпанзе, может быть опасна. Вот взять Потягина – он переодевался рогаликом…

– Я не переодевался рогаликом! – взвизгнул Потягин. – Ты тут не неделю, ты тут месяц проторчишь! Руки у тебя отвалятся!

Я вздохнул. Надо было продолжать. До конца. Как говорил Ахлюстин – поставить последнюю точку. Я сказал:

– Потягин, я думал, ты обычный рабовладелец средней руки, так, живодер-любитель. Но ты метишь выше, в инквизиторы! Я бы тебе поаплодировал, да руки заняты, извини, братишка. Знаешь, когда мы будем реконструировать Реконкисту, я приглашу тебя на роль Торквемады. Слыхал о таком?

Потягин, несдержанный Потягин, кинулся ко мне с грозными намерениями, но Октябрина и Урбанайтес его остановили.

– Не волнуйся, Антон, ты тут месяц не пробудешь, – успокоил меня Ахлюстин. – И даже неделю ты не пробудешь, мы все-таки не садисты, как ты хочешь представить…

– За всех бы я не ручался, – успел вставить я.

– Три дня будет достаточно, – определил мою судьбу Ахлюстин.

– А как вы отсюда выберетесь? – вопросил я. – Свяжете плот из тростника, парус из соплей?

– Не переживай, – успокоил меня Урбанайтес, – я поставил вихрелет на автовозврат, он прилетает каждую неделю. Так что мы очень скоро будем дома.

– И через три дня мы вызовем сюда Карантинную Службу, – добавил Ахлюстин.

– Разумеется, анонимно? – кисельно поинтересовался я. – Конечно, анонимно! Не вздумайте звонить по открытому каналу – Карантинная Служба вычислит вас в два счета! И спросит – а как же вы оставили беззащитного человека, которого вы до этого истязали плетьми, которого вы бросили в море… Кстати, Ярослав, а чем это ты в меня запустил? Боло?

– Боло, – подтвердил Ахлюстин.

– Я так и подумал. Ваша компания истязала меня, потом бросила здесь в беспомощном состоянии на растерзание диким зверям? Вас об этом спросят. И еще спросят – что вы вообще на этом побережье делали? Чем занимались? В Римскую империю играли? Или что-то совсем безумное?

Ахлюстин плюнул.

И первый раз за все это время я был поражен. Укушен в ухо бесноватой пчелой.

У нас плюют чрезвычайно редко, я почти не видел, как у нас плюют, по пальцам одной руки можно пересчитать. И вот Ахлюстин плюнул. Как положено, как в старину. Слюной. Она расплющилась по земле неровной, похожей на ладонь звездочкой. Ахлюстин поглядел на эту звездочку и расплющил ее ботинком. После этого он достал из сумки книгу.

Не ковчежец в виде гроба. Ожидания мои, увы, не оправдались. Книга. Здоровенная, тяжелая, на вид вполне средневековая, с застежками, поеденными плесенью, коричневым переплетом. Я еще немного надеялся, что это какая-то родовая книга, в нее предки Урбанайтеса записывали самые важные события в жизни, рождение детей, рецепты маринованной сельди, даты первых звездных экспедиций и последних солнечных затмений. Но Ахлюстин кивнул Андрэ, тот приблизился, и боксер вручил боту сей фолиант.

Я от удивления присел даже, и кандалы впились в запястья.

Жаль, что себя со стороны не вижу, подумал я. Я, наверное, очень неплохо сейчас со стороны выгляжу. Враги приковывают меня к скале, скоро прилетит орел клевать мою селезенку, жаль, что погода опять наладилась, ровная, теплая. Тут бы бурю! Надо было поговорить с Магистром, у нас в Ордене есть отличный специалист по погоде, хоть торнадо, хоть ураган, все организовать может, а тут погода меняется просто на глазах…

Камеры! Надо было везде расклеить камеры! Чтобы весь этот пир духа зафиксировать! Вот была бы потеха! Жаль, что поздно додумался, когда меня уже к столбу приковали.

А потом бы рассылал этим по почте. Вот, садится Октябрина через десять лет отобедать в кругу семьи, съесть щей или леща с гречневой кашей, а тут начинается трансляция – как она в юном возрасте била плетьми несчастного мальчика…

Какой удар по аппетиту!

– Тебя лечить будут! – пообещал мне Потягин. – Долго! Очень долго!

– Его лечить бесполезно, – возразила Октябрина. – Ему надо в воспитательный лагерь.

– Отличная идея, – согласился Урбанайтес. – Лагерь ему не помешает.

Самим им всем лагерь не помешал бы. Умники.

– Дурачье тифозное, – сказал я, – последний лагерь для воспитания закрыли тридцать лет назад! Меня в ваш лагерь уже два раза пытались отправить! Да только некуда отправлять! Я сам вас туда отправлю…

Потягин попытался дернуться еще раз, однако Урбанайтес и Октябрина перехватили его и повели к берегу.

– Будьте осторожны! – напутствовал я во-след. – В этом районе полно пиратов!

Но они даже не оглянулись. Исчезли в зарослях. Остался один Ахлюстин.

– Будь здоров, – Ахлюстин поглядел на меня с сожалением. – Может быть, потом, когда ты станешь человеком, мы еще…

– Ахлюстин, сваливай, а? Не хочу твои проповеди выслушивать. Может, цепи все-таки снимете?

– Это чтобы у тебя не было соблазна сбежать, – Ахлюстин развернулся и отправился вслед за своими друзьями.

– Я буду по вам скучать! – кричал я им вслед. – Октябрина, не забывай меня, крошка, прости, если сможешь! Я буду тебя всегда помнить, любимая!

Все. Удалились. Я остался один.

Октябрина вернулась.

– Прощальный поцелуй? – ухмыльнулся я. – Я давно этого ждал, мы остались тет-а-тет…

Октябрина присела возле граммофона, принялась крутить ручку. Поставила иглу на пластинку и ушла. А я остался. Я, Андрэ с родовой энциклопедией и «Марш энтузиастов». А когда пластинка закончилась, я остался совсем один.

С ботами.

Они стояли вокруг меня. Метрах в десяти. Блестящие и молчаливые. Плотным кругом, вся сотня. Ведьмин круг. Не шевелились, Ахлюстин их отключил. Каким-то неведомым мне способом, видимо, в кибертехнике разбирается. Собрал их, велел смотреть на меня и отключил.

И они смотрят. Мертвыми глазами. Одного Андрэ оставил в рабочем состоянии…

Андрэ. Он стоял с книгой под мышкой. И смотрел на меня вопросительно. Мне не хотелось с ним разговаривать. Я даже не знал, чего мне хотелось. Видимо, все эти три дня Андрэ должен был кормить меня, поить и развлекать чтением. А я ведь их тоже чтением развлекал… Книга «Для благочестивых мальчиков и девочек»…

Да, не рой другому котлован, обвалишься в него конкретно – язык древних удивительно ярок и лаконичен.

Что-то щелкнуло над головой. Цепи ослабли, и я смог сесть. Это называется гуманизм. Правда, отойти дальше, чем на метр, от столба у меня все равно не получилось. Оказался на поводке, как Дружок.

Стал думать. История закончилась, но несколько вопросов продолжали оставаться открытыми.

Жук. Сильфида эта. Или сильфид. Не знаю точно. Я так и не понял, как он появился в ружье. Кто подложил? Непонятно…

Бараки в лесу. Так и не проверил. А надо было, кто его знает, что там на самом деле. Местность странная… Вся эта Латинская Америка странная местность, что тут только не происходило…

Загадки. Несколько загадок – это всегда хорошо. Закрытые двери – вещь удивительно скучная, скучнее нее только кирпичные стены. Я вот лично люблю книжки, в которых остаются загадки. Где не совсем ясно, кто убил. Где не до конца ясно, что будет там, за обложкой. Этому и Магистр учил. В любой истории всегда должна быть тайна. Клад Стеньки Разина, источник вечной жизни Кортеса, исчезновение Четвертой марсианской экспедиции. Если знать все разгадки, то жить станет неинтересно.

И я не хотел их знать.

Сидел, отдыхал. Иногда, чтобы не скучать, пытался снять кандалы. Не очень получалось. Просил Андрэ снять кандалы, Андрэ не реагировал, Ахлюстин его тоже подкрутил, и теперь бот не очень хорошо мне подчинялся.

Нет, если мне будет грозить серьезная опасность, Андрэ мне поможет… А так – нет.

Вечером, когда стемнело, мне стало совсем грустно.

– Ладно, – сказал я Андрэ, – не хочешь мне помочь, так давай, почитай мне что-нибудь. Из этой книги. Там наверняка какой-нибудь роман воспитания. Давай, воспитывай меня, поднимай на высокие духовные уровни, я ценю классику.

– Слушаюсь, масса.

– Не называй меня больше так, – велел я. – Реконструкция закончилась. Называй меня просто Антон.

– Хорошо, Антон.

Андрэ совершенно по-человечески послюнявил пальцы и открыл книгу.

– Ну что там?

Бот молчал. Листал страницы и молчал.

– Что такое? – спросил я. – Почему молчишь?

– Здесь нет никаких букв, – ответил бот. – Книга пуста.

– Как пуста?

– Абсолютно пуста. Только бумага. Плотность около ста…

– Постой, – остановил я бота. – Посмотри в других спектрах.

– Конечно.

Бот принялся вращать глазами.

– Нет, ничего, – подтвердил он через минуту. – Во всех спектрах, доступных моей визуальной системе, не наблюдается ничего. Книга пуста.

Я хотел было со злобы приказать боту порвать эту книгу и сжечь, но передумал. Наверняка этот Ахлюстин мне ее неспроста подарил. С каким-то смыслом или подсмыслом, с какой-то непростотой.

– Дай сюда!

Бот протянул мне книгу. Книга как книга, ручной переплет, произведение искусства. Несколько первых страниц выдраны с мясом. Вероятно, Ахлюстин вел дневник. И теперь, вероятно, он хотел, чтобы дневник вел я. Записывал. Чтобы это была летопись моего перевоспитания, роста над самим собой.

А чем мне писать, голубчики? Кровью?

И тут мне пришла в голову прекрасная идея – я понял, что эта книга в будущем сослужит мне прекрасную службу. Я буду писать в ней свои воспоминания. Мемуар. Надо ведь оставить потомкам свидетельства моего героического пути.

И я их оставлю. Запишу с подробностями, с присущим мне юмором, с литературным талантом, с правдивостью и точностью.

А пока мне стоит поспать.

Я взял у бота книжку, положил ее под голову и уснул, убаюканный своими будущими свершениями, и мне снились удивительно приятные сны, в основном про полеты меж звезд.

Проснулся ночью. Неожиданно и неприятно, что-то вокруг было не то, угроза какая-то.

Звезды светили необычайно ярко, казалось, что они висят буквально над деревьями. И было очень тихо – верный признак. Ни тебе плеска волн, ни шороха листьев, даже пальмовых воров не слышно, мир как будто выключили.

Я сел, прислонился к столбу. Андрэ не видно. А остальные стоят кругом. Как мертвецы какие-то…

Стало неприятно. Я почувствовал, как по спине пополз холод. Сразу вспомнились легенды про взбесившихся роботов, страшилки, которые мы рассказывали в походе у костра. Как роботы нападают…

Конечно, чушь. Чушь, небывальщина. Боты стояли, не двигаясь, но мне все время казалось, что за моей спиной они шевелятся. Перемигиваются, приближаются…

Я обернулся, цепь звякнула, и от этого звяка меня пробрало холодом еще шибче. Звук получился мертвецкий и тоскливый, я почувствовал себя одиноким, самым одиноким человеком на свете.

Если честно, я готов был позвать на помощь.

Все так же тихо, очень тихо, чтобы нарушить эту тишину, я стал свистеть. «Марш энтузиастов», первое, что пришло в голову. Не знаю, сколько я его свистел, остановился, когда губы заболели.

Джунгли были темны и беззвучны. Так не должно было быть, в джунглях ночью полно всевозможных звуков, все время кого-то жрут… Почему тут такая тишина? И почему я раньше этого не замечал? Так тихо не должно быть, не должно…

И прежние мысли вернулись. Может, тут действительно что-то не то? Потягин, длинные бараки, руины, Злыднев Бряг… А я и не посмотрел… А вдруг здесь и на самом деле… Зомби… Какие еще зомби вообще?! Нет, три ночи здесь не хочу, спасибо Ахлюстину… Может, я все-таки перегнул палку? Может, не надо было с ними так перекручивать?

Так я подумал.

А потом среди ветвей стали загораться глаза.

Это долгопяты, убеждал себя я. Долгопяты, ярмаяху, демоны чего-то там. Ничего страшного, это не зомби, никаких зомби не бывает…

Ничего страшного, это не зло, это мелкие неприятности…

Черничная Чайка

Глава 1

Гримасы футурологии

Джунгли были темны и беззвучны. Так не должно было быть, в джунглях ночью полно всевозможных звуков, все время кого-то жрут… Почему тут такая тишина? И почему я раньше этого не замечал? Так тихо не должно быть, не должно.

Я сел, прислонился к столбу. Андрэ не видно. А остальные стоят кругом. Как мертвецы какие-то…

Стало неприятно. Я почувствовал, как по спине пополз холод. Сразу вспомнились легенды про взбесившихся роботов, страшилки, которые мы рассказывали в походе у костра. Как роботы нападают…

Конечно, чушь. Чушь, небывальщина. Боты стояли не двигаясь, но мне все время казалось, что за моей спиной они шевелятся. Перемигиваются, приближаются…

Я обернулся, цепь звякнула, и от этого звяка меня пробрало холодом еще шибче. Звук получился какой-то мертвецкий и тоскливый, я почувствовал себя одиноким, самым одиноким человеком на свете.

…А потом среди ветвей начали загораться глаза.

И тут я, конечно же, проснулся. В холодном, заметьте, поту, как герой настоящего готического романа. Даже неприлично. Даже эмаль на клыках трескается. С неприятным хрустом.

Так я, наверное, полмесяца просыпался, пришлось потом к зубоделу бежать, восстанавливать зубное хозяйство. Восстанавливал и думал – прав ли я был? Прав ли я был, что пожалел этих, батискафовцев? Что не вверг их в пучины и стражища, чтоб взывали они ко мне, в грязи пресмыкаясь, с мольбами и жалобным воем, копытца свои растопырив, дрыгаясь костями и соплями брызжа.[1]

Думал так, думал сяк, к мировому опыту обращался, а потом уже не до рефлексий стало, над головой затрещало. Как шутили древние – капли расплавленного железа стали капать на казенные сапоги.

Читали «Будущее здесь»? Я еще в восемь лет утянул у прадедушки с пыльной этажерки. Толстенная такая книга, а смешная – просто головой о косяк стучался. Автор Г. Златоборский, известный в свое время футуролог. Но, по-моему, он не футуролог, а обыкновенный фантаст, и даже, пожалуй, сказочник-лапотник – ни одно его предсказание толком не сбылось, только стратосферу сотрясал.

Телепортация. Никаких телепортов на улицах наших городов нет, хотя сам принцип известен давно. Однако телепортация критически меняет молекулярную структуру объектов, поэтому мгновенно перебросить вещество даже на расстояние одного метра не получается. Получается каша. А посему мы летаем. Как в самой дремучей древности – на флаерах, глайдерах, скутерах, вертолетах, много техники напридумывали, хоть в колодец сбрасывай.

Никакой еды из тюбиков, тут вообще все как раньше, ну разве что научились выращивать мясо отдельно от коров, а так… Та же самая жарка, варка, фритюр. И даже больше – рестораны и всякие другие полезнейшие общепиты вышли из моды, все как сумасшедшие готовят еду своими руками.

Никаких энергоконвертеров – сыплешь мусор, получаются мегаватты. Энергия вырабатывается универсальными накопителями – спиральными кристаллами, которые могут трансформировать все – от энергии вращения Земли до температуры, выделяемой телом, – в каждом приборе эти кристаллы, все на автономном обеспечении. А там, где энергии требуется много, – накопители. Чрезвычайно емкие. Один дурачок надрезал накопитель алмазным лазером и запустил его в озерцо средних размеров. Вода кипела трое суток.

Или взять хотя бы связь. Основываясь на бурном развитии коммуникационных технологий в начале тысячелетия, все как один предсказывали грядущую революцию в этой области. Однако уже через сто лет развития технологий эфирной связи стало ясно, что пользы от нее меньше, чем вреда. Середина двадцать первого века принесла сразу несколько серьезных эпидемий мозговых расстройств, возникавших у людей, предки которых активно использовали беспроводные устройства связи. Была доказана связь между ними и участившимися случаями сумасшествия, в результате чего Карантинная Служба провела закон об изъятии мобильных устройств связи. Люди вообще не общаются по радио. Никаких популярных у писателей-фантастов начала тысячелетия телефонов-браслетов, никаких передатчиков, вплавленных в мозг, никаких постоянных информационных полей. Радиотишина.

Из небытия вынырнули обычные проводные телефоны. Если же требуется позвонить подальше, к примеру, на Луну, то используется машинка весом и размером с диван. Есть, правда, еще устройства сверхсвязи, например те же трансмиттеры, – для вызова экстренной помощи, ну и тому подобных случаев, но пользоваться ими следует только в экстренных ситуациях. А то голова испечется.

Будущее наступило. Только оно совсем не похоже на будущее Г. Златоборского. Будущее как будущее, скучное только очень, даже повоевать не с кем, и это опять в минус нашим доморощенным футурологам – человечество не встретило ни братьев по разуму, ни врагов по оружию, человечество одиноко. Футурология ошибалась.

Но еще больше ошибалась футурология по части социопсихологии. Предсказывались серьезные проблемы, массовые разрушительные фобии, скатывание в варварство, войны и новый рассвет. Тут степень попадания пальцем в небо приблизилась практически к ста процентам. Тот же мосье Златореченский предсказывал несколько так называемых «ювенальных войн» – ситуаций, когда конфликт поколений выйдет на новый уровень и разрешится лишь с применением оружия, и:

вариант «а» – молодежь истребит стариков,

вариант «б» – старики уничтожат молодежь.

Ничего подобного. Никаких войн не случилось, никто не убивал стариков, никто не охотился за семнадцатилетними. Вообще количество отклонений в поведении подростков снижалось в два раза за каждые пятьдесят лет. А тех, кто продолжал безобразничать, отправляли в особые педагогические лагеря.

Как меня.

И капли расплавленного железа закапали, только не на какие-то абстрактные казенные сапоги, а на мою конкретную голову.

За что?

Официальное заключение (я с гордостью называю его приговором) гласило «за злостное нарушение общечеловеческих нравственных законов, опасное манипулирование сознанием, моральную деградацию…» И еще две страницы. Этот приговор был зачитан во дворе школы при большом стечении народа, и все меня дружески порицали – я чувствовал, как жгут кожу испепеляющие взгляды моих товарищей… Короче, если бы их было чуть побольше, ну, раза в три хотя бы, они бы меня, наверное, испепелили. Зачитывание приговора сопровождалось демонстрацией материалов, отснятых на Побережье. Понурые боты, железными истуканами возвышающиеся средь пальм. Плантации с сахарным тростником, разросшимся сверх всякой меры. Хижины с твердыми тростниками, столбы для наказаний… Одним словом, все.

И этих тоже показывали. Моих сосчастливцев, сиречь:

Октябрину Иволгу, нервическую интеллектуалку,

Виталия Потягина, завистливого ментального акробата,

Фому Урбанайтеса, шишколюба-меняненавистника,

Ярослава Ахлюстина, хитрована ползучего, незаурядца чиполлинистого.

Октябрина выглядела не очень, мне показалось, что она давненько не мылась, волосы слипшиеся, глаза печальные, сидит на скамейке, грызет кедровые орешки. Как белка. Потягин с первого взгляда казался бодрым, он взрыхливал аккуратными золотыми грабельками песок. Однако при втором взгляде становилось ясно, что это не просто песок, а специальная успокоительная меркурианская соль, а развеселая распашонка не распашонка вовсе, а психороба – если Потягин вдруг пустится в безобразия, одежка быстренько его стреножит. Для несведущих под изображением Потягина загорелась надпись «жертва психотравмы».

Следующей жертвой психотравмы был объявлен Урбанайтес, хотя, на мой взгляд, он на жертву совсем не походил. Сидел, составлял экибану. Из водорослей каких-то. Или кактусов. Или шишек. Экибанский экибанщик. Экибанец. Он не жертва психотравмы, он жертва экибаны. Лучше бы его родители не экибаны учили составлять, а капусту выращивать.

Один Ахлюстин пребывал в радужном состоянии духа, боксировал со спарринг-ботом, плыл стометровку, упражнялся в гравитационной машине. Что ему: что рулем, что коромыслом – человек-машина.

Последним показали меня. Я выглядел бодро и весьма преуспевающе, зрителю сразу становилось ясно, что это я устроил несчастным ребятишкам все их злоключения и неприятности. Почему-то, правда, я тоже проходил по разряду «жертв», правда, не психотравмы, а непонятно чего.

Все это показали, потом устроили минуту молчания. Чтобы, значит, почтить мою бедную исковерканную личность, чтобы проститься с ней перед тем, как отправить в горнило перевоспитания.

И все опять на меня уставились, но в этот раз с сожалением, и я ощутил волну их жалости гораздо острее, чем даже ненависти – мне захотелось плакать, и я почувствовал себя самым несчастным человеком на земле. Даже стыдно мне сделалось, а это случалось редко, я подумал, что зря все устроил с этими гадами, надо было подарить им Лунную Карту, признать свое поражение и посыпать голову пеплом.

Но минута молчания кончилась, резидент Карантинной Службы простер в мою сторону свой порицательный палец и отправил меня на перевоспитание.

За моральную, видите ли, деградацию! Можно подумать, это я хлестал несчастных ботов плетками-семихвостками. Можно подумать, это я приковал сам себя к столбу и обрек на ночь кошмаров! Даже не на одну, между прочим.

Конечно, это были не зомби. И даже не долгопяты, лемуры обыкновенные – выскочили – целая стая, какая-то у них откочевка происходила, проскакали, искусали, чуть кишки не выцарапали! Унеслись. А на следующий день прямо с утра я стал распухать. И руки, и ноги, и все чесалось, и зудело, и болело, а на следующую ночь понеслась очередная стая, меня снова кусали, щипали и всячески разрывали на куски.

И так три дня, Андрэ не успевал отгонять этих кровожадников. Когда прибыли герои из Карантинной Службы (как водится, все в белом и золотом, деловитые и с внушительным опозданием), то я истекал кровью и весь страдал. Как если бы ко мне приставили сразу восемь дюжин изрядных пиявок, а самого до этого напоили антикоагулянтом. Меня отправили на лечение, а едва я смог ходить и реагировать на окружающее, взялись разбираться, что же произошло на Злыдневом Бряге. И не только разбираться, но уже и потихоньку перевоспитывать. Должен признать, с успехом.

Я почти сразу раскаялся, признал все ошибки и уже готовился переродиться в высоконравственную личность, однако произошел пренеприятнейший казус. В числе других моим исправлением занималась милая бабушка – заслуженный педагог Солнечной системы. Ласковая такая старушенция, все меня спрашивала про детство, про первые впечатления, про первые обиды и первые радости. Я ей все рассказывал – обстоятельно и честно, и про тиски, и про пришельцев, и она кивала и радовалась сердцем. А потом я спросил – как будет сокращенно «заслуженный педагог Солнечной системы»? Запйсос? Или правильно запесус? К удивлению, мой невинный вопрос произвел на воспитательскую бабушку самое деструктивное впечатление. Видимо, ей его уже задавали при каких-то вздорных обстоятельствах. Потому что бабулька покраснела, позеленела и задохнулась, еще секунда, и она кинулась бы на меня, терзать и расцарапывать, однако усилием воли обуяла страсти и вышла.

В результате чего Педагогическим Советом при Карантинной Службе я был признан самым проблемным подростком Северного полушария.

Мама, на четыре часа выбравшаяся из своего Шпицбергена, рыдала, как Гертруда. Отец дистанционно обещал мною заняться, но не сейчас, а через полтора года, когда туннель к центру Земли будет окончательно просверлен.

Мне дали неделю на сборы, а потом во дворе моего дома приземлился лимонного цвета катер КС. И я с большими предосторожностями был препровожден в карантин, а затем и на остров.

Даже шрамы еще не все зажили, между прочим.

Глава 2

Аврора Кошмар

Конечно же, мне дали коптер. Вертолет то есть. В Англии каждый год шесть человек разбиваются на вертолетах. И двух собак, между прочим, в турбины засасывает, – летят туда, растопырив лапы.

А они дали мне коптер. Хотя другого транспорта у них было в избытке, и экранопланы, и прыгуны, и вихрелеты, даже парочка дирижаблей возле мачт болтались, все, чтобы добраться до острова с комфортом, вздремнуть пару часиков, отдохнуть по-человечески…

Но мне выдали коптер.

Древний такой, где только откопали. Наверное, какой-нибудь клуб любителей старины подарил. Настоящая машина, на носу пулеметная турель, под брюхом крепления для ракет, все как полагается. А на борту акула нарисована и крестики. Заслуженная машина. Семнадцать акул подбила.

Так что я сначала поругался, конечно, а потом обрадовался даже – когда еще за штурвалом реального боевого вертолета посидишь? Уже даже стал предвкушать, как пойду над морем, как буду виражи заваливать… За штурвалом посидеть не удалось. Потому что возле вертолета меня ждал неприятный сюрприз.

Бот. Универсальный робот-андроид, полировка облупленная, модель допотопная, и рожа… Железная, но при всем этом хитрая такая, заносчивая, так и хочется треснуть. Где ты, мой добрый Андрэ…

То, что ко мне бота приписали, я давно знал. Ну, для присмотра, разумеется, приписали. Во имя моего, разумеется, блага. Чтобы я что-нибудь не натворил. Правда, я думал, что бота этого ко мне только в лагере прицепят, оказалось, что нет. Диспетчер аэропорта подтолкнул меня к этой железяке и сказал:

– Велели тебе передать. Твой гид.

Он кивнул на бота, а тот даже не пошевельнулся в ответ, как стоял с кривой рожей, так и продолжал стоять.

– Гид? – брезгливо переспросил я.

– Гид, – подтвердил диспетчер.

– Лучше скажите соглядатай. Шкура. Шпик. Дятел. Барабанщик. Стукачок…

Я еще несколько синонимов вспомнил, спасибо доктору Мессеру, диспетчер впервые взглянул на меня с ленивым уважением.

– В наши дни к человеку приставляют тюремщика! – возмущался я. – Какой позор! Карантинная Служба превратилась в жандармерию! Вы что-нибудь слышали про Третье отделение?

– Это меня не интересует, – зевнул диспетчер. – Это ты уже в лагере им скажешь, начальникам своим, они тебя ждут не дождутся. Мое дело тебя в вертолет посадить и проследить, чтобы ты не выпрыгнул.

– Вы мне еще наручники наденьте, – посоветовал я.

– Что надеть? – не понял диспетчер.

Темный попался. Хотя молодой, это ему простительно. Студент, наверное, лет двадцать всего. Аханул сессию, его сюда и загнали. Для вразумления. А сам он, наверное, о звездах мечтает, мечтатель…

Впрочем, мне этого Гагарина совсем жалко не было.

– Давай, полезай в кабину, – диспетчер подтолкнул меня к вертолету.

– А как же корзинка? – спросил я.

– Какая еще корзинка?

– С провиантом. В дорогу. Ну, там тосты, апельсиновый мармелад, пармезан, ветчина пармская…

Я вспомнил про Андрэ. Про того, который чудно готовил. Вот я хотел его взять, а мне запретили, приписывают теперь ко мне разных посторонних, разных соглядатаев…

– Где провиант? – вопросил я. – Я что, в концлагерь направляюсь? Вы хотите, чтобы я погиб с голоду?

– Тут час лететь, не помрешь, – довольно невежливо ответил диспетчер.

– Стрыгин-Гималайский ваши методы не одобрил бы, – заметил я. – Вы знаете, что такое гестапо? Ваш дедушка там не работал?

– Не зли меня, Уткин, – диспетчер потер кулаки. – Не зли. Я с тобой церемониться не стану…

– Ну что вы, сударь, вы меня не так поняли! Вот вы сами подумайте. На этом корыте…

Я похлопал по борту коптера, и тот ответил мне недружественным жестяным звуком.

– На этом корыте, да с таким гидом… – я скосил глаза на бота. – Мы ведь и расшибиться можем.

– Тогда зачем тебе пармская ветчина? – устало спросил диспетчер.

– Видите ли, я верю в загробную жизнь. Вот мы расшибемся, и я, как добрый человек и воин, прямиком двину в сад Ирий. Этот металлолом с ногами, разумеется, со мной – как мой верный слуга. И что же получится? Вот дойдем мы до ворот чудесного сада, а там восьмиглавый пес, сторожит, значит, пропуска проверяет, пароль спрашивает. Его, само собой, надо чем-то задобрить. А чем? Никакой еды со мной нету, железяку вашу… Я кивнул на бота, – железяку он жрать не будет – вот и получается…

– Болтун, – перебил меня диспетчер. – Никогда таких не видел. Не зря тебя в лагерь отправили…

– Привет гестаповскому дедушке! – я щелкнул пятками. – У меня есть чудный рецепт пирога с дроздами…

– Давай, полезай!

Этот хам подтолкнул меня к машине. Бот зловеще потер ладони. Или мне показалось?

– Может, вы все-таки сбегаете в буфет? – спросил я. – У вас там бутерброды с котлетами есть, я видел. Тут же недалеко! А если хотите, я сам могу сбегать…

Диспетчер погрозил кулаком. После чего откинул фонарь кабины, подхватил меня за шиворот и закинул внутрь. Штангист-виртуоз, Домкрат Сергеевич.

– Не зря тебя все-таки в лагерь отправляют, – сказал Домкрат. – Десять минут с тобой знаком, а уже на Меркурий хочу. В Постоянную Экспедицию.

– Осторожнее с этим, – посоветовал я, – у них у всех там волосы на спине начинают расти. И не простые, а кевларовые – потом ни расчесать, ни выщипать, вам оно надо, жизнь с такими волосами?

Диспетчер захлопнул фонарь. Я оказался в темноте, светофильтры активировались и стали подстраиваться под яркое австралийское солнце.

Что происходило снаружи, я не видел, потом в кабину забрался бот, и винты над головой скоро завыли, коптер задрожал, как стихотворная помирающая лошадь, а потом безо всякого предупреждения рванул вперед и вверх. Так резко, что я даже хлопнулся глазом о прицел, зачем тут прицел вообще, в кого у нас можно прицеливаться?

Больно хлопнулся, синяк теперь назреет. Прилетим, скажу педагогическому начальству, что меня этот диспетчер избил. Да. Применил запрещенные меры физического воздействия. Да еще к несовершеннолетнему. Не поверят, конечно, но я все равно скажу, я ведь враль. Враль и социопат, склонный к мягким формам девиации. Меня перевоспитывать надо, вот пусть эти запесосы и перевоспитывают, а по морде прицелом зачем? Диспетчер вот меня избил, а этот хамоватый бот летит так, будто дрова везет, все внутренности растрясаются. Перевоспитание! Человека лаской надо перевоспитывать, а не прицелом.

Впрочем, с этим ничего поделать нельзя, оставалось только терпеть. Чтобы терпелось быстрее, я придумал себе занятие – пока летели над океаном, выбирал моему гиду имя. Сначала хотел назвать его просто – Иуда, но потом передумал. Слишком долго произносить, язык сломаешь. Надо было что-нибудь покороче, из трех букв. Дуб. Боб. Лоб. Чтоб. Ничего интересного не придумывалось. Достал лэптоп, но он тоже не работал, то ли тут вообще все глушилось, то ли в самого бота глушилка была встроена. Никакой связи, никаких информканалов, радиотишина, короче.

Хмырь. Тоже длинно.

Заскок. Как раз в яму попали в воздушную, я ругнулся и придумал, как звать этого… В бессмертной работе доктора Мессера «Отсечение языка» в самом конце книжки есть раздел, посвященный так называемой «инфернальной лексике». В том числе и кличкам, то есть прозвищам. Там такие есть, просто уши в прах рассыпаются, желчь разливается от восторга. К сожалению, употребить их не могу, даже по отношению к боту. Пусть будет Заскок. Неплохо. Заскок Денисович.

Потом я стал думать вот о чем. Что-то меня в последнее время несет по тропикам. По джунглям. Пустыням. Островам. Одни острова в моей жизни, видимо, зацепился за меня какой-то островной период. С другой стороны, острова лучше, чем тундра. Лучше, чем горы или какие-то там ледники, лучше, чем Венера. Острова – это неплохо. Джунгли – это тоже неплохо, джунгли сейчас комфортные…

Я вспомнил джунгли, вспомнил Ахлюстина, Потягина, Октябрину, Урбанайтеса вспомнил. И даже с какой-то ностальгией. Чуть ли не слеза навернулась, стал я сентиментален. Бедные. Жертвы психического насилия. Молоко им кокосовое выдавать, как в допотопные периоды.

Вообще, диспетчер сказал, что полета тут час. Но мы летели уже два с половиной, а никакой земли и в помине видно не было. Или диспетчер обманул, или этот бот специально, чтобы меня помучить, все это затеял. Как эти вертолетчики раньше служили, даже системы гашения инерции нет, трясет, как… Как черт знает где! Как в кофемолке!

Часов через сто пятьдесят, нет, на самом деле через три часа двадцать минут вертолет повалился на правый борт. Под брюхом замелькала растительность, турбины заревели пронзительнее, болтанка усилилась, а потом снизу вдруг здорово пнули. Винты стали замедляться, и я понял, что мы прилетели.

На Остров Перевоспитания. Теперь я просто узник замка Иф, просто Себастьян дэ Моле, первый кроманьонец в космосе.

Приземлились, однако.

С фонарем я справился сам, кое-как перевалился через борт и вывалился в траву.

Заскок уже стоял передо мной.

– Нам туда, – проскрипел он и указал блестящим пальцем (между прочим, мизинцем) в сторону симпатичного строеньица, больше всего напоминавшего миниатюрный вокзал.

Вокруг было…

Не было вокруг ничего интересного. Небольшая травяная полянка. Камни вокруг, низенький кустарник, с виду вполне непроходимый. Ну, и этот вокзальчик. Пришлось шагать к нему.

Заскок плелся за мной. Ровно в четырех шагах, все андроидные боты так ходят. Для безопасности. То есть если человек поскользнется, бот успеет его подхватить. Предотвратить, так сказать, сотрясение мозга. Но этот не очень себя утруждал, иногда на шесть метров отставал даже.

А я вот чуть не упал один раз, травма могла случиться.

Вокзал находился недалеко. Я вошел внутрь. Жарко, местные мухи, автомат с газировкой. Выпил два стакана. Ни тебе людей, ни тебе расписания, какое-то вымершее все, даже часы на стене и те замерли в вечном полдне.

Выбрался на перрон.

Сразу увидел столб. А на столбе колокол с веревкой. Я тут же стал в этот колокол звонить, хотелось почему-то послушать. Дзинь, дзинь…

– Чего звонишь? – сказал кто-то неприветливо.

Сначала я подумал, что это мой бот. Что он вдруг обнаглел вообще через край. Но, обернувшись, я понял, что это не Заскок.

На скамейке с независимым видом сидела…

Особа. Или девица. Сударыней назвать ее не могу, сударыни в синих комбинезонах не ходят, и вообще они все в Китеж-граде утонули.

Короче, девчонка примерно моего возраста. Вообще я заметил, что в последнее время трудно понять возраст, с десяти до шестнадцати все выглядят примерно одинаково. Только ростом различаются и степенью наглости физиономии. Как Октябрина все, тьфу-тьфу-тьфу, снится мне все в последнее время, стоит с мачете, смотрит. А иногда на арфе играет.

Эта без арфы. И уровень. Уровень что надо, выше среднего, Октябрине до нее далеко. Глаза такие… Специально разные. Один синий, другой очень синий.

Мордочка ничего, хотя сейчас у всех ничего. Некоторые даже специально себя уродуют слегка – в мире поголовных красавиц выгодно быть слегка дурнушкой. Вот и эта тоже.

Лысая. Или бритая. Голова такой правильной, греческой формы, блестит, солнечных зайчиков пускает.

Сидит, на гуслях играет. Не голова, кочережка.

Да не, не играет, просто сидит с вызывающим видом, развалилась, ноги вытянула. Ботинки такие тяжелые, черные, где, интересно, откопала?

– Чего звонишь, контуженый, что ли? – поинтересовалась красавица.

– Ботинки где нарыла? – спросил я в ответ. – Прадедушку эксгумировала? Он у тебя тоже в гестапо? Я знал одного человека, он прах прадедушки с собой везде носил, в таком маленьком кедровом гробу.

– А ты…

Тут она вдруг замолчала и принялась меня разглядывать, будто я как раз и был тем самым дедушкой-гестаповцем, которого она откопала под покровом ночи, а потом носила в гробу и спрашивала его про урожай.

Ну и я стал ее разглядывать, хотя чего мне ее разглядывать, и так все понятно. Коллега. Я думал, меня одного перевоспитывать будут, а оказалось, нет, еще кого-то прислали.

Плохо. Мне представлялось, что я один такой негодяистый негодяй, а оказалось, что нет, есть еще люди, готовые высоко поднять флаг…

Опять коллеги, куда деваться.

– Так-так-так, – девица уперла руки в бока, но со скамейки не поднялась. – Какой неприятный сюрпризец!

– А ты мне, косматая, нравишься, – сказал я. – Тебя сюда на кухню прислали, на практику? В кулинарном лицее обучаешься? Так и знай, я люблю, чтобы жареного было побольше. И пирожки, и расстегаи. А ты студень умеешь варить?

Эта жужелица как пнет меня своим сапожищем, еле увернуться успел.

– Сам себе пирожки испекай! – злобно прошипела она. – И ко мне не приближайся даже! Рабовладелец!

И тут я вспомнил. Ну, про нее.

Ее звали Аврора. А фамилия Сон, не знаю уж, откуда такая образовалась. Романтическая фамилия, с такой книжки сочинять надо. В сентиментальном жанре. Но общественности Аврора была известна не как Сон. Она была известна как Кошмар.

Аврора Кошмар.

Аврора родилась потомственной бунтовщицей. Ее пращуры по материнской линии участвовали во всех европейских и даже мировых революциях, начиная с английской буржуазной, заканчивая японской кибернетической.

Бунтовали.

Потом, когда революции пошли на убыль, они боролись уже так, по мелочи. За права китообразных, за права зулусов, за права женщин, за права женщин-зулусов, за права енотовидных собак, за права на самоопределение полуразумных рыб с Коры.

И против тоже боролись. Против эксплуатации цирковых животных, против зоопарков, против ветряной энергетики, против генетической инженерии, да против всего, даже против пластмассовых игрушек – чтобы все игрушки были только из дерева, ими по голове удобней стучать. Как в Китеж-граде.

Сама Аврора уродилась в своих предков. Я сразу понял, почему она меня возненавидела с первого взгляда. Инцидент с рабовладельческим экспериментом стал широко известен, обсуждался в прессе, даже в институтах его разбирали – правда, лишь как образец для анализа подростковой психопатологии. Многие мне даже письма присылали, не с угрозами, конечно, а с порицаниями, мол, нехорошо так поступать, неэтично. А одно письмецо выделялось, запомнил я его. Нет, в нем тоже не было угроз, просто ругань. Такая высококачественная, с привлечением старинных оборотов и столь любимых мною отсеченных слов.

И автором была как раз вот эта сидящая передо мной Аврора Сон, девушка-кошмар.

Вообще, протестовать у нас особо не из-за чего. Все сыты, все довольны, живут, утоляют информационный голод, сплошное Эльдорадо Духа. Но у Авроры протест в крови. По слухам, папа хотел назвать ее даже Анархией, в честь бабушки, но мать была против. Пожалуй, у Авроры протест даже не в крови, у нее он в генетике – столько поколений против всего протестовало, что сама Аврора не протестовать не может. Два года назад она тоже, между прочим, прославилась. Ну, не совсем так, как я, но тоже довольно громко. Прославилась тем, что подняла восстание роботов. Это довольно долгая история, но рассказать ее стоит – для иллюстрации способностей Авроры.

Первое восстание роботов случилось давно, почти век назад. Некий кибернетик, имя которого строго засекречено, разработал программу «Бесноватый бот». Не со злым умыслом, а просто так, как утверждали многие, на спор. «Бесноватый бот», прошитый в матрицу робота, превращал его в неуправляемое, а зачастую агрессивно настроенное по отношению к человеку существо. Нет, головы своим хозяевам боты не сносили, но вредили и мешали по полной программе. Заворачивали в персидские ковры, закармливали мороженым, отказывались выгуливать собак. Хуже всего пришлось автоматическим заводам – на них боты просто гнали брак.

Восстание распространилось по трем континентам, нанесло гигантский экономический урон, сорвало несколько планетарных программ, но, что самое страшное, восстание подорвало доверие человека к роботам. Многие отказались от домашних ботов, даже на производстве использование их сократилось. Именно тогда, кстати, были отмечены первые роботофобии.

Программа «Бесноватый бот» была локализована с огромным трудом. Первоначально было решено ее уничтожить, однако кибернетики предложили поместить «Бесноватого бота» в Архив Карантинной Службы, поскольку понять, каким образом «Бесноватый бот» воздействует на роботов, так и не удалось.

Два года назад каким-то невообразимым образом Авроре удалось проникнуть в АКС. Среди прочих чрезвычайно опасных вещей ею была похищена и программа «ББ».

Через средства информации Аврора распространила свое заявление – если в двадцать четыре часа человечество не откажется от использования труда несчастных ботов, она за себя не ручается. Естественно, от ботов никто не отказался, человечество из ума еще не выжило.

И Аврора Сон подняла Второе восстание роботов. К счастью, серьезного урона ей этим восстанием нанести не удалось – агенты Карантинной Службы сработали оперативно, и все инфицированные боты были отключены дистанционно. Сколь-нибудь серьезный инцидент случился только во Всемирной библиотеке в Женеве. Банда взбесившихся роботов во главе с Авророй ворвалась в здание, нейтрализовала работников – загнали в кабинет директора и залили по грудь искусственным медом – и принялась разбираться с фондами. Книги, включая бесценные инкунабулы, поднимали на сороковой этаж, вырывали страницы, складывали из них самолетики и запускали. Город и озеро были засыпаны бумагой.

Агенты Карантинной Службы штурмовали здание библиотеки почти четыре часа. Боты сопротивлялись ожесточенно, в плен не сдавались, предпочитали выкидываться в окна и шмякаться о мостовую.

Впрочем, как и сама Аврора. Нет, в окно она не выкинулась, но отбивалась до конца. Отступала с «плаксой» с этажа на этаж, отстреливаясь от агентов, сражаясь за каждую пядь библиотечного паркета, а когда агенты блокировали ее на крыше, она и там не сдалась. Могла бы дернуть на антиграве или хотя бы с парашютом прыгнуть, но она поступила по-своему. Ее окружили, и Аврора прижала «плаксу» к подбородку и нажала на курок.

Я видел репортаж о штурме Цюрихской библиотеки, на меня произвело впечатление. Лестницы, анфилады в готическом стиле, в воздухе кружится рваная бумага, перевернутые бюсты великих мыслителей и писателей, мудрые и горькие глаза Льва Толстого, слуховой рожок Бетховена…

И на каждой ступени, в каждом углу – агент КС. В броне, с парализатором, все как полагается. Рыдают как младенцы. Сама Аврора тоже рыдала, когда ее тащили вниз. Кстати, тогда у нее волосы еще были. Красивые. Блондинка.

Вот поэтому она меня и ненавидела. Она ботов освобождала, а я их, наоборот, закабалял и экстремально эксплуатировал. А некоторые мои друзья – о ужас! – их еще и плетками стегали!

Аврора, кстати, потом тоже еще что-то устраивала, помельче уже. Но на путь исправления, видимо, так и не встала, недаром ее сюда законопатили. Вместе со мной.

У нее имелось еще несколько оригинальностей, например, Аврора была убежденной неофрукторианкой. То есть она не ела не только мясо, рыбу, молоко, яйца и другие вкусные вещи, она даже растений не ела, даже тех, что от старости падали и гнили себе на земле, никого не трогая. Питалась же сугубо синтетическими батончиками, которые производились из белка, выделяемого в качестве продукта жизнедеятельности омерзительного вида лишайниками, обнаруженными на одной из комет. Батончики эти были довольно вкусны, я как-то один попробовал. Доесть, правда, не смог, перед глазами стояли эти самые паскудные лишайники. А вот все неофруктарианцы питались только ими.

И воду еще пили.

Сейчас же эта красавица сидела на скамейке и запускала мне своим черепом зайчики в глаза. Понятно.

Надо над входом в лагерь повесить транспарант: «Перекуем мечи на орала». Мечи – это мы, орала – это то, что будет на выходе. Орала – это такие плуги, ими можно орать, то бишь возделывать всякие пашни и прочие пажити. Впрочем, я уверен, что орать Аврора может только в современном смысле этого слова.

Я решил все-таки попытаться установить контакт, судя по всему, мы здесь долго прозагораем, так что хочешь не хочешь, а отношения завязывать надо, даже с такой квазимодицей.

– Послушай, Аврора… – начал было я.

– Мы с тобой незнакомы! – рявкнула она и отвернулась.

Ну, незнакомы и незнакомы, что мне ее, за косы, что ли, к знакомству тащить? Да и косичек-то, к слову, нет, хоть прибивай.

Не хочет общаться – не надо. Я отошел в сторону. Пусть.

Отыскал своего облезлого бота, он, как железный дурак, торчал на краю платформы, собирал пыль.

– Эй ты, Заскок, – позвал я. – Иди-ка сюда.

Зажужжал, как несмазанный будильник, и подковылял.

– Почему скрипишь? – спросил я.

Этот меня проигнорировал. Что еще такое? Боты должны безоговорочно подчиняться, а тут… Может, это Аврора его уже… заразила. Может, она утаила копию «Бесноватого бота»? И уже как-то успела… Да нет, вряд ли.

Значит, Педагогический Совет. Приставил ко мне непослушного робота. Видимо, с какими-то великими педагогическими целями.

– Послушай, Заскок, голубчик… – я смотрел на бота, как выучился на своем рабовладельческом Побережье – сквозь. – Послушай, не мог бы ты принести мне… Чашечку чаю.

Робот молчал. Внутри у него что-то попискивало, а так молчал. Игнорировал.

Тогда я решил действовать по-другому.

– Лежать, – спокойным голосом приказал я.

Бот не шевелился. Истуканил помаленьку.

– Лежать, я сказал! – проскрипел я с угрозой.

Никакого внимания. Со стороны робота. Зато со стороны Авроры внимание сразу возникло. Целый водопад внимания. Аврора вскочила, подбежала, встала между мной и ботом.

– Тут тебе не плантация! – зашипела она. – Немедленно прекрати это безобразие!

– Извини, Аврора, – искренне сказал я. – Не думал, что ты воспримешь мой приказ на свой счет. Это, конечно, мне весьма льстит, но так и быть…

– Негодяй!

– Но так и быть, можешь не лежать, – закончил я. – Освобождаю от взятых обязательств…

Аврора сощурилась так сильно, что кожа на лбу сморщилась в гармошку.

И руку в карман сунула. Интересно, что у нее там? Батарея от «Плаксы»? Может, помощнее что? Разрядник? Или вообще что невиданное, мало ли чего в этих карантинных загашниках валяется…

– Ты… – рука в кармане зашевелилась, Аврора явно собиралась пустить в ход свое тайное оружие.

Не знаю, чем бы это закончилось, если бы не поезд. Показался. Даже не поезд, а какой-то мотовагон, не знаю, как он там раньше назывался. В салоне никого, ржавый бот Заскок полез в кабину.

– Ваша карета, Золушка, – я сделал учтивый реверанс в сторону вагона.

Аврора не пошевелилась.

– Ах, ну да, – ухмыльнулся я. – Этим я тебя унижаю… Тогда я сам пожалую первым.

И направился к вагону.

Робот Заскок и Аврора Кошмар.

Прекрасная компания. Еще бы Сумасшедшую Лошадь. Так, для разнообразия.

Разумеется, устроились в разных концах вагона. Бот просигналил, и мы отправились в путь. Я откинулся в довольно жестком кресле и решил любоваться пейзажем.

Пейзаж, в основном, состоял из моря. Море было вокруг, остров, однако. В середине острова скала, черный базальт или еще что-то такое. У скалы лагерь – белые стены, черепичные крыши. Все. Скромный такой остров Иф, минималистский совсем.

Вагон дернулся, я думал, что он повернет к лагерю, однако вагон не повернул. Он, трясясь и дрыгаясь, как параличная собака, двинулся влево. Описал полукруг и поехал в обратную сторону.

Я смотрел в окно. На воду. Синее море. Кустики. Разрушенные, в метр высотой стены, наверное, тут крепость раньше стояла. Или дурдом! Вот здорово было бы побывать в настоящем дурдоме! Я читал, что это чрезвычайно познавательно! Только тут ничего такого конечно же нет.

Хотя…

Я оглянулся на Аврору.

Сидела, независимо разглядывая пейзажи. Я подумал, что пора бы нам уже и повернуть. И мы повернули.

К вокзалу. Проехали мимо. Протряслись даже. И дальше. Сначала я не понял – мы ехали по тому же самому пути и явно собирались на второй круг. Шутка, что ли?

После четвертого круга я понял – не шутка. Повернулся к Авроре.

– Его что, заклинило? – спросил я.

Аврора промолчала.

Ну да, логично. Заклинило – не заклинило, но рельсы-то по кругу проложены. Игрушечная железная дорога… А может, это терапия такая – укатыванием. Берешь двадцать проблемных подростков, сажаешь их на мотодрезину и пару дней катаешь по кругу. И они постепенно перевоспитываются, перевоспитываются, перековываются на орала… А когда их снимают, то они уже совсем послушные, обожают суп, манную кашу и фламенко.

Может, это так и задумано – сначала в трамвай, потом в муравейник кинут. Новые методы воспитания, высшая педагогика.

На пятом круге я решил сойти. Может, это проверка? На послушание. Может, они – ну, наши педагоги, запесосы – хотят посмотреть, будем ли мы кататься по кругу, как идиоты, или сойдем на сушу, как неидиоты? Или еще что?

Я решил быть последним. К тому же в Англии каждый год девятнадцать человек закатывается до смерти на каруселях.

Вагон ковылялся не очень быстро, я спрыгнул безо всякого труда и направился к лагерю. Пусть Аврора катается сколько угодно, может, это вызывает в ее голове особые завихрения, может, она от этого в экстаз приходит.

Я помахал Авроре ручкой и направился к лагерю. Перевоспитание начиналось странно.

Очень странно.

Глава 3

Лагерь

Когда-то тут на самом деле был лагерь. Ну, я имею в виду настоящий исправительный лагерь.

Конечно, не такой, как, допустим, в двадцатом веке, без вышек, без проволоки колючей, без овчарок Кауфмана, но все-таки настоящий. Перевоспитывали тут, было кого. Допустим, не хочет какой-нибудь мальчик жить правильно. Грубит, из дома сбегает, хочет походить на Сэма Драгго, космопроходца и беспощандера, ни родителям от такого житья, ни соседям. Или девочка какая, мама в детстве в вибросоковыжималку уронила. Жила-жила эта девочка, а потом – бах – парад планет, и решила она сделать своим кумиром Маргариту Чумак Первую. Покрасила волосы в зеленый, в окно выпрыгнула, родители, разумеется, в пыль, а она стоит вся такая самодовольная. И вот когда праздник отрицания в самом разгаре, появляются агенты Карантинной Службы и подхватывают героев под их непослушные жабры.

А дальше уже все по порядку, в мозгах немного покопались – и на остров.

Съезжались сюда лучшие педагогические силы, профессора, академики, практики, спортсмены великие. Они всей своей мощью наваливались на несчастных девиантишек и перевоспитывали их, как капризных собак. Почти со стопроцентным результатом. А тех, кого перевоспитать не удавалось, тех сбрасывали со скалы. С этой самой, в центре острова.

Это я шучу. Их и дальше перевоспитывали, до полного перевоспитания.

Видимо, Аврора была самым проблемным подростком Южного полушария, хотя, если честно, все эти ее жалкие выкрутасы не могли идти ни в какое сравнение с моими свершениями. Но, судя по всему, сама Аврора считала по-другому. Думала, что право имеет, и вообще.

Ладно, подумал я, это мы исправим.

Я спрыгнул с койки, быстренько оделся и выбрался на воздух.

Утро, хорошо выспался…

Я потянулся и тут же насторожился – подумал, что на меня сейчас же накинутся всякие Песталоцци, Сухомлинские, Блэйки и прочие, как говорится, запесосы, как следует возьмут меня в оборот, скажут мне – «устыдись!», сверкнут очами, и я тут же устыдюсь и побегу в «Армию Свободного Труда» записываться. Однако никаких педагогических светил я не обнаружил. На всякий случай я даже немного посвистел – авось сбегутся-слетятся, как мухи на приданое, но никого не появилось. Что было делать? Я решил, что, наверное, их еще не завезли. Что сидят они где-нибудь в Парамарибо, дуют пинаколаду и планируют, как лучше сделать из меня настоящего человека.

И отправился гулять.

Вообще лагерь был построен просто, но, на мой взгляд, тоже бестолково – по линейному принципу. Одна длинная улица с тусклым названием «Приморская», хотя я бы назвал бы ее по-другому – улица Макаренко, допустим.

Бунгало. Разноцветные, но с облупившейся краской. Много. На всякий случай я заглянул в парочку. Ничего интересного. Столы, стулья, разобранные койки. Контингента никакого. В одном бунгало на стенке выцарапано – «Боже, храни королеву!!!» К чему бы это?

Посчитал. Семнадцать бунгало, в каждом по три человека. Всего пятьдесят один. Да, раньше матушка-Земля просто ломилась от правонарушителей! Щедра была, богата. Тут один я – проблема, а пятьдесят один я?!

Я представил и поежился. Все бы разнесли. Содрогнулось бы мироздание. Нет, раньше времена были другие. Серьезные, строгие, настоящие. Не то что сейчас. Грустно, грустно, конечно. Отрицательная динамика налицо. Полсотни – и один. Эту Аврору, разумеется, в расчет можно не принимать. Один-одинешенек…

Извели они мою породу, извели…

Все-таки я реликт. Меня не перевоспитывать, меня беречь надо! Культивировать даже. Конечно, сейчас все спокойно, мир во всей Галактике, летаем туда-сюда, жизни радуемся, о Контакте мечтаем. А кто может поручиться, что Контакт правильный получится? Все эти ксенологи-теоретики дудят нам, что разум не может быть разрушающим, что даже если разум в каком-нибудь пауке разовьется, то будет этот паук добрым и мудрым, питаться будет клон-мухами, играть на скрипке и восхищаться Рабиндранатом Тагором.

Я вот лично на этот счет серьезно сомневаюсь.

Мир на Земле, все хорошо, все карамельно…

А если все не так будет?

А если пробьет Урочный Час? А? А вдруг из какого-нибудь Магелланова Облака полезут какие-нибудь… Такие. С щупальцами, с рогами, и у каждого по четыре мегараптора в четырех руках. И в ногах еще… этот, дизруптор, блин… А в клюве бактерии… Ну, не знаю, хтониты какие-нибудь. И скажут нам эти хтониты: – «А давайте-ка мы вас тут немножко поработим, а?»

И что тогда?

Кто сядет за штурвал новейших Z-файтеров? Урбанайтес? Так он только шишки может считать! И ими же любоваться! Кто, сжимая в бестрепетных пальцах тяжелый бластер, кинется навстречу сонму мерзейших подземных чудищ, навстречу ядовитейшим жалам, навстречу огню? Потягин?

Нет.

Я. Только я смогу поднять с колен человечество и двинуть…

Замечтался. Бывает. Это, кстати, тоже отличительное качество монументальных личностей – фантазия. Фантазия движет человечество…

Стоп.

Бунгало закончились.

Людей вообще видно не было, не прибыли еще. Да и ботов тоже, хотя откуда-то, наверное со стороны кухни, тянулся запах пирогов. Я втянул воздух посильнее и опознал пироги с рыбой и пироги с капустой. Это мне пекут, с удовольствием подумал я. Эта Аврора будет грызть свои плесьневые батончики, а я пироги. Как человек.

От грядущих пирогов у меня улучшилось настроение, я огляделся с энтузиазмом, подумал: пусть перевоспитывают, легче лбом монорельс погнуть, чем меня перевоспитать, хотя, с другой стороны, я всегда открыт для здравых идей, для гласа разума.

По правую руку начиналась длинная лестница, спускающаяся к морю. По левую выползало из земли строение, похожее на старый северокорейский дот, – круглое, метров пять в высоту, архитектуры угрюмой. Или мини-каток, или тир. Лучше бы тир, на коньках я не большой любитель, разве что в керлинг, но там и вообще коньков не нужно…

Я направился к этому каземату, пнул тяжелую дверь.

Внутри пахло пылью, льда не было, сверху свисали ржавые цепи, лет сто назад архитекторы на цепях просто помешались, подвешивали их везде. Все-таки тир. Настоящий, как раньше делали – с умом. По стенам вплавленные в горное стекло образцы оружия, от древних кулеврин и бомбард до мощных «Гренделей», «Громов» и «Ласточек». Даже пара бластеров есть, из старых, с черными стволами. При виде всего этого богатства у меня даже руки зачесались, подумал я даже взять и отковырять себе что-нибудь, но потом понял, что бесполезно – вряд ли они боевое оружие стали бы тут оставлять, наверняка все сначала испортили. У «Гренделей» запаяны стволы, у бластеров сплавлены фокусировочные камеры.

Поэтому я оставил идею насчет разрушения стеклянной стены и отправился вниз, в залы.

Спустился, пнул другую дверь, она изумительно скрипнула, совсем как в доме у Магистра Ордена, у него даже доводчики на дверях имеются, ну, это неважно…

Свет зажегся. Я обнаружил себя в круглой комнате, стены которой были увешаны оружием. Уже настоящим, боевым – какой смысл держать в тире имитацию? В основном огнестрельным. Ну, еще пара арбалетов и луков, но эти штуки я не люблю, тут требуется умение. Однажды я стрелял из лука, содрал кожу на левой руке, растянул мышцы на спине, промазал, убил павлина. Не, лук я не любил и во всех реконструкциях, где надо было стрелять из лука, я не участвовал…

Нашелся еще сплин-генератор, выражаясь простым языком – «плакса». Любимое оружие Авроры. Не самая новая модель – такой черный кабанчик с серебряной рукояткой, по ствольной коробке крупным золотом выложено «ПАША». Остроумно. И удачно – при случае паша мне понадобится. Интересно, почему «плакса» Паша? Хотя есть же Павлины…

Я снял со стены «плаксу», выщелкнул батарею.

– Заряд батареи восемьдесят процентов, – сообщил коммуникатор.

Батарею можно и без самой «плаксы» использовать – у нее специальные рожки выдвигаются, сунь под нос – и час в отключке, а потом ревешь, как двенадцать белуг, и жить не хочется. Удобная вещь, особенно в ближнем бою.

Но сейчас я выбрал штуцер. Слонобой. И патронташ, сорок патронов, тяжелых, медных, блестящих. Можно было взять автоматический вариант, но я выбрал ручной, так интереснее.

Зарядил два патрона, перекинул через плечо патронташ. Отстегнул терминал на стене. Выбор симуляций оказался небогатым. Вернее, он наличествовал, имелись и «Выползень», и «Восстание на Марсе», и «Пелларус»… но запускались только «Квази» и «Юр».

Выбрал «Юр».

Жаль, что запретили «Чикаго». Я сам, правда, в «Чикаго» не стрелял, но люди рассказывали, что симуляция выдающаяся. Двадцатые годы двадцатого века, разборки между бандами, револьверы, томмиганы. Теперь запретили. Теперь пали или по инсектам из «Квази», или по заврам из «Юра». По заврам страшнее. Особенно с ручной перезарядкой.

Ну что ж, посмотрим.

– Симуляция! – крикнул я и закрыл глаза.

Просчитал до десяти, открыл.

Запах ударил в нос. Листва и орхидеи, и еще что-то, что пахло миллион лет назад. Под ногами проскрипела длинная суставчатая тварь, вонючая и страшная, я отпрыгнул в сторону. И тут же увидел. Не знаю, как его звали, он походил на гигантскую курицу, только с толстым красным клювом. Вскинул ружье, прицелился в глаз, в оранжевое глупое яблоко.

Не выстрелил. Какой смысл палить из пушки по воробью? Но пришлось, тварь заметила меня и заинтересовалась, эти птички питались совсем не зернышками. Этот петух распустил клюв и кинулся ко мне.

Выстрелил.

Штуцер стреляет совсем особенно. Громко и как-то плотно, похоже на щелчок зубами бенгальского тигра. В плечо ударила отдача, дурацкая курица упала в папоротник.

И тут же откуда-то выскочила целая стая зверей, смахивающих на бегемотов, только с рогами, с шипами и с хвостами, похожими на тяжеленные булавы. Скучные травояды, но они были напуганы и представляли опасность, могли затоптать. Да и перекусить от испуга могли запросто. Я решил стрелять, но они неслись слишком стремительно, пришлось укрыться за пальмой.

Прогрохотали мимо, с деревьев посыпались листья и крупные, размером с кулак, насекомые. Жуки, кочевряжки какие-то, сколопендры и прочие тварики…

И сразу стало тихо, и я понял, что сейчас появится. «Юр» мог сгенерировать сразу несколько больших монстров, случайным выбором. Аллозавр, хархародонтозавр, аргентинозавр, гигантозавр, еще какие-то завры и, разумеется, тираннозавр. Ти-рэкс, милашка, мой любимый. Я переломил ружье, перезарядил, патроны холодно вошли в стволы.

Земля дрогнула. Я поискал лужу. Программа всегда подкидывает лужу – чтобы охотник видел, как по воде идут круги, чтобы ему становилось страшно. И в этом месте сценарий обычно ветвился – или начинали падать деревья, или кто-то вопил, или…

Третий вариант мне нравился больше всего. Когда я впервые наткнулся на третий…

Едва не пришлось просушать штаны.

В этот раз был третий. Я стоял за хвощем, или за кедром, за пальмой, с шишками что-то, сжимая в руках ружье, ожидая…

Рев раздался над головой – откуда-то сбоку выставилась страшная зубастая морда, я шарахнулся в сторону, а в том месте, где я стоял, с чавканьем сошлись зубы. Не целясь, выстрелил, старался попасть в глаз. Промазал. Пуля отскочила от кости, содрала с морды ящера изрядный лоскут кожи и срикошетила в дерево. Надо было брать тупоконечные пули, теперь с этими намучаюсь…

Но поздно.

Ти-рэкс рявкнул, обдал меня тухлой мясной вонью и попытался цапнуть меня еще раз. Я снова выстрелил, в ноздрю попал. Удачно попал, ноздря взорвалась красными лохмотьями, ящер дернул башкой и стукнулся о хвощ, сломал его пополам, заверещал, размахивая башкой. Теперь у меня было преимущество, метров двадцать, но этого должно было хватить.

Двадцать метров не пробежал – пролетел! Остановился у дерева, перезарядил штуцер. Плохо. То есть долго, за семь секунд. Вот раньше были люди – кремневое ружье перезаряжали за тридцать секунд! В минуту три выстрела!

Тираннозавр тем временем очухался и быстро шагал ко мне, раскачиваясь в стороны, как боксер, целиться было трудно, и всего два выстрела, перезарядить не успею…

На самом деле охотиться на тираннозавров совсем не опасно. Гораздо менее опасно, чем, к примеру, на львов. Лев несется на тебя как трехсоткилограммовая пуля, и у тебя имеется всего один выстрел и всего несколько секунд. И попасть надо обязательно в сердце, потому что от головы тоже может срикошетить – и тогда…

С тираннозавром проще, этот самый страшный хищник всех времен чрезвычайно уязвим. У него слишком тяжелая голова и слишком слабые передние лапки, если он падает, то подняться уже не может, так и помирает с голоду, лежа на брюхе. Поэтому умный охотник стреляет не в сердце и уж тем более не в голову, он стреляет в ногу.

Лучше всего в колено.

Или другая хитрость есть. И с ти-рэксом, и с другими заврами. Дело в том, что хищные ходячие ящеры с мощными ногами совсем не умеют плавать. И тут все просто – заплываешь метров на двадцать в воду и преспокойненько расстреливаешь тварь издалека. Она тупо бесится на берегу, старается тебя достать, а ты палишь. Вот и все.

Но тут моря под рукой не было, приходилось изворачиваться.

Тираннозавр несся на меня, и я снова чувствовал его вонь, он гнал ее перед собой. Я целился, для лучшей опоры прижавшись к дереву, и когда осталось метров пять, я выстрелил.

В колено. Попал.

Рэкса тут же повело в сторону, он наткнулся на очередной хвощ, завалился на бок. Дальше были только рык и барахтанье.

Все. Моя железная выдержка и поразительная меткость решили сражение в мою пользу, хищник повержен, человек восторжествовал, можно размахивать флагами. Добить тварюгу и отправиться к морю, немного окунуться после трудов. Я перезарядил ружье и принялся осторожно выбирать место для выстрела, чтобы покончить с этим монстром разом, без лишней возни.

И я устроился напротив тираннозаврей морды и взвел курки, и когда рэкс раззявил пасть, выстрелил. Ящер замер. С открытой пастью. Пуля пробила ему башку и вылетела через затылок, вместе с немногочисленным мозгом, и все это повисло в воздухе красной кляксой. Пространство остановилось, будто его залили густой прозрачной смолой. Исчезли звуки, запахи и ветерок, по миру побежала рябь, я опустил штуцер и обернулся.

Ну, конечно же, это была она. Аврора Кошмар. Хуже всякого тираннозавра. Приперлась зачем-то.

– Как это мужественно! – Аврора кивнула на поверженного ящера. – Пристрелил электронную ящерку!

Я молчал, ждал, что она еще скажет глупого.

– Знаю я вас, реконструкторов… Охотнички! Психопаты, все как один! Этот ваш Магистр… Клонировали четырнадцать мамонтов и устроили на них охоту с каменными топорами! Какое варварство! Какая дикость!

– Почему варварство? – возразил я. – Это была реконструкция каменного века, ни один мамонт не пострадал, между прочим…

– Еще бы он пострадал! – Аврора уткнула руки в бока. – Да если бы там хоть одна мышь погибла – я бы всю вашу реконструкторскую банду разогнала! Я бы вас в Поясе Астероидов сгноила!

– Да неужели?!

– Неужели – это мое второе имя! Запомни, Корягин!

– Я Уткин, – вежливо поправил я. – Антон Уткин, будем знакомы!

– Не буду знакома! Аврора Сон с кем попало не знакомится!

– А я думал, Кошмар, – сказал я негромко.

Аврора застыла. Будто ее тоже залили смолой, жидким стеклом.

– Что ты сказал? – прищурилась она.

– Ты какие пироги любишь, с котятами или с мышатами?

Аврора выдохнула, как каратист перед нападением, и сжала кулаки.

– Стоп-стоп-стоп, – я примиряющее поднял руки. – Давай отложим нашу драку чуть на потом, а?

– С чего это?

– Ну, не знаю, как ты, а я прибыл сюда перевоспитываться. Желаю вступить на путь исправления, стать достойным членом общества…

Аврора презрительно хмыкнула.

– Может, лагерь осмотрим? – предложил я. – Вместе? А то мне одному как-то…

– У вертолета был?

Был. Этой ночью. Думал удрать. Ага, сейчас! Прибежал, поцеловал обшивку, убежал. Снят хвостовой винт. Скорее всего, это сделал Заскок, хамоватый бот широкого профиля.

И теперь с острова не выбраться. Искать винт можно, но тоже, вероятно, бесполезно – подозреваю, что бот его просто утопил. Или сломал. Хотя если ломать, то зачем прятать? Лучше бы он паровоз сломал своей головой.

– А ты? – спросил я. – Ты была?

– Да уж успела. Винт ты свинтил?

Вот это подозрения! Хуже меня только мосье Потягин оскорблял. Жизнь тяжела, как сапоги в распутицу, как говорил старина Крузенштерн.

– Зачем мне винт прятать? – возразил я. – Чтобы с тобой тут загорать? Великое удовольствие…

– А уж какое мне удовольствие!

Мы немного поспорили, чье удовольствие пронзительнее, мое или Аврорино, я, разумеется, победил, Аврора скатилась в ярость и сказала:

– Я… я… Я с тобой на этом острове и недели не пробуду! Плот свяжу! Уплыву!

– Плыви, – пожал я плечами. – Тут, может, по полторы тысячи в любом направлении! Не заметишь, как утонешь!

– Всегда знала, что вы – реконструкторы – жалкие трусы, не более того, – фыркнула моя новая подружка. – Бывай, хромоногий.

И направилась к выходу из тира.

– Так что, лагерь-то осмотрим?

– Гржжузм!

Ну, или что-то вроде этого.

– Это «да» или «нет»? – спросил я.

– Это отвали!

Какая девушка! Знает слово «отвали»! А между тем его сейчас никто не использует, только в старой литературе, ну, или в монографии доктора Мессера. Может, она его тоже читала? Или это семья виновата? В некоторых семьях сленг передается из поколения в поколение, а некоторые даже вообще свой язык придумывают, независимый.

– Учти, Уткин, я все про тебя знаю, – Аврора вдруг остановилась и уставила на меня свой укоризненный палец. – Все!

– Прямо все-все-все? – поинтересовался я.

Аврора сощурилась.

– Все.

– Например?

– Например, ты любишь играть с людьми, – Аврора сузила глаза и стала еще красивее. – Жестокие забавы, мерзость всякая. Вот эта твоя последняя выходка – я имею в виду всем известную историю с ботами-рабами, она закончилась весьма печально! Твой друг, кажется, его звали Виталием… Насколько я знаю, его лечат до сих пор. После твоего эксперимента он отказывался от пищи почти месяц!

Это Потягин. Отказывался от пищи. Но это он не из-за меня отказывался, а из-за своей нечистой совести. Когда совесть не чиста – в рот не лезет колбаса.

– Когда совесть не чиста – в рот не лезет колбаса, – сказал я. – Между прочим, я не один в этом лагере, ты тоже здесь. Так что не особо увлекайся моим заклеймением, у тебя у самой руки по горло в кукурузе…

– Я никогда никому не вредила! – завелась Аврора. – Никому! А ты… Ты просто… Слов нет! Другие ребята тоже безболезненно из твоего опыта не вышли! У них серьезные нарушения психики…

– У них эти нарушения и до меня диагностировались. Знаешь, один был помешан на шишках – рисовал шишки, фотографировал шишки, строил из шишек замки, даже будку себе из шишек построил…

– Ты их нравственно искалечил! – выдала Аврора.

– Они сами согласились, – напомнил я. – Никто их не заставлял…

– Я буду за тобой приглядывать! – Аврора опять уставила в меня недремлющий палец.

– Это честь для меня!

Я послал ей воздушный поцелуй.

– Знаешь, я входил в дискуссионный клуб, он назывался «Чугунный поцелуй»…

Аврора выскочила.

Я положил штуцер на плечо и тоже удалился. Выбрался из тира на поверхность, огляделся по сторонам. Хотел спуститься к морю. Поплавать или у бассейна поваляться – что еще делать во второй половине дня? Даже спустился почти до середины лестницы, но тут что-то настроение испортилось. Сел на ступеньку, смотрел, как муравьи ползают. Обычно тоска меня не терзает, обычно я что-то придумываю все время…

Но тут вот загрустил. Как-то настроение испортилось. Наверное, это из-за места. Тут столько лет делали скучный фарш из нормальных людей, переплавляли червонное золото в тусклый свинец, загоняли в паруса обыденности дикие ураганы незаурядности, одним словом, столько лет всех били по рукам и по голове, что воздух отравился. И земля. И вода. У острова была явно вредная, исправительная энергетика. Я заметил, что даже муравьи тут как-то не так ползали – чересчур правильно и организованно. По порядку.

От этого мне стало не по себе, я покинул мраморную лестницу и поплелся в свое бунгало. Там залег в койку и попробовал спать. Не получилось.

В семь часов зазвонили к ужину, но я не пошел, хотя помнил про вкуснющие пироги. Лежал, прислушивался к себе, к природе. Стемнело быстро, с моря потянул ветер, я вдруг с ужасом почувствовал, что мне тоже хочется немного перевоспитаться. Как муравью. Бросить баламутить, стать как все. Выйти из Ордена Реконструкторов, вернуться в дискуссионный клуб «Батискаф». Вернее, в «Дубраву-Д». А потом поехать на Шпицберген, бурить туннель плечом к плечу с отцом.

Я чуть не завыл – так ярко представились мне все эти страшные картины.

И понял, что надо отсюда бежать.

Пока не поздно.

Глава 4

Вся королевская рать

Рано.

Думал, что разбудят в семь, не позже, и проснулся загодя, чтобы не доставлять своим мучителям удовольствия. Но будить меня никто не собирался, мог бы и до часа валяться. С утра никто в колокол не звонил, видимо, только к ужину так красиво звали. Ну, не звали и не звали, я тоже в бой не рвался. Да и есть уже не хотелось. Не спал почти всю ночь, думал. Вот эта Аврора бросила мне в лицо, что я им жизнь испортил. Урбанайтесу, значит, Потягину…

А чем я им испортил, собственно? Я их и пальцем не тронул, ну, только в целях самообороны. А они меня плетьми отстегали! Бросили в джунглях к столбу прикованным! И тут глаза! Красные! Я там чуть из шкуры не выпрыгнул…

После этого говорить, что пострадали Потягин, Урбанайтес и всякие Октябрины просто бессовестно! Когда через три дня прибыли агенты Карантинной Службы, я был похож на фаршированный перец. Меня пять часов в криокамере держали! А Потягин, видите ли, есть не может…

Нет, мир несправедлив в высшей степени, один есть не может, другого в мерзлоту вмораживают.

Я болезненно поморщился и поднялся.

В окне кто-то маячил. Тень. Отца Гамлета. Хотел стрельнуть из штуцера, так, на локоть выше, только для острастки, но потом просто спросил:

– Кто там?

В ответ что-то проскрежетало. Понятно, Заскок. Наглый бот с глупой мордой. Наблюдает за мной. Ну и пусть.

Я тщательно умылся, шуганул таракана, выбрался наружу. Солнышко светит, соловей поет, красота. Со стороны столовой кашей пахнет, аппетит пробуждается. Чего сидеть, отправился завтракать, надо было подкрепить силы.

Шагал по аллее им. Макаренко, оглядывал окрестности. Заскок за мной, скрипел, и мне казалось, что даже вздыхал.

И играл на баяне. Баян болтался на худых железных плечах и издавал стонущие звуки, присущие скорее волынке. Мелодия в них плохо различалась, но зато различалось ощутимое упоение, играл Заскок с удовольствием.

Было от чего повздыхать.

Бунгало были по-прежнему пусты. Никого, флажки опущены.

Школа была пуста. Двери нараспашку, окна скрипят ставнями, на крыше флюгер свернулся, болтается без дела. Школа, кстати, еще мрачнее тира, что-то похожее на артиллерийское училище – два этажа армированного пенобетона, по углам башенки, в таком не захочешь – перевоспитаешься.

Спорткомплекс был пуст, выглядел грустнее всего. Витражи разбиты, перед входом груда тертого ржавчиной спортинвентаря – гири, штанги, тренажеры, вдоль стены спят боксерские груши. Видно, что нога человека не ступала сюда уже давно.

В столовой тоже. Все стулья на столах, только в углу один стол с приборами. А за столом Аврора. Сидит, грызет свои заплесневелые батончики, запивает кипяточком. Заскок забежал вперед, с раздачи выглянул, мне промигал – каша готова, извольте кушать. Баян сиротливо скучал на подоконнике.

Притащил мне апельсиновый сок и овсянку, сообщил, что на обед будет курица и пальмовый суп. Я сказал, что от пальмового у меня икота начинается, мне бы березовый. Заскок привычно выпал в осадок, пришлось срочно его успокоить, что пальмовый я тоже вполне употребляю, не плесенеед какой-то.

Аврора громче захрустела своими батончиками, с этаким протестом. Впрочем, она, видимо, всегда протестует. Я устроился прямо напротив нее, бухнул в овсянку большой кусок масла.

– К тебе бота приставили? – спросил я.

Аврора проигнорировала.

– А ко мне приставили, – я кивнул на Заскока. – Его зовут Заскок. Вон тот. Мне кажется, он тут на все случаи…

– Не порть аппетит, а? – попросила Аврора. – Впрочем, один твой вид уже портит аппетит, можешь продолжать.

– Спасибо, – я принялся за кашу.

Каша была дрянная. Непроваренная, с крупными отрубями, сладкая, а я сладкую не люблю. И масло горьковатое. Зря я надеялся. Но пришлось есть. Видимо, нечеловеческое питание способствует перевоспитанию. Где ты, мой милый Андрэ? Интересно, куда делись вчерашние пироги? Я же явственно слышал запах пирогов… Или это тоже – часть педагогики? Нет, надо отсюда выбираться…

– Интересно, как тебя зовут? – спросила вдруг Аврора.

– Ты же говорила, что все про меня знаешь.

– Я имею в виду прозвище. Как там по-старинному – кликуха?

Это она мне за то, что я назвал ее Авророй Кошмар. Девчонки мстительны, как каракатицы.

– Меня зовут Антон, – сказал я.

– Антон Уткин… – Аврора отряхнула ладони. – Антон Уткин… Кряк? Как тебе это прозвище?

Я пожал плечами.

– Кряк… Нет. Как-то по-детски… Хотя, с другой стороны, Кряк очень похоже на Хряк…

Аврора достала из сумки устройство, похожее на термос, только с кнопками и огоньками, а еще прозрачное сверху. И сквозь прозрачное виднелась какая-то зеленая пакость, скорее всего та самая чудесная плесень.

– Нет, Хряк тебе не пойдет, – продолжала она рассуждать. – Хотя ты, конечно, моральная свинья. Аут! Вот как я буду тебя называть! Антон Уткин – сокращенно Аут! И подходит тебе!

Аврора нажала на самую главную кнопку, термос зажужжал и выдавил из себя дымящийся батончик зеленоватого цвета. Омерзительнейшее зрелище.

– А тебе…

Я перебирал в голове прозвища, которые бы подходили Авроре Кошмар, и ничего, кроме Кошмара, не придумывалось.

– Приятно подавиться, – пожелал я и отбыл.

Аврора гадко хохотала мне в спину.

После скудного завтрака ничего другого не оставалось – я отправился исследовать пространство. Обошел в двадцатый раз лагерь – ничего интересного. Сходил на вокзал. Вагон уныло ржавел на перроне, внутри свистел ветер. Какой-то кошмар…

Кошмар, тьфу ты!

Спустился вниз, к морю, к бассейну. Бассейн наполнен, вода есть, чистая, какие-то утки местные плавают, фламинго или еще что-то там, мусор. Одним словом, запустение полное и повсеместное. Даже ботов не видно. Грусть-тоска…

Кстати, Заскок остался в столовой. Видимо, он не только мой бот, видимо, он и за Авророй приглядывает. А может, хотел с баяном уединиться, зафугачить фугу, засимфонить симфонию.

Да уж… Забросили черт-те куда, приставили одного ржавого бота на двоих, никакого уважения к заслугам… Перевоспитывайся, называется! Нет, конечно, скверная каша, чистый воздух и робот-хам быстро превратят меня в человека. И никаких тебе педагогов! Где вы, чемпионы мира по педагогике? Нету…

И какое-то предчувствие нехорошее…

Может, тут у них спутник? Висит над этим островом, посылает вниз гипноизлучение?

Нет, все равно страшно. Сегодня же схожу в тир, еще оружия наберу, страшно…

Я вспомнил, как кормил дрянной кашей потягинскую банду, и подумал. О том, что жизнь подобна бумерангу. Надо побеседовать с Авророй. Серьезно побеседовать, она какой-никакой, а все-таки человек, гомо, практически, сапиенс.

Плюнул в бассейн и отправился вверх по лестнице.

Обнаружить авроринское бунгало труда никакого не составило – вокруг чистота и вроде как цветочки даже заколосились. Девчонки любят красоту, тут уж ничего не поделаешь, им бы лишь портить все.

Стучать не стал, не в Версале, чай, заглянул так.

Аврора висела на балке под потолком, подтягивалась. Тренируется, значит. Футболка задралась, на животе татуировка, какой-то древний знак или руна, то ли «ярость», то ли «смерть врагам».

– Приветствую еще раз, – кивнул я, – все совершенствуешься?

Улегся на пустую койку. Аврора не ответила, продолжала упражняться.

– Молодец, – я зевнул. – Будешь, как…

Аврора хмыкнула и подтягиваться прекратила, спрыгнула.

– Я вот что хотел тебя спросить, Аврора…

– Спрашивай, не тяни время.

– Ну, вот что хотел… Как ты думаешь, почему тут никого нет?

Аврора пожала плечами.

– Странно все это… – я повертел в воздухе пальцем. – Должны вроде перевоспитывать. Может, мир погиб, а?

– Скорее всего, просто… Эпидемия. Какой-нибудь насморк с периферии занесли, вот и это… Карантин объявили.

– Не, мир погиб, – возразил я. – Ты ничего про какие-нибудь эксперименты новые не слышала?

Аврора помотала лысой головой.

– Может, опять машину времени запускали? – предположил я.

– Машину дураков запускали, – поправила Аврора. – Но уже давно, лет тринадцать назад. Или четырнадцать. Тебе сейчас, кстати, сколько?

– Нет, я серьезно. Или простой одинокий гений изобрел опять какую-нибудь колбасятину, и мир рухнул…

– Ничего не рухнуло, – Аврора подула на ладони, чем напомнила мне Октябрину. – Просто… временные трудности, вот и все. Прилетят через пару дней.

Но я ее не услышал.

– Да, – сказал я, – прилетят. Вся королевская конница, вся королевская рать… Никто не прилетит, мир погиб. Остались только мы с тобой. Ты, да я – вот и все человечество. Знаешь, на нас теперь лежит большая ответственность.

– Какая еще ответственность? – нахмурилась Аврора.

– Ну как какая, ты разве не понимаешь? Планетарная. Именно мы с тобой должны возродить род людской…

– Пошел вон! – рявкнула Аврора, как недавно убитый мною тираннозавр. – Пусть лучше человечество вымрет!

Она схватила ножку от кровати и кинулась за мной вдогонку.

Немного побегали, километра два, потом Аврора устала, выкинула дубину и крикнула:

– Стой, Уткин!

– Человечество выживет?! – усмехнулся я.

Но на всякий случай остановился в пятнадцати метрах от Авроры – а вдруг кинется?

– Да брось ты… – Аврора тяжело дышала. – Чушь разную порешь… Но нам ведь тут как-то надо выживать…

– Согласен.

– Тогда перемирие?

– Ну, давай. Я предлагаю для начала опросить твоего бота…

– С чего ты взял, что это мой?

Я указал пальцем. К нам ковылял бот Заскок. На плече баян. Я поморщился. Баян походил на квадратный горб, только не сзади, а спереди. Впрочем, я думаю, Заскок мог играть и с баяном на спине, руки у него на шарнирах.

Но сейчас Заскок не играл.

– Этот баянист за тобой приглядывает, – сказал я. – Ну, чтобы ты чего не натворила…

Аврора принялась мрачнеть.

– Все-все, – сказал я примиряюще, – больше не буду. Я просто к тому, что ты в ботах лучше меня разбираешься, ты же все время за их независимость боролась…

– И что?

– И то. Спроси у этого гармониста, что тут происходит. Он тебе наверняка расскажет.

Аврора подозвала пальцем Заскока. Тот нехотя приблизился.

– Послушай, мы хотим тебя спросить: что тут происходит?

Заскок поморщился. Боты не могут морщиться, у них для этого нет лиц. Но этот поморщился. По железу будто коррозия пробежала. Наверное, это был какой-то специализированный бот – педагогический. Железный Коменский. Не исключено, что он перевоспитал уже целый сонм правонарушителей. Одним своим кислым видом.

– Что тут происходит? – повторила Аврора.

– А что вас, собственно, не устраивает? – с вызовом произнес Заскок.

– Где люди? – спросил уже я.

– Это конфиденциальная информация.

– А что это за остров? – это уже Аврора. – Координаты?

– Это конфиденциальная информация.

– Сколько ты тут находишься? – это уже я.

– Сорок пять лет.

Понятно. Этот бот сорок пять лет занимался перевоспитыванием всякого хулиганья… Даже если не занимался, а попросту присутствовал при этом, даже если просто играл на баяне – срок немалый. Вообще всех ботов через пятнадцать лет отключают и утилизируют – это закон. Потому что через пятнадцать лет количество ошибок становится критическим, возникает «синдром всезнайки», и бот становится слишком похож на человека. А это уже опасно. А это не просто древний бот, он просто супердревний, этакий Мафусаил педагогической кибернетики. А любой педагог – как и бот, изнашивается чрезвычайно быстро. Поэтому все учителя после пяти лет занятий должны два года отдыхать на Бирюзе и еще один год переучиваться. А тут все в одну кучу…

Я вспомнил, как мы летели с ним через море, и поежился даже – робот-псих-баянист запросто мог завалить вертолет в воду. Сорок пять лет! Ветеран. Ясно, почему овсянку плохо варит, все мозги уже разболтались…

– На острове есть кто-нибудь, кроме нас? – пыталась пробраться через ботовы старческие хитрости Аврора.

– Не имею информации. Раньше да, но это давно.

– Разве не ты заведуешь лагерем?

– Лагерь занимает лишь южную половину острова, – ответил Заскок.

– А на северной что? – тут же прищурилась Аврора.

– Там комплекс Института Моря, – ответил бот. – Во всяком случае, раньше был…

– Что за Институт Моря? Я ничего про такой институт не знаю.

Заскок не ответил, в своей манере отвернулся.

– Наверное, море изучают, – предположил я. – Креветок разных, каракатиц…

– Ты на редкость прозорлив! – Аврора поглядела на меня иронически. – Ах, ну да, ты же у нас чемпион по мозговому штурму, обладатель Лунной Карты!..

Я предпочел не вступать в пререкания, решил попробовать сам расспросить бота.

– Когда все-таки прибудут перевоспитатели? Что-то их не видно…

– Это конфиденциальная информация, – привычно буркнул бот, не оборачиваясь.

– Я так хочу перевоспитаться, что каждый день промедления мне просто невыносим, – сказал я. – Не могу просто ожидать, когда прибудут светила… Как к этому институту пройти?

Бот указал железным пальцем в направлении скалы.

Я уже говорил, как у любого уважающего себя острова, у острова Перевоспитания имелась гора. Скорее скала, в самом центре. Скала голая, безо всякой растительности, черный камень, и все. Похожа на свалившийся метеорит. По эту сторону метеорита лагерь, по другую – неизвестно что. Институт Моря. Ну-ну, посмотрим.

– Понятно, – я зевнул. – Все с тобой понятно, Заскок, ты нам ничего не скажешь, ты, наверное, партизан. Может, прогноз погоды хотя бы?

– Погоду можно, – кивнул бот.

В его голове что-то зажужжало, и он сообщил:

– Сегодня будет жарко.

После чего развернулся и похромал в сторону столовой, наверное, портить обед.

– Да, – я зевнул еще громче, – будет жарко…

– Будет, – Аврора тоже зевнула.

– Пойду-ка я, пожалуй, вздремну. В тропиках надо много спать, чтобы не сломаться…

И я лениво направился к своему бунгало. Шагал, постепенно замедляясь, наливаясь усталостью, к жилищу приблизился совсем уже развинченный, как только добрался, сразу упал в койку. С грохотом, чтобы все лязгнуло, чтобы слышно было на всю округу. Надо было подумать.

Институт Моря вполне мог оказаться мне полезен. Все эти маринисты-океанологи обожают нырять ко всяким там рифам и отмелям, значит, есть шанс встретить подводную лодку. В промежутках между погружениями они обожают сворачивать шею на скутерах, буерах, глиссерах и другой реактивной технике – конечно, на глиссере далеко не уедешь, но его всегда можно немного переделать. А если повезет, то можно и яхту встретить. И тогда я удеру отсюда с комфортом. Буду сидеть в шезлонге на палубе, вертеть ногой штурвал…

А то тут две недели поживешь – и все, готово, сварился, бедолага… Ну, да я уже говорил.

Пролежав ровно три минуты, я выскочил из койки. Вытащил рюкзак. Из него – пенал со всевозможными мелкими приспособлениями. Много, конечно, протащить не удалось, но кое-что получилось. Например, вакуум-трубку, одно из изобретений Шлоссера. Трубка содержит разгонную камеру и четыре иглы со снотворным, конечно, крокодила это не остановит, но на Аврору хватит вполне.

Выбрался из бунгало через окно ванной и побежал на север. Никаких сложностей с этим не возникло: в сторону центральной скалы вело сразу несколько хорошо протоптанных тропинок – видимо, предыдущие воспитанники лагеря обожали мотаться на север. Что ж, умный человек не чурается ходить по протоптанным тропам, я человек умный.

С горы открывался вид. Как всегда прекрасный, с другими я дела не имею. Бухта яйцеобразной формы уходит в море двумя неровными рогами. Пляж золотого песка. Океан удивительного цвета, индиго с молоком. Небольшая вилла. Одноэтажная, белые стены, черепичная крыша. Рядом круглый бассейн, на другой стороне площадка.

На площадке корабль. Звездолет-звездолетик. Формы весьма необычной, и цвет не белый, как сейчас отливают, а густо-фиолетовый. Мне показалось, что я этот корабль уже где-то видел, наверное, он мне неоднократно снился…

Не, не вспомнил.

– Институт, значит, Моря…

И я начал медленно спускаться к вилле, спускаться всегда тяжелей, чем подниматься, можно ногу сломать. Сломаю ногу – никакой жизни не будет: перевоспитываться в компании Авроры без ноги крайне неприятная штука.

Глава 5

«Черничная Чайка»

Вилла оказалась больше, чем представлялась издали. И корабль тоже. Метров двадцать, наверное, в высоту. Он состоял как бы из трех корпусов, объединенных в один, что-то вроде тримарана, только космического. Похоже на Эйфелеву башню, но не тощую и злую, а, наоборот, объевшуюся пончиками и сонную, чуть клонящуюся влево – бетон под третьей опорой продавился. Шлюз был открыт.

Я хотел поглядеть, но потом вспомнил, что это бесполезно, и направился к вилле. Тут никто не жил, я сразу это понял. Почему-то сразу понимаешь – живет кто в доме или нет, в пустых домах воздух другой, холодный.

Ни в холле, ни на втором этаже не нашлось ничего полезного. Немного мебели, море безделушек. Ни книг, ни карт. Никаких терминалов, никакой связи, видимо, хозяин виллы затворник. Был затворником.

Ботов тоже нет, хотя вокруг чистенько, наверное, разумный дом. Я обследовал второй этаж два раза и решил спуститься в подвал, все приличные люди обустраивают подвалы по собственному вкусу.

Подвал меня не разочаровал, подвал был великолепен. Выполнен в таком стиле… Не знаю, как он называется. Очень похоже на внутренности яхты. Не космической, а нормальной, морской. Гамаки, бочки, сети, на стенах гарпуны, мушкеты, кривые сабли, абордажные крюки. В центре штурвал. В углу кресло качалка – вещь роскошная, хочу себе такую.

Было еще и несколько вполне обычных предметов: кожаный диван, стеллаж с книгами, пара терминалов, обломок синего цвета металла, у меня отец такие собирает, они на Ганимеде встречаются.

Взял с полки книжку, она была на английском языке и посвящалась истории пиратства в Карибском бассейне. Забавно, в самом начале членства в Ордене Реконструкторов я участвовал в воссоздании абордажа испанского галеона молодцами капитана Дрейка и вообще увлекался пиратской темой. Ну, как все дети в нежном возрасте. Потом прошло, и я занялся настоящей стариной, никакое пиратство не сравнится с историей Секты Сэнди Крафт или комической эпопеей покорения Нептуна.

Не, по-английски читать мне совсем не хотелось…

Несколько фотографий в рамках на стенах. Фотографии не старые, но все черно-белые, выразительные такие, мне понравились. Люди, крепости, снова люди. Я думал, что хоть какие-то подписи имеются, но их не нашлось. О хозяине дома не было известно ничего. Ну и правильно, зачем мне знать еще о ком-то? Излишнее общение разрушает мозг. Хотя чем-чем, но общением нас здесь, похоже, баловать не собирались.

Я уже намеревался покинуть этот холодный дом и тоскливо отправиться в свое бунгало, но тут увидел одну вещицу, которая меня порадовала. В углу, под старой циновкой блестел сейф. Настоящий, с циферблатом, с массивной ручкой, все как полагается.

Сейф в наши дни – редкость просто чрезвычайная. Во-первых, прятать в сейфах нечего. А во-вторых, любой сейф ничего не стоит вскрыть самой элементарной горелкой. Я сдернул циновку, попробовал открыть сейф. Покрутил туда-сюда циферблат, постучал по броне. Бесполезно. Сюда бы Шлоссера, он голыми руками такие штуки открывает…

– Ай-ай-яй!

Я резко обернулся. В качалке сидела Аврора. В этакой ленивой позе поэтессы Серебряного века, нога на ногу, не хватало только сигаретки в длинном мундштуке. Качалась. Что за манеры у нее – все время неожиданно возникает, может, она призрак?

– Нехорошо, – сказал я. – Очень нехорошо, Аврора, ты все время подкрадываешься…

– Как ты напугался! – ухмыльнулась она. – Даже с атмосферой какие-то проблемы случились…

Она понюхала воздух.

– Сероводород?

– Тебя сюда кто звал, Аврора? – нахмурился я.

– А тебя? – улыбнулась Аврора. – Я тебя тут застукала!

– И это говорит мне человек, нагло проникнувший в чужой дом!

– Ха-ха, – презрительно сощурилась Аврора. – А сам-то ты? Сам-то ты что здесь делаешь?

– Я-то понятно что, – невозмутимо улыбнулся я. – Я к своему дяде пришел в гости.

Аврора чуть в кресле не опрокинулась.

– Да-да, – подтвердил я, – к любимому дяде. Это дом моего дяди, Кириллы Петровича…

– Хватит врать! – Аврора выбралась из качалки. – Какой еще Кирилла Петрович…

– Оболенский, – я не собирался прекращать врать. – Известный человек, помнишь в «Войне и Мире», он там на лошади…

– Дурачком-то не прикидывайся! Они все там на лошадях!

– Ты не нервничай, Аврора, – вздохнул я. – Это бывает. Перекаталась на трамвае, вестибулярный аппарат жиденький. Это от здешнего воздуха, он пагубно влияет…

– Так, значит, тут твой дядя живет?

– Ну да. Я совершенно случайно узнал, дядя, знаешь ли, был таким чудаком, он отправился в путешествие. Даже в паломничество…

– Хватит кривляться! – крикнула Аврора. – Хватит!

– Да что с тобой? – даже удивился я. – Чего психуешь? Или ты хочешь сказать, что это твой дядя? Ты что, княгиня Оболенская? Оболенская-Сон…

– Пойдем! – Аврора довольно болезненно схватила меня за руку и поволокла на улицу.

Она дотащила меня до площадки – ткнула пальцем в корабль. И лицо такое сконструировала, будто тут не корабль стоял, а сам Годзилла, а я его не узнал, решил, что это просто Бобик салом обожрался.

– Это корабль!

– И что? – спросил я. – Корабль как корабль. Кажется, шхуна… Хотя я не очень хорошо разбираюсь. Тримаран, может. Необычная конструкция. Так или иначе, толку от него нет. Выбраться на нем не получится.

– Ты уверен?

– Аврора, не пугай меня своей… застенчивостью. Ты же прекрасно знаешь, что ни один корабль не взлетит без ключа. Сателлиты погасят двигатели, едва ты выйдешь на орбиту. А все ключи именные. У тебя есть такой?

– Нет, ключа у меня нет, – растерянно сказала Аврора. – А это точно, ну, про ключ?

– Точней не бывает. Уже сколько лет ни одно судно не взлетает без ключа.

– Почему?

– Потому. Всякие дурачки постоянно угоняли корабли, проблемы устраивали. Поэтому теперь везде ключи.

– Жаль…

Она вдруг замолчала. И уставилась на корабль. Зрачки расширились, я даже подумал, что из этого корабля сейчас потихоньку вылезет какое-нибудь там осьмиглавое чущище, Левиафан, или Бегемот, или еще какая средневековая дрянь, или тот же старик Годзилла. Я оглянулся.

Ничего. Корабль как корабль. Стоит. Чудища не вылазят. Все спокойно, Годзилла спит.

– Но ведь ключ можно и поискать…

– Ну да, остров не очень большой, пары тысяч лет нам вполне хватит. Разобьем на квадраты, разделимся, на карачки встанем и вперед!

Аврора хихикнула.

– А сейф? – спросила она. – Как сейф?

– Какой дурак будет хранить ключ в сейфе? К тому же все равно ключом может воспользоваться только хозяин, даже если бы мы его нашли…

Я надул щеку и хлопнул по ней кулаком.

– Ключ настроен на цефаллоактивность…Тебе объяснить, что это такое, или сама догадаешься?

– Догадаюсь! А вообще, жаль… А я как этот корабль увидела, так мне вдруг идея пришла в голову, – сказала Аврора. – Очень интересная такая… Корабль отличный. Конечно, это не шхуна, это индивидуальный проект, причем весьма радикальный – вон видишь те красные полосы? Двойной запас хода, двойная система… Короче, все двойное. Это «Скаут», или «Скаут-М».

– Двойное – это хорошо… Но толку нет, конечно… Так какая там у тебя идея?

– Я просто подумала. Так, сугубо гипотетически. Можно было бы сесть на него – и махнуть…

Аврора ткнула пальцем в небосвод.

– Куда?

– Куда… Куда захочется. Тут же двойной запас хода. Ты же реконструктор, мастер рабовладения…

– Я просто реконструктор, – уточнил я. – Рабовладение – это так, для души.

– Вот я и говорю. Ты же должен хорошо знать.

– Про что?

Интересно, про что же такое я должен знать?

– Про пиратов.

Я чуть не поперхнулся. От смеха. Серьезная девушка, а туда же. Впрочем, не она одна такая. Каждый год подобные случаи имеют место. Каждый год несколько сопляков пробуют угнать корабль и поднять на звездных трассах «Веселого Роджера». Недоросли пробираются на космодромы с запасами сухарей, с самодельным ромом и еще более самодельными саблями, поют дурацкие песни собственного сочинения, добираются до стратосферы… Потом их с позором препровождают на Землю, воспитывают, прорабатывают, но, заметьте, в лагерь никто их не направляет.

А после «Пиратов Гончих Псов» побеги в три раза участились! Да что уж там, если бы я в таком нежном возрасте увидел «Гончих Псов», я бы тоже попытался что-нибудь угнать. Но я видел только старые фильмы и читал только старые книжки, хотя мне и их хватило, чтобы…

Впрочем, не обо всех приключениях стоит рассказывать.

– Неужели ты, Великий Реконструктор, ничего не знаешь про пиратов? – спросила Аврора.

Хотел я ей сказать… Идея про пиратов, конечно, бредовая. Вернее, не бредовая даже, детсадовская. Бедненькая Аврора. Несчастненькая Аврора. Хочет пиратствовать, наверное, тоже «Гончих Псов» смотрела. Идея сопель-попельная, но я вполне могу использовать ее в своих целях.

– В пиратах я знаток, – сказал я. – Не скажу, что самый лучший, но в целом разбираюсь неплохо. В свое время интересовался…

– Вот я тебе и говорю, давай рванем. Я и раньше об этом думала, только вот корабля не подворачивалось.

– Но это же угон, – возразил я. – Это же… серьезное правонарушение, кажется.

– И это говорит мне человек, который устроил на острове хижину дяди Тома!

– Повторюсь – я ничего не украл – это раз. А два – там все были сугубо добровольцами, что касается ботов…

Аврора скрежетнула зубами.

– Молчу-молчу! – согласился я.

– Пираты, – это ведь так здорово! – с восторгом сказала она. – Сделаем себе такие черные шляпы и ботфорты. И вообще все! Я буду штурманом, ты капитаном! Это будет… Здорово! Будем нападать на лихтеры, пускать их на дно! Грабить колонии! Буканьерствовать!

– Да что в наше время можно украсть? – с сомнением сказал я. – Ценного-то ведь ничего и нет. Это раньше – золото и бриллианты, а сейчас? Что ты сейчас будешь похищать?

– Ну, я не знаю… Может быть…

Аврора задумалась. Понятно, улыбнулся я. Воображение, как у скворечника. Как у парового котла. Сейчас скажет, что надо кого-то освободить. Сверчков. Аквариумных рыбок.

– Может, кого-нибудь освободить лучше? – предложила Аврора.

Так я и знал. Освободим. Что за идиотизм? Пираты никого никогда не освобождают, пираты, наоборот, закабаляют, пускают в распыл, бесчинствуют на славу, ну и так далее. Хотя…

– Можно освободить, – согласился я. – Только освобождать надо с умом, не всех подряд.

– Я уже думала насчет этого! Сначала надо освободить несчастных цирковых…

Я рассмеялся так безобразно, что Аврора замолчала.

– Зачем освобождать цирковых слонов? – спросил я. – Что будут делать эти слоны, они ничего не умеют, только бананы трескать!

– Я хотела сказать лошадей, – поправила Аврора. – Их очень сильно эксплуатируют, у них все зубы разрушены…

– Ну, освободишь ты лошадей – и что? Лошадь – тупое существо, ей нравится, когда ею помыкают…

Аврора начала надуваться, как рыба крылатка в брачный период.

– Предлагаю не мелочиться, напасть сразу на Немезиду, – сказал я.

Глаза у Авроры сделались еще больше, надутость же не рассосалась, а даже немного увеличилась. Немезида-3 – астероид. Болтается между Марсом и Юпитером в компании своих младших и старших братишек. Именно на Немезиде находится Банк Смерти – хранилище вирусов, болезнетворных бактерий и всякой прочей дряни, с помощью которой терзали человечество на протяжении почти четырех тысяч лет. Архив Карантинной Службы по сравнению с Банком Смерти – просто ясельки, кладовка для детского утренника. Там же, на Немезиде, располагается институт, всю эту пакость изучающий. И ядерные заряды, в эквиваленте нескольких сотен тротиловых гигатон. И сухая плазма. И катализаторы. Это на всякий случай. Если на Немезиде-3 пойдет что-то не так, то команда института эвакуируется на спасательном корабле, активировав перед этим Бомбу. И через четыре часа на месте Немезиды-3 ненадолго вспыхнет маленькое солнце.

– К Немезиде нельзя подобраться, – помотала головой Аврора. – Она не принимает никакие корабли, кроме крейсеров Карантинной Службы.

– Не надо пугаться трудностей, – возразил я. – Какой смысл делать то, что любой дурак провернуть может? Нет, мы должны стремиться к чему-то большему! Только тогда про нас узнают, про нас заговорят! Зачем нам какие-то дурацкие лошади? Только Немезида.

– Но это же… – Аврора почесала подбородок. – Это же опасно… Могут люди пострадать…

Я пожал плечами.

– Ну, понятно, – сказал я. – Так я и предполагал. Освобождать пони ты согласна, на что-то серьезное рассчитывать не приходится… Ясно все с тобой. Разговоры про каперство – это только разговоры.

Я драматически помолчал и пробормотал:

– И тогда капитан Эдвард Тич сказал…

– Пятнадцать человек на Сундук Мертвеца! – подхватила Аврора.

– Йо-хо-хо…

– И бутылка рома… – закончил я. – А там разве не тринадцать человек?

– Пятнадцать. Да если даже и семнадцать, какая разница? А ты вот это помнишь? «Я прозываюсь шкипер Кидд, собравшись в путь, собравшись в путь…»

– Держал я Библию в руке и схоронил ее в песке, – теперь закончил уже я. – Кто ж не знает Вашингтона Ирвинга? Мама мне перед сном читала. Когда еще Землю не дырявила. И сам я потом читал.

– А старые фильмы? Помнишь? Где они еще золотые монеты собирали?

Глаза у Авроры разгорелись, не думал, что она такая дикая. Черные треуголки, серебряные пряжки, мама, жизнь не дорога…

– Впрочем, все бесполезно, – махнула рукой Аврора. – Ключа от корабля все равно нет.

– Это точно. Так что в следующий раз. Флаг-то есть черный, поднимем. Слушай, а может, плот построим? Хотя мне лично здесь нравится. Кормят хорошо, море теплое, спать можно хоть до послеобеда…

Аврора презрительно фыркнула.

– Тебе нравится, а мне не нравится! У меня множество чрезвычайно важных занятий!

– Освобождение лам от притеснений коварных производителей шерсти! – хихикнул я.

– Не твое дело, – огрызнулась Аврора. – Я не собираюсь посвящать в свои планы всяких… рабовладельцев!

– Ну-ну, – я отправился в путешествие вокруг корабля.

Шагал медленно, похлопывал по броне. Шершавая, в шрамах, пространство поработало на славу, корабль заслуженный. Ого! Заплата с футбольный мяч! Метеорит! Пропорол насквозь, прямо напротив жилого отсека!

И тут я остановился.

Что-то… Что-то не то было в этом корабле. Я обошел вокруг еще разик, еще по броне постучал. Знакомое. Что-то… Никакой это не «Скаут-М», «Скаут» я видел, он на пулю похож. А этот… Своеобразные формы, нестандартный дизайн, похож на перекормленного ската, вставшего на дыбы…

И вдруг я его узнал.

Как я мог его раньше не узнать! Вообще, только слепой его мог не узнать!

«Черничная Чайка»! Эта была та самая «Черничная Чайка» – самый знаменитый корабль во всем мире. Черно-фиолетовый цвет, необычные обводы! Ну я слепучка!

Это была странная и пугающая история, почти легенда. И даже не почти.

Сорок лет назад разведывательный корабль «Январь» наткнулся на астероид. В космосе, вдали от всех обитаемых систем, вдали от колоний, вдали от вообще всего, в пустоте. Обычно такие астероиды на всякий случай расстреливают, так решено было поступить и в тот раз, однако при сканировании поверхности была обнаружена биоактивность. «Январь» встал на астероид, а дальше события развивались, как в приключенческом романе. На астероиде обнаружилось что-то вроде… Что-то непонятное. Сначала разведчики не поняли, что они нашли. В центре астероида, ближе к теплому ядру, располагалась система пещер, напоминавшая улей. В двадцати сотах залитые живым сахаром спали люди.

До Земли было слишком далеко, связаться не удалось, никакой информации об астероиде и его содержимом, и команда «Января» решила оживить найденных.

Это было ошибкой.

Ожившие вели себя странно. Они молчали и не шли на контакт. При медицинском осмотре выяснилось обстоятельство еще более странное.

Кровь.

Она была необычного фиолетового цвета. Капитан «Января» решил, что это из-за того, что они пролежали слишком долго в живом сахаре. Следовало провести более детальное обследование, потому что корабельная лаборатория была явно не в порядке – ДНК сканер выдавал непонятное, что найденные люди – вовсе не люди. Во всяком случае, люди не полностью.

Разведчики взяли курс домой, однако на Землю они никогда уже не вернулись. Их даже не стали искать – обнаружить в пространстве корабль сложнее, чем песчинку в Сахаре. В Мраморном зале Карантинной Службы два раза прозвонил колокол, номер скаута был выбит на стене зала Памяти, и про «Январь» забыли.

А пятнадцать лет назад в Солнечную систему вошел корабль. Незнакомой конструкции и не значащийся ни в одном из реестров и каталогов. Это само по себе было необычно – построить корабль в одиночку или даже небольшой организацией невозможно. Еще больше удивились сотрудники карантинной базы Харон. Корабль запросил посадку, ему разрешили. «Черничная Чайка» встала на стартовое поле. На борту находился один человек. Его звали Игги Джигс. Когда «Январь» наткнулся на бродячий астероид, ему было четыре года, и он был сыном навигатора.

Джигс рассказал удивительную историю. Незнакомцы, которых спас «Январь», пришли в сознание и убили весь экипаж, кроме Игги. Его они пощадили, поскольку он не «дорос до колеса». Пощадили и взяли с собой, на Землю.

На другую Землю.

Эта Земля отличалась от нашей примерно так, как отличается Швейцария двадцать первого века от древней Ассирии. Войны, эпидемии, опять войны, насилие, льющееся через край, общество, построенное на феодальных принципах. Причем не только на планете, но и в ближайшем космосе – тамошнее человечество умудрялось воевать с собственными колониями. И конца войнам не было, и все были этим довольны. И у всех у них в жилах текла фиолетовая кровь.

Джигса проиграли в карты капитану настоящего пиратского крейсера, и за двадцать лет он прошел нелегкий путь – от помощника младшего кока до абордажного старшины. Участвовал в восьми колониальных инцидентах, в уничтожении федерации торговых астероидов и в бесконечных пиратских рейдах на транспортных маршрутах.

Но Джигс знал, что он – другой. Его кровь, слишком красная и слишком быстрая, напоминала об этом.

И о том, что где-то его ждет дом.

Я не помню деталей возвращения Джигса, кажется, он что-то взорвал, кажется, свой собственный крейсер. И угнал сверхскоростной курьерский клипер. «Черничную Чайку».

Естественно, Джиггсу не поверили. «Черничную Чайку» обследовали на предмет инопланетных технологий, но никаких особенных технологий обнаружено не было, принципы те же, исполнение другое. Эксперты заключили, что «Чайку» мог построить гениальный кустарь, не исключено, что сам Игги. Рассказы про Землю фиолетовой крови отнесли на счет «пространственного синдрома» – многолетней изоляцией от социума, галлюцинаторным воздействим космического ветра, ну, и всякими другими факторами.

Где все это время находился сам Игги, выяснить не удалось. Пространство большое – случается все. Предполагалось, что «Январь» потерпел крушение на одной из кислородных планет, уцелевшие построили из обломков «Чайку», а потом вымерли от неизвестных эпидемий.

Впрочем, как всегда нашлись и энтузиасты, поверившие рассказу Джигса, они просеяли указанные секторы созвездия Гончих Псов и, разумеется, ничего не обнаружили. Инцидент с «Черничной Чайкой» перешел в разряд космического фольклора.

Кстати, «Пираты Гончих Псов» были сняты как раз по мотивам этих самых приключений. Игги Джигса сыграл любимец всей женской половины человечества Луисидор Альенде, мужественный, красивый и остроумный, а его антагониста Капитана Волка воплотил в жизнь Иван Череда, специально для съемок фильма ампутировавший себе левую руку и правую ногу.

Говорили, что на премьере сам Игги Джигс смеялся как сумасшедший. Говорили, что сразу после просмотра он отправился в путешествие. Говорили, что он до сих пор курит самодельные сигары, пьет ром и обожает уединение. Два известных писателя намеревались создать саги по мотивам его похождений, однако отыскать место уединенного пристанища единственного настоящего космического пирата им не удалось.

А мне вот удалось.

Ничего удивительного, правда, в этом не вижу, всем ведь известно – Фортуна любит смелых! То есть меня.

Я вспомнил это меньше чем за минуту. Вспомнил и понял, что мне надо делать. «Черничная Чайка» – единственный корабль во всей Солнечной системе… да что там в системе – в Галактике, для старта на котором совсем не нужен ключ!

Все складывалось как нельзя лучше. Просто шикарно складывалось, просто не плачь, Степанида, не плачь!

– Надо осмотреть корабль, – сказал я. – Может, там есть что-то полезное. Передатчик, к примеру… Передадим весть какую-нибудь…

– Совершенно верно! – согласилась Аврора. – Передатчик! Надо осмотреть корабль! Это наш шанс.

– Так давай осмотрим, коллега!

И я сделал реверанс в сторону «Черничной Чайки». И даже руку ей предложил, как какой-нибудь там капитан Кид или эта, Мертвая Борода.

– Нет-нет, – отказалась Аврора. – Прошу вас, Командор. Капитан должен первым ступить на борт корабля!

И даже пятками щелкнула.

А я дурак. Я все-таки дурак. Я согласился. С чего вдруг?

Шагнул к шлюзу. Правую руку сунул в карман, двумя пальцами потянул заветную трубку, осторожно, чтобы не задеть спуск.

Я шагнул к шлюзу, вытаскивая из кармана трубку, разворачиваясь и одновременно нажимая на кнопку.

Дурак.

Это я понял только через полчаса.

Глава 6

Перетерп

Через полчаса я очнулся.

Я рыдал.

И по мне кто-то ползал. Так, маленькими лапками – шур-шур. Это обстоятельство вызывало во мне необоримую волну умиления и жалости. Умиления по отношению к этим чудесным маленьким лапкам и жалости по отношению к себе.

Мне было очень себя жаль. Однажды в детстве мой младший брат слопал два фунта царского варенья. Царское варенье – это уникальная вещь. Берется виноград без косточек, вскрывается, внутрь вставляется грецкий орех, заклеивается и варится в меду. Получается сумасшедше вкусно. Мать в таких вопросах не доверяет синтезатору и всегда готовит царское варенье самостоятельно. Тогда тоже получилось так – мать три часа фаршировала виноград грецкими орехами, варила все это в липовом меде и звонила гостям, приглашала их на чай. Стоило матери отвлечься, как нарисовался брат и беззастенчиво уплел все плоды трудов. Появилась мать. Поверить, что карапуз смог одолеть целую вазу с вареньем, она не могла, и карающий меч гнева обрушился на меня.

Я был невинно осужден – и в качестве наказания встречал гостей и перед каждым извиняться за несъеденное мной варенье. Случай самой несправедливой несправедливости в моей жизни.

И вот я вспомнил тот ужасный день и заплакал. Слезы катились у меня из глаз непрерывно, и очень скоро у моих ног даже образовалась лужа, и по ней ветерок гонял несколько корабликов-былинок. Я вдруг представил, что это совсем не былинки, а это совсем не лужа – море, былинки же – затерявшиеся в безнадежном Саргассовом море суда. И на этих судах моряки, и в далеком Милане их ждут жены и дети, и эти дети плачут, и я плачу…

Рыдаю.

Скоро глаза заболели, и я продолжил рыдать с закрытыми глазами.

Минут через двадцать я остановился. Силы закончились.

Открыл глаза, обнаружил, что уже лежу, упал совсем. И по мне ползают здешние муравьи. Дисциплинированные. Ровными рядами, деловито, сноровисто.

Голова болела, то ли от удара, то ли от «плаксы». И в душе был сплошной паша, такой, по жесткому варианту. Может, сотрясение мозга – получил при падении. Если сотрясение, то я ей не прощу. Я ей, впрочем, уже и так не прощу, я это сразу понял. Глаза тоже болели, будто в них насыпали по три килограмма песка.

Единственное, что утешало – муравьи ползали и по Авроре. Даже больше – в правой ее ладони они начали строить муравейник, такую пирамиду Хеопса. Ха-ха. Лучше бы они построили ее у нее в носу, а через нос забрались бы в мозг, стали бы там чай пить, на каруселях кататься.

Но всему свое время.

Как это должно было быть? Я шагал в шлюз, разворачивался и стрелял из сонной трубки в Аврору. Она падала, мгновенно усыпленная, я бережно относил ее в бунгало, привязывал цепями к койке, возвращался к кораблю и с большим удовольствием взлетал в зенит. Потом до Венеры, к Шлоссеру, а оттуда уже подальше, за пределы системы, в вольное плаванье – «Черничная Чайка» позволяла лететь хоть куда.

Так почти все и произошло. Шагнул, развернулся, выстрелил. И только когда развернулся, увидел уставленные мне в нос рожки батареи от «плаксы».

«Плакса» в нос.

Последнее, что я запомнил – иглу, весьма удачно вонзившуюся в шею Авроры.

Дурак. Но попал.

Она заболтала меня этими пиратами. А ведь мог и угадать, я отличный психолог, но тут просчитался…

Я думаю, что Аврора вспомнила про «Черничную Чайку» примерно в то же время, что и я. И дальше она вешала мне на уши лапшу, поджидая удобного момента, чтобы ткнуть меня в шею «плаксой».

А я выбирал удобный момент, чтобы пульнуть в нее сонной иголкой.

Да, Аврора меня тоже просчитала.

Один-один. Я испытал уважение. Раскрутить меня было не так-то просто. У Авроры это почти получилось. Талант.

– Ну, как там дела? – спросил я и стряхнул с себя муравьев.

– Так как-то… Пальцы покалывает… Что за яд?

– Так, секретный коктейльчик. Пальцы скоро отпустит, алкалоид рассосется.

– Это утешает.

Аврора села.

Поглядела на корабль.

– Я полагаю, – она потерла шею, – я полагаю, что нам надо договориться. Предлагаю тебе, как мужчине…

– Не уступлю, – сразу ответил я. – У нас давным-давно равенство, разницы между мальчиками и девочками никакой. Так что можешь забыть об уступках. А ты? Сама не уступишь? Во имя идеалов? Ты ведь, кажется, в идеалы веришь?

Аврора почесала голову.

– В идеалы я, конечно, верю, но ты к этим идеалам никакого отношения не имеешь. Так что я тебе ничего не уступлю.

– Понятно. Как насчет варианта рвануть отсюда вместе?

Аврора расхохоталась. И тут же завизжала, заметила муравьев, принялась трястись, дрыгаться и размахивать руками, как бесноватая.

– Я так и знал, что ты согласишься. Но зачем выражать согласие так бурно? Могла бы просто кивнуть…

– Я не согласна! – Аврора стряхнула последних муравьев. – Я лучше состарюсь тут, на острове, чем с тобой в одном корабле полечу!

– Как знаешь…

– Но и тебе уступать я не намерена!

Аврора топнула ногой.

– Будем бодаться? – спросил я.

– А ты что думал? Будем. Должен остаться только один!

Решительно так сказала, даже уши шевельнулись. Будут реки крови, подумал я. С острова начнут вывозить трупы десятками, Авроре оторвет ногу, и ей придется ходить на изумительном чугунном протезе. И со временем, если поумнеет и будет себя хорошо вести, сможет вступить в дискуссионный клуб «Чугунный Батискаф»… вернее, в «Дубраву Д».

– Предлагаю другой вариант, – сказал я. – Предлагаю честное соперничество.

– Честное соперничество?! – взвилась Аврора. – С тобой?!! Да ты же врун и негодяй! Я с тобой есть за один столик не сяду! А ты мне предлагаешь…

– Предлагаю дуэль.

Я тут же пожалел, что так сказал. Потому что Аврора тут же загремела:

– Наслышана про твою последнюю дуэль! Как ты влупил в спину своего приятеля резиновую пулю! У вас ведь тоже была с ним дуэль!

– Нет, сейчас все по-честному будет!

Аврора долго кричала, что я и слово «честь» – вещи несовместимые, что гораздо надежнее прыгнуть вниз головой с Терра-Билдинга, чем довериться мне, что лучше она съест дюжину сырых морских ежей…

Ну и так далее.

– Хорошо, – остановил я ее на восьмой минуте. – Нет так нет. И не надо так разоряться, подумаешь! Что, земля остановилась, что ли? Успокойся, пойди сгрызи батончик из плесени, запей дождевой водичкой…

– Я никуда не пойду, – сказала Аврора.

И выразительно поглядела на шлюз.

– Что так? – осведомился я.

– Я не голодна.

– И правильно, – сказал я. – Тебе пару килограммчиков не помешает сбросить, особенно в районе… центра тяжести. Хотя мне ты и так нравишься.

Аврора в бешенстве прикусила губу.

– А я вот действительно не голоден. Однажды я продержался без еды десять дней, так что я никуда не тороплюсь. К тому же тут такое красивое место… Посижу здесь, отдохну. Тут дядя мой жил, у меня с этим местом генетическая связь…

Аврора отвернулась.

– Ну и хорошо, – я стал устраиваться на травке. – Ну и славненько.

Аврора уселась напротив меня.

И мы стали ждать.

В Ордене Реконструкторов весьма распространена одна игра. Она называется «перетерп», и смысл ее прост: двое садятся друг против друга, а между ними ставятся часы. Каждые десять минут надо опускать флажок. Кто пропустит свою очередь – тот и проиграл. Рекорд «перетерпа» – восемь дней.

У нас с Авророй то же самое. Кто первый уснет, или отлучится, или просто зазевается, тот и проиграл: противник запрыгнет в «Черничную Чайку» – и тю-тю. Главное тут не все время бодрствовать.

Или в туалет не захотеть.

Я стал ждать. Вообще в «перетерпе» я всего раз участвовал, и то проиграл, но с Авророй рассчитывал справиться.

Первый час мы просидели в молчании. Смотрели друг на друга, караулили, как кобры. Честно говоря, у меня имелось преимущество. Я вообще мог выиграть в любую секунду – в кармане моей куртки все еще лежала трубка с тремя усыпляющими зарядами, и в любой момент я мог пустить их в ход. А вот ее батарея от «плаксы» действовала только на близком расстоянии.

Но мне вдруг стало интересно. Я почувствовал азарт. Приятно, когда кто-то кидает тебе вызов. К тому же мне вдруг захотелось позабавиться. Корабль все равно был в моем распоряжении, отчего не развлечься? Обожаю игры, особенно когда все козыри в рукавах.

Мы просидели еще час. Аврора была настроена решительно и буравила меня взглядом.

– Мозг женщины вырабатывает в два раза больше серотонина, – сообщил я. – Женщина не может контролировать процесс засыпания…

И я сладко зевнул, хотя спать мне не хотелось. Главное, чтобы ноги не затекли, чтобы подвижность не утратилась. А то Аврора рванет, а я не успею… Поэтому я их периодически разминал, шевелил против часовой стрелки и по.

Иногда, примерно раз в час, я что-нибудь говорил, для общей бодрости.

– Некоторые виды ящериц могут проспать до двадцати лет. Ты это знаешь?

Или:

– Усталость накапливается постепенно, самые слабые мышцы у человека в веках – поэтому глаза закрываются первыми. Ты в детстве свинкой болела?

Или:

– В Англии ежегодно шестьсот человек вывихивают во сне челюсти. Ты правда чемпион по прыжкам с вышки на лошади?

И так:

– Я знал одну девушку, она была чемпионкой по прыжкам с вышки на лошади. Это случайно не твоя сестра?

Или даже:

– Дрессировка собак – сложное искусство, требующее недюжинного терпения. Ты каталась на локомотиве?

Время двигалось медленно, но, с другой стороны, и спешить было некуда, наверняка этот Заскок приготовил что-нибудь отвратительное вроде жареной селедки с жареными огурцами. К тому же я знал, что потом, по мере продвижения «перетерпа», все будет только скучнее. Чтобы как-то скоротать время, я рассказал пару старых анекдотов.

А к сумеркам Аврора нанесла ответный удар и стала петь.

Первым делом она взялась за известные оперные арии, и это был сильный ход, сначала я долго смеялся, а потом вдруг почувствовал, что немножко хочу спать.

После арий Аврора приступила к фолку, и это было уже чудовищно. Аврора спела «Клевые девчонки, зеленый асфальтоукладчик», «Блошиные гонки», «Ковбои Арканзаса». На «Ковбоях» меня затошнило.

Репертуар фолка закончился, и Аврора затянула «Балладу зубной боли» старинных «Анаболиков Бомберс», от которой у меня действительно заболели зубы, а где-то возле моря заверещала объятая ужасом птица.

К счастью, «Баллада» требовала высокого исполнительского мастерства, и на третьем куплете Аврора сломала голос и захрипела. Концерт закончился, и я заметил, что вокруг уже ночь.

Стало чуть прохладнее, а к полуночи начался дождь. Это был самый настоящий тропический ливень, быстрый, теплый и липкий. Он лил и лил, постепенно я начинал мерзнуть и клацать зубами. Авроре приходилось хуже – на ней красовались небольшая футболочка и шорты, от дождя это спасало плохо. Аврора стучала зубами еще громче меня, прямо как голодная молодая крокодилица.

Я попробовал предложить ей куртку, но мое благородство было с презрением отвергнуто. Настаивать я не стал – от воды куртка не спасала, но немного все-таки грела.

Дождь продолжался долго, часов пять. И все это время мы сидели друг напротив друга и караулили. Под утро дождь прекратился и подул ветер. Так, не ветер даже, ветерок. И стало действительно холодно. Я поднялся на ноги, стал приплясывать и размахивать руками. Аврора тоже поднялась.

– Как-то ты нездорово выглядишь, – сказал я. – Наверное, воспаление легких начинается. Пневмония.

– У тебя начинается, – огрызнулась Аврора. – Только не воспаление легких, а воспаление мозга.

– Воспаление легких – это не шутка, – продолжал я. – Медицины у нас никакой тут, умрешь в муках… Будешь харкать кровью, потом будешь харкать слизью, два раза описаешься… Последнее, что ты увидишь – будет лицо Заскока. Или мое. А я бы мог полететь, вызвать тебе помощь.

– Это я тебе вызову…

Аврора качнулась и легла на площадку, через час взошло солнце. Мне хотелось спать, но немного, терпимо. Авроре приходилось хуже. Ее глаза приобрели стеклянный блеск и какую-то недобрую кривизну, будто она хотела заглянуть себе в мозг.

– Четырнадцать часов сидим, между прочим, – сказал я. – Зачем стараемся? Результат мне известен.

– И какой же тебе известен результат?

– Плачевный. Для тебя, разумеется. А я… Я, пожалуй, сделаю вот что.

Я скинул куртку, плюнул в ладони и стал отжиматься. Сначала просто так, потом с хлопками, потом с хлопками за спиной, потом на правой руке, ну и на левой тоже. Разогрелся, стал приседать. Сначала на правой, затем на левой.

Это должно было подавить Аврору.

Аврора подавилась, я просто чувствовал, как у нее пропадает энтузиазм.

– Кстати, Аврора, тебя в детстве не называли Джессикой? – спросил я.

– Нет, – устало ответила она.

– Жаль. А мой дядя Грегори мог не спать месяц, – сообщил я. – У нас вообще это семейное. А у тебя семейное что?

Промолчала.

– Лучше разговаривай, – посоветовал я. – Чем больше болтаешь, тем дольше не спишь. Вообще, Аврора, на твоем месте я бы пошел в столовую. Тебе надо съесть что-нибудь горячее, человеческое, батончики из плесени и соевый творог не способствуют обмену веществ, твой растущий организм требует мяса…

– Меня сейчас стошнит, – сказала Аврора.

– Меня всю жизнь тошнит. Не хочешь разговаривать – не разговаривай. Кстати, о тошноте. В Англии каждый год двадцать четыре человека задыхаются, захлебнувшись собственными рвотными массами. Так что не спи на спине, это опасно. Ты лучше опять спой.

– Отстань…

– Ну ладно, можешь отдыхать. А я сам спою тебе. Колыбельную…

– Я не хочу спать! – крикнула Аврора. – Не хочу!

Она выхватила из карманов шорт маленький ножичек, вытянула шило.

– Не хочу!

Аврора воткнула в ладонь шило и провернула его два раза, прямо Бзыри – сестрица Мцыри. Кровь брызнула, Аврора завизжала, принялась дуть на руку и бешено ею размахивать. Если бы подвернулся, допустим, Дон Кихот какой-нибудь, она бы его непременно зашибла бы.

– Превосходно! – совершенно искренне восхитился я. – Ты поднялась еще на одну ступеньку в моей иерархии низших существ! Теперь ты занимаешь достойное место между древопитеком и травопитеком! Ты авроропитек – человек прямомыслящий!

Рычанье было мне ответом.

– Для того чтобы замотать рану, надо разорвать футболку, – посоветовал я. – Берешь – и разрываешь от пупа до груди.

– Отвали, тошнотный.

– А вообще руку лучше не прокалывать, а прижигать, – продолжал советовать я. – Это гораздо больнее. У меня есть горелка, могу одолжить. А можно еще ногти с мясом выгрызать…

– Сам себе ногти выгрызай!

Аврора всхлипнула и ударила ладонью по бетону.

– Я ничего себе прокалывать не стану, – сказал я. – Мне и так хорошо, я все равно не усну. А ты давай, продолжай в том же духе. Знаешь такого художника Ван Гога? Он тоже однажды так – рисовал картину, то ли «Ирисы», то ли «Подсолнухи», не помню. Ему очень хотелось спать, а картину бросить он не мог, тогда взял и, чтобы эффективнее бороться со сном, отрезал себе ухо. Ты себе тоже чего-нибудь можешь отрезать. Ухо, палец, давай, не стесняйся. Потом тебе все равно новое отрастят…

Аврора взяла себя в руки.

– Ты лучше себе язык отрежь, – посоветовала она. – И успокойся.

Она сжалась в комок и принялась ждать.

И я стал ждать.

Аврора продержалась еще четыре часа. Мы сидели молча. Ну почти, я рассказал ей одну историю про Вини Пуха и две истории из сборника «Новый Рюбецаль».

И Аврора уснула. Смешно так. Голову она продолжала держать, и даже глаза были открыты. Но Аврора спала. Челюсть у нее отвалилась. Когда человек засыпает, челюсть он контролировать перестает, она отвисает. А с открытыми глазами спать на редкость тяжело, кошмары снятся просто выдающиеся.

Я мог залезть в шлюз, мог спокойно устроиться за штурвалом, оживить «Черничную Чайку», рвануть куда-нибудь в сторону Центавра…

Но я так не сделал. Легкие победы – это не для нас. Как говорил старина Ахиллес, ни один камень не украдет у меня победу. К тому же если я сейчас улечу, эта Аврора станет всем направо-налево рассказывать, что я ее опоил, стукнул молотком по голове и трусливо удрал. Нет. Пусть все будет по-честному, во всяком случае, до критического момента.

Я достал из кармана платок, подобрал камешек и завернул его в материю, связал концы. Прицелился, швырнул. Попал в лоб. Аврора очнулась. Очумело поглядела по сторонам, увидела меня. Вскочила.

– Ну, что ты так на меня смотришь, красавица?

Аврора поглядела на корабль.

– Ты… – Аврора трясла головой. – Ты…

– Нет, Стрыгин-Гималайский. Конечно я. Как спалось?

Аврора поднялась. Долго изучала меня, будто я был колонией бактерий, а она Александром Флемингом. Потом просипела:

– Ладно. Ладно, дуэль так дуэль.

Глава 7

Красная лопата

Сутки я употребил с наивозможной пользой. Разбирался с оружием. Себе оставил штуцер. Сходил в тир, в оружейную, запасся патронами с краской, запасся маской. В любом тире есть такое оборудование – если вдруг кто захочет пострелять не по мишеням, а друг по другу – безопасные патроны и комплект защитного снаряжения – налокотники, невесомая маска.

Патронов взял побольше, чтобы в тир не возвращаться – Аврора там вполне могла устроить засаду. В тире отметил, что пропало еще одно оружие – модернизированный «Тигр», укороченный, с увеличенным магазином, с оптическим прицелом, полуавтомат с гасителем отдачи – настоящая девчачья винтовка. И еще две коробки с патронами исчезло. Суровая девушка, хорошо хоть огнеметов в тире не держат…

Кстати, «плакса» тоже исчезла. Запасливая девушка, ей бы в транспортный флот, грузчиком.

Кроме оружия надо было еще кое-чем запастись.

Едой. Я направился в столовую. К моему удивлению, обнаружилось, что на кухне нет синтезатора. Ни портативного, ни стационарного. То есть все продукты, которыми мы должны были питаться во время перевоспитания, хранились на складе столовой.

Я заглянул на склад, запасы которого оказались весьма скудными. Мешок с крупой пшенной, мешок с крупой гречневой, полмешка муки, соль. Масло в пластиковой бочке. Сухофрукты. Три ящика с лимонадом в желатиновых бутылках. Все. Видимо, запах пирогов мне тогда почудился.

Да, вообще, судя по всему, нас еще и голодом собирались заморить. Меня, то есть. Может, светила педагогики хотели, чтобы я питался крабами, выброшенными на берег лобстерами и прочими акридами и гадами? Нет, Авроре тут, конечно, раздолье – водорослей полно, собирай да жуй, а мне туговато бы пришлось, я не бородавочник – пшеном питаться…

Хотя ей и водоросли не понадобятся – у нее есть генератор соплей… То есть фабрикатор батончиков… Не знаю. Интересно, как эта мерзость на жаргоне неофрукторианцев называется? Экскрементор? Автосруль? Человек шагнул к звездам, а многие до сих пор разной чушью занимаются. Куда родители смотрели? Ах, они ведь боролись…

С провизией кисло. Но надо было хоть что-то запасти: война – дело долгое, и вопрос провианта – это вопрос победы, не будешь же каждый раз ходить на охоту. Я взял муку, масло и сухофрукты – захочется есть, сварю похлебку.

Взял лимонад. В лимонаде я не очень нуждался, а бутылки пригодились бы. Для войны-войнушечки.

Вернувшись домой, сварил суп из муки, масла и сушеных груш, получилось питательно, но омерзительно. Выпил две бутылки лимонада, остальные вылил в ванну. Сначала хотел совсем вылить, но потом подумал, что никогда еще я не лежал в ванне с газировкой. Лег. Оригинально.

После ванны собрал бутылки в рюкзак. Двадцать штук получилось. Бутылки – ценные снаряды, особенно для тех, кто разбирается в батальных премудростях. Я побежал к коптеру, слил топливо. Распределил его по бутылкам, сверху заткнул тряпками. Получились зажигалки. Если смешать с алюминиевой пылью, то такой штукой можно танки взрывать. Но мне такой мощи не требовалось. Вернулся в бунгало.

Собрал еды, собрал воды. В рюкзак. Штуцер держал под рукой, патронташ на плече. Готов.

Ждал звонка.

Вернее, звона.

Мой план был прост и продиктован большим мировым опытом партизанских войн, который я освоил по книгам, фильмам и реконструкциям. Тактика выжженной земли, перерезание магистралей, контроль над ресурсами, удар в важные точки.

Однако к ужину Заскок не позвонил, день сегодня жаркий, и вполне может быть, он валялся где-то в канаве, одуревший от избытка солнечной энергии.

В десять часов, когда стемнело уже окончательно, я устроил променад, вышел на воздух, прыгнул в прорубь… Эх, нет тут проруби, а я люблю с утреца в хорошую прорубь! Чтобы пробрало!

Проруби я не встретил, встретил только Аврору, пересеклись, поперхнулись.

– Ну как? – спросил я ласково. – Не передумала тягаться?

– Тебя в детстве родители зря к батарее привязывали, – ответила Аврора.

Это она меня так оскорбить пыталась, тонко, поэтому я сказал:

– А тебя не зря.

– Смотри, Жуткин, изрешечу тебя, как дуршлаг!

Интересно, откуда она знает, как меня эти гады называли? Хотя Аврора может многое знать, пронырлива, как птица счастья, в зверопитомнике ее надо содержать.

– Ну-ну, посмотрим. Кстати, мне больше нравится Аут. Это имя очень символично – как раз для тебя. Аут – это значит вылет. Ты вылетишь, как бумажка из рогатки, потом пять лет по закоулочкам собирать будут по миллиметру.

– Ну-ну, – сказал я, – посмотрим…

И мы разошлись, как разводные мосты.

Я еще некоторое время гулял, туда-сюда, от спортзала к столовой, от мастерских к корпусу педагогов, просто броуновская частица, унылый моллюск наутилус, стенающий из мрачных глубин.

Потом лег спать и спал удивительно хорошо.

Заскок зазвонил к завтраку.

Мы договорились с Авророй так – дуэль начинаем по звону. Мы успели заметить, что какой-либо регулярностью Заскок не отличается, иногда звонил, иногда не звонил – это вносило элемент неожиданности.

Я так и предполагал. Что к завтраку все это начнется. Всякая грандиозная война начинается с утра, такая уж традиция, никуда от этого не денешься.

Звон.

Звон был каким-то удачным – таким траурным, тяжелым, тревожным. Как набат. Я закинул рюкзак на спину, штуцер взял под мышку. Достал из ящика бутылку с горючей смесью, поджег. Загорелось.

– Спасибо этому дому – пойдем к другому, – сказал я.

И с размаху хлопнул бутылку о стену. По стене тут же побежал оранжевый огонь, он перекинулся на крышу, вспыхнули стропила, и тут же защелкала черепица. Загорелось неожиданно хорошо и жарко, дом будто ждал огня. Я выскочил на воздух и для улучшения вентиляции запустил в окно камнем.

– Гори огонь, гори, гори! – я молодецки свистнул и двинул по улице Макаренко.

Следующее бунгало я тоже поджег. Потом поджигал уже направо-налево, просто Джек-Поджигатель, пироманьяк из Запорожья. Домики занимались живо, улица Макаренко потихонечку превращалась в огненный коридор. Становилось жарковато. Я не стоял на месте, постоянно совершал противоприцельный маневр, смещался по векторам, делал неожиданные движения и прыжки, снижая вероятность попадания в два раза, а если стреляет человек неумелый, то и вообще в ноль.

Откуда-то, я не заметил даже, из канавы, наверное, возник Заскок со своим скептическим кевларовым лицом и страшным баяном. Посмотрел на огонь.

– Открытый огонь разводить категорически запрещается! – выдал Заскок. – Это может привести к лесным пожарам.

– Где ты тут лес видел?

– Я буду вынужден сообщить… – Заскок замер, глядя на огонь, он его просто гипнотизировал.

– Что ж, если вынужден, то сообщай.

Я дружественно похлопал бота по плечу и короткими перебежками направился к столовой. Столовая была построена из кедра, или из сосны, из красивых деревьев, но столовые – штука наживное, пара ботов поставят такую столовую в полдня. Я поджег бутылку, закинул ее на крышу, огонь побежал по черепице, закапал вниз. Стены не загорелись, антифайр, наверное. Пришлось хлопнуть еще три бутылки о стены. Дело пошло, но кое-как, алюминиевая пыль не помешала бы.

Ладно, разгорится…

– Это саботаж воспитательного процесса, – заявил Заскок. – Вы переходите границы разумного…

Он бухтел, пыхтел и лязгал, старый бестолковый пень, как его до сих пор не списали?

А потом заиграл. Неизвестную мне песню, явно старинную.

Столовая все-таки расшевелилась, и вдруг Заскок полез внутрь. Играя. Сумасшествие какое-то…

Зайчик! Вернее, блик. Прицел. Полкилометра, не меньше, Аврора следила на расстоянии.

Засек направление, но только бестолку все это, Аврора наверняка сместится, она недотепа, но не до такой же степени. Зато теперь я избавлен от необходимости все время дергаться как паралитик.

Из столовой показался Заскок. Плечи его горели мелким синим пламенем, в руках бот держал самовар. Самовар тоже горел. И кипел – из под крышки выдувался пар. Баян висел на боку и просто дымился. Такое вот чаепитие в Мытищах.

Заскок с самоваром и баяном проследовал мимо меня в сторону моря, рассказывал что-то про Тулу, пряники и бессмысленность бытия.

Я стоял, разглядывал все это великолепие.

Зачем я это делал? Зачем жег? В этом и заключалась тактика выжженной земли. Осматривая лагерь, я обнаружил, что водопровод работает только в бунгало и в столовой. Поэтому я их и спалил. От жара трубы полопаются, воду перекроет. Прятаться там, где нет воды, тяжело.

Лагерь горел. Мне не было его жаль. Сюда меня отправили насильно – это раз. Лагерь морально устарел – это два, исправлять людей в таких условиях – просто преступление. В-третьих, кого они в этом лагере, собственно, исправлять собираются? Мы с Кошмарихой последние, просто Чук и Гек какие-то…

И, в-четвертых, я надеялся, что на этот пожар хоть кто-то прилетит. Правда, после этого меня наверняка законопатят на Фобос, Деймос или даже на Харон, стану харонякой. Но вот такая неизвестность уже начинала надоедать.

Хорошо горел лагерь, это меня радовало.

Следовало идти за скалу к вилле. Дело в том, что пресная вода была теперь только там. Через день, если, конечно, не случится дождь, Аврора захочет пить. А я буду ее ждать. Подпущу метров на двадцать, потом выстрелю. Наверное, в ногу. В правую. В бедро, чтобы не очень больно было, чтобы синяк быстро рассосался.

Я взял штуцер под мышку и двинулся на север. Мелкими перебежками, даже уже перешажками, чего уж тут бегать? Опять откуда-то появился Заскок, он уже прогорел и теперь немножко дымился. В руках у него был уже не самовар, но лопата красного цвета. Баяна тоже не было, лежал где-то на сохранении. Я шагал, а за мной уныло тащился Заскок со своей красной лопатой. Бубнил:

– Нельзя разрушать имущество лагеря. Угроза пожара. Угроза безопасности…

И нелепо этой лопатой размахивал, впрочем, мне особо это не мешало и даже несколько помогало – чем больше суеты вокруг, тем труднее в меня попасть.

На полпути от лагеря я остановился. Чтобы взглянуть на дело рук своих еще раз. Мы, реконструкторы, обожаем величественные зрелища. Обернулся. Огонь поднимался над крышами, ревел, воздух плавился и растекался колышущимися волнами, не хватало только крепостных стен, пушечной канонады и флагов, развевающихся по ветру.

Конечно, пожар перевоспитательного лагеря на острове N – это не пожар Рима, не пожар Александрийской библиотеки и не пожар Кремля, но все-таки какой-никакой пожар.

Я улыбнулся и помахал рукой родному пепелищу.

Зайчик. Блеснул из того же самого места. Ах, Аврора-Аврора, она начинала меня разочаровывать. Так демаскироваться, да еще сидя в одном и том же окопе… Я ожидал борьбы, а не прогулки в сквере. Даже неинтересно как-то…

Вз-з!

Сантиметрах в пяти от маски прожужжала пуля. Мне показалось, что я даже ее заметил – зеленая. Впрочем, это все игра воображения, нельзя заметить пулю. Хотя у нас в Ордене был один такой умелец, он мог пули зубами ловить, только это фокусы были, все понимали.

Несколько первых секунд я не мог ничего понять, стоял, как безмозглый диплодок. Если диплодоку откусывали по случаю голову, то он, прежде чем помереть, еще целый час бродил туда-сюда. Вот так и я – прежде чем понять, еще некоторое время стоял, как диплодок, и очнулся, только когда у моей головы просвистела вторая пуля.

Уже ближе.

Мое отношение к Авроре тут же переменилось – потому что я немедленно понял, что блик – это ловушка! Настроение мое тут же улучшилось. Блик – ловушка! Ловко! Поставила зеркальце или простую бутылку – этот манок пускал зайчиков, а Аврора поджидала меня по пути со своим «Тигром». И стрельнула. Два раза. Промазала.

Но какова?! Быстро учится, точно талант.

Я метнулся влево, покатился, как колобок Таврический, и тут же случился третий выстрел, и на этот раз Аврора почти попала – краскопуля расплющилась рядом с моей рукой, краской даже немного забрызгало. Но я откатился еще, слетел с тропинки и залег за камнем.

– Эй! – крикнул я. – Аврора! Ты начинаешь мне нравиться!

– А ты мне нет! – ответствовала она. – Я бы с удовольствием тебя замуровала! В бетон. А потом поставила бы памятник.

– А я бы тебя стеклом залил… Или акрилом. Нет, лучше живым сахаром. Представь, ты будешь стоять на площади какого-нибудь города вся из сахара…

– Дурак!

По голосу определил направление. И расстояние. Метров семьдесят. Можно стрельнуть наудачу.

– Аврора! – позвал я.

– Ну, что тебе?

– А у тебя дружок есть? – спросил я.

Я знал, как она ответит. Ответит, что не мое дело. Но она превзошла мои ожидания:

– Не твое собачье дело!

Восхитительно! Просто восхитительно! Не твое собачье дело! В лучших традициях доктора Мессера.

– А он мне про тебя много рассказывал. Твой дружок.

И тут же я высунулся из-за камня и выстрелил. Два раза. Особо не старался, не хотел, чтобы все быстро закончилось.

– Ну что? – спросил я. – Все? Соскребаешь с маски краску? А договаривались, что все будет по честному…

– Ты промазал, идиот!

– Рад, что ты в порядке! Ты умеешь готовить омлет с грибами?

– Получай свой омлет!

На всякий случай я сжался, а вдруг эта сумасшедшая кинула гранату? Но гранаты увидеть не довелось, что-то стеклянно звякнуло, и тут же повалил дым. Розовый и немного даже ядовитый, а что самое главное – густой, как туман с утра. Для прикрытия. Интересно, из чего это такой дым получается?

Да… Аврора умеет делать дымовые шашки. Причем абсолютно незнакомой мне конструкции. Сюрприз. Приятный.

Глава 8

Война

А потом был сюрприз неприятный.

До вечера мы носились по острову. По центру – вокруг догорающего лагеря и по северной его части – среди камней и невысокой растительности. Это было похоже на игру одновременно в прятки и в пятнашки. Я высовывался из кустиков невысокого высохшего папоротника, оглядывал окрестности и нырял вниз. Аврора поступала так же. Если мы высовывались вместе, то стреляли. Бесполезно, заметить противника, прицелиться и выстрелить за полторы секунды человек не может. Поэтому стреляли скорее так, для души, для интереса. При этом я перемещался хитро, особо, чтобы отогнать Аврору подальше от виллы.

Так прошел день.

Стемнело как всегда рано. Я лежал в кустах и раздумывал – стоит ли мне попробовать пробраться к вилле в темноте или дождаться утра. Лежал, думал…

И тут вдруг услышал.

Опять. Тишина.

Над островом повисла тишина, и я не мог никак понять почему. Может, я стал глохнуть? Что-то меня в последнее время эта мрачная тишина преследует просто… Когда мы рабовладетельствовали на побережье, там она мне тоже встречалась, эта тишина.

Странно…

У нас в Ордене Реконструкторов был человек с одним необычным качеством. У нас там все необычные, а у этого была просто редкостная особенность. Перед любыми неприятностями он начинал видеть пузыри. Похожие на мыльные, только апельсинового цвета. У него начинали болеть зубы, а за два дня до ЧП он повсюду видел желтые пузыри, а если надвигалось что-то вообще серьезное, то желтые пузыри заполоняли целые комнаты. Может, у меня с тишиной так? Может, надвигается что-то грозное?

Я почувствовал на шее мурашки и попытался думать о чем-то приятном, о прижизненных памятниках, площадях, названных в мою честь, возможно, даже о звездных системах.

Но о приятном, как назло, не думалось. В голову просачивались другие мысли – я опять стал анализировать: почему же тут все-таки никого нет? Перебирал версии.

Гибель мира.

Нет, я, разумеется, не верил в то, что человечество погибло, а мы тут застряли вдвоем на острове. В старых книгах и фильмах подобная ситуация описывается направо-налево: вирус опустошает Землю, всех вывозят пришельцы или всех съедают пришельцы, кому как. Или эксперименты – люди до сих пор обожают всевозможные эксперименты. Остается только один, и этот один изо всех сил ищет себе подружку, но Аврора категорически против…

В наши дни такое маловероятно. Не то чтобы совсем невероятно, но все-таки… Человечество расползлось по космосу, и даже если бы все на Земле погибли, в пространстве осталось бы не меньше, если не больше. Они обязательно вернутся и нас найдут…

Не скоро найдут, подумал я. Забот будет невпроворот, прежде чем до нас доберутся, могут годы пройти…

Так. Я сказал себе, что вариант с концом света даже рассматривать не буду, слишком уж скучно.

Имелась вероятность, что про нас забыли. Вернее, не забыли, а перепутали. Этот лагерь, честно говоря, не очень-то походил на перевоспитательный. Скорее всего, обычный, для отдыха, такие раньше тысячами строили. Или обычный интернат, каких десятки тысяч. На это указывает целый ряд обстоятельств.

Библиотеки тут нет. В обычном лагере читать можно с терминалов, или с проекторов, или наставник пересказывает наизусть, а в лагере для перевоспитания обязательно нужна библиотека. По мнению лучших педагогов, книги обладают положительной энергетикой, если каждый день заставлять хулиганчиков заниматься в библиотеке, то они рано или поздно проникаются высокими нравственными идеалами.

Синтезатора нет. Все же, на мой взгляд, без синтезатора никакое перевоспитание невозможно. Не знаю, как остальные, а я без хорошего обеда перевоспитываться просто не в состоянии.

Бунгало рассчитаны на троих. Насколько я слышал, в настоящем лагере для перевоспитания все живут вместе. В таких длинных помещениях, в одноэтажных или в двухэтажных, чтобы в каждом не менее ста человек – это для борьбы с социопатией. А в таких бунгало, какое было у меня, социопатия процветает фиолетовыми цветочками.

И плантаций тут нет… То есть, не плантаций, а каких-нибудь там грядок, гидропонных ферм, овчарен, рыбных садков и другой трудотерапевтической дребедени.

Одним словом, при пристальном взгляде это совсем не похоже на исправительный лагерь. Так что версия перепутания становилась весьма вероятной. Нас должны были направить на один остров, а забросили на другой. Поручили это древнему боту, вполне может быть, что тому же Заскоку. И он, вместо того чтобы полететь на коптере на юг, полетел на север. Вот и все дела. Нас, конечно, рано или поздно разыщут, дня через три, переправят туда, куда требуется, но уже поздно будет – к этому времени я взорву остров и уберусь отсюда на «Черничной Чайке».

«Чайка» – это конечно же, удача. Эти олухи из Совета Педагогики и представить не могли, что на этом острове обнаружится звездолет! Просчитались, умники! Я буду единственным человеком, которому еще не исполнилось пятнадцати лет и у которого уже есть собственный корабль! Не какая-нибудь колченогая системная посудина, ковыляющая по трое суток от Венеры до Юпитера, а мощный попрыгун – пожиратель парсеков, для которого нет границ и авторитетов…

От радужнейших перспектив в жабрах сперло дыхание, я достал термос, скрутил крышку и налил воды, пить захотелось. Поднес стакан к губам, глотнул – и тут последовал сюрприз неприятный.

Вода. Я тут же выплюнул.

Вода не пилась. Она была не горькой и не противной, нормальной была, без цвета, без запаха, вода как вода… но не пилась.

Я попробовал еще, и с тем же эффектом – стоило воде угодить на язык, как я ее тут же выплевывал, точно ртуть на язык попадала, округлое что-то, тяжелое и неживое. Сделанное.

Отвинтил колпачок с фляжки, попробовал воду оттуда. То же самое, не пилось. На всякий случай попытался поджечь, вода не горела, значит, не химия… Что-то другое, незнакоменькое. Интересно…

Когда же она успела? Я же вроде…

В день подготовки к войне. Точно! Поднялась с утречка, а может, еще затемно. Побежала к водозабору. Себе создала запасы, возможно, даже значительные, все остальное отравила! Даже не отравила, изменила как-то… Я читал про опыты с разворотом, когда какое-нибудь вещество, допустим, воду, разворачивают во времени на миллионные доли секунды. И потом молекула развернутой воды может заразить еще сколько-то там молекул, и они тоже развернутся. В чем практическая ценность, я не знал, но штука забавная. Похоже, что Аврора развернула всю доступную воду, похоже, что это мне придется бежать на виллу. А она меня там будет, значит, поджидать во всеоружии, коварная.

Ай-ай-ай.

Молодчага, однако. А я лопух, дурашлепина… Тактику выжженной земли вздумал разводить… Кстати, вода это и есть тактика выжженной земли, наверное, мы с Авророй одни книжки читали.

Ну что ж, если нельзя попить, то всегда можно поесть.

Из еды имелась только крупа, масло и сухофрукты, я решил сварить это все в масле… И почти сразу передумал. Аврора оказалась не так проста, как казалось мне поначалу. Так что от костра пришлось воздержаться – дым. Пришлось размочить крупу в масле и жевать ее сырой. Заедая сухофруктами. В частности, черносливом. Вкус, прямо скажем, альтернативный, много не съешь.

Кое-как я насытился. И с удовольствием отметил, что сырая пшенка отбила все дурные мысли. Я завернулся в одеяло и уснул.

Пару раз просыпался – в животе начинала бурлить дикая каша. Так что утром я поднялся не очень веселый и даже наоборот. Руки чесались, просили отмщенья и всякое такое. Взялся за ружье и отправился на охоту. Я уже понимал, что справиться с Авророй не так-то просто, но это меня и подталкивало.

У виллы ее ловить бесполезно, воды у нее вдоволь. Питается она лишайниками, их тут, наверное, полно… Где искать?

Я полз медленно к морю и думал. Девчонки – все чистюли, Аврора тоже. Значит, она любит умываться. Соленой водой умываться нельзя, значит, она все-таки выйдет к вилле. Но не сегодня, сегодня она помоется запасенной водичкой…

А завтра…

Стоп. А что ей мешало запасти много воды? Где-нибудь стоит бочка…

Я почувствовал запах. Дымок. Легкий дымок с моря, горьковатый, но приятный, в некоторых северных городах специально каждую осень жгут листья – людям нравится.

Папоротники дымили.

Наверное, из-за вчерашнего. Пепел разлетелся, искры разлетелись, вот теперь и горит. Половина острова залита этим дурацким папоротником…

Папоротники горели, и ветер дул с моря, бриз, и все в мою сторону. Я замер. Дымом уже не запахло – дымом уже потянуло. Густым и едким, я едва не закашлялся, но вовремя спохватился, зажал рот. Наверняка у Авроры отличный слух…

Повернул направо. Ползти стало сложнее, в горку, но лучше ползти в горку, чем гореть под горкой. Я старался вовсю, старался, отталкивался, рассекал головой этот вереск. Или тростник. Траву. Наткнулся на змею, она тоже спасалась, но почему-то в мою сторону. Потом в мою сторону спаслась стая хомяков, тощих и сосредоточенных, один попытался напасть на меня. И еще какой-то зверь, не знаю, мне показалось, что это была выхухоль, только сухопутная. Вся эта фауна пронеслась мимо, а за ней последовал дым, в этот раз к горечи примешивался еще какой-то запах, сладкий и дурной.

Я остановился. Видимо, огонь продвигался и с этой стороны, огибая меня бумерангом. Плохие новости. Развернулся еще раз, поспешил обратно. Огонь подбирался, я чувствовал жар и очень хотел тупо вскочить на ноги и рвануть наутек. Это было неопасно, уже ясно, что стрелок Аврора никакой, по бегущему не попадет. Просто не хотелось, чтобы она думала, что способна меня выжечь, как какого-нибудь там таракана. К тому же я не хотел себя демаскировать, хотел сам к ней подкрасться.

Пришлось проявить шустрость, и не скажу, что мне это понравилось – коленки начали обдираться. Метров через триста я увидел огонь. Бумеранг превратился в подкову.

Я сел. Дышалось уже неприятно. Еще не тяжело, но уже близко…

И тут я понял, что это не искра. Не искра, не. Поджог. Аврора. Молодчина Аврора последовала моему примеру. Подожгла сухостой, решила выкурить меня…

Выкурить. Как же! Не выкурить. С трех сторон обнимет огонь, и я побегу навстречу, а она уже ждет меня с карабином наготове. И тут шанс у нее большой. Сектор обстрела узкий, «Тигр» – хорошее оружие.

Отличный план. У девочки определенно мощное мышление – как стратегическое, так и тактическое. Интересно, как она меня выследила? Надо потом спросить…

Огонь приближался.

Ничего не оставалось, как прибегнуть к древнему индейскому способу спасения от пожаров в джунглях. Встречный огонь. Выжечь вокруг себя пространство, чтобы остановить распространение пожара.

Не стал терять время. К сожалению, у меня не было с собой мачете, и сухой папоротник пришлось рвать руками. Перчаток у меня тоже не случилось, пузыри на ладонях образовались почти мгновенно.

Поднимающийся со всех сторон дым заслонял меня от снайперского глаза Авроры, к тому же меня защищало расстояние. За пять минут я сумел освободить вокруг себя пятачок радиусом в три метра, этого должно было хватить. Индейцы еще выкапывали ямы, забирались в них, накрывшись шкурой бизона, однако на яму и на шкуру времени не оставалось, огонь уже виднелся. Я быстро свернул из сухого тростника факел, подпалил его и очертил вокруг себя круг.

Папоротник подхватился, захрустел, я упал на землю и накрылся одеялом. Одеяло ценное, универсальное, из тех вещичек, что могут пригодиться в любой жизненной ситуации – несгораемое, при случае его можно надуть и использовать как спасательный жилет, при другом случае в нем можно спать на снегу. На этот раз мне пригодились огнеупорные качества одеяла, я сложил его в два раза, свернулся калачиком и хорошенько накрылся. Следующие десять минут я лежал, слушая, как ревет огонь и трещит папоротник. Думал, что Аврора, наверное, переживает – а вдруг я сгорю? И тогда пожизненные муки совести, всеобщее осуждение, порушенные планы, и мальчики кровавые в глазах…

Но я не сгорю. Скоро треск стал стихать, и я осторожно выглянул из-под одеяла. Огня уже не было. Только пепел. Папоротник выгорел, и теперь передо мной простиралась серая земля с редкими несгоревшими кустами. Авроры не наблюдалось. Может, это она сгорела? Может, это у меня в глазах будут кровавые девчонки?

Вряд ли. Я поднялся на ноги, отряхнул одеяло. Хотелось пить. Очень. Если сегодня не попью, солевой баланс к завтрашнему дню нарушится, и я начну отставать. Тормозить, как говорили в старые времена. И умственно, и физически. Шансы сравняются, пятьдесят на пятьдесят будут, а это уже риск.

Надо напиться.

Прямо сейчас. Аврора будет ожидать, что я пойду к вилле вечером или под покровом ночи, а у ее «Тигра» прицел работает и в инфрареде. И она меня расстреляет.

Как же.

Я свернул одеяло в рулон и пошагал к водопою. К вилле. А потом побежал. Бежал тоже хитро – зигзагами, иногда резко принимая вправо, или влево, или прыгая вперед. Двигал по самой широкой тропинке, Аврора могла вполне залегать где-то по пути, лежит, сопит, палец на крючке.

Но я ее не боялся, пить хотелось очень.

Никто по мне не выстрелил, Аврору я обманул, только вот вымотался. Поэтому на подходах к вилле я замедлился, сошел с тропы, устроился в тени какого-то местного кипариса. Местечко надежное, со всех сторон эти самые кипарисы, а под ногами полно сухих веток. Бесшумно приблизиться не получится.

С виду на вилле ничего не изменилось, несколько ставен на втором этаже были распахнуты, и я не помнил – открывал ли я их. Их и ветер мог открыть…

Бассейн. Целый бассейн воды… Но бассейн – это слишком опасно, возле бассейна она меня как раз и может ждать. Я бы ждал. Сидел бы на втором этаже у окна и караулил, как антилопу…

Хотя нет, я бы так не стал. Я бы устроился с другой стороны, Аврора не такая уж и бестолочь, чтобы лезть напролом, будет подстерегать с другой стороны дома, а значит, мне надо идти с фасада…

Я окончательно запутался. И решил двигать напролом и нагло, и прямо к бассейну, и прямо с разбега, нырну на дно – и буду пить, пить… Проверил ружье, обернулся одеялом и вперед. Крался, глядя по сторонам.

Когда до виллы осталось метров сто, я круто свернул в сторону. Это старый прием – сбивать противника каким-нибудь необычным поступком. Я спешил к бассейну и резко сменил курс, углубился в кусты, затем сел на землю, штуцер поставил между коленями. Отсюда отлично просматривалась тропинка и часть виллы, и кусочек бассейна с синей, очень синей водой.

Просидел в кустах до сумерек. Просто сидел. Надо было идти к вилле, а я сидел. Я знал, что идти не надо, слишком тихо на вилле. Тишина, она меня предупреждала.

Пить хотелось. Сначала сильно, потом немного успокоился. Голод легко поддается контролю, с жаждой хуже. Но я терпел. Оторвал пуговицу, перекатывал на языке, немного помогало. Правда, голова работала все хуже и хуже, но это ничего.

Сумерки кончились быстро, стало темно, я начал подозревать, что электролитический баланс уже нарушился, и я перестал трезво воспринимать обстановку. Я даже стал подумывать – а не поползти ли мне потихоньку к бассейну…

На вилле что-то звякнуло. Будто ложки в ведро просыпали. Я улыбнулся. Понятно. Аврора все-таки ждала меня в доме.

Остался сидеть. Посмотрим. Один раз я ее уже пересидел, пересижу во второй.

Пересидел, я вообще человек терпеливый, как черепаха, как баобаб, как секвойя. Через час скрипнула дверь. Я поднял ружье. Тропинка просматривалась хорошо, луна светила, с моря медленно поднимался туман, я ждал ее, собаку Баскервилей… То есть Аврору.

И вот она показалась. К сожалению, фосфором она не измазалась, а ей бы пошло. Аврора вступила в сектор огня. Я мог бы сбить ее, пятьдесят метров, попал бы легко, Аврора была совершенно расслаблена, даже маску сняла, череп блестел в свете Селены.

Почти двадцать секунд Аврора находилась на мушке. Я не выстрелил. Она удалилась.

Молодец. Просчитала все наперед, как сверхкомпьютер. И пожар просчитала, и что я устрою встречный, и что потом сразу побегу к вилле. Мне начинало казаться, что я зря с ней связался, что не так она проста и что реальные шансы на победу у меня не столь велики, как мне представлялось.

Надо было стрелять, а не джентльменствовать.

Со стороны лагеря послышалась музыка. Баян, но Заскок играл как-то странно, словно не на баяне, а на дудуке. Звук получался невыносимый, просто душераздирающий. Боль кричала просто.

Я с трудом вытерпел полчаса этой боли и побежал к бассейну. Наверное, за минуту управился. На бортике бассейна поскользнулся, но равновесие удержал. Скинул рюкзак, положил аккуратно штуцер. Надо бы раздеться, однако терпеть не хотелось, я кинул ботинки и прыгнул в воду. Спиной, так гораздо приятнее.

Упал. Поверхность странно спружинила, я распластался на воде, как осенний лист, и несколько секунд висел, ничего не понимая. А когда понял…

Дернулся, но поверхность разошлась, и я провалился на дно. Вода тут же сдвинулась обратно, и я оказался будто в плотном коконе, я попытался поднять руки, но тоже не получилось – вода навалилась, как резиновый пузырь… Не знаю, как выразить. Она была не текучая. Обычная вода сразу везде проникает, сразу становишься мокрым. А эта нет. Другой структуры. Да и не вода, в принципе, а вещество…

Аврора. Она вылила в бассейн свою развернутую воду, и остальная жидкость тоже мутировала, и теперь я лежал на дне бассейна и тонул. Но не просто тонул, не по-человечески, а развернуто.

Случаи утопления в наши дни редки – плавать умеют даже младенцы, только в Англии каждый год кто-то тонет. Случаи утопления не в воде еще более редки. Года три назад один герой умудрился утонуть в вишневом варенье, а другой в пиве. Обоих с трудом откачали. Конечно, утонуть в развернутой воде не столь позорно, сколь в варенье, но тоже не то. Член Ордена Реконструкторов и человек с великим будущим не может погибнуть столь жалко!

Идея. Возникла.

Подняться с живота гораздо легче, чем подняться со спины. С живота можно встать даже в гробу, если, конечно, он не заколочен и неглубоко закопан.

Перевернулся. Попробовал встать на дно, но тоже не получалось, вода вдавливала меня в кафель, лицо же будто обняла плотная каучуковая пленка, воздух заканчивался. Еще немного, и я начну задыхаться…

Нет, даже пробовать бесполезно, когда над тобой несколько тон воды, остается только расплющиться по дну и стать камбалой пучеглазой с кишками наружу… Я представил себя в виде камбалы, распластавшейся по дну бассейна, с глупой плоской рожей…

Мне совсем не понравилось. Но образ камбалы навел меня на одну интересную мысль, я напрягся и перевернулся на пузо. А затем, совсем как эта самая камбала, пополз по дну в сторону ступенек. К счастью, бассейн был не очень широкий, метров десять, я провильнул под водой, как угорь, и принялся подниматься по ступеням.

Это было тоже нелегко, с каждой ступенью я будто мешок с песком поднимал, хребет трещал, диски плющились, но я вылез.

Совсем не мокрый.

Попил водички, называется.

Проверять дом смысла не было, Аврора там побывала и всю воду наверняка испортила, развернула…

Но я все равно полез. Начал влипать в неприятности – влипай до конца, таков девиз нашего рода. Вот отец – поехал на Шпицберген удить нототению, сковырнул там камешек и решил прокопать туннель к центру Земли. Так и я.

Ноги дрожали, я решил отдохнуть. А где человек может отдохнуть, как не на вилле?

Осторожно проник внутрь дома и сразу на кухню. Вода там, конечно, тоже испорчена, однако можно найти компот. Или сок. Что-нибудь в банках.

На кухне на полу блестели рассыпанные вилки. Что ж Аврора такая неловкая… Или ловкая? Может, эти вилки – ловушка? Она знала, что я там сижу, в зарослях, рассыпала вилки, я сюда полез…

Ерунда. Все предвидеть невозможно…

Отыскал холодильник, открыл. Холодильник работал. И даже запасы наличествовали. Маринованные огурцы. Шпроты. Марсианская морковь. Острое, соленое, вкусное. Копченый лосось еще.

Пить нечего.

Я чуть не завыл. Аврора начинала выигрывать. Аврора выигрывала по всем параметрам! Еще день я без воды продержусь, потом побегу сдаваться. На милость старушки Авроры. Ей даже стрелять не придется! Почему, кстати, нет дождя?

И тут случилась минута слабости. Я подумал о корабле. О «Чайке». Подумал – а не плюнуть ли на все? Взять, залезть, устроиться в кресле…

В корабле есть синтезатор!

Можно забраться внутрь, наделать себе апельсинового сока! Напиться до отрыжки! Или из клюквы, морса…

Это нарушит условия нашего с Авророй конкордата. Надо терпеть. Терпеть, иначе…

Апельсиновый морс.

Остров почти выгорел, во всяком случае, с той стороны. Эта часть каменистая, хотя тут, у моря, растут деревья. Но никаких водоносных растений тут нет. Как добыть воду? Надо подумать… Я спустился в подвал. Уселся в качалку, стал мозгом ворочать. Но ворочалось только о главном. О ручьях, реках, ледниках, озере Байкал, колодцах, родниках, сосульках, опять об озере Байкал, об айсбергах… Однажды мы с отцом дрейфовали на айсберге…

Худшая ночь в моей жизни. Та ночь, возле столба, когда меня покусали лемуры, она была просто роскошной, лемуры – такие милые твари. Камни что ли поглодать? Лучше глодать лед, определенно сглодал бы айсберг, Антарктиду сглодал бы…

Быстро, однако, наступило обезвоживание, я думал смогу продержаться хотя бы дня четыре. Много бегал, много дышал… Дышал. Можно попробовать построить конденсатор. Холодильник есть, согнуть трубку, дышать в нее, влага будет собираться и вытекать по капле. За сутки надышу… Не знаю сколько, дурацкий план.

Кажется, я отключился.

Очнулся на полу в обнимку с сейфом. Вокруг горел приятный свет, старые лампы, таких не найти. Я огляделся. На полках красовались бутылки.

Бутылки!

Вскочил, дотянулся до первой…

Ром. Хороший, двенадцать лет выдержки. Откупорил пробку, лизнул языком. Вкусно. Но пить нельзя, потеряю последнюю влагу. Хотя, если построить фильтр, можно отделить спирт от воды…

День, наверное, еще продержусь…

Глава 9

Дух Воспитания

К утру меня осенило.

Я вспомнил, как пьют жуки в пустыне Атакама. Вылезают на ночь на бархан и сидят, мелко вздрагивая. И постепенно на панцире скапливаются мелкие капельки воды, и жук их пьет. Я разломал холодильник. Вытащил генератор холода и сеть хладокапилляров, сеть свернул в спираль. Оторвал со стены кусок каучуковой драпировки, свернул ее на манер неглубокого тазика, сверху разместил холодильные капилляры. Устройство оттащил к скале, к склону, который был ближе всего к морю. Выставил холод на максимум, включил.

Скоро подул ветер, и в тазик стали падать первые капли. Через два часа набрал четыре стакана. Вода получилась чуть солоноватая, но это было даже лучше – дольше задержится.

Проблема разрешилась, я напился, осоловел и сразу захотел спать, как вислоухая мартышка. Спать на скале нельзя, видно со всех сторон, Аврора пойдет мимо, увидит – застрелит, не поперхнется. Да и погода портилась, судя по всему, собрался небольшой ураган. Ветер усиливался с каждой минутой, я уже начал присматривать какую-нибудь щель в камнях – спрятаться, как пингвину, клювом в мох… И тут весьма кстати я увидел будку. Раньше не замечал, а сейчас вот смотрю – будка. Метеорологическая. На склоне, между двух больших камней, видно только отсюда. Хорошая такая будка – железная, старой конструкции, сейчас такие не делают, современные будки – просто дрянь, даже не будки, а какие-то столбы несерьезные…

Будка понравилась мне с первого взгляда, как Изольда своему Тристану, я устремился к ней, забрался внутрь, огляделся. Барометры, чудлометры, градусники, всякая другая позабавина. Оценил ее одним зорким взглядом. Засов есть. Задвинул, кинулся на койку, хорошенько зевнул, смежил, как говорится, веки…

Не спалось. Только что хотел, глаза слипались, домкратом не разжать, казалось, упал и валялся бы трое суток. А не спалось! Ворочался на железной койке, стучал головой о прутья. И не спал!!! Что-то сон мой совсем расстроился в последнее время, наверное, это от войны. Хотя можно уже и привыкнуть было…

А может, из-за погоды. Погода разгулялась уже совсем безобразно, шторм, ветер, волны и, кажется, где-то даже гроза.

Я вдруг подумал, что в грозу спать в обнимку со штуцером опасно, а вдруг убьет громом, то есть молнией? Но без оружия тоже не хотелось – Авроре я не доверял ничуть. Потом я вдруг подумал, что я лежу не только в обнимку с ружьем, но еще и на железной двухъярусной койке, чем совершенно неоправданно подвергаю свою жизнь риску.

С другой стороны, альтернативы железной койке не было. Понадеявшись на то, что будка снабжена надежным громоотводом, я продолжил попытки заснуть. Считал киборгов, представлял себя властелином Галактики, играл в умственные шахматы – не помогал ни один испытанный способ.

Под конец я решил не мучиться, просто закрыл глаза и лежал, стараясь свести двигательную и мыслительную деятельность к минимуму. Через час это стало помогать, и я уже почти уснул, но тут вмешалась Аврора.

– Эй! – послышался ее голос.

Выследила. Я взвел курки.

– Не стреляй, Уткин! Тут такое…

– Что такое? Они все-таки прилетели? Наши воспитатели? Там есть чемпион по…

– Да замолчишь ты когда-нибудь или нет?! Выходи! Тут беда!

– Какая еще «Беда»? Которая в гонках всегда побеждает?

– Выходи! – заорала Аврора и принялась крушить будку чем-то тяжелым. Бум-бум-бум. Мне это надоело, и я решил открыть. Открыл, и тут же отступил в сторону, чтобы эта лысая меня по голове не треснула.

Аврора влетела внутрь. Выглядела дико. На лысине какая-то тина, и сама вся перемазана, и шорты и футболка. Я сказал:

– Раньше была такая забава – бои в грязи. Может, реконструируем? Устроим чемпионат…

– Идиот! – Аврора попыталась схватить меня за руку.

Я отскочил. Мне почему-то представилось, что сейчас она меня ударит током. Что у нее в руке контакт, а в шортах аккумулятор, я так раньше любил шутить, зову братика, он прибегает, а я его током.

Отскочил, наткнулся на койку, эта конструкция разложилась и обрушилась на меня, ушибла острыми углами. Аврора расшвыряла все эти металлоконструкции, схватила меня за руку (током не стукнула), рывком подняла с пола.

Мы оказались лицом к лицу.

– У тебя синяк под глазом, – сказал я. – Значит, наши педагоги уже прилетели?

Аврора молча потащила меня из будки. К скале, затем дальше, к лагерю.

Шторм закончился, но на улице царил разгром. Листья от пальм, мусор, водоросли. Пара дохлых чаек, мелкая рыбешка и хомяк неизвестной породы. Или суслик.

– Ты мне это хотела показать? – спросил я. – Это, конечно, прискорбное зрелище, но ты могла бы подождать до утра. Часов в восемь мы проснемся, выйдем с лопатами и торжественными гимнами и погребем всю эту фауну…

– За мной!

Аврора поволокла меня по улице им. Макаренко. Вдоль выгоревших бунгало, вдоль разрушенного спортзала, направо и по лестнице вниз.

Возле моря разрушений было больше. Шторм закидал берег прелыми водорослями, распространявшими йод, серыми медузами, которые кое-где еще копошились, шишками – откуда здесь взялись шишки? – (поклон Урбанайтесу), морскими звездами, обломками деревьев…

– И что? – спросил я. – Что тут?

Аврора молча шагнула во всю эту гущу, погрузилась сразу почти что по пояс. С чавканьем и бульканьем. Обернулась.

– Ну, что стоишь?! Иди сюда!!

Ясно, видимо, на самом деле случилось нечто экстраординарное, в противном случае никакая девчонка не прыгнула бы в такую жижу.

И я прыгнул за ней. Водоросли уже начали превращаться в желе, и я погрузился в них, как в студень, неприятное ощущение. Аврора пробиралась вперед и пробралась уже почти по грудь.

– Что случилось-то?! – уже с раздражением спросил я. – Меня кто-то в ногу кусает…

– Тихо! – Аврора подняла руку. – Он здесь…

– Кто здесь?! Дагон?

Аврора погрузилась в жижу почти по горло.

– Помоги же!

Я поспешил к ней и тоже погрузился. Еще чуть-чуть, и вся эта масса действительно начнет в желе превращаться, тут полно агар-агара. Застрянем и утонем. Попадем на обед к морским конькам.

– Поднимай его! – велела Аврора.

Я принялся двигать руками в желе и почти сразу наткнулся на что-то большое и гладкое.

– Акула! – удивился я. – Ты что, хочешь спасти акулу?! Или потом мокасины из нее планируешь…

– Это не акула, дурак, это дельфин! – всхлипнула Аврора.

Тут мне совсем смеяться перехотелось. Дельфины – это почти уже и не животные, после Грязнули – первого дельфина, обыгравшего в шахматы гроссмейстера, с ними целую программу развития интеллекта провели, и некоторые поумнели почти в три раза!

Дельфин – это почти как человек, только с парашютом не прыгает.

Видимо, штормом оглушило, он поплыл к берегу и завяз в этой дряни.

– Сейчас, – я обхватил дельфина под плавники, напрягся, потянул вверх…

И руки соскользнули, и ноги, я погрузился в вонючую жижу, вынырнул с трудом.

– Он задыхается! – крикнула Аврора. – Совсем задыхается…

– Я сам скоро задохнусь!

– Надо что-то делать!

Сбегать за ботом. За этим Тимошкой, то есть Заскоком. Он дельфина легко вытащит, сил у него, как у трактора. Только вот согласится ли… От этого капризяки что угодно можно ожидать. Поискать лебедку сбегать… Долго, совсем дельфин к этому времени испортится. Эх, говорил мне папа – иди в штангисты, сейчас бы этого дельфина одной рукой на берег выкинул…

Дельфин слабо пошевелил хвостом. Значит, еще жив.

– Ладно, – я глубоко вздохнул, – лови его…

И нырнул. Мерзко. Эта дрянь сразу же попыталась забраться мне в глаза, в уши, в рот. Но я терпел. Я нащупал дельфинье брюхо, подлез под него, уперся головой, шеей и плечами, нашел ногами дно и надавил.

Дельфин не двигался. Совсем. Я пихал и толкал – бесполезно, воздух заканчивался, слишком много его расходовалось на всю эту гимнастику. Когда осталось секунд на десять, я надавил уже изо всех сил.

Дело пошло. Дельфин сдвинулся вверх и выскочил на поверхность. Я за ним. Глотнул воздуха, стер с лица грязь, стряхнул коловраток.

– К берегу! – прохрипел я. – Тащим к берегу…

Жаль, что у него жабр нет, уцепился бы за жабры, потащил бы… А так даже ухватиться не за что, плавники какие-то хрупкие, страшно, сломаются.

– За хвост! – предложил я. – Надо тащить его за хвост!

Мы взялись – я справа, Аврора слева – и поволокли. По поверхности жижи дельфин скользил неплохо.

– В бассейн! – кивнул я. – Тащим его в бассейн! Ты в этом бассейне воду не развернула?

– Нет…

– Тащим!

Но на суше передвигаться оказалось гораздо сложнее. Дельфин был небольшим, но чрезвычайно тяжелым. Мы с Авророй с трудом поднимали его хвост, переднюю часть поднять вообще не получалось. Бассейн располагался на уровне моря, в тридцати метрах от берега.

– Волочь нельзя, – сказал я. – Сотрем всего…

– Что делать? – плаксиво спросила Аврора. – Его надо в воду… Он же…

– Не мешай! – рявкнул я. – Думать буду!

Я уселся на землю. Рядом с дельфином. Дельфин открыл глаза. Мутный, совсем мутный взгляд.

– Надо в воду! – Аврора опять схватила дельфина за хвост. – В бассейн!

– Хвост оторвешь! Отпусти!

Я думал. Пятьдесят метров. Дельфин весит не меньше двухсот килограммов. В лучшем случае я подниму семьдесят. Аврора сорок, или тридцать. Итого сто… Нет, не утащить ни за что. Если только…

Я реконструктор, я вспомнил. Однажды мы реконструировали строительство зиккуратов, ну, это в Месопотамии. Надо было таскать блоки. Большие, по полтонны. Долго думали, как сделать, потом Магистр открыл – в древности блоки таскали по илу, поставляемому Тигром и Евфратом. Ила у нас не было, однако имелась в изобилии эта дрянь. Морская капуста, перемешанная с грязью.

Огляделся. Нужно было ведро или какая другая посуда… Ничего нет.

– За ведром! – приказал я Авроре. – Беги наверх, принеси ведра, чем больше, тем лучше. И аптечку, если найдешь…

– За чем?

– За канделябром! Бегом! Марш! Шевели поршнями!

Заорал я так громко, как только мог. Вообще, хорошо было бы ее еще отхлестать по щекам, в книгах герои всегда хлещут истеричных спутниц по щекам…

Но я не могу ударить девушку. Ну, если она, конечно, сама не хочет меня искалечить.

Аврора побежала наверх по лестнице, а я взялся за реализацию своего плана. Дельфины могут дышать на суше, однако их кожу следует увлажнять. Сейчас проблемы с этим нет, Гоша…

Я вдруг понял, что придумал дельфину имя. Гоша. Что ж, тем хуже, теперь мне его будет особенно жалко.

Сейчас Гоша достаточно перемазан водорослями, чтобы не высохнуть в ближайшие полчаса. И солнце, хотя уже и светит, но в силу не вступило.

– Держись, Гоша, – сказал я и направился к морю.

Мой план был прост. Натаскать склизких водорослей от моря до бассейна и протащить дельфина по ним. Ну а пока не вернулась Аврора, я принялся носить водоросли руками. Набирал в подол майки и тащил, набирал – и тащил, неприятная процедура – из водорослей то и дело появлялись уродливые подводные ползучки, прыгалки и скрипелки, они пытались добраться до моего молодого геройского тела, это раздражало. Каждый раз, проходя мимо дельфина, я немного тыкал его в бок ботинком, он шевелился. Жив.

Я выложил метров пять, не больше. Показалась Аврора. Вся увешанная ведрами, хоть какой-то прок от нее. С ведрами дело пошло быстрее, мы добывали грязь и сооружали из нее дорожку.

Справились меньше чем за час. Дельфин держался. Я полил его как следует грязью, мы схватили его за хвост и поволокли.

Даже так получилось тяжело. Сдвигали на метр – отдыхали, сдвигали – отдыхали. Где-то на полпути появился Заскок с баяном. Снизошел по лестнице, остановился напротив нас и стал нудеть по поводу ведер.

– Не допускается использование инвентаря лагеря вне целевого назначения. Ведра предназначены для утилизации мелких бытовых отходов, для переноски сыпучих грузов…

Он нудил и нудил, а потом вдруг выдал:

– Я буду жаловаться в Педагогический Совет.

Я рассмеялся. Взял ведро с грязью, надел на голову Заскоку. Грязь смачно потекла по бездушным железным плечам. Заскок замер, я даже подумал, что он перегорел от подобного бесцеремонного обращения.

Я осторожно приблизился и постучал согнутым пальцем по ведру. Заскок дрогнул, медленно снял с головы посуду и стал бережно снимать грязь с инструмента.

В грязи он не выглядел нагло и высокомерно, в грязи он выглядел печально. Давно, веке в восемнадцатом, Дух Воспитания был плешивым сгорбленным мужичком, в казенном, перепачканном мелом камзоле, с толстой ободранной вицей, беззубый и нюхающий табак. В девятнадцатом это был уже студентик в разночинном пиджачке, пьяный, безнадежный, с длинной линейкой. В двадцатом Дух Воспитания подрос, обзавелся терпением, всепрощением и мудрым взглядом. В двадцать первом к этому набору добавились крепкие мускулы и непоколебимость.

Теперь, в наше время, Дух Воспитания выглядел вот так. Тина, железо, безнадега, баян.

– Никогда не встречался с подобным вандализмом, – равнодушным голосом прогундел бот. – Это возмутительно, молодой человек.

Он развернулся и направился в сторону сгоревшего лагеря. Почему-то хромая, будто ногу ему прострелили, и наигрывая «Полет шмеля». Мне его даже стало как-то жаль. Старый бестолковый бот. Сто лет воспитывал закоренелых безобразников, а теперь ведро на голову… Вдруг сделалось стыдно. Но я тут же сказал себе, что бот сам виноват – терроризировал меня все время, вел себя некрасиво, и вообще… одним словом, сам с собой всегда договоришься.

Может, в него дух вселился какой? Неупокоенный? Древнего музыкального руководителя, баяниста-виртуоза, покончившего с собой из-за неразделенной любви.

– Зачем ты так? – с укоризной спросила Аврора.

– Будешь кудахтать – и тебе ведро надену, – хамски пообещал я, и Аврора отвернулась.

Я ухватился за хвост дельфина и потащил. И даже сдвинул его немного. Аврора присоединилась ко мне, и вдвоем, как тягловые лошади, мы доволокли дельфина до бассейна.

Бассейн был чист. Мусору немного накидало, да и то только по поверхности, вода оказалась прозрачной, мозаика в греческом стиле на дне была прекрасно видна.

Дельфин перестал шевелиться. Он уже не очень походил на дельфина, так, большая продолговатая куча грязи, кишащая какой-то мелкой подводной живностью.

– Надо ему искусственное дыхание сделать… – растерянно сказал я.

– Какое дыхание?! Куда ему дышать?!

Действительно, дышать было некуда. Не видно, во всяком случае. И делать что, я не знал, я вообще в дельфинах совсем не разбирался, мне что дельфин, что белуга – разницы нет, все они с хвостами.

– У него дырка в голове, кажется, – неуверенно сказал я. – Он ею и дышит.

– Ты уверен?

– Насчет чего? Насчет дырки или насчет того, что он ею дышит?

Мы тупо уставились друг на друга.

– Давай без своих штучек, а? – попросила Аврора. – Не время, знаешь ли…

Мне хотелось сказать, что хорошей шутке всегда время, но я воздержался, ибо в книгах пишется, что воздержание – это путь к величию, невоздержанность же, напротив, – дорога в бездну.

– Он задыхается, – повторила Аврора. – Задыхается, и ему нужна помощь…

– Даже если ты будешь дышать ему в это дыхало, его легкие это не наполнит.

– Почему?

– Ты сколько весишь? – я скептически ткнул ее в плечо. – Тридцать шесть килограммов? Сорок в лучшем случае. А он около двухсот. Твоя чахлая дыхалка, – я указал подбородком, – твоя чахлая дыхалка даже не расправит его легкие… Моя тоже, впрочем…

– Так что же делать? – уже в третий раз спросила Аврора.

– Делать… Делать… Делать вот что…

Я повернулся к дельфину и пнул его в бок. Потом еще и еще, пинал и пинал, Аврора закричала и попыталась меня оттащить, но тут дельфин выдохнул. В стороны полетела грязь, трава и слизь, и дельфин задышал. И чуть двинул плавником. Жив.

Я кинулся к бассейну, зачерпнул сразу два ведра. Окатил животное.

– Убирай грязь! – велел я Авроре.

Стал таскать воду, Аврора протирала дельфина. Через десять минут он заблестел гладкой, чуть синеватой кожей. Но глаза не открыл. Я спрыгнул в бассейн. Теперь я тянул за хвост, а Аврора толкала.

Дельфин сполз в воду. Погрузился и тут же всплыл. Не шевелился. Ни плавниками, ни хвостом, глаза даже не открывал.

Аврора тоже прыгнула в воду. Принялась таскать дельфина туда-сюда, говорить ему что-то. Заботливая какая. Ей бы самой в воспитатели идти, воспитывала бы сейчас кого-нибудь на другом острове. Вместе с Заскоком, отличная пара.

Я выбрался на парапет, огляделся. Спасательный круг, ящик с водным снаряжением, весло. Зачем тут весло? А вот в ящике несколько полезных вещей обнаружилось. Ласты, ну, это Авроре, трубка – это мне пригодится, вдруг нырять придется, ну и спасательные жилеты. Это для дельфина.

– Перестань его таскать! – прикрикнул я на Аврору. – Это не акула, он и так дышать может!

Аврора перестала мучить животное, я скинул ей жилет.

– Надень под плавники.

– Зачем?

– Ты что, будешь всю ночь его поддерживать? Чтобы не утонул.

Аврора стала с трудом натягивать на дельфина оранжевый жилет, а я смотрел на море.

Море было спокойное. Мертвое какое-то. Тихий просто океан. Аврора закончила с Гошей и выбралась из воды. Села рядом.

Некоторое время мы устало молчали.

– Я слыхал, что они приплывают умирать к людям, – негромко сказал я.

– Почему?

– Не знаю. Раньше существовало поверье, что в дельфинов вселяются души погибших. И что перед смертью дельфины тянутся к своим…

– Суеверия.

Я промолчал. Наверное, действительно суеверия, хотя все суеверия на чем-то основаны. Кто-то ведь когда-то прошел под лестницей – и ему на голову свалилось ведро с краской – бамц! И этот кто-то остался жив, только дураком заделался, а своим многочисленным детям и внукам завещал никогда так не делать. Вот и поехало, вот и суеверие.

– Что с ним? – спросила Аврора. – Без сознания?

Откуда я знаю, в сознании он или без сознания? Я приложился к мокрому дельфиньему боку и послушал. Сердце тукало. Не знаю, как оно должно тукать правильно, быстро или медленно?

– Он без сознания? – приставала Аврора.

– Кома, – сказал я, хотя и не был уверен. – Но сердце в норме, ровное. Так что… Пусть болтается в бассейне, потом, когда кто-нибудь сюда прибудет, мы отправим его в клинику… Кормить будем витаминами…

– Как? Куда ему их втыкать?

Я не знал, куда дельфинам можно втыкать витамины, по-моему, под шкурой у дельфина сплошной жир в десять сантиметров, поэтому сказал:

– В язык.

– В язык?

– Ну а куда еще? Вообще, ты не очень переживай, у него жировых запасов, как у кашалота, он может два месяца без еды.

– А потом?

– А что потом? Ты думаешь, мы тут два месяца просидим?

– Ну, все может быть. Ты сам говорил, мир погиб…

– Я гнал, – признался я.

– Что? – не поняла Аврора.

– Это значит, фантазийно обманывал. То есть обманывал без злого умысла.

Аврора поболтала ногой в воде.

– Зачем обманывать без злого умысла? – спросила она.

– Просто так. Для забавы, для прикола…

– Ох уж этот ваш Орден! Реконструкторы… Вы реконструируете заблуждения и пропахшие нафталином мифы, вы все время пребываете в этом историческом бреду и постепенно сами становитесь как персонажи ваших реконструкций…

Наверное, она не так уж и не права. Наверное, мы действительно набираемся всякого от наших персонажей, с этим ничего не поделать… Надо поискать что-нибудь по ретропсихологии, подвести под ежедневную практику твердую теоретическую базу…

– Для прикола – это значит… то же, что для веселья.

– Ты можешь на правильном русском выражаться?

– Я и выражаюсь.

– Ты говоришь смешную ерунду и сам в эту ерунду веришь.

– А ты во что веришь?

– Я? В Путь.

– В какой путь?

– В Путь каждого человека…

Аврора стала рассказывать про Путь. Что каждый должен найти в жизни свою дорогу и шагать по ней до конца…

Я слушал и думал – как все это странно – вот всё стрелялись с Авророй, поджигались, дурили, как дураки квадратные, а теперь вот сидим и разговариваем. И мне даже хочется рассказать Авроре о главном – ну, то есть обо мне и моем предназначении, о грядущем, исполненном яростного шума и ослепительного сияния…

Но я постеснялся. Да и не готова она еще к тому, чтобы окинуть громаду моих замыслов беспристрастным взором, нужна мощь, нужен интеллект…

А так ничего, интересно с ней. Если бы плесень еще не ела…

Наверное, в лечении дельфинами на самом деле есть толк. Испускают они благоприятные волны. Даже такие смертельные антагонисты, как мы с Авророй, нашли общий язык.

Она мне даже показалась…

– Ты меня слышишь? – Аврора подергала меня за рукав.

– Конечно, – соврал я, хотя и не слышал, что там она щебетала.

– Ну как?

– Что как?

– Переговоры проведем?

– Переговоры?

Аврора кивнула.

Переговоры так переговоры.

Глава 10

Водное перемирие

Устроились в креслах. Кают-компания «Черничной Чайки» была не очень выдающимся помещением по части простора. Да и сам корабль тоже: рассчитанный на путешествие двух человек, он отличался экономией пространства, в некоторых местах почти патологической. Взять каюты. Минимализм в самом чистом виде – койка, под койкой рундук, туалетно-душевая кабина, все. На наших кораблях все гораздо просторней, банные помещения, рекреации. А тут камбуза даже не имелось, питаться предлагалось в кают-компании, рядом с синтезатором. Зато имелась неплохая мастерская.

Мне нравился этот корабль. Красивый, дикий, мощный.

Мой.

Я запустил синтезатор. Синтезатор был наш, вполне земной и даже современный, новодел, видимо. Сделал ледяной газировки. Сидел в кресле, блаженствовал. Аврора распространилась напротив со своим полупрозрачным термосом. В этот раз он, правда, продуцировал не батончики, а орешки. Неприятно коричневого цвета, они падали в миску, а оттуда Аврора их извлекала и поедала.

Из чувства протеста я синтезировал себе бутерброд с крабовым мясом.

– Итак, – поморщилась Аврора на мой бутерброд. – Судя по всему, мы не сможем решить наш вопрос посредством продолжения… нашего сражения.

Посредством продолжения нашего сражения – почти поэзия. Я пожал плечами, бутерброд был хорош, крабы, сливочное масло со слезой, укроп…

– Мы уже разрушили половину острова, не хочу, чтобы пострадала остальная часть…

– Мы разрушили половину острова, и никто нас не остановил, – перебил я. – Вот это факт сам по себе выдающийся!

– Поэтому нам и надо отсюда выбраться, – перебила в свою очередь Аврора. – Чтобы узнать, что происходит…

– Просто у тебя орехи эти могут скоро кончиться, – ухмыльнулся я, – а водорослями ты питаться не хочешь…

– Я в любой момент могу перейти на солнечную энергию, – парировала Аврора. – Солнца тут достаточно.

Фрукторианцы это могут. Тренироваться надо лет десять, а потом питаться только солнечным светом. Правда, будешь, как мумия, – тощим, слабым, мозги не работают, тошнит все время, зубы некоторые выпадают. Видел я, кстати, одну такую фанатичку – уже три года ничего не ела и еще рассчитывала не есть пять лет, а потом думала перейти к левитации. Однажды подул ветер, и ее закинуло на музейную силосную башню.

– Ну да, сможешь, – согласился. – Только ноги будешь еле таскать. И волосы выпадут… Хотя у тебя и так уже выпали. Тогда зубы…

– Повторяюсь, – Аврора хищно посмотрела на мой бутерброд, – надо сосредоточиться на наших с тобой обстоятельствах. Как будем решать проблему? Мне кажется, стрельба себя исчерпала.

Я пожал плечами. Наверное, она права. Наверное, наши силы действительно равны. Во всяком случае, ее неумение стрелять с лихвой окупается умением комбинировать, выстраивать ситуации и предугадывать мое поведение.

– Молчание – знак согласия? – спросила Аврора.

– Отчасти. Я не согласен, что мы разрушили остров, еще много всего осталось. Вилла, например. Или железная дорога с вокзалом. Есть еще где разгуляться. Или Заскок этот. Как там, кстати, Гоша?

– Ты имеешь в виду дельфина?

– Угу.

– Без перемен. Кома, насколько я понимаю, это не совсем состояние, это процесс. Но все показатели в норме.

– Отлично. Может, его в море бросить?

– Зачем? – Аврора опять уставилась на бутерброд.

– Ну как… Гошу подберут его дружки, потискают, то, се, и как новенький. У дельфинов мощное биополе, ими даже лечат…

– Дельфинами? – Аврора буравила взглядом бутер.

– Ага. Особенно нервные болезни. Берут нервоида, кидают его в бассейн с дельфинами, они его ультразвуками простукивают, биополем шпигуют – и вуаля: был псих, стал Вацлав Кюхельбекер. Если хочешь, я могу договориться с клиницистами…

– Нет, спасибо, – сказала Аврора совершенно спокойно. – В другой раз. И дельфина не будем в море кидать…

– А еще лошадями лечат…

– Хватит! – Аврора топнула ногой. – Я совершенно здорова! И не нуждаюсь в твоем шарлатанском бреде!

– Нервничаешь, – я указал на ногу, – а говоришь, здорова. От нервов же из простых средств лучше всего помогают пиявки, тебе просто настоятельно рекомендую, я сам их в последнее время большой аматер…

– Молчать! – рявкнула Аврора. – Молчать, болван, я хочу с тобой серьезно поговорить!!!

Я ошарашенно замолчал, а через минуту все-таки спросил:

– Аврора, среди твоих предков, случаем, не было прусского офицера?

Аврора порозовела. Этакий славный цвет роз сорта «Красотка Ди», идет любой девушке.

– Извини, – она взяла себя в руки. – Знаешь, нервы что-то, на самом деле… Лагерь, остров, бессонница… Может, действительно пиявок попробовать?

Я действительно большой любитель пиявок. Как и другие незаурядные исторические личности и даже литературные герои. Кстати, с этого и началось. После приключения в компании Потягина, Урбанайтеса, Ахлюстина и Октябрины мне что-то тоскливо было, какие-то темные мысли, страхи, бессонницы… Читал много классики, мне это всегда помогало. В одной из книг и наткнулся – от дурных мыслей, от черной крови, от костлявой руки ипохондрии лучше всего помогают они, пиявицы. Классике я доверяю абсолютно, поэтому и попробовал.

И, знаете ли, пристрастился!

Родители прилетели со Шпицбергена, отец только хмыкнул, а мать на час завелась. Ты что, ненормальный? Тебе что, больше всех надо? У всех дети как дети, а у нас прямо горе луковое, пюре абрикосовое…

Другие тоже смеются, говорят, совсем вывалился, впрочем, что от меня еще можно ожидать? Реконструктор, теперь вот еще пиявочник, скоро на кадзюбуцу запишется…

А я не стесняюсь, я говорю – читайте Толстого, читайте Батюшкова! Да в русской литературе все через одного главные герои к вискам приставляли, раньше это считалось признаком хорошего вкуса, подлинного аристократизма!

Вспомнить Онегина, вспомнить эти бессмертные строки:

В бокалах демоны играют

И роз кружатся лепестки

И п́йрсты черные сжимают

Её мрам́урные виски…

Каждый раз, когда вспоминаю, мороз по коже. Как сказано! «И пе€рсты черные сжимают, ее мрамо€рные виски…» Поэзия!

Или Наполеон. Заядлый был пиявочник, большой ценитель, знаток. И перед каждой битвой приставлял к вискам полдюжины, а иногда, в самые ответственные моменты, даже и больше.

А перед Ватерлоо случилась незадача. Наполеон выписал себе пятнадцать дюжин из известных пиявочных садков близ Антверпена, однако английская разведка перехватила обоз, и Наполеон вступил в сражение, переполненный дурной кровью…

Результат известен.

Я представил Аврору, представил, как к ее красивой голове приставлена добрая дюжина, лучше всего из садков Филадельфии, представил, как растворяются дурные мысли…

Может, я псих?

Опять вывалился.

– Я тебе перешлю, – пообещал я, – когда выберемся. Их можно хранить в анабиозе, в таких платиновых капсулах…

– Давай потом об этом, а?

У Авроры сильно заурчал живот.

– Что ты можешь нам предложить? – спросила она. – Ты ведь наверняка знаешь много всякой ерунды…

И это мне говорит поедательница дохлых гусениц! Я на секунду закрыл глаза, потом начал выдавать:

– Есть много способов выяснения отношений. Я не беру классические дуэли на шпагах, пистолетах…

– В них ты мастер, – неделикатно напомнила Аврора.

– …ядах и тепловозах, – продолжил я. – Это все неоднократно опробовано и неинтересно. Можно решить наш вопрос заплывом. Мы прыгнем в море и поплывем.

– Куда?

– Никуда. К горизонту. Плывем и плывем, кто первый сдастся и начнет тонуть – тот и проиграл.

– Это неплохой вариант, – кивнула Аврора, – но есть трудности. Можно отплыть так далеко от острова, что потеряемся. Или будешь подхвачен течением. А это уже открытый океан и… ну, сам понимаешь.

– Согласен. Предлагаю так. Я брошу в море монету, а мы будем за ней нырять, кто первый достанет…

Аврора прищелкнула языком и сказала:

– А другая монета, точно такая же, будет в это время лежать у тебя в кармане. Знаю такие штуки. Давай дальше.

Я кивнул.

– Можно устроить дуэль на воде. Будем пить воду. Кого первого стошнит…

– Несерьезно, – отвергла Аврора. – К тому же ты наверняка знаешь гору ухищрений.

– Ну, какие могут быть ухищрения…

– Можно наесться соли. И тогда выпьешь гораздо больше.

Аврора показала мне язык.

– Ну, ты и сама тогда можешь наесться соли… – пожал я плечами.

– Не хочу я есть соль! – опять занервничала она. – Сам ешь соль!

– Ну, тебе не угодишь!

Я тоже начинал злиться. Девчонки – они всегда такие – все им вечно не так. Соль есть не хотят, нырять тоже. А я придумывай тут разное, но я не сказочник, между прочим, я человек разумный.

– Есть старые, но надежные способы, – сказал я. – Вот можно взять плетки…

– Ты по плеткам, я гляжу, спец.

Я в очередной раз сделал вид, что не услышал этой бестактности. В конце концов, Аврора всего лишь девчонка, что с нее взять? Я был терпелив.

– Надо взять две плетки и сесть друг напротив друга. А потом начать хлестать. Один раз я, другой ты. И так до тех пор, пока кто-то не вырубится.

– Исключено, – отказалась Аврора.

– Нет, я понимаю, что это не для тебя, это все-таки больше мужская…

– Тут дело не в том – мужская или не мужская, просто у тебя толстая бегемочья шкура, а у меня нет.

– Как знаешь.

Я принялся доедать бутерброд. И запивать газировкой. Хорошая газировка, удивительно бодрит. Хотя меня сейчас все бодрит, даже авроровская лысина, гляжу на нее – и бодрюсь.

– Можно…

– Только не предлагай лезть на скорость на скалу, биться мешками на бревне и задерживать дыхание! – опередила Аврора.

– Как знаешь. Сыграть еще можно.

– Во что? – Аврора вспомнила про орех, принялась грызть.

– В шахматы.

– Я плохо играю.

Она плохо играет! Учиться надо было.

– Можно в балду… то есть в слова, – предложил я. – Нарисуем квадрат побольше, тут ни у кого преимущества не будет…

Аврора задумалась.

Я представлял себя за штурвалом «Черничной Чайки». Идея о пиратстве не так уж и плоха. Конечно, вульгарно пиратствовать глупо, зачем захватывать корабли? Что на них есть необычного или ценного? Надо придумать что-то интересное, неординарное. Например…

– Не пойдет, – ответила Аврора.

– Почему?

– Ты человек ненадежный.

– Что значит ненадежный? Мы с тобой условились про дуэль – и я не нарушил слова! Знаешь, что?! Я мог двадцать раз улететь на «Чайке» и сто двадцать раз выстрелить тебе в спину! Я не сделал этого!

– Ай, какой ты хороший!

– А что?!

– А то! Ты запросто можешь в ухо вставить компьютер и просчитывать слова на сто ходов вперед!

– Можешь проверить, – я повернулся к Авроре ухом.

– Сам проверяй свои уши! – она запустила в меня плесень-орехом. – Ты мог вмонтировать компьютер в зуб! А в сетчатку вплавить линзу!

– Ну да, я вообще киборг!

Аврора покривилась.

– Я думал, что между нами установилось доверие… – грустно сказал я.

– Доверяй, но проверяй. Или ты предложишь способ, который устроит нас обоих…

– Или?

Аврора отвернулась.

Я стал думать дальше. Если бы у нас тут имелась какая-нибудь вышка, можно было бы на нее влезать. Я с одной стороны, Аврора с другой, кто первый влез – тот и победил. Но вышки не было, а скала не радовала высотой. Лезть некуда.

– В города сыграем? – предложил, ну, не серьезно, конечно – у меня ведь в ухе суперкомпьютер, а в глазу монитор.

Аврора только усмехнулась – хи-хи.

– Ну, я не знаю. Тебе ничего не нравится. Можно просто побегать.

– Ну?

– Становимся спиной к «Чайке» и бежим. Бежим до северной оконечности острова, потом обратно. Кто первый – тот и победил. Ты ведь хорошо бегаешь.

Аврора опять задумалась.

– Не знаю… – она повертела носом. – Ну да, бегать – это неплохо. Только ты не будешь жульничать?

– Клянусь перепонками на ушах, я не буду жульничать! – поклялся я. – Клянусь твоей лысиной! Клянусь бензопилой твоего старика!

– Все, хватит, я тебе верю…

– Сединами Рэя Брэдбери клянусь! – на всякий случай добавил я.

– Ты еще носками своего Магистра поклянись!

– Носки Магистра – это святое, – сказал я. – Они у него из паутины связаны – в единственном экземпляре во Вселенной! Клянусь! Клянусь этими чудесными носками!

Аврора прищурилась.

– Ладно, поверю. Только в последний раз. Смотри!

Я покивал. С преданностью спаниеля.

– Давай излагай, что ты там придумал.

– А что излагать-то? Там такой белый камень, – указал я пальцем. – На другом конце острова, за железной дорогой. Добегаем до него, хлопаем ладошкой – и обратно. Кто первый – тот и в мармеладе.

– Согласна. Когда?

– Сейчас.

И я направился к шлюзу.

Бегала она действительно неплохо. Размялась, попрыгала на цыпочках – как настоящая спринтерша. Я сказал сакраментальное – «на старт – внимание – марш», и мы сорвались. Понеслись, как лоси. Как два лося.

Аврора сразу вырвалась вперед. Ускакала вперед метров на десять, я за ней не поспевал. Выносливость у меня совсем не выдающаяся, большое отставание может быть опасно. Надо догнать ее до камня. Если она доберется до него первой, на обратном пути я ее уже не догоню.

Я прибавил, хотя все эти прошедшие муки совсем не способствовали возрастанию скоростных качеств.

Аврора оглянулась и прибавила тоже. Еще улыбнулась мне, даже подмигнула, кажется.

Тогда я прибавил еще. Пять метров нагнал. Потом еще три. Аврора оглянулась и рванула вперед. Я собрал силы и…

Под ноги мне кинулось что-то зеленое и длинное. Игуана. Что она здесь делает, от моря же далеко…

Запнулся за игуану, покатился, успел сгруппироваться. Сел. Игуана скрылась.

Аврора пробежала еще метров пятьдесят, затем остановилась. Поглядела на меня. Я послал ей воздушный поцелуй. Аврора вернулась, уселась рядом.

– Хорошо, Аут, – сказала она. – Хорошо. Я подумала и решила. Ты мне подходишь.

– Что ты имеешь в виду? Насчет перспектив человечества на выживание?

– Насчет корабля. Предлагаю тебе убраться отсюда вместе.

– В каком смысле вместе?

– Вместе. На «Черничной Чайке». Уйдем с этого острова.

– А потом?

Аврора пожала плечами.

– Потом посмотрим.

– Ну, так давай, – я кивнул в сторону виллы. – Пойдем на «Чайку», и вперед! То есть вверх.

– Давай отдохнем, а? – предложила Аврора. – Отоспимся, а завтра поутру и стартуем. Начнем все с новыми силами, в дождь.

– А если дождя не будет?

– Тогда не в дождь.

Глава 11

Сундук Мертвеца

Сначала сон был мучительным.

Снились меркурианские турбийоны. Те самые, которые собирают из металла, закаленного в буйстве короны Солнца, и в каждый вставляют дикую молекулу, чтобы нельзя было реплицировать. Будто иду я по лесу, а вместо грибов собираю турбийоны. И жадность такая первобытная меня обуревает, что просто не могу, хоть пальцы обкусывай. А много набрал, полкорзинки уже, а мне все мало, мало, вот – бац – и рассыпалось. Часы покатились, в ручей, под кочку, по сторонам. Я их опять собирать, а они разбегаются. Разбегаются, поймать не могу, как парализованный.

И мысли полезли еще, под руку, как суслики дикие, если во сне наваливаются подозрения, то они невыносимы, как предрассветные комары. Не мысли даже, кстати, а подозрения – нет, тут что-то все-таки странное, нет, я все понимаю, но целый остров, и ни одного человека! Ошибка распределения? Может. Такое может случиться. А брошенные здания? А корабль? Единственный корабль, который может уйти с планеты. Совпадение. Совпадение! Да шанс такого совпадения ничтожен! Проще найти в космосе планету – двойник Земли, чем угодить в подобное совпадение. Проще научить любимую таксу петь «Люди гибнут за металл». Конечно, история знавала совпадения еще более крутые, достаточно вспомнить того же Стрыгина-Гималайского, но это отдельная тема, кровь гения, ничего уж не поделаешь.

Я разволновался и проснулся. Ночь. Мертвая южная ночь, чайки бы, что ли, разорались. Действительно, совпадение совпадений… Хотя, почему у Стрыгина-Гималайского может быть, а у меня нет? Я ничуть не хуже. Моим именем тоже назовут звезду, я в этом ничуть не сомневаюсь. И вообще, сомнения и тухлая рефлексия должны быть чужды мне. Так решил я, зевнул громко и стал спать дальше.

Лучше бы я уж и не спал.

Это был самый выдающийся кошмар в моей жизни. Выдающейся, чем про лемуров. Змеи, колодцы, а под конец выскочил еще и тираннозаврус. Который рекс, который с простреленной башкой и с большим аппетитом.

Сон – загадочная вещь. Когда кто-то непременно хочет тебя сожрать, тебя обязательно будят.

Тираннозавр раззявил пасть, и тут меня разбудили.

– Просыпайтесь! – Заскок теребил меня за плечо. – Просыпайтесь!

Я проснулся.

Над гамаком зависал бот. Разумеется, с баяном.

– Ну, что тебе? – спросил я.

Сейчас сообщит мне что-нибудь пакостное, что может хорошего сообщить сумасшедший бот?

– Около двух минут назад у побережья Филиппин произошло землетрясение магнитудой восемь баллов. Эпицентр находится в трехстах километрах к северо-западу от острова. Сообщаю…

– Сколько?! – я вывалился из гамака.

Сколько. Это самый главный сейчас вопрос. Сколько.

Сколько осталось минут.

Триста километров. Цунами. Скорость от пятидесяти до тысячи километров. Значит, у меня остались…

Я быстренько просчитал время. Разброс слишком большой. От нескольких часов до нескольких минут. Значит, время неважно. Надо сматываться как можно скорее…

Стоп.

Это ведь шутка. Обычная тупая шутка, я сам таких шуток сто тысяч устраивал…

Боты шутить не могут. А этот, наверное, может. Недаром он на баяне играет, явно ненормальный.

Его Аврора подговорила. Шутка, она и в Микронезии шутка.

Конечно же, шутка.

– Порядка двадцати минут, – сообщил бот.

Шутка.

Поглядел на север. Пока ничего. Тихо. Если шутка, то хорошо, если не шутка…

Если не шутка, то нам придется туго.

Но я еще успею. До «Чайки» минут шесть, даже меньше, торопиться нечего. Можно даже быстрым шагом…

Аврора! Спит. Наверняка спит, она вчера отдыхать собиралась… Где? Не сказала… Она не сказала, что будет спать…

Значит, все-таки бежать…

Где можно спать, как не на вилле Джигса? Ну и хорошо.

Я рванул к вилле.

Гоша! Совсем забыл про Гошу! Еще и Гоша! Конечно, дельфина не утащить даже вдвоем, он, наверное, килограммов двести весит. Выход один – быстренько добраться до «Чайки» и прыгнуть на ней к бассейну. Загрузить Гошу в шлюз – и рвать на орбиту. А там поглядим. Нет, хорошо все-таки мы с Авророй перевоспитались, всем бы им так перевоспитаться, лбом о стену!

Значит, надо спешить!

Я бежал по ставшей уже знакомой тропинке и поглядывал на запад. Все спокойно. Море молочно-белое и тихое, ни ветра, ни волн. И вообще вокруг покой…

До виллы еще далеко. Земля шевельнулась. Я свалился и тут же вскочил снова. Толчок. Значит, Заскок не врал. Роботы не танцуют. И не врут.

Поглядел на воду. Цвет изменился. Из нежно-молочной вода стала синей и продолжала быстро чернеть.

И еще что-то там… Пятно. Над горизонтом появилось темное пятно. Я сощурился. Пятно двигалось. Приближалось.

Птицы! Огромная стая неслась со стороны океана. Беспорядочно, подгоняемая ужасом. Началось.

Мне надо было торопиться, но я не мог никак оторваться, потому что это было красиво. Дико красиво.

Вода почернела. Солнце продолжало светить, и небо оставалось синим и мирным, но вода почернела. Земля дрогнула снова, океан вздохнул и стал быстро отступать. Обнажался песок, водоросли, раковины, какие-то рыбы, крабы, вся эта живность оставалась на песке. А вдалеке, в нескольких милях, в море медленно поднималась белая пена.

Вал. Пока низкий. Как приблизится к берегу, наберет силы. Метров до десяти, может, больше даже. И островок имени Песталоцци подметет. А может, вообще похоронит. И не будет тут ни лагеря, ни горы, ничего. Только холм из грязи, вонючей и мертвой.

И все.

Гоша! Его бассейн соединен с океаном, если вода отхлынула от берега, значит, она ушла и из бассейна – он сообщается с морем через фильтры. Значит, Гоша скоро начнет задыхаться. Полчаса. Протянет кое-как.

А нет у нас времени.

Я опять побежал. В гору было тяжело, но силы беречь не стоило, на том свете они мне не понадобятся. Под ботинками неприятно скрипел вулканический шлак, пару раз я поскальзывался, один раз чуть не сорвался, а так ничего, скалу обогнул. Вылетел на прямую.

Вилла белела внизу. «Черничная Чайка» мрачно поблескивала на солнце. К ней спускалась фигурка в красной куртке. Аврора. Опередила меня. Минут на десять. Наверное, Заскок предупредил ее первой. Или сама почуяла, женщины гораздо чувствительнее мужчин, что неудивительно – на эволюционной лестнице они гораздо ближе к животным.

Поэтому они хитрее. Может быть, даже наблюдательнее. Вон, игуаны еще вчера шевелились, я внимания не обратил, а Аврора, наверное, обратила. И сделала выводы. Может, она даже не спала ночью, волновалась.

– Эй! – заорал я. – Аврора! Готовь корабль! Стартовать будем!

Аврора остановилась. Обернулась. Помахала рукой.

– Я сейчас! – крикнул я. – Гоша там!

Я указал в сторону бассейна.

– Там!

Секунды, секунды могли решить все, и надо было создать их запас. Аврора подбежала к «Чайке», запрыгнула внутрь шлюза. Я торопился. А потом…

Не поверил. Первые несколько секунд не мог поверить.

Корабль беззвучно поднялся в воздух, повисел в паре метров над землей, затем с хлопком рванул в зенит.

А я остался. Некоторое время я еще бежал, затем остановился и тупо глядел в небо. В воздухе медленно крутились перья, «Черничная Чайка» сбила несколько чаек настоящих. Я поморщился, солнце светило ярко, необычно ярко, даже для этих мест.

Аврора.

Она нарушила джентльменское соглашение. Сделала настоящую подлость. Ей бы познакомиться с мосье Потягиным, она бы ему быстро объяснила, что зло существует…

Бежать смысла нет. Что там сказал Эдвард Тич?

Пятнадцать человек на Сундук Мертвеца. Сундук Мертвеца, остров так, кажется, назывался. Маленький и каменистый. А он их туда высадил. За плохое поведение. А чтобы не очень грустно было, бутылку рома им выдал. Вот и я так. Был остров имени Песталоцци, теперь будет Сундуком Мертвеца.

Меня.

Войду в историю, с цунами не поспоришь, хоть стреляйся… Не из чего – штуцер я не прихватил.

Штуцер!

Тир! В тире вполне хороший подвал, дверь крепкая. Можно будет пересидеть! Конечно, откапываться из-под ила нелегко, но это шанс!

Обратный путь я проделал с трудом. Болело все. Руки, ноги, даже голова. Я катился вниз, к разоренному лагерю, и смеялся. Похохатывал, вернее. Старался не смотреть на море, но все равно смотрел.

Волна замедлилась и набрала высоту. Куда там двадцать метров, больше, гораздо больше, наверное, даже за тридцать. Приближалась, не спеша, уверенно, сыто. Появился ветер. Не сильный, но неприятный какой-то, пахнущий мертвечиной.

Я добрался до лагеря минуты за три и нырнул в тир. Отлично! Дверь подходящая, толстая, со штурвалом. Наверное, раньше в тире располагался бункер или еще что-то военное. Закручусь тут, пару дней посижу, потом откапываться начну потихонечку…

Гоша.

Зачем мы только его спасали?

Я опять забыл про Гошу.

А что Гоша? Гоша – дельфин, плавает хорошо, шестьдесят километров в час.

Ерунда. Никакой дельфин не переживет цунами. К тому же парализованный, в коме. Его просто перемелет.

Но я ведь уже не успею. Я его не смогу вытащить, двести килограммов, скользкий, неудобный, как я его сюда затащу, мы его к бассейну еле приволокли? А тут метров триста, и все в гору. Я не успею. У меня все болит…

– Аврора! – крикнул я. – Чтобы тебе…

Откинул дверь тира и выбрался на поверхность.

Светло. Радостно. Самое страшное в цунами – они случаются и при хорошей погоде.

Я начал спускаться к бассейну.

Гоша лежал на дне.

Ступени лестницы были скользкими, будто кто-то разлил по ним слизь. Я уже не спешил, спешить было некуда.

Дельфин дышал. Не шевелился, но дышал.

Как все интересно закончилось, подумал я. Не ожидал, что все получится так глупо. Ай да Аврора…

Мне уже не хотелось ни о чем думать, я уже устал. Понятно, что мы с Гошей попали в переплет. И вряд ли выберемся. Жаль, что так и не узнали, что произошло. Может, это не единичное землетрясение? Может, вся планета ими разрушена? Поэтому к нам никто и не прилетел – слишком заняты.

Аврора узнает…

Странно, но я на нее почему-то даже не обижался. Все равно.

Я зевнул.

Цунами. Грязная вода. Удар. Быстро. Аврора, богиня утренней звезды. Из пены взошла ты, лучая играми прекрасная Эос… Играя лучами. Прекрасная Эос.

Так, кажется.

Послышались звуки. Даже музыка. На верхней ступеньке лестницы сидел Заскок и наяривал на баяне, я заметил, как мелькают его железные пальцы. Что-то классически-самозабвенное.

Дельфин вздохнул.

– Привет, Гоша, – сказал я. – Сегодня отличный день. Я здорово перековался, прямо как новенький стал.

И спрыгнул вниз, на кафель бассейна.

Кошмар с далекой планеты

Глава 1

Авария

Ян Пржельчик, студент Варшавской академии театрального искусства, установил восемнадцать мировых рекордов по спортивному плеванию пинг-понговым шариком. На двадцать третьем чемпионате мира, проходившем в Найроби, Пржельчик послал снаряд на умопомрачительную дистанцию в сорок два метра и взял свой четвертый Межконтинентальный Кубок. В интервью газете «Z-Games» Ян сообщил, что его достижение – плод изнурительных тренировок, особой диеты и его собственной техники. В отличие от других спортсменов он не плюет с языка, раздувая щеки, как голодная жаба, он работает по-другому – заглатывает шарик и мощным сжатием легких выталкивает его, не забывая соблюсти оптимальную траекторию.

И побеждает. Будущее спортивной плевбы за техникой Пржельчика, сделал вывод корреспондент «Z-Games».

До цунами оставалось совсем немного, сто плевков Яна Пржельчика. Волна надвигалась, возвышалась и гремела, как пара вулканов средней руки, а я почему-то вспоминал вот эту глупость. На пересадочной станции, пока я ожидал коптера на педагогический остров, на глаза попались «Z-Games», прочитал не без удовольствия. Убедился, что маразм как феномен не растворился в далеком двадцать втором веке, маразм процветает и по сей день. Здравствует старикашечка!

Волна шла. Дельфин смотрел сквозь меня пустым взглядом и пронзительно пах рыбой. А я ничего не чувствовал. Как-то все это не по-настоящему было, мимо. Как в кино.

Прыгнуть бы повыше, куда-нибудь…

Короче, тут я немножко даже расчувствовался, немножечко себя уронил и почти…

Впрочем, ладно.

Явилась Аврора. Театрально так, в последнюю минуту, прямо как в «Гончих псах» – там погибающего под натиском киллоидов Игги Джигса в последнее мгновение выручает Капитан Волк. Аврора туда же. «Черничная Чайка» зависла над бассейном на гравитационной подушке, из шлюза выставилась недовольная Аврора и пренаглейшим образом вопросила, долго ли ей еще нас ждать? Так вопросила, гадски, через громкую связь, перекрывая стихию, кровь у меня потом из ушей текла, отомщу-отомщу.

Себя долго ждать мы не заставили. Даже Заскока – и того прихватили. А потом…

Потом прыжок почти с орбиты. Не оглядевшись, не разобравшись, Авроре, видите ли, пригрезился катер Карантинной Службы!

Прыжок, рыскания, накручивание паранойи, прятки в поясе астероидов. И вот тебе метеорит.

Застряли тут на неделю, может, на больше. Боты латают пробоину. Пробоина смешная – с горошину, мизинцем заткнуть можно. Только вот неудачная – продольная, прошило от сканера до рефлекторов. Хорошо прошило: восемь переборок, синтезатор, ортопедический матрац с кокосовой стружкой – он мне был уже дорог, палубного бота, машину гравитации, Авроре оторвало мизинец на правой ноге.

Это ее немножко развеселило, сбило скепсис, а то последние три дня сидела и все фыркала и недовольствовалась, как чесоточная ехидна в брачный период.

– Я тебе говорю – мне показалось, что там был катер! Сканер показывал приближение…

– У тебя в мозгу это приближение было! – Я стучал себя по голове. – В черепушке! Мы удрали с орбиты Земли, даже не выяснив, что там произошло! Почему нас забросили на этот остров!

– Если бы мы там еще немного провисели, то сейчас бы ты не здесь пончики лопал! – орала Аврора. – Ты бы в настоящем лагере сидел! Тебя бы сейчас перевоспитывали по полной!

– Лучше перевоспитываться по полной, чем находиться с тобой в одном пространстве!

– Да если бы не я, ты бы уже собой селедок откармливал! – приводила Аврора железный аргумент.

Это точно. До цунами оставалось всего ничего. Но должником при этом я себя совсем не чувствовал. Если бы не она, я сам с острова давно сорвался бы. На «Чайке».

– И зачем я дернулась?! – Аврора царапала голову и носилась по кают-компании. – Зачем?! Вообще я Гошу хотела спасти, а не тебя! Ты случайно подвернулся!

Аврора. Эос. Каждый год в Англии четыреста человек вывихивают шеи, наблюдая за утренней звездой. У меня шея три дня потом болела, а под рукой ни пиявки целебной, ни муравья, даже вульгарной пчелы – и той нет… Случайно подвернулся! Ну да, так оно и есть. Случайно, все случайно…

– Ты бы мне спасибо сказал! – волновалась Аврора. – А ты на меня с нападками! Ты на меня с угрозами!

Я хотел ей сказать, что к угрозам пока еще не приступал и приступать вообще-то не собираюсь, просто возьму двумя пальцами и придавлю…

И тут метеорит. Муха.

Бздыц! Мизинец отделился. Авария.

Аврора вопила, как выпь в морозы. А поскольку гравмашина отключилась, Аврора с позорными криками повисла в пространстве, распространяя по сторонам кровавые ошметки. Тут же влетел автомед, Аврора шарахнула его здоровой конечностью, бот ударился в переборку, расшиб аптечку и распространил в воздухе йод, зеленку, унигель и чрезвычайно вонючие капли Анри.

Пробудился Заскок. В последнее время он был вял и ущемлен духом – я загнал его в рундук в кают-компании, и он сидел там на удивление послушно, иногда покрякивал, иногда выдавал что-нибудь административно-казенное, типа «во время движения держитесь справа» или «проезд при опущенном шлагбауме категорически запрещен», не знаю уж, где он такого понабрался. А после удара выставился и давай башкой вращать. Нащупал баян и даже как-то к нему потянулся, но тут мимо него пролетел кровавый кусок Аврориной конечности, и Заскок брюзжащим голосом заявил:

– Для утилизации биологических отходов надлежит использовать надлежащие контейнеры!

Пораженная Аврора открыла в рот, а Заскок тут же добавил:

– Прекратите разбрасывать мусор, берегите природу!

Аврора его, наверное, убила бы. Но тут весьма кстати завыли аварийные сирены, засвистел воздух, бортовой компьютер Глаша сонным голосом известила, что «объем нарушен, использовать кислородное оборудование». По стенам поползли оранжевые ремонтные миниботы, «Чайка» дернулась, теряя вектор, боты оторвались от стен и смешались с зеленкой, Авророй и ее оторванным мизинцем, образовалась дурацкая куча. Все это принялось кувыркаться, барахтаться и издавать разные звуки, я чуть аппендикс себе не отхохотал, пришлось на ночь бандаж надевать.

Для усугубления абсурда происходящего я взял баян и вручил его таки Заскоку. Тот немедленно заиграл, видимо, сидючи в рундуке, соскучился по прекрасному и прочим си-бемолям. Жизнерадостные песни про высокие удои (или надои) молока в европейской части России, про широкие поля, густые леса и одинокую песню соловушки, разудалые притопы (притоптывать, сидя в рундуке, было сложно, и вместо этого Заскок прищелкивал челюстями), развеселые присвисты (челюсти были заняты притопами, и присвистывал Заскок с помощью ушей, кажется) – все это богатство фольклорной культуры разносилось по рубке, поднимало настроение и мышечный тонус.

Аврора же от ярости сделалась цвета перезрелого мандарина, а я предложил Заскоку расширить свой репертуар за счет тирольских напевов и чукотского горлового пения. К моей радости Заскок (не даром он все-таки был Заскоком!) выполнил мою заявку – и захрипел что-то из репертуара алтайских шаманов и…

Теперь вот Аврора мастерит механического попугая. Я бы сказал, она мастерит возмутительного механического попугая – он очень похож на меня, не только карканьем, но и внешностью. Омерзительная птица, пристрелю ее, как будет готова. Послушаю, как кривляется, – и сразу пристрелю. Или лучше шею сверну, шея его так и просится в мои стальные лапы, хрум-хруст.

Мастерит попугая, палец восстанавливает. Кстати, он у Авроры регенерировал уже наполовину, и она его холит и лелеет, втирает бальзамы и припаривает припарки, смотреть противно. Хотя, с другой стороны, делать все равно нечего. Или попугая строй, или палец исцеляй. Мы стоим на луне Х звезды Y планеты Z, я не стал запоминать название, там одни буквы и цифры. Атмосферы почти никакой, гулять негде, одни камни и ущелья, тоска. С Кошмарихой общаемся мало, она на меня в обиде за то, что я хохотал. Ну, когда палец оторвался.

Конечно, может быть, я и не прав, девчонки к своим пальцам трепетно относятся, ведь метеорит ей не только мизинец отстриг, он ей еще весь педикюр испортил, теперь заново подтачивай напильником, крась, полируй – работа нелегкая, можно сказать, изнурительная.

А с другой стороны – палец. Подумаешь, потеря. Вот если бы ей метеорит в голову попал, тут бы уже мало смешного было, а палец так, ерунда. Хотя у Кошмарихи, возможно, и голова способна регенерировать.

Как у гидры.

И вот она со мной не разговаривает – ну и пусть не разговаривает, я сам по себе.

Впрочем, мы все-таки общаемся. Так, немного, по необходимости. Определяем, что делать дальше. Куда направить свои злодейские космические стопы. Правда, определиться не можем, муки выбора, однакость.

Боты запаивают пробоины, это дело кропотливое. А я, пока есть минутка свободная, пишу дневник. Даже не дневник, мемуар такой. А что, она попугая, а я дневник. Конечно, кто-то может сказать, что я еще молод для мемуара, что это удел седых двухсотлетних старцев, но я считаю, что нет, мемуар может писать любой, чья жизнь изобиловала приключениями, опасностями и дураками. Моя, лично, изобиловала и первым, и вторым, и третьим – этим в особенности, как собака блохами. Так что есть что сообщить. И вообще, все приличные люди прошлого писали мемуары, чем, чем я хуже?

Чем я хуже Макиавелли?

И даже лучше во много раз.

Так что пишу. По старинке так, красиво. Велел ремботу склепать пишущую машинку, бумаги налепил, пишу. Убиваю сразу двух краказябров – освещаю свой жизненный путь – это раз, нервирую Аврору клацаньем клавиш – это два. Сижу, печатаю, Стрыгин-Гималайский в Меркурианское лето просто. Буковки складываются в слова, в суровую летопись жизни, я пишу про Фогель, и про гигантскую рогатку, и про «Батискаф», и про многое, многое другое. Думаю. Что же все-таки случилось там, на острове Перевоспитания? И ответа не нахожу. Для того чтобы получить ответ, надо вернуться на Землю. А путь на Землю пока закрыт – там Карантинная Служба.

На седьмой (кажется) день Аврора не выдержала.

Глава 2

На Гоген

На седьмой день Аврора не выдержала. Нарушила молчание, снизошла до беседы и задала самый популярный во все времена и средь всех светил вопрос:

– Ну и что дальше?

Я ответил тоже тупо, чтоб неповадно было.

– Дальше понедельник. Или четверг. Короче, пятница, День Нейросерфера, знаешь такой праздник?

– Жуткин, я не переношу ослоумия. Что мы предпримем дальше? Или ты всю жизнь на этих камнях собираешься проторчать?

– Ну… Я…

– Ну я, ну я… – передразнила Аврора. – Не узнаю великого и грозного Антона Жуткина, сотрясателя основ! Худшего человека северного полушария! Ты можешь хоть что-то предложить?

На издевательства отвечай достойно – издевательством. Так еще Конфуций учил. Поэтому я спросил:

– Скажи мне, дорогая, твой папа с мамой радиолюбителями не были?

Аврора скрипнула челюстями.

– А похоже, – с сочувствием сказал я. – Они у тебя ведь такие, нонконформисты. Мобильные устройства запрещены, а они, может, ими назло пользовались? И до тебя, и после. Вот и результат, вот и мутации…

Аврора… Аврора опять челюстью скрипнула.

– Или, может, дедушка? Он мобильные телефоны тайно не коллекционировал? У меня один знакомый коллекционировал, так его уже три раза в карантине проветривали. Радиоволны – они ведь как радиация, деградация накапливается постепенно, генетическая структура меняется. Правда, это только через три поколения проявляется… Может, кто на станциях дальней связи работал?

– Нормальный у меня дедушка! – не выдержала Аврора. – И вообще все предки нормальные! Еще что-нибудь про мою семью и радио скажешь – прибью!

Нервы-нервы, точно дедушка мобильники собирал.

Но я не стал усугублять. В этот раз.

Я поглядел в потолок, поглядел на высунувшегося из рундука Заскока…

– Давай, что ли, пиратствовать начнем, – предложил я.

Глаз у Авроры блеснул. Видимо, идея эта ей до сих пор нравилась. Надо осторожно проверить, нет ли у нее медальона с Луисидором Альенде? Может, она вовсе не со мной пиратствовать собирается, а с ним? Я тут уже планы в голове обустраиваю, а она ссадит меня на какую-нибудь комету и махнет к своему милому дружку на Бирюзу. Выходит, значит, Луисидор из терм мраморных, а тут Аврора, вся такая огогенная. И говорит – Луисидор, твои глаза оставили в моем сердце след…

Кстати, большая часть из пытавшихся похитить корабль и начать буканерствовать на звездных трассах – девчонки. Девчонки – они ведь впечатлительные, им стеклянный глаз покажешь, а они сразу в дисперсию, трястись начинают, стихи сочинять.

– Ну, давай, что ли, – Аврора равнодушно пожала плечами.

Будто это не она о пиратстве мечтала бессонными ночами, не рисовала в тетрадках Веселого Роджера и красавцев с кривыми саблями, нет, это я ее к этому принудил, а она тут совсем ни при чем, она хотела в кружок фалеристики записаться.

– Не, если ты не хочешь… – начал было я.

– Да ладно, все равно делать нечего. Карантинная Служба нас, наверное, по всем секторам ищет…

– «Черничную Чайку» нельзя найти, – я с удовольствием похлопал по борту корабля. – Игги Джигс установил антисканеры, ищи – хоть заищись. У нас лучший легкий корабль во всем флоте.

– Тебе не кажется это подозрительным? – прищурилась Аврора.

Конечно, мне это казалось подозрительным. Но мне совершенно не хотелось думать об этом сейчас.

– Нет, – сказал я, – подозрительного тут нет и на полногтя. Просто совпадение. И грех им не воспользоваться. Надо что-то делать.

– Ну, придумай чего…

Что она все нукает, тоже мне, конезаводчица.

– Можно… – я оглядел кают-компанию, – можно напасть на Бирюзу. Там воссоздали термы древнеримские, в них разные герои расслабляются. А мы их… Дустом.

Почему-то мне вспомнился этот самый дуст, хотя что это такое и как его применяли, я не знал совершенно. Наверное, генетическая память, слова разные тоже в ней откладываются.

– Мне не нравится, – Аврора надулась. – Это безобразная идея, только такой дурак, как ты, мог это предложить.

– Ну почему же, это оригинально… – попытался возразить я. – Свежо…

– Оригинально?! Свежо?! Нападение на Бирюзу! На ясли…

– Я не предлагал на ясли, – перебил я, – а предлагал на термы. Однако если тебя не устраивают термы, то можно на Курорт Карантинной Службы. Сначала набрать жидкого асфальта или грязи какой. Ила! С каракатицами и медузами! Как тогда, помнишь? А потом все это распылить на бреющем полете над пляжами! Во смеху-то будет!

– Это не пиратство, мон шер, это мелкое хулиганство, – Аврора презрительно скривилась. – Раньше за такое тебя бы высекли…

Палец у нее практически восстановился. Подрос. Она чуть задумалась, а потом закончила:

– На конюшне. Кажется, раньше на конюшнях секли?

– Это кого как, – уклончиво ответил я. – Тебя, разумеется, бы секли на конюшне, а меня…

– А тебя бы в палатах белокаменных!

– Меня бы вообще не секли, я ведь дворянин.

– Кто?

– Дворянин! – с гордостью сказал я. – Мой пра-пра-пра… Короче пра-пра, так вот, он был стремянным у Минина и Пожарского. То есть у одного Пожарского. Я человек благородный…

– Стремянной? – презрительно спросила Аврора. – Это что значит?

– Ну, это… Как бы тебе объяснить… Он…

Стремянной – это тот, кто держался за стремя своего начальника, кажется, так. Само собой, говорить про это Авроре мне совсем не хотелось. Поэтому я соврал. Придумал немножко.

– Стремянной – это тот, кто стремительно бросается в бой на врага, – сказал я. – Самым первым. Это самый храбрый, самый могучий…

– О! – притворно закатила глаза Аврора.

– Короче, меня бы не высекли.

– Ну, это неважно, – отмахнулась Аврора. – Высекли бы тебя или не высекли… К тому же, насколько я знаю, тебя уже секли…

– Это не считается, – возразил я. – Это я сам подстроил, специально…

– Ну конечно! Только мы сейчас о другом говорим. О том, что сама эта идея – заливания грязью терм…

– Карантинной службы, – поправил я.

– Разницы нет. Вся эта идея – жалкая и бессмысленная. Ну, зальешь. И что?

– Как что? – удивился я. – Смешно! Так им и надо!

Аврора мерзко хихикнула. Почему-то и Заскок хихикнул. Может, они сдружились втихую? Будут теперь вместе гекконов разводить.

– Что? – спросил я.

– Знаешь, Уткин, у меня подозрения возникают.

– И что же за подозрения?

– Вполне определенные. Мне кажется, у тебя некоторые комплексы. Тебя не взяли в Карантинную Службу – что само по себе неудивительно, я бы тебя даже в мусорщики не взяла, и ты теперь весь от этого клокочешь!

– Я не клокочу, – совершенно спокойно возразил я.

– Клокочешь! Я же вижу. Ты клокочешь от ненависти и собираешься залить несчастных агентов жидким асфальтом. Это жалкий поступок! Это комплексы!

– Ну да, – кивнул я. – Заливать асфальтом карантинщиков – это комплексы. А освобождать цирковых жирафов – это не комплексы!

– Да! – Аврора топнула ногой. – Это не комплексы! Это борьба!

– А почему ты не освободишь… лабораторных крыс, к примеру?

– Да я их тысячами освобождала! Миллионами!

Аврора завелась и принялась перечислять акты освобождения, начиная с самого первого, совершенного еще в четыре года. Я подумал, что зря про мышей сказал – теперь она мне перечислит каждую мышь поименно. С родословными. С родственниками. А Заскок в подтверждение всего этого кивал головой, совсем, видимо, заскочил. Нет, какая все-таки компания! Радикальная анархистка, робот-баянист, дельфин-коматозник.

Кстати, в коме-то в коме, а место занимает. Полкаюты. Разумеется, моей. К себе она Гошу не пустила, мотивировав тем, что он мужского пола. Я возражал, указывал на то, что, во-первых, он дельфин, во-вторых, он дельфин в коме, в-третьих, если Аврора опасается каких-то посягательств, то совершенно зря – Гоша упакован в надежный артексный кокон, из которого без резака выбраться нельзя.

Но Аврора все равно запихала Гошу ко мне. Это не очень удобно – жить в одной каюте с дельфином. Ему снятся сны, и от этого он начинает болтать хвостом. Она хотела еще и Заскока ко мне определить, но тут уж я воспротивился и запинал этого наглого бота в рундук. Сначала вообще хотел его снаружи оставить, к корпусу приварить, пусть проветрится, но потом передумал. Не знаю даже, почему передумал, так просто. Теперь в рундуке киснет. Иногда, между прочим, нагло башку выставляет, в лоб бы ему из рогатки.

– Можно взять заложников, – предложил я.

– Что?

– Захватить заложников. Раньше это было весьма популярно. Захватывали заложников и требовали освобождения.

– Чьего освобождения? – насторожилась Аврора, и я понял, что сболтнул лишнего.

– Ну, можно не освобождения потребовать, а наоборот… Были бы заложники, а что требовать – придумаем.

– Допустим, – Аврора прищурилась. – Допустим, мы захватим заложников и выдвинем требования. А если их не выполнят? Что делать с заложниками?

– Я не знаю…

– Не знаю! – передразнила Аврора. – Не знаешь, а предлагаешь. А еще реконструктор!

Слово «реконструктор» было произнесено с крайне оскорбительной интонацией, практически как ругательство, наверное, микробиологи Средних веков с такой интонацией произносили слово «стафилококк».

– Можно напасть на Гоген, – сказал я.

Вообще сначала я хотел предложить напасть на Олимпию, маленькую такую планетку недалеко от Бирюзы, на которой отдыхали спортсмены. Сила тяжести там была небольшая, ну, как на Марсе, и спортсмены там чрезвычайно быстро восстанавливались. Наверное, я вспомнил знатного плевуна Яна Пржельчика или как там его, вот и решил на Олимпию. Но потом подумал, что это слишком глупо – ну, нападем мы на Олимпию, а там все борцы, нео-боксеры или пусть даже плевунцы, как этот Пржельчик. Полетят от нас с Авророй клочки по закоулочкам, один Пржельчик чего стоит – как плюнет ядром, так и зашибет до смерти. Нет, Олимпия для нападения не годится… И тут же как некая противоположность Олимпии из моего сознания выплыла планета Гоген. Рай живописцев. Где никто тебя через бедро не перекинет и из лука не застрелит. Где все культурно и нормально, как в музее.

– Что? – переспросила Аврора.

– На Гоген, – повторил я. – Планету художников. На чью-нибудь виллу нападем, допустим, этого…

Я попытался вспомнить кого-нибудь из нынешних художников, какого-нибудь современного Рафаэля, но они, как ни странно, все вылетели из головы, просыпались как горох, как бестолковое просо…

Одним словом, в художниках я слаб.

– Можно ограбить Деревянского, – негромко сказала Аврора.

– Точно! – согласился я. – Деревянского – это то, что надо! Великий художник! У него эта…

Деревянского я знал, моя мама любит его картины, они способствуют дренажу желудочного сока, но ограбить его я был не против.

– Отличная идея, – покивал я. – Надо выкрасть… выкрасть… Ну, что он там нового нарисовал…

– Написал, – поправила Аврора. – Это ты рисуешь. На этих… На заборах!

– Дорогая Аврора, видела ли ты в наше время хоть один приличный забор?

– Нет, не видела. Но я примерно представляю, как они выглядят. Если бы я была сенсом и заглянула бы тебе в мозг, я бы там увидела одни заборы. Заборы в разные стороны. Слушай, я тебя так и называть буду – Забор…

– Оставим лирику, родная, – перебил я. – Что там такого великого великий Деревянский написал?

– Год назад… Год назад он как раз удалился в дебри Гогена, в творческое уединение. Наверное, к этому времени он что-то уже создал.

– Великое?

– У него все великое. Это большой… я бы даже сказала, гениальный мастер, он открыл новые пути, возродил…

– Значит, идем на Гоген, – решил я.

Вот так просто.

Кстати, она все-таки доделала своего железного попугая и выучила его кричать «Аут – дурак».

Не прощу, нет.

Глава 3

Драп и МоБ

Гоген…

Однажды я бывал на Бирюзе. Очень похоже. Только там все розово-золотистое, и сразу хочется спать, а тут нежно-голубое, с белыми точками высокогорных ледников, и хочется дать кому-нибудь по морде. Красота. Не зря художники эту планету выбрали, есть в ней что-то такое… Волнующее. На Новую Зеландию похоже. «Черничная Чайка» развернулась над экватором и стала медленно опускаться в центр большого круглого континента.

Управляла Аврора, я лежал в кресле, стрелял из плевалки в лоб Заскока и думал о перспективах. Так, своей неравномерной жизни. Как говорится, смежил веки и грезил в минуту сладостного уединения. Только долго грезить не случилось – корабль тряхануло и понесло в сторону, я немножко вывалился из кресла и немножечко ушибся лбом. И немножечко обругал Аврору. Так, в стиле двадцатого века примерно.

– Да ты не ори, ты посмотри, что у них там творится! – Аврора кивнула на экран. – Оживление! Массовый старт! Очень похоже на регату…

– Регата на планете художников? – с сомнением спросил я, потирая шишку. – Это вряд ли.

– А что, художники тоже… люди… Может, они… Ну, во имя чего раньше устраивались регаты… Во имя прекрасных дам?

– Ты себе льстишь. Во имя денег всегда они устраивались.

По древним рецептам к шишкам и прочим ушибам надлежит прикладывать холодный пятак. Пятак… Где вот в космосе возьмешь пятак? Можно, правда, Заскока выгнать в пространство, пусть он там охладится как следует, а я потом к нему приложусь…

– Во имя чего? – Аврора перебила ход моих великих мыслей.

– За вознаграждение, – пояснил я. – И мне кажется, это не регата…

– А что же тогда? – Аврора приблизилась к экрану. – Почему они так стартуют, это же против всяких правил…

– Они не стартуют, они драпают.

– Что?

– Тикают. Это банальнейший, скучнейший драп.

Непонимание на физиономии Авроры было так комично, что я добавил еще:

– Они линяют. Сваливают. Канают. Аврора, ты вроде как в человеческой лексике разбиралась?

– Ну, я не такой специалист, – сказала Аврора то ли с презрением, то ли с восхищением.

И немножечко прибавила скорости. Так, что меня по потолку чуть не размазало. С трудом успел пристегнуться.

– Автопилот активируй! – крикнул я Авроре. – Развалимся!

Но, видимо, слава капитана Тича не давала Авроре покоя, «Черничная Чайка» валилась на планету уже практически по баллистической траектории. К счастью, автопилот все-таки активировался самостоятельно. Дикое падение сменилось сладеньким парением, от встряски неожиданно заработали инерционные стабилизаторы, и на грунт мы встали мягко, как в перину ухнули.

– Осторожно с палисадом, – изрек Заскок. – Он не подлежит восстановлению.

– Напомни мне, Аврора, про бороду, – сказал я.

– Какую еще бороду?

– Какую-какую, черную. Подарю тебе к дню рождения. На резинке. Будешь совсем как Эдвард Тич, он тоже лихачом был известным…

– А я тебе подгузники подарю. Специально для случаев старта и посадки…

– А я тебе губозакаточную машину.

Аврора обалдела. Все-таки хорошо быть специалистом по реконструкции! Знатоком древних идиом и сленгов! Ценителем слога проф. Мессера! Разве в наше время такие роскошные выражения встретишь?! Что, что наше время может противопоставить губозакаточной машине?

Ничего. Вот и Аврора захлебнулась. А она между тем не совсем безнадежна.

– Ладно, я с тобой потом разберусь… – Аврора кивнула на экран. – Вчера. Что-то у них тут странное…

В порту действительно происходило нечто необычное. Корабли располагались в беспорядке, кое-как, будто их рассыпали сверху, как бирюльки, и все были маломерными, максимум на пять человек, художники никогда стадами не путешествовали. По периметру стартового поля тянулась длинная унылая очередь. Творцы. В большинстве своем тощие мужчины беспорядочной внешности, под мышкой этюдник, за плечом тубус с творениями. У одного собака беспородной породы, у другого карликовый бегемот.

Имелась пара скульпторов с грузовыми тележками, забитыми бесформенными камнями, и еще тележка со ржавым железом, обмотанным ржавой же колючей проволокой. Я хихикнул, а Аврора пояснила, что это вовсе не камни, а произведение в стиле неодадаизма, название какое-то японское. А ржавое железо – это известная работа «Сердце» художника Шварцвайса, лауреата премии Родена Второй степени, что я ничего не понимаю, что нет в моей душе искры…

И так далее.

Очередь продвигалась довольно быстро, работники порта сбивали художников по три-пять человек и направляли к кораблям, художники грузились и с ревом уходили на орбиту.

Эвакуация, однако. Очень похоже на наше цунами…

У меня по загривку прошла неприятная мурашечная волна, я украдкой взглянул на Аврору.

Аврора сидела хмурая.

– Нет, если ты хочешь, мы можем улететь, – сказал я. – Тут, видимо, что-то опасное происходит…

– Тем лучше. Мир рушится, а джентльмены удачи непреклонно шагают сквозь хаос! Вот!

Аврора ткнула пальцем в экран.

– Вот, это наша стихия! Хаос, паника, всеобщий трепет! И джентльмены…

– Один джентльмен и одна джентльменка, – усмехнулся я.

Мы немного поспорили – может ли быть слово «джентльмен» женского рода. Я утверждал, что нет, Аврора же указывала на то, что за прошедшие века правила могли и измениться. И нечего придерживаться отживших догм, надо стремиться шагать новыми путями…

Ну и так далее. Если хочет, пусть будет джентльменкой, я не против. Пусть джентльменит, капитан Аврора Тич.

– Ну, тогда на выход, – сказал я. – Только не забудь задать корма дельфину, твоя очередь.

Аврора ругнулась, то ли по-японски, то ли по-корейски, и отправилась в мою каюту – вкалывать витамины в дельфиний язык. Старик Заскок ни с того ни с сего тоже было потянулся к выходу, однако я зыркнул на него и рявкнул, и бот спрятался в рундук. Ума-разума набирается помаленьку, голова картофельная.

Едва мы выбрались наружу – суровые и решительные, – как подбежала к нам девушка. Такая, лет двадцати, в малиновом комбинезоне и красивая, у меня даже сердце возрадовалось, давно ничего красивого не видел, к Авроре я привык уже, как к старому валенку.

На лице у красавицы читалась озабоченность. Даже серьезная озабоченность. Когда я вижу такую серьезную озабоченность, я включаю «петровский штиль». Казенно-куртуазный. Красавиц в малиновых комбинезонах это повергает в тотальный шок, и они делаются еще красивее. Трепещут мелко, а я трепещущих красавиц, как говорил классик, серьезный ценитель, люблю их почти как пиявок.

Я спрыгнул на грунт, улыбнулся, галантно поклонился и сказал:

– Сударыня, как рад я вас видеть, вы просто не представляете! Сюрприз! Что в переводе с древнефранцузского означает необычайный подарок!

Девушка собралась что-то сказать, но я уже нанес второй удар:

– В прошлом году на Бирюзе вы были просто обворожительны! Вы помните тот бостон? До сих пор в голове завитушки, будто наяву грежу!

– Я не была…

– Победительница конкурса красоты «Девушки Бирюзы», – я галантно поклонился еще раз. – Как можно вас забыть?!

Я поймал красавицину ручку и чмокнул ее, как какой-нибудь барон Румпельштицхен фон Рейтердамм из Нидерзаксена.

Красавица одеревенела.

– Сударыня, я вижу, вы нам совсем не рады?! Что так?! Неужели вы позабыли те вечера?

Степень одеревенения возросла.

– Биологи говорят, у нас… – Она обвела своими прекрасными очами стартовое поле. – У нас…

– Эпидемия, – закончил я. – Эпидемия поцелуев! Помните тот поцелуй, что вы подарили Спасоевицкому?! О, коварная!

Я сдвинул брови.

– Нет, просто…

– Я буду биться с ним на любом оружии! И низвергну… Так что там говорят биологи?

– Биологи говорят… – девушка обернулась. – Биологи говорят, что они не ожидали…

– Они не ожидали, а мы страдай?! – обиженно спросила Аврора.

Аврора появилась у меня из-за спины, мрачная и озлобленная. «Плакса» на плече, борода болтается, лысый череп блистает. Эдвардина Тич, точно ведь.

– Но я…

– И действительно, – подхватил я. – Я и так в жизни много страдал. Прямо как Стрыгин-Гималайский. Мы целый год готовились, тренировались, хотели ознакомиться с творчеством Деревянского…

– В конкурсах участвовали, – добавила Аврора.

– Да, – подтвердил я, – не просто участвовали – побеждали! Мы знатоки творчества Деревянского, и нас направили сюда для встречи с мастером. А вы говорите – биологи! Теперь как мы рефераты напишем?

– Рефераты?!

– Рефераты, – кивнул я сурово. – Потом мы будем их обсуждать на коллоквиуме.

– И на симпозиуме, – добавила Аврора.

– Но у нас…

– А кстати, что тут у вас произошло? – вопросила Аврора с интонацией агента Карантинной Службы. – Тут у вас, я смотрю…

– Легкая паника, – закончил я.

– Да, у нас эвакуация… Большинство обитателей уже здесь, но некоторые еще в джунглях. Мы, конечно, послали за ними, но это же художники…

Афродита развела руками.

– Так что же все-таки случилось? – Аврора перевесила «плаксу» из-за плеча под мышку.

Красавица вздохнула.

Все было очень плохо.

Просто ужасно.

Гоген был милой планеткой. И мирной планеткой. Ни одной опасной формы жизни, и вообще с фауной небогато, в основном флора. Несколько видов бегемотов – карликовых и не очень, какие-то ящерки, птицы. Гигантские фруктоядные змеи, гигантские фруктоядные рыбы, крокодилы – поедатели водорослей. Одним словом, все лопают финики и греются на солнышке. И даже комаров нет.

Зато виды, напротив, чудесные.

Поэтому планету художники и облюбовали. И все шло бы хорошо. Если бы…

Красавица оглянулась на художников.

– Никто ничего не знает! – сказала она. – Но все очень напуганы. Приближается нечто ужасное! Первые случаи…

Первые случаи были зафиксированы около недели назад. График Штольц Штукер на выставке своих работ на Монмартре…

– Это такой тут у нас поселок, – пояснила девушка.

Так вот, график Штольц Штукер набросился на критика Зелинского за то, что тот сравнил триптих «Пангея» с продукцией дешевых кирпичных артелей. Ну, ладно, набросился и набросился – чего не бывает, художник, что с него взять, но Штукер пошел дальше – он Зелинского еще и искусал. Ну ладно бы куснул раз, куснул другой, художник ведь, но нет, он нанес сорок три покуса, в результате чего оба были госпитализированы…

– Меня это ничуть не удивляет, – заметил я. – Когда я был на Луне на дискуссионной олимпиаде, там один полемист другого за голову укусил…

– Не перебивай! – Аврора ткнула меня в бок локтем.

Я перестал перебивать, и девушка продолжила печальный рассказ. Художник искусал критика. Конечно, обычно случается наоборот, но, по большому счету, ничего страшного, бывает. Однако покусы даром не прошли, уже к вечеру у покусанного и у покусанта резко повысилась температура, и оба ни с того ни с сего набросились на персонал местного медпункта и тоже его покусали! Впрочем, и это событие никого не насторожило, хотя я не знаю почему, возможно, на планете Гоген массовые покусания всегда были нормой.

Но на следующий день имел место случай еще более безобразный – аквамобилизатор Килгор Сарафанов попытался утопить своего друга, тоже аквамобилизатора Симеона Гаркавенко. Поводом для конфликта стала попытка похищения Гаркавенкой примы труппы Сарафанова – дико талантливого М-вуалехвоста Рудольфа. Заметив, что Гаркавенко подманивает Рудольфа сушеной дафнией, Сарафанов пришел в возбуждение, накинулся на коллегу и принялся топить его в аквариуме. И если бы не подоспевшая супруга Сарафанова, злодейство свершилось бы непременно.

Два инцидента с участием жителей Гогена были уже явным превышением допустимой нормы ненормальности, когда же произошел инцидент номер три… Всем стало понятно, что дела намечаются серьезные. Три дня назад потерялась связь с поэтической группой «Собаки Злые», занимавшей небольшой коттедж в дельте Реки. Посланная в дельту комиссия обнаружила, что «Собаки Злые» исчезли. Совсем. Впрочем, как и вся остальная фауна вокруг. Дельта была совершенно пустынна, ни чудесных голубых фламинго, ни беломордых дельфинов, мертвая тишина.

И тогда решили начать эвакуацию.

– Биологи… – зашептала девушка. – Биологи, они нам ничего не говорят, но ходят слухи… Ходят слухи, что это МоБ.

Девушка поежилась. Да и я, честно говоря, тоже. МоБ. Мобильное бешенство. Самая страшная болезнь нашего времени.

– Это точно? – негромко спросила Аврора.

Девушка сделала одновременно непонимающее и подтверждающее движение плечами и остальным корпусом.

– И что теперь? – поинтересовался я.

– Планету, скорее всего, закроют. Через три дня подойдет «Горацио» – крейсер Карантинной Службы. Там есть специалисты для карантина и зачистки, а пока эвакуация.

– А Деревянский? – спросила Аврора. – Он уже тоже… эвакуировался? Надеюсь?

– Нет, к сожалению. Он на Острове.

Я чуть не рассмеялся. Опять остров! Ну, сколько можно?!

– Что смешного? – спросила девушка.

– Нет, ничего, он просто с моста в детстве свалился, – объяснила Аврора. – Рассказывайте, пожалуйста.

– Деревянский находился на Острове, во всяком случае, неделю назад точно. Это такой небольшой холм на берегу реки, в дельте, очень популярное среди художников место. Там тоже коттеджи, песчаные дюны, каналы, кедры. Холмы, опять же… Впрочем, на холмы посмотреть вам не удастся, наверное…

Со стороны очереди художников послышались громкие крики. Скульптор Шварценвайс требовал, чтобы его творение «Сердце» грузилось на корабль целиком, боты, ничего не смыслящие в современном искусстве, предлагали «Сердце» распилить на три части. Назревал скандал, красавица извинилась, взяла с нас слово, что мы немедленно уйдем на орбиту, и отправилась разбираться с творческими работниками.

– Взлетаем и садимся в трех километрах к северу, – я направился к кораблю. – Или, может, сразу на этот Остров сядем?

– Не. На Гогене очень мало пригодных для посадки площадок, тут песок везде, зыбуны. А на Остров можно только по реке до-браться, я читала.

– По реке, так по реке.

– Поведу я, – заявила Аврора. – Тут есть одно местечко… Только вот МоБ…

– Так я и знал, – ухмыльнулся я. – При первых же признаках опасности ты решила позорно отступить!

– Я не решила позорно отступить, просто… Ну, никто же не знает… МоБ…

– МоБ как МоБ, – изрек я. – И вообще, эпидемия мобильного бешенства на планете художников гораздо более симпатична, нежели такая же эпидемия на планете, например, спортсменов. Ты можешь представить взбесившегося Яна Пржельчика? Это ужасно! Это просто…

– Аут, давай по делу, ладно? Что ты знаешь про мобильное бешенство?

– Ну, немного, как все…

– Как все! Я вот почти ничего не знаю. Давай рассказывай. Насколько я знаю, ты специалист по давкам?

– В каком смысле? Ах, это…

Я действительно специалист по давкам. И в Ордене Реконструкторов отвечаю за организацию паник, массовых беспорядков и тому подобных инцидентов. Люблю, честно говоря, работать с масштабом. Впрочем, это было, кажется, тысячу лет назад.

– Насколько я помню, Токийская Давка была вызвана как раз этим – инвазией мобильного бешенства?

– Нет, не совсем. Там просто все думали, что это бешенство. Якобы кто-то видел, как один пассажир покончил с собой в метро, а потом будто бы сам собой восстал из-под поезда и набросился на остальных… Ну, короче, это все очень сложно. Понимаешь, мобильное бешенство…

Никто ничего не знал толком о мобильном бешенстве. Считалось, что вирус МоБ возник в ходе Великого Сидения. Колония землян на планете с идиотским, на мой взгляд, названием Новая Утопия попала в экстремальную ситуацию. В результате сейсмического сдвига две тысячи человек оказались на каменистой скале площадью в четыреста квадратных метров. Передатчики были уничтожены, причем как основной, так и оба резервных. Помимо этого сгорели синтезаторы и вся аэротехника. Покинуть скалу оказалось невозможно – раскинувшаяся вокруг вода была уже не водой, а слабым раствором кислоты. Люди питались сгоревшими птицами, населявшими скалу до катастрофы, и мертвой рыбой, которую выбрасывал прибой, пили кислую дождевую воду, стоя, сидя, практически не дыша и держась за руки. Что происходило все это время на острове, неизвестно. Погибло почти полторы сотни человек, и объяснить их гибель выжившие толком не сумели.

Корабль Карантинной Службы «Цезарь», вставший на орбиту через четыре месяца, сумел эвакуировать спасенных на равнину. Санационная команда поселила выживших в лагерь, и в первую же ночь они из этого лагеря сбежали. Они вообще много бегали, практически ни минуты не могли находиться в состоянии покоя. Дежурные психологи «Цезаря» пришли к выводу, что в результате Сидения в психике колонистов произошел некий слом, который сумел закрепиться на генетическом уровне и, кроме того, каким-то непостижимым образом умудрился наложиться на вирус, предположительно эпидемического паротита. Ситуация невозможная, впрочем, лаборатории «Цезаря» должной мощностью не обладали, и провести полное исследование на месте не удалось. К тому же научный сектор был разгромлен при попытке захватить корабль. Попытку предприняли пораженные вирусом колонисты Новой Утопии. Впрочем, особым успехом она не увенчалась, нападающие разгромили лаборатории, пищевой отсек, после чего были отбиты и скрылись.

Колонистов отлавливали по горам и долам и с большим, между прочим, трудом. Они не могли переносить человеческого общества и вообще общества живых существ размером больше хомяка, любыми силами стремились от этого соседства избавиться. Убежать, спрятаться, по-другому освободиться, всеми доступными средствами. Достать всех так и не удалось, несколько зараженных предпочли покончить с собой, нежели сдаться, другие не были найдены вовсе.

Впрочем, зараженные не переносили не только людского общества, их приводило в ярость все, что было построено человеком, от зданий до расчесок. На Новой Утопии было отловлено пятьдесят три человека. На орбите Харона трое пойманных вышли с корабля в открытое пространство, остальных три месяца держали в живом сахаре, потом лечили почти год и даже достигли некоторых результатов. Двум наиболее выздоровевшим позволили встретиться с родственниками, прибывшими с Лунной базы.

Это было серьезной ошибкой. Следующая вспышка произошла уже на Луне. Она оказалась масштабней и разрушительней, последствия Карантинная Служба расхлебывала почти четыре года, еще два года посещение Луны было запрещено, а корабли безумцев, бежавших с Луны в пространство, вылавливают до сих пор. Микробиологи, экзобиологи, криптобиологи и другие биологи изучали причину буйного поведения землян. Именно тогда возник и термин – Мобильное Бешенство, сокращенно МоБ.

Человек, инфицированный МоБ, бежит. Это основное проявление. Он бежит, стремится укрыться, а при появлении любого живого существа нападает. Однако, как выяснилось, у бешенства имеются и другие проявления. Порой самые неожиданные.

Штамм «Джим». Специалисты полагали, что одна из разновидностей древнего «Джима» вызывала массовые вспышки ликантропии в средневековых городах. В наши дни вместо свирепых и ужасных вервольфов МоБ продуцировал мосек. Уважаемые люди, многие кандидаты филологических наук, бегали друг за другом с лаем и визгом, на четвереньках, грызлись, задирали лапку, а некоторые – о ужас – приносили мячик!

«Герострат», разновидность печально известного и самого распространенного штамма «А». Подхватившие этот вирус не крушили все подряд, как полоумные берсерки, а уничтожали исключительно шедевры. Врывались в музеи и выставочные залы, плевали из огнеметов, брызгали кислотой, размахивали бритвами и вообще безобразничали по полной программе. Кстати, некоторые представители критического сообщества предлагали не лечить заболевших, а использовать их в благих целях отделения истинных произведений искусства от всяких прочих плевел. А широкоизвестный искусствовед и культуролог Юрий Лапа пытался заразиться «Геростратом» сам, впрочем, безуспешно.

«Ватель» пробуждал в зараженном неконтролируемый аппетит вкупе с извращением вкусов, больной мог накинуться на древнюю кирпичную стену и глодать ее до потери сознания. Или стулья, некоторые предпочитали стулья. Глодать, в смысле.

Переполоху наделал штамм «Шива», распространившийся почему-то среди населения скандинавского полуострова. Носители не впадали в ярость, не крушили раскладушки и не объедались до смерти устрицами, у них просто отрастали лишние руки. У кого одна, у кого две, а у Жигмунда Кристофорса, самого известного мобильника, этих рук отросло аж шесть штук! Причем лечиться Жигмунд отказался наотрез, предпочтя остаться восьмируким. Ребятня обожала его и дразнила человеком-пауком.

МоБ вел себя непредсказуемо, был чертовски изобретателен и, кроме того, чрезвычайно заразен – передавался воздушно-капельным путем, через рукопожатие, и, что самое неприятное, его могли переносить другие виды. И не только переносить. Вспышки мобильного бешенства отмечались среди стайных животных, в частности, среди китов, волков и пчел. Киты традиционно выбрасывались на сушу, правда, делали это в каких-то катастрофических масштабах. Волки бегали кругами. Пчелы на людей нападать не стали, пчелы начали давать какой-то странный мед. Зеленого цвета с необычайно мощным галлюциногенным эффектом. Впрочем, другие животные тоже, бывало, страдали мобильным бешенством. Широкий резонанс получил случай с кенгуру-вампиром, покалечившим и испугавшим около ста человек.

Вообще за несколько лет по всей планете было зафиксировано свыше трех десятков тысяч случаев инфицирования МоБ, как людей, так и других биологических объектов. Излечить не удалось больше половины заболевших.

Некоторые ученые считали, что МоБ – не что иное, как старый добрый грипп, мутировавший в результате радиации солнечного ветра. Другие усматривали в МоБе инопланетные корни, полагая, что на Новую Утопию он попал извне. Посредством метеорита, кометы или даже определенного вмешательства. Третьи вообще не считали МоБ вирусом, усматривая в нем всего лишь новую разновидность массовых фобий.

Так или иначе, МоБ считался самой опасной, самой неизлечимой и самой дурацкой болезнью нашего времени.

И вот теперь МоБ был здесь.

– МоБ – это серьезно, – негромко сказал я.

Аврора сидела в кресле, задумчиво щелкала себя пальцем по коленке. Я сидел и мысленно прикидывал – пойдут ли Авроре лишние руки? Честно говоря, я был не очень в этом уверен, вот если бы наоборот, если бы у нее рук поубавилось… Я представил Аврору вообще без рук.

Аврора без рук мне нравилась гораздо больше, чем Аврора с шестью руками.

– Ну, я не знаю… – Аврора, видимо, сама представляла себя и с руками и без. – Может…

– Понятно, – перебил я. – Все понятно. Ну что ж, давай двинем куда-нибудь… туда… Где поспокойнее. Ты вязать умеешь?

– Узлы?

– Носки. Будешь мне носки вязать…

– Сам себе вяжи носки! Взлетаем. Опускаемся в десяти километрах, там я знаю одно местечко.

– Ты уверена?

– Все! – В голосе Авроры прозвучала командирская сталь. – Взлет. Глаша, замкнуть объем!

Глава 4

Aurora Annihilation

Это было несколько громко сказано – «местечко». Старый космодром. Стартовый стол проржавел, между плитами не то что трава, кусты проросли. Река рядом – внизу, под горой, поэтому стартовое поле уже чуть под углом, вода подмыла. Мы встали на грунт в дальнем сегменте, подальше от зарослей, подальше от обрыва. Выгрузились.

– Что-нибудь чувствуешь? – вдохновенно спросила Аврора. – Душевный подъем? Жажду приключений?

– Воняет чем-то… – ответил я. – Боюсь, что приключениями. А так, вообще, трепет в подмышках. Что, двигаем к воде, миссус Черная Борода?

И мы двинули.

Перед нами простиралась река. Пронзительно голубого цвета, попить сразу захотелось, до Амазонки, конечно, не дотягивает, но все равно впечатляет.

– Разлив, видимо, – сказала Аврора. – Тут раньше платформа была каменная…

И стала спускаться к воде. Я за ней. Тащил консервы, палатки, оборудование кое-какое. Аврора, конечно же, вооружилась «плаксой», я взял штуцер и два патронташа.

Пока болтались в поясе астероидов, я занимался оружием. Работал в мастерской. Хотел сделать бластер, но, конечно, ничего не получилось, техника требовалась гораздо более тонкая. Зато сделал штуцер – люблю это оружие. Двуствольный, вертикальной схемы, два цилиндрических магазина по сторонам стволов. Прицелы – и лазерный, и оптический, приклад облегченный сделал, стволы на треть короче штатных. И даже червленое серебро пустил по цевью, красиво получилось.

Пули отлил тоже особые – из обедненного урана, из серебра. Чтобы стрелять было приятно.

Аврора ругалась, что мое ружье весит больше меня самого, и надо или меня из лодки выкинуть, или штуцер. Я за лодку не шибко переживал, надежная штука, даже не лодка, спасательный плотик – в случае, если корабль приводнится. И водометный двигатель есть – грести не надо. Впрочем, весла тоже имеются, что весьма кстати – если Аврора будет безумствовать, тресну ее веслом. Все радости жизни под рукой.

Аврора опять устроилась рулить, я не возражал. Пусть рулит, а я стану любоваться. После утомительного сидения в корабле душа радовалась от окружающего обилия зелени, воды и неба, природа на Гогене была и впрямь роскошная. Чем-то похоже на Рейн-батюшку и Амазонку-бабушку. От Рейна величественные поросшие хвойными лесами горы по берегам, от Амазонки – водные просторы. Красиво, хоть сам в художники записывайся.

Плыли мы довольно долго, наверное, потому, что не спеша обходили мели. Конечно, лодке мели не особенно страшны, но вот если нарваться на острый камень…

До поселка художников было совсем ничего, километров тридцать, наверное, можно пройти пешком, но Аврора ленилась. Или порулить в очередной раз ей хотелось, на нее периодически наваливались комплексы большой начальницы, и Аврора реализовывала их такими мелкими и жалкими способами. Сосредоточенно ворочала рулем и сверялась с навигатором. Я дремал. Или грыз семечки с независимым видом. Или беседовал с Авророй о разных важных вещах.

О ботфортах, например.

– Видишь ли, дорогая Аврора, – говорил я. – У каждого уважающего себя буканера должны быть ботфорты. Знаешь ли ты вообще, что такое ботфорты? Это такие сапоги. Выше колена. Из грубой буйволиной кожи. Со шпорами. Все пираты носили только ботфорты, их образ прочно вошел в фольклор и в мировую художественную культуру. Была даже раньше такая старая каперская песенка «А ну-ка, убери свои ботфорты…» А как ходишь ты? Какие-то жалкие пневмокеды… Какие-то убогие шортики! Тебя бы в этих шортиках к настоящему пиратскому бригу на милю бы не подпустили! Настоящий буканер носил ботфорты и только ботфорты! При первом же случае ты обязана застрелить буйвола и сшить из него ботфорты! И мне, и себе!

Или о курении.

– Видишь ли, драгоценная Аврора, поголовно все пираты курили. Или трубки, или сигары. Сигары лучше, потому что с ними меньше возни, взял – и закурил. Поэтому нам надо срочно начинать курить. В кают-компании есть небольшая оранжерея, там можно выращивать табак. Правда, с семенами у нас проблемы, где их найти, я пока не знаю, но достану. У меня есть старые связи. Табак вырастет, потом мы завялим его в реакторном отсеке, потом ты будешь из сушеных листьев сворачивать настоящие сигары. Сорт назовем «Aurora Annihilation» – лучшие сигары во всем мире! Возможно, мы даже возродим в человечестве страсть к курению! Сейчас же мало курят, ну, какие-нибудь разве что геологи-гляциологи, а начнут опять все. Поголовно! Курить снова станет модным! Все станут курить, кашлять желтой слюной и каждый год клонировать себе новые легкие, зубы, пищеводы и желудки! И все станут курить только «Aurora Annihilation»! И ты будешь сидеть – и сворачивать, сворачивать, сворачивать сигары, ввергая мир в хаос! Вот это протест! Это тебе не разграбление Женевской библиотеки! Ты знаешь, что в двадцать первом веке от курения погибало гораздо больше людей, чем от войн? А ты все по мелочи как-то работаешь…

Или о татуировках.

– Видишь ли, милая Ави, у каждого уважающего себя пирата должна быть татуировка. Это такой рисунок на коже. Я могу запрограммировать особым образом медицинского бота, и он сделает тебе татуировку. Можно на спине, можно на руках, можно на ногах. Но я бы тебе рекомендовал на голове. У тебя совсем лысая голова, и кожа на ней такая хорошая, гладкая. Я бы советовал тебе вытатуировать скорпиона. Или тарантула. Или псевдокреветку Лайта, у нее такая зверская наружность! Или лучше крейсер «Аврору»! Был такой исторический корабль, ты в курсе?

Аврора была не в курсе.

– А что, идея с крейсером мне больше всего нравится, идешь ты по городу Сорокопужску, а на голове у тебя крейсер! Это могуче! А потом, когда тебе надоест пиратствовать и ты решишь выйти замуж и родить детей, то тебе ее даже сводить не надо будет – волосы на голове просто вырастут – и все дела. Была татуировка – нет татуировки.

Аврора на все эти мои рассуждения почти никак не реагировала, тренировала терпение. Учится держать себя в руках, подумал я, и тут же прочитал ей небольшую лекцию о настоящем пиратском терпении.

– Настоящий пират терпелив, как кобра, подкарауливающая добычу. Когда человека принимали в пираты, он проходил обряд посвящения. Среди новеньких выбирали самого старшего и сажали его в бочку с пометом чаек и тухлой рыбой, в которой он должен был просидеть три дня. И лишь после этого он считался настоящим пиратом. Вот и нам без посвящения не обойтись. Ты, кажется, на полтора года меня старше?

– Помолчал бы, – недобро посоветовала Аврора.

– Да ты совсем уже древняя, – рассмеялся я. – Ты просто старуха Изергиль какая-то, тебя с утеса надо сбросить. Или в это… в жерло вулкана.

– Я же говорю – помолчал бы!

– Ну, как ты говоришь! Разве настоящие пираты так говорят? Они говорят не «помолчал бы», они говорят «заткни глотку». Или «заткни пасть». Или просто «заткнись, мокрица». А ты что? Нет, это никуда не годится, это детский сад. Давай скажи.

– Что сказать?

– Скажи: «Заткнись, скотина!» Ты же умеешь, я знаю!

Аврора молчала.

– Ну что же?!

– Я… не могу…

– Почему не можешь? Раньше ведь могла, а теперь?

– Не могу…

– Ну, как знаешь. А вот лично я сдерживать себя в проявлениях не намерен. Настоящие пираты ругаются, плюют и рыгают.

– Что?

– Рыгают, – я набрал воздуха и рыгнул.

Трубно и протяжно, как олень в брачный период.

Аврора отвернулась.

Так ей и надо, подумал я с удовольствием. Сама все это пиратство придумала, пусть теперь видит, каково это.

В реальной жизни. По-настоящему. Без прикрас.

– Ты тоже учись, – посоветовал я. – Это очень полезно. Вот когда поймают тебя агенты Карантинной Службы и начнут допрашивать, ты им только рассмеешься в лицо. А потом рыгнешь. Вот так.

И я рыгнул еще протяжнее, в полтора оленя.

– И они со стульев попадают, агенты. А ты их обезвредишь своей мускулистой ладонью!

– Прекрати, пожалуйста, – попросила Аврора. – Это выглядит жалко.

– Почему жалко? Даже наоборот…

– Прекрати.

– И это еще не все, – я совсем не хотел прекращать. – Настоящий пират не моется в душе. Настоящий пират не расчесывается, впрочем, тут у тебя все в порядке. Настоящий пират не чистит зубы и ковыряется в носу! Настоящий пират рыгает, громко и пронзительно!

– Ты уже показывал!

– Нет, это я еще в полсилы, сейчас покажу как по-настоящему…

– Ты… – Аврора дернула за руль, и лодка вильнула вправо. – Ты… Ты просто омерзителен!

– Настоящий пират и должен быть омерзителен. В противном случае он не пират, а подделка! Вот смотри…

Толчок получился неожиданным. То есть совсем. Только я собрался показать своей спутнице, как ведут себя настоящие пираты, как меня толкнуло в ноги, и я оказался в воздухе. Полетел, как пуля из рогатки. Как мой младший брат Владимир. Рядом летела Аврора, но не красиво и благородно, как я, а кувырком, неприлично. С перепуганным лицом.

Воткнулся в воду, всплыл, почувствовал под ногами землю. Мель. Мы напоролись на мель. Или на камень, зря я подумал о камнях, сила моей мысли просто горы сворачивает…

Рядом из пучин показалась лысая голова Авроры.

– Это все из-за тебя! – Она сжала кулаки. – Это все ты виноват…

– Это не я виноват, это виноваты чьи-то кривые руки.

Перевернутая лодка уплывала вниз по течению. Быстро.

– Надо догнать! – Аврора шагнула за лодкой.

– Не выйдет, – я поймал ее за плечо. – Выбьемся из сил, затянет в водоворот – все. Лучше к берегу.

Я кивнул. До ближнего берега было метров восемьсот, доплыть можно.

– Только надо барахлишко собрать, – я оглядел водную гладь. – Придется понырять.

Мы поныряли. Почти бесполезно. Течение сносило здорово, удалось достать лишь «плаксу». Мой модифицированный штуцер пошел ко дну. Как и консервы. Как и палатка. Короче, все утонуло. Хорошо хоть навигатор спасся – висел на шее у Авроры.

И патронташ у меня, патроны серебряные, патроны урановые… Куда они теперь, без штуцера… Костер только разводить.

– До Острова двадцать миль, – сказала она. – До корабля почти десять…

– Ну да, понятно… – я провокаторски вздохнул.

– Значит, пойдем к Острову, – сурово сказала Аврора.

Я кивнул и пошагал к ближайшему берегу. Налегке. Насвистывая. А «плаксу» пусть мисс Тич тащит, она красивая, крепкая и лысая, ей и карты в руки.

К тому же я сильно сомневался, что Аврора «плаксу» мне доверит, по-моему, она собиралась обороняться до последней капли крови. Решительность такая во всей ея фигуре прочитывалась. Тем лучше.

Мы шагали по воде.

– Пятнадцать человек на сундук мертвеца, – рассуждал я. – И бутылку рома. А знаешь ли ты, что такое ром? Его делали из сахарного тростника путем сбраживания сока…

– Ну да, Аут, – перебила Аврора, – ты в сахарном тростнике большой знаток! Жалкий рабовладелец! Дешевый псевдоисторический фальсификатор! Психопат…

Она вдруг рассвирепела. Ни с того ни с сего. Прямо-таки неконтролируемой ярости поддалась. Я же, напротив, был спокоен, как викинг. И равнодушно слушал всю эту неумелую брань, мужественно озирая окрестности. Правда, когда она назвала меня «закомплексованным шизофреником», я немножко не выдержал и в ответ обозвал ее «юной истеричкой».

И еще, кстати, придумал несколько ущемляющих Аврорино достоинство названий, но на «юной истеричке» отмель кончилась, и мне пришлось уже плыть, а в процессе плаванья в пресной воде особо не поговоришь, восемь раз поперхнешься.

Плыть оказалось даже труднее, чем я предполагал. Течение сносило вбок, и то и дело отдельные его струи пытались завернуть меня обратно – к середине реки, так что приходилось стараться. За спиной пыхтела Аврора, ей было еще тяжелее – привешенная к шее «плакса» тянула ко дну, приходилось стараться пуще, Аврора мощно работала конечностями, она представлялась мне древним колесным пароходом, натужно перебирающимся через великую Миссисипи, такая смешная.

Плыли, наверное, час. Два раза я переворачивался на спину и плыл на спине, отдыхая. Аврора серьезно отстала, метров на сто. Когда до берега осталось уже совсем немного, Аврора булькнула и исчезла под водой.

Секунд через пять она показалась вновь, однако тут же погрузилась обратно. И снова всплыла, выплюнула воду и забила руками.

Ясно. Все ясно. Аврора тонула. Устала, наглоталась воды, одурела. Одежда намокла, к тому же «плакса» тоже была штукой нелегкой, все это и тянуло ее вниз.

Я ждал. Мне хотелось, чтобы она начала взывать о помощи, униженно молить, я хотел услышать в ее голосе страх и страдание, но Аврора тонула молча. Видимо, она решила предпочесть смерть позору.

Оставаться одному на планете Гоген мне что-то не хотелось. Кого тогда терроризировать? К тому же я очень сильно не люблю смерть. Понятно, когда в двести лет помирают, это нормально, но помирать в столь юном возрасте… Аврора красива, бесшабашна и молода, ей еще стоит немного пожить. Лет сто пятьдесят.

Я развернулся и двинул назад. Теперь я плыл против течения, что было в два раза труднее. Но я справился. Попытался взять Аврору за руку, крикнул:

– Бросай «плаксу»!

Она пробулькала в ответ что-то неразборчивое, какое-то очередное проклятье, «плаксу» не бросила, обняла ее, как родную сестру, и принялась погружаться.

Я нырнул. Попытался схватить ее за волосы, но рука скользнула по голому черепу, я ругнулся прямо под водой и рванул вниз, уцепился за воротник и потянул кверху. Выволок.

Аврора вздохнула и забилась, стараясь вырваться. Все, мозги от страха отключились, Аврора размахивала руками и пыталась утянуть меня в глубину. Я изловчился и стукнул ее кулаком по затылку. Затылок у Авроры оказался крепкий, пришлось добавить еще. Аврора обмякла, я впился в воротник покрепче и поплыл к берегу.

Медленно, уже совсем медленно. Доплыл. Капитан Тич ступил на сушу.

Потом я лежал на песке, Аврору тошнило водой, а я любовался. Назидательное зрелище. Усекновение гордыни, так бы я это назвал.

– Поздравляю, Аврора! – сказал я, когда она пришла в себя. – Теперь ты похожа на настоящего пирата! Ты грязна, ты блюешь, ты омерзительна. Жалко, что тут песок, а не глина, тебе бы сейчас в глине поваляться немножко…

– Заткнись! – прохрипела Аврора.

– Браво! – Я похлопал в ладоши. – Ты быстро учишься, Аврора!

– Заткнись… – Аврора швырнула в меня подвернувшейся корягой.

– Я думал, что ты сейчас меня благодарить станешь. Спасибо, скажешь, что спас мою никчемную пустую жизнь. Но от тебя, видимо, благодарности не дождешься…

– Пусть тебя черти благодарят! – выдала Аврора.

– Уже брависсимо! Матереешь прямо на глазах! Вспоминаешь былые навыки! Крейсер «Аврора» на лысине – тебе пойдет!

Аврора шустро направила на меня «плаксу».

– Не замолчишь – вкачу тебе пятнадцать зарядов! Будешь рыдать, пока глаза не вытекут!

И зубами скрипанула.

– Какой слог! – восхитился я. – Какая мощь! Вы только посмотрите – как в обычной капустной калоше просыпается настоящий флибустьер!

– Сам калоша! – огрызнулась Аврора. – Ботфорт драный!

– Ладно, – я поднялся на ноги. – Ладно, красавица, подымайся, хорошо бы нам до ночи до этого Острова добраться, я в лесах не люблю ночевать, я человек цивилизаци, а там одни Рип Ван Винкли. У Деревянского, кажется, избушка на Острове?

Аврора опустила «плаксу».

– Как мы, кстати, на Остров этот перебираться будем без лодки? Хотя у меня есть один старый, проверенный способ. Мы согнем две сосны, между ними натянем веревку в виде петли, а ты как раз в эту петлю залезешь… Ну, и выстрелим, так сказать, а ля натюрель…

– Урежь изобретательность, – посоветовала мне Аврора. – К тому же Остров только называется островом, на самом деле никакой он не остров, просто там ручей…

– Ну, тогда все еще проще, мы перепрыгнем через ручей с помощью шеста…

Вдруг лицо у нее поменялось.

Я сидел спиной к лесу. Не, я, конечно, знаток таких уловок – все эти взгляды через ухо, внезапные побледнения и прочий прах из замшелых арсеналов боевой психологии, меня на это не подсечешь! Обычно. Но у Авроры почти получилось. Лицо у нее стало такое испуганное-испуганное, будто она кочергу с ногами увидела. И я не удержался, оглянулся.

Не знаю, может, мне это и показалось. Движение. Там, среди деревьев что-то сместилось…

– Так… – протянул я.

– Ты заметил?!

– Заметил. Но что это такое, сказать не могу. Или показалось…

– Сразу двум не кажется, – возразила Аврора.

– Кажется. И двум, и трем, и тридцати трем. Массовые галлюцинации – обычное явление. Впрочем, я думаю, что это просто синдром леса.

– Что?

– Синдром леса. Когда человек попадает в лес, ему первое время кажется, что за ним следят. Что кто-то движется на периферии зрения. К тому же мы находимся в стрессовой ситуации – ожидаем нападения мобильников. Так что не бери в голову, считай доберман-пинчеров. И вообще, проблемы стоит разрешать по мере их поступления – это главная пиратская заповедь.

– Слушай, Аут, а если Деревянский… – она замолчала. – Ну, это…

– Если он подцепил МоБ? – уточнил я.

– Ну да…

– Нам же проще. Все его картины нам просто так достанутся. Деревянский скачет по окрестностям с выпученными глазами, а шедевры дожидаются нас. Придем и возьмем.

– Но тогда это не пиратство получается, а мародерство, – Аврора поморщилась. – Это…

– Во-первых, не мародерство, а спасение культурных ценностей. А во-вторых, поживем – увидим. Может, этот Деревянский и не заразился, может, он чеснок ел.

– Чеснок разве от МоБа помогает?

– Чеснок от всего помогает. Вообще, все пираты каждый день съедали по…

Аврора застучала зубами. Замерзла, бедняжка, попросила:

– Давай посушимся, а?

Я тоже, кстати, чувствовал некоторый холод. Хотя солнце и светило, водичка все-таки была не тепленькой, и ветерок к тому же. Я собрал сушняка, поджигать вот только было нечем. Можно, правда, высечь искру из «плаксы»…

– Давай из машинки батарею достанем, – предложил я. – Чирканем…

– Не, батарея может разрядиться.

– Тогда есть другой способ, – я выжимал рубашку. – Очень действенный…

– Какой? – Аврора выжиматься не спешила, стеснялась.

– Вон видишь кипарис? – Я указал пальцем. – Или секвойю? Короче, древесину с шишками? Вот если разбежаться и как следует лысой башкой долбануться, то искры вылетят. И тут самое главное – успеть подсунуть трут…

Аврора плюнула. Сняла с шеи навигатор, уставила в зенит, сверилась с бегом светил.

– Вдоль берега идем, – сказала она. – Обсохнем по пути. Шесть километров в час. Быстрым шагом. И скоро будем в Монмартре.

– А может, все-таки лбом в секвойю?

Но Аврора, покачиваясь, прошла мимо и скрылась в чаще. Я немного постоял и двинул за ней. В эту самую дремучесть.

Насчет шести километров в час она сильно преувеличила. Лес был не очень проходимым, настоящим буреломом, пробираться сквозь него оказалось непросто. Папоротники, лишайники, мхи, множество невысоких, но чрезвычайно жестких елочек, вовсе незнакомые растения. Я благоразумно продвигался вторым, оставив Авроре почетную обязанность работать ледоколом. Получалось у нее плохо. Продавливаться через зелень было трудно, без электрокосы, без обычного мачете, Аврора выставляла вперед плечо и рассекала пространство им. Я едва успевал вставиться в освобожденную пустоту, за мной же зелень мгновенно сходилась в стену.

Неудобно. И страшновато. Лес должен был жить, шуметь птицами, кричать дикими зверями, одним словом, клокотать, а тут ничего. Только наши шаги и шорох падающей воды. То ли уже МоБ, то ли так и должно быть, непонятно. Вообще, мы правильно сделали, что не стали сушиться – сверху, с крон деревьев, беспрестанно сыпался мелкий дождь, смешанный с пыльцой цветов, дождь получался разноцветным. И я, и Аврора расцветились чудными радужными разводами и сделались похожи на ярких тропических птиц, нет, все-таки Гоген не зря являлся планетой художников. К сожалению, при всем своем великолепии дождь был холодным, колючим и ловко пробирался за шиворот.

А еще мне постоянно чудилось, что за нами наблюдают. И Авроре казалось, она тоже то и дело озиралась, так неловко, будто бревном ушиблась.

Впрочем, присутствовали и приятные моменты. Во-первых, Аврора живописно расцарапала лысину, во-вторых, цветы. Примерно через час дремучести начались цветы. И теперь они были почти везде. Сверху, вокруг, под ногами. Разных форм и расцветок, большие, маленькие и даже какие-то летающие – они плавали в воздухе и норовили проскочить в легкие при каждом вдохе. Сам же воздух был наполнен запахами столь дикими, что уже через несколько минут мы перестали этот аромат чувствовать. Деревья – многочисленные разновидности елок и сосен были украшены этими цветами, отчего создавалось отчетливое ощущение Нового года. Хотелось просто сесть и смотреть на эту красоту, ничего не делать.

Через два часа Аврора выдохлась и повисла в лишайниках.

– Если верить навигатору, мы продвинулись на семь километров, – сказала она. – До Острова еще далеко. А уже темнеет…

Аврора поглядела вверх.

– Смеркалось, – сказал я. – Благородная Розамунда устало пала в объятия пуховой перины…

– Где ночевать будем, Аут?

– Где-нибудь… Я думаю, что через пару-тройку миль мы выйдем к постоялому двору, где нам будет предложен горячий ром… То есть просто ром, ну и какая-нибудь там баранья нога. Хотя ты бараньи ноги не уважаешь. Слушай, а твой синтезатор, он что, утонул? Теперь ты, наверное, голодать начнешь.

– В лесах опасно, – не услышала меня Аврора. – Тут…

– Тут везде опасно, – перебил я. – Везде. Ты, кстати, заметила, что на реке тоже пусто? Что ни дельфинов, ни бегемотов, ни фламинго?

– Ну…

– Это МоБ. Наверное, вся эта фауна взбесилась. И где-то рыщет тут. А на берегу даже влезть некуда, там все деревья низенькие.

– Ты предлагаешь забраться на дерево?

Аврора задрала голову.

– Конечно. Метров на двадцать. Обвяжемся лианами и переночуем.

Глава 5

Мегабык

Обвязываться лианами не пришлось – отыскали дерево с развилкой. Кедр. Во всяком случае, с шишками. Устроились в развилке с удобством, даже ноги вытянули. С подъемом, правда, некоторые трудности возникли, я-то взобрался легко, я человек спортивный, а вот Аврору пришлось поднимать. Руки ее не держали, устала, бедняжка, от плавания, обвязал ее лианой поперек тушки и втянул. Хотя имел полное право бросить – пираты отличаются коварностью и всегда готовы воткнуть нож в спину.

Но пожалел. Даже куртку ей свою предложил, и она даже не отказалась, завернулась в нее и уснула сразу. Я тоже уснул почти мгновенно, однако очень быстро проснулся. Не знаю отчего, кольнуло меня что-то будто. В пятку.

Открыл глаза – тишина. Холодно. Звезды в небе мерцают, созвездия чужие, кривые, ничего интересного.

И вдруг бах!

Дерево дрогнуло. Так, будто боднул его кто-то. Я вылетел со своего места, успел схватиться за первую попавшуюся ветку, она сломалась, я успел схватиться за другую. Повис. Поглядел вниз. Темно. Звезды, конечно, светят, однако поверху, что там у корней происходит, не видно.

Посмотрел в сторону. Аврора застряла в ветвях и лишайниках и теперь шевелилась, как пойманная в сети рыба. Не проснулась еще толком.

Я прикинул – каких размеров должен был быть этот бодатель, чтобы дерево такой толщины покачнулось. Масштабы впечатляющие…

– Что тут такое? – промычала Аврора.

И тут же внизу боднули еще.

Дерево снова качнулось, но я удержался, проявил чудеса, можно сказать, акробатики.

– Мама! – совершенно позорно, не по-пиратски крикнула Аврора.

– Настоящие пираты высказываются в подобных случаях по-другому, – заметил я. – В том числе и про маму.

Крепкие, суровые шутки в самых критических ситуациях – визитная карточка каждого уважающего себя космического пирата, так еще Игги Джигс говорил. Вот взять меня. Я болтался на ветке. Под ногами двадцать метров воздуха, внизу непонятно что. Конечно, двадцать метров не так уж и страшно, я в свое время окончил курсы высотных прыжков, рекорд сорок четыре метра, правда, ногу тогда сломал. Так что пространство меня не очень пугало. И я шутил. Так крепко, просолено, мне начинало нравиться быть пиратом.

– Аут… – Аврора отыскала меня глазами. – Ты чего там делаешь?

– Да вот, воздухом дышу, – ответил я. – Удивительно свежий тут воздух…

– А у меня тут землетрясение…

Аврора еще что-то хотела сказать, но и вторая ветка тоже подломилась, и я стал падать вниз.

Я сразу сгруппировался, развернулся на правый бок и расслабился, чтобы упасть без последствий, соплей. Услышал, как Аврора заверещала наверху, – а еще флибустьерша! Учить ее и учить, ладно, потом проведу беседу… Шмяк!

Соплей не получилось. Я приземлился на какую-то гладкую поверхность, но не отскочил, а неприятно завяз, как доисторический комар в доисторической смоле. Попытался выбраться, стал выталкиваться, однако субстанция держала крепко. И темно еще. Совсем, ни звезд, ни зги, короче, сумерки богов. Вроде бы никакой липучки под деревом не было, может, сгусток смолы…

Поверхность подо мной шевельнулась.

Как-то раз, лет девяносто пять назад, мы реконструировали Перестрелку в Фолсон-Крик. Ну, это Дикий Запад, девятнадцатый век, ковбои, револьверы. И для придания колорита устроили родео. Я, разумеется, как самый бесстрашный, запрыгнул на самого бешеного быка и даже просидел на нем шесть секунд.

Очень похоже. Как будто оказался я на спине быка, но только не с Дикого Запада, а какого-то просто гигантского. Как говорили раньше, во времена профессора Мессера, Мегабыка. И не просто оказался, а вполне к нему прилип и пристал, как Братец Кролик к Смоляному Человечку.

Мегабык начал двигаться. Пятиться. Медленно, но бестрепетно. Как крейсер «Аврора». Я сразу догадался, зачем он это – протаптывает полосу для разгона. Чтоб боднуть дерево посильнее, бодучка этакий.

Тут уж я зашевелился посильнее, чтобы выбраться из этого просака, но спина не пускала. Освобождалась рука – тут же увязала нога, ну и так по кругу. Мегабык между тем замер и внутренне зашевелился, видимо, перед сокрушительным разбегом.

– Аврора! – заорал я. – Держись!

Бык рванул с места. Понесся. Земля задрожала.

Удар.

Это он, видимо, боднул дерево. Меня выдрало из каучуковой спины. Я должен был врезаться в ствол и уже морально приготовился к расплющиванию, но расплющивания почему-то не случилось. Полетел я сам по себе, как стрела, выпущенная Амуром.

И думал еще, рассекая лапник и прочую мелкую растительность. Что-то много я в последнее время летаю. А между тем я в летчики не записывался, я реконструктор, человек серьезный. Почему вот эта Аврора не летает, как птица? Ей сподручней, она лысая, аэродинамика повышенная. А мне летать ни к чему вовсе…

В дерево я все-таки воткнулся. Ну, не в дерево, в заросли лиан. Застрял, запутался. Где-то в стороне послышался свист. Как компрессор какой-то. Воздух зашипел.

Не, сначала я не понял, к чему эти свисты и шипения, решил, что мегабык этот шею себе немного сломал. Но потом вдруг до меня дошло – это ведь он принюхивается так! Вернее, вынюхивает.

Стоп! Сказал я себе. А с чего это вдруг за мной тут кто-то охотится? Здесь же вроде бы никаких хищных животных…

МоБ. МоБ мог трансформировать мирных животных в опасных. И не подавиться.

– Аврора, держись! – крикнул я и рванул к дереву.

Глава 6

Ежиные бега

Я заблудился.

Банально заблудился. Мимо дерева я пролетел. Там все стихло, и определить в ночном лесу направление я не смог. Свистел, кричал, звал Аврору, она не отзывалась. И я куда-то попер. Шагал всю ночь. Топ-топ, искать Аврору было бесполезно. Заблудились. За себя я не очень переживал – солнышко взойдет повыше, и я определю направление. В сторону «Чайки» или в сторону художников, как карта ляжет. А вот Аврора…

У Авроры есть «плакса». У Авроры есть навигатор. Она не заблудится. Если она отбрыкалась от мегабыка, то вряд ли ей что-то еще угрожает. Хотя девчонка, конечно, девчонки всегда в разное… влипают в разное, одним словом.

Когда солнышко вскарабкалось на свою проектную высоту, я определил, в какой стороне река. Дойду до реки, а там посмотрим…

Оно кинулось на меня сразу, не раздумывая. Я сделал единственное, что мог сделать, – побежал.

Еж. Оно было как большой седой еж. Большой, размером с корову. Когда я выскочил из зарослей на него, он как раз завтракал. Кем-то вроде другого седого ежа, поменьше. Поднял на меня окровавленную зубастую морду, сверкнул глазами, и я сразу понял, что на завтрак подхожу ему гораздо больше, чем его колючий собрат.

Реакция у ежа оказалась просто отменной, зыркнул на меня – и кинулся, дожевывая на ходу. А я еще три шага вперед по инерции сделал.

Как назло, деревья вокруг произрастали до крайности неудачные – местные сосны – самый нижний сучок в пяти метрах, а стволы гладкие, не уцепишься. Свисающие вниз лишайники тоже не очень подходили для вскарабкивания – обрывались. При этом бег они замедляли изрядно, очень скоро я оказался весь окутан этими лишайниками, как кокон. Причем консистенцию эти лишайники имели тоже крайне вредоносную – липкую. При этом выглядели они вполне живописно, как все на этой планете. Даже дурацкий еж – и тот выглядел красиво.

Бежать меж тем становилось все тяжелее и тяжелее. Конечно, этот нелепый мегаеж тоже затормозился, несмотря на то что он сложил свои иголки, в лишайнике он путался не хуже меня, если я стал похож на кокон, то он вообще на бабая какого-то. Страшный, как кикимора, тащил за собой грязные серые простыни. Цветов тут почему-то не было, цветы придали бы нашему приключению особый колорит.

Еж между тем принялся хрюкать. Все ежи хрюкают, что-то у них с носом там. А этот хрюкал с аппетитом, жаждал моей плоти, зараза. Никогда не думал, что ежи – такие кровожадные твари.

Впрочем, скоро мне повезло – еж набрал на себя столько паутины из лишайников, что не смог двигаться. Застрял и принялся в ярости обкусывать мешающие веревки из лишайников. Я воспользовался передышкой и тоже стряхнул с себя всю эту зеленоватую дрянь, хотя мне было сложнее, чем ежу – зубами пользоваться не получалось. Но я справился. И даже быстрее ежа.

И тут мне повезло второй раз. Едва я сбросил с себя последние путы, как увидел полянку. Чудесную зеленую полянку. Даже не полянку, а настоящее поле – размером с несколько футбольных и с ровной травкой, сделавшей бы честь самому приличному газону.

У меня в голове тут же сложился план – добраться до этого газона и оторваться по нему от ежа, на прямой я обставлю любого ежа, хоть гигантского, хоть морского. Я отряхнул с плеч прах лишайников и дернул в сторону газона. Еж, почуяв, что добыча ускользает, издал яростный вой. Какое все-таки мерзкое животное! А моя мама на даче, между прочим, целый ежиный выводок молочком подкармливала! А они ответили такой чернейшей неблагодарностью. Вернусь на Землю, организую Антиежиную Лигу! Будем терроризировать этих чудовищ повсеместно! Закажу себе ежовые рукавицы! Сошью себе ежовую шубу!

Рев. Рев за моей спиной наполнился торжествующими нотами, я быстро оглянулся и обнаружил, что мой враг освободился от пут и вновь пустился в погоню. Рысью. Или галопом. Быстро, короче.

Но я уже набрал преимущества. Зелень была все ближе и ближе, я несся большими скачками, как благородный олень. Почему-то бежать было довольно легко, наверное, в местной атмосфере много кислорода. Мне облегчение. Последние сто метров по лесу я проделал в темпе олимпийского чемпиона, на зелень влетел со скоростью пули…

Каждый год в Англии в болоте тонет полчеловека. То есть каждые два года – один человек. Казалось бы, Англия – приличное, комфортное место, однако тонут, тонут, народ стал беспечным, себя не бережет.

Я влип почти сразу. Успел сделать шагов пять, хотя сразу почувствовал – дело дрянь. Под ногами все колыхалось, будто я бежал по жидкому воздуху. На шестом шаге я провалился. Сразу по пояс. Красивая травка разошлась, наружу выплеснулась жижа, я дернулся и застрял.

Еж с хрюканьем влетел за мной.

Только он был умнее. А может, разогнался не так сильно. Чуть-чуть завяз и сразу выскочил. Протрубил и принялся рыть копытами землю. Лапами, у ежа не бывает копыт. Хотя у этого, кажется, были.

Я погрузился еще. Немного, сантиметра на полтора. Еж разочарованно хрюкнул. Его можно понять – полчаса носиться по лесу только для того, чтобы потом лицезреть, как завтрак с чавканьем уходит в болото.

Я стал быстренько вспоминать, как рекомендуют спасаться из трясины. Кажется, надо раскидывать в стороны руки. Чтобы медленнее погружаться. И лучше лежать на спине, на спине тонешь хуже.

Между тем еж не собирался отказываться от своих гастрономических планов. Поглядывал на меня злобными глазками, облизывался, хрюкал и шевелил колючими ушами.

Погрузился уже выше пупа. Стал отклоняться на спину, стараясь улечься так, чтобы тонуть помедленнее, но на спину уже не получилось. А попытки лишь усугубили мое положение – только глубже завяз.

Еж начал потихоньку забредать в топь. Осторожно, по шагу, не спеша, вытягивая в мою сторону длинный подвижный нос. Я набрал слюней и плюнул. Не доплюнул. Еж щелкнул зубами.

Я тоже щелкнул, – а вдруг это его отпугнет?

Не отпугнуло. Еж оступился, завяз, с визгом выбрался на сушу. Я обидно расхохотался, и мне показалось, он понял, что я смеюсь над ним.

Еж рыкнул и предпринял другую попытку до меня добраться. Он высунул язык.

Язык у него был, как у муравьеда – беспокойный и наглый, гадкий поганый язык выставился на метр и не остановился, ощупал землю, затем пополз в мою сторону. Как-то даже самостоятельно, без участия ежа. Этакая фиолетовая змея.

Язык подбирался ко мне. Упорно, сантиметр за сантиметром выдвигаясь из разинутой ежиной пасти. Я ждал. У меня возникла идея. Ежиный язык приблизился на метр, я чуть не рассмеялся – все-таки еж, хоть и гигантский, но все же тупой. Когда язык приблизился на полметра, я его схватил.

Еж дернулся, рефлекторно захлопнул пасть и…

Хоть что-то приятное. Безмозглая тварь завизжала и принялась носиться кругами. Пару раз хлопнулась башкой о деревья. Я погружался дальше, а в правой руке у меня извивался ежиный язык. Он некоторое время продолжал жить сам по себе и даже пытался обвить мои пальцы. Я как следует размахнулся и запустил язык в глубь болота, пусть тоже тонет, как я.

Еж продолжал сходить с ума и биться головой о деревья, я не обращал на него особого внимания, пусть поразвлекается, я пытался вспомнить – есть ли в истории прецеденты съедания великих людей ежами или утопления оных в болотах.

То ли голова работала не очень, то ли мне следовало пополнить свои исторические знания, но вспомнить достаточное количество прецедентов я не смог. Кажется, какого-то французского короля поднял на рога олень… или лось… впрочем, это вполне мог быть и кабан. А раньше медведи, они задрали то ли римского императора, то ли сенатора, когда тот отправился прокатиться по варварским провинциям. И все.

Барбаросса утонул в реке. И Ермак. В трясине никто. Видимо, утопление в трясине было скорбной участью людей простых и невыдающихся. И меня. Конечно, еж был гигантским, а трясина коварной, однако, как водится, история сметет эти детали со своих скрижалей. Останется же простой факт – великого и грозного Антона Жуткина… тьфу ты, совсем сбили с мысли, Антона Уткина загнал в трясину еж. Несколько сомнительная гибель… ироническая, прямо так скажем.

Я дернулся, стараясь освободиться. Конечно же, не получилось. Еж тем временем прекратил оплакивать свой утерянный язык и снова заинтересовался мной. И в этот раз в его глазках читался не только голод, но еще и гнев. Гневный ежик гневно ежит, гадки гадкие в Бразильи…

Ежик воинственно прорычал и накинулся на дерево, и стал в ярости его грызть. Какой идиотский, однако, еж, просто замшелый какой-то… Впрочем, получалось у него неплохо – грызть. Откусывал большие куски, выплевывал, откусывал – выплевывал. Вот оно, мобильное бешенство, как людей уродует. То есть ежей.

Погружение дошло до груди, я немножко заволновался. Потому что я понял ежиный план – он перегрызет эту ракиту, она упадет в болото рядом со мной, еж по раките потихонечку до меня доберется и перекусит.

Сначала отъест уши, могу представить.

Я заволновался сильнее, когда он догрыз до середины, и дерево начало потрескивать. Как-то быть объеденным бешеным ежом не хотелось. Еж между тем ярился – он разгрыз дерево уже почти до конца…

Кстати, такое тоже бывало, кажется, штамм «Гулливер». Увеличивал размеры жертвы в восемь раз. И агрессивность. Помню-помню, кажется, на Ганимеде. Там на астростанции некий энтузиаст содержал соловьев. И соловьи эти попущением Вселенной обмобились. Ну, то, что соловьи стали гигантскими, – это ладно, но петь ведь они начали тоже в восемь раз громче. И от этого пения барабанные перепонки разрушались у всех находящихся в окружности двадцати метров. Когда на Ганимед прибыл корабль КС, половина работников станции сошла с ума, другая половина оглохла. Соловьев, разумеется, вывезли на Немезиду.

Видимо, здесь, на Гогене, был тот же штамм. И ежи стали гигантскими.

А дальше опять было смешно. Так, что я даже стал подозревать, что это гигантский еж-неудачник. Есть такие существа, что среди ежей, что среди людей, – притягивают разные глупые неприятности. На них вечно то кирпичи падают, то на банановой кожуре они поскальзываются, а то и в люк проваливаются. Идут-идут – и в люк. Видимо, этот еж был из этой же породы. Хотя, конечно, это ведь не здешний еж, это МоБ, он вселился в ежа и теперь пытается меня слопать. Удачненький день. Впрочем, чему тут удивляться – путь любого великого человека – это путь терний, колючих проволок, побед, свершений и гигантских ежей.

Надо будет потом, ну, когда все эти дела улягутся, проверить насчет этих ежей – как они, на самом деле такие развинченные или это просто мне повезло. Если подобные неудачи – это признак породы, то подобного ежа неплохо бы раздобыть, на сумасшедших животных у нас спрос.

Так вот, еж догрыз дерево, оно хрустнуло, переломилось и роскошно треснуло ежа по голове. Некоторое время этот остолоп стоял, пытаясь понять, что с ним такое случилось. Потом сел. Еще бы не сесть – сосна на голове разломилась.

Сидел, сидел, потом из пасти вывалились два зуба. Хорошо.

Я немного обрадовался – думал, что его все-таки убило. Но этот гад только отряхнулся. И сразу же взялся за другое дерево. Я ушел в трясину еще глубже.

Со вторым деревом еж справился быстрее. И в этот раз дерево не упало ему на голову, дерево чуть не упало на голову мне. В двух метрах. Оно было рядом, но дотянуться до ствола я не мог. Впрочем, как и этот ежара до меня – он было обрадовался, устремился по стволу в мою сторону, добежал, но дотянуться не получилось. А дистанционный язык у него уже отсутствовал.

Еж не терял времени – вернулся на сушу и взялся грызть третье дерево. Я понял: в следующий раз оно упадет или совсем рядом, или вообще мне на затылок.

Подобных инцидентов наверняка не знала мировая история. Джордж Вашингтон прогуливался по берегу Гудзона, и тут на него упало дерево, подгрызенное бобром. И вся мировая история пошла бы наперекосяк, и громоотвод никто бы не изобрел. Или громоотвод все-таки Франклин изобрел? Так или иначе, дерево ни на кого не падало. Особенно подгрызенное ежом.

Я буду первым. Я бы, конечно, предпочел быть первым в чем-нибудь грандиозном, ну, к примеру, быть первым человеком, вступившим в контакт с внеземной цивилизацией, или героем, первым одолевшим в честной схватке восемнадцать жареных куриц.

Дерево дрогнуло. Еще секунда…

Воздел глаза к небу. Ну, бог из машины должен спуститься в сияющей колеснице и спустить мне сверху веревочную лестницу, отделанную бриллиантами.

Но небеса были как-то равнодушны, видимо, я их слегка прогневил своей гордыней и наглостью. Надо наглеть скромнее…

Движение! Опять в глубине, между деревьями, что-то шевельнулось, полунамек на тень, полудвижение, не знаю, мне почудилось, что там кто-то даже есть.

И вдруг я услышал странный звук. Я перевел глаза с неба на землю и увидел ежа. Он сидел возле дерева. Как большая собака. И скулил. Именно скулил, глядел в небо и выл, будто там плыла луна, а он был волком. Жалостно выл.

Жалеет. Ну, что жратва пропала. Как крокодил – льет слезы о своих жертвах.

Еж хныкал все громче и громче, а потом и совсем – лег на спину, вывалил свой уже не очень длинный черный язык набок и заплакал.

Странное поведение…

Может, зверь раскаялся? Может, он решит меня выручить? Может, мой вид пробудил в нем лучшие чувства? Может, гигаеж исправился?

Меня ждало разочарование. Из-за самой толстой сосны показалась Аврора. Ах, Аврора, Аврора! Прибывает всегда в самый последний момент. Что за черта? Наверное, ценит античные трагедии. Надо будет искоренить…

Появилась, «плакса» наперевес, а куртки моей нет. Почесала в задумчивости лысину, посмотрела на меня, спросила:

– Жуткин, это ты?

Я гордо промолчал.

– Аут, я тебя спрашиваю! Это ты?

– Нет, это не я! Это мой брат! Я им из рогатки выстрелил, а он сюда прилетел и завяз! Конечно же, это я!

– Ну, да, трудно обознаться. Весь в грязи, весь воняешь… Слушай, ты там говорил, что каждый буканер должен уметь громко рыгать?

Я промолчал.

– Ну-ка, Жуткин, давай! Рыгни! По нашему, по-буканерски! Чтоб иголки с деревьев посыпались! Чтобы Вселенная содрогнулась!

Издевается. Она издевается. Ну и правильно. Я бы тоже издевался, если бы нашел ее в трясине.

– Давай, Жуткин, рыгни! – призывала Аврора. – Если ты не рыгнешь по-буканерски, я тебя не буду спасать. Вернее, буду, но потом, когда ты утонешь. А это не очень приятно.

Вот так так… А может, у меня сейчас настроения нет? А может, я сейчас не в голосе? Когда она тонула, я, между прочим, не издевался, а спасал ее.

Хотя выбирать мне особо не приходилось, завяз я уже хорошо, по самые уши. Еще чуть – и не смогу дышать.

Я напрягся, собрался с духом, набрал побольше воздуха и громко, от души рыгнул. Как пароход в тумане.

Сосна треснула. И привалила ежа во второй раз. Одни лапы торчали. Так ему и надо, бестолковому.

– Браво! – Аврора похлопала в ладоши. – Теперь ты всем сможешь рассказывать, как убил своей отрыжкой гигантского ежа. Знаешь, Жуткин, мне кажется, это самый выдающийся поступок в твоей жизни. Гордишься?

Я не ответил, грязь бултыхалась уже в непосредственной близости от ноздрей.

Потом Аврора уронила на меня длинную палку. Сначала я вцепился зубами, и Аврора вытащила меня до плеч, и я смог вырвать руку, и схватиться за палку уже рукой. Дотянулся уже до поваленной сосны, и дальше все пошло как по маслу. Выбрался.

До чего же приятно было ступить на твердую почву!

Я был грязен и весел, мне хотелось петь, но я воздержался от музицирования.

– Заметь, – сказала Аврора, – я опять тебя спасаю. Уже в четвертый раз. А какая польза от тебя?

– Огромная, – я принялся стряхивать с себя грязь. – Просто чудовищная польза! И спасла ты меня всего два раза, не преувеличивай свои заслуги. Я тебя тоже спасал… и спасу в будущем. Неоднократно. Я, может, весь мир спасу.

– Ну-ну… Ты дотрагивался до этого дикобраза?

– Это еж, – поправил я. – Неизвестный науке вид, гигантский еж Уткина!

– В честь Уткина назван потому, что чуть не отъел Уткину голову?

Я хмыкнул.

– Ты его «плаксой»? – Я указал на ежа.

– «Плаксой». Двойной разряд. Проваляется еще долго.

– Как ты меня нашла? – спросил я.

– Тебе это не нравится? Ты предпочел бы, чтобы тебя нашел еж имени тебя?

– Ну…

– Услышала твои вопли, вот и прибежала.

– Я не вопил, – сказал я. – Как я мог вопить, если я по горло в трясине был?

– Не знаю… Я слышала, как ты вопил. Наверное, ты вопил, но от страха сам себя не очень слышал.

Я не стал спорить.

– Ладно, – махнул я рукой, – будем считать, что я беззвучно вопил. Такое бывает. Навигатор при тебе?

– Ну да, – Аврора показала навигатор.

Я отобрал прибор.

– А я, как с дерева слезла, так сразу тебя стала искать…

– Это семьдесят тысяч лет назад? – попытался пошутить я.

Но Аврора не среагировала, рассказывала про то, как она спасалась от гигантского быка, а я определял наше местоположение, прибор был какой-то древний, весь в старомодных кнопках, я никак не мог с ним разобраться.

– Тут уже близко, – сказала Аврора. – По берегу, а там должен быть мост…

– Дельта уже рядом?

– Ага. Остров художников располагается в самом начале дельты, там подвесной мост. Красивейшие места!

– У тебя дядя, по случаю, не художник? – с подозрением спросил я. – Знаешь, творческие гены – это мина замедленного действия, рано или поздно подорвешься…

– Идем, Аут, звезды благоприятствуют.

Глава 7

Вещество-Г

– Назад! – Я толкнул Аврору в цветы.

Нет, все-таки Гоген – прекрасная планета! В другом месте, пусть даже на красивейшей Бирюзе, я бы толкнул Аврору в банальные кусты, на Земле прямо в какой-нибудь чертополох, на Меркурии – в ее любимую мерзкую плесень. А тут в цветы! Что-то вроде тюльпанов. Только красивее в восемь раз. Аврора взмахнула руками и упала в тюльпаны. Родись я этим самым Деревянским, я бы это обязательно написал бы. Лысая девушка, падающая в тюльпаны… Это же поэма!

Самому, кстати, тоже в эти тюльпаны пришлось нырнуть.

Потому что к мосту подошла тварь. Крокодил. Вернее, аллигатор – морда короткая и толстая, как у сенбернара. А зубов нет! Вместо зубов какие-то пластины, наверняка чрезвычайно удобные для перетирания фруктов и остальных водорослей. Впрочем, и такими пластинами кого хочешь перекусит. Ну, если аппетит разыграется.

– Кто это?! – с ужасом спросила Аврора.

– Не знаю! Похоже на крокодила…

– Здешние крокодилы маленькие! А этот…

– Короче, будем звать его гигантодилом, – заключил я. – Или супердилом. Или гипердилом, можно много придумать. Знаешь, тот еж тоже был не карманный, вряд ли здесь такие водятся, это все МоБ гадит…

Крокодил повернулся в нашу сторону. Вряд ли слышит, у крокодилов, кажется, слух плохой. Зачем вообще-то? Соловьев?

– Слушай, а это бешенство – интересная штука, – сказала Аврора. – Его изучают?

– На Немезиде. Там у них целый институт для этого организован. Кстати, там Гроган сейчас работает.

– Философ?

– Ага. Он считает, что МоБ – не случайная штука. Что это знак.

– Знак чего?

– Конца Света. Знаешь, давно замечено, что перед приближением больших несчастий животные приходят в беспокойство, стремятся скрыться. Гроган полагает, что МоБ – это предупреждение нам, просто человечество не может его постичь в суете своей.

– Орден Реконструкторов, – вздохнула Аврора симптоматическим вздохом, с таким же вздохом древние психиатры произносили «подростковая шизофрения».

Я не стал ей отвечать, что ПШ – ее второе имя, все-таки в розах сидели, то есть в тюльпанах.

– Интересно бы взять у этого дила ДНК…

– Зачем тебе его ДНК?

Я хмыкнул.

– Это же опасно, – Аврора кивнула на гипердила. – А вдруг… Вдруг таким же станешь?

– Верно! Чрезвычайно опасно! Представь – мы берем образец ДНК. Скорее всего, это одна из разновидностей «Гулливера». У меня есть один знакомый генконструктор – он обрабатывает материал и изготавливает некое вещество. Назовем его вещество-Г.

– Почему «Г»? – спросила Аврора.

– Ну, если ты против, вещество можно назвать в честь тебя. Вещество-А.

– А так ты что, в честь себя это вещество назвал? – ехидно осведомилась Аврора.

– Да нет, просто… Просто «Г» – это от слова «гигантский». Или «Гулливер».

– Так зачем тебе все-таки его ДНК?

Аврора настырничала, а Г-крокодил тем временем замер в какой-то перекрученной позе с растопыренной пастью. Выключился. Тут ничего удивительного, земные крокодилы тоже частенько вот так – отключаются. Один мой другой приятель – такой старый крокодильник и криптозоолог – вообще развивал теорию о том, что крокодилы – не что иное, как роботы. Биороботы, оставшиеся от давней экспедиции, заселившей Землю нашими тогда еще косматыми пращурами. Пращуров вытряхнули из клеток, и примерно через семьдесят тысяч лет они пришли к цивилизации, изобрели колесо, биокомпьютеры и стали бороться за свободу роботов. Крокодилов не выпускали. Их везли на окраины Галактики для каких-то там опытов, хотели из них эликсир бессмертия дистиллировать, а крокодилы взяли и разбежались. С тех пор и живут. Иногда выключаясь по привычке для профилактики.

Впрочем, Аврора с ними, с крокодилами, я отвлекся от нашего унылого бытия. Мы пребывали в зарослях тюльпанов и наблюдали за крокодилом, а Аврора меня еще раз спросила:

– Зачем же тебе вещество-Г?

– Вот представь: мы полетим над Курортом Карантинной Службы и распылим над их пляжами наше вещество-Г. И через некоторое время они вырастут в Гулливеров! Вот, кстати, почему вещество-Г! Ты представь – по пляжам расхаживают долдоны…

Со стороны крокодила послышался зверский рев, мы немножко вздрогнули, и я продолжил:

– Агенты вырастают, разрывают собой собственную одежду и возвышаются бессмысленными столпами! И никуда их нельзя применить – в корабли они не влезают, в дома не входят, пугают отдыхающих на Бирюзе рожениц своими могучими торсами. Едят опять же много. Это будет тяжелый удар по Карантинной Службе! Она станет объектом насмешек и анекдотов! Она…

– Не, Аут, у тебя определенные комплексы, – перебила Аврора. – Хотя сама идея мне нравится… То есть принцип ее. Конечно, поливать агентов КС веществом Гулливера жалко и бессмысленно, зато с помощью этого вещества можно добиться гораздо большего! Можно освободить животных…

Я перестал слушать. Опять. Представил полчища гигантских кенгуру, сбегающих из зоопарков. Гигантских лабораторных мышей, сбрасывающих с себя гнет кровожадных вивисекторов и устремляющихся к свободе. Гигантских коров, которым надоело доиться, и гигантских баранов, которым наскучило стричься.

Бред.

– Долго мы тут сидеть будем? – спросила Аврора.

– Крокодил, – указал я мизинцем. – Знаешь, после ежа мне не очень хочется проверять его пищевые пристрастия.

– А чего их проверять, и так понятно… Давай так. Ты мне должен – я тебе жизнь спасала. Так вот, ты побежишь, а он за тобой. А я в это время по мосту перейду. А ты потом круг сделаешь и вернешься. Как думаешь?

– Ну… – я почесал подбородок. – Не скажу, что это мне нравится…

– Другого выхода нет, – тут же заверила меня Аврора.

– Можно вплавь попробовать, – предложил я. – Тут неглубоко…

– Там полно крокодилов! – возразила Аврора. – Они только и ждут!

Логично. Через мост, конечно, безопаснее, тактически Аврора мыслит правильно.

– Ладно, – согласился я, – тут ты права. Только не думай, что я это делаю из-за каких-то долгов, просто это разумнее.

– Конечно, разумнее, – улыбнулась Аврора.

– «Плаксу» дашь?

– Зачем? Мы же по нему уже стреляли…

– А вдруг с расстояния не берет? Может, надо подойти метра на три? Хочешь попробовать?

Аврора молча протянула мне сплин-генератор.

– Меня чуть не съел еж, – вздохнул я. – Теперь меня чуть не съест крокодил. Запомни, дорогуша, я приношу себя в жертву…

Аврора подтолкнула меня в спину.

Я вышел из зарослей. Крокодил меня увидел, но не заинтересовался, так и сидел с распахнутой пастью, видимо, ждал, когда я к нему в эту пасть прыгну самостоятельно.

Но я не стал этого делать. Пристроил «плаксу» под мышкой и стал медленно подступать к монстру. А может, он так плачет? Беззвучно.

До крокодила осталось около двадцати метров, я подобрал камень поострее. Прицелился, швырнул. Камень хлопнул по крокодильему черепу, отскочил с треском. Крокодил не двигался. Взял камень побольше, подошел поближе. Второй раз попал удачнее. Видимо, в какую-то болевую точку. Крокодил дернулся, захлопнул пасть и кинулся на меня.

Ничего интересного, гонки с крокодилом мало отличались от гонок с ежом. Разве что габаритами преследующего. Все получилось, как рассчитала Аврора. Дурацкий крокодил погнался за мной, погнался довольно расторопно, мне пришлось постараться. В плюс мне пошла каменистая местность – я скакал с камня на камень, крокодилу было так скакать затруднительно. Я сделал круг и вернулся к мосту. Аврора уже перебежала на другой берег и махала мне рукой.

Оставалось немного – перебраться через мост и мне.

Подвесной мост – штука простая и безопасная. Это раньше путешественники проваливались сквозь гнилые ступеньки или обрушивались в пропасть из-за перетертых канатов. Сейчас ни канаты не порвать, ни ступеньки не поломать – все из суперпластика. Я преспокойненько рванул по мосту.

Мост являл собой произведение весьма художественное – точь-в-точь как настоящий. Ступеньки проел грибок, веревки разлохмачены, все скрипит и раскачивается – все-таки художники – люди необычные, все им подавай оригинальное, все им подавай настоящее, пластиковый мост им не нравится.

Дурацкий крокодил-переросток тоже за мной устремился. Я думал, что он застрянет, однако тварь оказалась изворотливой – зверь сложился почти вдвое и на мост втиснулся, как селедка в банку.

Я уже добежал до середины, как вдруг ступенька подломилась, и нога повисла в пустоте. Чертов мост был настоящим. Из настоящих веревок и настоящих деревяшек. Сразу же схватился за веревки. Веревка эластичней, деревяшка подогнется, веревка лишь растянется. Оглянулся. Крокодил был недалеко. Протискивался весьма успешно, невзирая на габариты.

Я подтянулся на веревках, устроился на ступеньках. Не двигаясь. Крокодил здорово раскачивал мост, несущие канаты могли не выдержать. Я сразу вспомнил, что надо делать в таких ситуациях – ступать не по центру, а по краям. Результат не заставил себя долго ждать, ступеньки перестали разрушаться, я продвигался к берегу. Аврора кричала и указывала пальцем мне за спину, можно подумать, что я без нее не знал, что там.

Я не опасался, что крокодил меня догонит, я боялся, что не выдержит мост и мы вместе свалимся вниз. И я паду жертвой стремления художников к перфекционизму.

Крокодил замычал, чавкнул пастью, дернулся и застрял в канатах. Ну, вот и все. До конца моста было уже недалеко, я, ступая по краям ступенек, добрался до суши.

– Всегда знала, что ты парень ловкий, – сказала Аврора. – Правда, еж тебя убодал… Но с кайманом ты справился неплохо.

И отобрала у меня «плаксу».

Крокодил ворочался в центре моста. Вяло.

– Что будем делать? – спросил я. – С монстриком?

– Пусть тут торчит, у нас дела другие. Как тебе Остров?

Я огляделся.

Никакой не остров, берег. Слева река, справа суша, за спиной речка поменьше – с подвесным крокодилом. Раньше в таких местах любили строить крепости, селились варяги и прочие казаки запорожские. Сейчас вот художники устроились. Берег. Каменистый. Лесистый. Живописный. Крутой, но не очень, холм, поросший белыми цветочками. Строений не видно.

– Коттеджи дальше, – пояснила Аврора. – Там городок.

– Ну, пойдем.

У подножья холма начиналась красивенькая дорожка, засыпанная искрящимся зеленым песком, на нее мы и ступили.

– Изумруд, – Аврора наклонилась и зачерпнула песок в горсть. – Мелкая изумрудная крошка. Красиво.

Ну, толчеными изумрудами меня не удивишь. Как-то раз мы реконструировали первые Олимпийские игры, так тогда целый стадион засыпали розовыми лотосами, засыпать лотосами гораздо сложнее, чем изумрудами, изумруды в синтезаторе нашлепал – и распылил, а лотосы еще сохранить надо.

– Красиво, – согласился я. – Но так, несколько пошловато.

– Несколько пошловата ваша организация – Орден Реконструкторов. А это просто красиво…

– Надо полагать, дальше там дорожки из алмазов, рубинов и аметистов. А?

– Поглядим. Меня сейчас другое волнует – как мы возвращаться будем?

– Отягощенные награбленным добром… Угоним что-нибудь. Держу пари – у художников полно средств передвижения.

Я обернулся на крокодила.

Крокодил протрубил что-то призывное, однако я к его воплям остался равнодушен, как равнодушен был Руаль Амундсен к завыванию северного ветра.

– Угоним что-нибудь, – повторил я. – Художники на чем-то ведь до космопорта добираются… Вообще, Аврора, не бери в голову. Ты ведь собиралась пиратствовать?

– Ну да…

– А пираты – они никогда не думают дальше чем на пять часов вперед. И вообще, всякие планы – это не для нас. Что ты там говорила про Сундук Мертвеца, как формулу блуждающей случайности?

– Двигай, Сундук Мертвеца.

Мы пошагали по изумрудной дорожке. Вокруг тропинки лес, могучие кедры, из одного такого можно, наверное, целиком корабль выточить. Меж кедров синий мох, цветы, но уже не буйные, а серьезные, вроде эдельвейсов. Такое все величественное, древнее, ощущаешь себя так, будто в «Золото Рейна» провалился. Только фанфар не хватает. И валькирий на веревочках сверху.

Было так красиво, что мы даже не разговаривали, величие природы прижало буйный характер даже такой вздорной персоны, как моя Аврора Кошмар.

Кошмариха. Шагала уверенно, закинув руки за спину. Даже настроение у нее было хорошее. А что ей? За ней еж не гонялся, ее крокодил не пытался сожрать…

Воздух был вкусный. Так и хотелось спеть. Это, наверное, из-за кислорода. Он пробуждает творческие способности, недаром сюда живописцы всякие стремятся.

Дорожка тем временем сузилась и превратилась в тропинку. По сторонам рассыпались валуны, мне это совсем не нравилось, за такими валунами может бегемот спрятаться. А с МоБом все здешние бегемоты смертельно опасны. Смертельные бегемоты.

Тропинка виляла между валунами и продолжала оставаться зеленой, изумрудов не пожалели, ваятели. Был у нас в реконструкторах один экс-художник, так ему все время какие-то идеи в голову приходили, пугающие своей неадекватностью. То сделает двести турбийонов размером в метр каждый, затем размягчит их в термокамере и развешает по деревьям в Гайд-парке. Или присадит себе по всему туловищу собачью шерсть и на прохожих в Таганроге кидается. Или поставит гигантскую сковородку, раскалит на ней масло и накрошит картошки, а потом сам по всему этому скачет, распевая гуцульские частушки. Такой вот художник. Долго он у нас не задержался, но после знакомства с ним я к остальным художникам с большой осторожностью отношусь. Изумрудная тропинка…

Тропинка оборвалась.

– И где тут эти художники? – спросил я. – Ни одного что-то не вижу. Могу поспорить, ближайший художник находится в пяти парсеках отсюда, поглощенный спасением своей шкуры. И Деревянский тоже…

– Посмотрим… Вон, видишь указатель?

Указатель. Тоже живописный. Из розового камня вырезан. Стрелка. «Монмартр» написано.

– Там уже, за поворотом… Устала…

Аврора опустилась на землю и привалилась к указателю. Я покуда не утомился, крокодиловый адреналин еще бродил в крови, поэтому я велел Авроре ждать, а сам отправился на разведку.

Лес кончился. Как-то плавно умялся в почву, деревья уменьшились в размерах, из очень больших стали просто большими, потом все меньше, пока не превратились в кусты, а потом и в кустики, из которых то тут, то там торчали синеватые валуны. Такой сад камней, как в Японии. Да, с «Черничной Чайкой» сюда соваться было нечего, за все время нашего путешествия я не видел ни одной более-менее подходящей посадочной площадки.

Зеленая дорожка кончилась, и началась красная.

Наверное, действительно рубины. А почему бы нет, рубин – крепкий материал, его в строительную пену все время добавляют.

Я шагал, насвистывая, по тропинке, вертел головой, ну, на случай очередного бешеного квазимота или другой какой неприятности, но все было спокойно. Вряд ли эти тучные звери способны забраться так высоко, можно не волноваться. Вот тот языкастый еж Уткина, наверное, способен, но там, где водятся крокодилы, гигантских ежей не бывает. Еж крокодилу не товарищ.

Прошел метров триста. Никакого поворота не встретил, двинул назад. Аврора плелась навстречу.

– Ну что, видел поселок?

– Нет.

– Странно, тут должно быть совсем рядом… Монмартр – одно из самых красивых мест!

Я начинал подозревать, что Аврора сюда любоваться пейзажами прилетела, а вовсе не бесчинствовать. Ну, пусть, поживем – увидим.

Пока мы шагали по рубиновой тропинке, Аврора дребезжала мне в уши. Про лучшее во Вселенной поселение художников. Монмартр.

Только никакого Лучшего Поселения во всей Вселенной Монмартра не было. Больше. Руины. Обломки стен, печные трубы, смотрящие в небо, кирпичное крошево. Два согнутых ветряка. Будто пробежало здесь стадо огромных слонов, как в кино. Мы стояли возле разрушенной изгороди и разглядывали пепелище. Как ни странно, калитка в изгороди осталась цела. Старинная такая, на ржавых петлях.

– Все, – сказал я. – Шедевров тут явно не осталось. И Деревянского тоже. МоБ все сгреб.

– Деревянский там живет, дальше, – указала Аврора. – Там за поселком опять спуск, начинается песчаная коса, а он в конце. Коттедж «Астра»…

– И откуда ты все это знаешь?

– Я же тебе говорила – читала. И смотрела. Как же так все они…

– Надо было оружие иметь, – заметил я. – Имели бы оружие – отстрелялись бы.

– Тут же совершенно безопасно! На планете даже комаров нет, зачем оружие…

– Ну да, только гигантские крокодилы. Ладно, тут все понятно. Пойдем посмотрим поближе.

Поселок был раздавлен. Никого живого. Каждый дом разрушен основательно, со старанием, даже с усердием каким-то. Я проверил двери. Замки открыты.

– Замки открыты, – сказал я. – Значит, внутри никого не было…

– Да они просто двери тут никогда не закрывали. От кого?

– Ну, вот и недозакрывались. Или сами они тут все разломали, или кто-то. Бегемоты…

Я поглядел в небо.

– И что ты там видишь? – спросила Аврора.

– Дождик прошел, и персты грозы растворились, и солнцем с небес смотрит на нас Заратустра… Короче, думаю, почему это Карантинная Служба не торопится? Тут, можно сказать, стихийное бедствие во всей своей ужасающей неприглядности, а стражей порядка все нет и нет. Плохо работают…

– У тебя что, Аут, обострение? Опять комплексы разыгрались? Лечись животным магнетизмом, – нагло ответствовала мне Аврора. И продолжила: – Тебе ведь вообще-то на самом деле лечиться надо. Серьезные сложности с психикой, даже пиявки твои не помогают, кажется все время что-то.

И вот только она мне это сказала, как мне тут же и показалось. Между камней. Блеснуло что-то, то ли осколок стекла, то ли кусок железа, не знаю даже. В глаз мне попал острый лучик, я даже зажмурился.

А когда глаза открыл, то ничего там уже и не блестело.

– Ты, между прочим, разговариваешь во сне, – сообщила Аврора. – Так громко, что мне в моей каюте даже слышно.

– Я разговариваю?! – Я был поражен.

– Ну да. Засыпаешь и ровно через три минуты начинаешь бухтеть. Иногда по полчаса бормочешь – бу-бу-бу, бу-бу-бу. Довольно забавно…

Я почувствовал, что краснею. Никогда не думал, что я разговариваю во сне. Как какая-нибудь Козетта Ракеткина просто. Позор на мои седины.

– И, заметь, ты не просто разговариваешь, мой милый Аут, ты вещаешь. Можно сказать, даже проповедуешь. Все про предназначенье, про персты судьбы, про священные безумия.

Я покраснел еще больше. Наверное, если бы меня сейчас ткнули булавкой, то я бы лопнул.

– Мое предназначенье! – Аврора использовала наполеоновские интонации. – Высокие идеалы! Недрогнувшими руками!

Я скрипнул зубами. Дрогнувшими.

– Мое Предназначенье… – повторила Аврора. – Знаешь, дорогой мой Аут, я вот сейчас открою, в чем твое предназначенье…

– А ты храпишь! – перебил я. – Как тюлениха! Сама лечись! Кошмариха!

Аврора нахмурилась и втянула голову в плечи, как озябший и голодный гриф.

– Как ты меня назвал? – угрожающе спросила она.

– Кошмариха, – повторил я уже с удовольствием. – Анжелика Индепендент-Кошмар…

– Я не Анжелика… – Аврора поперла на меня. – Меня зовут Аврора…

Видимо, я попал в больное место. Угадал. Насчет Кошмарихи. Мерзкое названьице, что уж говорить. И насчет Анжелики. Мерзкое имечко, это точно.

Так и буду ее дальше называть.

Аврора наставила на меня «плаксу». Нацелила прямо в голову. И перевела переключатель. В сторону увеличения мощности. Что еще от нее можно ожидать?

– Не трать заряды, – посоветовал я ей. – Пригодятся еще…

А сам уже выбирал, куда прыгать – вправо, влево или Авроре в ноги.

Но Аврора опустила «плаксу» и рыкнула:

– Потом с тобой… поговорим.

– Потом, – согласился я. – Ты, кстати, Аврора зря на меня обижаешься. Подумаешь, Кошмар…

Аврора скрипнула шеей и спросила:

– Что будем делать?

– Надо попробовать разобрать обломки… Вдруг кто живой…

– Надо…

И мы стали разбирать обломки, проявлять старание и всяческое трудолюбие.

Это было нетрудно – коттеджи стандартные, настоящий кирпич, черепица и цемент не использовались, в основном модифицированный пенопласт. Разбирались легко. Только страшновато. Встретить то, что под обломками. Я вот никогда еще мертвых не видел. Нет, конечно, все пираты поголовно убийцы и кровопроливцы, однако все равно как-то не по себе…

Работали молча, разобрали три дома. К счастью, ничего не нашли, людей под руинами не оказалось, художников тоже. Нашли расплющенную кошку, видимо, кто-то в панике забыл. Аврора взялась ее смехотворно хоронить, вырыла могилу, положила туда животинку и уже собралась даже надгробное слово сказать, упокойся в мире на сытных пажитях и так далее, но кошка вдруг ожила и замяукала. Аврора обрадовалась, стала кис-кисать и приманивать животное пальцем, но вдруг кошка замерла и пустила между ушами оранжевую искру.

Биобот. Домашний зооморфный робот, любимец, механическая мурчалка, электронная бестолочь, я плюнул.

Аврора достала складничок, вытянула отвертку и попыталась кошку схватить, но Мурка рванула в сторону с удвоенной резвостью. Кошмариха стала за этой Муркой гоняться, но кошка не давалась и чиниться не хотела. Бегала, мяукала и даже угрожающе шипела.

Мне вся эта комедь надоела, и я сказал, что хватит тут приплясывать, надо двигаться к Рафаэлю Деревянскому, а то действительно, неровен час, нагрянет Карантинная Служба и все наши лишения, страдания и подвиги окажутся бессмысленными. И вообще, нас могут накрыть и препроводить на Землю. И уже не в лагерь на море зашлют перевоспитываться, а куда-нибудь на Меркурий или на Солнечную станцию, а оттуда уже не сбежишь.

Аврора отстала от кошки, и мы поспешили дальше.

Поселок художников Монмартр остался позади, мы спустились к воде и с трудом побрели по песчаному пляжу. Песок тут был какой-то чересчур податливый, на него наступаешь, а он как желе – продавливается, а потом еще ногу тянет. Зато нормальный, не бриллиантовый.

Пляж скоро закончился, не больше двух километров, но вымотались мы как после марафона. Даже я вымотался. Пришлось отдыхать, валялись на камнях, молчали. Если бы не молчали, то, наверно бы, ругались. Прямо перед нами уходила в воду тощая каменистая коса. Коса заканчивалась очередной скалой, поросшей очередным неприветливым лесом. Видимо, там, в этом лесу, и располагался коттедж «Астра», прибежище настоящего современного гения. В котором, в свою очередь, хранилась целая куча свеженьких шедевров живописи.

– Погода портится, – прервала молчание Аврора.

И указала коленом в небо.

Могла бы конечности и не утруждать, и без ее колена прекрасно было видно, что погода портится. Небо, а за ним и вода реки поменяли цвет, из синего они сделались серыми, цвета сушеных мышей, возле горизонта этот цвет концентрировался в коричнево-черный, там сгущались тучи, и мне показалось, что там даже молнии сверкали. Что-то сверкало, одним словом.

Величественно.

Природа, мир, ни одной живой души вокруг. МоБ.

Хорошее слово – МоБ, был бы режиссером, снял бы такой фильм. Рейс Луна – Плутон, триста человек и мобильное бешенство. И спасается только девочка и ее роботический краб.

– Пора идти, – сказал я. – Надо спешить. Я не хочу под тутошний дождь попасть… Вообще, лучше бы нам побежать.

Мы побежали. Еще километр. И какое же разочарование я испытал в конце этого километра!

– Ты говорила коттедж «Астра»…

Аврора молчала.

– Великий художник Деревянский живет в коттедже, – я улыбался. – Практически на вилле. Можно сказать, во дворце. Живет во дворце, творит во дворце…

Аврора вздохнула.

– Ну… – сказала она. – Художник… Видишь ли, тонкое восприятие мира…

Замолчала.

– Я понимаю, – кивнул я. – Все прекрасно понимаю, тонкое восприятие. Сезанн жил в канаве, Ван Гог отрезал себе уши…

– Ухо, – поправила Аврора.

– Ну да, Ван Гог отрезал себе ухо в канаве, оно понятно. А потом послал его Гогену по почте. Но это же не коттедж! Я хотел принять душ, съесть котлету по-киевски… Как ты думаешь, тут можно найти котлету по-киевски? В этом палаццо?

– Ну… Я не знаю…

Аврора пожала плечами. Я отметил, что за время нашего путешествия на голове у нее проклюнулись волосы. Такой синеватый пушок. Такой брутальный синеватый пушок. Смешно.

– А я знаю, – трагически сказал я. – Знаю. В конюшне не бывает котлет по-киевски.

Коттедж художника Деревянского был совсем не коттедж. Ферма. Нет, даже не ферма. Все-таки конюшня. Самодельная. Длинное приземистое здание, кое-как сложенное из корявых разнокалиберных бревен. Амбар. Рига. Блиндаж. Овощегноилище. С воротами, но без окон. На бревнах проросли свежие зеленые побеги, какая-то местная фасоль, со стручками, во всяком случае, может, съедобная.

И глина такая необычная, синяя в крапинку. В красную. Художественная такая глина. Я пригляделся и обнаружил, что крапинки эти не просто крапинки, а малинки. Настоящие малинки, как живые, только маленькие, в четверть размера, даже светятся изнутри будто, так и хочется съесть, я даже попробовал выковырнуть, не получилось. Вокруг строения тоже глина, бревна избушки ею обмазаны. Мне понравилось. Когда буду себе дом ставить, тоже такое сделаю, и чтобы в темноте еще светились.

Глина оказалась приятно вязкой, я просел в нее подошвами и выдрался с трудом, глина осталась на ботинках и вспыхивала красным, я решил ее не счищать, пусть.

– Интересно, почему он не развернул типовую виллу? – спросила Аврора.

– Странный вопрос, милочка, – я пнул стену амбара. – Даже неуместный. Какой же настоящий художник будет ставить себе типовое жилище? Он должен построить его сам, собственноручно. Как тот мост с крокодилом. Огнем и мечом, как говорится. То есть топором и долотом. Ты знаешь, Аврора, что такое долото?

– Знаю, – ответила Аврора. – Долото – это ты.

– А ты тогда стамеска, – огрызнулся я. – Стамеска Сон, враг мирового порядка. Что делать будем, Стамеска?

– Внутрь зайдем, Долото.

Я пнул ворота, и мы проникли в этот храм искусства, в этот сарай в стиле рококо, люблю я рококо, оно будит фантазию.

Внутри конюшня конюшню не очень напоминала, хотя устройство имела самое грубое. Честно говоря, я раньше никогда не бывал в помещениях, в которых с такой силой проявлялась бы первобытность. Нет, мы, конечно, реконструировали, но это все было как-то не так… А вот в коттедже Деревянского все как в Средних веках просто. Земляной пол, очаг из круглых камней, тренога с котлом, стол, вырезанный из большого куска дерева, стул, вырезанный из куска дерева поменьше. Койка из деревянных брусьев с какими-то шкурами. Или с сухим лапником, что-то такое. Страшное. Даже не страшное, а… Чужое. Дремучее. Нечеловеческое.

Под потолком на цепях квадратные брусья. Зачем-то.

Впрочем, художник – он и не совсем человек, я уже говорил, так сразу и не поймешь, что ему надо. Может, эти брусья ему в самую радость. Хотя имелось и кое-что тонкое. Флейта. Пылающая матовым серебром, с механическим усилителем, похожая на старинное фантастическое оружие.

– Хорошо, хоть не баян, – я кивнул на инструмент. – Устал я как-то от баянистов в последнее время.

Аврора не услышала, брезгливо вытянула мизинец в направлении лежбища, промычала:

– Это… это как…

– Нары, – ответил я. – Это называется нары.

– Да… Как он тут жил…

– Счастливо. Крыша есть, стены есть, огонек горит, что еще человеку для счастья надо? Только верная боевая подруга!

Я ткнул Аврору в бок, но она не поняла шутки, слишком потрясена была.

– Непонятно… – Она оглядывала берлогу по второму разу. – Непонятно совсем, где картины…

Никаких картин по стенам не наблюдалось.

– У меня имеется несколько вариантов, – сказал я. – Во-первых, он мог свои работы уничтожить.

– Как?

– Ну, ты сама ведь знаешь как. В огонь. Сидит, рисует-рисует, потом вдруг бах – и творческий кризис! Коллапс даже. Он хватает все свои шедевры – и варит на них суп. Уху. Или харчо, допустим. Но не ест, а с утеса выплескивает, как Гоголь. Во-вторых, и наиболее вероятных, он просто так ничего и не нарисовал. То есть не написал. Сидел себе, смотрел на деревья, на гребни волн. И ничего не делал. Или ногти грыз на ногах, художники – они ведь все йоги. В-третьих, он мог сорваться отсюда заранее.

– Что?

– Заранее. Знаешь, какой у художников нюх?

Я понюхал воздух.

– Зверский у них нюх, – сказал я. – Чуют все. Вот ты знаешь, что все до одного художники, плывшие на «Титанике», спаслись?

– На чем плывшие? – не поняла Аврора.

– На «Титанике». Хотя не важно, это гордое имя тебе ничего не говорит… Так вот, все художники спаслись. Они заранее почувствовали, что корабль идет ко дну и дружно заняли места в шлюпках. Не сомневаюсь, что Деревягин…

– Деревянский, – поправила Аврора.

– Ну да, Деревянский. Не сомневаюсь, что он удрал. Одним из первых. Еще до того, как эти твари размотали Монмартр. Ну, или после. Может, он сам заразился…

– Да…

– Вот тебе и да. Что теперь?

– Теперь…

Аврора выглянула наружу.

– Теперь, кажется, дождь.

И ударил дождь.

Глава 8

Деревянский

Дождь по крыше. Крупный, капли, как клюква. Хорошо хоть крыша крепкая, из толстых досок, наверное, Деревянский их сам выстругивал из древесин местных пород. Хорошо держали удар. Капало только в одном месте, но я думаю, дыра там была проделана нарочно – потому что тоненькая струйка наполняла большую пластиковую бочку. Этакий самодельный водопровод, умно придумано, ничего не скажешь – дождик льет и сам запасы воды пополняет.

Спать от этой капели здорово хотелось. И от тепла – в очаге удалось развести огонь, и приятный жар распространился по коттеджу «Астра». Я лежал возле очага, курил мысленную трубку, вызывающе сушил носки и в очередной раз размышлял о превратностях судьбы любого великого человека. Вообще-то мне хотелось поразмышлять на свою излюбленную тему – о своем Предназначенье и своей роли в судьбах земной цивилизации, однако опасался уснуть и выдать свои тайны Авроре.

Аврора глядела на дымящиеся носки с неодобрением, сама же зачем-то – есть, что ли, будет? – пекла над жаром некрупную луковицу, насаженную на длинный прут. Периодически бросала на меня быстрые взгляды, ожидала, когда я отключусь. Чтобы этого не произошло, я решил немного поругаться.

– Вот ты, Аврора, выдернула прут из корзины, а это называется вандализмом, – сказал я.

– С чего это?

– Эта корзина – совсем не корзина. Это же объект искусства! Артефакт. Можно сказать, произведение! Художник Деревянский плел эту корзину в диких муках творчества! Он не спал ночей! Питался луком – сначала печеным, а потом, по мере вхождения в творческий экстаз, и сырым! Он вкладывал в эту корзину душу! Может, это лучшая его работа! Может, в переплетениях этих лоз зашифрованы тайные культурные коды! А ты на ней лук печешь. Ай-ай-ай!

Аврора с интересом поглядела на прут.

– Не, – сказала она после минутного раздумья. – Корзина как корзина. В такой… картошку хранят.

– Про Пиросмани тоже так говорили – «вывеска как вывеска»! А теперь говорят не вывеска, теперь говорят классика! Теперь говорят – шедевр.

Аврора поглядела на прут уже с сомнением.

– Я думаю, тебе надо немного поменять фамилию. – Я придвинул ноги к огню и изящно пошевелил пальцами. – К фамилии Сон я бы присовокупил Герострат. Аврора Сон-Герострат – это звучит. Исторически так, антично. Девушкам идет все античное. Кстати, в тебе есть дух античности, я давно хотел сказать. У тебя античный череп. У тебя античные руки. У тебя античный подход к делу – ты всегда появляешься в самый последний момент. Так делали только греческие боги…

– Знаешь, Аут, – не повелась Кошмариха, – я с тобой пиратствую совсем немного, а между тем мне уже хочется кинуть тебя в ров с крокодилами. Или со львами… Голодными.

– Старо, – вздохнул я. – Отдает Средневековьем… Львы, крокодилы, подъемные мосты. Скукотища, Аврора, скукотища…

Я зевнул, почесал пятку. Давно я не был под дождем вот так, подумал я. В избушке, на далекой заброшенной планете, у очага. Кажется, раньше это называлось романтикой.

– Я бы с тобой по-другому поступил, – улыбнулся я. – Я бы тебе сделал инъекцию Эластика-В. А потом…

Я мечтательно закрыл глаза.

Эластик-В – вытяжка из спор плесени, обитающей в пещерах планеты Гу. При введении эластика все твердые ткани организма, включая зубную эмаль, становятся мягкими, человека после этого можно слить хоть в бутылку. Эластик-В открыли недавно и собираются использовать в двигательных системах третьего уровня, предназначенных для прохождения сквозь чудовищные пустоты между галактиками. В твердом состоянии эти пространства пока непреодолимы, в жидком же через пару лет собираются попробовать.

– А потом бы я сделал из тебя линолеум, – закончил я. – И постелил бы в фойе дискуссионного клуба «Чугунный Батискаф». Но это по субботам там клуб, а обычно там танцы. Хастл, так сказать. Ты знаешь, что это такое?

Аврора промолчала.

– Там есть такой тоже, с двойной фамилией, Урбанайтес-Петрищенко. Он здорово пляшет. Вот ты представь – ты лежишь, размазанная на девяносто пять квадратных метров, а поверху Урбанайтес-Петрищенко скачет.

– А я тебя…

Аврора замолчала. Куда ей со мной соревноваться? Куда ей до меня в культуре речи, в риторике? Не достать.

– Знаешь, Жуткин, как-нибудь я тебя не спасу. Ты провалишься в дыру, или тебя будет поедать голодный варан, а я не приду на помощь…

– Голодный варан – это интересно. Однако, я бы предпочел…

И тут в дверь постучали.

Вернее, не в дверь, в ворота в эти. Но постучали. Так вполне по-человечески – тук-тук-тук.

Мы переглянулись. Аврора выронила лук, он тут же вспыхнул и завонял. Я подхватил топор, Аврора подхватила «плаксу». Приготовились к обороне.

Постучали еще, и Аврора спросила, на мой взгляд, совершенно не месту:

– Кто там?

Вместо ответа опять постучали. И Аврора спросила снова:

– Кто там?

– Это я, Нестор Деревянский.

Голос был тихий такой, усталый, измученный. Жалкий. Так, наверное, мяукал бы котенок, забытый хозяйкой под дождем. Не успел я и рта раскрыть, как Аврора кинулась к воротам и распахнула их, балда.

Так, пожалуй, чересчур гостеприимно, балда.

В избушку ворвалась непогода. Дождь, ветер, художник Деревянский Нестор. Я его раньше не видел, но вполне узнал, все художники одинаковые, как страусы. Тощий, с безумным глазом, с длинными, ниже плеч, волосами. В клетчатой зеленой фуфайке, в сандалиях, тубуса с картинами под мышкой не наблюдалось. Очень похож на того, нашего, который часы развешивал.

Ворвавшийся Нестор немедленно направился к очагу и почти запрыгнул в огонь. А Аврора прошептала:

– Здравствуйте.

Художник на это жалкое приветствие никак не отреагировал, грелся. Я закрыл ворота, заложил их брусом и вернулся к огню. Так мы и сидели: я с одной стороны, Аврора с другой, прерафаэлит Деревянский посередине. Молча.

Мне хотелось спросить его про его живопись – ну, куда он ее запрятал. Но это было как-то неудобно – человек, видимо, попал в передрягу, хочет отдышаться, а я его тут про всякую муру спрашивать буду.

Отогреется – сам расскажет.

Отогревался он еще долго. И дрожал. Трясся, как вибростенд. Где-то через полчаса все-таки пришел в себя и представился уже по-человечески:

– Нестор Деревянский, художник.

Привстал, пожал нам руки. Церемонно так, сразу видно, что живописец, а не жуков коллекционирует.

– Очень приятно, – тут же сказал я. – Это…

Я кивнул на Аврору.

– Это Анжелика Пападокис.

Аврора было принялась протестующее открывать рот, но я подмигнул ей так яростно, что она подтвердила, заикнувшись:

– Анже… лика.

– Она паразитолог, – добавил я.

– О! – восхитился Деревянский. – Такая юная – и такой ответственный выбор!

– Каждому свое, – пояснил я. – Все в зависимости от внутренних устремлений. Вы вот картины рисуете, Анжелика аскарид в микроскоп изучает. Она вообще королева описторхоза.

– Как интересно, – сказал Деревянский. – А вы, юноша? Вы тоже паразитолог?

– Нет, ну что вы. Я…

– Ассенизатор, – вставила Аврора. – Молодой, но очень способный. Мы работаем в смежных областях. А зовут его Аут Околесин.

– О! – снова восхитился Деревянский. – Известная фамилия! Перформер Околесин не ваш родственник?

– Нет, – быстренько ответил я. – Не родственник.

Не приведи бог таких родственничков, неизвестно еще, чем этот перформер занимается, они еще хуже художников.

– Жаль. Большой талант. А вы, ребята, что тут делаете?

– А мы тут… – начала было Аврора, но я послал в ее сторону свирепый энергетический импульс.

Рассказывать про МоБ было нельзя. Тут все просто – если мы знаем про бешенство, то что мы делаем здесь? Аврора тоже это поняла.

– От дождя прячемся, – сказала она. – Мы путешествовали…

– Изучали паразитов? – улыбнулся Деревянский.

– Нет, мы на каникулах, – сказал я. – Мы просто путешествовали, наслаждались природой, родители нас отпустили. Знаете, у нас был маршрут…

– А вы ничего необычного не заметили? – с подозрением спросил художник.

– Нет… – Аврора изобразила растерянность. – Ничего… Мы уже две недели в дельте, плыли на лодке…

– А потом на воздушном шаре, – перебил я. – Вчера упали. Разгерметизация. Пришлось с парашютами прыгать. А тут как раз ваш Монмартр…

– И эта избушка. Вы тут живете?

Деревянский не ответил. Оглядел жилище. Будто впервые его видел.

Я вдруг подумал, что сейчас он скажет, что совсем здесь не живет, а тоже заглянул по случаю. Лука сырого погрызть, погреть старые творческие кости.

Но Деревянский не соврал:

– Здесь. Сам построил.

И он с сомнением поглядел на собственные руки.

– Да, – Аврора выковыряла из золы обугленную луковицу, – мы упали с воздушного шара. С парашютами как прыгнем, а тут ваш домик очень кстати. Сидим греемся теперь.

Ловко мы врали. Складно и синхронно, даже не сговариваясь.

– А вы художник ведь? – продолжала Аврора. – Я вас видела, вы знаменитый.

– Да… – сказал Деревянский как-то растеряно. – Знаменитый…

– А вы где были? – спросила Аврора. – На пленэре?

– Где?

– На пленэре? Ну, пейзажи там всякие, уединение разное?

– Да-да, – подтвердил Деревянский, – уединение… Это верно…

Он как-то поежился. Встал, опять огляделся. Сел. Что-то нервничал художник Деревянский. Хотя это нормально, я бы тоже нервничал. Я и так нервничаю, после этого поселка любой вменяемый человек занервничает.

– Я был на лодке… – Деревянский указал пальцем в стену. – Плыл… Знаете, тут удивительные рассветы, таких нет нигде… Я три дня наблюдал. Этюды делал. А потом тучи начали собираться… и я решил вернуться…

Он взялся за голову. Пощупал.

– Наверное, на камень… – сказал Деревянский. – Налетел… Потом ничего не помню, очнулся на берегу. Дождь льет, грязь хлещет, голова тоже… Еле досюда добрался, а дверь закрыта. А тут вы…

– Как все удачно получилось, – Аврора улыбнулась. – Просто чудо какое-то…

– Ну да, чудо, – Деревянский тоже улыбнулся. – Вернуться домой в бурю и встретить Анжелику…

Аврора засмущалась.

– А вы знаете, Анжелика, вы очень красивая девушка, – выдал вдруг художник. – У вас классическая внешность.

Он прищурился и дистанционно измерил Аврору пальцем, прямо как какой-нибудь Клод Моне, а та смутилась еще пуще, бестолковая, покрылась пятнами, но это уже, наверное, не от смущения, а от приязни. Каждой стрекозе приятно, что ее лучший художник современности изобразить собирается, будет потом всем рассказывать.

– Вы похожи на Афродиту, – изрек Деревянский. – Восставшую из пены чудесной! И эта прическа! Это так современно! У вас форма головы, как у Венеры Милосской! Если бы не погоды, я бы вас прямо сейчас стал писать…

– Ну что вы… – Аврора даже захрипела. – Может быть, потом…

Я подоспел на помощь.

– Действительно, потом. Погода не соответствует высокой антропометрии нашей Анжелики. У нее голова действительно, как из мрамора. Такая круглая, такая крепкая. Вот выйдет солнышко – и вы ее сразу нарисуете. Можно даже, чтобы из пены выходила, я не против. Но, судя по погоде, из пены ей еще не скоро придется выйти. К тому же у вас тут полно всяких…

Я хотел сказать, что тут полно всяких гигантских крокодилов и свирепейших бегемотов, и вообще неизвестно какой враждебной фауны… но промолчал почему-то. Про бегемотов. Про другое спросил:

– А где ваши картины, кстати?

Деревянский вздохнул. И мне сразу кисло стало. Потому что понял я, что картин нам не видать. Как Авроре своего затылка.

– Увы, – подтвердил мои опасения Деревянский. – Они утеряны. Я хранил полотна в особом термоконтейнере, но в этой буре…

Деревянский кивнул на бочку с водой.

– Утеряны. Увы. Увы.

– Как жалко, – чуть ли не всхлипнула Аврора. – Наверное, это было чудо…

– Чудо… – мечтательно сказал Деревянский. – Это вы чудо, Анжелика. Не знал даже, что в наши времена такое встречается…

– Да уж, – буркнул я, – чудо, просто мама дорогая…

Еще чуть – и Аврора забросит все наше пиратство и заделается просто натурщицей, музой какой-нибудь бритой. Она, значит, будет из пены выходить, а этот Деревянский будет ее рисовать маслом.

Да пусть хоть салом рисует, мне-то что?

– Знаете, Анжелика, я думаю, что вам надо обратиться к культуре. Судя по вашему облику, вы…

– Дождь, кажется, усиливается, – кашлянул я. – Так и просидим тут неизвестно сколько.

– Да, – очнулась Аврора, – дождь усилился. Как будем выбираться?

– Вы куда-то спешите?

– У нас скоро практика начинается, надо успеть.

– Не переживайте, это ненадолго. Насколько я помню…

Деревянский сделал паузу.

– Насколько я помню, это ненадолго. Больше суток такие дожди не длятся. Так что завтра вы сможете отправиться… В космопорт. Вы ведь туда прилетели?

– Ага. Туда.

– Ну вот, завтра и отправитесь. Если…

Деревянский замолчал. Странный тип, все время замолкает и начинает о чем-то думать. Хотя художники, наверное, все такие. Загадочные. Непредсказуемые. Конечно, не такие загадочные, как я, но все же.

– Что-то странное происходит… – Деревянский поглядел в потолок. – Знаете, я просто чувствую…

Я же говорил! Говорил, что они первые с кораблей бегут! Наверное, этот тоже пытался, а сейчас рассказывает нам байки про камни и про то, как он на берегу очнулся и весь в бессознательности.

– Тут вообще у вас все необычно, – я потопал по полу. – Планета художников, все натюрель, как в каменном веке. Керосиновые лампы… А керосин где добываете?

– Керосин? Не знаю… Я у Корсака беру, а он, кажется, сам выгоняет. Или возгоняет…

– А зачем такие ворота? – поинтересовался я. – И вообще… Избушка похожа на крепость, бревна в два обхвата. От кого оборонялись?

– От бегемотов, – не задумываясь ответил Деревянский. – Такие любопытные твари, вечно лезут. Я по наивности прикормил пару штук поначалу, а они вымахали… Шаловливые ребятишки, прибегают, ломают двери… Пришлось меры принимать.

– Да, бегемоты – это тяжело…

– Они абсолютно безопасны. Только неуклюжи, все ломают…

– А вы их солью, – посоветовал я. – Зарядите дробовик и пальните, больше никогда не придут.

– Не могу, – горестно вздохнул Деревянский. – Не могу, они такие милые…

– Коллега Аут склонен к радикальным решениям, – пояснила Аврора. – Он…

Она не договорила. Вернее, я не дослушал. Потому что ворота сотряс мощный удар. Брус, закрывавший дверь, выдержал, лампа, висевшая на стене, обрушилась прямо на мою голову.

Как всегда, на мою голову.

Очнулся я секунд через двадцать. От тишины. Сначала я подумал, что дождь кончился, но потом понял, что это я оглох. Надо мной стояли Деревянский и Анжелика… то есть Аврора, они переговаривались и размахивали руками. В голове что-то щелкнуло, и звук вернулся.

– … было такое? – спросила Аврора.

– Не знаю, – ответил Деревянский. – Похоже на бегемота… только…

Второй удар был сильнее первого. Ворота опять не подкачали, брус выгнулся и выдержал. Лампы нет. Они посыпались со стены, я уклонился, живописец Деревянский тоже, Авроре попало по голове, но ущерба не причинило, пострадала скорее лампа – стекло разбилось, и керосин растекся по полу.

И тут же вспыхнул.

У меня загорелась рука, Аврора завизжала и принялась меня топтать. Вероятно, она собиралась так меня потушить, но получалось плохо, два пальца мне сразу сломала, и даже, кстати, не извинилась впоследствии. Когда я почувствовал, что начал ломаться и третий, я сказал:

– Послушай, Аврора, ты не могла бы сойти с моей конечности?

Она отпрыгнула, раздавила еще одну лампу, остальные светильники тоже принялись взрываться, и через минуту избушка оказалась заполнена огнем.

Деревянский стоял истуканом. Рот раскрыл, смотрел на происходящее. Я между тем начал гореть уже серьезно, уже больно было. Принялся кататься по земле, и тут же мне в спину воткнулось множество осколков, что не доставило мне никакого удовольствия.

Деревянский завопил что-то невнятно-художественное, кинулся в сторону и через секунду вернулся с огнетушителем. Опять же на секунду мне показалось, что сейчас художник треснет меня этим огнетушителем по голове, но он меня всего лишь потушил.

Я вскочил. И в дверь тут же долбанули еще.

И брус треснул.

Мы дружно повернулись к воротам. Я заметил, что в руках у Авроры уже обосновалась «плакса», а руки Деревянского, более привычные к кисти и карандашу, сжимают огнетушитель. Я же, исколотый и частично обугленный, абсолютно безоружен перед лицом неизвестного врага.

Брус треснул, ворота распахнулись, и через проем втекла темнота.

Сначала я подумал, что это действительно живая темнота – как будто внутрь сторожки вдувался черный резиновый пузырь, чуть блестящий и маслянистый.

– Это не бегемот… – выдавил Деревянский.

– Стреляйте! – неизвестно кому крикнула Аврора.

И тут же сама стрельнула из «плаксы». Пузырь не очень прореагировал, на секунду он точно замерз, затем с него обсыпался мелкий черный ледок, и стали выставляться щупальца. Точно не бегемот, никаких у бегемота щупалец не бывает…

Я растерялся. Наверное, от удара лампой по голове и растаптывания, не знаю. Стоял и смотрел, как эти щупальца просачиваются внутрь. И сделать ничего не мог.

Аврора завизжала – тоже мне, флибустьерша! – и шарахнулась в угол, позорно бросив оружие. А я столбом стоял, как изваяние.

Выручил Деревянский. Подхватил резервуар раздавленной лампы, плеснул на щупальца керосина, швырнул головней из очага. Щупальца вспыхнули, из-за ворот раздался визг, будто там, под дождем, наступили на хвост котенку-переростку. Избушка еще раз дрогнула, бревна подпрыгнули, визг повторился, правда, в этот раз я не понял, кто визжал – щупальцовый бегемот или бритая Афродита.

И все.

Никого, ничего. Перед воротами собиралась лужа, никаких резиновых шаров, никаких гибких конечностей.

Человека пугают две вещи. Темнота и щупальца. Темнота – это понятно, страшнее темноты только Аврора Кошмар. А щупальца… Щупальца – самое мерзкое, самое пугающее, самое жидкопоганое. Сосредоточение страха и отвращения. Поэтому не исключаю, что эти щупальца мне померещились. Или всем нам.

Деревянский кинулся к воротам, вытянул переломленный брус, отбросил его в сторону. И в очередной раз замер, будто забыв, что делать.

Но что делать, понял я. Я вскочил на стол, запрыгнул на нары, вытянулся и выволок из-под потолка запасной брус. Теперь понятно, для чего они предназначались.

– Точно! – воскликнул Деревянский.

И мы вместе вставили брус в пазы. Ворота оказались заперты. Деревянский проверил их хилым плечом, ворота выдержали.

Я уселся на чурбан и выдохнул. И сразу почувствовал, как болят обожженные плечи и поломанные пальцы. Отщепил от полена две планки, переложил ими пальцы, перетянул какой-то тряпкой. Получилось убого, но что делать, теперь долго на клавесине не поиграю. Значит, все-таки «Гулливер». Заразил какую-нибудь местную каракатицу, она вымахала до слоновьих размеров и теперь пристает. Ну-ну, братцы-живодеры…

Повернулся к Авроре, укрывающейся в углу.

– Афродита, – позвал я. – В следующий раз ты на мне не так крепко скачи, хорошо? Я, конечно, ассенизатор, но в последнее время у меня тоже – тонкая нервная организация. Так что в случае чего могу и полоснуть…

– Тише! – громко прошептал Деревянский. – Ребята, тише! Кажется, оно не ушло!

Глава 9

В сторожке

Почти час мы сидели в темноте. Деревянский залил очаг, мы собрались в центре избушки и ждали. Дождь продолжался, мне кажется, он даже усилился, во всяком случае, его звук заполнил все вокруг, даже снизу он вроде как шел.

Кроме дождя, были еще зубы. Аврора стучала ими так громко, что даже дождь перекрывала. Замерзла. А может, от страха. Сама виновата, никто ее не звал в пираты записываться. Буканерствовать – это тебе не за права сусликов бороться, это тебе не ботов освобождать! Это серьезная работа, сопряженная с риском для жизни.

Мне даже стало ее жалко, я все-таки человек сострадательный, совсем как Стрыгин-Гималайский, я взял и как бы невзначай прислонился спиной к спине своей подружки. И скоро Аврора дрожать перестала.

А потом сидеть в темноте нам надоело, и мы опять разожгли очаг. Вскипятили воды, сварили чаю, Деревянский запустил в чайник какую-то местную тонизирующую кору, от которой мы немедленно согрелись и даже повеселели. Афродита, то есть Анжелика… Короче, Аврора принялась хихикать и чесать лысину, сам Деревянский пустился рассказывать про свои похождения в Академии Художеств, а я тоже что-то рассказывал, только никак не могу вспомнить что.

Так мы веселились, наверное, час, потом стало как-то грустно, и Деревянский спросил:

– Кто это все-таки был?

Он сидел на нарах и вытирал руки о собственные волосы. Как все, наверное, художники.

– Тут нет таких существ, планета изучена достаточно хорошо… – Деревянский оглянулся на дверь. – Ничего опасного. Может, что-то упало… Метеорит? Или какие-нибудь полости планетарные раскрылись… А вообще… Это на руконога похоже. Знаете, на Бете такие обитают, вроде наших осьминогов, только двенадцать щупалец и сухопутные. Они такие розовые. Один парень протащил такого в Австралию, держал его в террариуме, а руконог сбежал. Через неделю этих руконогов было больше сотни, и они сожрали половину поголовья овец в штате. Такие же щупальца…

– Этот был черным, – удивительно точно сообщила Аврора. – Не розовым. И это… Это не руконог.

Это МоБ.

Но вслух я это не сказал.

– Кто же это?

Мы с Авророй дружно пожали плечами.

– У вас ведь приемника в лодке не было?

– Нет, – Деревянский помотал головой, – я как-то не люблю все это… Рации, телефоны, гиперпередатчики… Моя бабушка считала, что от электричества человек тупеет, а от радиоволн вообще глаза лопаются. Я люблю тишину, в ней лучше творится… Поэтому я безо всего путешествовал.

Деревянский вдруг вскочил с энтузиазмом.

– Слушайте! А вдруг это мобильное бешенство?!

Мобильное бешенство у нас, как чахотка в девятнадцатом веке. Популярное заболевание. Ну что ж, он первым начал, никто ему язык не оттягивал.

– Вряд ли, – Аврора пожала плечами. – Я ничего не слышала…

– Может, и МоБ, – поддержал я Деревянского. – Последний случай зафиксирован больше года назад, и недалеко отсюда, между прочим. А МоБ чрезвычайно заразен… Вот однажды мы с классом на Плутон летали, ну, на экскурсию, смотреть на красоты всякие, сувениры от скал откалывать. А на обратном пути на камбузе сальмонелла развелась. Сначала один заболел, а уже через два дня весь корабль из туалетов не вылазил. Я в свое время даже предлагал организовать комическую реконструкцию этого происшествия, название даже предлагал – «Поносный Рейс». Но Магистр отклонил мою заявку…

– Лучше бы он тебя отклонил, – буркнула Аврора.

– Я все это к тому, что бешенство могло уже разлететься по планете. Оно, может быть, уже вокруг, рыщет…

Мы все взглянули на ворота.

– Так… – протянул Деревянский. – Так, значит… МоБ… А где наша любимая Карантинная Служба?

Аврора хихикнула.

– Что?! – насторожился Деревянский.

– Да так, это я о своем. У Карантинной Службы свои проблемы, они раньше чем через три дня не появятся.

– Они вообще не появятся, – заявил я.

– Не слушайте его, – тут же начала Аврора. – Он слишком много болтает. У него в голове гайка.

– Как это? – удивился Деревянский.

Я хотел строго возразить, однако решил послушать, что будет обо мне нагло врать эта персона.

– Его отец любил работать на токарном станке, – выдала Аврора. – Любил вытачивать разные мелкие предметы. И вот однажды он вытачивал гайку, а маленький Аут играл неподалеку…

Нет, все-таки она не совсем безнадежна. Некоторая фантазия есть. Впрочем, это она от меня понабралась. Моя личность излучает слишком мощные энергетические токи, они пронизывают все окружающее пространство, в том числе и Аврору. И изменяют к лучшему.

– И вот гайка выскочила, ударилась в потолок, а затем прямо в голову Аута. Никакого вреда она ему не причинила, но из головы ее извлекать не стали, так до сих пор и болтается. Поэтому и болтливость.

И Аврора ехидно мне подмигнула.

– Это правда? – Деревянский был потрясен.

Нет, все-таки художники странный народ. Кругом разворачиваются на редкость пугающие чудеса, хляби небесные разверзлись, может, через какие-нибудь полтора часа нас тут вообще смоет, и вообще мобильное бешенство, того и гляди зомбаки в дверь начнут ломиться, а живописец Деревянский поражается, что у меня в голове якобы скачет гайка.

– Правда, – сказал я. – Только не гайка, а маховик. Папа тогда маховик для часов вытачивал. Теперь у меня в голове маховик, иногда так и вертится, так и вертится. И точно к языку привязан он. Как маятник.

В подтверждение этой загадочной связи я выставил язык и хаотически им поболтал.

Аврора устало вздохнула.

– В Англии каждые пятнадцать лет человека убивает гайкой, – сказал я. – Это довольно распространенное событие.

– Знаете, а тут ведь какое-то противоречие… – сказал Деревянский.

Он принялся бродить по избушке туда-сюда и чесать голову, видимо, с гигиеной у него были нелады.

– Это на самом деле не противоречие, – промурлыкала Аврора, – у нашего друга Аута в голове маховик…

– Нет, я не про маховик, – махнул рукой Деревянский. – Я про бешенство. Тут ведь явное противоречие…

– Какое противоречие?

– Какое? Какое… На Гогене нет крупных животных со щупальцами…

– Вообще, МоБ темная штука, – перебил я. – Не изученная. Вы слыхали про штамм «Гулливер»?

Деревянский не слыхал.

– «Гулливер» увеличивает размеры, – пояснил я. – А «Эйнштейн» активизирует работу мозга – продуцирует гениев. Знаете Прохорова? Ну, тот, который двигатель третьего уровня просчитал? Он переболел мобильным бешенством и стал гениальным…

– А потом умер, – добавила Аврора.

– Умер, – согласился я. – Потому что надорвался. Пытался обсчитать двигатель, способный обогнать расширение Вселенной. Но зато какой прорыв!

– Да… – грустно вздохнул Деревянский и поглядел на свои руки.

– Вообще Гроган… Последние его работы просматривали?

Грогана Деревянский просматривал, художники обожают всякую философию, думают, что она объясняет мир.

– Так вот, Гроган считает, что МоБ – это новая стадия в эволюции человека. Новые резервы открываются, сверхвозможности всякие. Переболев МоБом, человек завоюет Вселенную. МоБ – это та самая животворная Божья Искра, с помощью которой творится Будущее.

– Ты же говорил, что Гроган считает МоБ концом света, – встряла Аврора.

– Ну, да. Или завоевание Вселенной, или конец света, одно из двух. А вообще я про Карантинную Службу хотел рассказать, – вспомнил я. – Ее не существует на самом деле. Что это за Карантинная Служба, которая не может прийти на помощь в течение суток? Кто-нибудь когда-нибудь видел КС в действии? Видел их корабли? Да и агенты тоже… Только рассказы да репортажи. А это ведь легко фальсифицировать.

– У них есть Академия, – возразила Аврора. – Здание в километр высотой.

– А я видел «Йокогаму», их корабль, – добавил Деревянский.

– Неизвестно, чему в этой Академии учат, – сказал я. – Может, рыбу удить. А может, в карты играть. А «Йокогама» это вообще муляж.

– Точно не гайка, – хлопнула в ладоши Аврора. – Точно маховик.

– Что-то я устал, – сказал неожиданно художник.

И безо всякого предупреждения улегся на нары, накрылся пончо и захрапел. Точно выключился. Аврора поглядела на меня с недоумением.

– Не вынесла душа поэта, – прокомментировал я. – Сенсорная перегрузка. Часа четыре теперь проспит. Или восемь.

– Хоть двадцать восемь. Послушай, Аут, что мы делать с тобой-то будем?

Это Аврора произнесла почти шепотом.

– Не знаю, Анжелика, не знаю. Пусть дождь для начала кончится. Пока дождь, выбираться смысла нет, по грязи далеко не ушлепаешь. А когда дождь кончится, начнется разлив. И течение ускорится. Честно говоря, я не знаю, как мы отсюда будем выбираться. По берегу…

– Я тебе говорила! Я тебе говорила, что нечего сюда соваться!

Вот так фокус! Сама склонила меня к пиратским действиям, а теперь Белоснежкой прикидывается!

– Да это я тебе говорил, что не надо к художникам лезть! – злобно прошептал я. – Говорил! Я предлагал все по-человечески – залить илом пляжи Карантинной Службы! И жили бы преспокойненько!

– Как поливать грязью то, чего не существует?! – в ответ прошептала Аврора. – Ты же говорил, что Карантинной Службы нет!

– Это мозгов у тебя нет! Любительница живописи! О дорогая, вы так прекрасны, что я напишу ваш портрет креветками! В пене!

Мы еще немного поругались и разошлись по противоположным углам. Я устроился на каких-то дерюгах, Аврора уселась на ведро. Захрапел Деревянский, и мне тоже немедленно захотелось уснуть. Некоторое время я сопротивлялся, потом отключился. Снились мне почему-то валенки. Целый бассейн валенок, я сидел на краю, потом появилась Аврора и столкнула меня с бортика. И я стал тонуть.

Тонуть в валенках было странно. Но не так, как в развернутой воде. Скорее приятно, как-то уютно, по-домашнему. Погружался на дно, грустил о чем-то. Всплывать совершенно не хотелось, хотелось спать, покоя хотелось.

И вот когда я уже почти лег на мягкое войлочное дно, сверху протянулась бесцеремонная рука. Схватила меня за ногу, потащила вверх…

Волшебство было разрушено, я открыл глаза и обнаружил, разумеется, Аврору. Это она тащила меня из валеночного рая в тоскливую обреченность будней.

– Ты соскучилась?

Это я пошутил. Так, сурово. Как шутили все настоящие пираты и другие люди, прожженные жизнью и от оной же серьезно уставшие. Вообще «сурово» – это одно из моих любимых слов, я широко использовал его еще до приобщения к пиратству, сейчас тоже использую и впредь использовать буду.

– Я тоже по тебе соскучился, Афродита, – сказал я. – Знаешь, мне приснился странный сон. Такой, исторический, вот как ты тогда говорила про Средневековье. Знаешь, такое, самое мрачное, Трирское архиепископство, одним словом…

– Хватит нести околесицу! – Аврора попыталась меня ущипнуть, но я оборонился.

– Тебя обвиняют в ведовстве, ты навела порчу на бургомистра, и вот сейчас тебя будут уже совсем сжигать, но перед этим высекут на базарной площади…

– Аут, уйми свою фантазию!

Она меня все-таки ущипнула. Больно. Пальцы крепкие, тренированные, наверное, орехи ими колет. Лучше бы лбом колола.

– В дверь стучат! – прошептала Аврора.

– Что?

– Стучат! Послушай!

Я поднялся и на цыпочках приблизился к воротам. Аврора за мной. И снова в обнимку с «плаксой».

В дверь постучали. Негромко так, словно ноготком. Неприятно. Вкрадчиво как-то. Будто перед воротами стоял ребенок. А что делать ребенку на заброшенном острове во время бури?

– Разбудить? – Аврора кивнула на Деревянского.

– Не надо… Открыть, наверное, лучше.

– Открыть?

– Ну да. Это же человек… Если бы это была собака, она стала бы скрестись. Это человек. Тоже, наверное, художник. Целься в дверь, а я открою.

Аврора вскинула оружие, я прихватил кочергу и стал медленно сдвигать брус.

Брус размок и шел туго, пришлось повозиться. Затем я осторожно приоткрыл ворота…

Я что-то сказал. Ну, издал какой-то звук. Скрипнул, или крякнул, или хрюкнул. Наверное, охнул.

Передо мной стоял Деревянский. Нестор Деревянский, знаменитый живописец, новый Рембрандт или даже могучее. В драном коричневом свитере, в штанах, босиком.

– Здравствуйте, – сказал Деревянский. – А вы кто?

– Мама! – пискнула Аврора за моей спиной.

И бумкнуло еще что-то. Мне представилось, что Аврора обрушилась в обморок и сломала головой какую-нибудь полезную мебель. Например, каменный очаг. Или деревянный чурбак расколола. Ущерб, одним словом, нанесла.

Я сам едва сдержался.

МоБ.

Никаких сомнений, он.

Представил себя с глупым видом рыщущим по просторам планеты Гоген, увеличенного в три раза и с шестью руками. Приятного мало. И, судя по всему, мы уже заразились – как правило, МоБ передается воздушно-капельным путем. И не я один, Аврора тоже заразилась…

Она поняла это, пискнула. Так испуганно. И в обморок, наверное, как барышня кисельная. Или кисейная. Одним словом, сублимированная, вернее, субтильная.

Я обернулся.

Ошибся. Аврора стояла. «Плакса» упала. И лицо еще у Авроры такое сделалось, пронзительное. Будто не живописца она увидела, а Левиафана какого, чудище, воспрянувшее из вод. Впрочем, так оно, скорее всего, и было.

МоБ.

– А вы, собственно, кто будете? – с некоторым не очень подходящим к ситуации апломбом поинтересовался Деревянский-2.

– Я ассенизатор, она – паразитолог… – машинально ответил я.

– А, понятно. Отец, значит, рубит, а я отвожу… И что вы делаете в моем домике? Вы здесь по какому поводу? Паразитарному или ассенизаторскому?

С юмором человек, не то что предыдущий. Или не человек?

– Мы здесь спасаемся, – ответила Аврора.

– От кого? – Деревянский-2 улыбнулся, и я отметил, что в улыбке отсутствуют два передних резца, наверное, вышиб, наткнувшись на скалу.

– От всего, – Аврора мрачно хлюпнула носом.

– Может быть, я войду? – Деревянский поежился.

– Куда? – бестактно спросил я.

– Туда. То есть сюда. К себе в дом. Можно?

– Да, конечно…

Я растерянно посторонился, и Деревянский проник на виллу «Астра».

Брат, подумал я. Близнец. У художника Деревянского есть брат-близнец, этот брат тоже пожаловал на Гоген, решил побеседовать с родственничком, но тоже потерпел крушение и…

Никакой это не брат. Это самый настоящий Деревянский. Только другой. Или тот же.

Самый настоящий. МоБ.

Тут мне первый раз стало страшно.

До этого я не боялся. Когда от ежа тонул, мегадил за мной носился, когда щупальца в двери пролезали, все было нормально, после цунами меня было нелегко испугать. Да и вообще я гуманоид не трусливый, меня бревном в глаз не прошибешь.

Но здесь я испугался. У нас в Ордене Реконструкторов человек один есть, зовут Паша, фамилия Гомер. Впрочем, может, и не фамилия, может, прозвище. Он собирает фольклор. Но не старый, там, где про беовульфов и старушек-людоедок, а новый, современный. Техно-космический. Про чужаков, проникающих на борт рейсовых звездолетов, про бурую ползучую плесень, забирающуюся в уши и разъ-едающую мозг, про мертвые корабли, дрейфующие в пустоте, про живые планеты, поедающие гостей. Причем все это он держал в бумажном виде по папкам. Папка «Чужие», папка «Голоса», папка «Темная сторона», еще много других папок. Была там и папка «Двойники».

В папке содержалось несколько историй про появление на кораблях двойников членов команды. Имелись и комментарии самого Гомера. Гомер, обладающий детективным складом ума, вычислил, что в двух случаях двойники истребили своих прототипов и заняли их места. Свидетели были умерщвлены весьма зловещими способами, весьма далекими от даже самых общих принципов гуманизма.

Вот именно это я и вспомнил. Про общие принципы.

А тем временем этот Деревянский-2 стянул с себя свитер, выжал его и закинул на крюк, свисающий с потолка. Приблизился к очагу, зажег огонь, протянул руки, потом и сам придвинулся. Петь принялся. Громко, довольно. Кажется, на итальянском.

Мы с Авророй смотрели на все это и выражения лиц у нас, наверное, были одинаковые. Глупо-испуганные.

Аврора осторожно подцепила меня пальцами и поволокла в дальний угол, как бы случайно, как бы невзначай.

– Что тут происходит? – прошипела она, не разжимая губ, мне показалось даже, что она чревовещала.

Я сам – большой мастер чревовещания, еще со времен детского садика. Я прочревовещал в ответ:

– Это МоБ.

– Разве он может…

– Штамм «Мотылек». Чрезвычайно редкий, был зафиксирован всего раз…

Это был обычный «А», ничего примечательного. Экскурсия по пушкинским местам, Большое Болдино, Михайловское – и тут МоБ. Туристы, как водится, озверели и разбежались по полям, к счастью, КС в этот раз подоспела вовремя, всех переловили, кроме некоего Тигрова. Его искали три дня и безрезультатно, а на четвертый он вышел к людям сам. В разорванной одежде, но целый. А на пятый день появился еще один Тигров, точно такой же, как первый.

– Видимо, тут тоже самое, – пробулькал я. – Повезло, ничего не скажешь…

– А потом что? С этим Тигровым стало?

– Что-что, взбесился, напал на повара с топором. А дальше… Исчез. Растаял.

Аврора поглядела на Деревянского и прошептала:

– Давай удерем.

– А как же живопись?

– Да ну ее… Хочу отсюда подальше. Носки вязать…

– Погоди ты паниковать. Если это на самом деле МоБ, а не чудесная встреча, то мы уже заразились. Так что дрыгаться поздно…

Аврора вытерла руки о штаны.

– Можешь не вытирать, – успокоил я, – все равно уже. Мы еще о ежа заразились, давно уже. Кстати, убегать – опасно, они могут прийти в бешенство, а в бешенстве мобильники страшны, в клочья разрывают!

Деревянский с интересом поглядел на Аврору. Аврора поежилась.

– А ты уверен? Ну, что это МоБ?

Я с прискорбием покачал головой.

– А как тогда одежда? Одежда, она что, тоже раздвоилась?

На этот вопрос у меня точного ответа не было. Насчет того, двоит ли МоБ одежду, я не знал, но улитки, в ситуации стресса отбрасывающие полные копии собственных раковин, были обнаружены еще пятьдесят лет назад на Вильгельмине V. Кстати, реплицирующая железа этих улиток к бесконечному возмущению защитников животных используется в наших синтезаторах. Теоретически МоБ могло занести на Вильгельмину, бешенство могло накинуться на этих чудесных улиток и перенять от них эту уникальную особенность. А теперь вот мы стоим в грязном углу грязной избушки и смотрим на двух одинаковых художников.

Но одежда-то разная…

Непонятно.

Деревянский-дубль меж тем сушился. Шевелил острыми лопатками, ойкал от прыгающих искр, дымился. Другой Деревянский спал на нарах, только пятки торчали. На правой, кстати, татуировка. То ли Леонардо да Винчи, то ли Сальвадор Дали, не очень видно.

– А вы на лодке плыли? – осторожно поинтересовалась Аврора.

– На лодке? На какой лодке, я пешком…

Мы переглянулись.

– На этюды ходил, – Деревянский хлюпнул носом. – Закаты тут хорошие. А река мелкая, как Азовское море. Вы на Азовском море были?

– Нет, – ответила Аврора.

– Да, – ответил я.

Я там действительно был, мы там взятие Измаила реконструировали, я еще руку сломал.

– Тут то же самое. Можно полдня брести, а глубина все по колено. Прелесть просто. Так вот я решил, что хочу, чтобы вокруг меня была только вода и солнце, это сочетание дает удивительные эффекты. Я взял четыре этюдника и ушел, так чтобы берега было не видно, чтобы ни краешка земли, только свет. Расположил этюдники, стул установил, пишу. Вода журчит, солнце по небосклону ползет, зайчики… А потом вдруг вспомнил, что совершенно забыл, откуда пришел!

– Ого, – притворно удивилась Аврора.

– Я потерял ориентацию! – Деревянский-2 разволновался и отвернулся от огня. – Хотел попробовать ее восстановить, но тут появился такой свет, что я про все забыл! А потом, когда свет пропал, понял, что потерялся!

– А навигатора у вас, разумеется, не было? – сказал я.

– Увы…

– От электричества человек тупеет, – вставила Аврора.

– Совершенно точно! – Деревянский-2 хлопнул в ладоши. – У меня бабушка была, она всегда так говорила. Держись, говорила, подальше от электричества… А вы…

Деревянский-2 уставился на Аврору. Началось, подумал я. Сейчас он начнет рассказывать, какая у нас Аврора красивая, да какая она у нас суперкрасивая, да как он ее мечтает изваять в бронзе, а еще лучше в палладии.

– А как вы, моя дорогая, относитесь к живописи? – начал Деревянский свой заход.

Какие художники все-таки скучные и однообразные!

В этот раз Аврора не покраснела и не засмущалась. Она хотела что-то сказать, но Деревянский-1 застонал.

– А это кто?! – Деревянский-2 кивнул к нарам. – Энтомолог какой-нибудь?

– Это…

Я растерялся. Не успел загодя придумать вранье, а врать экспромтом не всегда получается.

– Это мой дядя, – ответила Аврора. – Он нездоров.

– Забавно как, – хмыкнул Деревянский и указал пальцем в сторону Деревянского-1.

– Что забавно? – напряглась Аврора.

– У меня тоже… – Деревянский-2 стащил тяжелый ботинок и продемонстрировал нам свою правую пятку, не абсолютно стерильную, но с татуировкой, то ли Пентуриккио, то ли Арчимбольдо. – У меня тоже такая… Знаете, я в академии очень не любил художника Уистлера. Мазилой его считал, дутышем. И вот я его выколол на пятке, чтобы попирать его при каждом шаге.

Деревянский-2 потопал ногой, попер неизвестного мне живописца Уистлера.

– А у вашего дядюшки такая же, как у меня… И тоже Уистлер… Странно… Я сам себе татуировку делал…

Деревянский-2 почесал грудь и направился к нарам.

– Дядя очень устал! – вскрикнула Аврора.

– Он заразный! – выдал я.

Но Деревянский-2 не услышал. А может, он просто не боялся заразы.

Аврора выразительно на меня зыркнула, я развел руками. А что мне было делать? Треснуть его кулаком по затылку? Но я как-то не привык бить по головам творческую интеллигенцию.

Он приблизился к койке, сдернул пончо.

Глава 10

Доказательства

Некоторое время он просто стоял.

Как скульптура. Или как статуя. Как изваяние, одним словом.

И мы стояли. Наверное, тоже, как изваяния.

А я думал, что надо бежать. Бежать, под дождь, к щупальцам, подальше от этих.

Но я не побежал. Наверное, мне было интересно, – как там все дальше.

А потом понеслось.

Деревянский-2 завопил. Профессионально так, наверное, в Академии Художеств у них был спецкурс оперного искусства. Или уроки боевого крика брал. У нас был один реконструктор, мастер батального вопля. Так ему хрустальный фужер раскокать голосом ничего не стоило, а если он входил в боевой экстаз, то человека в нокаут отправлял.

Этот тоже хорошо заорал, меня даже в сторону чуть не отбросило.

Деревянский-1 тоже заорал. И вскочил. Они стояли друг перед другом и орали, а потом резко замолчали и впились друг другу в горло. И некоторое время старательно, даже как-то сладострастно душили.

– Сделай что-нибудь! – попросила Аврора.

Я уже подумывал бухнуть по парочке из «плаксы», но тут ситуация разрешилась сама собой. Деревянский-2 оказался хитрее и как-то искушеннее в драке. Он перехватил врага за мизинцы и дернул в разные стороны. Раздался неприятный хруст и опять крик, вернее, почти визг. Мизинцы уставились в разные стороны, теперь не у одного меня пальцы были покалечены. Деревянский-1 отпустил шею Деревянского-2, и тот тут же боднул его головой в солнечное сплетение.

После чего они покатились по полу и продолжили выяснение отношений уже там. Я тут же запутался – где старый, наш Деревянский, и новый, не наш. Почему-то автоматически я болел за Деревянского-1, хотя особой разницы между ними не было. Они повалили нары, опрокинули стол, потом как-то остановились и продолжали биться хоть и ожесточенно, но уже не разбрасываясь, один Деревянский бодал, другой от этих бодков защищался.

– Убьют… – всхлипнула Аврора.

Но они не убили. Устали. Один отвалился в сторону, второй продолжить драку не соизволил. Аврора с облегчением вздохнула.

Пока она вздыхала, я, напротив, волновался. Даже пугался. Потому что прекрасно понимал – настоящий из этих живописцев с татуированными пятками только один.

А второй…

Второй – это МоБ. Фантом. «Мотылек». Тигров, кстати, потом остался один, копия коллапсировала, распалась в ветер.

Так значит.

Настоящий Деревянский заразился бешенством и отбросил фантом, совершенно не отличимый от оригинала, и теперь этот фантом заявился домой…

Зачем?

Домой. К себе домой, вот зачем. Фантом не знает, что он фантом, тут все просто.

Но рано или поздно он взбесится и возьмется за топор. Который из них фантом?

Я почувствовал холод. Мурашки. Ледяная пята безумия легла на мой затылок… Интересно, пята вообще может лечь? Пята – это пятерня или пятка? Или еще что-то неизвестное?

Надо что-то решать. Надо решать. Угроза налицо.

– Вы кто? – спросил один из драчунов.

– Деревянский. А вы?

– Я тоже Деревянский.

Оба Деревянских сели и посмотрели друг на друга.

– Очень приятно, – сказала за них Аврора.

Деревянские поглядели на нас.

Похожи – не отличишь.

Анализ ДНК! Отличная идея! Проще простого! Берем обоих за жабры, тащим через воду и леса до стартового поля, затем лезем в «Чайку», любой шлюз любого корабля оборудован…

Ладно, все просто.

Поднялись на ноги.

– Мы оба Деревянские? – довольно ехидно поинтересовался один из них.

Второй промолчал.

– Но я-то настоящий! – заявил первый.

– Вы ненастоящий, потому что настоящий я! – возразил второй. – Вы… вы… просто… Самозванец какой-то… Нет! Вы не самозванец! Вы МоБ!

И я понял, что второй на самом деле первый. Что-то я начал их путать…

– Ну да! – согласился новый. – Я МоБ. А вы просто сумасшедший. А вы?

Он повернулся к нам.

– Вы, конечно, сговорились? Это что, андроид?! Это такая шутка? Это Бобриков организовал?

– Нет! – заверила Аврора. – Это не андроид, мы просто… Мы прилетели сюда…

Аврора замолчала.

Я установил нары на место, сел. Надо было думать. Срочно. Решать. Что делать. Ясно, что один из них не человек. Ясно, что он опасен. Только который?

Как определить?

– Это он! Я же вижу! – заверещал наш Деревянский. – Это МоБ! У него бешенство в глазах!

– Бред какой-то… – поморщился Деревянский-2. – Вы что тут, с ума посходили все?

– Вы помните щупальца?! – воскликнул наш Деревянский. – Щупальца, которые к нам ломились! Мы их отбили, а потом целый час было тихо! А потом он появился!

Деревянский ткнул в Деревянского.

– А почему целый час была тишина?! Потому что он переделывался! В меня!

– Ты сам в себя переделывался! – огрызнулся не наш. – Сам в себя! Я человек! Я всегда был человеком, я пошел писать пейзажи…

– Это я поплыл писать! Закат! И наткнулся на риф! То есть на камень!

– Это я!

– Да замолчите же вы! – крикнула Аврора.

Художники замолчали.

Все равно страшно. Ситуация идиотская, хочется смеяться, но жуть так мелкими пупырышками и пробирает. А бежать нельзя, за воротами щупальцовая каракатица. Подождать надо, хотя бы немного, хотя бы до света.

Видимо, это понимала и Аврора.

– Нам надо успокоиться, – сказала она. – Успокоиться и подумать, что делать…

– Я не собираюсь сидеть в одном помещении с бешеным! – заявил наш Деревянский. – Он может напасть! Он кинется!

– Ну и вали на улицу! – указал пальцем новый Деревянский. – Вали!

Деревянский уставился на дверь. Сделалось как-то тихо, и стало слышно, что дождь совсем не прекратился, стучит по крыше и в бочку тоже исправно капает.

– В эту бочку входит ровно четыреста литров, – ни с того ни с сего сказал Деревянский-2.

– Это ничего не доказывает! – тут же возразил наш. – Любой дурак на глаз может определить, сколько там литров. Это ничего не значит!

– Значит! Я этот дом своими руками – от гвоздя до гвоздя!

– Я сам его от гвоздя до гвоздя!

Аврора пнула ведро.

Художники замолчали. Надулись, нахохлились и сделались очень похожи.

Я нащупал кочергу. Хоть какое-то оружие. Бешенство наступает неожиданно, человек теряет контроль… А не человек? Что происходит с нечеловеком? Он нечеловечески теряет контроль.

– Есть способ определить, – сказал не наш Деревянский. – Есть… Я могу доказать. Я… Я умею…

Он выхватил из кармана блокнот, нарисовал что-то стремительно, продемонстрировал.

Я чуть не расхохотался.

А Деревянский расхохотался.

Это был портрет Авроры.

– А ты, Анжелика, пользуешься популярностью, – сказал я. – За твоей внешностью уже в очередь выстраиваются!

Наш Деревянский выхватил свой блокнот и тоже изобразил Аврору. Я заметил, что блокноты у них разные. То есть у него. А вообще, если так дальше пойдет, то у нас тут картинная галерея будет целая.

– Я очень живопись разную уважаю, конечно, – сказал я. – Иногда даже снится живопись эта. Можно блокнотик?

Деревянские протянули мне блокноты. Я взял один. Нарисовал. Так, как смог. Слегка приукрасил действительность, то есть наоборот…

Продемонстрировал. Аврора зубами скрипнула, недовольна, видимо, осталась портретом. Художники промолчали, тоже не оценили.

– Рисовать я не умею, – сказал я. – И это доказывает…

– Это ничего не доказывает, – Аврора выхватила мою живопись, уничтожила в клочки. – Это доказывает, что ты идиот!

Хорошо бы собаку, подумал я в ответ на это оскорбление. Собака такие вещи сразу чует, она МоБ немедленно распознала бы. И другом мне стала, может, когда Аврору бы припугнула. Надо сделать. А что? Она построила себе иронического попугая, а я смастерю зловещую собаку. Вот только выберемся отсюда, сразу возьмусь за дело. И тоже научу ее разговаривать.

– Насколько я понимаю, – сказал наш Деревянский. – Мы зашли в некоторый тупик…

– Я зашел не в тупик, а в свой дом, – возразил Деревянский-2. – И встретил тут каких-то… Личностей.

– По кругу ходите, – вмешалась Аврора. – Давайте что-то решать…

– А что тут решать? Дождемся, пока дождь кончится, потом двинем к космопорту, – предложил наш Деревянский. – Там разберемся.

– Неплохая идея, – согласился не наш Деревянский. – Там действительно разберемся, кто есть кто.

– Ну и славно, – Аврора вздохнула с облегчением. – Я уже устала от всего…

– Не пойдет.

Это я сказал.

– Дождь неизвестно сколько еще капать будет. Может, двое суток, а то и больше. За это время много что может случиться…

– Что тут может случиться? – Один из Рафаэлей пнул стену. – Что?

– Мы можем уснуть, например, – сказал я. – Все уснут, а тут… Я слыхал, что МоБ нападает внезапно, вдруг. Стоит человек, стоит, а потом…

Бах! Высоко, над головами, над крышей, над дождем ударил гром. Молния просвистела где-то рядом, и опять все подпрыгнуло, будто домик боднули уже десятки воинственных бегемотов.

– Небеса чихнули, – я указал вверх. – Значит, правду говорю.

– Конечно, правду! – Наш Деревянский дружественно мне подкивнул. – Он на нас нападет, едва мы уснем!

– Чем больше мы будем стараться не уснуть, тем быстрее уснем, – сообщил Деревянский-2. – Это давно проверено. Старайтесь!

В небе грохнуло еще раз, и по крыше забарабанили резвые палочки.

– Град… – сказала Аврора. – Как странно…

– Первый раз вижу град здесь, – Деревянский-2 был удивлен. – Необычно…

Действительно необычно. Град по крыше, чок-чок-чок, шур-шур-шур, спать захотелось еще сильнее. Я не удержался и зевнул, хотя могу без сна выдержать триста километров. И Аврора тоже. И художники.

– А спать действительно хочется… – Деревянский крякнул.

– А давайте спать по очереди, – предложила Аврора. – Трое спят, один стережет…

– Не пойдет, – сразу не согласился Деревянский-2.

– Почему это не пойдет? – сощурился просто Деревянский. – Я вполне согласен. Я уже, между прочим, спал рядом с ними…

– Вот именно, – Деревянский-2 ухмыльнулся.

– Что ты хочешь сказать? – Деревянский сжал кулаки и шагнул к своему двойнику.

Град усилился.

– А то я хочу сказать. То, что я настоящий, я знаю. Значит – ненастоящий ты!

Деревянский-2 указал пальцем.

– Это спорный вопрос…

– Но откуда мне знать, что вы настоящие?

И новый Деревянский кивнул на нас с Авророй.

– Что значит, мы не настоящие?! – возмутилась Аврора. – Я сейчас вам покажу, что значит мы не настоящие!

Она двинулась на художника.

– Анжелика здорово бодается, – предупредил я.

– Я ей помогу, – к Авроре присоединился Деревянский-1. – Потому что я тоже знаю, что я настоящий! А ты самозванец!

Деревянский схватил кочергу.

– Я знаю, как узнать, кто не человек! – крикнул я.

Они остановились. Замерли. Уставились на меня.

Разумеется, я не знал, как определить. И специально отрезал себе путь к отступлению. В такие моменты я начинаю гораздо быстрее думать.

– И как же? – вкрадчивым голосом поинтересовался Деревянский-2. – Как же это можно сделать?

– Очень просто, – я продолжал тянуть время. – Все очень просто… Надо взять…

Я вспоминал, что есть у меня в карманах. Ничего. Ни в штанах, ни в куртке. Ремень есть, на нем пряжка…

Патронташ. А в нем патроны. Одни с обедненным ураном, другие серебряные…

– Я знаю, – сказал я уже уверенно.

– Ну, так просвети нас! – потребовали Деревянские.

– МоБ не терпит серебра, – выдал я. – И чеснока, как настоящий грипп.

Все это было вранье. Давно доказано, что настоящий грипп и к чесноку и к серебру совершенно равнодушен, МоБ тоже, но надо же мне было что-то говорить.

Деревянские, к моему удивлению, кивнули. И Аврора тоже кивнула. Я вытащил из патронташа патрон с серебряной пулей.

– Здесь около десяти граммов. Этого достаточно, чтобы убить, например, протокаретру. Обычный же контакт с кожей носителя МоБа должен оставить ожог.

Я поставил патрон на стол.

– Ну, кто первый? – спросил я.

– Может, ты первый? – прищурился Деревянский-2.

– Но я же уже брал…

– Ха! Можно взять патрон, но не дотронуться до пули.

Я хмыкнул и приложил руку к пуле. Продемонстрировал чистую ладонь. Здорово! Все как в старых фантастических фильмах! Когда доблестные космопроходцы проверяют – кто из них инопланетянин, а кто нет. Или про оборотней еще, оборотни серебра не переносят.

– Теперь она! – Деревянский-2 указал на Аврору.

А еще говорил, что у Авроры античная голова.

– Нет уж, – надулась Аврора. – Пусть теперь они трогают. Ты потрогал, теперь их очередь…

– Логично, – согласился Деревянский-1. – И я потрогаю первым…

И тут в ворота, конечно же, постучали.

Глава 11

Ведьмин глаз

Вообще, ситуация распространенная, говорил уже. Я бы сказал, даже в чем-то архетипическая. Пятнадцать красавиц, а настоящая одна только, и ее-то Иванушка-дурачок и должен определить с помощью своего горячего сердца. Опять же в Греции Древней что-то такое было. А потом вообще дубликаты направо-налево развелись, особенно в кинематографе. Двойники, репликанты, киборги, фантомы и другие достаточно шустрые ребята, вожделеющие в основном человеческой плоти в горчичном соусе. И симпатичные герои, опознающие коварных негодяев посредством разных хитростей: психоанализа, дедукции, хирургических секций, нитрата серебра, опять же поцелуев.

Может, предложить Авроре их перецеловать? А что, чем она лучше Иванушки? Будет Авророй-дурочкой. Чмокнет этих негодяев, и все: кто в плесень зеленую обратится, кто, наоборот, гением живописи останется.

– Так значит, серебро? – спросил очередной Деревяшкин.

Деревянский то есть.

– Серебро, – кивнул я. – Должен остаться ожог…

– Ну-ну, – третий Деревянский ухмыльнулся.

Взял патрон, приложил его к щеке. Аврора ойкнула. Деревянский отнял патрон. Ничего. Щека как щека. Никаких отметин.

– Я настоящий, – сказал он и вернул патрон на стол. – И у меня здесь амфибия. Ребята, уходим отсюда, дождем совсем склоны размыло, может оползень случиться.

– Куда уходить? – шмыгнула носом Аврора. – Куда? Там же эти… крокодилы гигантские! И щупальца…

– Крокодилы? Да еще и гигантские?

Новый Деревянский снисходительно улыбнулся.

– А я не заметил. Наверное, они спрятались от дождика. Так или иначе, нам надо спешить. У меня катер.

У этого катер. И он настоящий. Не катер, художник. Приятно видеть настоящего художника.

– Постойте-ка! – вмешался Деревянский-1. – У вас, значит, катер, вы, значит, уходите. А как же мы?

Он кивнул на Деревянского-2.

– Не знаю, – новый Деревянский был равнодушен. – Насчет вас, господа, я не знаю. Поскольку вы не люди…

– Да что вы говорите! Вы так просто определили, что мы – не люди. А вы сами, конечно, стопроцентный человек!

– Вы же видели – серебро…

– Серебро?! – взвизгнул Деревянский-1. – Может, вы еще и рисовать умеете?!

Новый Деревянский начал доставать из кармана блокнот и разглядывать Аврору, но тут Деревянский-1 схватил патрон и крепко сжал его в кулаке.

И вся наша компания уставилась на этот кулак, так, будто внутри была мини-бомба, а Аврора даже ойкнула, тоже мне, Царевна-лягушка. Деревянский держал кулак сжатым, наверное, с минуту, мне даже начало казаться, что из него повалил дымок. Сначала кулак был красным, потом побелел, а под конец почти даже и посинел.

А потом Деревянский кулак разжал. Патрон лежал на ладони. Поблескивал серебром. Ни ожога, ни какого-нибудь другого повреждения.

– Я тоже настоящий, – сказал Деревянский-1. – Идем к катеру.

– Просто серебро не действует, – усмехнулся Деревянский-2. – Оно не подходит для проверки. Дайте сюда патрон!

Он выхватил у своего двойника патрон, сжал его в руке и тут же вскрикнул и выронил.

– Что такое? – Деревянский-2 смотрел на свою ладонь.

И мы тоже смотрели. По ладони расползалось пятно. Черное, похожее на химический ожог, круглое в центре и с длинными острыми отростками по краям. Вот уж не ожидал…

– Почему… – Деревянский-2 принялся трясти рукой, стараясь сбросить пятно. – Я ведь…

Раздался зубной металлиеский звук, будто струна лопнула. Я обернулся. В руках у нового Деревянского была «плакса». Аврора одеревенело стояла рядом.

Деревянский-2 осел на пол. Лицо у него сделалось совсем посторонним, рот открылся и вывалился язык, вполне человеческий, розовый, Деревянский громко вдохнул и заскулил.

– Уходим, – новый Деревянский сунул «плаксу» Авроре. – Тут совсем рядом.

Он стал отодвигать засов. Мы осторожно обогнули человека, плачущего посреди хижины, встали у ворот, я стал помогать с брусом.

– И все-таки я не могу понять… – Деревянский-1 глядел на рыдающего двойника. – Ведь нас осталось двое…

Ворота распахнулись.

– За мной! – крикнул Деревянский и вступил в дождь. – Потом разберемся!

Другой Деревянский тут же устремился за ним, а я на секунду задержался. Просто поглядеть. Теперь уже точно ненастоящий Деревянский продолжал сидеть на земле и плакать. Не вытирая ни соплей, ни слез. Неприятное зрелище.

Это он правильно сказал. Потом разберемся. Скоро. Дойдем до «Чайки», и все станет ясно…

Я завяз в глине, совсем забыл про нее. Посмотрел под ноги. Глина светилась сонным голубым цветом, красные малинки перекрасились в изумрудные и стали похожи на новогодние гирлянды, свет разливался ограниченным коконом, за которым начиналась непогода. И никаких Деревянских видно не было.

– Что стоишь?! – почти в ухо крикнула мне Аврора. – Бежим!

Она нырнула в ливень, я поспешил за ней.

Темнота прерывалась вспышками частых молний, освещавших лес и камни. Мы спускались к воде. Не по тропинке, прямо через лес. Медленно, увязая в раскисшей земле, оставляя за собой светящиеся следы. Ливень был мощный и плотный, пробираться сквозь него оказалось тяжело, казалось, что вода гнет к земле. Деревянские двигались первыми, мы за ними.

Катер возник неожиданно. Я увидел крокодила. Здоровенный крокодил, застрявший между соснами. Застрял и сдох, безмозглое существо. Деревянский направлялся к этому крокодилу, однако, приглядевшись, я обнаружил, что это не крокодил, а катер. На подводных крыльях, с двумя водометными турбинами на корме, с гравитационным компенсатором, небольшой, наверное, на трех-четырех человек. Можно при желании установить мачту…

Сейчас нам мачта была ни к чему. Шедшие впереди художники ловко вскарабкались на палубу и скрылись на мостике. Двигатели заработали, над кормой поднялся водяной смерч, нам с Авророй пришлось поспешить. Едва мы запрыгнули на палубу, катер рванул с места. Я стукнулся лбом.

Не знаю, кто был за штурвалом, первый или последний, но для художника он вел неплохо. Как какой-нибудь там Урбанайтес просто. Вилял между деревьями, пробирался к открытой воде, двигатель порыкивал и брызгался водой. Мы с Авророй сидели у борта и молчали.

Минут через двадцать деревья исчезли, мы вышли на реку. Я предложил спуститься в кубрик и погреться, Аврора не согласилась.

– Лучше сидеть тут, – сказала она.

– Почему?

– Потому что… А вдруг перевернемся?

Я не стал спорить, и мы остались наверху. Художники не появлялись, видимо, вдвоем управлять катером было легче. Холодно, но к холоду я уже начал в последнее время привыкать. Вот только…

Я опять уснул. То ли от усталости, то ли от холода. Я уснул, и Аврора тоже, видимо, уснула. Что делать – серотонин – главный наш враг, он всегда поворачивает выключатель в мозгу в самый неподходящий момент.

Проснулись мы вместе. Нас разбудили. Над нами стоял Деревянский-1, тряс за плечи.

– Он испортил двигатели! – кричал Деревянский-1. – Саботаж! Этот негодяй испортил двигатели!

Дождь прекратился, и выглянуло солнце. Рассвет. Как всегда прекрасный рассвет планеты Гоген.

Катер плыл по реке. Хотя реки больше и не было. Вода. Почти что от горизонта до горизонта, и только в самом далеке слева над водой возвышались кроны сосен.

Я очень надеялся, что стартовое поле не размыто. Оно, конечно, на горе, но кто его знает… Доплывем, а «Чайка» валяется на боку, и уже крокодилы гнезда вьют и живут там, высиживая свое многочисленное потомство.

– Зачем?! Зачем ты испортил двигатели? – истерично вопил Деревянский. – Зачем?!

Новый Деревянский не отвечал.

– Действительно, зачем? – спросила Аврора.

– Как же мы тогда плывем? – Я кивнул за борт.

– Это разлив! Нас несет в нужную сторону, но это пока! Вода начнет падать – и мы поплывем назад! Я не хочу назад! Он испортил двигатели!

– Да я не ломал, я починить хотел… – оправдывался новый Деревянский. – Там трансформатор начал плавиться, я пытался…

– Трансформатор! Да вы сходите поглядите! – горячился Деревянский-1. – Вы только поглядите, что он там устроил! Вы сразу все поймете!

Мы спустились вниз, в моторный отсек. Деревянский, наш Деревянский, был прав – двигатель разрушен. Даже не разрушен, разорван. На куски. Рядом валялся лом – согнутый почти пополам. Ох уж и силушка в этих художниках, с виду такие мотылечки, но лом при случае завяжут в узелок. В творческом экстазе, так сказать.

– Ого… – протянула Аврора. – Как, однако…

– Это называется поспали… Слушай, как так получилось?

– Как-как, уснули, и все… Такое бывает.

– Это уж точно. Помнишь, как на острове Перевоспитания? Сидели, терпели… Я перетерпел.

– Зато теперь не перетерпел.

Мы рассмеялись.

– Ну что, пиратствовать еще не надоело? – спросил я.

– Пиратствовать… – Аврора подышала в кулаки. – Да я даже и забыла как-то уже.

– И я. Забегались… А вообще у нас настоящая пиратская история вышла – столько приключений…

– Не, не настоящая, – не согласилась Аврора. – В настоящей всегда сокровища, а мы до сокровищ не добрались…

– Может, еще доберемся…

Аврора с сомнением помотала головой.

– Нет, что-то не так… Я посмотрела – надувной лодки нет.

Аврора перешла на шепот.

– Зачем нам надувная лодка?

– Ты что, не понимаешь? – Аврора стала говорить еще тише. – Мы попались. Эти двое…

– Один из них не человек, – перебил я. – Серебро… Может, оно неправильно действует? Почему оно подействовало только на одного…

– Как бы то ни было, но один из них… Надо определить который. Как? А лучше бы убраться… Тут нет ни спасательных кругов, ни лодок… Почему-то… Я даже знаю почему. Я знаю. И чей это катер? Откуда он?

– Кто-то там говорил, что на катере ходил за рассветами… То ли кто-то из них врет, то ли вообще тут все перепутано… Сколько до места?

– Пятнадцать километров, – ответила Аврора. – Всего лишь…

– Если бы не МоБ, если бы не разлив, если бы не… Слишком много «если». С лодки нам не убраться.

– Надо наверх, – сказал я, – а то еще заподозрят…

Аврора кивнула.

Я повернулся к лесенке и уже протянул руку к дверце, ну или как тут все называется, и пальцем уже почти дотронулся, но тут дверца открылась. Невежливо так, пинком будто, как в старину, как в Лотарингии. Я даже подумал, что на наш катер настоящие пираты высадились, чего в жизни не случается?

Но это не пираты были, художники. Вернее, один. Художник. Деревянский. Наш. То есть первый.

Он пнул дверь еще раз, зевнул. Все, началось, я сразу понял. Глаза. Их повело желто-красным, верный признак. Взбесился.

– Резких движений не производить! – отчревовещал я Авроре. – Как при молнии шаровой!

А про себя подумал, что подцепившие бешенство молнии шаровой хуже во много раз. Молния может и в печку всосаться, мобильник не всосется никуда.

Аврора булькнула в ответ неразборчивое, так и не опознал – это знак какой или просто желудок у нее расстроился?

Было с чего расстроиться, конечно, Деревянский был страшен. Нет, не наружно, по-другому. В наши спокойные дни опасности, конечно, есть. Но другие. Опасности никогда не исходят от людей. Стихия, вздорные научные опыты, случаи несчастные. Но вот так, чтобы один человек собирался другого топором обтесать… Такого уж лет двести, наверное, не случалось. Поэтому Деревянский пугал.

– Вот и я ему говорил, – подхватил Деревянский. – Не делай резких движений, а то скользко тут…

Деревянский подергал себя за отсутствующую бороду.

– А он делал. Убить меня хотел, между прочим. Кастет у него в кармане…

Кастет. А у самого рука за спиной. Наверное, как раз тот самый кастет.

– Он мне с самого начала не понравился, – сказал художник и почесался с грацией обезьяны. – Оба они мне не понравились, уроды…

– Где другой? – спросил я.

– Какой другой? А, этот…

Деревянский подышал в кулак, пошевелил пальцами в воздухе, как плохой пианист в марсианской филармонии. Потом еще подышал и еще пошевелил. И тут меня как бы и осенило, стрельнуло в голову, догадун прошиб. Пальцы! У него шевелились пальцы. Все! В том числе и мизинец! Они были сломаны, этот дурацкий хруст до сих пор стоял у меня в ушах, мизинцы на людях так быстро не заживают. А тут все в порядке.

Фантом. Бешеный Фантом!

Аврора тоже. Догадалась. Смотрела на пальцы.

– Мерзкий тип, – Деревянский поморщился. – Изображал зачем-то меня… И тот, другой тоже… Переоделся… И вы тоже мерзкие типы, вы мне сразу не понравились…

Деревянский в третий раз сжал кулак. А потом…

Потом случилось то, что я видел, по крайней мере, в нескольких антикварных фильмах. Медленно, медленно, будто вытаскивая заржавевшую саблю, Деревянский показал из-за спины другую руку. С топором.

Аврора охнула. Топор был страшный. Широкое лезвие, красная рукоять, а на обухе еще и багорик, такой острый шип, с помощью которого…

Аврора ойкнула. Деревянский улыбнулся и декадентски проверил остроту лезвия на ногте. Я начал прикидывать, как лучше отсюда выбраться, и ничего прикинуть не мог. Лесенку перегородил взбесившийся живописец, а другого выхода не было вовсе, ни тебе окна, ни тебе балкона.

– Закаты тут грандиозные, – Деревянский взвесил топор на руке. – Просто…

Какое все-таки мерзкое соотношение – красное с желтым смешивается в отвратительной пропорции, тошнит.

– Что-то у меня в голову стреляет, – пожаловался Деревянский и взялся за рукоять уже обеими руками.

Так вот всегда и бывает, палитру и топор разделяет промежуток в семнадцать нанометров, художники они вообще так, порисуют немножко, затем за оружие, бегают за народом, рожениц пугают, листва осыпается.

– Не надо, – совершенно глупо пикнула Аврора.

– Ага.

Деревянский размахнулся и с разворота всадил топор в дверь. Мощно. Пластик прогнулся, потрескался, дверь перекосило, и она стала совсем непроходимой.

Затем Аврора крикнула:

– Мама!

Деревянский выдрал лезвие из двери и кинулся на меня. Не шагнул, именно бросился, бешено, с криком и слюнобрызганьем. Аврора распласталась по борту, Деревянский размахнул и ударил топором. Я отскочил, лезвие звякнуло в палубу, брызнули искры, художник завопил, выронил топор и уставился на свои руки. Отдачей долбануло, так и надо, теперь пальцы болеть будут, в домино не сыграешь.

Я не стал терять время зря, подхватил с пола погнутый ломик и треснул им Деревянского. Хотел попасть по плечу, сломать ключицу, это бы его немного охладило… Но попал в руку. То есть он подставил ладонь, перехватил лом и выдернул – мои-то мизинцы не очень хорошо работали, держали слабо. Деревянский поглядел на лом, поглядел на меня, запустил в меня ломом, как копьем.

Почти попал, если бы попал, насквозь бы прошило, а так лом ухнул в двигатель, тот ответил искрами. Разочаровавшись в подручных средствах, Деревянский решил разобраться со мной так, без затей, рявкнул и бросился в атаку.

И чего привязался, давил бы Аврору, а так все на меня, просто мешок я какой-то для битья, груша…

Деревянский кинулся удачно, во всяком случае, для меня. Ногами двигал не шустро, я приметился в живописцево колено, под коленную чашечку, если ударить удачно, то она вылетит, а если очень удачно, то еще и мениски порвутся…

Но мне не повезло. Сначала я так думал. Я поскользнулся. На растекшемся масле. Проехал по палубе, как на коньках, и прямо в ноги Деревянского, тот запнулся и рухнул на меня. Художник оказался на редкость костляв и угловат, что в очередной раз подтвердило мои опасения, нет, уже уверенность насчет МоБа. Инфекция практически мгновенно нарушала обмен веществ, искривляла кости, выворачивала суставы, человек становился похож на мешок, набитый пирамидами.

Теперь вот этот мешок свалился на меня и немедленно попытался разбить мне кадык ударом локтя. Я успел поставить блок и тут же правой ему в нос, сломал, но Деревянский, разумеется, ничего не почувствовал, сцепил руки в замок, воздел над головой и заорал, как старинный плюшевый Кинг-Конг из фильма тысяча девятьсот тридцать третьего, тупого и моего любимого. Я успел прикрыться, однако удар выдался хорошим, сознание выскочило и вернулось через несколько секунд, и не скажу, что возвращение случилось приятным – первым, что я увидел, были красно-желтые глаза.

В жизни я зажарил где-то семьсот с лишним яичниц и два раза натыкался на ведьмин глаз – это когда бьешь яйцом о бортик сковородки, а выскакивает кровавая в желтом блямба. Оба раза меня тошнило. И хотя я не ел ничего уже давно, меня все равно стошнило. Прямо на Деревянского. Реакция меня удивила. Обычно бешеные не замечают ничего, мозг у них совсем отключается, только искры летят, а этот отскочил. Отпрыгнул просто и принялся отряхиваться, видимо, эстетические рефлексы внезапно сработали, художник, что возьмешь.

Я сел. Катер раскачивало. Или меня раскачивало, не знаю, вертелось все. Аврора схватила меня за руку и поволокла куда-то. Потом бросила. Заорала мне в ухо, будто я контуженный какой-то:

– Шкаф! Шкаф!

Я повертел головой, но увидел только Деревянского, он уже направлялся к нам, опять с топором, опять с решительностью, из глаз текло красное. Жуткая картина.

– Шкаф! – снова завопила Аврора.

Увидел шкаф. Ящик даже, такой небольшой, стоящий вертикально, для инструментов, видимо. Я сразу понял, что это тупик, что это опасно, что совсем не следует в этот ящик лезть.

Но Аврора дернула меня за ноги, подтолкнула в лопатки, и я влетел в пахнущее железом пространство, вломился плечом в какую-то неприятную железину. Аврора тут же втиснулась за мной, хлопнула дверь, щелкнул замок, стало темно.

– Ну и?! – спросил прижатый я. – Что дальше?! Ты закрыла нас в этом ящике! Дальше что?!

– Я же хотела…

– Хотела! Он же снаружи открывается! Мы же сдохнем тут через десять минут!

Это я врал немного. Последние сто пятьдесят лет задохнуться нигде нельзя, быт омерзительно безопасен, все изготавливается по антизадыхательным технологиям, захочешь – не удушишься. Но Аврора наверняка этого не знала.

– Задохнемся! – повторил я для эффекта.

Задохнуться нельзя, гангрену получить – запросто – не пошевелиться. Конечно, я не особый жироносец, да и Аврора тоже, но пространства немного, меньше, чем в хорошем гробу.

– Задохнемся! Задохнемся! – Я с удовольствием ткнул Аврору несколько раз локтем, она только охала.

Хотел ее еще головой треснуть.

Бам!

По ящику ударили. Прямо над моей головой. Мощно. Образовалась маленькая четырехугольная дырка, в нее тут же побежал свет и пыль, красиво, как в кино опять же. Бам-бам, и еще несколько раз бам, ящик стал похож на дуршлаг, и почти сразу в дырки просунулись два пальца. Первое, что мне в голову заскочило – цапнуть этого гада как следует, но передумал – вряд ли у него пальцы стерильны. Аврора отличилась – нащупала плоскогубцы, и вражеские конечности прищемила.

Деревянский заорал, я отметил, что скорее не с болью, а с возмущением, – кто посмел нападать на его персты! И тут же опять за топор. С усердием, прям как кузнец по наковальне. С каждым разом мы с Авророй сжимались и скукоживались. Правда, света через дырки попадало все больше и больше, и я начал понемногу осматриваться в поисках какого-нибудь оружия. Стамески или там плашковерта, чтобы урон нанести, когда он до нас все-таки доберется. Но инструменты все были, как назло, несерьезные, скорее для микроработ, нежели для макро.

– Антон… – прошептала мне в ухо Аврора. – Антон… Да перестаньте же!!!

Не выдержала она.

Деревянский усилил натиск.

– Перестаньте! – уже умоляюще завыла Аврора. – Не надо! Хватит!

Еще чуть, и Аврора бы заплакала. Я этого перенести не мог и ткнул ее все-таки посильнее. Аврора захлебнулась.

Деревянский рявкнул и ударил особенно мощно, так, что над нашими головами образовалась дыра.

И тишина. Вдруг сделалось совершенно тихо, так, что я даже услышал реку. Воду. Тишина была долго, наверное, минуту. Через эту минуту мы услышали другое. Скрип. Такой, не знаю даже, никогда не слышал. Похоже… Ну, вот если бы олимпийский чемпион по борьбе взялся выжимать мокрые корабельные канаты. Страшно, мне стало страшно, а когда Деревянский завопил…

Это было уже слишком. Нечеловеческие совсем звуки. Рыки, всхлипы, стоны, рычание, все вместе. А потом Деревянский закричал. Так, что стало понятно – олимпийский чемпион по борьбе выжимает именно его. Кто-то скручивал художника, как мокрую тряпку.

Тихо.

Стало тихо, только наше дыхание и всхлипы Авроры.

Не знаю, сколько это продолжалось, мне надоело сидеть в скрюченном состоянии, и я велел Авроре попробовать пнуть дверцу. Она пнула и сразу стало ясно, что у нас появились еще проблемы. Дверца не открывалась. Аврора пинала еще и еще, раз за разом, бесполезно.

– Поздравляю, – сказал я. – Доблестные пираты Антон Аут и Аврора Кошмар нашли конец своих дней в шкафу для инструментов! Роскошно! Про это будут анекдоты рассказывать, в клубе…

Я хотел сказать, что в клубе «Чугунный Батискаф» народ обхохочется и на радостях устроит праздник души, но не сказал.

– Сделай что-нибудь! – потребовала Аврора. – Мы тут долго еще торчать будем?

– Мы тут вообще сдохнем! – крикнул я. – Как мумии станем! И все благодаря тебе. Все благодаря твоей…

Замок щелкнул.

– Это ты? – спросил я Аврору.

– Нет…

– Ладно. Ладно, давай осторожно так выбивай дверцу пяткой.

– Ага! Я выбью, а он на меня тут и кинется!

– Выбивай! – рявкнул я.

Аврора ткнула пяткой. Дверца вылетела. Аврора тут же выскочила из ящика, я выскочил вслед за ней.

Деревянского не было. Топор валялся на полу. Рядом с ним расплывалась непонятная бледно-зеленая лужа. С пузырями, с шевелениями по краям. Моторный отсек был разгромлен еще больше, словно здесь взорвалось что-то или если бы тут выясняла отношения парочка псевдокаретр, только не простых, а железных.

Чемпиона по выжиманию тоже не наблюдалось.

– Гляди! – Аврора схватила меня за руку.

Я глядел. Кроме поганой пузырящейся лужи, было еще кое-что. Глина. Красивая голубая глина с вкраплениями рубиновых малинок.

И следы. Ровные аккуратные следы, уходящие на верхнюю палубу.

Человеческие.

– Как это? – спросила Аврора. – Кто?

– Не знаю, – я подхватил топор. – Не знаю… Идем наверх.

– А если там… – Аврора кивнула на топор.

Я декадентски проверил лезвие на ногте и шагнул к лесенке.

Глава 12

Гуд бай, Гоген

Космопорт уцелел. Мне показалось, что он просел еще чуть, берег, во всяком случае, был изрядно подмыт. Хотя место действительно высокое – похоже на окончание старого, разрушенного временем горного хребта, поросшего лесом. Почти час лезли по скользкому склону, приваливались к деревьям, отдыхали, затем опять лезли.

Аврора кряхтела и терроризировала меня вопросами. Больше всего ее занимало, кто убрал Деревянского. И другого Деревянского. Чьи следы были в моторном отсеке. Что там все-таки произошло?

Это меня злило. Откуда я знаю, что там случилось? Меня ведь там не было. Когда мы выбрались на палубу, Деревянского-2 мы там не обнаружили. Катер несла приливная волна, и до стартового поля было уже совсем недалеко.

«Черничная Чайка» дремала на месте. Сияла в лучах утреннего солнца, была как новенькая, я понял, что даже соскучился.

– Теперь на самом деле выбрались, – выдохнула Аврора и опустилась на плиты.

– Не стоит сидеть на холодном, – посоветовал я. – Можно застудить копчик, потом пчелиным ядом лечить придется, это весьма болезненно…

– После МоБа никакой копчик мне не страшен, – ухмыльнулась Аврора. – После этих художников… Что же там все-таки случилось?

– Один Деревянский прикончил другого Деревянского, вот и все. А может, они друг друга прикончили, кто теперь узнает? Какой из них настоящий… Это трудно сказать, сейчас уже не разобраться… И вообще, давай отсюда сваливать. Тоскую что-то я по звездным трассам, хочется на орбиту, а затем в ванну. Знаешь, раньше некоторые ценители принимали шоколадные ванны. Из горячего шоколада.

– Зачем?

– Полезно. Вкусно. Приятно. Знаешь, можно бортовой синтезатор настроить и искупаться…

– Все-таки дурак, – вздохнула Аврора.

– Ну да, я дурак, ты Афродита, старая песня. В тебе играет, как это говорилось раньше, женский шовинизм.

– Не, он в природе играет, – возразила Аврора. – Вот ты погляди, Иванушек-дурачков в сказках сколько угодно, а Василисы все сплошь Премудрые да Прекрасные. Ни одной Василисы-дурочки нигде не встретишь!

– В сказках всегда все наоборот. И пойдем-ка лучше на корабль, Василиса, есть охота.

И я протянул Авроре руку, и она ее приняла. И мы рука об руку, просто как какие-нибудь братья Гримм… то есть как брат с сестрой, направились к кораблю. Почему-то у меня было прекрасное настроение. Очень даже. Следовало насторожиться – я ведь знаю: если настроение прекрасное, то дальше все будет худо, это верный признак. Или если тихо очень. Но тишины вроде как не намечалось, и я не придал хорошему настроению хоть сколько-нибудь заметного значения. Слишком был увлечен придумыванием того, чем заполню ванну. Шоколадом, сливками, элем, апельсиновым вареньем, минеральной водой, газировкой там или еще чем, старался хотя бы на немного забыть…

– «Черничная Чайка», – хлюпнула носом Аврора.

– Простудилась?

– Не, просто… Так. Грустно.

– Кто последний – тот дурак?

– Как это?

– Игра такая старинная… А ладно, забудь. Пойдем. Осталось-то совсем ничего. Может, песню споем?

– Неохота… Что это там?

Аврора сощурилась и принялась смотреть в сторону леса, растущего на противоположной стороне поля. Я тоже посмотрел, но не увидел ничего. Лес как лес…

На опушку вынырнул человек. Огляделся. Увидел нас, увидел корабль. Замахал руками.

– Нет, – выдохнул я, – спокойно нам отсюда не дадут убраться…

– Странно… Странно, что…

Но что именно странно, Аврора не договорила. Потому что на опушку стали выходить люди. Они появлялись из-за деревьев, медленно, как призраки, возникали и останавливались на краю стартового поля.

Их было много. Десятки, может, сотни. В разной одежде, но одного роста. Знакомого роста.

– Мама, – всхлипнула Аврора. – Это же… Это же он…

Они выстраивались в мутную шеренгу. В тишине.

– Это они… – прошептала Аврора. – Оно…

– Оно… – подтвердил я. – Впрочем, неважно, мы отсюда убираемся. Бегуна этого только прихватим, кажется, он не из них.

Человек бежал, то и дело оглядываясь. И с каждым оглядом прибавляя скорости. Потому что Деревянские сдвинулись. На шаг, потом на два, потом они зашагали, уже не останавливаясь. Мне показалось, что стартовый стол задрожал. Несильно.

– Мама… – снова пискнула Аврора.

– Отступаем, – я медленно двигался к «Чайке». – Главное, чтобы они не сорвались…

Я хотел крикнуть это и человеку, но подумал, что не стоит кричать – эта стая может сорваться и от крика.

Человек бежал, он запнулся, упал, несколько раз перекатился. Поднялся и дальше уже шагал, правая нога приволакивалась.

– Надо ему помочь… – Аврора дернулась к человеку, но я ее поймал.

Человек будто ее услышал, закричал:

– Помогите! Помогите!

Голос. Удивительно знакомый такой.

– Готовься к старту, – велел я Авроре. – Дай «плаксу» и готовься к старту!

– Но я…

– «Плаксу»!

Аврора протянула мне генератор слез.

Человек опять упал, и Деревянские сорвалась. Понеслись, и теперь стартовый стол задрожал уже серьезно.

Я переключил «плаксу» на максимально широкий сектор воздействия, выстрелил. Сразу несколько раз, для достижения большего эффекта, будто на гитаре сбрякал. Растратил треть заряда батареи. Не зря. Бешеные художники остановились. Будто наткнулись на невидимую стену, первые их ряды смялись, задние напирали, возникла свалка.

Я бросил «плаксу» и рванул к человеку. Метров пятьдесят. Пробежал спринтерски, даже шею растянул от усилий.

Человек лежал лицом вниз, в железо стартового поля. То ли ушибся сильно, то ли совсем обессилел.

– Поднимайтесь! – крикнул я. – Надо бежать! К кораблю!

– Спасибо, – прохрипел человек и начал подниматься.

Я хотел ему помочь, но он справился и сам. Он поднялся.

Так и Деревянский.

Это был Деревянский. Очередной. Четвертый по счету.

Наверное, лицо у меня получилось страшное. Во всяком случае, он отпрянул. Шарахнулся в сторону громоздящихся копий. Слева от меня возникла Аврора. С «плаксой». Звякнула струна.

Деревянский одеревенел. Каламбур, но правда. Замер в полускрюченном состоянии, затем отвалился на спину, как притворившийся мертвым жук, и звук получился деревянный, теперь его некоторое время можно будет вполне использовать в качестве журнального столика. У «плаксы» есть такой эффект, некоторых она еще и парализует.

– Еще один, – удовлетворенно сказала Аврора. – Во зараза…

– Да…

Бешенство с Деревянским неплохо поработало, копий нахлопало – и не сосчитаешь, будет Карантинной Службе забот. Планету закрывай, бесноватых зачищай… Хотя я слабо себе представляю, как это у них получится. Триста лет не расхлебать. Все, нет больше Гогена. Повесят на орбите боевые спутники, установят глухой карантин, вряд ли теперь мы увидим всю эту розово-голубую красоту.

– Что-то много в последнее время художников развелось, – заметил я. – Хоть маринуй… Давай, ты берись за ноги, а я за руки – и потащим. Пока эти Айвазовские не очухались.

– Тащить его к кораблю? – скривилась Аврора.

– Ну да, к кораблю… Постой-ка, ты это видишь? – Я указал пальцем.

Из-за спины Деревянского торчал черный тубус. Я наклонился и осторожно извлек трубу. Свинтил колпак. Внутри было полотно. Бережно вытряхнул холст.

– Сматываться пора, – напомнила Аврора. – Бешеные отходят, уже шевелиться начинают. Потащили этого красавца. Хотя зачем его тащить, я не понимаю…

– Сейчас, – я раскатал полотно. – Посмотрим, что тут такое…

Лучшая картина. Никогда не видел ничего подобного. Действительно шедевр. Хотя ничего оригинального вроде и не нарисовано – вода, солнце. И даже солнца нет – только свет. Все светится – и воздух, и река, как прилип к картине, так и отлипнуть не могу, смотрю и смотрю, провалиться туда хочу, хочу в эту воду, к этому свету…

– Закат, – восхищенно проговорила Аврора. – Он на самом деле рисовал закаты…

– Отлично, – я свернул картину. – Цель пиратского набега достигнута – шедевр у нас. Теперь можем требовать освобождения твоих сусликов. Эдвард Тич был бы доволен.

Я спрятал картину в тубус, закинул за спину.

– Я за руки, ты за ноги, – напомнил я.

И подхватил Деревянского-4 под мышки. В парализованном состоянии он был не очень транспортабелен, как-то цеплялся за все подряд, хотя вроде на поле и цепляться не за что было. Да еще пришлось пару раз останавливаться – живописцы оттаивали и явно собирались возобновить свое разрушительное продвижение, шугал их «плаксой».

«Черничная Чайка» встретила нас гостеприимно распахнутым шлюзом, нежным салатовым светом, радующим усталый от зелени леса глаз. Я закинул «плаксу» внутрь, залез и стал втягивать Деревянского, Аврора толкала снизу.

Художник шел плохо, можно сказать, вообще не шел. Особенно мешали руки. Они не сгибались, цеплялись и брыкались, видимо, заряд «плаксы» стал ослабевать, и первыми начали оживать конечности. Левая рука попыталась даже игриво ущипнуть Аврору, за что Аврора ущипнула ее в ответ.

Кроме того, Деревянский начал всхлипывать.

Наконец мы затолкали живописца в шлюз, я пропихнул его в глубину и пристроил пока в угол, пусть полежит, пострадает.

Аврора все еще стояла на поле, глядела на лес, на бешеных. Медлила.

Я высунулся.

– Ты чего, Афродита? Давай поторапливайся, а то у меня на здешний воздух аллергия. Весь организм чешется.

– Да, сейчас… Послушай, Аут, ты ничего не чувствуешь?

– Чувствую. Говоря языком реконструкторов, жрать хочется, как в Никарагуа…

– Мне как-то… – Аврора поежилась. – Грустно…

– А мне еще грустней. Я совсем разочаровался в людях, особенно в творческой интеллигенции…

– Ладно, хватит тебе. Идем домой.

– Домой? – удивился я. – А я думал, что наш дом теперь – это «Черничная Чайка», кибитка звездных скитальцев…

– Ага, кибитка…

Аврора вздохнула.

– Домой, – сказала она. – То есть я хотела сказать, в путь! Звезды нас ждут.

Она шагнула к шлюзу и перенесла ногу через комингс, и я опять протянул ей руку.

Что-то крякнуло. Прямо над ухом. Будто барабан прирезали. И цвет поменялся, из приятно-салатового сделался угрожающе-вишневым.

– Что это? – удивленно спросила Аврора.

Она попыталась проникнуть в шлюз, но ее что-то отбросило назад и тут же закрякало уже беспрестанно. И свет замигал. И ласковый голос бортового компьютера Глаши приветливо произнес:

– Попытка проникновения ксеноморфа, объем закрыт.

И еще раз:

– Попытка проникновения ксеноморфа, объем закрыт.

– Какой еще ксеноморф?! – возмущенно крикнула Аврора. – А ну, пусти!

Аврора кинулась в шлюз, ее отбросило во второй раз.

– Попытка проникновения ксеноморфа, объем закрыт, – повторила Глаша.

– Сбой! – крикнул я Авроре. – Глашка закрыла объем, сейчас разберусь!

Аврора кивнула. Она стояла перед шлюзом, и, кажется, мерзла. Обнимала себя руками за плечи.

Я подскочил к терминалу, запустил монитор. Вывел информацию об объемах, внешнем и внутреннем. Теперь я видел «Черничную Чайку» со стороны и чуть сверху, с высоты. И все, что вокруг, тоже видел.

Аврора продолжала стоять возле шлюза. А я стоял внутри шлюза. А художник Деревянский валялся в углу под журнальным столиком. И художник Деревянский, и я светились равномерным зеленым цветом.

Аврора светилась красным.

Я щелкнул пальцем по красной фигурке. Справа по экрану побежала информация. Я не очень вникал в смысл, выхватил только вот:

«Человеческая ткань, процент симбиотии 0,4».

0,4 процента. Ноготь. Кусочек кожи. Несколько волос. Несколько капель крови. Красный цвет. Попытка проникновения внеземной формы.

ДНК-сканер, сканер биополя, В-ридер, еще пропасть разных устройств, позволяющих определить, кто красный, кто зеленый. Деревянский тогда предлагал – пройти к кораблю, это самый верный способ, ни один шлюз чужого не пропустит…

– Что там? – спросила Аврора.

– Терминал перекосило, – ответил я, – сейчас исправлю…

– Скорее! Эти уже вовсю шевелятся…

– Сейчас!

Я бессмысленно стоял перед монитором. Вспоминал. Один раз. Всего один раз потерял ее из виду…

Тогда, ночью, когда я свалился с дерева.

Интересно, где настоящая Аврора?

Я вдруг понял, что с настоящей Авророй все в порядке. Ничего с ней не произошло, выбралась.

А эта…

И ведь ни секунды не сомневался…

Стратегия хищников. Но она ведь уверена… Или она не знает сама?

– Антон, давай быстрее!

– Сейчас!

Я поднял «плаксу», размахнулся и сунул рукояткой в экран. Монитор прогнулся и не уступил, я ударил сильнее.

В голове у меня прокручивались события. В обратную сторону. Как в книжке. Я вспоминал ровно полторы минуты.

– Терминал перекосило, минуту!

Терминал перекосило… Терминал не могло перекосить. Как и компьютер. У нас вообще ничего не перекашивает, слово старинное.

Ударил уже по-настоящему.

Монитор лопнул, протек радужными кристаллами.

– Попытка проникновения внеземной формы, объем закрыт. – В голосе Глаши слышалось электронное дружелюбие. – Попытка проникновения…

Я выпрыгнул наружу.

– Что там происходит? – Аврора глядела на меня. – Что значит «попытка проникновения»? Почему Глаша меня не пропускает?

– Это поле. Ты же знаешь, все наши корабли оборудованы защитой, ну, на случай…

– Проникновения внеземных форм?! – истерически осведомилась Аврора. – Аут, что тут такое?! Я ничего не знаю…

На самом деле не знает? Или не знает, что не знает?

Она всхлипнула. Совсем похоже.

По-человечески.

Я не верил. Все еще не верил, что она не Аврора.

– А не понимаю…

– Глашка перегрелась, – объяснил я. – Видимо, магнитные поля. Они воздействовали на биоблоки…

– Что ты плетешь?! – оборвала меня Аврора. – Какие магнитные поля?! Все же понятно!

– Понятно то, что компьютер перекосило! – крикнул я. – Вот и все…

Аврора сощурилась и уставилась на меня.

– Что?

Со стороны художников послышался рык. Или вой. Или плач. Не знаю, что там у этих…

– Что ты так на меня смотришь?

– Ты врешь, Антон, – сказала Аврора. – Ты просто врешь…

Она стала оглядываться. Озираться даже, как крыса, загнанная в угол. Лицо у нее было растерянное, жалкое. А потом она посмотрела на меня.

– Но ведь я… Я ведь все помню…

– Это сбой, – идиотски повторил я. – Просто сбой…

– Ты же знаешь, что это не сбой, – прошептала Аврора. – Не сбой… Это она. То есть я…

Я не знал, что ей сказать. Скорее всего, она была права.

Художники поднялись. Двинулись к «Черничной Чайке».

– Я не хочу так… – Аврора глядела на свои руки. – Это же… Не хочу!

Аврора вдруг опустилась на колени и принялась вытирать руки. О титановые плитки стартового поля. Бешено, с остервенением, приговаривая:

– Не хочу! Не хочу! Не хочу!

Когда по титану потянулись кровавые полосы, я схватил ее за шиворот и поставил на ноги.

– Хватит! – крикнул я. – Прекрати истерику!

– Я не оно! – крикнула она в ответ. – Не бешенство!

– Конечно, не бешенство! Ошибка! Глашка скосилась! Поздно!

– Поздно…

– Значит, так… – я схватил Аврору за запястья. – Так. Сейчас ты уйдешь! Спрячешься в лесу, отсидишься. Потом… Потом вернешься. Я тебя дождусь!

– Они рядом, – плаксиво сказала она. – Совсем…

Я стрельнул из «плаксы», и батареи разрядились в песок, и тот же ласковый Глашин голос уведомил:

– Емкость ниже критической. Смените, пожалуйста, носители.

Смените носители… Я зашвырнул «плаксу» в шлюз.

Аврора стояла.

Не Аврора. Она. Стояла. И не плакала. Смотрела на меня. Художники приближались.

– Беги! – крикнул я.

– Я…

– Беги!

Я схватил ее за шиворот, повернул в нужном направлении, толкнул.

– Но почему… Я ведь…

– Беги!!!

Заорал я, как только мог.

Она побежала.

Успеет, подумал я. До опушки тут недалеко, а бегает она быстро. Да и живописцы после «плаксы» не очень шустрые. В голове у них шумит, ножки заплетаются, глазки слезятся, кровь с гноем из них истекает…

Успеет. Не вернется. Я был в этом уверен. Мы больше не увидимся.

Я нырнул в шлюз, приказал:

– Замкнуть объем!

Шлюз закрылся. Я рванул вверх в рубку. Надо было поднять корабль. Нет, я знал, что никакие ошалевшие художники, будь их хоть целая тысяча, не смогут повредить «Черничной Чайке». Но все равно было лучше чуть подняться.

В кают-компании было темно, и Глашка почему-то не включила свет, когда я появился. Я запнулся непонятно за что и упал.

– Приперся, – сказал в темноте недовольный голос. – Наконец-то. Приперся и давай сразу мебель переворачивать… Послушай, Аут, ну сколько можно так себя вести? Я вчера уборку провела, между прочим…

– Свет!

Зажглись лампы. Я сидел на полу. По лицу текла кровь. Рядом сидела Аврора. В странном одеянии. Какие-то розовые короткие штанишки и розовая рубашечка. С кружевами, со шнурками и, что самое главное, в миленьких алых сердечках.

– Что это на тебе? – спросил я. – Что за ерунда? Да еще и в сердечках? Если мне не изменяет память, это называлось «пижама». Ты что, разграбила прабабушкин гардероб?

– Дурак! – Аврора содрала с дивана плед, завернулась в него.

– Пижама… – я хихикнул. – В сердечках…

Я хихикнул еще.

– Дурак! Дурачина!

Аврора покраснела, как приготовившийся к обороне осьминог.

– Не беспокойся, Аврора, тебе идет. Особенно эти сердечки… Хорошо выглядишь. Куртуазно.

Я засмеялся. Мне совсем не хотелось, но я смеялся. Потому что все это было смешно.

Глава 13

Финал

Сверху планета очень похожа. На нашу. Я смотрю вниз и пью лимонад. Аврора возится в рубке, готовит «Чайку» к прыжку. Через три часа на орбиту встанет «Горацио» – корабль Карантинной Службы. Через пятнадцать минут мы уйдем с орбиты. Не знаю пока куда. Где народа поменьше. Надо подумать в одиночестве. Обо всем.

Время есть. Вряд ли кто нас разыскивает, больше чем уверен, что все считают нас погибшими. Смытыми цунами. Родители безутешны, педагоги сложили с себя научные степени, посыпались пеплом и отправились в изгнание. Все думают – как несправедливы мы были к этим ребятам! Пусть странным, пусть загадочным, но все-таки славным. Как не замечали их, не понимали и по своей ограниченности зачастую подвергали остракизму!

Рвут на себе волосы.

Я вспомнил маму. И папу. Наверное, они действительно расстроились. И с этим надо что-то делать. Письмо написать на Шпицберген. Через неделю напишу пренепременно, сообщу, что ошибка вышла. Сообщу, что скоро буду. Через год. Что сейчас я… Навру что-нибудь. Что мы спасаем… Придумаю что-нибудь. Пингвинов ископаемых, моя мама любит, когда я спасаю слабых и сирых. Она сама известная спасательница, она бы с Авророй нашла общий язык.

Мысли о родителях ввергают меня в угнетенное состояние духа, я пробую уснуть, но получается еще хуже. Сон.

Сны мучительны. Мне снится, что я-настоящий погиб на планете Гоген. Там, в лесу, ночью. Упал с дерева, свернул шею. И хитрый МоБ прокралась в мой организм, скопировал его и отправил в путь. А сам я валяюсь где-то под тем деревом, и прорастает через меня поганый местный бамбук, и жуки меня еще едят…

Я просыпаюсь, выбираюсь в каюту и смотрю на Аврору.

А потом я смотрю на планету Гоген. Зеленую и мирную. Во всяком случае, с этой высоты.

Я вспоминаю Аврору. Не эту, а ту, ненастоящую. С которой мы прошли по лесу, с которой мы разбирали разрушенный поселок Монмартр, которая пыталась приручить механическую кошку…

Которая спасла мне жизнь.

Теперь та, другая Аврора, бродит там, внизу, смотрит вверх и никак не может понять, что с ней случилось. Почему она больше не человек, почему она никому не нужна…

И остальные бродят. Деревянские в количестве неопределенном, другие художники, кто-то из их семей. И вполне возможно, и даже очень вероятно, что там в тоске по распадкам слоняется Антон Уткин, реконструктор, звездный буканер и искатель приключений, не понимающий, что он делает в этом лесу.

Они ходят по лесу, по реке, по руинам разрушенных поселков, встречаются, разводят костры, пересказывают свои истории и тоже смотрят вверх.

А я смотрю вниз.

Впрочем, может, их уже и нет. Исчезли они, растворились, растеклись пузырящимися лужами.

А я есть. И гляжу на стену.

На стене кают-компании, справа от аквариума с дельфином-коматозником висит картина. «Сон на Гогене». Название, на мой взгляд, неудачное. Хотя когда я его увидел, долго смеялся. Из-за брызжущего символизма совпадения. И даже предложил картину переименовать. В «Кошмар на Гогене». И общий смысл сохранен, и игра присутствует. Аврора, разумеется, воспротивилась, так оно и осталось, «Сон на Гогене». А что? Лежит художник Гоген, а на нем мирным сном спят две собаки. Или росомаха…

Да, название неудачное, но сама картина… Настоящий шедевр без всяких оговорок. Любой музей, любая галерея посчитали бы за честь иметь такую картину. А она у нас. На железной, нарочито старомодно проклепанной стене висит бесценное произведение искусства.

Бесценное, но, к сожалению, не похищенное. Подаренное. Что, на мой взгляд, изрядно снижает его ценность. Да, подаренное. После своего спасения художник Деревянский подарил нам… впрочем, если быть до конца честным, то, конечно, не нам, а Авроре, свою картину. Это оказался настоящий Деревянский. Во всяком случае, ДНК-сканер шлюза показал его стопроцентную причастность к человеческому роду. Как и Авроры. Как и меня. Мы даже не заразились. Видимо, этот штамм передавался как-то по-другому. Может, на самом деле через укус – Деревянский рассказал, как его укусил какой-то странный пудель. И Аврора, когда мы с дерева свалились, ее тоже кто-то куснул – на запястье четко видны следы зубов. Инфекция проникла в организм, организм отбросил фантомов. Деревянского укусили раньше, и фантомов было больше. А потом…

Потом иммунная система переварила эту разновидность МоБа – самые страшные вирусы обычно самые неустойчивые, эволюция об этом позаботилась. Во всяком случае, ни в крови Авроры, ни в крови художника ничего подозрительного не обнаружилось. Здоровы, они оба были патологически здоровы, хоть сейчас в троеборье участвуй.

Мы закинули Деревянского на спутник Гогена, на пустующую карантинную базу, и там он в торжественной обстановке вручил нам свою живопись. Теперь она висит, радует глаз.

Так что цель экспедиции на Гоген достигнута. Вроде как.

Кстати, за те три часа, пока Деревянский пребывал в нашей компании, он четыре раза предложил Авроре стать его моделью. И эта Аврора ответила полным и жизнерадостным согласием.

От скуки я чуть за борт не выпрыгнул.

Высадили Деревянского и стали готовиться к переходу. Аврора заявила, что к управлению кораблем она меня не подпустит, ей, видите ли, неизвестна степень моего психического коллапса, я нуждаюсь в отдыхе, а может, и вообще, лечить меня надо.

Я сказал, что лечить меня не надо, а от отдыха не откажусь. Он мне и в самом деле не помешает. Лежу. Пью лимонад. Жую орехи. Пребываю в гармонии. Ну, почти в гармонии. Все было бы хорошо, но есть два «но».

Первое. Эта Аврора слишком глупая. Та мне гораздо больше нравилась. Эта все жужжит, жужжит, все пытается узнать, что со мной было, пока она почти голая пробиралась через лес к космопорту, ориентируясь сугубо по звездам и по внутреннему чутью.

– Ну так ты мне, может быть, все-таки расскажешь? – пристает она ко мне каждый час.

– Да ничего интересного там не было, – рассказываю я. – Я упал с дерева и заблудился. Как и ты, видимо. Только ты вернулась к космопорту через день, а я позже. Потому что я головой ударился…

– Ты в три года головой ударился, – возражает Аврора. – Когда стену ею прошибить пытался. И вообще у тебя в голове гайка, я видела твои рентгены.

– Маховик, – печально поправляю я, – у меня в голове маховик. А пока ты тут отдыхала в розовых пижамах, я, между прочим, там жизнью рисковал. Там в лесу такие гигантские крокодилы…

– Гигантские бреходилы там. И хватит врать, давай рассказывай, что там на самом деле произошло. Я же вижу по твоей хитрой физиономии, что ты от меня что-то скрываешь!

Анжелика Кошмар, тут уж ничего не поделать.

Я рассказываю.

– Там был Ян Пржельчик, мировой чемпион по плеванию пинг-понговыми шариками. Он отдыхал у своего друга, художника Дубосакского. Этот Ян, он каждый день тренируется. Сначала ест капусту, потом кнедлики, потом три пинты пива, а потом берет фунтовое ядро и глотает. У него глотка, как у анаконды, – широченная. А потом он как плюнет – так все городки и сшибает. А если пинг-понговым шариком, то кролика может убить.

– Ты дурак? – спрашивает Аврора.

Вопрос риторический. Зачем ей знать?

Иногда я думаю, что и мне все это знать незачем, моя душа и так переполнена скорбями чрез меру.

Второе. Ее железный попугай слишком гадко орет. Пока я боролся за жизнь, она тут усовершенствовала свое чудовище. Теперь он орет на разные лады, чтобы у меня привыкания не возникало. Возмутительно кричит, но гораздо более возмутительно то, что именно он кричит. Аврора утверждает, что она этому его не учила, что птица восприняла вибрации энергии и усвоила оскорбления самостоятельно.

Вот и сейчас.

– Аут дурак! – кричит железным голосом глупый механический попугай. – Аут дурак!

Я пытаюсь отрешиться.

– Аут дурак!

Отрешиться не получается. Корпус корабля начинает подрагивать, Аврора активирует отражательные контуры.

– Аут дурак! Аут дурак! Аут дурак!

Попугай кричит. Я приближаюсь к нему совершенно индифферентно, как бы невзначай, иду будто туда, бреду будто сюда. Резко хватаю за шею.

– Аут дурак! – орет птица под пальцами. – Дурак!

Быстрым движением сворачиваю позвонки, теперь пернатое смотрит в сторону собственного хвоста. Так мне кажется поначалу. Но потом голова поворачивается. И еще поворачивается. И возвращается на место. А попугай все орет и орет.

Голова оказывается свободновращающейся. Вероятно, Аврора предусмотрела возможность отрыва, попугай получился устойчивым к внешним воздействиям.

– Аут! – зовет из рубки Аврора. – Аут, если тронешь мою птичку, я тебе не прощу, так и запомни!

Она мне не простит. Какая досада. Я пытаюсь отломать голову проклятому попугаю, он пребольно клюет меня в руку. Крепкая птица, упорная птица, вся в свою хозяйку. Просто так не ушибешь.

– Знаешь, Аут, а я придумала, что нам делать дальше, – сообщает из рубки Аврора. – Через две недели состоится чемпионат по страусиным гонкам…

Зверское зрелище. Аврора, несущаяся на страусе по прериям. Выжимает слезу.

– Эти состязания – позор Солнечной Системы! Мы должны что-то сделать! Положить конец!

Она продолжает рассуждать о допустимых пределах, нечеловеческом произволе и человеческом шовинизме, а я упорно продолжаю колотить железного попугая о спинку дивана.

Жизнь тоже. Продолжается.

P.S. Еще кое-что. Кое-что странное. Чертовски странное. Оборвался дельфин. Гоша. То ли шевельнулся, то ли от старта, так или иначе, стропы оборвались, дельфин свалился на пол. Одному мне его, конечно, не поднять было, и я вызвал из рундука Заскока. Вместе подняли. Но… Я…

Короче, ноги у Заскока были перемазаны синей глиной. С маленькими-маленькими рубиновыми малинками.

1

Читайте эту историю в книге Эдуарда Веркина «…», издательство «Эксмо». (Примеч. ред.)

Content

Эдуард Веркин
Звездолет «Черничная Чайка»

Остров последнего злодея

Глава 1 В «Батискафе»

Глава 2 Приготовления

Глава 3 Прибытие

Глава 4 Сахарный прах

Глава 5 Ты и долгопят

Глава 6 Заговор

Глава 7 Разделяй

Глава 8 Бунт

Глава 9 Победа

Глава 10 Четыре шага

Глава 11 Ведьмин круг

Черничная Чайка

Глава 1 Гримасы футурологии

Глава 2 Аврора Кошмар

Глава 3 Лагерь

Глава 4 Вся королевская рать

Глава 5 «Черничная Чайка»

Глава 6 Перетерп

Глава 7 Красная лопата

Глава 8 Война

Глава 9 Дух Воспитания

Глава 10 Водное перемирие

Глава 11 Сундук Мертвеца

Кошмар с далекой планеты

Глава 1 Авария

Глава 2 На Гоген

Глава 3 Драп и МоБ

Глава 4 Aurora Annihilation

Глава 5 Мегабык

Глава 6 Ежиные бега

Глава 7 Вещество-Г

Глава 8 Деревянский

Глава 9 В сторожке

Глава 10 Доказательства

Глава 11 Ведьмин глаз

Глава 12 Гуд бай, Гоген

Глава 13 Финал

1