Уиараго (Кондратий Татаришвили)

Мамлюк

Историческая повесть

АКАДЕМИЯ НАУК ГРУЗИНСКОЙ ССР

Институт истории и литературы

им. РУСТАВЕЛИ

Георгий ЛЕОНИДЗЕ

ЦЕННЫЙ ПАМЯТНИК ИСТОРИЧЕСКОГО ПРОШЛОГО

Всего сто с лишним лет отделяют нашу современность от конца эпохи мамлюков. Несмотря на это, многие явления и особенности истории мамлюков продолжают оставаться покрытыми мраком неизвестности и только в самое последнее время ряд важных вопросов, связанных с мамлюками, получает новое и правильное освещение. За последние десятилетия установлены многочисленные факты, касающиеся не только происхождения, но и значения и места мамлюков в сношениях народов и стран Ближнего Востока с остальным миром.

Доподлинно установлено сейчас, например, что мамлюки, властвовавшие в Египте со времен зрелого средневековья, а в Ираке на протяжении одного столетия (с середины XVIII до тридцатых годов XIX века) — преимущественно грузинского происхождения, что они имели военачальниками и командирами людей из своей среды, что грозная гвардия египетских султанов и дружины багдадских правителей ежегодно пополнялись новыми сотнями грузинских юношей, угонявшихся, не без помощи местных князей и помещиков, в неволю. Не говоря уже об Египте, где численность мамлюков достигала десятков тысяч, по сведениям видного иракского деятеля Талиба (по происхождению грузина), к концу господства иракских мамлюков их число в одном Багдаде достигало 1800 человек.

Можно считать установленным также, что иракские мамлюки, в основном, происходили из Восточной Грузии, а египетские — из Западной. И если деятельность иракских мамлюков не выходила за пределы тигро-евфратского двуречья, то египетские мамлюки, представлявшие большое и своеобразное явление мировой истории, сыграли в ней видную роль. Египетским мамлюкам благодаря их военной мощи удалось в 1250 году взять в плен всю армию крестоносцев во главе с Людовиком IX. Это фактически приостановило на столетия экспансию западноевропейских колонизаторов на Восток. Кроме того, мамлюки благодаря своему мужеству и отваге спасли Египет и прилегающие к нему страны от опустошительного нашествия монголов.

Как складывалась судьба грузин-мамлюков? Их похищали и угоняли в неволю внешние враги Грузии, нападавшие на обессиленную в непрерывных войнах страну. Кроме того их продавали в рабство свои же владетели — князья и помещики, которые в XVII–XVIII веках широко развернули работорговлю, обрекая простых людей своей страны на нестерпимые лишения и страдания. По сведениям ряда путешественников (Ламберти, Шардена и других), в доходах правителей провинций черноморского побережья, князей Гуриели и Дадиани, работорговля имела большой удельный вес. По их же свидетельству в сороковых годах XVII столетия через черноморские порты ежегодно вывозилось в среднем 4 тысячи невольников — людей, проданных в рабство. А Теймураз I, царь Картли и Кахети, описывая бедственное положение страны, отмечал, что мегрельский правитель Дадиани ежегодно продает в рабство 10–12 тысяч детей.

В 1716 году великий грузинский писатель и государственный деятель Сулхан-Саба Орбелиани встречался в портовых городах западного Средиземноморья и на острове Мальта с грузинами-невольниками и на их просьбы о заступничестве и спасении от рабства со слезами сочувствия и скорби отвечал, что разоряемая персидско-турецкими захватчиками Грузия похожа на горящий дом, из которого выбрасываются люди, что жизнь и на родине стала сущим адом.

Находившийся в 30-х годах XVIII столетия в плену в Стамбуле грузинский патриарх Доментий оставил такую запись: «Мне в услужение дали одного юношу, выкупленного у похитителя. Он — по фамилии Бониашвили из села Мухрани, плачет дни и ночи, не может забыть родину. Ни чем его не утешить. Горькая жизнь несчастного, оторванного от родины юноши еще более растравляет мои душевные раны. Сорок девять его ровесников, угнанных из Грузии, проданы на стамбульском рынке и отправлены в Египет и Алжир».

По свидетельству грузинского путешественника двадцатых годов XIX века Георгия Авалишвили, автора еще неизданного «Путешествия», много невольников-грузин встречал он в Анатолии, Египте и Палестине.

В одном из дошедших до нас писем, посланном в середине XVIII века из Моссула неким грузином, сообщается, что в Стамбуле он нашел проданную в рабство свою мать, в Диарбекире — брата, и отправляется дальше, в Багдад, чтобы разыскать сестер.

Целый ряд проданных в рабство или взятых в плен грузин, ставших мамлюками, благодаря своим способностям, таланту и личному мужеству заняли высокое положение на новых местах. Так, например, в истории Египта известен как выдающийся предводитель мамлюков Ибрагим-бей (Ибреим-бег), который был родом из грузинского села Марткоби. Это — похищенный в 1740 году лезгинами пастушок Шинджикашвили. Такова же судьба Дмитрия Бочолашвили, похищенного в 1780 году под Тбилиси и не раз перепродававшегося и попавшего наконец в руки багдадского властелина. В 1815 году он уже заменяет правителя Багдада Абдулла-пашу, а через два года, в результате совершенного им переворота, становится с согласия Порты правителем Багдада и, правя с 1817 по 1831 год, величал себя «государем Вавилона Дауд-пашой».

Он вел секретные переговоры с русским правительством, чем восстановил против себя султана Махмуда II.

Султанские войска захватили Багдад. Иракские мамлюки были истреблены, за исключением самого Дауд-паши, которого султан оставил, в живых, воздавая должное его мужеству и личным качествам.

А. С. Грибоедов в своих путевых записках отметил: «Дауд-паша прислал своего поверенного в Грузию, чтобы позволено было его матери прибыть к нему в Багдад. Но она, крепостная князей Орбелиановых, решительно отказалась от путешествия в мусульманскую землю и предпочла свое состояние в православном отечестве той пышной жизни, которая ее ожидала в Багдаде».

Вся эта причудливая история Дауд-паши, напоминающая сказку из «Тысячи и одной ночи», не представляет собой исключения, ибо многие мамлюки выдвинулись на политической арене в разных странах Востока. Превратности судьбы отрывали мамлюков от родной земли, но даже на чужбине многие из них стяжали себе славу, хотя жизнь почти каждого обрывалась трагически.

Тяжелой судьбе мамлюков посвящена в грузинской литературе историческая повесть Уиараго «Мамлюк».

* * *

Уиараго, что означает в переводе «безоружный», — псевдоним писателя Кондратия Давидовича Татаришвили (1872–1929), впервые выступившего на литературном поприще в девяностых годах XIX столетия. Обучаясь сначала в духовных семинариях Тбилиси и Киева, а затем на геологическом факультете Брюссельского университета, Уиараго не порывал связи с литературно-общественной средой своей родины, глубоко вникал в жизнь грузинского народа, живо интересовался его историческими судьбами. В творческом наследии К. Д. Татаришвили, составляющем два больших тома, видное место занимает историческая повесть «Мамлюк» («Мамелюк»), написанная в 1912 году.

Уиараго — уроженец Мегрелии, части Западной Грузии — хорошо знал богатый фольклор тех мест, где прошли годы его детства и отрочества. Являясь одним из ярких представителей критического реализма в грузинской литературе, разносторонне образованным деятелем своей эпохи, Уиараго, естественно, заинтересовался историей мамлюков, тем более, что страшный обычай торговли людьми, присущий феодально-крепостническому строю, был особенно распространен именно на черноморском побережье Грузии, в частности, в Мегрелии.

Вполне понятно, что Уиараго не мог опираться в своей литературной работе на богатые документальные источники, которые имеет в своем распоряжении современная историография, отсюда и печать некоторой исторической ограниченности на его повести «Мамлюк», что, однако, нисколько не умаляет ее значения, как первого грузинского беллетристического произведения на эту тему. Повесть «Мамлюк» поныне сохраняет свою художественно-познавательную ценность. Наряду с правдивыми художественными образами, созданными авторской фантазией, в повести выведены конкретные исторические личности.

Среди многочисленных новых источников, которыми мы располагаем ныне и которые проливают свет на историю мамлюков, можно назвать письмо упомянутого выше Дауд-паши своей матери, посланное из Багдада в 1820 году в Тбилиси и приобретенное в 1934 году мною для Государственного Литературного музея Грузии. Вот его текст в переводе с грузинского языка:

Ваш сын Дауд-паша шлет бесконечные приветствия и пожелание много раз видеться с Вами, мать моя, Мариам! При этом сообщаю, что твои письма, посланные через Арзрум и врученные мне поверенным Зубалашвили, дошли полностью. Я прочел написанное Вами и теперь о дворянстве Вашем пишу письмо господину главноначальствующему и посылаю его с Юсупом.

Когда он будет передавать письмо по назначению, следуйте и Вы за ним. То, что Вы пожелаете — лично доложите главноначальствующему. Сейчас пишу также Андрею Зубалашвили, чтобы он оказал Вам помощь в этом деле. Затем, если можно, не откажите мне в просьбе повидать меня. Приезжай, желаю тебя видеть. Не думай ни о чем другом, сколько хочешь пробудешь здесь, и как только Вы пожелаете, тотчас же я с большими почестями отправлю Вас обратно. Кроме того, много приветов шлю моему брату Шио, а также прошу Ваше милостивое сердце не забыть меня в своих молитвах. Человек появляется на свет и растит виноградную лозу для того, чтобы получить плоды. Вы так и поступили, но плодом не воспользовались. Я прошу у Вашего милостивого материнства, если можешь, не задержись с выездом и молись обо мне, сердечная мать.

Ваш сын государь Багдада

Дауд-паша

* * *

Много таких ярких доказательств неугасимой, неистребимой любви мамлюков к родине читатель найдет как в самой повести Уиараго, так и в исторических документах и материалах.

Георгий ЛЕОНИДЗЕ

19 июня 1959 г.

г. Тбилиси

МАМЛЮК

I

За селением Ушапати, вдоль реки Техури, пролегла меж двух хребтов довольно широкая долина. Она возникла в результате многовековой работы бурной реки, которая с незапамятных времен размывала тянувшиеся по обоим берегам горные склоны, покрытые густым лесом и кустами низкорослого лавра. Река создала эту ровную, как ладонь, долину, обогатила ее почву наносным илом и подготовила для человека прекрасные места под пашни и посевы.

И человек воспользовался щедрыми дарами природы: трудно найти здесь хоть клочок невозделанной земли.

Почти полтора столетия назад здесь колыхалась нива гоми[1].

Июль. По чистому бирюзовому небу спокойно плыло величавое светило, щедро посылая на землю свои живительные лучи. На широком поле повсюду виднелись крестьяне; сняв верхнюю одежду, они в одних рубахах, где в одиночку, где по двое или по трое, работали с мотыгами в руках. Оставленные кое-где для тени шелковицы, ясени и другие ветвистые деревья оживляли местность.

В одной части поля работали трое крестьян: один из них был совершенно седой, у второго уже начала пробиваться борода, а у третьего едва намечался пушок над верхней губой. Это были отец и сыновья.

— Живее мотыжьте, сынки! Эту полосу, даст бог, к обеду закончим, — крикнул старик, — видите, какой погожий выдался денек!.. Да сгинут бесследно все мучители наши и всех добрых христиан, как гибнут вырванные нами с корнем сорняки!

— Не пойму, отец, почему здесь столько сорных трав, — обратился к старику его старший сын Гиго, — ведь в прошлом году мы дважды пропололи этот чертов участок, и корешка от плевел не оставили, а нынче, гляди, они вновь накинулись на поле, словно татарская орда.

— Память у тебя дырявая, — перебил его младший брат Малхаз, — неужели забыл, что в прошлом году мы этот угол почти не тронули. А вон ту полосу, где растет старый ясень, мы дважды хорошо пропололи, и теперь там, пожалуй, только придется разредить густую поросль гоми.

— Верно говоришь, сынок, — подтвердил отец, — мы в прошлом году не сумели толком прополоть все поле: покоя не давали эти безбожники, ненавистные господу и людям. Хоть и седа моя голова, слабы стали руки и ноги, однако и мне пришлось идти воевать в Имеретию. Пресвятая богородица, — и старик поднял глаза к небу, — порази наших врагов, всех тех, кто затевает бесконечные смуты, кто устраивает резню между братьями! Даруй, господи, победу имеретинскому царю Соломону… И задал же он жару неверным в хресильском сражении… немало перебил басурманов, а изменника Левана Абашидзе прикончил, как собаку.

— Да, тогда и мне пришлось две недели потерять: помогал мастеровым чинить седла для уходящих в поход, — словно оправдываясь, сказал Гиго. — Ох, и много же пришлось помять вонючих ремней, будь они трижды прокляты! А поле у нас так и осталось непрополотым, и придется теперь потрудиться вдвойне.

Все трое ловко взмахнули мотыгами, и острая сталь снова вонзилась в пропитанную илом землю.

— По правде говоря, пора обедать, — заметил Малхаз.

Старик защитил ладонью глаза и поглядел на солнце.

— Да, до полудня уже недалеко, — неторопливо проговорил он и, прервав работу, облокотился на мотыгу. Ведь Ивакий и Филуи уже пошли в село, чтоб охранять женщин, несущих нам обед. Должно быть, они скоро придут, если только провожатые не запоздали… Да и собрать всех сразу трудно — один занят тем, другой — этим… А тут еще и болезни людей одолели. Мать Кучу больна, ее невестка Майя занята детворой, и ей, верно, трудно освободиться вовремя. Жена Биты тоже занемогла… А ваша несчастная мать… О, горе мне!.. Обед у нее, должно быть, уже давно готов, но не могла же она одна пойти… Надо дожидаться других.

— Проголодался, парень, — подшутил Гиго над Малхазом. — Ну-ка, глянь, вот и наши идут!

И в самом деле, на дороге, пролегающей по берегу Техури, показались двое мужчин с ружьями, а следом за ними — около пятнадцати женщин с корзинами на плечах.

Выйдя в поле, каждая из женщин направилась к своим близким. К старику с сыновьями подошла худощавая, средних лет крестьянка с гордым и решительным лицом. За ней еле поспевал мальчуган лет семи-восьми. Он нес на плече довольно большой кувшин, но, несмотря на это, шагал бодро и уверенно и если не опережал мать, то во всяком случае и не отставал от нее.

— Кто это? Кто это идет? Мой сынок, мой Хвичо, радость моя? — уже издали ласково приветствовал мальчика старик. — Сынок мой ненаглядный, а не растерял ли ты своих коз?

— Покоя мне не дал наш мальчик, заладил: возьми да возьми меня в поле. Как пригнал коз, не переставал хныкать. Но, по правде говоря, он помогал мне — тащил кувшин от самого дома, — с улыбкой проговорила женщина.

Под раскидистой шелковицей женщина сняла с плеча корзину и вытерла лицо пестрым ситцевым платком.

— Хорошо, сынок, хорошо, сердце мое! Но, смотри, мой милый, береги коз, не то у нас не будет ни сыра, ни мацони… которое ты так любишь!.. — ласково проговорил отец, оставив работу и направляясь к шелковице.

Все уселись в тени дерева.

Мать достала из корзины каштановые и буковые листья и расстелила их на земле вместо скатерти. Затем она разложила недавно вынутое из котла, еще теплое гоми с воткнутыми в него кусочками сыра. Самый большой кусок она положила отдельно.

— А чалам-калами[2] не принесла? — спросил старик жену. — И почему так запоздала? Твои сыновья уж было подступили с ножом к горлу. Сама понимаешь, молодые они и время еды не пропустят, — шутливо заметил старик. — Эх, старуха! Подобралась ко мне старость, так ты уж и в грош меня не ставишь… Но берегись!.. За долгой засухой, как известно, следуют гром, молния и ливень!..

— Ой, чтоб тебе… Уже одной ногой в могиле, а все глупости болтаешь, — пробормотала жена, смущенно улыбаясь, и, чтоб прекратить этот разговор, добавила: — А про чалами как я могла забыть? — Она нагнулась к корзине. — Вот тебе и чалами. Почему я опоздала, спрашиваешь? В такое проклятое время благодари бога, что хоть поздно, да пришла. В одной семье больной, другому надо пшено молотить на княжеском дворе, третьему там же ткать шерсть. А пока все соберутся, время и летит. Потом надо дожидаться охраны. Господи, разве это жизнь? Доживем ли до того дня, когда можно будет без страха носить в поле обед? А переправиться через эту разлившуюся реку — что чуму осилить. Лодка-то не больше корыта, как всем в ней уместиться? Вот и ждешь.

— Хватит, хватит, дорогая, чего сыплешь словами, как дьякон Саба? — шутливо сказал старик. — Мы ведь с тобой всегда с полуслова друг друга понимаем. Эй, сынок, Хвичо, налей мне в чалами соку благословенной виноградной лозы. Если не промочу горла, куска проглотить не сумею.

Бойкий мальчик с блестящими глазами и острым подбородком достал из горлышка кувшина пробку из зеленых листьев и наполнил чалами вином гранатового цвета.

Старик взял полную чалами, поднял глаза к небу и торжественно произнес:

— Хвала тебе, всевышний, хвала! Будь нам покровителем, утверди мир на нашей земле, положи конец вечным спорам и распрям между господами! Порази, боже, неверных и возвеличь христиан. Даруй победу царю Соломону и направь ко благу все его дела. Да здравствует он долгие дни! Знаете, сыны мои, оказывается, царь издал приказ: если кто осмелится продать в Турцию пленника, будь продавший лицом гражданским или духовным, царь не пощадит его и велит ослепить… О-ох, душу отдам за гибкую лозу, за сладостные гроздья, давшие этот сок! — закончил старик, осушив чалами и проводя рукой по усам и бороде, чтобы смахнуть с них капли вина.

Наработавшиеся крестьяне с аппетитом принялись за еду. Маленький Хвичо уселся рядом с отцом и братьями и, хотя он уже пообедал дома, однако, следуя примеру старших, с таким же удовольствием отправлял в рот кусок за куском, словно не ел три дня.

— Кто это может быть, сынок? Ну-ка, посмотри, Гиго, кто это может быть? Что это за всадник мчится по дороге? Эх, как летят годы! Даже видеть стал хуже. Ведь не так давно мог за полсотни шагов попасть в яйцо, подвешенное на ветке, — с горечью вспоминал старик, — а теперь конного от пешего с трудом отличаю…

Гиго и Малхаз пристально всматривались во всадника.

— Кто бы это мог быть?.. Да это никак Мурзакан Ревия? — воскликнул Гиго.

— Конечно, Мурзакан. Он, чудак, и зимой и летом носит бурку, — засмеялся Малхаз.

— Мурзакан Ревия? Ну, женушка, осталось ли еще гоми? А с сыром как? — спросил старик.

— Гоми, пожалуй, чогана[3] два будет, а вот сыра маловато. Да и не для такого гостя это угощение!.. Посовестись, не вздумай приглашать, — встревожилась жена.

— Не твоего ума это дело, глупая!.. Сынки мои, я хочу угостить Мурзакана вином. Надеюсь, не откажется… Э-хе-хе, ну и устал же я!.. — кряхтя, проговорил старик и неторопливо поднялся навстречу гостю.

Через минуту-другую породистый скакун остановился возле развесистой шелковицы.

— Прости за дерзость, батоно[4] Мурзакан, — извинился старик, — но ты рос в нашей семье и, я надеюсь, не оскорбишь свою кормилицу, да и мои седины почтишь и разопьешь с нами чалами вина.

— С удовольствием, мой дорогой Тагуи. Я рад, что вижу тебя и всю твою семью в добром здравии. Премного благодарен за приглашение, — ответил гость и сошел с коня. Скинув с плеч бурку, он бросил ее на седло и с усмешкой сказал: — Складывать ее, проклятую, лень, вот и таскаю все время на себе. Что поделаешь?!.. Такому непоседе, как я, без бурки не обойтись!

— Правильно, князь, да продлит бог твои дни! Ты, верно, слышал, есть такая поговорка: «Если тебе надоело носить бурку, привяжи ее хоть к сохе, но волочи за собой!..» Прошу не побрезговать нашей едой, батоно! — почтительно пригласил гостя Тагуи.

— Я жду твоего приветственного слова, — сказал Мурзакан, приосанившись. Он был высок ростом и плечист. За спиной у него висело великолепное ружье стамбульской работы. Один пистолет был заткнут за широкий пояс сзади, а второй висел спереди. На боку болталась шашка. Лицо у гостя было смелое и веселое.

— Нет, нет!.. Жизнью твоей клянусь, не достоин я такой чести! — воскликнул старик.

— Очень тебя прошу, — настаивал Мурзакан.

— Нет, клянусь жизнью моих детей!

Кое-как после долгих уговоров и упрашиваний Мурзакан, наконец, согласился первым приветствовать Тагуи. После этого гость снял ружье, прислонил его к стволу шелковицы, где стояли еще два ружья — Тагуи и Гиго, и присоединился к полдничавшим крестьянам. Он взял еще теплого гоми, положил на него кусок свежего сыра-сулгуни и начал с аппетитом уписывать угощение, не отставая от других.

— Прости, батоно!.. Покарай меня господь… разве мы достойны приглашать тебя? И как решился на это мой выживший из ума старик?! — извинялась перед гостем жена Тагуи Мзеха.

— Не говори так, кормилица! — воскликнул Мурзакан. — Отведать этого замечательного гоми и белоснежного сыра не отказался бы и сам светлейший князь Дадиани. Да не лишит нас господь этих благ, а об остальном не беспокойся, дорогая. Что может быть лучше такого угощения?! — воскликнул Мурзакан, не переставая жевать.

— Лучше бы мне окаменеть! Если бы я ожидала такого гостя, зарезала бы курицу…

— Будет тебе, жена! Курицу? Может, еще яиц в придачу захочешь?.. Хватит с нас и того, что имеем. Мурзакан — свой человек, не осудит. Не то что гоми, но будь у нас одна сухая корка и вот этот богом благословенный напиток, — муж указал рукой на кувшин с вином, — я и тогда не постыдился бы пригласить гостя, хотя бы это был сам сын божий, представший на моем пороге.

— Верно, верно, мой Тагуи! Коли есть вино, значит все в порядке! А вино у тебя всегда замечательное!.. Это, по-моему, оджалеши!

— Не посмею тебя обмануть, Мурзакан, ведь ты воспитанник моего дяди Уту и тетки моей Татии, дворянский сын, кому, как не тебе, знать толк в вине. Клянусь детьми, оджалеши тут примешано, но большая часть — от лозы панеши.

— Клянусь покойным отцом, это вино не уступит лучшему оджалеши. Ты прав, говоря, что я умею разбираться в винах… Дай отведать кому хочешь, и всякий скажет, что это — оджалеши.

— О дорогой Мурзакан, — оживился старик. — Настоящее оджалеши я выдерживаю в квеври[5], предназначенном ко дню архангела Гавриила, да будет благословенно его имя! Хочу после праздника девы Марии отправиться на богомолье. Вот если бы ты тогда к нам пожаловал, это бы поистине была господня милость. А теперь что? Ведь права моя глупая баба: не смел я сегодня приглашать такого гостя. А я уговорил тебя участвовать в нашей трапезе. Это с моей стороны большая дерзость!

— Превеликая дерзость! — весело поддразнил его Мурзакан. — Где тебя научили этим абхазским церемониям? Главное — радушие хозяина, а не обилие мясных и всяких других блюд. Признаться, я давненько не едал так вкусно. Гостеприимство у вас в роду. И горькая редька, предложенная тобой, покажется сладкой, дорогой мой Тагуи, — сказал гость и поднял чалами, полную вина. — Пусть господь и святой Георгий даруют долголетие тебе, супруге твоей и детям. Да избавит тебя бог от пожара и других напастей. Ну и вино! Какое оджалеши может с ним сравниться. Если где-нибудь найдется лучшее, пусть оно будет проклято богом. А цвет-то каков — словно чистый гранатовый сок! Будь благословенна лоза, давшая это вино! — закончил Мурзакан и осушил до дна чалами.

— Будь благословенна! — повторил и старик.

— Что, Тагуи, этот малыш тоже твой?

— Да, батоно, мой сынок, — ответил Тагуи и ласково взглянул на мальчика.

— Вот так старик! Отличился… в такие годы… — шутливо заметил гость.

— В этом ее вина, батоно. «Ты уж стар и немощен!» — вечно попрекала она меня. Вот я и показал, какой я старик, хе-хе-хе!

— Пропади ты пропадом! Засыпать бы землей твой проклятый рот! — с негодованием отозвалась жена и, покраснев, отступила за шелковицу.

Гость расхохотался. Улыбались и сыновья Тагуи.

— Это что! Я еще покажу себя! Дайте только кончить прополку! — весело воскликнул Тагуи.

— Ничего, дорогая кормилица, не смущайся! Он только шутит… Благодарение господу, твои сыновья — настоящие Тариелы[6], пусть только кто посмеет — они ему нос отгрызут! — зубоскалил гость.

— Чтоб он не дождался праздника пасхи! — проворчала Мзеха.

— Оставим этот разговор, мамка! Уж не говоря о других, тебя и младший твой сумеет защитить. Он чуть что — зацепит папашу петлей за ногу. Правда, малыш? — шутливо спросил гость.

Мальчик повернул к Мурзакану улыбающееся лицо, а потом вопросительно взглянул на отца.

— Сынок меня не подведет! — Тагуи погладил ребенка по голове.

Все развеселились, и трапеза продолжалась.

— Скажи, князь, что нового на свете, — ты ведь повсюду бываешь? Кажется, немного полегче стало. Неужто смилостивился господь, да будет благословенно его имя. — Старик перекрестился. — Правда ли, что помирились наконец Дадиани и царь?

— Говорят, что так, да и по всему это чувствуется, — серьезным тоном ответил Мурзакан. — Пока что наш Отия Дадиани предан царю. Лишь бы черт его не попутал и не заставил изменить присяге, а сейчас он правду сказать, очень помогает царю. Да и князь Гуриели обмяк и уже не опасен. Только рачинский эристави — Ростом — все еще упрямится и вставляет палки в колеса. Никак не может утихомириться это чертово отродье! Но, если царю Соломону удастся нанести поражение и Ростому, верь, Тагуи, что в нашем краю установится такой же мир и спокойствие, как у Ираклия в Карталинии и Кахетии.

— Ты говоришь о царе Ираклии — о том самом, о котором народ поет в песнях?

— Именно о нем. Его прозвали «Маленьким кахетинцем», — пояснил Мурзакан.

— Я готов душу за него отдать! — восторженно воскликнул старик.

Молодые перестали есть и навострили уши.

— Царь Ираклий, дорогой Тагуи, — многозначительно проговорил гость, — ниспослан небом. Где только ни двинул он рукой, всюду обратил в прах неверных — и лезгин, и кизилбашей, и османов! А какие чудеса он творил в Индии!.. Стоит ему сесть на коня, выхватить шашку из ножен, гикнуть и налететь на врага… за ним и взгляд человека не поспеет!..

— Вот молодец! — не удержались сыновья.

— Боже, даруй ему победу! — с глубоким чувством произнес старик и поднял полную чалами. — Помоги, господи, одолеть неверных всякому, кто сражается против них, кто утверждает мир на земле; помоги утешителю бедняка крестьянина, заступнику вдов и сирот; помоги тем, кто взвешивает все на весах справедливости, Господи, дай нам дожить до того дня, когда можно будет выходить в поле без оружия, когда жена сможет без охраны приносить мужу обед, когда мы не будем испытывать ни притеснений, ни страха.

— Аминь, аминь! — заключил гость.

Тагуи осушил чалами и поднес вино Мурзакану:

— Батоно Мурзакан, желаю тебе много лет здравствовать. Да продлит бог твою жизнь. Ты не похож на других дворян, которые грабят народ, потому-то я всем сердцем люблю тебя.

— Спасибо, мой Тагуи. Если вникнуть, мы живем сейчас куда спокойнее, чем годиков пять тому назад. Уж на что я, кажется, не робкого десятка, да и достаточно ловок, но, признаться, не отваживался раньше выходить из дому без пистолета. А теперь кое-где, может быть, и случается что-нибудь, а в общем живем спокойно. Царь издал приказ строго карать тех, кто похищает людей и продает их в рабство.

— Слышал, слышал, батоно Мурзакан, — радостно откликнулся старик.

— Знаешь, Тагуи, если наш Отия Дадиани или его сын Кация не изменят царю Соломону, да еще и князь Гуриели будет с ним дружен, то царь не только обуздает князей, затевающих внутренние распри, но и выгонит из страны османов. Верь, что Соломон отобьет у неверных Кутаиси, а возможно, очистит от них и Поти. Да поможет нам в этом всевышний, — закончил гость и осушил чалами.

— Дай-то бог! Тогда не придется с этим таскаться в поле, — указывая на ружье, сказал старик.

— Да, так и будет, если господь не призовет к себе царя Соломона. Я хорошо знаю, как обстоят дела. Не зря трижды побывал в походе…

— Мурзакан, дорогой, ты участвовал в прошлогоднем хресильском сражении? — спросил старик.

— Конечно. Там-то и изуродовали мне палец, — ответил Мурзакан, показывая левую руку, на которой вместо указательного пальца торчал обрубок.

— Ой, сынок!.. — горестно проговорила Мзеха.

— Ну, это пустяки! Я попал в такую перепалку… думал, живым не выберусь!.. Вот когда наши, с помощью бога, покрыли себя славой. О-о!.. Очень важно, мой Тагуи, чтобы народ был сплочен и единодушен: тогда воинство народное непобедимо. Еще никогда не были так единодушны имеретины и мегрелы, как в хресильском сражении. Потому и разбили мы тогда врага наголову… Да какого врага!.. Османов было больше, чем волос на голове, а тыл их подкрепляли ослепленные враждой изменники с предателем Леваном Абашидзе во главе. Но, слава богу, мы задали им жару!.. Внутренние раздоры губят нашу страну, Тагуи… А если мы будем едины в делах и помыслах, то пусть даже на одного нашего воина пойдет десяток врагов, он сумеет расправиться с ними.

— Но кто, дорогой Мурзакан, зачинщик всего? Опять тот же Дадиани, его придворные, князья, Чкондидели. Ведь не будь этого, клянусь архангелом, ни я, ни какой другой окрибец[7], сеятель и пахарь, никогда не убивали бы друг друга. А против внешнего врага мы подымемся все, как один! Так говорю я — простой крестьянин. Ты можешь даже обидеться на меня за эти слова, но смуту и разногласия затевают обычно большие люди, — уже горячась, произнес Тагуи.

— Чего обижаться? Меня радует, что ты со мной откровенен, — одобрил его искренность Мурзакан.

— Истинная правда, да возрадуется отец мой в обители райской! — воскликнул Тагуи. — У нас, у простых людей, нет причины враждовать друг с другом. Как-то раз, в дни моей молодости, я и покойный Коча Давитая попали в горы. Заглянули в хату одного бедняка… какая там вражда! Он так обрадовался нашему приходу, словно из турецкого плена вернулись его пропавшие без вести братья. Принял с почетом, от всей души старался нам угодить и даже проводил до соседнего села. Ну, а я сам? Скажу без всякого хвастовства — оно гроша медного не стоит, — если зайдет ко мне любой незнакомый человек, разве стану я с ним враждовать? Напротив, никому не дам его в обиду, хоть бы с жизнью пришлось распрощаться… Вот что недавно со мной приключилось… — начал оживленно рассказывать Тагуи. — Выглянул я как-то из окна и вижу — к моему дому подъехали два всадника. Я сразу понял, что они с тбилисской стороны: седла у них особенные, без задней луки, закругленные.

— Знаю, не раз случалось видеть, — заметил Мурзакан.

— Пожаловали, значит, гости. Я так был рад, словно мой родной отец, Цеквая, вернулся с того света. Но оказалось, что, привычные к хлебу, они в рот не берут гоми. «Ну, дорогая женушка, изворачивайся как-нибудь!» — говорю своей старухе. У бедняжки нашлось две-три горсти белой муки, припрятанной для просфоры. Я велел ей испечь хачапури. Благодарение архангелу Гавриилу, нашлось и еще кое-что. Правда, с хлебом было туговато, а так — всего вдоволь. Гости мои были парни на славу. Они так развеселились, так благодарили меня и такое «Мравалжамиер»[8] спели — а поют они протяжно, торжественно, что всех наших, от мала до велика, в восторг привели. Быть может, я рассказал это не совсем к месту, но повторяю, что вражду и распри сеют сами господа, а мы, землепашцы и сеятели, друг другу никогда врагами не будем. Пусть сгинут зависть и злоба в нашей стране! Выступим как один против насильников, только тогда прекратится торговля нашими несчастными братьями, — с горечью произнес Тагуи. — Да хранит тебя господь, дорогой Мурзакан, ты обласкал старика… Если бы среди дворян нашлась сотня-другая таких, как ты, наши дела пошли бы иначе.

— Благодарю, благодарю тебя, Тагуи.

— Да хранит тебя архангел в дороге, — пожелал хозяин гостю и снова осушил чашу. — О-о! А вино действительно хорошее — это и богу известно. Долгой тебе жизни и удач, Мурзакан!

— Да поможет тебе господь. Долгой жизни твоим детям, а тебе — дожить до их свадебных венцов. За ваше здоровье, ребята! — крикнул гость молодым людям.

Гиго и Малхаз поблагодарили Мурзакана. Он выпил вино и передал чалами Гиго. Юноши вновь поблагодарили гостя и тоже осушили по чалами.

— Батоно Мурзакан, в прошлом году и мне чуть было не довелось участвовать в хресильском сражении, — сказал старик. — А как ты думаешь? Поплелся и я с моим ружьишком. Мы подошли к реке Цхенис-Цхали, но, как узнали, что царь и Дадиани одержали победу, повернули назад.

— Ой!.. Нашли, кого брать на войну… Видно, ума у них не больше, чем у тебя, — насмешливо заметила Мзеха.

— Эх ты, дурная баба! Ведь я остановил бы своим телом хоть одну вражескую пулю, а свою, быть может, израсходовал бы на врага.

— Ну что ты, что ты, кормилица! Тагуи — отличный стрелок, — возразил Мурзакан. — Помню, поутру, на пасху, после заутрени, мы вешали на липу красное яичко и состязались в стрельбе. И не раз его меткая пуля попадала в яичко… Я был тогда малышом и рос в зашей семье.

— Много раз я вспоминал тебя, столько пасхальных дней желаю моим детям, — сказал Тагуи.

— В хресильском бою, говорят, прославился Хутуни Шарашия, — скромно заметил Гиго.

— Истинная правда! — подтвердил Мурзакан. — Хутуни, царство ему небесное, был не человек, а настоящий дэв[9]. Врезавшись с обнаженной саблей в ряды османов, он, словно свеклу, изрубил десятка полтора аскеров, но и сам пал за народное дело.

— Да святится его прославленное имя, — благоговейно произнес старик, наполнил чалами, наклонил ее и по древнему обычаю окропил вином кусок гоми.

Все выпили за упокой души Хутуни.

— Ну, будет, уважаемый Тагуи, — сказал Мурзакан.

— Еще одну чалами, дорогой. Вина достаточно, батоно!

— Пусть никогда не иссякают твои запасы. А нам не подобает пить больше. В разгар полевых работ мы с тобой, Тагуи, пожалуй, и так перехватили. Да хранив пресвятая дева Мария тебя и всю твою семью, — пожелал старику гость, налил немного вина в свою чалами, выпил и поднялся. — Очень тебе благодарен, Тагуи. Давно я не едал так вкусно. Да пошлет бог изобилие твоему дому!

— Пусть господь бог накажет меня грешную за то, что мы дерзнули пригласить тебя, батоно, — снова начала оправдываться Мзеха.

Мурзакан еще раз поблагодарил хозяев, закинул ружье за спину, вскочил на коня и уехал.

Мзеха с Хвичо, присоединившись к женщинам, приносившим в поле обед, в сопровождении охраны двинулись обратно в село.

— Хвичо, будь осторожен, — поучал мальчика Гиго, — один не выгоняй коз на пастбище и не отходи далеко от дома. Около пустоши Беко — высокая бузина, там корма на полсотни коз хватит… Не будь озорником и не разоряй птичьих гнезд.

— Будь умницей, сынок, моя радость! — напутствовал мальчика и отец.

II

Пообедав, Тагуи и его сыновья вздремнули в тени шелковицы. Но едва солнце начало садиться, они быстро встали и вновь принялись за работу.

Наступила предвечерняя пора. На зеленую волнующуюся ниву глядело бирюзовое небо. Нигде не было видно ни облачка. Воздух, казалось, застыл — не ощущалось ни малейшего дуновения ветерка.

— Ну и чертовская жара! Того и гляди задохнешься. За хороший прохладный ветер стоило бы отдать тысячу марчили![10] — мечтал вслух младший брат, Малхаз.

— Действительно, сегодня душный день! — согласился Гиго.

— Да, дети мои, жара нынче страшная, — подтвердил старик. — Правда, для нас это мучительно, но зато для урожая бесценно. Даже господь бог бессилен угодить всем! Что приятно нам, то может повредить урожаю, а что полезно урожаю, неприятно нам.

— Эх! Ничего не поделаешь, — вырвалось у Гиго, — терпели раньше, потерпим и теперь. Иначе нечего будет жевать. Ну, братец! — крикнул он Малхазу и взмахнул мотыгой.

Малхаз последовал его примеру. Не отставал от молодых и старик. Вновь послышался мерный звон мотыг.

— Закончим как-нибудь эту полосу, сынки, а уж после отдохнем. Изводить себя тоже не годится, — сказал Тагуи.

— Жару-то я перетерплю, но сегодня мне что-то нездоровится: все тело ломит, словно меня поколотили, — пожаловался Гиго.

— Лежал, должно быть, неловко на твердых комьях, да так и уснул, — объяснил старик.

— Нет. Мне не по себе с утра, чувствую какую-то тяжесть во всем теле. Боюсь, опять начнет трепать лихорадка…

— Тише, тише! — прервал брата Малхаз. Он прекратил работу, оперся о мотыгу и стал прислушиваться.

— Что, сынок? — тревожно спросил старик.

— Слышу какие-то крики…

Все трое насторожились.

— И я как будто тоже что-то слышу, — подтвердил Гиго.

— Кажется, собака лает, — заметил Тагуи.

— Да. И собака лает.

Другие крестьяне тоже перестали работать и прислушались. Из села действительно доносился какой-то шум, Слышался крик женщин.

— Ай-ай-ай! Скончался кто-то, — нерешительно заявил Малхаз.

— Может быть, скончалась мать Кучу? Несчастная! Она совсем дряхлая, — заметил Тагуи. — Когда я был еще малышом, она уже имела пятерых сыновей. А что такое человек? Всего лишь бурдючок с кровью. Много ли ему нужно, чтобы умереть?

— Нет. Я еще вчера видел мать Кучу. Она и не собиралась умирать, — задумчиво промолвил Гиго. — Возможно, что-то произошло в соседнем селе: скончался кто-нибудь, вот и вопят женщины.

Крики усиливались. Теперь уже ясно доносились вопли и плач женщин. Одна из них причитала особенно пронзительно и жутко.

Сыновья узнали голос матери.

— О, горе, горе нам! Что-то неладное стряслось! — воскликнул Гиго, выронив из рук мотыгу. Он побежал к шелковице, схватил ружье и кинулся к селу. Тагуи и Малхаз побежали за ним. Другие крестьяне тоже побросали мотыги и взялись за ружья. Некоторые надевали на бегу архалуки[11], другие, схватив оружие, бежали без верхней одежды, в одних рубашках.

По противоположному берегу реки, крича и стеная, бежали несколько женщин с распущенными волосами. Особенно душераздирающе вопила Мзеха.

— Сынок, дорогой, дорогой сыночек! Лучше бы умерла твоя мать, сынок Хвичо!.. По-мо-ги-те!..

— Что произошло? Что случилось? Только что мой мальчик был со мной! — кричал Тагуи, подбежав к реке; но голос старика оборвался, колени у него задрожали, и он упал.

Крестьяне кинулись в воду и с гиком устремились к противоположному берегу.

Через полчаса все село было на ногах. Вопли и причитания женщин, собачий лай и голоса мужчин слились в оглушающий шум. С конца селения донесся ружейный выстрел, затем второй, третий.

* * *

До захода солнца оставалось немного времени. С запада ощутимо повеяло прохладой. На небе кое-где появились облака.

Небольшой двор Тагуи Абедия был полон народу. В закопченной деревянной пристройке толпились женщины, оглашавшие окрестность плачем и воплями.

Мужчины, почти все старики, сидели во дворе под яблоней. Они с гневом и горечью обсуждали происшедшее.

Жена Тагуи, Мзеха, никак не могла успокоиться. Щеки ее были исцарапаны в кровь, она рыдала. Женщины тщетно пытались успокоить ее.

— Мой сынок Хвичо, сыночек Хвичо… Лучше бы ты вырыл мне могилу!.. Куда бежать, где тебя искать, кто поможет твоей несчастной матери?! — причитала отчаявшаяся женщина.

— Мзеха, Мзеха, успокойся, голубушка. Мы ведь пока не знаем, какие будут вести. Все наши, у кого только есть оружие, преследуют похитителей. Да еще многие присоединятся к ним по пути. Только безбожник, лишенный сердца, мог совершить такое злодеяние. Но не сумеет же разбойник взлететь на небо! Непременно догонят его и отобьют мальчика, — утешала Мзеху хорошо одетая женщина, по-видимому, жена какого-то дворянина.

— Сынок мой, Хвичо! Сынок Хвичо, надежда моя! — причитал Тагуи. Окрестив руки на груди, обнажив голову, он бессмысленно метался по двору.

— Вот тебе и успокоение в стране! Видно, нет нам спасения. Лучше уж всем погибнуть разом! — горестно твердил лысый седобородый крестьянин.

— Лучше смерть, чем такая собачья жизнь! — подтвердил второй.

— И зачем в нас вселяют пустые надежды, — вновь проговорил лысый старик. — Недавно я побывал в Накалакеви, во дворце Тайни Батонишвили. Там находился в то время придворный Герия. «Ну, как, Учардия, вам живется?» — спросил он меня. «Э-эх, разве наше существование можно назвать жизнью? Хватают, как кур, и продают в Турцию…» А он ответил: «Нет, Учардия, так было в прошлом. А теперь у нас спокойно».

Во дворце было десятка два крестьян, и все слышали слова Герия. «Напрасно вы боитесь, — уверял он, — не только душу человеческую, но и козлиного ушка теперь не потеряете. Дадиани и царь сговорились и поклялись на кресте и евангелии, что не дадут продавать невольников в Турцию».

Все мы, крестьяне, перекрестились и возблагодарили всевышнего. «Будьте спокойны, не опасайтесь ничего!» — чуть ли не пять раз повторил нам Герия.

— И это сущая правда, клянусь жизнью моего господина, — хриплым голосом продолжал другой старик. — Уже вторая пасха прошла с тех пор, как паше селение действительно не потеряло и козлиного ушка. А то, что произошло сейчас, должно быть, вызвано личной враждой.

— Кто и за что может питать вражду к злосчастному Тагуи? Второго такого добросердечного и правдивого человека у нас, пожалуй, и не найдешь! — заговорил старик.

— Сынок Хвичо, сынок Хвичо, сынок Хвичо!.. — доносились скорбные причитания Тагуи.

— А знает ли о похищении князь? — спросил один из крестьян.

— Как же!.. И очень оскорблен. «Это издевательство, — сказал он, — не только над Тагуи, но и надо мной. Я не буду Вамехом, если не проучу похитителя!» Князь послал вдогонку за разбойниками своего сына Тариела, — сказал лысый старик.

— Значит, надежда еще не совсем потеряна.

— Тагуи, дорогой, подойди ко мне, — сочувственно обратился к старику лысый Учардия. — Не так страшен черт, как его малюют. Сам Тариел Батонишвили преследует злодея, все крестьяне, кто только в силах, отправились в погоню. Неужели проклятый провалится в преисподнюю? Успокойся!.. Ты обычно утешал других, отчего же сам так падаешь духом?! — повысил он голос.

— Сынок Хвичо, сынок Хвичо, лучше пусть умрет твой отец! — с горечью воскликнул Тагуи и расплакался. — Лучше бы ты убил меня, творец! Малыш был сегодня со мной, притащил большой кувшин вина. Он пришел с матерью. Если бы вы видели, как бодро он шагал, вы бы диву дались, — вопил Тагуи. — Рожденный в проклятый день, я всегда боялся беды. Но что мне оставалось делать, христиане?! Не мог же я держать ребенка в подвале, чтобы его не похитили. Не видеть света божьего или быть похищенным — не все ли равно? До каких пор нам прятаться! «Нельзя же, думал я, заставить такого парня, как Малхаз, отрываться от работы, чтобы пасти коз!», и посылал с козами малыша — он так хорошо пас их!.. Ой-ой, сыночек!.. Лучше бы умер твой отец… Ох-ох-ох!.. Князь Дадиани меня терзает, помещик меня терзает, меня терзают неверные и православные… А где бог? Где справедливость? Чем мне утешиться, горемычному?.. Мой мальчик! Я видел тебя сегодня в последний раз! Если тебе даже суждено долго жить, вырасти и найти свое счастье, я не узнаю этого… Обездоленный старец, я сойду в могилу несчастным. О, горе мне, горе! — причитал Тагуи, ударяя себя кулаком по голове.

Вокруг все рыдали. Никто не находил слов утешения. Каждого словно жгли пылающие уголья.

— Тяжки грехи наши, господи! — слышались скорбные жалобы.

— Великий боже! Почему ты от нас отступился? — скорбно проговорил молчавший до сих пор глубокий старец, подняв руки к небу. — Чем мы грешны перед тобой, да будет благословенно имя твое! Три дня в неделю я работаю в доме князя, а то, что я добываю за другие три дня, у меня отнимает всякий, кому не лень. Отбирают у меня коня, корову, отбирают кур… Сколько ни кляни дьявола, ничего не поделаешь!.. Господи, сделай так, чтобы хоть детей не похищали у нас и не продавали в рабство! Люди добрые, — обратился старик к крестьянам, — много лет я прожил на свете, помню чуть ли не сотню праздников пасхи, но одного года не было такого, чтобы нас не преследовал страх. Теперь еще что… Если бы вы знали, если бы вы только знали, в каком страхе жили бедняки сорок — пятьдесят лет тому назад!.. Людей прямо из постели похищали. Просто непонятно, как наш несчастный народ уцелел?! Со дня рождения я знаю только страх.

— Сынок Хвичо, сынок Хвичо!.. — продолжал причитать Тагуи.

— Успокойся, успокойся, не теряй надежды, — обратился к несчастному отцу длиннобородый седой старик с мужественным лицом. — Меня два раза похищали в детстве, но, видишь, я с вами и надеюсь, что меня похоронят на нашем старом кладбище.

— Верно, Сепане! Тебя ведь дважды похищали, — несколько оживившись, подтвердил кто-то.

— Да, дважды! Похитители первый раз потащили меня вон туда, — старик указал рукой на запад, — а второй раз — в сторону владений Цулейскири…

— Гнали пешком?

— А то везли, что ли?.. Конечно, пешком! Я был уже подростком. Одному бы не удалось удержать меня в седле. Двое всадников меня и тащили… Все лесом да лесом… То спускали в глубокие лощины, то волокли в гору. Когда я вспоминаю об этом, то думаю, что человек все может вынести. Просто сам не понимаю, как я уцелел.

Хотя история этого похищения давно была всем известна, рассказ Сепане привлек общее внимание, Даже Тагуи почти перестал стонать и прислушался.

— Когда меня похитили, близилось время обедни, а до самого вечера я не имел ни минуты отдыха и ни куска во рту. Добрались мы до Теклати и заночевали там в чьем-то доме. Очутившись под крышей, я немедленно свалился и уснул мертвым сном. Еще не рассвело, когда меня разбудили, дали немного поесть и тут же посадили на лошадь, привязав ноги к стременам. Руки мне оставили свободными и кляп изо рта вынули — он был уже не нужен: если бы я даже начал взывать о помощи, никто бы не обратил внимания на мои крики.

— Постой! А похитители были наши единоверцы? — поинтересовался кто-то.

— Конечно. Разве турок посмел бы пробраться в село, чтобы украсть ребенка? Турки сидят вон там — в крепостях! Я схитрил: состроил веселую рожу, словно примирился со своей участью. Поэтому, когда мы подъехали к берегу Риони, мне развязали ноги. В Чаладиди к нам присоединились два всадника турка. Похитившие меня относились к ним с большим почтением. Мы спешились для отдыха в каком-то дремучем лесу. Разбойники сразу уснули. Это не удивительно — они были настолько утомлены, что еле ворочали языком… Я тоже сразу свалился и притворился спящим. Уснул и один турок. А второй… Видно было, что этот сукин сын — большой хитрец! Зажмурился и делает вид, что спит. Потом неожиданно откроет глаза и посмотрит на меня. А я лежу как опаленный поросенок и, прикрыв глаза, осторожно слежу за ними. Наконец уснул и второй турок; он так захрапел, что, наверно, было слышно и в самом Джапарети. «Господи, помоги!..» Я тихо встал. На мое счастье, одного из коней они привязали к дереву поодаль. Я осторожно подобрался к нему, отвязал его, отвел шагов на двадцать, держа за повод, затем, подтянул подпругу, прыгнул в седло и пустился вскачь. Но как пустился!..

— Молодец! — воскликнули старики.

— Значит, забрал и коня? — спросил один из крестьян.

— Коня?.. До коня ли мне было? Я гнал скакуна, пока он мог передвигать ноги, потом бросил его и скрылся в лесу. Сам черт не сумел бы найти меня там, — ответил Сепане.

— Ну и ловкач, чертов сын! — проговорил кто-то.

— А как захватили тебя второй раз, Сепане? — спрашивали со всех сторон.

— Во второй раз дело было пустячное! О моем похищении узнали сразу, кинулись вдогонку и отбили у похитителей.

— Эх, горе нам! Если бы и мы сегодня хватились вовремя, то сумели бы вернуть мальчика, — сказал лысый старик.

— Да, у меня, злосчастного, все вышло не так, — скорбно произнес Тагуи. — Пока не заметили, что разбрелись козы, никто не обратил внимания на то, что нет моего малыша. Только после этого поднялся переполох, но было уже поздно!.. А когда узнали и мы, похитители уже находились за рощей Сорты.

— О, горе, горе нам!.. — скорбно вторили старики.

Стемнело. В селе никто ничего не знал о судьбе Хвичо. Крестьяне разошлись по домам. Томясь в ожидании каких-либо вестей, Тагуи и Мзеха притихли.

III

В дремучем лесу, на лужайке около огромного дуплистого дуба, была разостлана бурка. На ней полулежал вооруженный мужчина. Ствол ружья он зажал между ног, а приклад прижимал к груди. На поясе незнакомца висела шашка с роговой рукояткой, в руке он держал пистолет. Неподалеку был привязан вороной конь. С первого взгляда могло показаться, что человек этот дремлет. Но при малейшем шелесте листвы или каком-нибудь незначительном шуме он осторожно, как змея, поднимал голову, крепче сжимал в руке пистолет и озирался.

Это был коренастый мужчина. Его морщинистое лицо имело желтоватый оттенок. В черной, как уголь, бороде виднелась легкая седина. Он беспокойно поводил большими злобными глазами.

— Фить-фить-фить, — донеслось из лесу.

Лежавший на бурке приподнялся, осмотрел запальник ружья и напряженно прислушался.

— Фить-фить-фить! — послышалось явственней.

— Фить! — раздалось еще раз после короткой паузы.

Незнакомец закинул ружье за спину, сунул руку в кардан, достал камышовую дудочку и свистнул.

— Фить! — коротко и резко раздалось в ответ.

Через несколько минут зашевелились ветки ближайших кустов и послышался шорох.

— Кучуи! — окликнул незнакомец подававшего сигналы и отошел за дерево, держа пистолет наготове.

— Это я! Не бойся!

— А, черт! Осторожность не мешает! — И чернобородый, с облегчением вздохнув, заложил пистолет за пояс.

Из орешника выполз рыжеватый мужчина маленького роста, тоже вооруженный.

— Тенгиз, ты один? — спросил он.

Чернобородый приложил левую руку ко рту, а пальцем правой указал на дупло.

Рыжеватый мужчина осторожно приблизился к дереву и заглянул туда. Дупло было большое. В непогоду там свободно могли бы укрыться три-четыре человека.

— Эге! — тихо произнес пришедший и с удовлетворением кивнул головой.

— Тсс, тсс!.. Он спит… — прошептал Тенгиз.

Оба сели неподалеку от дерева.

— Говори тихо, чтобы не разбудить его, он очень устал, — сказал Тенгиз.

— Понимаю, — ответил Кучуи, — видать, мальчик хороший. Сколько ему лет?

— Не знаю. Я не был при его рождении и крещении. Думаю, лет семь-восемь.

— Но как тебе, проклятому, удалось захватить ребенка? Ты прямо черт, да и только!

— Оставь, пожалуйста! Мне пришлось такое испытать, что я позабыл и Христа и дьявола. Говоришь, «удалось», я там чуть голову не оставил. Руки сами тянутся к привычному, а то разве легко теперь заниматься таким опасным делом?! На этот раз случай выдался особенный!.. Тебе ведь хорошо известно, Кучуи, скольких детей я на своем веку похитил. Да что дети, увозил и девушек на выданье. Чего я только не проделывал лет десять тому назад. Да ты сам знаешь!.. Но такого страха, как вчера, мне ни разу не пришлось испытать. Чудом уцелел!..

— Так, так, — поддакивал Кучуи. — Но, однако, захватил-таки!

— Я ненароком столкнулся с ним… Признаться, спешил по другому делу и случайно проходил мимо камышей. Вдруг со склона, из зарослей папоротника, до меня донеслось фырканье коз. Там же я заметил маленького, как зяблик, пастушка. Он забавлялся с палочкой. Ниже, неподалеку от камышей, вился дымок. Должно быть, там было чье-то жилье. До меня донесся женский голос: «Гони туда, гони!» Пастушок, увидев меня, не думал пугаться и даже улыбнулся. Я тотчас же достал кошелек, полный марчили, позвенел ими и протянул ребенку. «Смотри, малыш, все это — тебе». Он беспечно подбежал ко мне. Сам понимаешь, это был у меня не первый случай: я схватил мальчика, мигом заткнул ему рот кляпом, быстро привязал под буркой у себя за спиной и понесся вскачь. Но и врагу не пожелал бы я испытать такое…

— Скоро хватились?

— Какое там!.. Хватились-то не скоро… Но мальчик мне не давал покоя. Начал крутиться вьюном, чуть не выскользнул вместе с веревкой. По чем попало колотил меня этот негодник кулаками, да так, что и сейчас всю спину ломит. Он довел меня до того, Кучуи, что я подумал: «К черту все! Пущу пулю в лоб этому парнишке и успокоюсь». Он не угомонился, пока не выбился из сил. Едва я миновал горы и достиг рощи Сорты, как услышал крики и ружейные выстрелы. Разыгралась такая история, что можно было подумать, будто меня преследует все село. Попади я тогда крестьянам в руки, искромсали бы твоего Тенгиза, как редьку. Скажу тебе, Кучуи, одно: не желай себе на этом свете ничего лучшего, чем хороший конь! Да благословит господь того, кто взрастил моего скакуна! Это тот самый жеребец, которого я привез из Гурии в прошлом году. Не будь его, я валялся бы где-нибудь изрубленный на куски. Конь скакал до Абаши без отдыха. Затем наступила ночь, и я спасся.

— А как нам быть теперь? — спросил Тенгиза Кучуи.

— В Орпири есть у тебя лодка?

— А ты что, через Орпири думаешь пробираться?

— А как лучше?

— Через Орпири не советую: там очень опасно. У каждого причала и по дороге царская стража. Могут заметить что-нибудь подозрительное и схватить тебя! Тогда никакие молитвы тебе не помогут. Возможно, что и не убьют, но в наказанье выколют глаза. Иди после этого куда хочешь и как хочешь.

— Нет, лучше девять смертей, чем такая жизнь!.. А куда, по-твоему, безопаснее сунуться? Может, через Суджуни?

— Упаси боже! Там, должно быть, тебя уже поджидает засада. Дороги сейчас, пожалуй, все закрыты. Ты что думаешь, только мы одни умные, а все остальные — дураки?

— Как же быть?

— Постой, — не спеша ответил Кучуи и потер лоб. — Знаешь, что мне пришло в голову?

— Говори!

— Широкое Чкони знаешь?

— Знаю.

— Как раз напротив Чкони, на этом берегу, в Риони впадает Черный Поток. Очень глухое место. Проехать туда верхом невозможно. Там такие болота и топи, что, если удастся пробраться пешком, надо трижды поблагодарить бога. Первый пойду я, утащу где-нибудь лодочку и буду поджидать тебя к полуночи. Если я не подцеплю лодку в эту ночь, нам придется скрываться до завтрашнего вечера в лесу.

— Вся надежда на тебя, Кучуи. Раздобудь лодку. Мне лишь бы Риони переплыть, а там я спасен. Сбереги мне коня до возвращения, не спускай ни на минуту с него глаз, паси на хорошем лугу. Но только, боже упаси, чтобы он не ввелся вредной травы… Только на тебя и надеюсь, Кучуи. Поручаю тебе коня, как самого себя.

— Не беспокойся! Кучуи не нуждается в таких наставлениях. Но помни: приблизившись к Широкому Чкони, свистни мне два раза. Переждав немного, свистни опять дважды. Если я отзовусь, знай, дело на мази, и подходи ко мне смело. А пока что я принес тебе малость подзакусить, — сказал Кучуи и, достав из-под полы чохи что-то, завернутое в тыквенные листья, передал Тенгизу. — Когда наступят сумерки, принесу еще кувшинчик вина и тогда заберу коня, — добавил он.

Кучуи осторожно вышел на тропинку и скрылся в чаще.

IV

Священник Марков Дабадзе, закончив работу в огороде, умылся и присел отдохнуть на широкую и длинную скамью на балконе своего чистенького домика. Была суббота, и священник решил подготовиться к воскресной обедне.

Отец Маркоз был хорошо известен по всей Грузии, как глубоко верующий человек, правдолюб, книгочий и обладатель прекрасного голоса. Ему было за семьдесят лет. Два его сына, тоже священники, жили в соседних селах, три дочери повыходили замуж, и Маркоз остался вдвоем со своей женой Марикой, всеми уважаемой женщиной, делившей с мужем радости и печали.

Священник Маркоз был из дворян. От отца ему досталось в наследство несколько крепостных. Получив от них небольшой выкуп, Маркоз освободил крестьян от оброка. В доме у священника оставалась дочь его бывшего крепостного — Лерцамиса, теперь уже пожилая женщина. Она выросла в семье Маркоза, потом вышла замуж, но, потеряв мужа и детей, вернулась навсегда в дом священника.

Отец Маркоз был в те тяжелые для родины времена единственным утешением своей паствы. Вся Грузия — Восточная и Западная, — разоряемая внутренними и внешними врагами, являла тогда собой довольно печальную картину. Чтоб представить себе положение Карталинии и Кахетии той эпохи, достаточно вспомнить слова известного поэта Давида Гурамишвили:

Карталинии напасти мог исчислить лишь мудрец,

Сладость стала горькой желчью для измученных сердец.

А грузины стали жертвой вражьих козней под конец,

И отверг людей греховных возмутившийся творец.

В еще более тяжелом положении была Западная Грузия: имеретинский царь, владетельные князья Гурии, Одиши и Абхазии и окружающие их вельможи враждовали между собой, ослабляя тем самым друг друга. Они — эти сильные мира сего — словно состязались во зле и преступлениях. Но самым большим зверством в те годы было похищение людей и продажа их туркам. Турция умело пользовалась затмением разума и падением нравов тогдашних правителей Грузии. Все более или менее значительные крепости, такие, как Кутаиси, Поти и Шорапани, были заняты османами. Тысячами отправляли они оттуда в Стамбул невольниц для украшения гаремов турецкой знати и невольников — для пополнения рядов турецкой армии.

Неисчислимые бедствия обрушились на крестьянство; оно испытывало невыносимые страдания. Все терзали и обирали крестьян, а сочувствия и помощи им ждать было неоткуда. Как всегда в такие времена, люди перестали доверять друг другу, сделались двоедушными. В эту пору лихолетья отец Маркоз выступал разоблачителем несправедливости, защитником угнетенных, проповедником единения и братства, противником зависти и вражды. Он никого не боялся — ни князей, ни самого Гуриели, и жестоко порицал тех, кто торговал невольниками. Немало пленных, уже намеченных к отправке в Стамбул, удалось ему освободить. Простой народ боготворил отца Маркоза, знатные люди не любили его, но невольно уважали за бескорыстие, человеколюбие и стойкость; к тому же священник был большим тружеником и считался состоятельным человеком. О нем отзывались с большим почтением и похвалой не только в Гурии, но и в Имеретии и в Мегрелии.

Но вот судьба словно улыбнулась злосчастной Грузии. Как после грозы, грома и низвергающихся потоков ливня сверкающее солнце посылает лучи и дарит надежду на возрождение, так и для разоренной и обездоленной Восточной Грузии явилось утешение: то был прославленный герой — «Маленький кахетинец» — царь Ираклий. Его меч беспощадно разил вторгавшихся в Грузию турок и персов, лезгин и кизилбашей. Ираклий не только изгнал врагов из своего царства, но заставил их трепетать даже в собственных владениях.

В 1752 году царь Ираклий с полуторатысячным отрядом нанес около Еревана поражение претендовавшему на персидский престол Азат-хану, под командой у которого было вдесятеро большее войско, снабженное пушками. Эта победа принесла его мечу и его армии новую славу. Он показал всей Азии, что разоренная Шах-Аббасом и обреченная на гибель Грузия возродилась, окрепла и будет жить.

В то же самое время, казалось, судьба улыбнулась и Западной Грузии. В том же году, когда царь Ираклий одержал блестящую победу над Азат-ханом, в Имеретии воцарился царь Соломон Первый, прославившийся своими добрыми делами и милосердием. Он породнился с правителем Мегрелии — Отией Дадиани и подчинил себе непокорных и дерзких князей. Некоторых из них он покарал, некоторых изгнал, а кое-кого обласкал. Строжайшим приказом он запретил работорговлю. Царь Соломон неоднократно наносил чувствительные удары османам, и хотя не из всех крепостей ему удалось изгнать их, однако он сильно ограничил их произвол и сумел основательно поколебать их господство. Царь Соломон поднял боевой дух имеретин, оживил край и положил начало его возрождению.

Кто мог больше, чем отец Маркоз, радоваться наступлению мирной жизни? Лишь только разнеслась слава о подвигах царя Ираклия, священник почувствовал себя на седьмом небе. Он денно и нощно молил бога о ниспослании благоденствия царю и победы — его оружию. Когда же в Имеретии сел на престол царь Соломон, священник Маркоз Дабадзе, охваченный радостью, послал письмо новому властителю. Отец Маркоз поздравил Соломона с воцарением, описал ему бедственное положение Имеретии и выразил надежду на то, что Ираклий и Соломон, став плечом к плечу, защитят страну с востока и запада и помогут ей обрести утраченное достоинство и былую славу.

Царь Соломон и раньше слышал о священнике Дабадзе и был очень обрадован его письмом, тем более, что духовенство того времени не отличалось ни умом, ни высокой нравственностью. Даже первосвященники принимали участие в торговле невольниками для стамбульских рынков, а уж о низшем духовенстве и говорить не приходится!

Царь приказал послать священнику Маркозу Дабадзе благодарственное письмо, ободрить его, обещать покровительство и наградить подрясником из добротного сукна и сапогами на теплой подкладке.

Письмо царя воодушевило и обрадовало Маркоза, видевшего в Соломоне защитника угнетенных. Но царское благоволение возмутило недругов священника — князей и их приспешников, занимавшихся куплей и продажей невольников. Они прониклись еще большей ненавистью и завистью к отцу Маркозу. Однако враги вынуждены были делать вид, что считаются со священником, находившимся под высоким покровительством, волей-неволей относились к нему почтительно, были с ним ласковы и даже притворялись, что разделяют его взгляды. Но Маркоз хорошо разбирался в истинных чувствах людей и твердо держался избранного пути. Ничьи восхваления не кружили ему голову, а вражда и угрозы не пугали его.

— Марика! — позвал Маркоз жену.

— Что тебе?

— Ты чем-нибудь занята?

— Да разве я сижу когда-нибудь без дела?! Чешу шерсть. Разве ты не видишь — твои пачичи[12] изорвались?

Отец Маркоз поглядел на свои пачичи; действительно, они были в дырах, но он до сих пор не обращал на это внимания. Поглощенному делами священнику была не до этого.

— Спасибо, Марика. Ты вовремя подумала об этом, — с удовлетворением ответил священник. — Значит, к успению богородицы у меня будут новые пачичи! А где Лерцамиса?

— Пошла по воду.

— Отлично! Знаешь, о чем я хотел тебя попросить? Найди мне эфути[13]. Хочу узнать, когда новолунье, — надо начать прививку черенков к плодовым деревьям.

Спустя некоторое время в дверях показалась небольшого роста старая женщина с приятным лицом. В одной руке она держала клубок шерсти, а в другой — довольно большую книгу в черном переплете. Женщина передала отцу Маркозу книгу, а сама вернулась к прерванной работе.

Священник начал перелистывать эфути.

— Январь, февраль, март, апрель, — произнес он тихо и, отыскав нужное место, принялся высчитывать.

— Благослови, господь, пастыря! — послышался голос, и в комнату вошел крестьянин с короткоствольным ружьем за плечом.

— Теодорик! Что случилось, сынок? У тебя какая-нибудь неприятность? — ласково обратился к нему священник.

Крестьянин подошел к Маркозу и принял благословение.

— Нет, отче! — несколько растерянно ответил Теодорик. — Меня послал князь. Госпожа Родам занемогла и просит вас пожаловать… Хочет причаститься.

— Ох, дорогой! Что это приключилось с княгиней? В прошлое воскресенье она была в церкви и выглядела хорошо…

— Да что прошлое воскресенье!.. Еще сегодня утром княгиня была здорова и вдруг занемогла, что-то с сердцем плохо.

— Князь Георгий дома?

— Нет, отче. Изволил отбыть в Джумати.

— Да-а, — протянул священник и провел рукой по длинной белоснежной бороде. — Хорошо, хорошо, сын мой, идем, сейчас идем! — сказал священник, закрыл книгу и стал собираться в дорогу.

— Привести мула, отец? — спросил Теодорик.

— Нет, сынок. Доберусь и пешком. Завтра воскресенье, и мне надо еще подготовиться к обедне. Пока приведешь и оседлаешь мула, пройдет лишнее время, — неторопливо ответил отец Маркоз, повесил на грудь ковчежец со святыми дарами и зашагал за Теодориком.

V

На Нигоитской возвышенности, заросшей вечнозеленым лесом, красовалась усадьба князя Георгия Чоришвили. Княжеский двор занимал изрядную площадь. С одной стороны двора, на ровном месте, стоял крытый дранкой просторный дом. В нем проживало семейство князя и там же принимали почетных гостей. Вблизи от этого дома стоял дом поменьше, где ночевали менее знатные гости.

В некотором отдалении были разбросаны дощатые и плетенные из лозы домики, крытые камышом, — кухня, конюшня, пекарня, соколятня и прочее. На другой стороне двора, в низине, прилегавшей к ручью, виднелось около двадцати маленьких хаток. В них ютилась дворовая прислуга.

Солнце уже садилось, когда отец Маркоз, сопровождаемый Теодориком, вошел во двор князя. Священника встретил сын князя — Александр. Он почтительно пригласил прибывшего в дом. Но священник с первого взгляда заметил, что его приход не только не доставил удовольствия молодому князю, но даже огорчил его.

Отец Маркоз посмотрел прямо в глаза княжичу, как бы говоря: «Что поделать, сын мой? Понимаю, что ты не обрадован моим приходом, но я, как видишь, все же пожаловал».

— Что приключилось с княгиней? Я очень огорчен, — обратился священник к Александру, — буду молить бога о ее скорейшем исцелении.

— Благодарю, отец, — вежливо ответил княжеский сын. — Ей что-то нездоровится. Не знаю, повредило ли ей что-нибудь, или она простудилась?..

Неуверенный тон княжеского наследника невольно вызвал в священнике сомнение — ни то, ни другое, видимо, не было настоящей причиной недомогания матери Александра.

— Что могло ей повредить, где она могла простудиться? — с улыбкой спросил Маркоз. — Княгиня ведь не ест холодного гоми, да и кувшины с водой не носит.

Слова священника взорвали княжича. Он побледнел, но, зная, что Маркоз за словом в карман не полезет, сдержался и ответил с усмешкой:

— Эх, отче! Кто таскает кувшины с водой и ест холодное гоми, бывает здоровее того, кто воспитан в роскоши…

— Ты изволил сказать сущую правду, — с удовлетворением заметил священник, — господь справедлив! Единственное утешение бедного и угнетенного человека — здоровье, которое дают труд и умеренная жизнь. Так установлено создателем.

— По правде говоря, отче, моя мать хоть и воспитана в роскоши, но все же весьма трудолюбива. Она хлопочет с утра до вечера и нередко даже вмешивается в дела, которые ее вовсе не касаются.

— Верно, верно, сын мой! Это всем известно! Я, конечно, пошутил. Я ведь княгиню Родам не первый день знаю! Мне довелось бывать у нее, когда тебя еще на свете не было. Ведь я венчал ее!.. Прикажешь идти прямо к княгине?

— Извини, отче. Придется немного подождать. Она только что уснула.

— К чему эти извинения, сынок? — перебил княжича Маркоз. — Да будет сон целительным для нее. Я подожду на балконе. Что может быть лучше, чем сидеть здесь и обозревать окрестности? Какая красота! Вся долина Риони и весь Одиши как на ладони. Да, блаженной памяти дед твой Кайхосро удачно выбрал место… А какая здесь вода, что за воздух! Во всей Гурии не найти другого такого места!

Священник сел на длинную скамью. Князь Александр расположился поодаль.

Некоторое время длилось молчание.

Оба чувствовали себя несколько неловко… Отец Маркоз видел, что княжеский сынок тяготится необходимостью сидеть с ним, но из приличия не уходит. А священник, конечно, не мог сказать Александру: «Уйди, сделай милость».

В конце концов молчание нарушил княжич:

— Что говорит, отче, твой эфути? Каков будет год, каков урожай? Не ожидается ли мора?

— Эх… — откашлялся отец Маркоз и, не спеша, с обычной уверенностью продолжал: — К чему нам эфути, сын мой? И без эфути, и без карабадини[14] наша участь ясна для нас, как день. Глазами видим и ушами слышим все, что творится вокруг. А сердце возмущено и терзается. Какой может быть хороший урожай, князь, когда сеятель и пахарь боятся выходить в поле? Да скажи мне, где этот самый народ? И откуда ему быть, если лучших сынов и дочерей нашей страны сотнями и тысячами продают за море, как овец и коз. Воистину, велико долготерпенье божье! Непонятно, почему не покарал нас господь, как говорится о грешниках в писании, «пламенем и пылающей серой и буйством урагана», и не стер с лица земли наш грешный край? Удивляюсь, как еще море и озеро Палеостоми не поглотили нашу страну, где творилось и творится столько возмутительных беззаконий! О боже, помоги мне, грешному, я объят малодушием и совершенно забываю, что ты долготерпелив и многомилостив!.. Ты удостоишь райского блаженства простой народ и укротишь гордецов. Нет, князь, — понизил голос священник, — мой эфути-карабадини открыт перед нами, — это наша жизнь. Хотя она и незавидна, но и не совсем лишена утешения. «Я внемлю тебе, господи, ты удостоил блаженства помазанника своего… Боже, спаси и помилуй царя и внемли нам, когда мы обращаемся к тебе… Те действуют насилием и мечом, а мы — именем божьим. Те да встретят преграду и падут, а мы да восстанем и вознесемся ввысь».

Княжич побагровел от гнева. Он хорошо понимал смысл притчей священника Маркоза. Дело в том, что отец Александра — князь Георгий — сам занимался куплей и продажей невольников. Каждый мелкий работорговец, будь он гуриец, имеретин или мегрел, находил в доме князя Чоришвили приют и убежище. Князь Георгий был весьма влиятельным человеком, и потребовать у него какого-либо отчета или ворваться к нему в дом не дерзнул бы не только простой человек, но и сам Гуриели. Князь Чоришвили был хорошо знаком с турецким пашой, захватившим Потийскую крепость, а также с состоятельными торговцами-османами. Они считались с князем Георгием и ценили его. Князь был весьма оборотистым в купле и продаже невольников и наживал таким путем огромные деньги.

Немало неприятных разговоров было из-за этого у отца Маркоза с князем Георгием. Но сколько ни поучал священник князя, сколько ни умолял и ни просил его покончить с таким позорным занятием, он ничего не мог добиться. Князь же ненавидел Маркоза, хотел порвать с ним всякие отношения и даже не пускать его в дом, однако не решался на это, так как княгиня Родам глубоко уважала своего духовника и ни за что не соглашалась заменить его другим священником. Князь Георгий в глубине души, безусловно, признавал достоинства отца Маркоза и, хотя ему был неприятен этот постоянно обличавший его человек, он все же предпочитал его какому-либо другому, рабски угодливому попу. «Пусть болтает сколько угодно. Что мне до этого? — думал князь. — Я буду поступать так, как хочу».

Но когда отца Маркоза взял под свое покровительство сам царь Соломон, обстоятельства резко изменились: священник стал опасен для торговцев невольниками. Теперь он мог использовать возмущение своих сторонников, которых среди простого народа у него было много, или просить помощи у царя. Тот, конечно, поддержал бы отца Маркоза и сурово наказал бы изобличенных в работорговле. Священник до сих пор ограничивался поучениями и притчами, но он мог прибегнуть и к другим средствам воздействия и причинить князю Георгию большие неприятности. Поэтому за последнее время князь начал обходиться с ним ласково и даже с некоторым почтением. Вместе с тем он клялся отцу Маркозу, что теперь совершенно отказался от работорговли. Отчасти это была правда: открыто никто уже не решался привозить в дом князя невольников.

В другое время князь Александр, вероятно, иначе ответил бы на выпады священника, но сейчас он предпочел смолчать, и только косые взгляды выдавали его недовольство. Отец Маркоз прекрасно понимал, что сказанное им не по душе князю, но, словно не замечая этого, продолжал:

— Знай, княжич, что мы воспрянем и восторжествуем. Добро осилит зло, но мстить мы не будем. Христианской добродетели не подобает мщение. Что было, то не повторится, сын мой, — уже откровенно заявил священник, — и не будем об этом поминать. Попросим у милосердного бога прощения и станем на новый путь. Тогда увидишь, что и небо будет вовремя посылать дождь, и земля в изобилии давать плоды; истина и добродетель воцарятся среди людей.

— Дай бог, дай бог! — повторил князь. Но было заметно, что пожелание это неискренне.

— Пора образумиться и слова претворить в дело, — поучительно произнес отец Маркоз, но не закончил своей фразы. Вздрогнув, он начал присматриваться к чему-то происходившему во дворе.

А по двору в это время проходил коренастый чернобородый человек. Голова его была закутана башлыком, сзади за поясом торчал пистолет. Незнакомец направился в конюшню. Опытному глазу священника он показался подозрительным.

— Откуда этот человек? Кто он? — спросил отец Маркоз.

Князь Александр, посмотрев в указанную сторону, побледнел, но постарался не выдать своего волнения.

— Это наш родственник.

— Видно, не здешний.

— Да. Он из Одиши, — ответил князь после небольшой паузы.

— А-а… вот как, — многозначительно произнес священник и, сурово взглянув на князя, добавил: —По лицу вижу, что недобрый это человек.

— Мать уже проснулась, отче, — почти заискивающе сказал князь, быстро встал и вошел в дом; Александру больше ничего не оставалось делать, — он не мог дольше выдержать гневный взгляд священника.

«Ну, теперь мне понятно, что тут затевается! — подумал священник и решительно провел рукой по белой бороде. — Неужели опять приволокли какого-нибудь несчастного? Ничего… сейчас увижу княгиню — все выясню. И пусть отсохнет рука отца Маркоза, если он причастит супругу князя, прежде чем узнает, что здесь делается. Княжич меня никогда не любил, не зря он сын своего отца; но сегодня я прочитал на его лице не только ненависть, но и полную растерянность. Господи, будь мне опорой и защитой, укрепи мой дух!» — молился про себя священник. В это время из кухни до него донеслись голоса.

— Ой-ой, безбожники, изверги! — причитала старая няня. — О, грех-то какой… Где же их сердце?!.

Несколько женщин говорили одновременно. До кухни было довольно далеко, и отец Маркоз расслышал лишь отдельные слова няни. Но и этого было достаточно: он понял, что в доме происходит нечто таинственное, связанное с появлением чернобородого мегрела.

«Неужели князь, поклявшись мне, что он давно не занимается такими делами, опять взялся за свое?.. — с гневом подумал священник. — Но ничего, расплаты ждать недолго: близится судный день!».

VI

Княгиня проснулась, Александра нигде не было видно. Служанка пригласила священника в покои, и он вошел в дом.

Комната, в которой лежала княгиня, была невелика. Маленькое окно скудно освещало ее. У стены на тахте, под шелковым одеялом, лежала княгиня Родам. Перед тахтой был разостлан дорогой стамбульский ковер. У ложа больной на высоком треножнике лежал молитвенник, напечатанный гражданским шрифтом, и стоял маленький серебряный подсвечник с самодельной восковой свечой. Около больной никого не было.

Войдя в комнату, отец Маркоз прочитал краткую молитву и неторопливо приветствовал больную.

— Иагундиса, — слабым голосом позвала княгиня, — подай пастырю стул.

Священник сел, оглядел комнату, взглянул на молитвенник и участливо спросил больную:

— Что с тобой, госпожа? Меня очень беспокоит твоя болезнь. Молю всеблагую богородицу о твоем исцелении.

— Благодарю, отец. Я почувствовала себя очень плохо, и пришлось побеспокоить тебя. Кто знает, жизнь и смерть — дело одной минуты, — тихо проговорила Родам.

Отец Маркоз с сочувствием посмотрел на больную и ласково ответил:

— Так, так, княгиня. Я рад, что в трудные минуты ты обращаешься к богу. «Воззови ко мне, и я услышу голос твой!» — сказал господь. Не сомневаюсь, что бог услышит и тебя, если ты искренне обратишься к нему.

— Я чувствую себя очень слабо, отче.

— Господь укрепит слабых и повергнет во прах сильных. Внимайте слову господа, ибо добр он и милостив во веки веков, — подняв глаза к небу, сказал Маркоз.

— Ох, отче, должно быть, и богу надоели наши прегрешения…

— Таить нечего, княгиня, грехи наши велики, — прервал ее священник, — горы и долы, море и суша, становища неверных и лачуги, приютившие несчастных вдов, вопиют о грехах наших!

— Ты знаешь меня, отец. Я ведь не раз открывала тебе душу в исповеди… Господу богу хорошо известно о моих муках и терзаниях… — Слезы полились из глаз княгини, и она не смогла продолжать.

— Кажется, и ты меня хорошо знаешь, княгиня! Прошло сорок лет с тех пор, как я тебя обвенчал. Тебе ведомо, сколько я имел неприятностей за это время, сколько устраивалось против меня заговоров, даже в твоей семье. Но я всегда был и буду благодарен тебе, так как уверен, что, если бы не ты, меня уже давно не было бы на свете. Да воздастся тебе за это сторицей. Я верю, что ты искренне страдала, когда видела неправедные дела в своей же семье, творимые твоими близкими. Велика должна быть скорбь, которую испытывала ты, честная жена и мать, видя, что твой муж и сын давали убежище похитителям, занимающимся продажей собратьев в страну неверных. Но настали другие времена. Господь смилостивился над нами и ниспослал нам заступника. Ты ведь знаешь, какой суровый приказ издал царь против тех, кто занимается работорговлей? Надеюсь, что приказ этот не останется гласом вопиющего в пустыне. Это уже и сейчас чувствуется. Ныне сеятель почти без опаски идет сеять, а злодей, охваченный страхом, прячется. Я надеялся, что такая перемена обрадует тебя. Но, к несчастью, я вижу, что, напротив, — ты занемогла, плачешь и стенаешь. Недуг твой особенный, и вызван он не телесными страданиями! Скажи мне, что за причина твоей болезни, не скрывай ничего!

Княгиня горько заплакала.

— Тебе трудно ответить: слезы мешают, — спокойно продолжал священник. — Ничего! Слезы — большое утешение, они облегчают душу. Могу ли я сам ответить на свой вопрос? Хорошо, я не стану беспокоить тебя, сам отвечу. Ты ведь знаешь, княгиня, что от моих глаз ничего не укроется! Но ты все же должна сказать мне; кто этот чернобородый мегрел, пожаловавший к вам в гости? Одно несомненно, это недобрый человек!

Княгиня взглянула на священника полными слез главами.

— Не удивляйся, княгиня. Я его уже видел, хотя мельком, но видел, и для меня этого достаточно. Все остальное понятно, во всяком случае для нас с тобой…

— Отче, клянусь Христом, что я… — воскликнула княгиня.

— Зачем мне твоя клятва?! Разве я не знаю, что видеть такого гостя тебе не доставляет удовольствия так же, как и мне? Но ведь я не заболел, хотя его появление не было мне приятно… А вот тебя я вижу в постели.

— Отец мой, ты угадываешь, что творится в моем доме! — отозвалась княгиня.

— Чтобы понять причину твоего недуга, не надо быть сердцеведом. Было бы стыдно, если бы от меня ускользнуло что-либо подобное.

— Как мне поступить, отче? Я между двух огней, — страдальчески произнесла Родам и вытерла слезы. — Нелегко человеку отвыкнуть от того, что стало для него привычным. Ты ведь знаешь, что мой супруг и сын дали клятву Гуриели и царю, что не будут продавать паше невольников. И надо сказать правду, что теперь они все же воздерживаются от этого. Это известно и тебе. Но отказаться совершенно от этого гнусного дела они не в силах. Я поссорилась и с мужем и с сыном, но добилась только одного: тут, в нашем доме, подобная мерзость не будет иметь места. Оба дали мне честное слово, и действительно, уже три месяца они не приводили сюда невольников. Непорочная дева Мария свидетельница этому! А сегодня опять заявился один разбойник, Иудино отродье, бессовестный негодяй!.. Он привел с собой похищенного мальчика — совсем еще малыша, и такого красивого… Горе его злосчастной, обездоленной матери! Я тотчас же подняла крик… Лучше бы я умерла!.. Мужа нет сейчас, он находится в отъезде. А сын, как обычно, начал успокаивать меня, что это в последний раз, что он уже давно обещал потийскому паше добыть мальчика, что деньги получены вперед. Я не поверила ему, сильно разгневалась и вышла из себя. Мальчика я отняла и поручила преданной няне и служанкам… после этого у меня страшно разболелась голова… я потеряла сознание…

— Понятно, понятно, госпожа, мне все понятно. Успокойся! Твое сердце, полное благоволения и любви, да заступится за твоего супруга и сына в час страшного суда, — с волнением произнес священник. — Не скрою, я сразу понял, в чем дело. По лицу твоего сына Александра я заметил, что мой приход пришелся ему не по вкусу, но что мне было делать? Я все же буду просить господа наставить его на добрый путь. Пора, княгиня, чтобы твой супруг и сын перестали заниматься этим позорным делом. Неужели не довольно слез, пролитых матерями в нашей несчастной стране за последнее столетие? Пусть наши сыны и дочери с детства и до конца своих дней живут и трудятся у себя на родине, а покончив с земными делами, пусть и прах свой возвращают родной земле. Передай князю от моего имени, что ему надлежит твердо блюсти клятву и не позорить свои седины недостойными поступками, ибо близится судный день. Князь ведь знает, что господь внял слезам и жалобам нашего народа и даровал ему покровителя. Пусть князь остерегается. Я предупредил его!

— А как мне поступить сейчас, отче? Что делать с мальчиком? — спросила Родам.

— Мальчика пока что отдай мне. Я воспитаю его, обучу кое-чему. После мы найдем его родных и вернем им сына. Лучше, конечно, держать все это в тайне. Отец Маркоз — человек скромный, но, если потребуется, он сумеет постоять за правду. Да продлит господь твои дни, благочестивая женщина. Успокойся. Ты не нуждаешься в причастии.

VII

Наступила ночь. Покрытое тучами угрюмое небо, готовое разразиться ливнем, грозно глядело на землю. Луна пряталась в тучах, кругом царил мрак.

Отец Маркоз, сопровождаемый двумя вооруженными крестьянами, вышел из ворот усадьбы князья Георгия и направился к своему дому. Рядом с ним, прикрытый полою его длинной рясы, семенил мальчик. Он дрожал, хотя ночь была теплая.

— Не бойся малыш, — ласково ободрял его священник, мы скоро будем дома. Я накормлю тебя, и ты выспишься… Как твое имя?

— Хвичо, — плача, ответил ребенок.

Священник обнял его и прижал к себе.

— Разбойники, бессовестные, — шептал отец Маркоз, — надели бы хоть рубашечку на бедняжку. Какой ответ дадут эти окаянные богу и людям?

— Эх, грехи наши тяжкие! — сокрушенно вздыхали сопровождавшие священника крестьяне.

* * *

В очаге у отца Маркоза пылал сухой хворост, ярко освещая комнату. Марика и Лерцамиса сидели у очага и, в ожидании священника, пряли шерсть.

— Марика, Марика! Угадай, кого я тебе привел? — крикнул со двора Маркоз.

Услышав его голос, женщины оставили работу и вскочили со своих мест. А в это время священник уже вошел в дом, откинул полу рясы и подтолкнул вперед курчавого смуглого мальчика. Полураздетый Хвичо, словно пойманный зверек, испуганно озирался.

— Что это за малыш? — удивилась Марика.

— А как ты думаешь? — спросил вместо ответа Маркоз и после короткой паузы пояснил: — Это — жертва нашей распущенности, жертва злодеев, у которых сердца обратились в камень.

Марика все поняла, подошла к перепуганному ребенку, нежно обняла его и прижала к груди.

— Сынок, сыночек милый! О, несчастная твоя мать, сынок! Как горько потерять свое дитя… Разве безбожники поймут, как страдает мать?! О, рожденный под недоброй луной, несчастная твоя мать, сынок. Кто утешит ее, кто исцелит ее израненное сердце, кто заменит ей тебя, сынок? В могилу с собой она унесет тоску по тебе!.. — причитала Марика, гладя Хвичо по голове и целуя его.

Растроганный лаской и воспоминаниями о матери, мальчик горько зарыдал. Заплакала и Лерцамиса. Отец Маркоз стоял неподалеку. Увидев слезы Марики, он и сам прослезился.

— Хватит плакать, — обратился священник к жене, — не надрывай сердце малыша, он и без того истерзан воспоминаниями о матери. Дай ему поесть и уложи спать. Эти безбожники чуть совсем не замучили его.

Марика угомонилась. Она посадила Хвичо у очага на скамеечку и принялась готовить ужин.

— А ты ведь говорил, Маркоз, что этим постыдным делам положен конец. Неужели ты зря отслужил столько молебнов? — спросила она.

— Разве можно сразу выпрямить собачий хвост? Потребуется время, чтоб окончательно искоренить это зло. Все запятнанные преступлениями руки должны быть отсечены, чтобы похищение сынов человеческих и торговля ими отошли в область предания. Но уже одно то, что подобные прискорбные явления стали редкими, — тоже большое утешение и стоит того, чтобы я служил благодарственные молебны. И я служу их, — закончил священник.

После ужина Лерцамиса разогрела в медном котле воду. Женщины искупали мальчика, дали ему рубаху Маркоза и уложили спать, а затем отыскали старый подрясник священника и стали перешивать его в архалук для Хвичо.

— О безбожники, лишенные души и сердца! Они похищают у матери ребенка, морят его голодом и холодом, а потом продают язычникам. Воздай им, господи, должное! — шептала Марика, продолжая шить.

Отец Маркоз зажег свечу, поставил ее перед маленькой иконой в углу и начал молиться.

— Сынок, бедный сынок… о, обездоленная твоя мать! — еле сдерживая плач, повторяла сидевшая за шитьем Марика.

— Да возвеличится имя твое, господи, яко ты премудро сотворил все сущее! — провозгласил священник.

Лерцамиса пряла шерсть для чохи. Маленький Хвичо сладко спал в постели. Прошло уже четверо суток со дня его похищения, и за все зато время он ни разу так безмятежно не спал.

* * *

— Нет, клянусь богом, князь Александр, если еще существуют на свете колдуны, один из них — наш поп! — воскликнул азнаур Караман, приближенный дворянин, весьма преданный князю Георгию Чоришвили.

— Это не колдун, а въедливый соглядатай, достойный виселицы, — ответил князь Александр.

— Отнял… и какого мальчика отнял у нас этот козел в рясе, которого следовало бы повесить за бороду! — возмутился Тенгиз, похитивший Хвичо и доставивший ребенка в дом князя. — Сколько я потратил усилий и трудов, пока привез его сюда!

Они сидели втроем у очага и беседовали в ожидании завтрака.

— Откровенно говоря, мальчика отняла моя мать. Если бы она не выдала нас, поп не посмел бы так смело действовать, — заметил князь Александр. — Странное дело, как только заговорил со мной этот пес, он тут же стал подозрительно поглядывать по сторонам, словно легавая, которая принюхивается к следу зверя, и, увидев во дворе Тенгиза, бросил мне в лицо без всякого стеснения: «по лицу вижу, что недобрый это человек».

— Будь он проклят! — прошипел Тенгиз.

— Лучше встретиться с пестрой змеей, чем с ним, — продолжал Александр. — Затем, дорогой мой, он начал мне рассказывать какие-то притчи… Моя мать полностью у него в руках. Она по своей наивности ничего от него не утаивает и могла рассказать ему обо всем. Потому-то он и не отставал от нас!.. А то я бы легко обошел свою матушку… Будь у меня еще денька два, я бы заполучил ребенка обратно. А теперь я не знаю, что сказать отцу и как явиться с пустыми руками к потийскому паше. Может быть, тебе, Тенгиз, удастся еще раз изловчиться и снова похитить мальчишку?..

— Постараюсь князь. Разве я мало похищал таких щенков? Но сейчас это трудная затея, черт побери! Времена уже не те! — с горечью вздохнул Тенгиз. — Если я буду схвачен людьми Дадиани, горе мне! Они выколют мне глаза. Народ стал смелее. В каждом селении стоят караулы.

— Потому-то отец Маркоз так обнаглел, что даже угрожает, — злобно проворчал Александр.

— Зря огорчаешься, князь, клянусь твоим солнцем! Верь, что я не буду сидеть сложа руки, — вмешался Караман. — Ведь священник отвел мальчугана к себе…

— Не думаешь ли ты, что он продаст его?

— О-о… Никому не уступит и за сотню кошельков, полных марчили. Я знаю нрав этого ирода!

— Ну и пусть держит мальчишку пока у себя, поит и кормит его; пусть тот поживет на поповских хлебах — цена ему только повысится! Не буду я Караманом, если этот щенок опять не станет нашим!

— Ну, довольно хвастать!

— Пусть я умру, князь, если не выполню своего обещания!

— Эх, Караман! Ты не шути с этим попом. Он поставит на ноги весь край, до царя дойдет! Может быть, даже подымет крестьян. Они по первому зову пойдут за ним. И что ты думаешь, наши же крепостные будут жечь наши дома!

— Назови меня изменником, если дам кому-нибудь повод заподозрить, что ты причастен к этому делу. Я все устрою так, чтобы никто не понял, где начало и где конец! Дайте только время, чтоб позабылось это похищение.

— Если ты все это исполнишь, Караман, и поможешь мне насолить священнику, — ответил Тенгиз, — надень мне бабий платок на голову, коли не получишь в подарок отличное крымское ружье!

— Живи и здравствуй! Я и без пешкеша[15] все сделаю. Этот поп и нам отравляет существование не меньше, чем тебе. Какие убытки пришлось понести из-за него!..

— О, чтоб ему ни дна, ни покрышки! — воскликнул Александр.

— Только, Тенгиз, помни об одном, — продолжал Караман — никого больше не приводи сюда. Здесь теперь ничто не останется в тайне. И, если кто, с помощью бога, попадет в твои руки, будь он ребенок или взрослый, веди ко мне. Я недавно поселился в верховьях Черного Потока. Мой дом окружен таким дремучим лесом, что там человека не встретишь!

— Дай бог тебе здоровья! Постараюсь, — ответил Тенгиз и молодцевато подкрутил усы. — Удивляюсь, как вы терпите этого попа?! Давно пора переломать ему ноги! Этого подлеца, мешающего нам, надо уничтожить! Ведь он все равно не даст покоя, будь он проклят, всюду сует свой нос.

— Ну, хватит! Об этом подумаем после. А пока что лучше закусим. Вот нам уже несут жареного барашка, — с довольной улыбкой сказал князь Александр.

* * *

Хвичо скоро привык к отцу Маркозу. Ласковое обращение и хорошая пища сделали свое дело: ребенок повеселел, окреп и носился как молодой джейран. Мальчик очень полюбил священника и охотно помогал ему в церкви: раздувал кадило, зажигал свечи; а дома он выполнял различные мелкие работы, носил воду и дрова. За два-три месяца лицо малыша заметно изменилось: исчез испуганный, настороженный взгляд, глаза стали спокойными. Мальчик пополнел и порозовел.

— Хвичо! — звал его отец Маркоз.

— Патени?![16] — живо откликнулся ребенок.

— Ах, никак не научу тебя — говори не патени, а батоно, батоно!

— Ба-то-но!

— Ну вот и хорошо!.. Сбегай и погляди, не вырвались ли телята из загородки?

И мальчик с быстротой стрелы летел выполнять поручение.

— Ну, повторяй за мной: «Слава тебе!» — учил ребенка священник.

— Слави тебя! — повторял Хвичо.

— Что? Не говори на мегрельский лад! Говори по-грузински: «Слава тебе».

— Сла-ва те-бе!

— Так-так! «Святый боже…»

— Свиа-тий боже…

— Опять по-своему! Надо произносить разборчиво: «святый боже!» Вот как! — досадуя, поправлял мальчика священник.

От обучения молитвам священник перешел к азбуке. Хвичо проявлял большие способности. Вскоре он овладел грамотой и научился петь. Давидовы псалмы и откровения пророков он читал свободно. Это очень радовало отца Маркоза. Он не спускал глаз с ребенка и даже при обходе паствы всегда брал его с собой.

VIII

Прошло полтора года. Хвичо сделался своим в семье Дабадзе. Муж и жена полюбили ребенка, как родного. За это время мальчик сделал большие успехи в церковном и гражданском письме.

— Еще год — и он сможет заменить дьякона, — шутил священник.

Как-то раз отец Маркоз возвращался домой из поездки по приходу. Хвичо был с ним. Они поднялись на высокий горный хребет, откуда открывалось прекрасное зрелище: внизу раскинулась огромная долина, густо поросшая лесом и перерезанная извивающейся широкой рекой; далеко на севере, за необозримым лесом, синели окутанные голубоватым туманом холмы, а над ними возвышались величественные снеговые горы.

— Вот это — река Риони. Она огибает простирающийся внизу лес, — объяснял священник. — Если пойти вдоль реки, придем к безбрежному морю. Там река заканчивает свой путь. У впадения Риони в море расположена крепость Поти. Сейчас в ней засел турецкий паша. Но господь пошлет победу нашему царю, и он выгонит презренного врага из Поти. Тогда в нашей стране установится истинный мир и гнездо злодеев, похитителей людей, будет уничтожено. А вот там, на севере, где видны голубоватые горы, расположено твое село. Твои родители и братья живут там. Скоро я улажу свои дела и отвезу тебя к родным; а к этому времени ты как раз закончишь учение, — ласково заметил священник.

Слова отца Маркоза заставили сильней забиться сердце мальчика и разбередили затянувшуюся было рану. Ребенок устремил взор к далеким, окутанным туманом горам. Он вспомнил родные места: горы, покрытые лесом, широкую долину и протекавшую по ней Техури. Вспомнил родной дом… Отцовский двор… Вот большая яблоня перед домом… Она вся усыпана плодами. И какими вкусными были эти розовые яблоки! А вот и огромное ореховое дерево… Отец и братья… А вот и мать… Но едва Хвичо вспомнил ее, как сердце его сжалось от боли, кровь прилила к лицу, из глаз закапали горячие слезы… Ведь он никогда не забывал своей матери!.. Она всегда была у него перед глазами…

О, какой светлый сон он видел на днях!.. Нет, это был не сон, а почти явь. Около дома стояла мать и лежала что-то в руках. Увидев Хвичо, она выронила то, что держала, и устремилась к нему, раскрыв объятия. Хвичо хотел кинуться к ней навстречу, чтобы она взяла его на руки, как не раз бывало раньше, но почему-то не мог сдвинуться с места. Он задрожал всем телом и проснулся. «Мама, мама!» — скорбно воскликнул ребенок, чувствуя, что сердце его замирает; но мамы нигде не было. Весь в холодном поту, лежал он в постели; отяжелевшая голова кружилась. Мальчик не сразу пришел в себя и долго не мог понять, где он. Страх охватил его. Хвичо расплакался. О, как горько он плакал!

«Возможно, что мама сейчас смотрит с одной из этих гор сюда, но я ее не вижу. Должно быть, и она меня не видит», — думал мальчик, заливаясь слезами.

— Не плачь, дитя, — успокаивал его отец Маркоз, глубоко тронутый слезами ребенка. — Я отвезу тебя к родным; никому не доверю, сам повезу. Вот посажу на этого мула, и поедем! Не думай, что твой дом далеко — всего-навсего день пути. Если выедем рано утром, вечером уже будем там. Ну, иди сюда, сядь со мною на мула.

— Нет. Я лучше пойду пешком, — ответил мальчик. Он едва сдерживал слезы.

Солнце зашло. Хвичо понемногу успокоился. Они спустились с гор.

— Ну, скажи мне, как называется эта низина? — спросил священник.

— Тахогани, — бойко ответил ребенок.

— Молодец, правильно! — обрадовался отец Маркоз. — А вон тот склон?..

— Гвердоула, — выпалил Хвичо, не дав священнику договорить.

— Так, мой милый! — обрадовался тот. — А за Гвердоулой?

— Черный Поток.

— А дальше?

— Лес.

— За лесом?

— Ваке-Кари. За ним — хребет Хула-Дгмула. Там стоит церковь, а за церковью — уже наш дом.

— Ты прекрасно знаешь эти места, — с удовлетворением сказал отец Маркоз. — Если отпустить тебя одного, доберешься сам до дома?

Хвичо задумался.

— Если бы было немного светлее, я бы дошел, — неуверенно ответил он.

Священник улыбнулся. Его особенно радовало то, что печаль мальчика, вызванная воспоминаниями о матери, рассеялась. Отец Маркоз всячески старался развлечь ребенка.

— Если уж ты такой молодец, перескажи то место из деяний апостолов, которое я дал тебе прочесть на днях.

— С самого начала? — живо спросил Хвичо.

— С самого начала.

— «Я со святым духом твоим», — раздался в лесу звонкий детский голос.

— Так, так, — подбадривал священник. — А теперь псалом Давида.

— «Благословен гряди во имя господне…» — нараспев начал мальчик.

— Не спеши, говори яснее, — ласково поучал отец Маркоз.

— «Послание к филиппийцам… От свято…о…го апостола Павла… чте…ние» — проскандировал Хвичо.

— Так, так, — ободрял его священник.

— «Братие… возрадуйтесь… веч…ного господа бо-га… паки… возрадуй…тесь!»

— Это надо петь низким голосом, — заметил Маркоз.

— «Смире…ние ваше пусть будет явно среди людей», — смело продолжал детский голос.

— Тут надо взять тоном выше, — поправил старец.

— «Господь вблизи нас», — пропели они вдвоем.

— Молодец, сынок! Раз ты такой ученый, прочти мне и стих Руставели!

— Какой именно стих? «Нет ни меры и ни счету…»? — с готовностью спросил Хвичо.

— Все равно. Если хочешь, скажи «Нет ни меры…»

— Хорошо.

Нет ни меры и ни счету собранному мной богатству!

Раздари казну бездомным и освободи рабов,

Обеспечь сирот достатком, беднякам благоприятствуй,—

И меня добром помянут обретающие кров! —

одним духом прочитал мальчик.

Отец Маркоз пришел в восторг.

«Как это безбожно — оторвать ребенка от родной земли и продать в Турцию, — думал священник. — Мой несчастная родина! Разве не достаточно, что тысячи твоих сынов пали в борьбе с окружающими тебя врагами? Неужели и оставшиеся в живых защитники твои из-за нашего духовного убожества должны стать добычей неверных!»

— Знай, сынок, что этот стих сложил более пятисот лет тому назад наш прославленный соотечественник, — вдохновенно произнес Маркоз, — он оставил его нам как завет. Но, к стыду нашему, мы не только не следуем этому завету, но, напротив, нарушаем его! Что сказал бы наш знаменитый предок, если бы он своими глазами увидел все те мерзости, которые творят наши господа?! Ты сам чуть не стал жертвой злодейства, но бог помог нам вырвать тебя из когтей насильников, — с грустью сказал он и после краткого молчания продолжал: — Что ж, малыш, может быть., ты мне скажешь еще один стих?

— А какой? «Мир, зачем играешь нами…»? — живо спросил мальчик.

— Хорошо. Скажи мне «Мир, зачем…» — охотно согласился священник.

Мир, зачем играешь нами и кого куда забросишь?!

Как и я, страдает каждый, кто доверился тебе!

Бездною подстерегая, смертного нежданно скосишь,

Но господь не забывает в жертву отданных судьбе! —

с увлечением прочитал Хвичо.

— Ты и это хорошо запомнил, — похвалил мальчика отец Маркоз. — Воистину, человека, преданного человеком, не оставит господь, он спасет его. Надеюсь, что всевышний помилует и нас. Боже! — он воздел руки к небу, — даруй победу Ираклию и Соломону Багратиони. Дай им силу поразить врага и всякого, творящего зло. Да славится имя твое. Увы, сын мой, — вдруг спохватился священник, — все это хорошо, да вот ночь застала нас на полпути. А ночи сейчас темные. Где мы теперь?

— Приближаемся к Черному Потоку.

— Правильно, сынок! Проедем скорее лес, и тогда — мы почти дома… Не бойся! Э-эх, удивительный у нас народ! Какое бы несчастье ни обрушилось на человека, с каким бы препятствием он ни встретился, стоит ему выпить вина — и он забывает о своем горе. И чего мы так задержались за столом у Лукайи? Бедняга похоронил жену, да еще столько денег израсходовал на поминки!.. Я, конечно, не мог обидеть его отказом — пили за упокой усопшей. Вынуждены были задержаться, а теперь приходится тащиться по лесу в глухую полночь, — жаловался Маркоз.

— А вот и Черный Поток, — сказал мальчик.

— Вот ты различаешь, а я ничего не вижу. Какая кромешная тьма. Тяжело быть стариком. В твоем возрасте и я прыгал, как ты, и видел зорко, как кошка. Но время берет свое. Эх, где ты, молодость?! Сколько воспоминаний у меня связано с этим Черным Потоком… В те дни я заканчивал учение в монастыре и готовился в дьяконы, — мягко начал священник, — нам и теперь живется не сладко, а тогда жизнь была сущим адом. Как-то в монастырь прибежал незнакомый человек: «Спасайтесь! Идут османы…» — крикнул он.

Рассказ отца Маркоза прервался на полуслове. Он вдруг застонал и упал с мула. Животное отчаянно брыкалось. Хвичо не успел опомниться, как очутился в чьих-то крепких руках.

— Заткни ему рот и — в мешок! — услышал мальчик торопливый шепот. Что было дальше, он не запомнил, так как от испуга потерял сознание. Когда Хвичо опомнился, он был уже привязан к седлу и какие-то неизвестные везли его по лесу.

На второй день по всему селу передавалось из уст в уста:

— Какое обрушилось на нас несчастье, отца Маркоза сбросил с себя мул, и он разбился…

— О, горе нам, горе! И какой был божий человек — прямо святой, — сокрушались удрученные крестьяне.

IX

По Черному морю, распустив паруса, плыл корабль. Синие волны с пенными гребнями набегали одна на другую и грозно бились о борта. Казалось, даже величавей стихия возмущена кораблем и пытается разрушить его толстые борта, чтобы потопить в бездне это вместилище зла. Но волны не могли осилить парусник, разбивались на бесчисленные брызги и падали в бушующее море. Собравшись с силами, они вновь кидались в атаку и с еще большей яростью налетали на корабль. Но он оставался победителем — бесстрашно рассекая волны и совершенно не считаясь с их грохотом, корабль, не сворачивая с намеченного пути, шел на Стамбул. Однако не успокаивались волны. Они знали, что их час придет. Подымется ураган, придаст им необычайную силу, и тогда… Берегись, судно! Не один корабль, кичившийся белыми парусами, опрокидывало Черное море и погребало навеки в своей пучине.

Одна из больших кают на корабле была убрана дорогими коврами и паласами. Вместо стульев вдоль стены были разложены бархатные и шелковые подушки. Каюта была заполнена нарядно одетыми османами. Одни из них, скрестив ноги, неподвижно сидели на подушках, другие пили кофе или дымили кальянами, третьи, лежа, дремали, четвертые смотрели через небольшие оконца на необозримое море.

Среди османов особенно выделялся один сухощавый белобородый старик. Он был старше всех и богаче других одет. Его красивая феска была обернута белой чалмой. К нему все относились с большим уважением.

Старик принимал это как должное и держался с достоинством. Он в раздумье сидел на подушке и медленно перебирал крупные агатовые четки.

— Нет, клянусь истинной верой, я недоволен этой поездкой, — тихо проговорил старик и стал быстро постукивать четками. — Сколько раз я проделывал этот путь, но такой неудачной поездки не припомню. Проста неловко показаться в Стамбуле.

Окружающие сочувственно посмотрели на старца.

— Что ты изволишь говорить, уважаемый эффенди Али-Юсуп? — сдержанно отозвался полулежавший на подушке молодой щеголеватый осман. — Если и ты жалуешься, то каково же нам? Ты везешь около пятидесяти невольников, а у нас у всех вместе столько не наберется.

— Ну и жизнь!.. Если даже эффенди жалуется!.. — вмешался рябой осман средних лет. — Он один везет больше всех нас, вместе взятых, и к тому же, Ибрагим, у него отборный товар: две-три такие девушки, что, клянусь исламом, сам падишах от них не откажется!

— Эх, до чего я дожил! Завидуют, что у меня каких-нибудь пятьдесят невольников, — степенно произнес старый Али-Юсуп. — А спроси владельца корабля, сколько пленных я возил раньше на этом судне из Гюрджистана в Стамбул… Клянусь, немало моих девушек украшало даже гарем падишаха, а о пашах и визирях я к не говорю! Они радовались моему возвращению в Стамбул, как правоверные — празднику Али. И как дешево мы тогда покупали невольников. Сейчас нас снабжает только потийский паша, а в те дни кто только не торговал пленными: князь, дворянин, рядовой гюрджи[17]… Клянусь кораном… как его там зовут… ихнего главного муллу над муллами с огромной высокой шапкой… Кажется, его зовут чкондидели… Я поднес ему как-то янтарные четки, и он одарил меня одной девушкой и двумя юношами. Какая была дешевизна, аллах, аллах!.. А разве ты, Зайдол, не помнишь? — повернулся Али-Юсуп к рябому. — Однажды мы везли столько невольников, что расплачивались ими вместо мелкой монеты в караван-сараях Трапезунда, Самсуна и даже самого Стамбула. А теперь? Разве это торговля? Ничего, кроме расходов, она не дает! Продам этих пленных и перестану заниматься таким убыточным делом.

— Тебе, конечно, легко отказаться, проживешь и так, по милости пророка. А вот нам что делать? — сетовал Ибрагим.

— Эх, где оно, доброе старое время?! — с грустью произнес Зайдол. Если бы еще хоть годика два таких, как вспоминает эффенди! Больше я бы не хотел. Разгневался на нас аллах, и сразу все пошло прахом!

— И действительно, кто в этом виноват, правоверные? — спросил, откинувшись на подушку, седой осман с желтыми зубами. — Почему так захирела торговля?. Еще в прошлом году столько привозили невольников, что ими был полон стамбульский рынок. Будто назло мне все переменилось: как только я поехал покупать пленных, товар сразу подорожал.

— Не будь другой причины, с этим бы мы легко справились. Печально то, что истинную причину устранить не так-то просто! — сокрушенно закончил Али-Юсуп.

— Это имеретинский царь Соломон портит наши дела. Он для нас хуже чумы, этот гяур[18], — ворчал Зайдол.

— Аллах, аллах, — качали головой османы, — сократи неверному дни.

— Потийский паша при одном упоминании о Соломоне то бледнеет, то краснеет. Только двумя-тремя крепостями владеют сейчас правоверные в Гюрджистане…

— В позапрошлом году этот висельник Соломон опозорил наше воинство, нанес нам жестокое поражение. После этого и вздорожали пленные, — с горечью произнес Али-Юсуп.

— Ой-ой-ой! — стонали османы.

— А какой шайтан попутал этого Дадиани — одишского владетеля? Он ведь был нашим другом: не только не мешал нам покупать невольников, но даже помогал! — вмешался в разговор рябой осман.

— Этот проклятый сделался теперь союзником Соломона, и все, что тот ему прикажет…

— Не союзником, а покорным рабом, — прервал говорившего Али-эффенди. — Теперь царь Соломон владеет всем Западным Гюрджистаном. И пока его не разобьют, плохи будут наши дела!

— Горе нам, горе! Аллах, аллах! — сокрушенно качали головой османы.

— Нет, погодите! Хотите знать правду? Тут есть и другая причина. Тыл проклятого царя Соломона укреплен Восточным Гюрджистаном. Там сейчас царствуем Ираклий. А он разгромил отряды лезгин и кизилбашей, обложил данью Гянджу и Ереван и совсем запретил работорговлю… Если так будет продолжаться, он, — да не попустит аллах! — не постесняется выступить и против самого падишаха!

— Аллах не допустит этого, аллах не допустит! — шумели османы.

— Нет ничего удивительного, что теперь мы привозим меньше невольников! Но возблагодарим аллаха и за то, что имеем! — заключил осман с желтыми зубами.

— Да благословит защитник правоверных тех немногих князей, которые, несмотря на опасности, все еще ухитряются торговать с нами. Оказывается, этот гяур Соломон хватает и ослепляет каждого, кого заподозрит в торговле невольниками. Однако эти молодцы все же рискуют собой и доставляют изредка пленных потийскому паше, а тот уж перепродает их нам, — сказал рябой.

— Да благословит этих князей аллах! Да благословит аллах! Непонятно только, почему они не хотят стать правоверными? — удивлялся осман с желтыми зубами.

— Э-эх! Да продлит аллах дни потийскому паше, хоть он и берет за невольников изрядно! Теперь и нам в Стамбуле придется брать подороже за товар. Если мы будем уступать пленных задаром, какой смысл торговать?.. Это все равно, что дрессировать осла — заявил Ибрагим.

— Будь что будет, правоверные, — утешал всех Али-Юсуп. — Великий пророк не забудет нас, произойдут большие перемены, и опять вернутся старые добрые времена. К нашему счастью, гюрджи вовсе не любители соблюдать порядок и не особенно дружны… Вот уже сорок лет, как я занимаюсь торговлей невольниками, и одно поражает меня, клянусь аллахом! Подумайте, сколько пленных мы вывезли из Гюрджистана, сколько мужчин погибло в междоусобных войнах, сколько полегло в боях… и все еще не перевелись проклятые гюрджи!

— Разве можно совершенно уничтожить гяуров? Они размножаются, как сорняки, — заметил осман с желтыми зубами.

— Что ты болтаешь?! Аллах все разумеет лучше нас, — ответил Ибрагим. — Если гяуры будут уничтожены, у кого мы станем покупать рабов?..

— Помните, правоверные: поручите ваши дела пророку, и он направит их как надо, — сказал Али-Юсуп. — Я же свои дела давно препоручил ему…

— Воистину, воистину! — подтвердили все.

— Теперь я хочу вздремнуть немного. Ночью мне плохо спалось. Алмасхан, — обратился он к одному из собеседников, — как брата, прошу тебя, иди погляди, как там невольники? Накорми мальчика, подаренного мне пашой. Боюсь, изведется он совсем. Все ревет, проклятый! Если бы он успокоился, то вошел бы в тело, похорошел, и я сумел бы его выгодно продать. Не сомневаюсь, что его охотно приобретут египетские мамлюки. Это — мускулистый, крепкий и вместе с тем живой и ловкий мальчишка. Глаза у него сверкают, как у сокола. Паша рассказал мне, что мальчик чуть не сбежал из крепости.

— Продай его в евнухи, эффенди, выручишь немало, — посоветовал осман с желтыми зубами.

— Ну, скажешь тоже! Зачем в евнухи? У мальчика лицо настоящего воина-мамлюка. Я состарился, занимаясь работорговлей, и хорошо знаю, кого где выгодно сбыть с рук, — ответил Али-Юсуп и положил подушку под голову, собираясь вздремнуть.

Наступило молчание. Одни пили кофе, другие дымили кальяном, третьи спали.

— А здорово нас качает, Ибрагим, — заметил рябой Зайдол и посмотрел через оконце в море. — Ты погляди, какие волны — они то вздымаются, то падают!

— Пустяки! — спокойно отозвался Ибрагим. — Мало ли мы испытали штормов!.. Со дня рождения плаваем. Море и буря так же неразлучны, мой друг, как гром и молния.

— Знаю, но в этом мало утешительного! Не имею никакого желания пережить вторично то, что пришлось мне испытать лет пять тому назад около Самсуна. Однако, если восточный ветер не спадет, нас ожидает, пожалуй, нечто худшее. Черное море дьявольски коварно.

— Ты, Зайдол, постарел и потому начал бояться моря! Хочешь, займемся чем-нибудь? Давай сыграем в нарды![19]

— Ладно, — ответил Зайдол. — А на что мы будем играть?

— На что хочешь?

— На один куруш.

— Ой, что такое куруш? Мы же не нищие?

— А что ты предлагаешь?

— Если уж играть, то на что-нибудь стоящее.

— А именно?

— Если я обыграю тебя, пусть тот плечистый парень из Ахалцихе станет моим.

— С ума сошел? Что ты мелешь? Опомнись! Он у меня самый видный… и проиграть его в нарды?!

— Да ты что, может, не понял меня?! Я говорю: если я обыграю тебя… Но ведь может случиться, что ты выиграешь?

— А если выиграю, что ты дашь мне?

— Тогда пусть моя длинноволосая Цира будет твоей!

— Пах-пах-пах! — зачмокал рябой, и у него загорелись глаза.

— А!.. Нравится? Неужели она не стоит твоего ахалцихского парня?

— Иф! Если я выиграю и заполучу ее, у тебя, наверно, глаза на лоб вылезут! Клянусь, я не буду мужчиной, если продам Циру, а не возьму в свой гарем! — воскликнул рябой Зайдол. — Но если я проиграю? Тогда вся эта поездка впустую… Плохи будут мои дела, верой клянусь! Убытки, одни убытки… — И Зайдол с досадой покачал головой.

— Солнцем твоим клянусь, ты лучше посчитай мои убытки, если я проиграю! Разве я потеряю меньше, чем ты? При теперешней дороговизне Цира стоит по меньшей мере тысячу курушей.

— Э-эх, будь что будет! Закрою глаза и решусь! Ой, счастье мое, где ты?.. Аллах! — воздев руки к небу, воскликнул рябой.

— Аллах! — взмолился Ибрагим и взял в руки кости.

— Кому начинать?

— У кого меньше выпадет.

Ибрагим кинул кости.

— Ах, у меня два! — крикнул он.

— Уф, шесть! У тебя меньше. Тебе начинать.

— Отлично! — ответил Ибрагим и бросил кости. — Четыре-пять! Это — четыре, это — пять!

— Шесть-пять! — вскрикнул Зайдол. — Это — шесть, а это — пять!

— Два-два! Вот не везет мне! — проворчал Ибрагим.

— А ну-ка, шесть-шесть! Давай, гяурово отродье! — в азарте крикнул Зайдол и бросил кости. — Э-эх, выпало, на несчастье, пять-один, — с огорчением добавил он.

— А-ах! Посмотрите-ка! — воскликнул Ибрагим, сверкнув глазами. — Шесть-шесть! Хвала тебе, Магомет!

— Ва-ах! Поглядите-ка на этого сукина сына, — завистливо промолвил рябой, убедившись, что у Ибрагима действительно шесть-шесть, — ну и бросает, разбойник! А вот и у меня шесть-четыре! На этот раз неплохо, — утешал себя Зайдол, кинув кости.

— Хочешь, чтоб я проиграл Циру?

— Надеюсь на милость пророка! — сдержанно ответил рябой.

— Святой Али! Помоги и отдай в мои руки ахалцихского парня! — взмолился Ибрагим.

— Не ной, играй, — строго заметил Зайдол.

— Да, у тебя дела не ахти какие!., — спокойно ответил Ибрагим и кинул кости. — Шесть-пять! Это — шесть, а это… Нет, стоп… так идти опасно… запрет меня сукин сын… Нет, лучше пойду так… Ну, вот и пять!

— А если теперь выпадет шесть-шесть, у тебя потемнеет в глазах — поддразнивал Зайдол. — Проклятие, три-два. Вах! Он может выиграть у меня, эта гяурова пожива!

— А как ты думаешь? Похваляться надо после боя. И-ий!.. Обрати-ка сюда взор: шесть-шесть!.. Благодарю тебя, святой Али! — радостно воскликнул Ибрагим. — Послушай, Зайдол, может быть, увеличим ставку?

— Идет! Думаешь, я испугался? — зло откликнулся Зайдол. — Давай увеличим!

— Сколько?

— Сколько хочешь!

— Сорок курушей.

— Согласен! Три-два… К черту придумавшего эту игру!

— Шесть-четыре!

— Шесть-шесть?! Ва-а! Аллах, аллах! — с такой силой крикнул обрадованный рябой, что спавший Али-эффенди пошевельнулся и что-то промычал. — Хочешь, еще надбавим?

— Очень уж ты разошелся, Зайдол, — медленно произнес Ибрагим.

— Надбавим, говорю, — настаивал рябой.

— Хо-ро-шо! Игра ведь моя! Вот тебе четыре-три.

— Пять-три!

— Шесть-шесть!

— Ой, проклятый!.. — прошипел Зайдол и с досадой швырнул кости на игральную доску.

— Еще рано горячиться. Посмотрим, каков будет конец, — спокойно сказал Ибрагим.

— Али-эффенди! Зайдол! Ибрагим! — с криком ворвался в каюту капитан корабля. — Невольники бунтуют. Тот, что из Ахалцихе, большой задира. Почему таких не заковываете в цепи?

Все встрепенулись.

— Что такое? Что случилось? — бормотал Али-Юсуп, протирая глаза..

— Али-Юсуп! Помоги… Невольники бунтуют! — волнуясь, торопил капитан.

Все кинулись на палубу.

«В какую минуту помешали, проклятые! Я бы обязательно выиграл!» — с досадой подумал Ибрагим.

«Аллах, аллах! Как легко может ошибиться человек! Я едва не попался на удочку этому дьяволу! Чуть не разорился! Мое благополучие висело на волоске. Еще один-два хода, и этот пес мог обыграть меня! — думал рябой Зайдол. — Молодец мой ахалцихский парень! Вовремя затеял ссору! Клянусь, что отблагодарю его: буду давать ему по два хлеба в день!»

X

На широкой палубе корабля вповалку лежали невольники. Среди них были и пожилые, но в большинстве это были дети, девушки и юноши в возрасте от десяти до двадцати лет. Одни из них были босы и полураздеты, другие — прикрыты жалкими лохмотьями. Ноги у многих были обернуты тряпками. В этой толпе невольников сразу бросались в глаза османы в красных фесках с длинными бичами в руках. Они стерегли пленных и при каждом удобном случае пускали в ход свои бичи. Зачастую надсмотрщики просто ради развлечения хлестали несчастных пленных по обнаженным плечам.

Обессилевшие от холода и голода невольники валялись прямо на голой палубе У большинства из них веки опухли и покраснели от слез. Отчаявшиеся, подавленные, они испуганно озирались по сторонам, словно не понимая, что с ними происходит. Лишь изредка в их глазах мелькала искра надежды на спасение. Вероятно, это было вызвано горячей молитвой или дерзкой мечтой. Но время шло, а избавление от мук ниоткуда не приходило!

Вокруг бушевало мрачное море. Оно то вздымалось, то опускалось. Впереди, за спиной, справа и слева была вода, одна вода.

Прислонясь к основанию высокой мачты, сидела молодая невольница в опрятном домотканном платье. Лицо ее было закрыто платком. Пленница плакала.

Плакали и причитали и другие невольницы. Но человек смиряется со всякими невзгодами: в то время как некоторые пленные горько оплакивали свою судьбу, другие, махнув на все рукой, ждали разрешения своей участи.

Легче свыкались со своим горем молодые. Сначала они горько рыдали, но постепенно сдавались. На их лицах нет-нет начинала появляться улыбка, и они даже пытались развлечься… но все-таки и у них иногда печаль затуманивала глаза: они вспоминали родителей, отчий дом, родные поля и леса. Тогда сильней начинали биться их сердца, тень пробегала по лицам, и слезы — единственное утешение — капля за каплей стекали по щекам.

— Гасан, что с нею делать? Все плачет и рыдает эта проклятая баба! Уже третий день, как мы покинули Поти, а эта гяурова дочь никак не может успокоиться, — смеясь, обратился один из надсмотрщиков к другому. — Клянусь аллахом, можно оглохнуть от ее причитаний и стонов.

— Хочешь, я ее успокою? Эти ахи-охи и мне осточертели. Нынче ночью плач этой бабы разбудил меня и прервал такой чудесный сон, что я чуть было не огрел ее плетью.

— Вспоминает, вероятно, своего муженька. Ха-ха-ха! — захихикал надсмотрщик.

— А мы-то на что? Вряд ли ее муж мог бы с нами потягаться… Любой правоверный, как бы он ни был некрасив, все же лучше гяура, — самодовольно заявил Гасан и подошел к плачущей женщине.

— Эй, ты, ханум! Эй, ханум! Все плачешь и плачешь… Хватит! Никто из близких тебя все равно не услышит, — обратился он к ней.

Она подняла вуаль и черными заплаканными глазами посмотрела на надсмотрщика.

Одурманенный страстью Гасан без стеснения притянул к себе пленницу и схватил ее за грудь.

Женщина вскрикнула, оттолкнула насильника и встала. Но он крепко обхватил ее за шею и попытался поцеловать. Неожиданно кто-то с такой силой ударил османа по спине, что он отшатнулся от пленницы. Гасан вне себя от ярости обернулся. Перед ним стоял невольник в рваной чохе, с войлочной шапочкой на голове. Лицо его было искажено гневом.

— Ах ты, язычник! Разве ей мало горя и унижений? Ты хочешь еще опозорить ее? Я бы надел на тебя бабий платок за такое геройство! — сверкнув глазами, крикнул невольник.

— Как ты посмел, гяур, прикоснуться ко мне? — зарычал осман и схватился было за плеть, торчавшую за поясом; но не успел он даже взяться за рукоять и замахнуться, как уже валялся на палубе.

Поднялся страшный переполох. Невольницы неистово вопили. Сбежавшиеся надсмотрщики стали беспощадно избивать юношу, заступившегося за женщину. Отчаявшийся невольник вырвал у надсмотрщика плеть и начал стегать ею направо и налево. Но самому юноше тоже пришлось тяжело: османы набросились на него, и вскоре его полуголая спина вздулась и вся посинела от побоев. Однако он успел все же сбить с ног еще нескольких надсмотрщиков. Не остались безучастными и другие невольники. В османов полетело все, что только могло подвернуться под руку.

На шум сбежались работорговцы и вооруженная охрана. Появился и капитан.

— Что тут происходит? Что случилось? Успокойтесь, проклятые! — завопил Али-Юсуп.

Увидев отражу, невольники притихли.

— Вот этот, вот этот, эффенди! — указал один из надсмотрщиков на невольника с окровавленной спиной. — Это он затеял драку и первый ударил Гасана.

— Да ведь это невольник Зайдола! — послышалось несколько голосов.

— Он зачинщик! — закричал Ибрагим. — Сто плетей ему за это!..

— Постой, не торопись. Узнаем, в чем дело? — посоветовал Али-эффенди.

— Какие там сто?.. Он уже все двести получил!.. Выясним, из-за чего все началось? — возмущался Зайдол.

— Во всяком случае, такое безобразие на корабле недопустимо. Невольники избили даже нескольких моих матросов! — негодовал капитан.

— Османы! — закричал в отчаянии седой невольник. — Не позорьте себя! Не будьте зверьми! Довольно нам унижений! Не то знайте: мы погибнем, но и вас отправим на дно моря! Все равно нам не на что уже надеяться! Отвергнутые богом и людьми, мы и без того обречены на гибель!

Седого грузина поддержали и другие пленные.

— Пусть нас перережут, — терять нечего: все равно не жильцы мы на этом свете! — кричали невольники.

— Да тише вы, замолчите! Успокойтесь, дайте разобраться! — старался перекричать всех Али-эффенди.

Но не так-то легко было утихомирить потерявших терпение, разбушевавшихся пленных. Мало-помалу выяснилась причина бунта.

— Нельзя, нельзя так вести себя, клянусь аллахом, — степенно проговорил Али-Юсуп. — Это недопустимо. Гасан безусловно неправ. Нельзя было так непристойно обращаться с женщиной, да еще при свете дня.

— Как он посмел прикоснуться к ней?! — горячился рябой Зайдол. — Гасан ведь не мой надсмотрщик! По какому праву он пристал к моей невольнице?.. Я знаю, его подговорил Ибрагим!

— Да ты что?.. В своем уме? — воскликнул Ибрагим. — Я-то здесь при чем? Это все — твои проделки!.. Ведь еще минута, и я выиграл бы в нарды твоего ахалцихца.

— Я требую, чтобы твои надсмотрщики не смели трогать моих невольников! — кричал Зайдол, то и дело хватаясь за рукоятку заложенного за пояс пистолета.

— Слыханное ли дело? Побойся аллаха! — горячился Ибрагим. — Понять не могу, правоверные, что за козни приписывает мне этот человек?! Мы играли в нарды там, в каюте; я и шагу оттуда не сделал, а он теперь все валит на меня!

— Ну, все вы хороши! Разве это достойно вас, купцы? — вмешался капитан. — Поначалу я тоже несколько погорячился и забыл, что гюрджи — народ вспыльчивый. С ними надо быть поосторожнее. Шутки в сторону, — не следует доводить пленных до отчаяния. Иначе все мы можем пострадать. Разве не случалось, что невольники топили корабль?

— Вот умник! А о чем ты думал, когда звал охрану, чтобы расправиться с ними? — заметил Али-Юсуп-эффенди. — Не горячись и помни, спешка и растерянность никогда к добру не приводят. Чем больше будешь кричать и возмущаться, тем хуже. Надо строго приказать надсмотрщикам, чтобы они не смели обижать пленных, и в особенности — женщин… А высадимся в Стамбуле, ступим на землю… тогда хоть шкуру с них сдирай, хоть убивай — кто помешает?! Но тут, на корабле, глупец, одной оплошностью можно погубить не только себя, но и еще многих…

Али-эффенди и капитан обошли невольников. Одних они ободрили, другим пригрозили и в конце концов сумели всех утихомирить.

XI

Уверенно рассекая морские волны, корабль плыл вперед. Светило майское солнце, приветствуя своей бесстрастной улыбкой море, корабль и злосчастных пленников.

Женщина, оскорбленная вчера надсмотрщиком Гасаном, по-прежнему сидела у мачты. Платок на ее лице был полуоткинут. Сегодня она не плакала и лишь печально глядела на необозримое море.

Рядом с женщиной сидел мальчик лет десяти и грыз сухую хлебную корку. Лицо у него было худое, глаза — красные от слез. Это был Хвичо, предательски захваченный неизвестными у берегов Черного Потока и в ту же ночь переправленный к потийскому паше. Паша подарил ребенка Али-Юсупу-эффенди. На корабле мальчик привязался к плененной Саломэ и ни на шаг не отходил от нее. Али-зффенди пока этому не препятствовал.

— Хочешь еще корочку? — ласково спросила женщина мальчика.

— Я дам ему не корку, а мягкого хлеба, — раздался чей-то голос. Перед ними стоял ахалцихец Резо с двумя круглыми хлебами в руках.

Саломэ покраснела и опустила глаза.

— Зачем беспокоишься, Резо?.. Я накормлю его… — застенчиво сказала она.

— Какое же тут беспокойство? Туго мне пришлось вчера, когда на меня накинулись надсмотрщики, а сейчас чего мне беспокоиться? Недаром говорится: «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Так со мной и произошло, Саломэ, — продолжал Резо. — Правда, мне вчера малость наперчили спину, зато сегодня мой хозяин дал мне вместо одного хлеба целых два, да к тому же обещал что и впредь ежедневно будет давать столько же… Я думал, что он начнет преследовать меня, но получилось наоборот: отозвал меня в сторону и стал хвалить: «Молодец, молодец!» — и даже похлопал по плечу… Когда они станут хвастать своими подвигами, пусть вспомнят и обо мне, подлюги, — тихо добавил Резо, отломил порядочный кусок хлеба и дал мальчугану.

— На, Хвичо, кушай, сынок, — ласково сказал он. — Что тебе горевать, малыш? Ты освоишься на новом месте, узнаешь народ, научишься языку. Кто знает, возможно, когда-нибудь станешь большим человеком, и в твоем доме будут бывать такие господа, каких ты и во сне не видел! Другое ожидает нас, злосчастных! Если я проживу на чужбине тысячу лет и меня будут осыпать золотом и серебром, я и тогда не забуду родной дом… наш сад… не забуду мою крошку Пуцу… Она приносила мне в кувшинчике воду и щебетала: «Папа, папа, я принесла пить…» О, пусть лучше умрет твой несчастный отец, дочурка! — Резо ударил себя в грудь кулаком и заплакал.

— О, мой сын! Пусть лучше похоронят твою мать! — горестно запричитала Саломэ.

Зарыдал и Хвичо. Стекавшие по его щекам слезы падали на хлеб.

— Хотелось мне сказать тебе что-нибудь в утешение, Саломэ, да не получилось! — смущенно сказал Резо. — Тяжка наша участь. Как ни крепись, горя и слез не избыть!

— Клянусь богом, Резо, — с гневом и слезами в голосе сетовала Саломэ, — если бы меня похитили турки, я бы не так сокрушалась. Меня убивает мысль о том, что так поступили со мной мои же соотечественники. Пресвятая богородица, лиши своего покровительства князя Александра Цверадзе и его потомков!.. О-ох, пусть отравой для него обернется хлеб-соль…

— Раз ты попала в княжеский дом, ничего нет удивительного, что князь не пощадил тебя, — ответил Резо. — А меня они захватили сонного в горах, а то наплакались бы их матери… Но теперь уже поздно сокрушаться! Благодарю тебя, господи; видно, такова моя судьба!.. Скажи, Саломэ, что ты знаешь о Хвичо?

— Этот бедный ребенок, оказывается, был дважды похищен, — начала рассказывать Саломэ. — В первый раз из родительского дома… Но прежде чем он успел попасть к туркам, какой-то благочестивый священник выкупил его и приютил у себя. Он обращался с мальчиком хорошо, растил и воспитывал его, как родного сыне, ни на минуту не спускал с него глаз. Но эти безбожники напали ночью на священника, когда тот возвращался домой, и вновь похитили ребенка.

— Турки?

— Какие там турки? Свои же! Возможно даже, что соседи священника.

— Ах, проклятые! — покачал головой Резо.

— Туркам теперь у нас не разгуляться. А свои опустошают страну. Как лисы и шакалы, рыщут эти мерзавцы повсюду, и если им удается заманить кого-либо в подходящее место, связывают, затыкают рот и везут к османам. Но открыто разбойничать сейчас не решаются и паши, потому что, по царскому приказу, уличенного преступника немедленно ослепляют.

— Ах, жив ли отец Маркоз? — скорбно вздохнул Хвичо.

— Скажи, малыш, священник не звал на помощь, когда тебя похищали?

— Нет, он только застонал и упал с мула… Ночь была темная… Меня схватили… Больше я ничего не помню…

— Эти изверги, вероятно, убили его, — с негодованием сказал Резо. — Когда человек рассвирепеет, он хуже зверя. Нет, у нас, во владениях царя Ираклия, никто бы не решился на такое открытое злодеяние! Кто там посмеет продать крепостного? Я ведь попался совершенно случайно, да покарает господь этих разбойников… Сам я — из боржомского ущелья. Летом прошлого года застрял я в ахалцихских горах и там попал в руки неверных… Э-эх, успокойся, Саломэ, — мягко обратился Резо к женщине, — поешь хлеба. Сколько ни горюй, хоть камнем бей себя по голове, все равно никакого толку не будет! Дело наше гиблое.

Саломэ взяла кусок хлеба и посмотрела на Резо. Он был бледен.

— Как я тебе благодарна, — смущенно обратилась к нему Саломэ, — что бы вчера со мной было, если б не ты? — Она не смогла продолжать, разрыдалась и опустила на лицо платок.

— Не бойся, Саломэ, — уверенно ответил ей Резо, — пока я жив, никто не посмеет тронуть тебя!

Женщина подняла голову, откинула платок. Они посмотрели друг на друга, и их лица осветились мимолетной улыбкой.

— Когда же конец нашим мукам? Хоть бы уйти поскорей с этого проклятого корабля и узнать, что нас ждет дальше. Ведь везде есть люди. Не повесят же нас? А впрочем, лучше пусть повесят, задушат, только бы избавиться от этих оскорблений….

— Матросы говорят, что, если утихнет шторм, через два-три дня будем в Стамбуле. Э-эх, ничего хорошего нас там не ждет! Здесь мы хоть можем разговаривать друг с другом по-грузински, а в Стамбуле нас распродадут, как пасхальных ягнят, и разлучат.

— Горе мне! Я и не подумала об этом! — в отчаянии крикнула Саломэ и с мольбой взглянула на своего защитника. — Неужели нельзя устроить так, чтобы нас не разлучали? — спросила она, не сводя взгляда с побледневшего Резо.

— Попробую, если удастся, дорогая! После того как я проучил негодяя надсмотрщика, хозяин смотрит на меня милостиво. Я попрошу его, чтобы нас не разлучали.

— Я хочу быть с вами, я от вас не уйду! — взмолился мальчик и с надеждой посмотрел на Резо и Саломэ.

— Хвичо, дорогой сынок! Горе твоей несчастной матери! — ласково говорила Саломэ, прижимая мальчика к груди. — Резо, ты слышишь, что говорит этот бедняжка, униженный, как и мы, этими безбожниками и ставший сиротой. Что ждет нас впереди, на что нам, злосчастным, надеяться?! Мы только должны молить бога, чтоб нас не разлучали. Видишь, и ребенок тоже утешает себя этим… О господи! — закончила Саломэ.

Горе совсем сломило Саломэ: обессилевшая, подавленная, она рыдала. Прослезился и Резо, заплакал маленький Хвичо.

А вокруг продолжало бушевать море, волны с пенными гривами налетали одна на другую, бились о борт корабля, и рассыпались…

XII

На невольничьем рынке в Стамбуле толпился народ. Сюда были согнаны пленные, привезенные для продажи из разных стран. Кого только тут не было?! Чернокожие, люди с бронзовыми телами, желтокожие. В прежние годы большую часть невольников составляли кавказцы. Но теперь их было очень мало, и это всех удивляло.

Часть пленных выставили на площади, остальных держали в наспех сколоченных бараках. Приходили покупатели, осматривали невольников, пробовали их силу, мерили рост, торговались с работорговцами, ругались, а, сойдясь в цене, накидывали на шею купленного невольника, как на теленка, веревку или цепь и гнали к себе домой. Это позорное по нашим временам явление в те годы считалось обычным. Богатые купцы десятками покупали пленных с различной целью: одних продавали в воины, других — в домашние слуги, третьих — на работы в поле; а красивых женщин — в гаремы.

— Слава аллаху, слава аллаху! — медленно шагая по площади, благоговейно повторял Гусейн-ага, известный скупщик и продавец пленных.

Гусейн-ага много раз ездил в Аравию — в святые места, слыл начитанным человеком и хорошим знатоком корана. Он носил привезенный из Китая парчовый халат, голову повязывал белой чалмой и опирался на отделанный золотом посох. Гусейна-ага хорошо знали в Стамбуле.

— Гусейн-ага идет! Гусейн-ага идет! — послышалось со всех сторон на рынке.

Своих невольников-грузин пригнал сюда и Али-Юсуп.

— Не знаю, как быть, эффенди, — доложил ему один из надсмотрщиков, — не успокаивается проклятый! Никак не хочет утихомириться!

— Это который?

— Маленький мальчик — подарок потийского паши… Хвичо.

— Что за Хвичо? — разозлился Али-Юсуп. — Я же дал ему новое имя — Махмуд. Называй его Махмудом! Все еще ревет?.. Подарок… Нечего сказать!.. Спасибо потийскому паше за такой подарок!.. Ну и подарок… щедрость, нечего сказать! За те деньги, что стоили подарки, поднесенные мною потийскому паше, я бы мог пятерых пленных купить… А что мальчишке надо, почему он воет?

— Убивается… Почему, мол, разлучили его с невольницей Зайдола?

— Ишь, чего захотел!.. С ума сошел, что ли?! Поганец! А может быть, он просто голоден, потому ревет?

— Кормлю до отвала, эффенди. Но сегодня он даже не взглянул на хлеб. А когда его разлучили с этой пленной, он чуть не бросился в море, ты же сам видел. Аллах меня не обидел силой, но я еле удержал его. Он так вырывался из рук, этот худой, как щепка, мальчишка, что мы оба шлепнулись бы в воду, если бы мне не помог Джафар.

— У, проклятье! Сам черт не разберет, в чем тут дело! Тут не без козней Зайдола. Еще в пути он приставал ко мне, хотел перекупить мальчика. Говорю ему: «Не продаю!» А он заладил свое: «Двух взрослых за него дам!» «Отстань!» — отвечаю. Не хватало, чтоб он меня учил, какому невольнику какая цена?!

— А мальчик, правда, очень привык к невольнице Зайдола, все время крутился возле нее. Когда мы их разлучали, эта пленная так рыдала, словно родного сына у нее отнимали.

— Эх, нашел время лезть ко мне с пустяками! Благословение аллаха тем, кому сейчас охота заниматься подобными глупостями… Значит, мальчишка сегодня не ел?.. Обрадовал тоже!.. Должно быть, он сильно исхудал?

— Не очень, но…

— Салям-алейкум, салям-алейкум[20], дорогой Али-Юсуп. Как ты себя чувствуешь? Да пребудем мы на этом свете вечно! — обратился к нему подошедший Гусейн-ага. — Почему, скажи на милость, ты привез так мало невольников из Гюрджистана? Что там происходит? В позапрошлом году, помню, пленные с трудом умещались на этой площади, а теперь приходится чуть ли не искать их.

— Э-эх, ага! — ответил Али-Юсуп. — Плохи наши дела в Гюрджистане. Гяуры стали уже не те… И привезенных невольников мы добыли с большим трудом, клянусь аллахом! Весь Западный Гюрджистан сейчас объединился под властью царя Соломона. Ты же знаешь, как опозорил этот неверный имя пророка, какое поражение он нанес правоверным… Царь Соломон теперь так силен, что наших владетелей бросает в дрожь при одном упоминании его имени… Он жестоко преследует работорговцев — уличенным в этом деле немедленно выкалывают глаза.

— Прискорбно, весьма прискорбно, клянусь долголетием падишаха, — с сожалением произнес Гусейн-ага.

— А красивые девушки стали чуть ли не на вес золота, — продолжал эффенди Али.

— Эх, дорогой эффенди, я давно перестал зариться на красавиц. Убытки, одни убытки от них. Посмотришь сегодня — глаз не оторвешь: щеки алы, как зерна граната, сама — как распустившаяся роза… А глянешь завтра — хоть в гроб ее клади. Убытки, одни убытки… Мне уже надоело возиться с этими красотками… Эх, эффенди, совершенно не то время! Всему свой час… Сердце устало, сделалось равнодушным, подкралась старость… Теперь, дорогой Али-Юсуп, мне нужны земледельцы и, если найду подходящих, воины… Прискорбно, что в Гюрджистане так пошатнулась торговля невольниками. Я уже и раньше об этом слышал.

— Ничего не поделаешь, ага, — что есть, то есть! Благодарение аллаху, к нам еще кое-что привозят…

— Благодарение аллаху, благодарение аллаху! — повторял Гусейн-ага, осматривая невольников. Он прошел через толпу пленных, оглядел их и так и этак, некоторых ощупал, с другими поговорил.

— Хорош товар, очень хорош, но маловато. Такой скудости ни разу не видел, — досадовал Гусейн, в раздумье постукивая по земле посохом.

Неожиданно его внимание привлек какой-то шум.

— Молчи, молчи, висельник, а то душу из тебя вытрясу. Ну и дурь же в этом свином отродье, — ругал кто-то плачущего ребенка.

— Кто там ревет в бараке, эффенди Али? — спросил Гусейн-ага.

«Все еще вопит, проклятый!» — подумал эффенди.

— Да это мальчишка-грузин… повесить его мало! Ты ведь хорошо знаешь их упрямый нрав. Заладил свое и не успокаивается.

— Можно посмотреть?

— Прикажу привести. Тащите сюда это гяурово отродье! Все еще воет?

Хвичо привели.

— Чего ты плачешь, мальчонка? Как тебе не стыдно реветь? — обратился к ребенку Гусейн-ага и погладил его по голове. Тот с удивлением посмотрел на старика: ему впервые пришлось вместо побоев, ругани и криков услышать от османа ласковое слово.

— Он гюрджи?

— Гюрджи. Едва уговорил потийского пашу продать его, — ответил эффенди.

— Как зовут?

— Махмуд.

— Махмуд, Махмуд! Хорошо, очень хорошо! — говорил Гусейн, поглаживая Хвичо по голове. — А почему плакал?

— По глупости: привязался в пути к одной пленнице и теперь беснуется, что их разлучили. Разве не сумасшедший этот негодяй! А невольница принадлежала рябому Зайдолу. Едва только она и еще один невольник сошли с корабля, как тут же оба были проданы адрианопольскому купцу, и покупатель, конечно, забрал их. А этот мальчишка кинулся за ними. Но кто бы его пустил? Вот потому он и вопит, не закрывая рта…

Гусейн-ага задумался.

— Хорошо, хорошо, — прошептал он. — Эх, Махмуд, Махмуд! Разве не стыдно плакать такому большому мальчику?

Ага сунул руку в карман халата, достал горсть изюма и стал угощать мальчика.

Хвичо протянул ему обе руки и, получив лакомство, часть угощения спрятал, а остальное принялся есть.

Гусейн-ага внимательно осмотрел мальчика: ощупал мускулы, заставил открыть рот, проверил зубы. По лицу аги скользнула довольная улыбка.

— Он хорошо сложен! Будет отличным мамлюком! — заметил Али-эффенди.

Гусейн-ага лукаво посмотрел на Хвичо и прикусил губу.

— Привез специально для Селек-эффенди! Он, вероятно, вот-вот подойдет! — степенно добавил эффенди Али.

Гусейн-ага взглянул на ребенка, словно говоря ему:

«Ты ведь понимаешь, сынок, мы оба так насобачились в торговле, что нам друг друга не обмануть».

— Хорошо, хорошо, эффенди! — ответил Гусейн-ага и после некоторого размышления обратился к мальчику: — Ну, малыш, а бороться ты умеешь?

Хвичо не понял вопроса. Окружающие растолковали ему, в чем дело, и он утвердительно кивнул головой.

— Отлично! Так давай, эффенди, заставим его с кем-нибудь побороться.

— Пожалуйста, — ответил Али, — но с кем? С невольником?

— Нет, нет?.. Лучше с местным… Ну, бегом! Приведите какого-нибудь мальчугана! — крикнул ага.

Надсмотрщики бросились в разные стороны и вскоре привели мальчика-османа тринадцати-четырнадцати лет.

— Этот не подходит, — неодобрительно заявил эффенди Али, — он старше.

— Махмуд, будешь бороться с ним? — спросил Гусейн-ага.

Хвичо улыбнулся и снова кивнул головой. Это была чуть ли не первая улыбка после злополучной ночи вторичного похищения.

— Если положишь его, тебе будет подарок! — подзадорил ага ребенка, доставая из кармана серебряную монету.

Хотя мальчик-осман оказался ростом не выше Хвичо, он выглядел заметно старше его и был намного крепче.

Подросток посмотрел на маленького пленника и нахмурился, а Хвичо вперил в него свой соколиный взгляд.

— Ну… заставим бороться? — оживился старый ага.

— Силы неравные, Гусейн-ага! — колебался Али-Юсуп. — Как малышу, ослабшему в пути, тягаться с этим крепышом?

— Мальчик не против. Видно, он уверен в себе. Решайся! — настаивал Гусейн-ага.

Эффенди Али нехотя согласился.

Противники сошлись. Осман схватил Хвичо и на миг оторвал его от земли. Всем казалось, что осман вот-вот бросит ребенка наземь и изувечит.

— Я же сказал, что борьба неравная, — заворчал эффенди Али.

Сверх ожидания, Хвичо только чуть пошатнулся, но не упал, а удержался на ногах. Осман не успел опомниться, как Хвичо кинулся на него, обхватил руками, дал подножку и повалил.

Поднялся хохот. Эффенди Али просиял.

— Хорошо, хорошо!.. — с обычной медлительностью произнес Гусейн-ага и протянул мальчику монету.

— Ну, а теперь как? — обратился ага к Али-Юсупу.

Эффенди Али поднял плечи и пожевал губами, словно говоря:

«Видишь, каков? Зачем нам хитрить? Оба мы — одного поля ягоды. Все равно ничего у тебя не выйдет, и нечего втирать мне очки».

— Я ведь доложил тебе, ага, какие нынче времена. Цены на товар со дня на день растут. А Селек-эффенди…

— Брось рассказывать сказки, не гневи аллаха! — перебил его Гусейн-ага. — Ты купец — твой товар, я покупатель — мои деньги! Говори свою цену!

— Вот последняя цена, — и Али показал ему руку с растопыренными пальцами.

— Аллах!.. Аллах!.. Да что с тобой, эффенди? — удивился ага. — За такие деньги я куплю целый десяток!

— Воля твоя. Хвастаться не буду, вот — товар на лицо! Знаю, для кого покупаешь. Лучшего, верь, не найдешь!.

«Что со мной? Зачем я затеял эту дурацкую борьбу? — думал Гусейн-ага. — Но в конце концов от нее есть и польза: убедился, какой товар… Ну, а сто — двести курушей… черт с ними!» — успокаивал себя ага.

— Эффенди Али! — обратился он к работорговцу и показал растопыренными пальцами предлагаемую сумму.

— Нет, не согласен! Я немало заплатил и владельцу корабля! — возразил Али-Юсуп.

— Разве ты вез только его одного?

— Во всяком случае…

— А все-таки?

— Не уступлю ни куруша.

— Ну, вот еще!.. — возмутился покупатель.

— Посовестись, Гусейн-ага! Что ты предлагаешь! Сам посуди: только кусок парчи, преподнесенный мной потийскому паше, стоил по крайней мере пятьдесят золотых!

Гусейн-ага снова осмотрел ребенка, заставил его пройтись по площади, побегать и попрыгать.

— Хорош, хорош! Из него выйдет настоящий мамлюк! — решил купец, стукнув посохом по земле. Затем Гусейн-ага отозвал в сторожу Али-Юсупа, дал ему кошелек с золотом и забрал Хвичо. Мальчик с радостью пошел за ним.

XIII

Али-бей, прославленный военачальник мамлюков, покуривая кальян, сидел на золоченом тахтреване, украшенном бирюзой и рубинами. Он был погружен в глубокое раздумье. Говоря откровенно, как перед богом, ему действительно надо было о многом подумать. Ведь он был теперь правителем всего Египта. Али-бей подчинил себе остальных беев, управлявших различными областями страны, и, пользуясь поддержкой египетского паши — ставленника султана, объявил себя независимым. Вследствие этого власть султана и египетского паши свелась к нулю. Но ни тот, ни другой не решались что-либо предпринять, так как сила была в руках мамлюков, а сила может вспахать и гору!

Число мамлюков в те годы достигло десяти — двенадцати тысяч человек. Они были рассеяны по всему Египту. Мамлюки командовали полками и занимали высокие гражданские посты; одним словом, они были неограниченными хозяевами страны.

Слово «мамлюк» по-арабски означает «невольник». В тринадцатом веке египетский султан Малек-Салех купил у монголов несколько тысяч пленных — туранцев и кавказцев и так усилил ими свою гвардию, что она сделалась опасной даже для него самого. Когда в 1250 году египетский султан Туран-Шах заключил без согласия мамлюков мир с предводителем крестоносцев — Людовиком IX, возмущенные мамлюки убили Туран-Шаха, избрали из своей среды Эйбека и провозгласили его султаном. С той поры началось господство мамлюков в Египте. Хотя в 1517 году турецкий султан Селим I покорил Египет и посадил там своего пашу, тем не менее правителями провинций он вынужден был назначить двадцать четырех беев, избранных мамлюками; и вскоре те стали распоряжаться всей страной. Возглавляемые Али-беем мамлюки объявили себя полностью независимыми и отделились от Турции. Они стали настолько сильны, что не считались решительно ни с кем.

Для пополнения своих рядов мамлюки охотно покупали молодых, крепких юношей, должным образом воспитывали их и закаляли, как будущих воинов. Предпочтение они отдавали кавказцам.

Вошел придворный и низко поклонился Али-бею.

— Повелитель, — почтительно доложил придворный, — к вам пожаловал купец.

Али-бей вынул изо рта чубук.

— Гусейн-ага? Зови его скорее, — приказал Али-бей, — он, должно быть, из Стамбула. Интересно, с какими вестями? — Али-бей улыбнулся.

Едва он отодвинул кальян, как появился Гусейн-ага.

— Салям алейкум, великий повелитель! — приветствовал купец, почтительно поклонившись, и приложил руку сначала к груди, а потом ко лбу.

— О-о! Рад тебя видеть, Гусейн, мой старый друг. За последнее время твои посещения стали весьма редкими, хотя они для нас всегда желанны. Сюда, дорогой ага, располагайся здесь, — продолжал Али-бей, указав на парчовую подушку, лежавшую на ковре.

Гусейн-ага сел.

— Ну что? Ты был в Стамбуле?

— Только что прибыл оттуда, повелитель!

Али-бей слегка нахмурился.

— Какие новости, мой Гусейн? Как изволит себя чувствовать падишах? Он очень зол на меня?

Гусейн покачал головой и улыбнулся.

— Разве удивительно, что он не особенно к тебе расположен? Скрывать тут нечего — весь мир от края до края знает об этом.

— Как же нам быть, ага, что делать? — степенно продолжал Али-бей. — Как говорится, время берет свое. Мы все — временные гости на земле. Я думаю так: или мы должны жить, как подобает, или вовсе не жить! Если мы действительно господа и хозяева Египта, то нам не нужны няньки и дядьки. Благодарение аллаху, мы в зрелом возрасте! Если же власть принадлежит падишаху и его паше, пусть они сами и распоряжаются. К чему тогда мамлюки? Ты хорошо знаешь, Гусейн, что мамлюкам нет нужды заискивать перед кем-нибудь или льстить кому-нибудь. Верный друг мамлюка — его острая сабля, с которой он никогда не расстается. Подлинный мамлюк только тот, кто отдает аллаху душу, держа в руке саблю, покрытую кровью врага. Потому нам не пристало унижаться перед кем бы то ни было, даже перед падишахом. Пока мы живем — живем, а придет смерть — умрем. Мне уже немало лет, и я с пятнадцатилетнего возраста все время в битвах. Стоит мне услышать боевую трубу, и старое мое сердце начинает биться сильнее, я вновь обретаю силы и бодрость. Мне снова хочется сесть на коня и, обнажив саблю, вместе с моими братьями, бесстрашными мамлюками, ринуться в бой, а если нужно, — и отдать аллаху душу, — все более воодушевляясь, продолжал Али-бей. — Ну, друг, как идет торговля, как ездилось? — спросил он.

— Хорошо, повелитель. Море переплыли благополучно. Но торговля пошла на убыль. Товару мало, повелитель. Почти нет невольников из Гюрджистана, — с грустью закончил Гусейн-ага.

— А почему? — удивился Али-бей.

— Говорят, повелитель, что грузинские цари становятся все сильнее! Они отказываются платить дань персам и османам. После похода Шаха-Аббаса многие думали, что Гюрджистан похоронен навеки… Но взгляни на этот край! Какие там похороны? Страна окрепла и возрождается. Гюрджи уже несколько раз побеждали кизилбашей и… даже… о аллах!.. правоверное воинство османов… — с трудом выговорил Гусейн-ага.

— Очень прискорбно! — вздохнул Али-бей и в знак огорчения ударил себя ладонью по лбу. — Ясно, что, если гюрджи окрепли, оттуда не получишь невольников. Торговля невольниками — ты сам хорошо это знаешь — возможна только в условиях смуты и безначалия в стране. А если народ дружен и силен, то каждый человек верит другому и ценит общее благополучие. Разве такой народ будет продавать своих сынов? Где видано, чтобы мать, если у нее есть совесть, продала своего ребенка! Все это так, конечно, но для нас это очень неутешительно, клянусь исламом, — добавил Али-бей и потянулся к кальяну.

— Но пред твое светлое лицо, пред твои сияющие подобно восходящему солнцу глаза, я б не посмел предстать с пустыми руками, о повелитель! — почтительно проговорил Гусейн. — Я привез тебе мальчика из Гюрджистана.

— Мальчика? Маленького? — радостно спросил Али-бей, и глаза его заблестели.

— Да, повелитель, маленького… лет девяти-десяти.

— Ты у меня молодец, дорогой Гусейн. Я был уверен, что ты с пустыми руками не явишься ко мне… А где же он?

— Оставил у твоих слуг.

— Пусть немедленно приведут его, — торопливо приказал Али-бей.

Спустя некоторое время в дверях богато убранного зала появился Хвичо, нареченный Махмудом. Мальчик, вымытый и причесанный, был одет в пестрый халат. Голову ребенка украшала феска.

Едва переступив порог, Хвичо скрестил руки на груди и низко поклонился.

— О мой маленький гюрджи, молодец, молодец! — воскликнул Али-бей. — Благодарю тебя, купец, за драгоценное подношение и за то, что ты научил малыша нашим обычаях и порядкам. Ты так хорошо одел его! А как зовут моего маленького мальчика?

— Его зовут Махмуд, повелитель, — ответил Гусейн-ага.

— Махмуд! — позвал Али-бей.

Ребенок опять сложил руки на груди и наклонил голову.

Али-бей был в восторге.

— Однако как быстро он усвоил наши обычаи!

— Я его обучал в пути, — пояснил Гусейн-ага. — Надо все же признать, что гюрджи — способные люди. Стоит им объяснить один раз, и достаточно. Очень мало времени прошло с тех пор, как этот ребенок оставил свою родину, а он уже говорит по-турецки.

— Спасибо, спасибо тебе, ага, — с удовлетворением повторил Али-бей, — ты не купец, а прямо волшебник, клянусь благостью аллаха! Ты мог бы где-нибудь руководить школой… Ну, мой малыш, подойди ко мне поближе, — ласково сказал Али-бей.

Хвичо робко шагнул вперед. Он еще никогда не бывал в такой богато убранной комнате, и потому его охватило смущение.

Али-бей посмотрел на ребенка и погладил его по голове. Тот не сводил с Али-бея своих живых глаз.

— Да ты взгляни, Гусейн! Ведь это же воин, настоящий воин, прирожденный мамлюк! — радостно воскликнул старый военачальник, ощупывая мускулы Хвичо.

— Надо помнить еще, властелин, что ребенок сильно исстрадался в пути, его долго таскали с места на место и много мучили. У меня он уже поправился, а то был только кожа да кости. Не умеют некоторые купцы, повелитель, обращаться с невольниками. Особенно бережного отношения требуют дети. А торговцы обходятся с ними грубо, не кормят их, не одевают. Что ни говори, а надо же все-таки отличать человека от скотины! Да и помимо этого ради самой выгоды купец должен показать покупателю товар лицом. А есть дураки, которые этого не понимают!

— Верно, совершенно верно, клянусь именем аллаха! Я же сказал, что ты волшебник, — подтвердил довольный Али-бей. — А ездить верхом умеешь? — спросил он мальчика.

— Умею! — смело ответил тот.

— Я посажу тебя на коня, равного которому нет на свете, и одену в дорогой наряд, а еды и питья буду давать столько, сколько захочешь. Будь только умницей, — сказал маленькому пленнику Али-бей и обратился к купцу: — Мальчонка мне очень нравится. Я сам буду воспитывать его. Одним достойным мамлюком станет больше. Ну, а я не останусь в долгу, Гусейн-ага, и одарю тебя щедро. Эй! Позовите ко мне казначея!.. Как ты теперь мне посоветуешь, ага? Не лучше ли сейчас же отдать ребенка мулле, чтоб он изучил заповеди Магомета?

— Мудрая мысль, о великий повелитель! Но мне кажется, что его надо с первых же дней обучать и воинскому делу.

— Непременно, непременно! Завтра же прикажу моему оружейнику приготовить нужное оружие, и начнем учить мальчика носить его и пользоваться им. А ты, Махмуд, будь осторожен. Огромная река, которая течет у нас, это не журчащие ручьи твоей родины. В ней водятся такие острозубые крокодилы, что стоит им только схватить жертву — и косточки не останется.

Услышав о журчащих ручьях, Хвичо вспомнил реку Техури, вспомнил родные места… «Где же теперь наши козы? — мелькнуло в сознании ребенка. — Кто теперь их выгоняет на пастбище?.. Как живут отец и мать, помнят или забыли меня? Остался ли жив отец Маркоз?.. А где Марика?.. Лерцамиса?..»

Он вспомнил грушевое дерево в саду отца Маркоза, которое так любил… Каждое утро мальчик подходил к молодому деревцу, приветствовал его, беседовал с ним, как с другом, а уходя, прощался. Вспомнил Хвичо и путешествие на корабле, вспомнил Саломэ и Резо, которые ласкали его, как родного сына, делились с ним последним куском. Как горько было расставаться с ними!.. О, сколько он тогда плакал! Такого горя Хвичо не испытал даже при первом похищении… Все вспомнил ребенок, и глаза его наполнились слезами.

Али-бей заметил это… Он словно прочитал на лице мальчика повесть всей его скорбной жизни. И Али-бей нежно приласкал мальчика.

Хвичо горько зарыдал.

XIV

Прошло тридцать лет.

На восточной окраине города Каира, на голом склоне хребта Мокотам, гордо высится крепость Саладина с высокими башнями и толстыми стенами.

Однажды площадь перед крепостью заполнилась народом. Здесь собрались самые прославленные представители мамлюков из всех областей Египта. Это были беи, тысяцкие, сотники и избранные воины. Мамлюки сновали по площади, собирались группами, спорили. Одни горячились, другие беседовали спокойно. Было ясно, что предстояло разрешить какой-то весьма важный вопрос.

И вот на одной из башен крепости взвился стяг. Мамлюки приветствовали его громкими кликами. Споры и разговоры сразу стихли, и воины начали строиться по отрядам. Посредине площади выстроились пешие, а по сторонам — конные. Все были вооружены.

Прошло немного времени, и на крепостной стене появились беи. Они обратились с приветствием к войску. Мамлюки ответили им восторженными возгласами.

Вскоре вынесли носилки под пышным балдахином. Мамлюки замерли. Носилки установили на стене. С них медленно сошел сухой белобородый старец в простом халате. На голове его белела чалма, на перевязи висела отделанная золотом кривая сабля. Это был Омер-бей-Саид, глава мамлюков, избранный после смерти Али-бея.

Омер-бей подал прислужникам знак убрать носилки, поправил саблю, подошел к краю зубчатой стены и приветствовал воинов.

— Да здравствует мудрый Саид! Да здравствуют непобедимые мамлюки! — гремело в толпе.

Вождя окружили беи. Сверкающим взором окинул Омер выстроенных на площади всадников и пехотинцев. Их было несколько тысяч. Воины в ярких одеяниях и чалмах представляли величественное зрелище.

— Слава аллаху, творцу милостивому! — торжественно произнес Омер-бей и поднял руки к небу. Голос у него был ясный и звучный.

— Слава аллаху! — отозвались воины.

— Да здравствуют победоносные мамлюки! — провозгласил Омер-бей-Саид.

Восторженные клики не прерывались ни на минуту.

Омер-бей выждал некоторое время и, когда воцарилась тишина, обратился к собравшимся на площади:

— Мамлюки!

Воины затаили дыхание. Застыли даже кони.

— Знамя пророка осеняет наше воинство. Врагов страшит геройство и отвага мамлюков. От падишаха до правителя диких хартумских племен — все скрежещут зубами в бессильной злобе и зависти. Но пророк пока не лишает нас своей милости и помогает нам давать врагам отпор. Знамя пророка гордо реет над нами. Пророк будет покровительствовать нам и впредь, если мы будем единодушны, мужественны и самоотверженны.

— Да здравствует Омер-Саид! Да здравствует воинство мамлюков! — раздались громкие возгласы.

— Мамлюки, сыны мои, — продолжал Омер-Саид, — всем вам известно, что наша надежда и опора, после аллаха и его пророка, — наша десница и наш клинок. Но мы по опыту знаем, что, как бы ни была сильна наша рука и остра сабля, как бы ни было многочисленно наше воинство, оно бессильно, если его не ведет достойный вождь. Мамлюки, одно из наших преимуществ всегда состояло в том, что мы умели выбирать достойных предводителей… Мы не считались с происхождением и родовитостью. Умом, отвагой и преданностью делу должен отличаться наш вождь. Сегодня мы все в великом горе: пророк призвал к себе славного военачальника, самоотверженного мамлюка, правителя Фив — Багир-бея. Сейчас душа Багир-бея вкушает сладость рая, а обновленное существо его пребывает среди гурий. А нам, оставшимся в этом мире, нужен предводитель, который мог бы заменить его. Мы должны избрать нового сардара вместо почившего Багир-бея. Назовите, братья, достойного преемника. Да будут нам защитой великий аллах и пророк его до тех пор, пока это безоблачное небо простирается над Египтом и великий Нил катит к морю свои живительные волны. Слава аллаху, милостивому и отпускающему нам наши грехи! — воздев руки, закончил Омер-бей-Саид.

Среди воинов пробежал шепот:

— Пусть лучше сам назовет…

— Мамлюки! — неожиданно раздался зычный голос, и седой всадник на вороном коне выступил вперед.

Вновь воцарилась тишина.

— Мамлюки! Прошло двадцать лет с тех пор… тогда и я был молод… как Сиута прекратила выплату дани. Она, вступив в союз с гомарами и другими чернокожими племенами, решила померяться с нами силами. Против врагов были направлены две тысячи мамлюков. В их числе находился и я. Мы осадили Сиуту, собираясь взять ее штурмом. Но не так-то легко было это выполнить. Язычник Чинар-Теми, предводитель вражеских копьеносцев, обошел наше левое крыло и оттеснил его в тупик между Сиутой и обрывистыми скалами. Кавалерия наша там не могла развернуться, а с крепостных стен нас осыпали горящими головнями и камнями. Мы попали в опаснейшее положение. Мамлюки! Кто тогда первый взобрался на стену и начал рубить врагов? За героем последовали другие воины. Они ворвались в крепость, открыли ворота, и мы победили. Тот мамлюк был назначен тогда сотником. Кто же это был?

— Махмуд! Махмуд! — загремела вся площадь.

— Мамлюки! — раздался голос из рядов всадников, и какой-то рыжебородый внушительного вида воин выехал вперед. Под ним горячился огромный жеребец, мотая головой и порываясь пуститься вскачь.

Мамлюки расступились, всадник отпустил поводья, и конь успокоился.

— Я надеюсь, братья и соратники, что вы выслушаете и меня, — сказал рыжебородый. — Этот прекрасный цветущий оазис в дикой и голой пустыне, лежащий, как изумруд, среди скал, эти развалины древних храмов и некрополи, этот изобилующий виноградными лозами, финиками и пшеницей край — Египет. Этот край, мамлюки, великий пророк подчинил нашему знамени и нашему клинку. Величаво течет Нил и несет к морю вести о событиях в нашей стране, чтобы поведать необъятному морю и всему миру о нашем единстве, о нашей неустрашимой смелости. О чем еще может поведать Нил? Конечно, не о моем славном деде и великом прадеде! Ведь я и сам не знаю, кто я родом; известно только, что я — мамлюк. Меч — отец мой, десница — сила моя, а нерушимый союз с вами, братья, — победа моя…

— Ура, ура! — прогремело в рядах.

— Конечно, прав наш повелитель, вождь и учитель Омер-бей, — продолжал рыжий всадник. — Доблестным воинам нужен хороший предводитель. Бесстрашный предводитель стоит целого воинства! Я знаю, многие из вас помнят, — прошло всего десять лет с тех пор, как нам пришлось сражаться у Ассуана. С дикими криками и скрежетом зубовным ринулись на нас чернокожие. Мы дали им решительный отпор. Сверкание наших сабель спорило с лучами солнца. Рукопашная схватка длилась долго. Несметный враг, словно тучи саранчи, двигался на нас. Мы изрубили тысячу, на нас устремилось две. Развеяли в прах и этих — на нас двинулись новые пять тысяч. Утомились и дрогнули наши воины. Казалось, судьба нам изменяет — покачнулось наше гордое знамя. Я почувствовал боль в локте и уже не мог владеть клинком… По моей руке струилась кровь… ободряющих призывов уже не было слышно. Я огляделся… О, лучше бы ослепли мои глаза! Слава мамлюкского воинства, Багир-бей, упал с коня, пронзенный копьем чернокожего… Среди мамлюков произошло замешательство. Еще минута, и нам пришлось бы показать врагу спины… Мамлюки! Помните сотника, призвавшего нас голосом, напоминающим клекот орла? Он взмахнул обнаженной саблей и врезался во вражье скопище, словно сокол — в голубиную стаю. Наши воспрянули духом и, как камень, брошенный из пращи, ринулись за ним и прорвали ряды чернокожих. И вновь гордо взвилось наше знамя. Кто был этот сотник?

— Махмуд! Махмуд! — гремела площадь.

— Мамлюки! — снова раздался чей-то голос. — Ниже развалин Фив стоял наш отряд. Он был окружен врагами. Атбарские племена, поддержанные с тыла нашим неусыпным врагом негусом Шоа, готовились напасть на нас. К стыду нашему, ныне покойный Багир-бей — да не лишит его аллах блаженства на том свете, — не решился атаковать противника. Враги словно почувствовали, что мы колеблемся. Они окружили нас и так сжали кольцо, что мы не могли шелохнуться. Нам оставалось одно из двух: или сложить оружие, или прорвать вражеское кольцо. Кто тогда, мамлюки, крикнул: «За мной, братья!», поднял на дыбы коня, кинулся с обнаженной саблей на вождя негров Гутжар-Хату и одним ударом снес ему голову?..

— Махмуд! Махмуд! — снова раздались восторженные возгласы.

Тут Омер-бей-Саид, окруженный свитой, обратился к мамлюкам:

— Слава аллаху, творцу вселенной и нашему покровителю! — торжественно провозгласил он. — Все ясно: глас народа — глас божий! Так решило угодное аллаху воинство мамлюков, и да будет так! Есть у нас Махмуд-бей — наш брат и соратник!

Радостным кликам не было конца. Омер-Саид снял с пояса саблю. Он выждал, пока волнение среди мамлюков утихло, и громко позвал:

— Махмуд-бей!

Ряды мамлюков раздались, давая дорогу всаднику. Вперед выехал статный воин на золотистой масти коне. На нем был пестрый шелковый халат, на голове алела феска. Слегка вьющиеся волосы, белое лицо с прямым носом и серые глаза не оставляли сомнения в том, что избранный на высокую должность мамлюк по происхождению не осман и не араб.

Махмуд заметно волновался. Он сдерживал коня, который, горячась, подымался на дыбы.

— Лови! — воскликнул Омер-Саид и бросил всаднику саблю. Блеснули отделанные золотом ножны.

Махмуд-бей ловко поймал саблю.

Вновь раздались восторженные клики, и мамлюки окружили Махмуд-бея.

XV

В бирюзовом дворце Каира собрались все двадцать четыре бея.

Вождь вождей Омер-бей-Саид, взволнованный и возмущенный, обратился к ним:

— Избранники и предводители! Вы уже, вероятно, слышали, какое неожиданное, ужасное несчастье обрушилось на нас. В Александрии высадил свои войска франкский паша над пашами — Наполеон Бонапарт. Он спешно продвигается к Каиру. На нас идет враг опасный, испытанный и закаленный во многих битвах, враг, прославившийся своими блестящими победами, враг, обуянный гордыней. Что я могу вам сказать, мамлюки, вам, привыкшим к битвам с юных лет? Наступает грозный враг… Ответ наш может быть только один: мы должны встретить его острым клинком! Мамлюки! Не приходится скрывать, что дела наши неважны и внутри страны. Среди феллахов большое брожение. Кое-кто заранее празднует победу коротконогого франкского паши над пашами. «Может быть, придет спасение и наступит конец господству мамлюков!» — говорят они. Надо немедленно подготовиться к отпору… Продуманный план и упорное сопротивление или — славная смерть…

Беи затаив дыхание выслушали слова предводителя. Все поняли, что положение действительно тяжелое.

— Мне невдомек, — нарушил молчание самый молодой из собравшихся — Аслан-бей, — что заставило коротконогого пашу над пашами враждовать с нами? Чего он хочет от нас? Чем мы ему помешали? Где наша страна и где Франция?! Ни с ним, ни с его войсками у нас никогда не было столкновений. Что привело его сюда — так далеко?

— Все легко объяснимо, дорогой Аслан, — ответил седой длиннобородый старец. — Паша над пашами разбил войска других народов и для возвеличения своего имени пошел походом на нас. Это ведь свойственно всем мужественным воинам.

— Что ж! Пусть пожалует сюда. Мы встретим его, как надо! — крикнул смуглый Хаир-бей.

— Все это так, и мы перед ним не отступим! Мамлюк не страшится смерти. Но всякий поход бывает вызван какой-либо важной причиной. Я думаю, что и это нападение не без причины. До нас ведь доходили вести о том, что паша над пашами Наполеон намерен объявить войну Англии. Но, видимо, даже Наполеон не решается взяться за такое опасное дело. Не имея сил нанести прямой удар Англии, он хочет подорвать английскую торговлю… — вмешался в разговор Килма-бей, мужчина средних лет.

Махмуд-бей прервал эту речь.

— Возможно, что это так. Но выяснение причины не принесет нам никакой пользы. Положим, что сейчас здесь перед нами появится коротконогий паша над пашами и сам разъяснит и растолкует нам, что заставило его идти походом на Египет. От этого ничего не изменится. «Я силен и иду на вас. Если вы сильны, попробуйте сопротивляться мне», — скажет он.

— Мы его достойно встретим! — крикнули беи и схватились за сабли.

С быстротой молнии облетела весь Египет весть о нашествии франков. Каждый мамлюк, если он только мог двигаться, начал готовиться к походу. Мамлюки отлично понимали, что они имеют дело уже не с африканцами, которым они не раз наносили поражение в неравных битвах. Теперь против мамлюков выступал прославленный на весь мир, великий Наполеон Бонапарт, с армией, вооруженной лучшими в то время ружьями и пушками. А у мамлюков почти не было артиллерии. Они славились как отменные кавалеристы. Мамлюки не боялись смерти и проявляли в бою поразительную отвагу. Но сабля, какой бы смельчак ее ни держал, все же — слабое оружие против пушки! Мамлюки хорошо понимали, что от нынешней победы или поражения зависит их господство в Египте, а возможно, даже самое существование. Поэтому они решили биться с опасным врагом не на жизнь, а на смерть.

Высадившись в Александрии, Бонапарт устремился к Каиру.

Каир — столица Египта. По-арабски он называется Мазул-Кахира, что означает «победоносный». Город расположен на правом берегу Нила. Он основан в VII веке новой эры аравийским сардаром Амру-Фостати. Позже, в X веке, сардар Гохар построил рядом со старым городом новый. В наши дни оба города — старый и новый — соединились.

Вокруг Каира расположены памятники египетской культуры, некогда величественной, но теперь мертвой. В десяти — пятнадцати километрах к югу от Каира виднеются развалины столицы древних египтян — города Мемфиса. К северу, на расстоянии нескольких километров, находятся развалины Гелиополиса, а к западу, за Нилом, в десяти — пятнадцати километрах, на границе голой пустыни, высятся три гигантские пирамиды, построенные за две с половиной тысячи лет до новой эры. Эти сооружения своими грандиозными размерами и по сей день изумляют человечество. Самая величественная пирамида — пирамида Хеопса, имеет в длину 227 метров, столько же в ширину и 137 метров в высоту.

Немного севернее этик пирамид, между ними и Нилом, выстроились готовые к бою мамлюки. Одетые в свои самые богатые одежды, на горячих скакунах, она ждали появления противника и, едва показались франкские войска, стремительно атаковали их.

XVI

В распоряжении Махмуд-бея было пять тысяч всадников. Он командовал левым крылом войска.

Махмуд-бею пришлось сразиться с французской конницей, которая на первых порах действовала нерешительно. Увидев яркие одеяния мамлюков, лошади франков заупрямились. Наступило замешательство. Махмуд-бей воспользовался этим: обнажив саблю, он кинулся вперед и врезался с тысячей всадников в самую гущу противников. Махмуд хотел оттеснить франков, прорвать их фронт и, окружив одну часть, уничтожить ее. Среди камышовых зарослей, на болотистых берегах реки французские кавалеристы, непривычные к условиям местности, не могли свободно маневрировать. Учтя это, Махмуд яростно атаковал французов. Конница Наполеона, словно разгадав намерение Махмуд-бея, не приняв боя, перешла к обороне. Враги отступили, но при этом не нарушили строя и устремились к своим главным силам. А там уже грохотали пушки.

Испытанный в битвах Махмуд-бей при первом же столкновении с французами убедился, что имеет дело с новой, незнакомой тактикой. Каждое движение французских кавалеристов, каждый их шаг были обдуманы. В их действиях были расчет и строгая дисциплина. При каждой схватке с мамлюками французы поспешно отступали и с поразительным мастерством отражали сабельные удары.

— Гасан, — обратился Махмуд-бей к одному из сотников, сражавшихся рядом с ним. — Смотри, сынок, с какой ловкостью враги уклоняются от ваших атак, как умело стараются завлечь нас к своим главным силам. Мчись к Аслану-аге. Пусть он с тысячей всадников ждет моих распоряжений в засаде, в камышовых зарослях ниже Гизоха. Я не буду Махмудом, если не отвечу франкам хитростью на хитрость.

Гасан повернул коня, стегнул его плетью и помчался.

Махмуд-бей приказал своему отряду отходить. Воины отступили. Теперь перешли в наступление французы. Их лошади уже привыкли к яркому одеянию мамлюков, не пугались и не становились на дыбы. Махмуд приказал своему отряду продолжать отступление. Французы наступали сомкнутым строем. Махмуд ускорил отступление. Французы продолжали наседать. Не отъехав и двухсот шагов, отряд Махмуда повернул и вскачь устремился на противника, не ожидавшего такого маневра. Конница Махмуда прорвала вражеские ряды, отрезала несколько сот кавалеристов и оттеснила их к берегу Нила. На юго-восток простиралась широкая равнина, но отступать туда французы опасались. Они решили, что им выгоднее задержаться в камышовых зарослях и кустарниках, тянувшихся на северо-восток.

Махмуд-бей только этого и хотел, так как именно там стояли его запасные силы. Аслан-ага вышел из засады с тысячей своих всадников и отрезал путь французам. С другой стороны наступал Махмуд.

Французы очутились между двух огней, но не дрогнули. Они разделились на два отряда — один повернул назад и вступил в бой с конницей Махмуда, а второй схватился с всадниками Аслана. Началась неравная сеча. Отрезанная от основных частей французская кавалерия редела с каждой минутой, но стойко сопротивлялась. Махмуд продолжал теснить французов, не давая им соединиться с главными силами. Было ясно, что, если такое положение затянется хоть на полчаса, весь французский отряд до последнего всадника падет на поле битвы.

Но вот грянула пушка. Ядро разорвалось неподалеку от Махмуд-бея и сразило нескольких мамлюков.

Паша над пашами, оказывается, не спал. Его орлиные глаза видели все, его острый ум все взвешивал. Узнав, что его кавалерия терпит поражение, он немедленно выслал ей в поддержку артиллерию и пехоту.

Наперебой загрохотали пушки, и десятки мамлюков полегли на ратном поле.

«Однако они метко стреляют!» — подумал Махмуд-бей и стал еще яростнее атаковать французов.

Но вот раздалась барабанная дробь, и вдали показалась наполеоновская пехота, вооруженная ружьями с примкнутыми штыками.

Теперь отрезанной оказалась та часть конницы мамлюков, которую вел сам Махмуд-бей.

— Гасан, что это за народ, одетый в зеленые мундиры пехотинцев? Солдаты не похожи на франков, — обратился Махмуд-бей к своему сотнику.

— Пехота франков… Должно быть, венецианцы. Пропустим их, а затем атакуем.

— Что ты, что ты?! Да поможет нам аллах! Мы во что бы то ни стало должны твердо стоять на месте, а уж там жизнь или смерть! Нам надо сделать все для того, чтобы пехота франков не соединилась с отрезанной кавалерией, иначе все пойдет прахом! Мы обязаны продержаться! Пусть Аслан-ага уничтожит тот отряд. Останется по крайней мере слава о его подвиге… Молодец Аслан-ага, замечательно сражается! Еще четверть часа, и он уничтожит всех этих франков с конскими хвостами на шапках. Если это удастся, Аслан-ага присоединится к нам, и тогда… тогда мы избежим гибели, мой Гасан!..

Среди венецианских пехотинцев можно было заметить отдельных всадников, судя по одежде, это были начальники сотен. Один из них, красавец средних лет, быстро прицелился, выстрелил, и рядом с Махмуд-беем упал мамлюк, сраженный насмерть. Венецианец поспешно закинул ружье за спину, выхватил саблю и, что-то крикнув, бросился в атаку.

— Ах, гяур! Я тебе этого не прощу! — крикнул Махмуд-бей.

К ножнам сабли Махмуд-бея была прикреплена плеть с рукояткой из слоновой кости, отделанной золотом. Эту плеть подарил ему один из хартумских вождей. Махмуд-бей никогда не расставался с нею, хотя конь его не нуждался в подхлестывании. Эту вещь он берег как память. Вдруг, при резком повороте всадника, плеть оторвалась от ножен и упала. «К черту! До нее ли сейчас?!» — мелькнуло в голове. Но все же он низко нагнулся и схватил упавшую плеть.

Встревоженные мамлюки окружили его.

— О, горе, ты ранен, Махмуд?

— Нет, я не чувствую боли, — удивленно ответил Махмуд-бей.

— Разве тебя сейчас не задела пуля? — дрогнувшим голосом обратился к нему Гасан. — Мы подумали, что ты ранен и падаешь с коня.

— Нет, я нагнулся, чтобы поднять свою плеть…

— Посмотри, Махмуд, ведь вражеская пуля насквозь пробила твое седло. Мы были уверены, что ты ранен.

— Айт! — крикнул Махмуд-бей;— Это моя судьба! Я не зря любил свою плеть. Она спасла меня от смерти… Вперед, мамлюки… За мной!..

Завязалась рукопашная схватка. Мамлюки и венецианцы, как голодные волки, бросались друг на друга. Махмуд-бей рубил своей саблей направо и налево. Кони, сабли, штыки, люди — все смешалось…

И тут Махмуд-бей вновь увидел великана-венецианца. Махмуд выхватил пистолет и прицелился. Венецианец схватился за ружье, висевшее за спиной, но тотчас же откинул его, видимо, вспомнив, что оно уже разряжено. Он повернул коня и пустился вскачь. Махмуд-бей стал преследовать противника.

«Я где-то видел этого человека, его лицо мне знакомо…» — подумал Махмуд. Однако он никак не мог вспомнить, где и когда он видел этого красавца.

— Постой, молодец! Это ты убил мамлюка?! Накажи меня бог, если я не рассчитаюсь с тобой! — шептал Махмуд-бей. Но в этот момент перед ним словно вырос пехотинец с занесенным штыком. Он кинулся на Махмуда, но грянул выстрел, и пехотинец упал на землю.

Венецианец, увидев это, повернул коня и с обнаженной саблей кинулся на Махмуд-бея. Противники яростными взглядами смерили друг друга.

— Айт, гяур! — крикнул Махмуд-бей и молниеносным ударом сабли пронзил ему грудь.

— Вай, нана![21] — глухо простонал венецианец, выпустил из рук саблю и, как срубленная ветвь, рухнул на землю. Его зеленый мундир окрасился кровью.

XVII

Махмуд-бей вздрогнул и побледнел. Он не смог бы припомнить, сколько человек убил за сорок лет: убивать, уничтожать людей стало для него привычным занятием. Но такого душевного волнения, как сейчас, Махмуд никогда не испытывал. «Вай, нана!» Эти слова отозвались в самой глубине его сердца, и око лихорадочно забилось.

Все существо Махмуда было потрясено. Он уже не слышал ни ружейного треска, ни звона клинков, ни грохота пушек, от которого содрогалась земля. Махмуд-бей замер на коне и затаив дыхание не отрывал глаз от умирающего венецианца.

И тут Махмуд-бей понял, кого он убил: эти глаза, этот нос, этот лоб… Саломэ и Резо! Эти усы и борода, эти губы — это ведь Резо! Так же, как этот умирающий, скрежетал зубами Резо, когда османы беспощадно избивали его плетьми на палубе корабля…

«О, горе мне!.. Может быть, это их сын?! — мелькнула страшная мысль. — Какой ужас, господи!»

В сознании Махмуда промелькнула вся его жизнь, от вечнозеленых берегов журчащей Техури до огромного величественного Нила. Он вспомнил детство, родной дом, родителей, братьев, отца Маркоза и снова — Саломэ и Резо…

«Неужели все это действительно было?» — словно шептал ему какой-то голос. «Да, все это было, все это действительно было, — отвечал ему другой голос. — Разве не помнишь, даже в далеком Египте ты часто вспоминал все это и пролил немало тайных и явных слез. Разве не помнишь, как похищенный и проданный, подобно тебе, невольник однажды показал в сторону, где находится любимая, но для тебя навеки потерянная родина. С истерзанным сердцем, с глазами, полными слез, ты часто устремлял свой взор вдаль. Ты смотрел на простертую за Нилом необозримую голую пустыню. Ты хотел хотя бы смутно различить за ней горы, покрытые лесами, и среди них — веселую, прозрачную Техури. Но тщетно! Голая пустыня оставалась пустыней, однообразной и мертвой. В дни юности ты много раз думал с тревогой: „Ах, что с моими близкими? Живы ли они сейчас, или нет?..“ Ты помнил всех… И не только людей… Сколько раз ты вспоминал свою собаку Ажгерию и козла Очагу с крутыми рогами, которыми он угрожал своим соперникам… Но время шло… годы следовали за годами… И ты свыкся с новой жизнью. Судьба улыбнулась тебе. У тебя есть все: богатство, слава, удача… Все восторгаются тобой, уважают тебя. Да, ты свыкся со своим положением… Прошло много лет, и за это время волны жизни заволокли илом твое сердце. Но в глубине оно все же сохранило частицу того, что не могли затянуть и заставить окаменеть никакие наносы, никакое время. Эта частица порой нежданно напоминала о себе, напоминала о твоем уже забытом прошлом. И встревоженное сердце заставляло тебя, охваченного скорбью, глубоко задумываться».

— Вай, нана! — повторяли чуть двигавшиеся губы умирающего.

— Да ведь это Резо! Неужели? Боже, за что ты так жестоко наказал меня! В чем моя вина?.. О, если бы я знал…

— Вай, нана! — Венецианец чуть дрогнул и застыл.

Волосы шевельнулись у Махмуда на голове, по телу пробежала дрожь. Он взглянул на свою окровавленную саблю, сжал рукоять и медленно опустил клинок. Острая сталь сверкнула в солнечных лучах. Струйка алой крови стекла по желобку и застыла у острия.

— Махмуд-бей?! Аллах, ты жив?! — крикнул кто-то.

Сознание Махмуда прояснилось. Перед ним стоял мамлюк в изодранной одежде. Его взмыленный конь храпел. На поле боя валялись трупы мамлюков, франков, убитые лошади. Звон клинков доносился со стороны пирамид. Махмуд посмотрел на мамлюка и узнал его. Это был тысяцкий Ахмед. Но себя самого Махмуд-бей уже не узнал. Всю сорокалетнюю накипь словно смыло с его сердца. Оно очистилось… Махмуд-бей перестал быть мамлюком.

— Махмуд-бей! — с тревогой повторил Ахмед. — Что делать? Почему ты стоишь как окаменелый? Разве не видишь, что франки одолевают нас?! Отряд Аслана-ага уничтожен. Где твои люди? Омер-Саид послал за тобой. Он просит поспешить ему на помощь… — торопливо доложил Ахмед.

Махмуд-бей безмолвно взглянул на тысяцкого и снова впился глазами в мертвого венецианца.

Послышалось цоканье копыт: прискакали мамлюки. В отряде были десятские и несколько тысяцких.

— Махмуд?! Ты здесь? Что происходит? Ахмед, почему ты стоишь тут? Мы погибли. Коротконогий паша над пашами разгромил нашу гвардию… Омер-Саид геройски пал во славу мамлюков. Махмуд, все беи ищут тебя. Они не знают, что делать, как быть. Франки окружают нас. Страшная беда может обрушиться на нас каждую минуту! — наперебой говорили мамлюки.

Махмуд молчал. В его сознании проносились другие образы, возникали другие лица…

— Ты ранен? — спросил кто-то.

— Чего ты стоишь, уставившись на мертвого гяура? — резко спросил Ахмед. — Это сотник венецианцев. Собаке — собачья смерть!

— Но кто этот венецианец! — крикнул Махмуд-бей, и лицо его исказилось.

Мамлюки отпрянули назад.

— Аллах! Аллах! Что с тобой, Махмуд?! — в страхе воскликнули они.

— Он такой же венецианец, как я — араб! — резко выкрикнул Махмуд-бей.

— Аллах! Аллах! Великий пророк, защити нас! Не сошел ли он с ума!..

— К черту и твоего пророка и твоего аллаха!.. Где они? Беззаконие — вот аллах всего земного, и насилие — его пророк! — закричал Махмуд-бей.

— Махмуд! — возмутился тысяцкий Ахмед. — Неужели это правда? Ты отверг ислам?.. Изменил клятве мамлюков?

— К черту ваш ислам и вашу клятву!..

— Махмуд?! Что тут происходит?.. Не подкуплен ли он франками? Изменник! — возмутился тысяцкий Исмаил.

— Вполне возможно! — согласились мамлюки. — Отряд его разбит, а сам он жив и невредим…

— Гяур! Я рассчитаюсь с тобой! — завопил тысяцкий Ахмед, схватившись за саблю.

Махмуд-бей словно только этого и ждал.

— Попробуй! — с горькой усмешкой процедил он.

Ахмед не успел вынуть саблю из ножен, как Махмуд пронзил тысяцкого своим клинком.

— О гяур! О изменник! — крикнули мамлюки и схватились за сабли.

— Вай, нана! — раздался громкий стон, и смертельно раненный Махмуд-бей упал на труп венецианца.

Грохот пушек и ружейные залпы постепенно затихали, и оставались слышны только дробь барабанов и звуки труб.

Войска франков собрались у пирамид и праздновали победу.

На поле брани среди бесчисленных тел лежали крест-накрест два мертвеца. Один был в дорогих арабских одеждах, а другой — в зеленом мундире венецианского гвардейца.

Но богу было известно, что первый из них не был арабом, а второй — венецианцем.

Оба они были сынами несчастной Грузии.

1909 г.

Г. Бей-Мамиконян

СУДЬБА МАМЛЮКА[22]

«…Султан Селим покорил и подчинил своей власти египтян, одержал несколько побед над войском мамлюков и многих из них истребил. С того времени, как я выше рассказал, разделен был Египет на бегства, обложенные данью; от них и повинностями их жили, в свою очередь, и сами беги, среди которых первейшим в последнее времена был марткопский кахетинец Шинджикашвили Абрама, прозываемый Ибрэим-бегом, которому подвластны были жители Мисра и других мест. А в них также бегами и кэшибами сидели невольники, уведенные из Кахетии и Имеретии… Ибрэим бег хранил большую верность и любовь к своим грузинским царям Ираклию и Георгию, которым он всегда посылал дары; одарял он также и приезжих грузин; таким же было отношение других бегов к приезжим грузинам».

Царевич Иоанн Багратиони —

«Калмасоба»[23].

Краткий исторический очерк

Тем, кто хоть немного интересовался когда-нибудь историей переднеазиатских мамлюков, не раз, вероятно, приходилось задумываться над долгой, богатой событиями борьбой Египта против оттоманского ига. Начавшись чуть не на следующий день после взятия Каира войсками султана Селима (январь 1517 г), борьба эта никогда, в сущности, не прекращалась. Затихая на время, она по любому поводу вспыхивала вновь, то выливаясь в форму кровавых межвойсковых смут, то приводя к очередному кризису во взаимоотношениях между сидевшим в каирской цитадели турецким пашой и феодальной мамлюкской знатью. Но силы сторон были долгое время слишком неравны, и прошло целых два с половиной столетия, прежде чем стране, сломившей когда-то крестоносцев и отбившей натиск монголов, довелось на короткие три года, с начала 1769 г. по начало весны 1772 г., познать великую радость восстановленной независимости.

В конце 1768 г. Мустафа III и его диван, искусно подталкиваемые Францией, ввязались в войну с Россией, закончившуюся для Турции, без малого шесть лет спустя, полной военной катастрофой.

Зловещие для Турции последствия этого легкомысленного решения не сразу стали ясны. Но за 1769 последовал 1770 год — год двух сокрушительных ударов, фактически предрешивших исход войны. Один из них был нанесен на молдавском театре Румянцевым, блестяще разбившим главные турецкие силы на Ларге и на Кагуле. Другой удар обрушился на турок недели за четыре перед тем на средиземноморском театре, где в ночь с 6-го на 7-ое июля эскадра графа Алексея Орлова уничтожила в Чесменской бухте почти весь турецкий военный флот, тем самым лишив Порту возможности поддержать с моря свою сирийскую армию, готовившуюся к решающим столкновениям с сильным и предприимчивым противником. В Стамбуле этого столкновения ждали давно — фактически с того дня, когда в самом начале войны в далеком Каире Али-бей эль-Кебир[24], вождь правившей страной феодальной мамлюкской верхушки, провозгласил независимость Египта.

В довольно скудной литературе, специально посвященной войне 1768–1774 гг., этот важный исторический эпизод, как правило, затрагивается лишь мимоходом. Что же касается грузинского происхождения главных его действующих лиц — мамлюкских беев 1760-х и 1770-х гг., то его просто обходят молчанием, хотя оно и было общеизвестным фактом как в годы войны, так и на протяжении многих последующих десятилетий.

Причину этого следует искать, по-видимому, в том, что, хотя описания европейских путешественников, письма и донесения дипломатов так и пестрят ссылками на регулярный приток в Египет невольников из стран восточного Причерноморья, в источниках относительно редко встречаются достоверные указания на национальную принадлежность того или иного мамлюка.

И случилось то, что нередко случается с историками: недостаточная выявленность документальных данных оказалась принятой за их отсутствие, а это мнимое отсутствие, в свою очередь, незаметно для исследователей, переросло в молчаливый вывод об отсутствии и самого исторического факта[25].

Между тем, если бы из всех источников, приводимых у новейших авторов или хотя бы в той же «Энциклопедии Ислама»[26], до нас дошла одна только книжечка воспоминаний Луизиньяна[27], ее бы было вполне достаточно, чтобы показать абсолютную неоправданность такого игнорирования одной из самых интересных сторон большого и своеобразного исторического явления.

Воспоминания Луизиньяна вышли в свет в 1783 г. в Лондоне, на английском языке. Их автор, типичный представитель более просвещенной части левантинского купечества, подолгу живавший в Европе, на протяжении ряда лет (1746–1749, 1771–1773) близко соприкасался с Али-беем.

В написанной им книге не много страниц, еще меньше литературных достоинств, но много полезных историку сведений, ценных деталей, интересных фактов[28]. К примеру, следующие две «описи»:

«Главнейшими из этих выдвинувшихся невольников Али-бея были: Мохаммед-бей, за свою всем известную алчность прозванный Абу-Захап[29] (отец золота), Али-бей Тантави[30] — грузин, Исмаил-бей — грузин, Халиль-бей — грузин, Абдурахман-бей — грузин, Морат-бей[31]— черкес, Росван-бей (племянник Али-бея) — из Абхазии, Хасан-бей и Мустафа-бей — оба грузины, Ибрагим-бей — черкес, Ахмет-бей — из Абхазии, Латиф-бей и Осман-бей — оба черкесы, Акип-бей, Юсуф-бей, Зульфикар-бей — все грузины; кроме того, янычар-ага Селим и янычар-кьайа Сулейман — оба родом из одной страны»[32] (т. е. Грузии, как это двадцатью тремя страницами дальше[33] уточняет сам Луизиньян).

Этот перечень, относящийся к концу 1760-х годов, Луизиньян дополняет другим[34], который точно датируется апрелем 1772 года:

«Беи, сохранившие в несчастье верность Али-бею, были следующие: Али-бей Тантави[35]. Росван-бей (племянник Али-бея). Морат-бей[36]. Абдурахман-бей. Латиф-бей. Мустафа-бей. Ибрагим-бей (тот, что черкес)[37]. Зульфикар-бей. Ахип-бей (sic). Осман-бей. Янычар-ага Селим и янычар кьайа Сулейман.

Чины двора Али-бея были следующие:

Юсуф, хазнадар-ага (или казнохранитель), грузин. Русван (sic), чухадар-ага (или хранитель одеяний), грузин. Отман (sic), селиктар-ага (или сабленосец), абхаз, и племянник Абу-Захапа. Осман-ага, сарикчи-баши (или тюрбаноносец), грузин. Юсуф, чубукчи-баши (или кальяно- и табаконосец), грузин. Хусейн-ага, имбрикчи-баши (или хранитель сосудов для воды, тазов для омовения и полотенец), черкес. Абдурахман-ага, салахер (или шталмейстер), синопец[38]».

Не надо быть большим специалистом, чтобы понять всю ценность для историка этих двух отрывков, так разительно и так детально конкретизирующих и подтверждающих приведенные выше в виде эпиграфа слова грузинского царевича[39]. В свое время эти слова выражали нечто, само собой разумеющееся. Так, во всяком случае, обстояло дело во второй половине XVIII столетия, и более чем очевидно, например, что встречающиеся в помеченных 1798-м годом приказах и обращениях Наполеона упоминания о мамлюках-грузинах отнюдь не были рассчитаны на то, чтобы их воспринимали, как некие научные откровения[40].

Стоило, однако, западноевропейской исторической науке всерьез обратиться к местным арабским источникам, и, под пером первого же так поступившего ее представителя, Ж. Д. Деляпорта[41], картина изменилась: термины грузин, грузинский оказались почти полностью изъятыми из употребления. Их место заняли термины — черкес, черкесский.

Общей участи не избегли и гораздо лучше других знакомые европейцам беи конца XVIII и начала XIX столетия, в том числе и последний из могикан мамлюкской системы в Египте — марткопский кахетинец Ибрагим-бей Шинджикашвили. Сравнительно еще не так давно краткие биографии возглавлявших борьбу с французами мамлюкских «дуумвиров», Ибрагима и Мурада, считались обязательными для большинства европейских энциклопедий. Для французских они обязательны и сейчас и так же, как прежде, содержат обязательное упоминание о черкесском происхождении как одного бея, так и другого. Но первый на поверку оказался кахетинцем. И возникает вполне обоснованное сомнение: а не был ли грузином и второй?[42] Или если не грузином, то, возможно, таким же черкесом, что и султан Черкесской «династии» Кансух эз-Захир (1498–1500), про которого тот же Деляпорт рассказывает с такой подкупающей невозмутимостью, что он «не знал никакого другого языка, кроме грузинского»[43].

Предоставим молодому поколению наших востоковедов вплотную заняться сложной и интересной проблемой уточнения национальной принадлежности бурджитских султанов (1382–1517)[44], сами же сосредоточим внимание на содержащейся в приведенном только что отрывке смысловой несуразице. Наиболее естественное, если не единственное, объяснение, которое можно ей дать, состоит в том, что как местными консультантами[45] Деляпорта, так и его источниками слово «черкес» применялось в том же, примерно, собирательном смысле, в каком русские, да и не только русские, начиная со второй четверти XIX века, пользовались и пользуются словом «кавказец». Точно так «черкесом» для египтянина мамлюкских времен был представитель любой из народностей, обитавших тогда в восточном Причерноморье.

Очень показательно в этой связи, что и для Луизиньяна области, откуда испокон века доставлялись в Египет будущие мамлюки, представляли собой некое этно-территориальное целое. Уже в самом начале, едва введя читателя в тот своеобразный мир, о котором он собирается ему рассказать, обстоятельный левантинец заявляет со всей ясностью:

«Эти невольники все родом из Иверии, которую обычно называют Грузией, Черкессией, или Абхазией и Мингрелией…»[46]

Правильно ли будет, в свете всего сказанного, в луизиньяновских «черкесах» продолжать видеть черкесов-адыге, то есть черкесов в обычном понимании этого слова? Едва ли. Ибо трудно предположить, чтобы в этом сравнительно немногочисленном верхушечном слое, явно построенном по принципу племенной замкнутости[47], было так много представителей инородной племенной группы.

Сказанное, само собою разумеется, не следует понимать расширительно и переносить с верхнего яруса мамлюкской военно-феодальной системы на всю массу воинов-мамлюков или, тем более, на все те многочисленные контингенты переднеазиатских, африканских и балканских наемников, из которых в XVIII столетии слагалась пехота египетских мамлюков, а также их легкая кавалерия. Да и в составе чисто мамлюкской части египетских вооруженных сил было не мало негрузин, в частности армян. Армянами были и многие из лихих кавалеристов овеянного славой Аустерлица мамлюкского эскадрона наполеоновской гвардии, в том числе и герой аустерлицкой атаки — лейтенант Шаин. В составе мамлюкской ударной конницы можно было встретить и представителей балканских и восточнославянских народов, и даже уроженцев Западной Европы.

* * *

На всем протяжении последних столетий своей истории мамлюки не выдвинули из своей среды ни одной фигуры, которая по важности сыгранной исторической роли могла бы сравниться с Али-беем эль-Кебиром.

Христианское имя Али-бея было Иосиф. Он родился в 1728 г. в Абхазии и был единственным сыном грузинского священника по имени Давид[48]. До нас дошло также имя младшей из его двух сестер — Яхут. Схваченный в возрасте 13 лет шайкой пленнопродавцев, Иосиф вместе с несколькими другими, одновременно с ним похищенными, мальчиками был продан крупному торговцу невольниками, Кюрд Ахмету, и вскоре затем доставлен в Египет.

Если слово «повезло» можно применить к мальчику, безжалостно оторванному навсегда от всего родного, то в Египте Иосифу сразу же «повезло»: он стал невольником самого выдающегося, самого богатого и самого могущественного из своих соотечественников в Египте — Ибрагим а-кьайа[49]. Подвергнутый обряду обращения в ислам, мальчик получил имя Али и был отдан в обязательное для всех мамлюков учение. Необыкновенная одаренность Иосифа-Али привлекла внимание Ибрагима-кьайа, и полтора года спустя молодой невольник был взят в дом своего господина. Дальнейшая его карьера была головокружительна: начав с должности имбрикчи-баши, он в двадцать два года был уже кешифом, то есть вторым после своего патрона лицом в данном «доме», после смерти главы «дома» становившимся его преемником.

Впрочем, Али не пришлось ждать смерти своего господина. В гораздо более прямом и точном смысле, чем Уорик был «делателем королей», Ибрагим, этот скромный кьайа каирских янычар и в то же время — полновластный хозяин Египта, был «делателем беев». В начале 1750-х годов[50] он сумел преодолеть в диване упорное сопротивление сторонников Ибрагима эль-Черкаси[51] (судя по всему, не без основания считавших данную «вакансию» своей) и сделать своего любимца беем.

Дальше показания источников расходятся. Часть из них утверждает, что возведение Али в беи так ожесточило членов обойденной группировки против Ибрагима-кьайа, что они организовали его отравление. Датой смерти этого могущественного человека Луизиньян и Марсель называют 1758 г., Вольней — 1757 г., другие — 1755 г. Что же касается сверхобстоятельного Джабарти, то у него написано, что Ибрагим-кьайа умер своей смертью[52] в 1754 г. и что Али получил звание санджак-бея лишь некоторое время спустя после того.

Как бы там ни было, годы, последовавшие за смертью Ибрагима-кьайа, не были легкими для Али. Но молодой бей, тонко сочетая смелость с гибкостью, а подчас и коварством, вскоре сумел оказаться в числе четырех или пяти сильнейших мамлюкских вождей тех лет. Перед ним теперь открылась заветная цель помыслов и устремлений каждого мамлюкского бея — добиться поста шейх эль-беледа[53].

Если следовать хронологии Луизиньяна и Марселя, почти совпадающей с хронологией Деляпорта[54], цель эта была достигнута Али-беем в 1763 г.

Одним из первых его дел было сполна расквитаться с виновником смерти Ибрагима-кьайа. Однако этот акт мести вызвал в среде высших египетских феодалов настолько сильную реакцию против нового шейх эль-беледа, что ему пришлось, спасаясь от готовившейся грянуть из Стамбула грозы, покинуть Египет.

Стамбульские тучи вскоре однако разошлись, и Али-бей, восстановленный в звании шейх эль-беледа, вернулся в Каир и именно тогда, по-видимому, приступил всерьез к тем совершенно необычным для позднемамлюкских времен внутренним реформам, которые не в меньшей степени, чем кратковременное восстановление независимости Египта, заслужили ему прозвище «Великий». Но в свое время эти реформы сделали самое имя великого мамлюка ненавистным для всех тех, чей буйный произвол и чьи хищнические повадки он поставил себе целью обуздать, — разбойно самоуправствовавших феодалов, денежных воротил, торговой, ремесленной и духовной аристократии.

Их чувства разделяли, понятно, и те современники-европейцы, которые были политически или коммерчески заинтересованы в сохранении существовавших до Али-бея условий. Однако ни в ту эпоху, ни в нашу идущие от этих кругов предвзято односторонние оценки[55] не могли, конечно, скрыть от объективно мыслящих людей лицевую сторону медали — те благодетельные новые порядки, которые три года спустя удивили своей разительной непривычностью Джемса Брюса[56] и которым воздают хвалу не только арабские авторы, но и француз Деляпорт[57] и — нехотя цедя слова — тот же Деэрэн, этот насквозь пропитанный духом французских консульских реляций принижатель Али-бея.

Но, наряду с этим, характеристика нового режима, данная Д'Амира, по-своему правдива и исторически ценна — ценна той отчетливостью, с которой она так непосредственно передает острую неприязнь тех, кого мероприятия столь непохожего на своих предшественников правителя задевали больнее всего.

В стране почти непрекращающихся вооруженных внутренних конфликтов, какою был в те времена Египет, наличие в верхушечных слоях подобных настроений не могло не привести к открытому кризису. Времени на это потребовалось на этот раз несколько больше, чем обычно, но уже в начале 1766 г. оппозиция новому режиму вылилась в форму вооруженного выступления, вынудившего Али-бея покинуть Египет и, как это утверждают источники, удалиться в Геджас. Но уже в сентябре 1766 г. мы застаем его в Верхнем Египте, деятельно готовящимся к реваншу. Он его взял сполна в октябре следующего года, разбив двинувшиеся вверх по Нилу главные силы своего соперника Хусейн-бея эль-Кешкеша и заняв восторженно его приветствовавший Каир. За взятием Каира последовало восстановление в звании шейх эль-беледа, а за этим — расправа с наиболее скомпрометированными из побежденных противников и с самым сильным из содействовавших победе союзников, Салих-беем.

С этого же, примерно, времени мы начинаем располагать сравнительно подробными данными о личной жизни Али-бея. У Лудзиньяна они собраны в особый раздел[58], обычно игнорируемый последующими биографами. Факты, сообщаемые Луизиньяном, представляют исключительный биографический интерес. Много ценных сведений содержит, например, раздел о любимце и нареченном сыне Али-бея, Мухаммед-бее Абу-Захабе. С живым интересом, несмотря на всю их литературную беспомощность, читаются очень тепло написанные страницы о женитьбе Али-бея на невольнице-украинке Марии и о семимесячном пребывании в Каире его отца, священника Давида. Приехавшие с ним незамужняя дочь Яхут и внук Росван остались в Египте. Первая, перед отъездом отца на родину, была выдана за Абу-Захаба, а второй стал приближенным мамлюком своего дяди и в 1768 г. получил звание кешифа.

А еще немного спустя молодой Росван был уже санджак-беем, и с ним число беев из «дома» Али-бея достигло шестнадцати.

Резко увеличившийся в предшествующие годы приток невольников одновременно небывало увеличил силу мамлюкских соединений, принадлежавших лично шейх эль-беледу. Точное число бойцов этой его личной ударной мамлюкской конницы едва ли когда-нибудь удастся установить, но даже Деэрэн, с его плохо скрытой принижательной тенденцией, называет очень внушительную по условиям места и времени цифру — 3000[59]. Поддержанная 6000 северо-африканских и суданских наемников, эта не знавшая себе равных конная гвардия должна была в условиях оттоманского Египта представлять собой тем более решающую силу, что египетские янычары — в свое время оплот каирских пашей — в умелых руках Али-бея превратились в его послушных слуг. Что же карается прочих войск оттоманского строя[60], то при нем они фактически почти перестали существовать. Не был, по-видимому, оставлен без внимания и каирский орудийный парк, хотя, как и в давние времена[61], его пушкам было далеко до стамбульских, румелийских и западноанатолийских.

Не меньше, если не гораздо больше, было достигнуто и в области гражданского управления: небывало суровые меры быстро обуздали ненасытную алчность сборщиков податей и таможенных сборов. Строгие, но справедливые приговоры породили в сердцах истосковавшихся по порядку простых людей доверие к правосудности правителя-реформатора. Многое было также сделано для поощрения торговли, как внутренней, так и особенно внешней. Но больше всего дивились современники той решительности, с которой Али-бей сумел в короткий срок оградить мир и покой подвластного ему населения от заслужившего такую печальную славу произвола мамлюков и от дерзкого разбоя бедуинов пустыни, бывших до того почти полными хозяевами Дельты.

Из европейцев, на себе испытавших благостность этих необычных для тогдашнего Востока порядков, шотландец Джемс Брюс, прославивший себя открытием истоков Голубого Нила, — самый, пожалуй, объективный и значительный. Тем более, что его первой пребывание в Каире приходится на месяцы, почти непосредственно предшествовавшие провозглашению независимости Египта, а второе почти совпало с битвой у Салихиа. Его рассказ о встречах с Али-беем во второй половине 1768 г. написан довольно живо и занимательно:

«Было начало июля, когда мы прибыли в Каир.

Принятый мною план заключался в том, чтобы показываться среди людей как можно реже, да и то переодетым. И скоро меня начали принимать за факира или дервиша, довольно сведущего в магии и не интересующегося ничем, кроме своих занятий и книг…

…На свете нет более зверски-жестокой, несправедливой, тиранической, угнетательской, жадной кучки адовых злодеев, чем каирские правители…

В Каире есть, примерно, четыреста жителей, пользующихся абсолютной властью и творящих то, что у них называется правосудием, каждый на свой лад и согласно своему разумению.

К счастью, в мое время этого многоголового чудовища больше не существовало — был один только Али-бей, и ни низшее, ни высшее правосудие не отправлялось иначе, как только его должностными лицами. Это счастливое состояние продолжалось недолго.

Момент, когда я прибыл в Каир, был, может быть, тем единственным моментом, который мог когда-либо дать мне — одинокому и беззащитному, каким я был — возможность совершить задуманное путешествие.

Али-бей, ставший в последнее время известным в Европе по различным описаниям заключительных событий его жизни, изведав многие превратности судьбы и быв изгнан из столицы своими соперниками, под конец насладился радостью возвращения и добился абсолютной власти в Каире.

Порта относилась к нему с неизменным нерасположением, и в своем сердце он также питал к ней самую сильную злобу. Ничего он так не желал, как чтобы она была разорвана на части и чтобы сам он внес в это свою долю.

Благоприятный случай представился в виде войны с Россией, и в оказании поддержки этой державе Али-бей был готов пойти на все…

Венецианский купец Карло Розетти[62], молодой человек больших способностей и большой предприимчивости, в течение ряда лет пользовался абсолютным влиянием на Бея. Будь такой человек офицером на эскадре (русской средиземноморской эскадре. — Г. Б.-М.) и имей он инструкции из Петербурга, оттоманскому владычеству в Египте пришел бы конец»[63].

Но ко времени первого пребывания Брюса в Каире молодого венецианца сменил, в роли всесильного первого советника, копт Риск[64] — проныра, хитрец и большой стяжатель, да к тому же астролог. Суеверный сын Востока той эпохи, Али-бей верил предсказаниям звезд, и это удваивало силу влияния на него Риска. Был ли Риск, в довершение всего, еще и платным агентом Стамбула, как это допускал Брюс, об этом трудно судить; но что своей астрологией и своими лукавыми советами он принес большой вред Али-бею, в этом знаменитый путешественник едва ли ошибается.

Брюсу удалось завоевать расположение Риска, а через Риска — и доверие Али-бея.

Первый же вопрос, заданный при встрече Брюсу его высоким собеседником, касался войны России с Турцией: Али-бей хотел знать, каковы, по расчетам его посетителя, должны быть результаты военных действий.

«Я сказал, что турки будут разбиты на суше и на море, где бы они ни появились.

Второй вопрос — будет ли Константинополь сожжен или взят? Я ответил, что не случится ни того, ни другого, но что после большого кровопролития будет заключен мир, без большой выгоды как для одной, так и для другой стороны.

Он всплеснул руками и выругался по-турецки, потом обратился к стоявшему перед ним Риску: „Вот что действительно будет печально! Но правда есть правда, и бог милостив…“[65]»

* * *

В ноябре 1768 г. в Каир пришло из Стамбула повеление снарядить и двинуть на помощь главным турецким силам. 12 000-ную армию. Египетские недруги Али-бея, во главе с каирским пашой Мухаммедом, решив воспользоваться удобным случаем, послали в Стамбул донос на ненавистного шейх эль-беледа, обвинив его в том, что бывшие в его распоряжении силы он собирается использовать не для помощи своему сюзерену, а для того, чтобы отложиться от него. Результатом была немедленная отправка в Каир капиджи-баши[66] с требованием головы неверного вассала.

Но капи-кьайа[67] успел заблаговременно предупредить своего патрона, и неподалеку от трассы будущего Суэцкого канала султанский посланец и его эскорт были перехвачены и прикончены Али-беем Тантави, а смертоносный документ доставлен Али-бею. Последний тотчас же созвал диван и обратился к беям, с горячим призывом тут же объявить о восстановлении потерянной в 1517 г, независимости и открыто отложиться от Турции. Сторонники Али-бея приняли это предложение с энтузиазмом, немногочисленные противники — подчиняясь силе обстоятельств.

Первым важным решением суверенной власти было — изгнать из Египта наместника-пашу, вторым — обратиться к сильнейшему феодалу Палестины, другу Али-бея, шейху Акхи, Омару ээ-Захиру с предложением теснейшего союза[68]. Шейх ответил незамедлительным согласием и в самом непродолжительном времени более чем оправдал возлагавшиеся на него надежды, со своими девятью тысячами принудив к отступлению 25 000-ную армию трехбунчужного дамаскского паши Османа[69], двинутую Стамбулом против отложившегося Египта. Этот важный успех, одержанный у берегов Тивериадского озера, развязал Али-бею руки для широко задуманных операций, проведенных им в течение последующих полутора лет на юге, востоке и юго-востоке Египта, а также в Аравии и завершившихся занятием Мекки.

Конец 1770 и начало 1771 года были посвящены подготовке к осуществлению еще более честолюбивого замысла — завоеванию Палестины и Сирии. Одновременно с этим были завязаны сношения с Венецианской республикой и с командующим русским средиземноморским флотом.

В положенный срок приготовления к сирийскому походу были закончены, и в начале 1771 г. тридцатитысячная армия Абу-Захаба[70] двинулась в поход и на пятый день по выступлении штурмом взяла Газу. За этим, месяца полтора спустя, последовало овладение Рамой и Наблусом[71], а затем, после двухмесячной осады — Яффой. Перейдя после этого юго-западные отроги Ливанского Тавра и заняв без сопротивления Сайду, Абу-Захаб двинулся оттуда к Дамаску и приступил к его осаде. После того как попытка Осман-паши решить дело сражением в открытом поле окончилась полной неудачей и сам он бежал в Алеппо, население города открыло ворота победителю. Через неделю, убив предварительно своего командира, сдался и гарнизон дамаскской цитадели.

Взятие Дамаска, казалось бы, должно было дать импульс к дальнейшему развертыванию наступательных операций — в первую очередь в направлении Хомса и Алеппо. Но судьба решила так, что именно в этот момент на Али-бея обрушился самый непоправимо тяжелый удар его жизни: Абу-Захаб изменил ему и, бросив на произвол судьбы все завоеванные крепости и города, отвел свою армию в Египет.

По вопросу о маршруте отходившей армии среди авторов нет единого мнения. Большинство проводит его через Каир, меньшинство, вместе с Луизиньяном, — минуя Каир.

Недостаточно ясен и другой важный аспект этого решающего эпизода — характер отношений, существовавших между Али-беем и его нареченным сыном в промежутке времени между эвакуацией Сирии и Палестины и открытым разрывом. Кое-какие подробности, сообщаемые об этом, определенно нуждаются в критической проверке, заниматься которой было бы здесь явно не к месту. К тому же это и не так уж существенно пред лицом того решающего факта, что конец февраля 1772 г. застал Абу-Захаба в Верхнем Египте, а в начале апреля предводительствуемая им большая, сильная армия была уже на пути к Каиру.

После того как посланный против Абу-Захаба Исмаил-бей перешел на его сторону, а предпринятая с совершенно недостаточными силами попытка Росван-бея задержать врага на ближних подступах к столице окончилась полной неудачей[72], — Али-бей решил покинуть каирскую цитадель и с личными своими войсками отойти в Палестину. Беям его «дома» была предоставлена свобода выбора; либо оставаться в Египте и считать себя свободными от каких бы то ни было обязательств по отношению к царственному изгнаннику, либо последовать за ним. Они, не колеблясь, предпочли последнее, заставив даже Д’Амира и цитирующего его Деэрэна[73] отдать должное почти волшебной способности Али-бея покорять сердца людей. Не смог Д’Амира пройти и мимо другой для мамлюка разительно необычной черты, проявленной Али-беем в эти мучительно тяжелые для него первые месяцы 1772 г. — непонятной мягкости, даже любовной бережности по отношению к сыну-ослушнику и мятежнику.

Всего с Али-беем ушло 7000 конных и пеших бойцов.

Вечером 24 апреля 1772 г. эта маленькая армия оставила Каир и, пройдя 27-го мимо Газы, 4 мая достигла Хайфы, по соседству с которой разбила свой лагерь. Здесь у физически и нравственно потрясенного Али-бея началась жестокая горячка, но заботы тотчас же прибывшего в лагерь шейха Захира и искусство его лучших врачей в три недели поставили больного на ноги. К концу болезни его навестили гости с небольшого соединенного отряда русских военных судов — два его командира и с ними еще один представитель русского главнокомандующего в водах Леванта — грузин по имени Иосиф, которого Луизиньян называет «любимцем в доме русского полководца»[74]. Этим первым в истории представителям России, когда-либо принятым главой египетского государства, был оказан подобающий прием.

Несколько дней спустя гости, обласканные и щедро одаренные, вернулись на свои корабли, и отряд, встав под паруса, пошел на север. Состав отряда увеличился на одну шебеку, везшую ехавшего для переговоров с русским главнокомандующим Зульфикар-бея и отправленные с ним дары, в их числе — любимого верблюда Али-бея и трех лучших арабских скакунов из его конюшни.

Послание Али-бея, которое отвез с собой Зульфикар-бей, содержало важную просьбу — прислать несколько тяжелых орудий с запасом ядер к ним, а также помочь с набором двух-трех тысяч пеших наемников. Забегая немного вперед, отметим, что просьба эта была выполнена: три орудия с русским офицером-инструктором принесли немалую пользу при осаде Яффы войсками Али-бея. На корабле, доставившем пушки, прибыл, по-видимому, и небольшой контингент пеших наемников-албанцев и греков.

Но до осады Яффы стратегически пока что было еще далеко. Сначала надо было во что бы то ни стало сбросить со счетов тринадцатитысячную турецкую армию двухбунчужного паши Хассана. Угрожающе расположенная в Сайде, она представляла собой основное и наиболее опасное для Али-бея и шейха Захира ядро турецких сил в Сирии.

Трудная и ответственная задача ликвидации этой армии была поручена Али-бею Тантави и части судов русского отряда. 8 июля 1772 года[75], под стенами Сайды, отряд Тантави, едва насчитывавший в своих рядах 6000 человек, разбил и обратил в беспорядочное бегство вышедшую ему навстречу армию Хассан-паши.

Две недели спустя, Тантави, оставив в Сайде гарнизон, вернулся с отрядом в лагерь у Хайфы.

Продолжая так успешно начатые операции по ликвидации турецких гарнизонов, успевших после отхода Абу-Захаба снова закрепиться в важнейших пунктах ливано-палестинского побережья, Али-бей в сентябре обложил с суши Яффу. Осада ее закончилась 11 февраля 1773 г., когда комендант, оказавшись перед лицом почти полного истощения запасов продовольствия, согласился сдать крепость.

А еще через некоторое время Али-бей, собрав все бывшие под рукой силы, двинулся на юг — в сторону Египта.

22 апреля 1773 г., уже на египетской территории, в первом бою у Салихиа, его маленькая армия, ввиду его внезапной болезни руководимая все тем же Тантави, отбросила со значительными потерями почти вдвое ее превосходившее ударное ядро войск Абу-Захаба. Назавтра после неудачи силы этого последнего почти утроились, и тем не менее завязавшийся утром 24 апреля второй бой у Салихиа, вероятнее всего, кончился бы победой Али-бея, если бы не еще одна измена — на этот раз роковая: в решающий момент пешие магрибские наемники, составлявшие центр его армии, перешли на сторону врага.

Геройская гибель двух поредевших крыльев маленького войска лишь очень ненадолго смогла отдалить наступление неизбежного конца. И тогда-то Али-бей совершил свой самый большой и самый красивый подвиг, завершивший его гордо прожитую жизнь: сказав, что не покинет поли сражения, он приказал своим приближенным немедленно отступать и, дав им поцеловать на прощание руку, остался в шатре. И с ним десять его юных пажей-мамлюков, верных суровым предписаниям одного из самых странных, самых непонятных кодексов чести — мамлюкского.

Они исполнили свой долг до конца, и присланный вскоре Абу-Захабом кьайа смог войти в шатер лишь после того, как явившиеся с ним тридцать конвойных, потеряв несколько человек убитыми и ранеными, сломили ожесточенное сопротивление мальчиков-героев. Слабый, больной Али-бей встретил посланцев своего нареченного сына с оружием в руках. Первый, кто рискнул приблизиться к нему, был положен с одного взмаха. Два других удара вывели из строя еще двух смельчаков. Вынужденные прибегнуть к огнестрельному оружию, нападавшие двумя почти в упор сделанными выстрелами ранили своего страшного противника в правую руку и бедро. Но он продолжал сопротивляться левой рукой и успел ответным выстрелом ранить кьайю, прежде чем удар сабли, обезвредивший и эту руку, лишил его чувств и поверг наземь. Когда его в этом состоянии доставили в шатер Абу-Захаба, тот не выдержал и заплакал.

Перевезенный в Каир Али-бей прожил еще неделю и умер в, своем дворце 2 мая (по Джабарти — 8 мая) 1773 г. либо от полученных ран и усилившейся горячки, как это утверждает Луизиньян, либо от действия яда, как гласит другая версия.

Али-бей эль-Кебир унес с собой тайну своих последних мыслей. Но у каждого, кто задумается над его судьбой, не может почти сама собой не возникнуть уверенность, что, умирая, он, как и тысячи и тысячи мамлюков до него, как и герой повести Уиараго, мучительно думал о горькой участи мамлюкской, об отнятой у него прекрасной, далекой родине.

Г. БЕЙ-МАМИКОНЯН

Примечания

1

Гоми — злак вроде пшена, а также каша, приготовленная из него.

2

Чалам-калами (груз.) — выдолбленная тыква, служит сосудом для питья.

3

Чоган (груз.) — деревянная лопаточка.

4

Батоно (груз.) — сударь, господин; обычное в грузинской разговорной речи обращение.

5

Квеври (груз.) — врытый в землю кувшин для хранения вина.

6

Тариел — герой поэмы Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре». Имя его — синоним мужества и благородства.

7

Окрибед — житель Окриби (одного из районов Западной Грузии).

8

«Мравалжамиер» — традиционная грузинская застольная песня.

9

Дэв (груз.) — мифическое существо, воплощение силы.

10

Марчили — грузинская серебряная монета.

11

Архалук (груз.) — национальная верхняя одежда.

12

Пачичи (груз.) — чулки из шерстяной домотканной материи.

13

Эфути — старинная книга, содержавшая астрономические и метеорологические сведения.

14

Карабадини — старинная грузинская лечебная и гадательная книга.

15

Пешкеш — дар, подношение.

16

Патени — на мегрельском наречии — господин, сударь. Соответствует грузинскому «батоно».

17

Гюрджи (тюркск.) — грузин.

18

Гяур (тюркск.) — иноверец, немусульманин.

19

Нарды — распространенная на Востоке игра, в которой шашки передвигаются по счету выпавших на костях цифр.

20

Салям-алейкум (тюркск.) — приветствие.

21

Вай, нана! (груз.) — Ой, мама!

22

Из готовящейся к изданию книги Г. А. Бей-Мамиконяна об египетских мамлюках.

23

Рукопись Госмузея Грузии им. акад. С. И. Джанашиа, № Н2170, стр. 65 г.

24

Такова обычная западноевропейская транскрипция египетской формы произношения арабского кабир, что значит великий.

25

Весьма убедительным подтверждением сказанного могут служить следующие, например, почтенные и заслуженно ценимые груды: G. Weil. Geschichte des Abbasidenchaliiats in Egypten, du, 2. (=Bd. 5. ero Geschichte der Chalifen), Stuttgart, 1862. — S. Lane-Poole. History of Egypt in the Middle Ages, London, 1901 (4-th cd., 1925). — E. Combe. L’Egypte Ottomane, 1517–1798 (Précis de l’histoire d’Egypte, III, I-re partie, pp. 1–128), Le Caire, 1933.— H. Dehérain. L’Egypte Turque (Histoire de ls Nation Egyptienne, sous la dir. de G. Hanotaux, V), Paris, 1934.

26

Encyclopaedia of Islam, I-st ed., I (1908), pp. 291–293. Литература, приведенная во 2-м издании, менее полна (vol. I, fase. 7 [1956], pp. 391–392).

27

S. Luisigan (sic — Г. Б.-М.) A History of the Revolt of Aly Bey, London, 1783. He найдя в книгохранилищах Москвы и Ленинграда английского оригинала, автор вынужден был пользоваться немецким переводом 1784 года: Saviour Lusignan. Geschichte der Empörung des Ali Bey u. s. w., Leipzig.

28

О забавно «уничтожающей» оценке Вольнея (в пространной сноске на странице 104–107 его Voyage en Syrie, I, Paris. 1787) едва ли стоит говорить всерьез.

29

Принятая русская транскрипция — Мухаммед-бей Абу аз-Захаб. Что же касается луизиньяновского «истолкования» прозвища «Абу-Захаб», то оно представляет собой одну из очень немногих (если не считать хронологических погрешностей) неправд и ошибок почтенного левантинца. Ибо, кто другой, а уж он-то должен был знать, что прозвище «Отец золота» утвердилось за Мухаммед-беем со дня возведения его в бейское достоинство, когда он, направляясь к паше за получением инвеституры, по пути бросал в толпу пригоршни золотых монет.

30

Эта нисба (прозвище по месту) отнюдь, понятно, не означает, что данный санджак-бей, судя по всему — самый выдающийся из военачальников Али-бея, был родом из Танты (город в дельте Нила).

31

Транскрипция Луизиньяна; обычная европейская транскрипция — Мурад.

32

Lusignan, op. cit, рр. 73–74.

33

Lusignan, op. cit., p. 96.

34

Lusignan, op. cit., pp. 107–108.

35

Здесь и дальше до конца цитаты — пунктуация Луизидьяна.

36

Транскрипция Луизиньяна. Наименования должностей во второй половине перечня — также в транскрипции Луизиньяна.

37

Этого Ибрагима, смертельно раненного в 1772 г. при осаде Яффы войсками Али-бея, не следует смешивать с другим — тем, о котором идет речь в эпиграфе (стр. 109) и на стр. 117.

38

Ср. Lusignan, ор. cit., р. 116: «…Abdourahman Aga, aus Trapezunt gebürtig…»

39

Существует немало других свидетельств этого рода. Здесь, однако, придется ограничиться следующими двумя краткими выдержками: а) из «Путешествий» Джемса Брюса: «В доме Али-бея, где все были грузинскими или греческими невольниками…» [ «In the house of Ali Bey, where ail were Georgian or Greek slaves…» — James Bruce of Kinnaird. Travels to Discover the Source of the Nile, in the Years 1768, 1769, 1770, 1771, 1772 and 1773, 2nd ed., cor. and enl., Edinburgh, 1804, 6 vols., I. p. 109; где Greek следует понимать скорее в конфессиональном, нежели в этническом смысле]; б) из турецко-английской дипломатической переписки: «…il est certain que les dits Beys ne sont point natifs du pays, ils ne sont dans leur origine que des esclaves tirés de la Géorgie..» [Le Sultan Sélim à S. M. le Roi d’Angleterre, Constantinople, le 23 novembre 1801. — Traduction (G. Douin et E. C. Fawtier-Jones. L’Angleterre et l’Égypte: La Politique Mameluke, 1801–1803, I, Le Caife, 1929, pp. 136–143)].

40

Наполеон лично знал Вольнея, с которым он не раз встречался и беседовал (в частности, на Корсике, в 1792 г.) и «Путешествие» которого было его неразлучным спутником как во время Египетской экспедиции, так и особенно в период подготовки к ней. Следующее место на 68-й странице этой книги (по первоизданию 1787 г.) само говорит за себя: «Tel est le cas de l’Egypte: enlevée dépuis 23 siècles à ses propriétaires naturels, elle a vu s’établir, successivement dans son sein des Perses, des Macédoniens, des Romains, des Grecs, des Arabes, des Géorgiens et enfin cette race de Tartares connus sous le nom de Turks ottomans». К Вольнею и Наполеону, а также к литературе, начавшей вырастать вокруг экспедиции 1798–1801 гг. сразу же после ее окончания, восходят, несомненно, и известные высказывания о мамлюках Маркса и Энгельса.

41

Abrégé chronologique de l’histoire des mamelouks d’Egypte, par M. Delaporte, Paris, 1816.

42

К версии об его армянском происхождении, идущей от армянских Лусиньянов (в отличие от греко-православных Луизиньянов), следует подходить с большой осторожностью.

43

Delaporte, op. cit., р. 39.

44

А попутно и одного бахритского, а именно — Бейбарса II (1309–1310). Было бы очень интересно также попытаться внести полную ясность в вопрос о национальной принадлежности первого султана (май — июль 1250 г.) «династии» Бахри — вдовы эз-Салих Эйюба, неповторимой Асмат-эд-дин Шеджер-эд-дурр.

45

Delaporte, ор. cit., р. 46.

46

Детальный анализ, в данной связи, луизиньяновского текста опущен, как выходящий за рамки настоящего краткого очерка.

47

Принцип этот соблюдался и иракскими мамлюками, но, возможно, не так строго. Хотелось бы надеяться, что новейшие работы по истории иракских мамлюков, особенно специально им посвященный VI том «Истории Ирака» аль-Аззави (Багдад, 1954 г., на арабском языке), дадут возможность нашим арабистам добавить что-либо существенное к тому, что автор мог сказать об этом пятнадцать лет тому назад (Сообщения Академии наук Грузинской ССР, V, № 7, 1944 г., стр. 733–742).

48

«…un Prêtre de Géorgie…» (C. Niebuhr. Voyage en Arabie, etc., I, Amsterdam et Utrecht, 1776, p. 111).

49

По должности, которую он в свое время занимал в каирском янычарском войске. О его национальном происхождении см. Lusignan, bp. cit., рр. 64, 69.

50

Такова хронология Луизиньяна на этом этапе его повествования (1750-е гг.), едва ли могущая претендовать на большую точность. Соответствующая дата Марселя — 1750 г. (J. J. Marcel, Contes du cheykh êl-Aloiiciy, Paris, 1833, il, pp. 20–21).

51

Этнически уточняющее прозвище «Черкес» мы встречаем только у Луизиньяна и пересказывающего его Савари (С. Е. Savary. Lettres sur l’Egypte. Paris, 1798 (1-e éd., 1785), II, pp. 214–215, и у Марселя (Marcel, op. cit., II, pp. 21, 22, 26).

52

Этому трудно поверить перед лицом совпадающих утверждений Луизиньяна (стр. 69), Деляпорта (стр. 54) и Марселя (II, стр. 22). Второй из них приводит при этом подробности, отнюдь не производящие впечатление вымышленных. С другой стороны датировка Джабарти, несомненно, является правильной, поскольку она подтверждается французскими консульскими донесениями.

53

Shaikh al-balad — шейх поселения; здесь — бей — правитель Каира, являвшийся главой позднемамлюкского феодалитета.

54

Delaporte, op. cit., р. 57, 1178 A. H. = 1764 A. D. Тот же 1763 год приведен у G. Wiet [Encyclopaedia of Islam, 2d ed. v. I, fase, 7 (1956), pp. 391–392]. Особняком стоит датировка Деэрэна — 1757 г. (?!).

55

Например, в донесении французского консула Д’Амира от 21 марта 1766 года.

56

См. пространную выдержку из его «Путешествий», приведенную ниже.

57

Delaporte, op. cil, pp. 57–58. Чего стоят одни только слова: «II voulut tout voir par lui-même, se montra compatissant à l’égard du pauvre et intraitable pour le riche».

58

Lusignan, ор. cit., zweiter Abschnitt, pp. 71–82.

59

Dehérain, op. cit., pp. 75, 128.

60

Т. е. войск шести остальных «оджаков».

61

Об отношении мамлюков к артиллерии в XV–XVI вв., см. работу D. Ayalon’a — Gunpowder, and Firearms in the Mamluk Kingdom, London, 1956.

62

Правильная форма — Rossetti.

63

Bruce, op. cit., 1, pp. 100–105.

64

Копт, как и предшественник его, Фарха, но гораздо более влиятельный, и являвшийся при дворе Али-бея решающей персоной во всем, что касалось финансов и гражданского управления, а также внешних сношений. Подобно тому как откуп таможенных поступлений являлся в позднефеодальном Египте монополией богатых евреев, богатые копты фактически монополизировали заведывание финансами и делопроизводством бейликов и кашефликов. Именуясь «кьайа», «кайа» или «кьахьа» (kyahyá) данного бея или кешифа (кашефа), избранный последним для этой роли делец-копт, по существу, был при нем (а тем более, при шейх эль-беледе) чем-то броде «суперинтенданта» и одновременно «главного министра». Такими кьайа и были при Али-бее — вначале Фарха, а в конце 1760-х и начале 1770 гг. — Риск (существует и другая транскрипция этого имени — Ризк или Резк).

65

Bruce, op. cit., 1, pp. 110–111.

66

Высокое звание «по ведомству двора», приблизительно соответствовало званию церемониймейстера на Западе.

67

Постоянный политический агент Али-бея в Стамбуле. Такой капи-кьайа имелся у каждого жившего не в столице оттоманского сановника, у каждого полунезависимого правителя, каждого феодала.

68

Миссия эта была возложена на секретаря каирского дивана, шейха Мухаммеда эль-Мохди (Marcel, op. cit., 11, р. 39).

69

Этого Османа, мамлюка, грузина по происхождению, не следует смешивать [как это, например, делает Локруа (Lokroy. Ahmed le Boucher, 3-e éd., Paris, 1888)] со сменившим его в 1771 году пашой, носившим то же имя.

70

По Луизиньяну — 40 000-ная (стр. 93), Пренебрежительно «реалистическую» оценку ее качеств и ее численности см. у Вольнея (Volney, ор. cit., рр. 114–116). Что касается дат, приводимых Луизиньяном для событий 1771 г., то они явно «опаздывают» и выравниваются только к началу следующего года.

71

По Марселю (Marcel, ор. cit., 11. р. 45) — также и Иерусалимом. О договоренности, достигнутой по вопросу о судьбе святого города между мутасаллимом этого последнего и Абу-Захабом, см. у Луизиньяна (Lusignan, ор. cit., р. 99).

72

У Марселя (Marcel, ор. cit., рр. 47–48) эти две попытки отбросить Абу-Захаба слиты в один эпизод — переход Исмаил-бея на сторону Абу-Захаба чуть ли не у самых ворот Каира. Численность предавшегося врагу отряда Марсель оценивает в 3000 чел.

73

Dehérain, ор, cit., р. 134.

74

Lusignan, ор. cit., р. 111.

75

Здесь и дальше указаны грегорианские эквиваленты дат Луизиньяна; как и все приводимые им для этого периода календарные показатели, они, возможно, на 2–3 недели разнятся от истинных.

Content

Уиараго (Кондратий Татаришвили)
Мамлюк

Георгий ЛЕОНИДЗЕ ЦЕННЫЙ ПАМЯТНИК ИСТОРИЧЕСКОГО ПРОШЛОГО

МАМЛЮК

Г. Бей-Мамиконян СУДЬБА МАМЛЮКА

Примечания