Сиблейрас Жеральд

Ветер шумит в тополях

ЖЕРАЛЬД СИБЛЕЙРАС

ВЕТЕР ШУМИТ В ТОПОЛЯХ

Действующие лица:

Густав: 75 лет, а, может, и больше, ибо он молодится; бесспорный любитель присочинить и слегка не в себе. В приюте он — новенький.

Фернан: шестидесяти лет, худо-бедно уживается с осколком снаряда, застрявшим у него в черепе.

Рене: примерно того же возраста, что и Густав, но, как говорится, «твердо стоит на ногах», единственный из всех.

Все трое — ветераны войны 1914–1918.

СЦЕНА 1

Терраса.

В глубине сцены — довольно широкий выход с нее. Другой выход, поуже, виден справа. Слева — деревянная сторожка. Единственное украшение пространства — каменная скульптура собаки. В центре сидят трое мужчин.

У первого, это Фернан, на голове повязка. Он читает газету. Другой, это Густав, смотрит вдаль. Пристальностью его взгляд напоминает собачий. Третий, это Рене, сидит, вытянув одну ногу. Рядом с ним лежит трость, на коленях — книга.

РЕНЕ: Через пару недель в парке станет особенно красиво… Люблю я месяц август.

ГУСТАВ: Так и знал, что один из вас нарушит молчание. Было прекрасно, так нет же, вам приспичило разделить с нами вашу страсть к августу месяцу.

ФЕРНАН: Вам не нравится месяц август?

ГУСТАВ: Я его терпеть не могу. Среди других месяцев он — то же самое, что воскресенье среди дней недели: никчемный…хуже других.

РЕНЕ: Зато он обещает прекрасные краски осени…

ГУСТАВ: Какой такой осени? Сентябрь, октябрь — агония, ноябрь — уже погребение…А самый дурацкий месяц — это декабрь: Рождество! В январе и феврале промерзаешь до костей… Март и апрель — сплошное надувательство: обещаний много, а толку мало…Потом снова начинается гадость: май, июнь, июль…

ФЕРНАН: Глобальное невезение…

РЕНЕ: Я встретил сестру Мадлен. Сегодня вечером отмечают день рождения Шассаня.

ГУСТАВ: Когда же это кончится, в самом деле? Просто мания какая-то — праздновать все дни рождения. Будто мы дети. Можно подумать, что здесь — ясли, а не дом для престарелых ветеранов войны.

ФЕРНАН: Совершенно с вами согласен, это невыносимо.

ГУСТАВ: Эта Мадлен — восторженная особа, просто одержима праздниками!

ФЕРНАН: Очень боюсь грядущего Нового года.

РЕНЕ: Почему?

ФЕРНАН: У нас сейчас 1959, наступит 1960, то есть мы вступаем в новое десятилетие! Она непременно пожелает отметить сие обстоятельство, и каждый получит по двойной порции.

ГУСТАВ: Уж будьте уверены, она десять лет ждала этого момента!

РЕНЕ: И всё же у Шассаня сегодня день рождения.

ФЕРНАН: Вы заметили, что никогда два дня рождения не попадают на одно и то же число?

РЕНЕ: Да.

ФЕРНАН: И знаете, почему? Потому что Мадлен этого терпеть не может. Подозреваю, что она и за больными ухаживает в соответствии с датами их рождения. Если ваш день никем не занят, будете жить, а если занят…

РЕНЕ: Тогда что?

ФЕРНАН: Помните Маро, капитана Маро? Он родился 12 февраля, как и я. Так вот, умер, не прожив здесь и шести месяцев… Вопрос стоял: или он, или я. Мне повезло больше.

РЕНЕ: Но он поступил уже умирающим.

ФЕРНАН: Нет, нет, сестра Мадлен от него избавилась, и я уверен: причина — только в дате его рождения. Некоторым образом она выбрала меня.

РЕНЕ: Как бы то ни было, она попросила меня сочинить, вместе с вами обоими, как она подчеркнула, небольшой стишок в честь лейтенанта Шассаня.

ФЕРНАН: Он здесь с какого времени?

РЕНЕ: Очень давно.

ГУСТАВ: Как выглядит?

ФЕРНАН: Такой большой.

ГУСТАВ: В каких пределах?

ФЕРНАН: Не объять: человек-гора.

РЕНЕ: Вы не могли его не заметить. Блуждающая блаженная улыбка, явные трудности с доведением фразы до конца…да, впрочем, и с тем, чтобы ее начать. Вроде как в детство впал.

ФЕРНАН: Гигантский младенец.

ГУСТАВ: Нет, я его не видел. Знаете, я выхожу из своей комнаты только на час в день, чтобы поскучать тут с вами, потом съедаю тарелку теплого овощного супа и ложусь спать… Здесь столько чокнутых.

ФЕРНАН: А почему именно нам выпала такая честь — сочинить поздравление Шассаню?

РЕНЕ: Потому что он нас уважает. Сестра Мадлен только что мне это подтвердила.

ГУСТАВ: Меня он уважать никак не может, я с ним и слова не сказал. Даже не знаю, как он выглядит.

РЕНЕ: У вас есть идеи относительно поздравления?

ФЕРНАН:…Нет.

РЕНЕ: Сделать нужно к вечеру…Праздничный ужин будет вечером…а подумать надо уже сейчас.

ФЕРНАН: (возвращается к чтению газеты) Да, но идей никаких. А у вас, Густав?

ГУСТАВ: Я даже не знаю, кто это такой.

РЕНЕ: Неважно, Мадлен попросила сделать, стало быть, давайте сделаем!

Пауза, во время которой Рене и Густав явно не напрягаются.

РЕНЕ: Шассаню это важно… Восемьдесят пять лет…Ну хоть четыре строчки, рифмованный пустячок…Что рифмуется с «ань»?

ГУСТАВ: Сср…Не знаю.

РЕНЕ: Создается впечатление, что вам наплевать.

ФЕРНАН: Конечно, наплевать.

РЕНЕ: Нехорошо…и сестра Мадлен обидится.

ФЕРНАН: Конечно, нехорошо, но попросила-то она вас, с вас и спросит.

РЕНЕ: Вот как! Ну ладно, сделаю сам… (Про себя:) »Восстань, Шассань, и перестань…»

ФЕРНАН: Как странно, что сестра Мадлен оказывает на вас столь терроризирующее воздействие.

РЕНЕ: Нет никакого террора, я просто стараюсь помочь.

ФЕРНАН: Да нет же, вы перепуганы.

РЕНЕ: Я пытаюсь помочь!

ФЕРНАН: Кстати, вас можно понять, она — настоящее пугало.

РЕНЕ: «При имени твоем, Шассань, готов я встать в любую рань…»

ФЕРНАН:…Но с Мадлен, как с дикими зверями, нельзя показывать, что боишься, иначе она тебя одолеет. Напрасно вы показали ей, что боитесь.

РЕНЕ: «Восстань, Шассань, и перестань…».

ФЕРНАН: Известно вам, что Фериньяк чуть было не схватился с ней врукопашную?

ГУСТАВ: А я надавал ей пощечин.

РЕНЕ: Надавали ей пощечин?

ФЕРНАН: И правильно сделали.

РЕНЕ: За что?

ГУСТАВ: Да не за что. Просто встретил ее утром, когда выходил из своей комнаты, и почувствовал, что она не ждет нападения, расслабилась. Тут я и воспользовался случаем, отметелил ее… С тех пор у нас натянутые отношения.

РЕНЕ: «В Шампани до сих пор все помнят о Шассане…» Неплохое начало, а? Что скажете?

ФЕРНАН: Я пока ничего говорить не стану. Подожду со своим мнением до конца строфы.

РЕНЕ: А вы, Густав? Как вам «Шассань-Шампань»?…

ГУСТАВ (после паузы): Все доблести при нем: и рост, и стать, и сила.

Ему неведомы сомненья и испуг

Попробуй одолеть — не тут-то было!

Но, главное, Шассань — наш друг!

Следует небольшая пауза — свидетельство потрясения Рене и Фернана

РЕНЕ: Потрясающе, то, что надо, браво!

ГУСТАВ: Талант не скроешь…

РЕНЕ: Я перепишу себе.

Записывает стихи на газете

ФЕРНАН: Сестра Мадлен будет в восторге.

ГУСТАВ: Тем хуже для нее.

РЕНЕ: Кстати, Фернан, сестра Мадлен, как обычно, передала мне вашу почту. Что мне с ней делать?

ФЕРНАН: Вы прекрасно знаете, что я писем не читаю.

РЕНЕ: Я-то знаю, но она все же упорно передает мне для вас почту, в надежде, что вы измените свое решение.

ФЕРНАН: Поступайте, как обычно: отдайте письма Густаву, поскольку он никогда их не получает.

Скрепя сердце, Рене передает письма Густаву

РЕНЕ: Никак не могу понять, как это вы позволяете Густаву читать свои письма.

ГУСТАВ: (берет почту) Спасибо.

ФЕРНАН: А что такого?

РЕНЕ: Не слишком вежливо по отношению к тем, кто взял на себя труд вам написать.

ФЕРНАН: Да это всё сестра, достала меня. Уже лет десять, как пишет одно и то же. Пусть Густав пользуется.

Читая письмо, Густав засмеялся. Рене пытается заглянуть в письмо из-за его спины, но Густав ему препятствует и смотрит на Рене укоризненно.

РЕНЕ: А между тем получать письма приятно. Вчера, например, я узнал, что одна из моих двоюродных сестренок выходит замуж в следующем месяце.

ФЕРНАН: Потрясающе.

ГУСТАВ: Стало быть, у вас имеются двоюродные сестренки?

РЕНЕ: Да.

ГУСТАВ: Странно!

РЕНЕ: Отчего же?

ГУСТАВ: Не знаю. Но мне трудно представить вас с кем-нибудь молодым или с ребенком.

РЕНЕ: Почему же?

ГУСТАВ: Вроде бы и причин никаких нет! Но вижу вас скорее со старенькими кузинами или старенькими тетушками.

Густав возвращается к чтению письма

РЕНЕ: У меня есть и старенькая тетушка.

Густав игнорирует Рене

ГУСТАВ: (Фернану) Ну и зануда, этот ваш кузен Пьер…И не подумаю утаить от него, что я по этому поводу думаю.

РЕНЕ: Вы собираетесь ему ответить?

ГУСТАВ: Этого требует элементарная вежливость.

РЕНЕ: Но те, кто пишет Фернану, его семья, они что, ни о чем не подозревают?

ГУСТАВ: Вначале они пребывали в некотором замешательстве, поскольку я путал всех членов семейства. Кроме того, я подписываюсь своим именем — Густав, что наводит их на мысль о серьезном умственном расстройстве…Кстати, тут они не так уж далеки от истины.

РЕНЕ: Я не знал, что вы им отвечаете.

Какое-то время Фернан сидит с закрытыми глазами. Потом рука его безвольно падает. У него — обморок

РЕНЕ: Фернан опять отключился.

ГУСТАВ: В который раз!

РЕНЕ: Это всё проказы осколка. Фернан…Фернан…

ГУСТАВ: Он постоянно падает в обморок, это странно.

РЕНЕ: Слава богу, он приходит в себя…Помогите мне, Густав. Надо его приподнять.

ФЕРНАН: (еще в беспамятстве) Мы зайдем с тыла, мой капитан…Зайдем с тыла…

ГУСТАВ: Что он говорит?

РЕНЕ: «Мы зайдем с тыла, мой капитан»…Он часто так говорит, приходя в сознание. Вам лучше, Фернан?

ФЕРНАН:…Благодарю, уже лучше. Прошу прощения, со мной случился обморок…Это происходит как будто всё чаще и чаще, вам не кажется?

Густав и Рене в некотором замешательстве

РЕНЕ:…Нет…

ГУСТАВ: Я не заметил…

РЕНЕ: Кстати, известно вам, что другую террасу, ту, которая выходит в парк, скоро закроют на ремонт?

ФЕРНАН: Нет.

РЕНЕ: Будут перекладывать всю плитку. Давно пора, кстати: она вся покрылась плесенью и скользит, можно навернуться.

ГУСТАВ: Мне, надо сказать, совершенно безразлично, я туда никогда не хожу: слишком много народу.

РЕНЕ: Вот именно. Потому-то я и боюсь, как бы обитатели богадельни не переместились на эту террасу.

ГУСТАВ: На какую?

РЕНЕ: На эту.

ФЕРНАН: На нашу?

РЕНЕ: Да, словом…на эту террасу.

ГУСТАВ: То, что вы говорите, тревожит.

ФЕРНАН: Вы хотите сказать, что на нашу террасу начнется нашествие?

РЕНЕ: Автоматически. Большую террасу напротив закрывают — и публика перемещается сюда, на маленькую… На какое-то время, во всяком случае.

Густав и Фернан взволнованы.

ГУСТАВ: И вы сообщаете нам об этом только теперь? Безответственно с вашей стороны!

ФЕРНАН: Эта терраса — наша. Частное владение!

РЕНЕ: (он не уверен) С точки зрения закона…

ГУСТАВ: А я вам говорю, что, если ничего не предпринимать, все военные ветераны явятся на наши стулья и станут здесь потягивать свое мерзостное горячее молоко.

ФЕРНАН: Надо защищаться! Что мы можем сделать?

РЕНЕ: Проволочные заграждения, мешки с песком, траншеи. Как когда-то…

Густав и Фернан подробно изучают местность. Густав глядит вдаль через широкий выход с террасы.

ГУСТАВ: Я их вижу…Это старичьё уже бредет в нашу сторону.

ФЕРНАН: (обращаясь к Рене) Вы знаете, когда начнутся работы?

РЕНЕ: Думаю, до конца лета.

ФЕРНАН:…Имеется два выхода.

ГУСТАВ: Один надо уничтожить, а другой укрепить…

ФЕРНАН: Три ряда колючей проволоки. Стенка из мешков с песком. Две пушки, чтобы вести перекрестный огонь и держать весь парк под прицелом. Если кому-то вздумается высунуть нос из дома, он — покойник.

ГУСТАВ: Слишком глухая оборона! Оптимально было бы поставить одну пушку 75 калибра, но на высоте.

РЕНЕ: Мы втроем при достаточном количестве боеприпасов и ручных гранат могли бы держать позицию до конца сентября… А, может, и до середины октября.

ФЕРНАН: Вполне достаточно, чтобы они отложили работы до будущего лета.

ГУСТАВ: Вся эта история с ремонтом — просто катастрофа.

РЕНЕ: Не следует преувеличивать.

ГУСТАВ: Нашу террасу надо еще заслужить. Не все заслуживают такого вида. Взгляните, какой пейзаж! Чудесно!

РЕНЕ: С деревьями вдалеке?

ФЕРНАН: С деревьями! Это тополя, Рене!

ГУСТАВ: Видны тополя?

РЕНЕ: Да, да…

ГУСТАВ: Они качаются!

РЕНЕ: О, да…они шевелятся.

Густав и Фернан пристально смотрят на горизонт. Рене снова садится.

ГУСТАВ: Там в тополях, ветер шумит постоянно, а здесь нет ни дуновения. Вот уже шесть месяцев, как я здесь, и верхушка тополя непрерывно качается от ветра. Будто механизм вечного движения.

ФЕРНАН: Взгляните, как это красиво.

РЕНЕ: (бросает быстрый взгляд) Ммм…для меня они, пожалуй, слишком далеко.

ФЕРНАН: Мы говорим о шеренге тополей, там, вдалеке, которые колышутся от ветра…

ГУСТАВ:… А здесь — ни дуновения.

РЕНЕ: У меня от этого мелькания морская болезнь начинается.

ГУСТАВ: Они такие неторопливые…и гибкие, эти тополя. Отличные партнеры для ветра.

ФЕРНАН: Не то, что мы.

ГУСТАВ: (Рене) А вам тополя не слишком-то нравятся, правда?

РЕНЕ: Да нет, уверяю вас, очень нравятся: красиво, величественно…Кстати, ужин сегодня вечером — в 19 часов.

ФЕРНАН: Сегодня вечером?

РЕНЕ: Шассань.

ГУСТАВ: «В честь храброго Шассаня…»

ФЕРНАН: Ах, да, день рождения.

РЕНЕ: Все получат удовольствие, долго не задержат: тост, стихи — и в постельку.

ГУСТАВ: Вы прямо зациклены на этом Шассане. Шассань, Шассань, Шассань!

РЕНЕ: Хотя бы изредка можно ведь поучаствовать в зачаточной общественной жизни этой богадельни. Я не прав?

ГУСТАВ: До чего же надоел этот тип, ей богу. Вы получили свой стишок — отлично, и больше ни слова о нем.

РЕНЕ: Ладно! Вы становитесь агрессивны. Я вас оставлю.

ГУСТАВ: Еще и в позу встаете.

РЕНЕ: Нет, нет, оставляю вас наедине с вашими тополями…

ФЕРНАН: Ладно, Рене, мы против него ничего не имеем, только уж…

РЕНЕ: Вы правы, тип надоел… Бедный доходяга, единственная у него была радость — отпраздновать свои восемьдесят пять… Я глубоко сожалею: не просек, что для столь высоких умов вся эта история прозаична до отвращения.

ГУСТАВ: А вы обидчивы, Рене.

ФЕРНАН: Да, Рене, он прав, не следует впадать в подобное состояние из-за такой малости.

РЕНЕ: Нет, нет, не продолжайте, я ухожу, вы меня раздражаете.

Уходит, опираясь на трость

ФЕРНАН: Не уходите, Рене, это глупо.

Рене уходит

ГУСТАВ: Иногда он лезет в бутылку без всякого к тому повода.

ФЕРНАН: Он очень рассердился.

ГУСТАВ: Слишком уж обидчив.

ФЕРНАН: Вы будете сегодня вечером на дне рождения?

ГУСТАВ: Само собой.

Затемнение

СЦЕНА 2

Фернан и Густав.

ФЕРНАН: Кто бы мог подумать, что он станет так плакать?

ГУСТАВ: Горючими слезами.

ФЕРНАН: В полном потрясении, полном. Очень трогательно было видеть, как он благодарен.

ГУСТАВ: Не следует преувеличивать: его чрезмерная благодарность вызывает скорее опасения.

ФЕРНАН: Ваши стихи произвели настоящий триумф. Сестра Мадлена была от них в восторге. Теперь вы ее рекрут на все грядущие дни рождения.

ГУСТАВ: Я очень сердит на Рене, за то, что он сказал, что стихи — мои. Он это сделал нарочно, чтобы мне досадить.

ФЕРНАН: Как вы думаете, он сегодня придет?

ГУСТАВ: Да.

ФЕРНАН: Вчера мы вели себя с ним чересчур жестко.

ГУСТАВ: Нет, на сей счет, у меня нет опасений, он вот-вот явится.

ФЕРНАН: А, может, он на другой террасе?

ГУСТАВ: Нет, он боится плесени! И потом здесь ему хорошо с нами. Он доволен… Самый большой его недостаток как раз и состоит в том, что он доволен… Всегда видит «хорошую сторону вещей»… Энтузиаст.

ФЕРНАН: Вот уже двадцать пять лет, как он здесь. Это помогает ему держать удар.

ГУСТАВ: Нет, не думаю, он такой от природы. Уже родился энтузиастом. А умрет — мы получим мертвого энтузиаста… Деваться ему некуда.

ФЕРНАН: Мне он очень нравится.

ГУСТАВ: Мне тоже. Но я не нравлюсь ему… Он завидует.

ФЕРНАН: Чему?

ГУСТАВ: Тому, что я читаю вашу почту.

ФЕРНАН:…Вполне возможно, да.

ГУСТАВ: И потом вы с ним знакомы лет десять, а я здесь не дольше шести месяцев. У вас было прекрасное трио, а теперь — квартет, к чему он никак не привыкнет.

ФЕРНАН: Квартет?

ГУСТАВ: Да, с учетом собаки.

Появляется Рене

ФЕРНАН: Аааа!

ГУСТАВ: А, Рене.

ФЕРНАН: Мы как раз о вас говорили, спрашивали, где это вы ходите.

РЕНЕ: Господа, я сделал поразительное открытие.

ГУСТАВ: (в сторону, Фернану) Точно энтузиаст…

ФЕРНАН: Ну-ка, ну-ка. Расскажите.

РЕНЕ: Вы знаете, что с некоторых пор я взял в привычку прогуливаться вокруг нашей богадельни вдоль крепостной стены… Моя маленькая ежедневная радость. Так вот, вчера, оставив вас наедине с вашими тополями, я шагнул навстречу приключениям, направившись через кладбище, и обнаружил непосредственно за ним, совсем рядом, небольшой городок. И в этом городке, господа, скрыто настоящее сокровище…

ФЕРНАН: Какое же?

ГУСТАВ: (подогревая энтузиазм Рене) О, да, расскажите нам.

РЕНЕ: Школа для девочек!

ГУСТАВ: Сногсшибательно!

ФЕРНАН: Главный интерес в школе для девочек представляют девочки, скрывающиеся в здании. Вы их видели?

РЕНЕ: Вот так, как вас теперь. Должно быть, я пришел в час прогулки.

ГУСТАВ: Я и не знал, что их прогуливают.

РЕНЕ: Все, как одна, прелестны. Свежие, улыбчивые, волосы легкие, воздушные. Они были просто неотразимы.

ГУСТАВ: И много их там?

РЕНЕ: Они меня окружили. Из небольшой дверцы в переулок выплеснулась целая ликующая орава и буквально поглотила меня. С первого же момента они проявили глубокое почтение к моей ноге и одарили меня сочувствующими улыбками… Вначале я сохранял несокрушимое достоинство «героического воина, гордого принесенной им жертвой», пока не появилась молодая женщина, сопровождавшая девочек…

ФЕРНАН: Как это молодая женщина?

РЕНЕ: Прекрасная, как роза! И стоило ей улыбнуться, потупив очи, как я лишился всего, чем обладал… вернее, того, что от этого осталось. Потом они испарились, а я всё стоял на своих полутора ногах… не в силах последовать за ними.

ФЕРНАН: И какого же возраста были девочки?

РЕНЕ: Ну… лет двенадцати-тринадцати.

ГУСТАВ: Интерес к двенадцати-тринадцатилетним девочкам вам как раз по возрасту.

ФЕРНАН: Будьте осторожны, по крайней мере. Вас могут неправильно понять, видя, как вы ковыляете, преследуя группу девочек.

ГУСТАВ: А ваша роза, на что она похожа?

РЕНЕ:…На цветок.

ФЕРНАН: Теперь понятно.

РЕНЕ: На длинную лилию… стройную и гибкую.

ГУСТАВ: Глядите-ка, вы, оказывается, тоже поэт!

РЕНЕ: Согласитесь, что это большая неожиданность. Я и понятия не имел, что в шестистах метрах отсюда имеется школа для девочек.

ГУСТАВ: Я тоже не знал.

РЕНЕ: Но для вас-то это естественно: вы ведь вообще не выходите.

ГУСТАВ: Никогда. Комната, терраса, тепленький супчик и баиньки.

РЕНЕ: Однако… вчера вечером вы нарушили эту свою привычку… Браво!

ГУСТАВ: Благодарю вас.

РЕНЕ: Сестра Мадлен сказала мне, что сожалеет о том, что вы такой вспыльчивый… сварливый…нехороший… неприятный… злобный… желчный, она еще добавила, потому что у вас замечательный вкус и, вполне вероятно, большой талант.

ФЕРНАН: А я спрашиваю себя, не влюблена ли сестра Мадлен в вас, Густав.

ГУСТАВ: Ох, не надо было мне ее валтузить. В результате всё обернулось против меня.

ФЕРНАН: Стало быть, в результате вы повстречались с малышкой.

РЕНЕ: Повстречался? Случайно столкнулся.

ГУСТАВ: И что же вы теперь намерены делать?

РЕНЕ: Понятия не имею.

ГУСТАВ: Опять туда пойдете?

РЕНЕ:…Вполне вероятно.

ГУСТАВ: Можно не сомневаться.

РЕНЕ: А что же мне еще остается? Не могу же заговорить с ней на улице.

ФЕРНАН: Почему бы и нет?

РЕНЕ: Неприлично.

ФЕРНАН: Неприлично! На дворе 1959 год, старина! Ничего неприличного больше не существует. С женщинами надо вести себя в современной манере.

ГУСТАВ: Да, будьте посовременней.

ФЕРНАН: Рассмешите ее.

РЕНЕ: Интересно, как вы себе это представляете?

ФЕРНАН: Пошутите как-нибудь.

ГУСТАВ: Каламбур отпустите… Хотите, я для вас придумаю?

РЕНЕ: Нет, спасибо, это бесполезно.

ГУСТАВ: Вы правы. Смешить женщин — дело бессмысленное.

ФЕРНАН: Не согласен. Напротив, это чрезвычайно важное занятие.

ГУСТАВ: Иллюзии! Никогда женщина не выберет того, кто ее смешит, она выберет того, кто вызывает у нее желание. Я имею в виду желание физиологическое. У высокого, красивого парня, хорошо сложенного, с прекрасной шевелюрой, пусть даже он и мрачен, гораздо больше шансов соблазнить женщину, чем у веселого шутника, если он лыс и не вышел ростом.

ФЕРНАН: А при равных физических качествах они предпочитают тех, кто их веселит.

ГУСТАВ: Поверьте, я знаю это не понаслышке: не надо их веселить, надо просто им нравиться.

РЕНЕ: (Густаву) А приходилось вам хоть раз рассмешить женщину?

ГУСТАВ: До слез!

ФЕРНАН: Это такое чудо — смеющаяся женщина. Она обо всем забывает, она забывается до того, что… предлагает себя в дар. Лично я полагаю, что рассмешить женщину столь же важно, как и доставить ей наслаждение.

РЕНЕ: Не так-то легко, однако, совместить и то и другое.

ГУСТАВ: Никогда не говорите женщине, что рассмешить ее столь же важно, как и доставить ей наслаждение. Она как раз может подумать, что вы не намерены совмещать одно с другим, и немедленно вас покинет.

РЕНЕ: Ваше теоретизирование по любому поводу действует на меня удручающе.

ФЕРНАН: В любом случае в подобных делах следует не рассуждать, а действовать.

РЕНЕ: Когда я приехал в Париж в 1913 году, я ходил за женщинами следом.

ФЕРНАН: Вот это по делу!

РЕНЕ: Но ни с одной так и не осмелился заговорить.

ГУСТАВ: Вы упустили свой шанс. Сейчас вы даже и ходить следом не можете.

РЕНЕ: Что в вас симпатично, так это умение всегда найти доброе слово.

ГУСТАВ: И потом, если женщины действительно так любят смеяться, как вы полагаете, почему, объясните мне, подавляющее большинство из них идет по жизни в сопровождении мрачных кретинов?

РЕНЕ: Из-за денег, разумеется!

ФЕРНАН: Из-за денег отчасти, но также и потому, что подавляющее большинство мужчин — это мрачные кретины… Моя сестра, например, вышла именно за кретина…

ГУСТАВ: Могу подтвердить.

РЕНЕ: Вы знакомы с его сестрой?

ГУСТАВ: Она мне пишет по два раза в неделю.

РЕНЕ: Ах, да, верно.

ГУСТАВ:…Ну, так что? Вы говорили о кретине вашей сестры… Он опять в обмороке.

РЕНЕ: Встряхните его хорошенько.

Густав встает, чтобы встряхнуть Фернана, но тот уже приходит в себя

ГУСТАВ: О… Фернан… Постарайтесь все же не отключаться посредине фразы, старина, это приводит в отчаяние.

ФЕРНАН: (всё еще в забытьи)… Мы зайдем с тыла, мой капитан…

ГУСТАВ: Да, вы зайдете с тыла…

ФЕРНАН: (окончательно приходит в себя) Опять у меня обморок? Прошу прощения. Вам не кажется, что они учащаются?

ГУСТАВ: Я не заметил.

ФЕРНАН: О чем мы говорили?

РЕНЕ: Ни о чем существенном.

Пауза

ФЕРНАН: Стало быть, таким образом вы и встретились с малышкой.

РЕНЕ:…Мы уже говорили об этом, Фернан, но, если хотите…

ФЕРНАН: Нет, нет, я вспомнил, извините меня… Да, следует признать, что женщинами здесь мы не слишком-то избалованы.

РЕНЕ: Тот факт, что в большинстве своем здешние женщины — монашки, составляет серьезное препятствие… Новая прачка мила. Вы не находите?

ГУСТАВ: Нет!

РЕНЕ: Мне кажется, вы слишком капризны.

ГУСТАВ: Вовсе я не капризен. Сами посудите. Она вся состоит из десен, и, когда говорит, создается впечатление, что ты слышишь ржанье веселой лошадки… Нет, кто действительно хорош, так это горничная, та, высокая…

Внезапно все трое погружаются в задумчивость

РЕНЕ: Ах да, Марианна… Действительно, недурна…

ФЕРНАН: У нее маленький дефект речи.

ГУСТАВ: Неужели?… Но это ничему не мешает.

РЕНЕ: Да, этим ничего нельзя испортить.

ФЕРНАН: Я делал ей авансы.

РЕНЕ: Не может быть!

ФЕРНАН: Разве я никогда не рассказывал?

РЕНЕ: Никогда.

ФЕРНАН: Так вот… я делал ей авансы.

ГУСТАВ: И теперь, вы полагаете, что уже всё рассказали?

ФЕРНАН: Рассказывать особенно нечего… Она стелила мне постель и наклонилась вперед, а я сзади схватил ее за бедра и говорю «Иди ко мне, Марианна, не сопротивляйся»… или что-то в таком же роде.

РЕНЕ: Это не называется делать авансы, Фернан, это называется попытка изнасилования.

ФЕРНАН: Где вы видите изнасилование? Я ничего не сделал, она как закричит «Пппомогите, пппомогите!» и убежала. Отсюда я и узнал, что у нее дефект речи.

ГУСТАВ: А я-то думал, что вы любите женщин смешить.

ФЕРНАН: Мне сегодня приходится действовать быстро, понятно вам? У меня обмороки каждые пять минут, и, кроме того, мне запрещены все продолжительные усилия.

ГУСТАВ: Иногда это проходит — старым гусарским способом.

РЕНЕ: А мне необходим период ухаживания.

ГУСТАВ: Да нет, ухаживать — тоже очаровательное занятие, дело хорошее, но это удовольствие другого рода. Путать не надо. И самое главное: не следует слишком долго ухаживать за женщиной, которую желаешь, ее надо брать штурмом.

РЕНЕ: Уж больно вы в себе уверены, Густав, в качестве дамского угодника.

ГУСТАВ: Жизненный опыт!

РЕНЕ: Я уверен, что у меня было не меньше женщин, чем у вас…

ГУСТАВ: Не меньше, чем у меня? Исключено!

РЕНЕ: Потому что у вас их было так много?

ГУСТАВ: Не счесть!

РЕНЕ: А были вы женаты?

ГУСТАВ: Да, я женился в 1915.

РЕНЕ: А дальше что?

ГУСТАВ: А дальше — ничего.

РЕНЕ: Больше не женились?

ГУСТАВ: Нет, больше не женился! Так что вы собираетесь сказать вашей малышке?

РЕНЕ: Да ничего! А что я, по-вашему, должен ей сказать?

ГУСТАВ:…Я что-нибудь для вас придумаю…

РЕНЕ: Благодарю, но я предпочитаю действовать самостоятельно.

ГУСТАВ: (размышляет вслух) Надо найти что-нибудь любезное, но так, чтобы не было никаких сомнений относительно ваших намерений. А вы как полагаете, Фернан? Что вы на это скажете?

ФЕРНАН: Я несколько обеспокоен…

ГУСТАВ:…Ничего страшного.

ФЕРНАН: Нет, я тревожусь, мне кажется, что собака шевелится.

ГУСТАВ: Совершенно с вами согласен, она — потрясающая! Полное впечатление, что живая.

РЕНЕ: Нет, Фернану кажется, что она двигается на самом деле.

ГУСТАВ: Вот как? По-вашему собака двигается?

ФЕРНАН: А на самом деле нет?

РЕНЕ: Не думаю… Она ведь каменная.

ФЕРНАН: Тем не менее…

ГУСТАВ: (Рене) С ним это уже случалось?

РЕНЕ: Да. Несколько месяцев тому назад ему казалось, что на террасе качка, как на корабле. Потом прошло.

ФЕРНАН: Она шевелилась!

ГУСТАВ: Значит, не так заметно.

ФЕРНАН: А вам разве не видно, что она шевелится?

РЕНЕ: Хотите, мы уберем эту собаку, Фернан?

ФЕРНАН: Нет, не стоит.

ГУСТАВ: Может, она сама уйдет.

РЕНЕ: Помогите мне отодвинуть ее подальше.

ГУСТАВ: Ах, нет, не хотелось бы!

ФЕРНАН: Глядите, глядите вместе со мной, вы увидите, что она шевелится.

Все трое не спускают глаз с собаки

ФЕРНАН: (после паузы) Ну что, говорил я вам!

ГУСТАВ: О, ля, ля, ля, ля…

РЕНЕ: Пошли, Густав, помогите мне ее отодвинуть.

ГУСТАВ: Не о помощи речь идет, а о том, чтобы всё сделать самому, поскольку вы со своей ногой ни на что не годитесь.

РЕНЕ: Я буду вами руководить.

ГУСТАВ: Очень мило, с вашей стороны.

Сколько позволяют ему силы, Густав толкает собаку, но статуя тяжелая и сдвигается еле-еле.

ГУСТАВ: Вот теперь она шевелится, Фернан. Это называется шевелиться.

ФЕРНАН: Что я вам говорил?

РЕНЕ: Давайте, давайте, еще немного.

Густав двигает статую.

РЕНЕ: Так хорошо? Вам больше ее не видно, Фернан?

ФЕРНАН: Спасибо, так хорошо.

ГУСТАВ: Не видно и не слышно, Фернан? Чтобы понять, что движется, а что — нет, взгляните на тополя: их верхушки как раз шевелятся.

ФЕРНАН: Думаю, мне надо подняться.

ГУСТАВ: Смелее, вставайте!

Фернан встает.

РЕНЕ: Всё в порядке?

ФЕРНАН: Шатает немного, но ничего.

Расхаживает взад и вперед.

ФЕРНАН: Стало быть, вы хотите, чтобы мы придумали, что сказать вашей малышке, так?

РЕНЕ: Нет, пожалуйста, не надо. Понять не могу, с чего бы это мы так разговорились о женщинах… С этим ведь для нас покончено…

ГУСТАВ: Говорите только о себе. Лично я пока завязывать не собираюсь.

РЕНЕ: Ладно… Я, пожалуй, пойду.

ФЕРНАН: Уже?

РЕНЕ: Да, сделаю кружочек.

ГУСТАВ: А… ну хорошо.

РЕНЕ: Что?

ГУСТАВ: Нет, ничего. Делайте свой кружочек.

РЕНЕ: В отличие от вас, не могу я сидеть на месте, мне необходимо менять картинку.

ГУСТАВ: Вы совершенно правы. Ступайте, ступайте, старина.

РЕНЕ: Ладно, пошел… Может, скоро вернусь.

ФЕРНАН: До скорого.

ГУСТАВ: Хорошей прогулки, Рене.

Рене уходит.

ГУСТАВ: Почему бы прямо не сказать нам, что он идет в школу для девочек? Это же очевидно…

ФЕРНАН: Ну и качает сегодня…

ГУСТАВ: Эта малышка его пленила, говорю я вам, он готов.

Рене возвращается.

ГУСТАВ: Уже? Просто метеор какой-то.

РЕНЕ: Я встретил сестру Мадлен. Майор Мерсье только что скончался.

ФЕРНАН: Вот как?

РЕНЕ: Он покончил с собой.

ГУСТАВ:…Это опасно?

Затемнение

СЦЕНА 3

Густав на террасе один. Потом появляется Рене в черном. Собака снова на месте. На сей раз, она сидит лицом к тополям, как и Густав.

ГУСТАВ: Ну?

РЕНЕ: Кто передвинул собаку?

ГУСТАВ: Не знаю, сама, наверное, вернулась на место.

РЕНЕ: Это сделали вы?

ГУСТАВ: Разумеется, я!

РЕНЕ: Вам ведь известно, что это приводит в волнение нашего друга Фернана.

ГУСТАВ: Я люблю эту собаку. Она составляет мне компанию.

РЕНЕ: Так же, как и вы, глядит на тополя.

ГУСТАВ: Вот именно. Ну? Как всё было?

РЕНЕ: Как бывает на похоронах.

ГУСТАВ: Народу много?

РЕНЕ: Много. Все еще транспортабельные военные ветераны были там.

ГУСТАВ: Хорошо, что я не пошел. Мне бы не хотелось, чтобы на моих похоронах было много народу.

РЕНЕ: В самом деле?

ГУСТАВ: Мне кажется, чем меньше народу, тем искреннее скорбь. Если собирается толпа, горе разбавляется. А музыка была?

РЕНЕ: Траурный сигнал на трубе.

ГУСТАВ: Пустая условность!

РЕНЕ: Нет, военные почести! И это хорошо, это нормально.

ГУСТАВ: Выбор музыки чрезвычайно важен.

РЕНЕ: А вам что доставило бы удовольствие?

ГУСТАВ: К несчастью, я большой любитель немецкой музыки, а со времен войны ее стали играть гораздо меньше. Нужно, чтобы она была и не слишком печальной, иначе чувствуешь себя, как на сцене, и, разумеется, не слишком веселой, что было бы неуместно… Очень трудно определиться, я еще не решил…

РЕНЕ: Смотрите, не опоздайте с выбором.

ГУСТАВ: Мое отсутствие не слишком бросалось в глаза?

РЕНЕ: Нет.

ГУСТАВ: И никто не спросил, почему меня нет?

РЕНЕ: Нет, нет, всем это совершенно безразлично.

ГУСТАВ: Тем лучше.

РЕНЕ: Что вы поделывали после войны, Густав?

ГУСТАВ: После какой?

РЕНЕ: После первой, нашей с вами.

ГУСТАВ: Просто вернулся домой!

РЕНЕ: А ваша жена?

ГУСТАВ: Что моя жена?

РЕНЕ: Вы ведь говорили, что были женаты!

ГУСТАВ: А вы любопытны, правда?…И, что еще хуже, не слишком скромны.

РЕНЕ: Ах, нет, я не хотел, если вы считаете, что это нескромно, простите меня…

ГУСТАВ: Лицемерие — это еще хуже! Вы хотите знать, почему я больше не состою в браке? Так ведь?

РЕНЕ: Мне это совершенно безразлично.

ГУСТАВ: Тогда я вам скажу: жена меня бросила и ушла к аптекарю.

РЕНЕ: Ах, к химику…

ГУСТАВ: Нет, он был травник, зануда, который дозирует.

РЕНЕ: Должно быть, это вас сразило.

ГУСТАВ: Нет, это меня «не сразило». Знаете, в моих кругах всё происходит несколько иначе. Вам этого не понять.

РЕНЕ: В ваших кругах?

ГУСТАВ: Я происхожу из очень знатного дворянства. Имя, которое ты носишь, обязывает. Она оказалась его недостойна, вот что самое страшное.

РЕНЕ: Ах, так вы из дворян… Я не знал.

ГУСТАВ: Я не кричу об этом на всех углах.

РЕНЕ: А правда то, что о вас говорят?

ГУСТАВ: Что именно?

РЕНЕ: Что вы заключаете браки только со своими, то есть даже внутри семьи, и по прошествии нескольких поколений родственных браков у людей появляются физические, впрочем, и психические тоже, изъяны. Как результат отсутствия притока свежей крови.

ГУСТАВ: Не возьму в толк, о чем вы говорите.

РЕНЕ: Например, наследник русского царя страдал гемофилией…

ГУСТАВ: Да.

РЕНЕ: Говорят, что это результат кровосмесительных браков между двоюродными братьями и сестрами, и что…

ГУСТАВ: Послушайте, мне ничего об этом неизвестно. Лично у меня всё быстро заживает!

РЕНЕ: Тем лучше!

ГУСТАВ: А вы? Предполагаю, что вы вышли из народа, и хорошо перемешанного.

РЕНЕ: И горжусь этим!

ГУСТАВ: При этом нельзя сказать, чтобы у вас был слишком уж здоровый вид. Вы были женаты?

РЕНЕ: Нет. После войны я хотел стать рамочных дел мастером.

ГУСТАВ: Рамщиком?

РЕНЕ: Да.

ГУСТАВ: Оригинально.

РЕНЕ: Знаете, это ремесло требует определенного художественного вкуса. Надо уметь подобрать соответствующую рамку. В зависимости от сюжета рама должна быть либо тонкая и легкая, либо более тяжелая и массивная…

ГУСТАВ: Благодарю вас, мне известно, что такое рама для картины! Значит, вы любите живопись?

РЕНЕ: Да. То есть, по крайней мере, я ценю гармонию в сочетании картины и рамы.

ГУСТАВ: То есть, упаковка интересует вас больше, чем подарок.

РЕНЕ: Не знаю, но думаю, что я был бы хорошим рамщиком.

ГУСТАВ: Почему бы и нет? Уверен, что среди хороших рамщиков встречаются и хромые.

РЕНЕ: Однако из-за капризов моей ноги я предпочел обосноваться здесь. Мне нравится.

ГУСТАВ: Вам здесь нравится?

РЕНЕ: Да.

ГУСТАВ: Меня это не удивляет. Вам везде будет хорошо. У вас поразительная способность к адаптации, я прав?

РЕНЕ: Даже и не знаю.

ГУСТАВ: И вы считаете, что это положительное свойство?

РЕНЕ: Вы за что-то сердитесь на меня?

Появляется Фернан

РЕНЕ: Вам лучше?

ФЕРНАН: Да вроде ничего… Не слишком-то всё это весело, верно?

РЕНЕ: Не слишком.

ГУСТАВ: Что случилось?

ФЕРНАН: Мне стало нехорошо прямо на краю могилы, предназначенной для нашего друга Мерсье, и я туда свалился.

ГУСТАВ: Заняли его место?

ФЕРНАН: В какой-то степени. Рухнул в могилу, как мешок, а, когда очнулся, не знал, что делать… Хотя понимал, что в могилу сваливаться не следовало.

ГУСТАВ: Мое отсутствие было не слишком заметно?

ФЕРНАН: Нет.

ГУСТАВ: Никто не спрашивал ни где я, ни почему я…

ФЕРНАН: Нет, нет, всем это совершенно безразлично.

ГУСТАВ: Тем лучше! Вас не смущает, что я передвинул собаку на старое место?

ФЕРНАН: Нет, если она будет вести себя спокойно.

РЕНЕ: Бедный Мерсье… Странно, когда кончают самоубийством в таком возрасте. Я всегда думал, что самоубийство — удел молодых.

ГУСТАВ: Вы уже двадцать пять лет, как покончили с собой.

РЕНЕ: Знаете, Фернан, Густав сегодня за что-то на меня сердится.

ГУСТАВ: (Фернану) Но ведь так оно и есть! Двадцать пять лет в этой дыре… Разве не так?

ФЕРНАН: А я — десять.

ГУСТАВ: Да, но вы тоже, как он. Вы… эээ…

Густав стучит указательным пальцем по лбу.

ФЕРНАН: Я сумасшедший?

ГУСТАВ: Нет, но у вас — постоянная потребность во врачебном присмотре. Что до меня, я никогда не смог бы надолго остаться в богадельне. У меня потребность… остаться в истории!

РЕНЕ: Звучит красиво, особенно в устах человека, который практически не выходит из своей комнаты.

ФЕРНАН: А что, собственно, вы понимаете под «остаться в истории»?

РЕНЕ: Да, что же вы совершили такого значительного? Поделитесь с нами.

ГУСТАВ: О!… Не знаю даже, с чего начать, это очень длинная история.

Небольшая пауза, во время которой Фернан и Рене как будто бы ждут рассказа Густава.

РЕНЕ: Чего здесь предостаточно, так это… времени.

ГУСТАВ: Что же я могу вам рассказать… Ну, вот например: я участвовал во Второй войне.

ФЕРНАН: В качестве военного? Участвовали в боях?

ГУСТАВ: Нет, разумеется, нет. Но во время оккупации остался в Париже на своем посту.

ФЕРНАН: То есть?

ГУСТАВ: Я встретил их лицом к лицу. Я был там!

ФЕРНАН: Должно быть, немцам пришлось несладко!

РЕНЕ: Сколько было сомнений, прежде чем они вошли во Францию: «А где Густав?»

ФЕРНАН: Когда они снова явились в сороковом году, хотел бы я воспользоваться случаем, чтобы вернуть им их железо…

Показывает на свой череп.

РЕНЕ: А они не захотели?

ФЕРНАН: Им ничего не оставалось делать!

ГУСТАВ: А сестра Мадлен присутствовала на похоронах?

РЕНЕ: Да. Кстати, она была весьма удручена.

ФЕРНАН: Знаете, почему?

ГУСТАВ: Скорбь входит в ее работу.

ФЕРНАН: Нет, потому что Мерсье родился 6 марта, один-единственный. И теперь, после его смерти 6 марта ни у кого нет дня рождения. Зияние. У нее неприятности!

ГУСТАВ: Тем лучше!

ФЕРНАН: Недурно было бы сбежать и бросить сестру Мадлен наедине с проблемой заполнить еще три опустевших дня рождения.

ГУСТАВ: Отличная идея!

РЕНЕ: И это говорите вы? Ни разу не покинувший приюта.

ГУСТАВ: Ради того, чтобы обойти кладбище, — не стоит труда. В любом случае, вы в путешествие не соберетесь, вам и здесь хорошо. (Фернану:) Вы знаете, Фернан? Рене здесь хорошо.

ФЕРНАН: Кстати, Рене, на какой вы стадии?

РЕНЕ: Вы о чем?

ГУСТАВ: О вашей малышке…

РЕНЕ: Да ни на какой.

ФЕРНАН: Видели вы ее?

РЕНЕ: Встречал пару раз. Дружеский поклон — и все дела.

ФЕРНАН: Аааа… события развиваются.

ГУСТАВ: Вы не могли бы привести ее сюда, чтобы мы посмотрели, как она выглядит?

РЕНЕ: Конечно же, нет.

ГУСТАВ: Пригласите ее выпить с нами чаю. Было бы очаровательно.

РЕНЕ: И речи быть не может.

ГУСТАВ: Может быть, ей бы доставило удовольствие.

РЕНЕ: В чем бы оно состояло?

ГУСТАВ: Как-никак мы люди представительные, сдается мне.

РЕНЕ: Так устраивали бы сами ваши встречи! Нет же, вы предпочитаете валтузить сестер и глядеть на тополя.

ФЕРНАН: А она отвечает на ваши поклоны?

РЕНЕ: Да, какой-то жест, да.

ФЕРНАН: Это отлично, Рене.

ГУСТАВ: Курочка только и ждет, чтобы ее сварили.

РЕНЕ: Ладно. Послушайте, пожалуйста, не будем больше говорить об этой девушке. Ладно?

Оба утвердительно кивают головами.

ФЕРНАН: Следующий этап — узнать, как ее зовут.

ГУСТАВ: (Фернану) Не понимаю, почему он не хочет ее пригласить.

РЕНЕ: Пожалуйста, прошу вас, оставьте меня в покое.

ГУСТАВ: Если бы я оказался на вашем месте, все было бы организовано в два дня.

РЕНЕ: На моем месте? Так пойдемте со мной, если вам так хочется ее увидеть.

ГУСТАВ: Почему бы и нет?

РЕНЕ: Так чего же вы ждете в таком случае?

ГУСТАВ: Разумеется, не вашего разрешения. Захочется, так и пойду.

РЕНЕ: Но вы не в состоянии никуда пойти, вы и не выходите никогда. Когда это случилось в последний раз?

ГУСТАВ: Не помню, последний раз это было…

РЕНЕ: Три месяца назад это было.

ГУСТАВ: Точно, три месяца назад я обошел вокруг…

РЕНЕ: Вокруг? Да вас нашли свернувшимся в грязи перед решеткой, вы стенали, как дитя…

ФЕРНАН: В позе зародыша…

РЕНЕ: Вам не удастся отсюда выйти! Я прав или нет, Фернан?

ФЕРНАН: Не берите меня в свидетели, я этого боюсь.

РЕНЕ: Надо смотреть правде в глаза, старина. Единственное, на что вы способны, — это кинуть ваши дряхлые кости на этой террасе!

ГУСТАВ: С чего это вас так разбирает? Успокойтесь, я совершенно в состоянии отсюда выйти.

РЕНЕ: Нет!…Нет, вы уже обросли здесь мелкими привычками. Вы пропадете без сестры Мадлен, без этой собаки, без ваших тополей.

ГУСТАВ: Вы меня провоцируете?

РЕНЕ: Да, и при этом совершенно спокоен… Даже… даже, если допустить, что вы пройдете через парк, сестра Мадлен уж, конечно, не допустит, чтобы вы ступили за решетку.

ГУСТАВ: Хотел бы я видеть, как сестра Мадлен сможет помешать мне в чем бы то ни было.

РЕНЕ: Могу вам гарантировать, что она воспротивится вашему выходу за пределы приюта.

ГУСТАВ: (встает) Ладно. При других обстоятельствах, Рене, я бы набил вам морду, но вы стары и увечны, битва была бы неравной. Я предпочитаю вам наглядно показать, что вы ошибаетесь. Пошли, Фернан. Уйдем отсюда немедленно!

РЕНЕ: Нет, с Фернаном не считается. Надо идти в одиночку.

ГУСТАВ:…Отлично! Я справлюсь и один.

РЕНЕ: Решетку вам не пройти.

ГУСТАВ: Посмотрим.

ФЕРНАН: Будьте осторожны, по крайней мере…

ГУСТАВ:…Поехали!

РЕНЕ: Ну, так за дело!

ГУСТАВ: (после паузы)…Хорошо… Иду… один. Возможно, до скорого свидания… Говорю «возможно», потому что не факт, что вообще вернусь.

РЕНЕ: Мы здесь подождем некоторое время, а потом, если вы не вернетесь, пойдем ужинать без вас.

ГУСТАВ: Прекрасно! Замечательно! Счастливо оставаться.

Уходит.

ФЕРНАН: Возможно, вы запустили адскую машину.

РЕНЕ: Говорю вам, выйти он не осмелится.

Рене встает и пытается разглядеть с террасы, что происходит вдалеке. Фернан к нему присоединяется.

ФЕРНАН: Вам известно, что во время войны он проявил неслыханное мужество.

РЕНЕ: Пусть так, но выйти он не осмелится… Кстати, вы заметили, он убежден, что я старше него, вопреки реальному положению вещей!

ФЕРНАН: Мне кажется, он опасается лишь одного…

РЕНЕ: Я спрошу у сестры Мадлен, сколько ему лет.

ФЕРНАН: Облысеть.

РЕНЕ: Черт подери, я его не вижу…

ФЕРНАН: Мысль о смерти его не страшит, его обуревает ужас перед лысиной…

РЕНЕ: Он — кокетка! Потому и возраст свой скрывает. Вы знали, что жена бросила его и ушла к знаменитому химику?

ФЕРНАН: Мне он про химика ничего не говорил.

РЕНЕ: Кругом всё спокойно… Странно.

ГУСТАВ: (он возникает у выхода справа) Разумеется, всё спокойно!

РЕНЕ: Вы меня напугали!

Пауза, во время которой Рене рассматривает волосы Густава, который медленно расхаживает по террасе.

РЕНЕ: Ну и?

ГУСТАВ: Ну, я дошел до решетки. Как вы и предвидели, сестра Мадлен хотела вмешаться. Кстати, надо отдать должное определенному мужеству этой безумицы… Мы долго смотрели друг на друга в упор, и я сказал себе: «Густав, малыш, ты участвовал в самых кровавых битвах Великой войны; раненный, ты провел три дня и три ночи в воронке за линией фронта с вражеской стороны; ты собрал все ордена и медали, которые есть на вооружении у французской армии. Не будешь же ты сражаться с насморочной сиделкой ростом метр пятьдесят шесть. Это недостойно тебя».

ФЕРНАН: У сестры Мадлены насморк?

ГУСТАВ: Небольшой.

РЕНЕ: И что же вы сделали?

ГУСТАВ: Прошел полкруга и принял решение.

РЕНЕ: Эта небольшая прогулка была ненапрасной.

ГУСТАВ: Тест на отъезд. Давайте уедем, в самом деле! Предлагаю вам французский Индокитай!

РЕНЕ: Индокитай?

ФЕРНАН: (Рене) Вы запустили адскую машину.

ГУСТАВ: Давно мне хочется туда вернуться. Вы знаете французский Индокитай?

РЕНЕ: Французского Индокитая больше не существует, Густав. Французов там больше нет.

ГУСТАВ: Тем лучше! Значит, никого не встретим. А вы знаете?

ФЕРНАН: Нет.

ГУСТАВ: Я-то хорошо знаю… Река Меконг… Китайское море… муссоны… предельная влажность… А приходилось вам видеть спускающиеся уступами рисовые плантации?

Рене и Фернан отрицательно качают головами.

ГУСТАВ: А старого и беззубого рыбака-камбоджийца, который чинит свою сеть?

Та же реакция.

ГУСТАВ: А это надо видеть, старина, проникнуться этой полной своей потерянностью на чужбине.

РЕНЕ: Не сомневаюсь. А что мы будем делать в Индокитае?

ГУСТАВ: Что будем делать в Индокитае? Что будем делать?… А что вы здесь делаете?

РЕНЕ:…

ГУСТАВ: Сможете преследовать лаосских женщин на улице. Лаоссок или лаотянок?

РЕНЕ: Я их не знаю.

ГУСТАВ: Научитесь узнавать. Десять тысяч лет рабства! Из поколения в поколение они ходят, запеленав ноги в ленты и скользя по соломенным циновкам. Наслаждение им неведомо, зато они безоговорочно повинуются… Индокитай — это как раз для вас, говорят вам.

У Фернана головокружение.

ГУСТАВ: У него снова обморок.

РЕНЕ: На сей раз, есть от чего.

Густав неловко встряхивает Фернана.

ФЕРНАН: Мы зайдем с тыла, мой капитан, с тыла…

Фернан приходит в себя.

ГУСТАВ: Фернан… Нужно будет подумать о том, чтобы удалить ваш осколок.

ФЕРНАН: Извините, я отключился на фразе о лаосских женщинах.

ГУСТАВ: А говорил я вам о кхмерских храмах?

ФЕРНАН:…Нет, или я это пропустил…

РЕНЕ: И какие же они, кхмерские храмы?

ГУСТАВ: И не спрашивайте, ибо описать их красоту невозможно.

РЕНЕ: В самом деле?

ГУСТАВ: Ну? Что вы скажете? И никакой тебе Мадлен, ни Шассаня, ни мрачных похорон, со всем покончено.

ФЕРНАН: А как туда ехать, в Индокитай?

ГУСТАВ: На пароходе! Индокитай — это пароход. Многомесячное путешествие… Заманчиво, а?

РЕНЕ: Не знаю, как Фернан в его нынешнем состоянии…

ГУСТАВ: Да Фернан в полном порядке. Отправимся ночью, а сестре Мадлен ничего не скажем, если вы боитесь.

РЕНЕ: Проблема не в этом.

ГУСТАВ: Благодаря вам, Рене, и спасибо большое за это, я осознал, что дольше находиться здесь невозможно.

РЕНЕ: Но я и не помышлял об Индокитае, я скорее думал о…

ГУСТАВ: Здесь мы выживаем из ума. Взаперти, наполовину в могиле. Разве не так, Фернан?

ФЕРНАН: Индокитай страшно далеко.

ГУСТАВ: Далеко? Да наплевать нам с высокого дерева, что это далеко! Для нас теперь всё далеко, какая разница. Вы меня разочаровываете, Фернан.

РЕНЕ: Будем действовать поэтапно.

ГУСТАВ: Само собой. Одномоментно не путешествуют.

РЕНЕ: Нет, я хочу сказать… начнем, например…. с пикника что ли…

ГУСТАВ: С чего?

РЕНЕ: На выходе из деревни есть поляна, на ней можно устроить пикник, если хотите.

ГУСТАВ: Пикник?

РЕНЕ: Ну да, пикник, или еще что-нибудь в таком роде, как хотите.

ГУСТАВ: И вы всерьез намерены отправиться на пикник?

РЕНЕ: А вы как думаете, Фернан?

ФЕРНАН: Право, не знаю. Конечно, это не так экзотично, как Индокитай, но и в этом предложении есть притягательная сила, должен сказать.

ГУСТАВ: (Фернану) Вы ставите Индокитай и пикник на одну доску?

ФЕРНАН: Нет, я только сказал, что оба предложения меня привлекают.

ГУСТАВ: Значит, по-вашему, полуостров Индокитай со всеми его богатствами и пикник на полянке одно и то же?

РЕНЕ: С вами очень трудно спорить, Густав.

ГУСТАВ: Если хотите спорить, будем спорить, но только я сразу хочу сказать относительно пикников: на мой вкус, нет ничего более отвратительного!

РЕНЕ: Тогда не будем больше об этом говорить…

ГУСТАВ: Что такое пикник, в сущности? Выходишь отсюда с плетеной корзинкой, где лежит хлеб, колбаса и бутылка молока. Плетешься, как последний идиот, до вашей полянки, там стелишь дурацкое одеяло, чтобы не промочить задницу, и вместе с двумя другими стариками будешь жрать ломтями болонскую колбасу. Я верно говорю?…

РЕНЕ: Не хотите пикника, так не будем больше об этом говорить… И потом, мы вовсе не обязаны всё делать вместе.

ГУСТАВ: Ошибаетесь!

РЕНЕ: Почему?

ГУСТАВ: Потому что так сложилось. У нас нет другого выбора.

ФЕРНАН: Я предлагаю компромиссное решение.

РЕНЕ: (Фернану) Сейчас он вам скажет, что больше всего на свете ненавидит компромиссные решения.

ФЕРНАН: Я предлагаю отправиться наверх!

РЕНЕ: Наверх — эту куда именно7

ФЕРНАН: Туда! На холм, где растут тополя.

ГУСТАВ: И где шумит ветер… Фернан прав, это неплохой компромисс между Индокитаем и пикником.

РЕНЕ: «Туда, где шумит ветер»! И, оказавшись там, наверху, вы замрете, разглядывая горизонт…. и ветер будет трепать ваши волосы.

ГУСТАВ: Почему вы так говорите?

РЕНЕ: Как именно?

ФЕРНАН: А что, собственно, мешает нам подняться наверх, Рене? Предположим, по каким-то мистическим причинам вы не любите тополя, это одно. Другое дело, что ничто не может нам помешать подняться наверх.

РЕНЕ: Ничто, если не считать осколка снаряда в черепе, и того, что Густав — патентованный сумасшедший — вы уж извините меня, старина, я только констатирую факты — вот и всё. Это единственные легкие помехи в задуманном кругосветном плавании.

ГУСТАВ: Вы забыли упомянуть вашу несчастную хромую ногу.

ФЕРНАН: Туда, где шумит ветер, Рене!

ГУСТАВ: А через неделю, смею напомнить, на нашу террасу явятся все трёхнутые обитатели богадельни и будут тут шаркать.

ФЕРНАН: Представьте себе реакцию Мадлен!

РЕНЕ: В конце концов, Фернан, вы отдаете себе отчет, что в вашем состоянии…

ГУСТАВ: Ветер, Рене, ветер!

РЕНЕ: Да нет, я понимаю символику. Разумеется, ветер — это прекрасно.

ГУСТАВ: Надо иметь вкус к эпосу, старина!

ФЕРНАН: Отдайтесь эпосу, Рене, поднимемся наверх! Сменим обстановку.

РЕНЕ: Да не хочу я никакого эпоса! Зачем вам, чтобы я ему отдался?!

ГУСТАВ: Тополя, Рене, тополя!

РЕНЕ: Ох, и надоели же вы мне со своими тополями! Пойду, пройдусь…

Выходит.

ГУСТАВ: С самого начала у него проблемы с тополями! Странно, а?

ФЕРНАН: Может, аллергия…

Затемнение

СЦЕНА 4

Густав и Рене. Рене читает, Густав рассматривает развернутую карту. Оба краешком глаза молча следят друг за другом. Статуя собаки теперь находится совсем рядом со стулом Густава, который поглядывает то в карту, то на верхушку холма. Не вполне понятно, разговаривает он сам с собой, с Рене или с собакой.

ГУСТАВ: Так вот… Мы находимся здесь… Тополя… наверху. Если идти по дороге, придется делать крюк минимум километров в шестьдесят… Глупо… Надо бы срезать. Держим курс на самый большой склон. Все время прямо… через шестьсот метров — перепад высоты, вполне осуществимо.

РЕНЕ: Теперь это ваша собака-компаньон?

ГУСТАВ: Да, она меня успокаивает. И потом она слушает молча и никогда не возражает.

РЕНЕ: Но, в отличие от Фернана, вы же осознаете, что она — каменная?

ГУСТАВ: Да, да, не беспокойтесь. Это просто предмет, который меня успокаивает.

РЕНЕ: Вот как!

ГУСТАВ: Семьдесят пять лет!

РЕНЕ: Простите?

ГУСТАВ: Мне семьдесят пять. Незачем спрашивать о моем возрасте у Мадлен!

РЕНЕ: Но я и не…

ГУСТАВ: Оставьте! Она мне сказала! В любом случае я всё равно выгляжу моложе вас. Максимум на шестьдесят, все говорят!

РЕНЕ: Это возраст Фернана! Из нас троих он самый молодой.

ГУСТАВ: Да, еще и повязка придает ему такой вид… более моложавый!

Появляется Фернан. Он потрясен.

ФЕРНАН: Нужно убираться отсюда как можно быстрее!

ГУСТАВ: Вполне осуществимо.

РЕНЕ: А в чем дело?

ФЕРНАН: Знаете, кто пришел на смену Мерсье?

РЕНЕ: Нет.

ФЕРНАН: Пенто. Подполковник Франсуа Пенто. Прибыл сегодня утром.

ГУСТАВ: Я знал одного Пенто. Он погиб в Эльзасе.

РЕНЕ: Это другой.

ФЕРНАН: Да, это другой. И мне известна дата его рождения. Он родился 12 февраля.

РЕНЕ: И что из этого?

ФЕРНАН: 12 февраля!

РЕНЕ: Ну да, это что, плохо?

ФЕРНАН: В один день со мной! У него та же дата рождения, что у меня! Известно вам, что это означает? Ваша подружка Мадлен решила пожертвовать мною. День 12 февраля займет Пенто. Я пропал!

РЕНЕ: Мне кажется, вы придаете слишком большое значение этой истории с днями рождения, Фернан.

ФЕРНАН: Было когда-нибудь, чтобы мы праздновали два дня рождения одновременно?

РЕНЕ: Не припомню.

ФЕРНАН: Так я вам скажу точно, что такого не было никогда. И вы полагаете это чистой случайностью?

РЕНЕ: Мне трудно поверить в то, что сестра милосердия отбирала бы обитателей заведения в соответствии с днями их рождения. Конечно, я могу ошибаться, но…

ФЕРНАН: Вам трудно поверить, но, тем не менее, это так.

ГУСТАВ: Сестра милосердия, которая в большей степени…

ФЕРНАН:…Женщина, возложившая на себя моральную ответственность и якобы руководствующаяся милосердием; сегодня она решает отправить меня к праотцам. Надо сматываться отсюда.

ГУСТАВ: Я готов! Карта изучена. Я готов.

ФЕРНАН: Видел я этого Пенто. Здоровенный детина… весельчак. Непотопляемый дредноут. Куда мне с ним тягаться…

ГУСТАВ: А не свести ли нам с ним счеты?

ФЕРНАН: Это мысль!

РЕНЕ: Постойте, постойте, вы совершенно спятили!

ФЕРНАН: (указывая на собаку) Что она там делает? Ходит теперь за вами хвостом?

ГУСТАВ: Нет, нет, это я туда ее подвинул.

ФЕРНАН: Говорю я вам: пора уносить ноги. Может, вы следующие в списке, как знать!

РЕНЕ: Успокойтесь, Фернан, вы в любом случае уйдете до 12 февраля следующего года.

ФЕРНАН: А до тех пор стану агонизировать! Сгорать на медленном огне! Вы этого хотите?

ГУСТАВ: (Рене) У вас что, нет сердца?

ФЕРНАН: Уходить надо немедленно.

ГУСТАВ: Он прав. Позвольте мне изложить свой план.

ФЕРНАН: Я вас слушаю.

Густав встает прямо напротив тополей.

ГУСТАВ: Все время прямо!

ФЕРНАН: Отлично!

РЕНЕ: Все время прямо, все время прямо… А что там прямо?

ГУСТАВ: Тополя!

ФЕРНАН: А Мадлен — шлюха!

Рене берет карту.

РЕНЕ: Покажите-ка мне карту… Постойте, так я ничего не вижу. Надо взять очки… Тут река? Как вы собираетесь через нее перебраться?

ГУСТАВ: Вплавь.

РЕНЕ: Мне очень жаль, но я плавать уже не могу.

ГУСТАВ: Вся задержка — только из-за вас.

ФЕРНАН: Может, вброд можно перейти.

РЕНЕ: А если в этот момент с вами случится обморок?

ГУСТАВ: Если… если… если…Разумеется, в подобных условиях придется ограничиться пикником.

РЕНЕ:…Надо идти по дороге.

ФЕРНАН: По дороге? Отлично.

ГУСТАВ: Ну, уж нет, старина, нельзя соглашаться со всеми подряд!

РЕНЕ: (с картой в руках) Пожалуйста, давайте попытаемся рассуждать спокойно. Итак, начать надо с этой небольшой дороги и на четвертом километре срезать через лес. Это сэкономит нам добрый час… Затем следует снова вернуться на прежнюю дорогу, что позволит нам подкрепиться в Созей-ле-Потье… небольшой крюк, согласен, но зато можно воспользоваться мостом… Перейдя реку, мы получаем две возможности: либо снова срезать через лес, но тогда надо взбираться на холм, либо…

ГУСТАВ: Разве вы руководите операцией?

РЕНЕ: Пардон?

ГУСТАВ: Вы выбираете маршрут, определяете порядок вещей, вы взяли на себя руководство операцией.

РЕНЕ: Да нет, я просто…

ГУСТАВ: Прошу, прошу, полковник.

РЕНЕ: Густав, вы злоупотребляете моим терпением…

ГУСТАВ: Созей-ле-Потье! Почему, собственно? У вас там друзья или что? Мне лично нечего делать в этом Созей-ле-Потье!

РЕНЕ: Мне тоже там нечего делать! Вы же сами хотели идти наверх! Так и ступайте без меня. Простите, Фернан, но в эту «тополиную» прогулку вы отправитесь без меня.

ФЕРНАН: И речи быть не может. Все вместе или никто.

ГУСТАВ: Само собой: либо вчетвером, либо никто.

РЕНЕ: Вчетвером? Почему вчетвером?

ГУСТАВ: Включая собаку.

ФЕРНАН: Вместе мы начали на этой террасе, вместе и закончим под тополями.

ГУСТАВ: И вам прекрасно известно, что так будет.

РЕНЕ: Ладно, послушайте: я больше не могу.

ФЕРНАН: А Мадлен — шлюха!

ГУСТАВ: (резко забирает карту из рук Рене) Вы ведь для нас балласт, верно? Скажите спасибо, что мы вас вообще берем.

ФЕРНАН: Маршрут Рене мне кажется более удачным, Густав. Если бы можно было избежать водных путей…

ГУСТАВ: (перед картой) Если все согласны с тем, чтобы превратить это путешествие в оздоровительную прогулку, я присоединяюсь.

РЕНЕ: Я даже не уверен, что сумею пройти четыре километра по ровной дороге.

ГУСТАВ: Конечно, сумеете…Так, ну что?… Дорога… Затем переходим мост, как три разгулявшиеся барышни, отлично… Но тут опять река! Ее-то придется переходить.

ФЕРНАН: А Мадлен — шлюха!

РЕНЕ: (он обескуражен)…Да, придется…

Густав показывает ему карту.

ГУСТАВ: Сами поглядите: если идти по дороге, а потом вдоль реки, мы делаем крюк почти через весь департамент… На это и трех месяцев не хватит. Нет, в Созей-ле-Потье вы зайдете в другой раз.

ФЕРНАН: Можно построить плот.

РЕНЕ: Плот!

ГУСТАВ: (чуть подумав) Вы заберетесь мне на закорки.

ФЕРНАН: Что?

ГУСТАВ: Речушка-то маленькая, а в это время года ее и вовсе можно перейти вброд. Я вас по очереди и перенесу

Густав садится на корточки перед Фернаном.

ГУСТАВ: Ну, давайте, попробуем. Забирайтесь.

ФЕРНАН: Вы уверены?

ГУСТАВ: Забирайтесь, говорю я вам.

Фернан обхватывает торс Густава ногами, а шею — руками.

ФЕРНАН: Так?

ГУСТАВ: Так вы меня задушите… Вот так лучше.

ФЕРНАН: Не очень- то удобная позиция.

ГУСТАВ: Для меня тоже… Попробуйте-ка упасть в обморок.

ФЕРНАН: Вы хотите, чтобы я потерял сознание?

ГУСТАВ: Притворитесь.

ФЕРНАН: Вообще-то я дорожу моментами ясного сознания, но, если вы настаиваете…

Фернан притворяется, что падает в обморок.

ГУСТАВ: (сам на грани апоплексического удара под тяжестью Фернана) Отлично… Вот так… (Рене) Что скажете?

РЕНЕ: Ничего. Я ничего не скажу…

ГУСТАВ: (Фернану) Так хорошо… Отлично, Фернан, можете слезть… Фернан?

РЕНЕ: Теперь он на самом деле отключился.

ГУСТАВ: (Шатается) Черт, он тяжелый.

РЕНЕ: Я вам помогу.

ГУСТАВ: (надеется привести Фернана в чувства) С тыла, мой капитан…

ФЕРНАН: Нет, нет, все в порядке… я притворялся…

Фернан слезает со спины Густава. Густав потягивается.

ГУСТАВ: (Рене) Теперь ваша очередь.

РЕНЕ: Что?

ГУСТАВ: Ваша очередь. Попытайтесь залезть мне на спину. Плыть вы не можете, значит, я должен вас перенести.

РЕНЕ: Нет, я могу идти по воде. Вы правы, в это время года уровень воды — низкий.

ГУСТАВ: Вы уверены?

РЕНЕ: Уверен.

ГУСТАВ: Потому что я никогда не оставлю раненого в беде… И отлично смогу…

Показывает на свою спину.

РЕНЕ: Все в порядке, не беспокойтесь.

ГУСТАВ: (у него болит спина) Ладно! Одну проблему решили.

РЕНЕ: Не проще было бы использовать веревку?

ФЕРНАН: Так нужна же веревка.

РЕНЕ: Без нее не обойтись…

Заходит в сторожку и гордо возвращается оттуда с веревкой.

РЕНЕ: Ага!

ГУСТАВ: Покажите-ка!

Густав берет веревку и со всех сторон ее разглядывает.

РЕНЕ: И что вы на это скажете? У меня ощущение, что это именно веревка.

ГУСТАВ: Да нет, я просто проверяю ее… (растягивает веревку, чтобы проверить прочность) Нормально.

Отдает веревку Рене.

РЕНЕ: Теперь мы сможем вскарабкаться на самые крутые склоны в единой связке, даже если кто-то из нас упадет или оступится. Нам все же предстоит преодолеть шестьсот метров перепада высоты, огромное расстояние. Проведем эксперимент… Давайте, Фернан… (Рене обвязывает веревку вокруг талии)… Это должно быть не слишком длинно, но и не слишком коротко….Теперь вы, Густав.

Густав берет веревку посредине.

ГУСТАВ: Я должен быть первым в связке, но ладно…

РЕНЕ: Это проба, эксперимент, вы непременно будете первым в связке. А Фернан в середине…

ФЕРНАН: Я встаю в середину?

РЕНЕ: Нет, не сейчас, встаньте в конец, сейчас только пробуем… Вот так делается узел…

ГУСТАВ: Вы занимались альпинизмом?

РЕНЕ: Когда был молодым.

ГУСТАВ: Давно это было.

Рене показывает, как делается узел. Фернан берет другой конец веревки и пытается повторить. Густав в середине с веревкой в руках.

ГУСТАВ: А я, как последний кретин, остаюсь с веревкой в руках.

РЕНЕ: Нет! Надо было обернуть ее вокруг себя! Фернан, отдайте ему конец, чтобы он обвязался.

ФЕРНАН: Мне удалось завязать узел.

РЕНЕ: Нестрашно! Потом снова завяжете.

Густав берет конец веревки и обвязывает ее вокруг талии.

ГУСТАВ: (самому себе)… Как глупо, я же должен быть во главе.

РЕНЕ: Вы и будете во главе! Я только показываю вам, это проба!… (Рене показывает ему, как вяжется узел). Оборачиваете вокруг себя…вот так… и пропускаете веревку вот сюда…

ГУСТАВ: (по-прежнему сам с собой) Я стараюсь, но всё это бессмысленно, я же буду во главе связки.

РЕНЕ: Густав, черт подери! Я просто вам показываю, больше ничего.

ГУСТАВ: Да, да, прошу прощения, продолжайте. Вижу, что этот фокус со связкой вам удается, предоставляю вам руководство операцией.

Густав обвязан веревкой.

РЕНЕ: А теперь вы, Фернан.

Фернан берет веревку и снова завязывает узел.

ГУСТАВ: (Фернану) Видели, как я сделал? Потому что в серединке будете вы.

ФЕРНАН: Погодите, пока что я пытаюсь завязать узел…

РЕНЕ: (Фернану) Вот так…Проденьте конец веревки в петлю… Хорошо… Ну вот, связка готова!

ГУСТАВ: Да, но мы-то знаем, что это не имеет ровно никакого значения, поскольку Фернан будет в середине, а я во главе.

РЕНЕ: Да! Да! Вы будете во главе, Фернан в середине, а я последним! Вы довольны?

ГУСТАВ: Оооох!…Перспектива путешествия нервирует вас, правда?

ФЕРНАН:…Извините, мне нужно немножко прилечь…

Фернан падает на свой стул, увлекая за собой других. Все молча сидят на своих привычных местах, связанные веревкой.

ГУСТАВ: Нам понадобится провизия.

ФЕРНАН: По вашему мнению, на сколько дней?

РЕНЕ: Два, если не все три.

ГУСТАВ: (Рене) Предлагаю вам взять провизию на себя.

РЕНЕ: Почему это?

ГУСТАВ: Потому что вы — специалист по пикникам.

РЕНЕ:…С моей стороны, отправиться с вами — чистое безумие, должен вам сказать.

ФЕРНАН: Одеяла, не забудьте взять одеяла.

ГУСТАВ: Ладно, когда мы выступаем?

РЕНЕ: Нужно время, чтобы всё организовать, не знаю… Через три дня, восемнадцатого.

ГУСТАВ: Выходить надо ночью.

РЕНЕ: Ночью? Почему ночью?

ФЕРНАН: Да, почему ночью?

ГУСТАВ: Потому…Чтобы никто нас не увидел…

ФЕРНАН: Никто нас и не увидит, если мы срежем путь через поля.

ГУСТАВ: Да нет, я говорю о выходе из приюта… по дороге из дома.

ФЕРНАН: Тогда лучше на рассвете… выйдем на рассвете…

ГУСТАВ: На рассвете! Отлично. На рассвете — годится!

РЕНЕ: Очень хорошо.

ФЕРНАН: Нет, вы только подумайте… Пенто. Подполковник, как и я. Хотел бы я знать его послужной список. Я же получил первый приз по окончании Консерватории… и уцелел под Верденом.

РЕНЕ: Ах, так вы музыкант? Вы никогда мне не говорили.

ФЕРНАН: Пианист, я — пианист! Мне пророчили большое будущее.

РЕНЕ: Забавно: когда я был маленьким, я учился играть на аккордеоне… У меня неплохо получалось.

Густав и Фернан молча на него смотрят.

ФЕРНАН: Ничего другого не умею делать, кроме как играть на фортепьяно. Сегодня попытался играть, но на втором такте со мной случился обморок. Большая помеха для концертирующего музыканта.

ГУСТАВ: Если это может вас утешить, скажу, что немного найдется профессий, которым это не было бы помехой.

ФЕРНАН: Лучше было бы мне остаться у сестры.

РЕНЕ: Что же вам помешало?

ГУСТАВ: Вы не знаете его сестру!

ФЕРНАН: Нет, всё дело в ее муже… Он такой болван! Кончалось всегда тем, что я притворялся, будто у меня обморок, и падал головой в тарелку: только бы его не слышать. Поэтому я предпочел приехать сюда.

ГУСТАВ: И были правы! С нами вам лучше.

ФЕРНАН: Да, но сегодня меня решили отправить подыхать, как последнего бездомного бродягу!

РЕНЕ: Никто не позволит вам подохнуть, Фернан.

ФЕРНАН: Вы не знаете Мадлен.

РЕНЕ: Я больше не говорю ни слова, а то вы решите, что я ее сообщник.

ГУСТАВ: Дело в том, что относительно Мадлен вы не слишком-то надежны.

РЕНЕ: Вы видите.

ГУСТАВ: Сознайтесь, что вы все время ее защищали.

ФЕРНАН: В то время как она настоящая шлюха.

РЕНЕ: Мне она кажется скорее милосердной.

ГУСТАВ: А что такое милосердие?

РЕНЕ: Вот именно. Отдаваться душой и телом ради людей пропащих, вроде нас.

ГУСТАВ: «Душой и телом»! Опомнитесь! Она милосердна по-мещански.

РЕНЕ: То есть?

ГУСТАВ: Она делает это, чтобы хоть чем-то себя занять. Разве вы не видите, как она собой довольна? Прямо исходит собственными благодеяниями. Вроде тех мещанок, которые отдают бедным грязные галстуки своих муженьков. Такие люди дают не из милосердия, а из ужаса перед бесхозяйственностью. Так и Мадлен.

РЕНЕ: Вы не можете ей за это пенять, она помогает ближнему.

ФЕРНАН: Она его убивает!

ГУСТАВ: Она не помогает ближнему, а создает себе из этого удовольствие.

РЕНЕ: Но в этом случае все довольны.

ГУСТАВ: Тем более, что чаще всего ближний — последний дурак.

Фернан падает в обморок.

РЕНЕ: Снова отключился. Это случается всё чаще.

ГУСТАВ: Риска никакого нет, он в связке.

ФЕРНАН: С тыла, мой капитан… Мы зайдем с тыла…

ГУСТАВ: Уже лучше.

ФЕРНАН: (приходит в себя) Извините меня… Вы согласны, что это случается всё чаще?

ГУСТАВ: Я не замечаю!

РЕНЕ:…Нет… Это случается часто, но не всё чаще.

ГУСТАВ: (Фернану) Почему вы всегда говорите «Зайдем с тыла, мой капитан», когда приходите в себя?

РЕНЕ: Военное воспоминание…

ФЕРНАН: Ах, я такое говорю? Я не отдаю себе отчета.

ГУСТАВ: А кто был этим капитаном?

ФЕРНАН:…Большая, изумительная… С потрясающей грудью… Словно два снаряда 75 калибра!

РЕНЕ: То есть капитан артиллерии…

ФЕРНАН: Ах, нет, нет…Модистка из Мобежа. Я познакомился с ней во время увольнительных. Ей хотелось, чтобы я называл ее «мой капитан», это ее возбуждало! Ох, и славно мы с ней повеселились…

РЕНЕ: (он пытается понять) Но в каких же обстоятельствах вы говорили ей «Мы зайдем с тыла, мой капитан»?

Густав и Фернан удивлены вопросом Рене.

ГУСТАВ: Ну, Рене!

РЕНЕ: (он, наконец, понял) Ах, простите, простите…Да, разумеется!

ФЕРНАН: Ладно! Пойду к себе, полежу…Пенто уже завладел территорией, я чувствую. Как теперь развязать ваш узел?

РЕНЕ: Очень просто, надо потянуть за веревку…

Он развязывает узел, Фернан уходит.

ФЕРНАН: Увидимся за ужином и продолжим разговор.

РЕНЕ: До скорого.

Густав и Рене отвязываются. Густав как будто хочет убедиться, что Фернан ушел.

ГУСТАВ: Он пропал…

РЕНЕ: Пропал!

ГУСТАВ: А тут еще эта мания всё время нас спрашивать, чаще или не чаще его обмороки…

РЕНЕ: Однажды он просто уйдет от нас вот так, посреди фразы. Вместо знака препинания. Я иду с вами наверх ради него.

ГУСТАВ: Скажите мне, Рене, когда вы выходите на улицу, чтобы прогуляться…

РЕНЕ: Да… Кстати, мне уже пора.

ГУСТАВ: Вы встречаете людей?

РЕНЕ: Вы хотите сказать, встречаю ли я на улице людей? Да, случается.

ГУСТАВ: И что вы… что вы делаете?

РЕНЕ: Я здороваюсь… да, часто я здороваюсь украдкой.

ГУСТАВ: Ладно, понятно… А как вы здороваетесь? Просто киваете головой, вот так?

РЕНЕ: Да, вот так, одним движением.

ГУСТАВ: И они не заговаривают с вами? Никак не обращаются к вам?

РЕНЕ: Редко, крайне редко… Но иногда бывает.

ГУСТАВ: Хорошо, хорошо…Нет, я ведь, как вы знаете, мы об этом прошлый раз говорили, давно уже не выхожу, просто хотел узнать, не изменилось ли чего.

РЕНЕ: Нет, всё осталось, как было, кивок головой или слово приветствия. Знаете, вещи такого рода, как правило, не меняются.

Густав упражняется в кивке головой

РЕНЕ: Что это вы делаете? Тренируетесь?

ГУСТАВ: Вот мы вами встречаемся!

РЕНЕ: Ну?

ГУСТАВ: Мы друг друга не знаем, сделаем вид, что случайно встретились на улице, пошли!

РЕНЕ: Ну, если это доставит вам удовольствие.

Рене удаляется и затем возвращается к Густаву, чтобы с ним «встретиться». Густав как будто уже разучил свое движение головой.

РЕНЕ: (дойдя до Густава)… Аааа…Старина Густав, как дела? Давненько мы с вами не видались. Что нового?

Довольный свой игрой, Рене смеется. Густав — нет. Рене отдает себе отчет, что вел себя нетактично.

РЕНЕ: Хотите, попытаемся выйти вместе?…Я буду вас сопровождать. Сейчас как раз время, когда вы, может быть, увидите мою юную учительницу.

Затемнение

СЦЕНА 5

Густав и Фернан. У Густава на шее висит бинокль.

ГУСТАВ: Очень хорошенькая девушка!

ФЕРНАН: В самом деле?

ГУСТАВ: Очень, очень миленькая.

ФЕРНАН: Вы с ней говорили?

ГУСТАВ: Нет, я просто кивнул головой, вот так…

ФЕРНАН: Как?

ГУСТАВ: Вот так.

Кивает головой.

ФЕРНАН: Я горжусь вами, Густав. Браво, молодец. Вы преодолели себя, ходили в деревню, просто потрясающе. Я очень, очень доволен вами.

ГУСТАВ: (он разглядывает тополя в бинокль)…Скоро мы будем там, наверху…

ФЕРНАН: Покажите.

Густав отдает ему бинокль.

ФЕРНАН: Ооо! Отлично видно, как они там качаются.

ГУСТАВ: А где Рене?

ФЕРНАН: Я отправил его к Мадлен — справиться о состоянии здоровья Пенто. Может, у него есть какая-то скрытая болячка…

ГУСТАВ: Рассчитываете на обмороки вашего конкурента.

ФЕРНАН: (достает тетрадь) Я начал вести дневник, вроде бортового журнала.

ГУСТАВ: Очень хорошо.

ФЕРНАН: Придумал вот такое название: «Ветер шумит в тополях, или трое доходяг на природе».

ГУСТАВ: Двое доходяг! Двое, я — не доходяга.

ФЕРНАН:…Ну…двое доходяг и один… (размышляет)…и один мерцающий разум. Так хорошо?

ГУСТАВ: «Ветер шумит в тополях, или как Густав сопровождал двух доходяг на природу». Так было бы правильней, если уж вы настаиваете на слове «доходяга».

ФЕРНАН: Ладно, в конце концов, не в заглавии дело. Предлагаю, чтобы каждый по очереди записывал сюда свои мысли и размышления.

Появляется Рене.

РЕНЕ: Я достал замечательные одеяла… Посмотрите.

Разворачивает одеяла.

ГУСТАВ: Покажите, покажите…

РЕНЕ: Теплые и легкие.

ГУСТАВ: Очень хорошо.

ФЕРНАН: Есть новости о Пенто?

РЕНЕ: Да… Всё, что я могу вам сказать: Пенто в рядах умирающих не состоит.

ФЕРНАН: Он в полной форме.

РЕНЕ: В полной форме!… (чтобы «утешить» Фернана). Вот тут одеяла! Кстати, вы видели нашего Густава? Потрясающе, а? Вышел совершенно нормально, мы с ним обошли кладбище, в общем…

ГУСТАВ: С каких это пор я стал «вашим» Густавом? Вы когда-нибудь перестанете говорить со мной, как с ребенком!

ФЕРНАН: Я начал вести бортовой журнал, Рене. Каждый из нас может записывать туда свои впечатления.

РЕНЕ: Можете начать с того, как я нашел превосходные одеяла. Хоть на дворе и август, ночью бывает прохладно.

Рене снова, с особой тщательностью складывает одеяла. Двое других смотрят, как он это делает. После паузы.

ГУСТАВ: Что это вы делаете?

РЕНЕ: Что?…Складываю одеяла… Люблю, чтобы складка была заглажена.

ГУСТАВ: Запишите в журнал, Фернан: «Вторник 16 августа. Рене уделяет особое внимание тщательному заглаживанию складок на одеялах. Проявление его женского начала».

РЕНЕ: (смеется) Нет, скорее это проявление моего военного начала. Обладатель стольких военных наград, каковым вы являетесь, знает, что у хорошего солдата и материальная часть в полном порядке. (Заканчивает складывать) Ну вот…Теплые и легкие… Как раз то, что надо…

ФЕРНАН: Замечательно.

РЕНЕ: Важно также избегать лишних тяжестей. Не забывайте: брать надо минимум. Каждому — по небольшому ранцу и плюс большой мешок, который мы понесем по очереди — Густав и я… Но в основном Густав.

ГУСТАВ: (Фернану) Ему так не хотелось идти, а теперь он все берет на себя, всем руководит.

РЕНЕ: Нет, я всё представляю на ваш суд.

ГУСТАВ: (показывает на бинокль) Мы одобряем. Вы видели?

РЕНЕ: Бинокль, очень хорошо.

ГУСТАВ: Вы об этом и не подумали, а? Хотите взглянуть?

Рене берет бинокль и смотрит в него.

РЕНЕ: О, да…Тополя… Сегодня утром я задавал себе кое-какие вопросы…

ФЕРНАН: Да?

РЕНЕ: А что, собственно, мы будем делать там, наверху?

Пауза.

ФЕРНАН: Отправление назначено на 18, все согласны?

РЕНЕ: Если всё пойдет, как задумано, то да.

ГУСТАВ: Погода? Есть у вас метеосводка?

РЕНЕ: Точных сведений пока нет.

ГУСТАВ: А в вашей ноге ничего такого не ощущаете?

РЕНЕ: Нет! Почему я должен чего-то там в ней ощущать?

ГУСТАВ: Нередко пожилые люди с приближением сырости начинают чувствовать ревматические боли.

ФЕРНАН: А у меня ощущение, что при дожде я чаще падаю в обморок.

ГУСТАВ: Правда? Со временем, может, привыкнете.

ФЕРНАН: Держите. (Дает бортовой журнал Густаву.) Если хотите, можете записать что-нибудь перед уходом.

ГУСТАВ: С удовольствием. А, так вы уже начали? Можно прочитать?

ФЕРНАН: Конечно, это ведь коллективный труд.

ГУСТАВ: (Он читает)»Вторник, 16 августа, 9 часов утра. Вопреки опасениям, которые внушает мне эта экспедиция, я радуюсь, что пойду с моими товарищами. Позволит ли мне физическое состояние добраться благополучно? Вся проблема — в этом. Честно говоря, я не в лучшей форме. Вот уже шесть месяцев, по крайней мере, как у меня нет эрекции, достойной этого имени. Это знак «.

РЕНЕ:…Это дневник, которому, стало быть, доверяют всё.

ФЕРНАН: Не начинать же с экивоков.

РЕНЕ: Разумеется, нет.

ГУСТАВ: Он прав… Это симптом.

РЕНЕ: Мы об этом уже говорили. Здесь не слишком-то много стимуляторов.

ГУСТАВ: (Серьезен и обеспокоен) Шесть месяцев!

РЕНЕ: Достойной этого имени, он отлично уточнил «достойной этого имени».

ФЕРНАН: А, между тем, я еще не старик!

ГУСТАВ: (Показывая на Фернана и на себя) Мы оба не старики! Но надо быть бдительными. Делать упражнения.

Густав встает и начинает заниматься гимнастикой.

ГУСТАВ: В здоровом теле — здоровый дух! Делайте, как я.

Двое других встают, Рене — с большой неохотой.

РЕНЕ: Вы, в самом деле, думаете, что это нужно?

ГУСТАВ: Необходимо… Мы проржавели, старина. Ну-ка, наклон — и коснуться пальцами носков…

Оба выполняют.

ГУСТАВ: Дышим глубоко.

Мгновение спустя Фернан падает в обморок.

ГУСТАВ: Нестрашно, продолжаем, он нас догонит!

Рене колеблется, потом поднимает Фернана и провожает к его стулу. Густав продолжает делать упражнения один и как нельзя лучше.

ФЕРНАН: Заходим с тыла, мой капитан…

РЕНЕ: Вы рискуете мышечной болью!

ГУСТАВ: (продолжая движения) Всё обрюзгло, всё дряблое.

ФЕРНАН:…Благодарю вас. Гимнастика, безусловно, мне необходима, но только надо делать очень неторопливо.

РЕНЕ: Да, вот так, сидя.

ГУСТАВ: (в полной форме) Аа… вы не правы… Я уже чувствую себя лучше!… Вскоре мы покорим высоту! Мы — мамлюки, господа, сабли наголо, курс — на тополя, головой поплатится каждый, кто посмеет… Увидите, как счастливы мы будем на этом холме. (Обращается к собаке:) Ну? Ты рада умотать отсюда? Глоток свежего воздуха никому не повредит! (Ласково треплет собаку, будто она живая). Она всех нас переживет!

РЕНЕ: Никто и не сомневается.

ГУСТАВ: А здорово ей будет наверху. Там ее настоящее место.

РЕНЕ: Надеюсь, вы не собираетесь ее туда оттащить?.

ГУСТАВ: И речи быть не может, чтобы мы отправились без собаки!

РЕНЕ:…Вы шутите, Густав, скажите, что шутите.

ФЕРНАН: Нет… он не шутит.

ГУСТАВ: А что, собственно, вы имеете против собак?

РЕНЕ: Ничего. Я против перетаскивания с места на место каменных скульптур весом под сто килограмм.

ГУСТАВ: Вы отказываетесь взять ее с нами только потому, что она — каменная?

РЕНЕ: Да, это единственная причина.

ГУСТАВ: Ладно, по крайней мере, вы не кривите душой!

РЕНЕ: Ваше поведение вне всякого анализа, Густав. Вы всерьез рассчитываете взять собаку с собой?

ГУСТАВ: Мы берем собаку!

РЕНЕ: (Фернану) Вы знали, что он хочет взять собаку?

ФЕРНАН: Я этого опасался…

ГУСТАВ: Мы берем собаку с собой!

РЕНЕ: Не оставляйте меня в одиночестве, Фернан. Скажите что-нибудь.

ФЕРНАН: Я часто вижу, как эта собака шевелится, следовательно, мне трудно будет встать на вашу сторону.

РЕНЕ: Но вы отдаете себе отчет в том, что транспортировка этой статуи чрезвычайно усложнит осуществление операции, да или нет?

ГУСТАВ: «Усложнит осуществление операции»… С каких это пор вас пугают сложности? Для нас все сложно, все. Утром — найти повод, чтобы подняться, — бесконечно сложнее, чем перенести эту скульптуру, место которой там, наверху, вместе с нами.

ФЕРНАН: Возможно, найдется какое-нибудь средство…

РЕНЕ: Нет, не найдется… Сдается мне, вы думаете, что она последует за нами своим ходом, так нет же, старина, опомнитесь, она — каменная.

ГУСТАВ: Вы упускаете самое главное, Рене. Для вас это — просто небольшая дружеская прогулка. А попробуйте представить, что мы — отряд! Отряд, миссия которого — эвакуация с этой террасы. Хорошенько подумайте об этом, Рене: мы собираемся осуществить побег!

РЕНЕ: В подобных случаях тем более избегают лишнего груза.

ФЕРНАН: А если поместить ее на доску с колесиками? Как пушку.

РЕНЕ: Кто же ее потянет?

ФЕРНАН: Густав! Это его собака.

ГУСТАВ: Ну да, отличная идея!

РЕНЕ: Бред какой-то!

ГУСТАВ: (Рене) Хотите, я вам кое-что скажу? У меня впечатление, что вы никогда в это не верили.

РЕНЕ: Да как в это вообще можно поверить?

ГУСТАВ: В вас не живет душа мамлюка.

РЕНЕ: А в вас? Какой из вас мамлюк? Вышли со мной на улицу, и при виде молоденькой девушки слегка кивнули ей головой, вот так, на расстоянии тридцати метров… без всякого шанса быть замеченным…

ГУСТАВ: Но именно так следует кивать в подобных случаях. (Фернану:) Он сам меня научил.

ФЕРНАН: Прошу вас, не берите меня в свидетели.

РЕНЕ: Вы просто спятили! Впрочем, вы и прежде были не в себе!

ГУСТАВ: Ненормально то, что вы доводите себя до такого состояния из-за собаки.

РЕНЕ: Собаки весом в сто килограмм и абсолютно недвижимой… Не-транс-пор-табель-ной!

ГУСТАВ: При малейшей трудности вы сразу отказываетесь.

РЕНЕ: Вы правы… Потому что мне никогда не хотелось уходить. Я разве что пытался чуть развеять скуку, но мне так и не удалось убедить себя, что эти тополя изменят мое существование. Мне очень жаль.

ФЕРНАН: Рене, прошу вас. Давайте немного поразмыслим. Какова наша ситуация? Я тяжело болен, у Густава не всё в порядке с головой, собака эта — тяжеленная, а идти надо далеко…

ГУСТАВ: Вы забыли сказать, что Рене — хромой, отчего ситуация лучше не становится.

ФЕРНАН: И вы хромаете. Вот таким образом. И что?… Всё это действительно непреодолимо? Что нам помешает попытаться, по крайней мере? Представляете физиономию Мадлен, когда она узнает?

ГУСТАВ: Вот-вот! А если еще у нее увести собачку, так и вовсе!

РЕНЕ: Я прекрасно знаю, что нас ждет там, наверху. Неприветливый холм, где дуют ветры; за холмом — ложбина, как две капли воды, похожая на ту, откуда мы пришли, а дальше, гораздо дальше, если повезет, мы найдем другую богадельню, такую же, как эта, которая, возможно, милостиво согласится нас принять…Нет… Вы правы, Густав, никудышный из меня мамлюк… Я забираю свое одеяло…

ГУСТАВ: Значит, отказываетесь?

РЕНЕ: Решительно.

ГУСТАВ: Бесповоротно? Бросаете отряд?

РЕНЕ: Я его покидаю.

ГУСТАВ: Я в вас разочарован…страшно разочарован.

РЕНЕ: Больше всего разочарована, должно быть, она.

Показывает на собаку. Рене собирается уйти.

ГУСТАВ: Уже уходите?

РЕНЕ: Да.

ГУСТАВ: У нас же общее собрание!

РЕНЕ: Мне кажется, собрание окончено.

ФЕРНАН: Стало быть, вопрос стоит: собака или вы.

РЕНЕ: Нет, я не иду в любом случае. Трудно было бы выразиться определенней.

ГУСТАВ: Прекрасно!

РЕНЕ: Желаю удачи и счастливого пути!

Рене уходит. Фернан и Густав остаются одни.

ГУСТАВ:…Собак он не любит, тополя не любит, этот тип ничего не любит.

Затемнение

СЦЕНА 6

Рене один на террасе. Он задумчиво подметает. Появляется Густав и некоторое время его разглядывает.

ГУСТАВ: Подметаете?

РЕНЕ: Да, так мне кажется.

ГУСТАВ: Вы правы. Надо чистить свое гнездышко.

Входит Фернан.

ГУСТАВ: А, Фернан. Неугодно ли присесть с нами. Благодаря Рене, терраса — как новенькая, так воспользуемся случаем!

ФЕРНАН: Я встретил Пенто. Знаете, чем он занимался?… Гимнастикой! Встретил меня высокомерно. Просто в упоении, оттого что жив, и морда кирпича просит. Как увидел меня, ускорил наклоны… и ну дышать… а потом и приседать…Мои шансы на выживание уменьшаются с каждой минутой…

ГУСТАВ: Сядьте, и вкусите… незапятнанность этой террасы.

Все трое сидят. Собака находится между Густавом и Рене.

ФЕРНАН: Известно вам, что Пенто бывший чемпион по велосипедному спорту?

ГУСТАВ: Велосипед — это школа выносливости…

ФЕРНАН: Это мой шанс.

Пауза.

ФЕРНАН: Я размышлял о способе устранить Пенто.

ГУСТАВ: Вы хотите устранить его физически?

ФЕРНАН: Да… Но мне необходима ваша помощь. Пенто имеет обыкновение тренироваться под другой террасой…

ГУСТАВ: Да.

ФЕРНАН: Видите чугунную раковину на ее краю?

ГУСТАВ: Вижу.

ФЕРНАН: Ее можно раскачать…И она бы «случайно» упадет на Пенто, пока он будет отжиматься. И всё шито-крыто.

ГУСТАВ: Но раковина — огромная!

ФЕРНАН: Потому-то и потребуется ваша помощь.

РЕНЕ: А сами вы не опасаетесь тяжелых предметов?

ФЕРНАН: (Густаву) Что вы на это скажете?

ГУСТАВ: Что я скажу, что я скажу… Я не против того, чтобы устранить Пенто…Хотя всегда может найтись какой-нибудь мелочный моралист, который сочтет этот поступок предосудительным… Но вы не боитесь, что Пенто быстро будет заменен? Должно быть, у них существует целая куча типов, родившихся 12 февраля.

ФЕРНАН: Их всех ждет та же судьба!

ГУСТАВ: Кончится тем, что нас раскроют.

ФЕРНАН: В таком случае мы соберем всех ветеранов, родившихся 12 февраля, вместе и покончим с ними разом.

ГУСТАВ: Это потребует серьезной организации.

ФЕРНАН:…Значит, нам ничего не остается, кроме как уйти. Все отправимся к моей сестре.

РЕНЕ: Мне казалось, что там жить невозможно.

ФЕРНАН: Да, но втроем мы сможем нейтрализовать ее мужа.

РЕНЕ: А, может, разумнее было бы отправить к вашей сестре одного Пенто?

ГУСТАВ: К сестре вашей ехать невозможно!

ФЕРНАН: Почему?

РЕНЕ: Чтобы ее не беспокоить?

ФЕРНАН: В конце концов, она ведь сестра мне, и потом речь идет о жизни и смерти.

ГУСТАВ: Говорю я вам, к сестре нельзя!

ФЕРНАН: Напротив, это превосходная идея.

РЕНЕ: Это далеко?

ГУСТАВ: Очень далеко!

ФЕРНАН: Да нет же! Вы ведь готовы были отправиться в Индокитай. Я напишу ей, чтобы предупредить.

ГУСТАВ: Мы не можем поехать к вашей сестре, Фернан!

ФЕРНАН: Хотел бы я знать, почему!

ГУСТАВ: Не можем и всё!

РЕНЕ: Да пустите же его к сестре, в конце концов…

ГУСТАВ: Нет!

ФЕРНАН: Почему же?

ГУСТАВ: Потому что она умерла!

ФЕРНАН: Умерла?

ГУСТАВ: Умерла.

ФЕРНАН: Когда?

ГУСТАВ: Месяц назад… Мне очень жаль.

ФЕРНАН: Могли бы мне сказать.

ГУСТАВ:…Я… Я собирался это сделать… а потом….

РЕНЕ: Простите меня, Фернан, но если бы вы читали свою почту…

ФЕРНАН: Дениза умерла.

ГУСТАВ: Я позаботился о похоронах, не беспокойтесь.

ФЕРНАН:…Благодарю.

ГУСТАВ: Думаю, что всё прошло хорошо. Не так-то легко было организовать всю церемонию на расстоянии…

ФЕРНАН: Вот как?

ГУСТАВ: Тем более, что у меня с вашей семьей были разногласия относительно надгробной надписи. Муженек ее предлагал «Нашей дорогой и любимой Денизе»…Нескладно! Какое-то речевое излишество: если она дорогая, стало быть, и любимая, не так ли?

ФЕРНАН: Разумеется…

ГУСТАВ: А, вы со мной согласны! Значит, нет смысла и доказывать. Я предложил: «Нашей обожаемой Денизе», точка! Я — сторонник строгого стиля! Ну, так он и слышать не захотел!

ФЕРНАН: Я же говорил вам, что он кретин.

ГУСТАВ: В семейке вашей у всех характеры — не дай бог!

РЕНЕ: И что же в результате написано на могиле его сестры?

ГУСТАВ: Не знаю, я со всеми переругался.

ФЕРНАН: Само собой разумеется.

ГУСТАВ: Кстати, хотя сейчас и не совсем подходящий момент, но вы мне должны кое-какие деньги…Пришлось раскошелиться…

ФЕРНАН: Да, вы мне скажете, да, да… Значит, Дениза умерла.

ГУСТАВ: Увы…

Молчание. Фернан берет бортовой журнал и протягивает Рене.

ФЕРНАН: Наверное, надо занести это в журнал… Смотрите-ка, Рене, вы еще ни строчки здесь не записали.

РЕНЕ: Да мне как-то не казалось необходимым.

ГУСТАВ: Мы все оставили записи…

РЕНЕ: (показывает на собаку) Даже она?

ГУСТАВ: Знаю, что вас это уже не касается, но, может быть, хотите познакомиться с тем, что содержится в журнале?

РЕНЕ: (читает)»18 августа. Рискуя предать Фернана, и так уже подранка, смертоносному безумию Мадлен, один из членов отряда оставил нас за несколько часов до выступления, проявив, таким образом, трусость и став изменником. Эта постыдная слабость духа сорвала весь проект. Следует ли нам рассмотреть возможность этой героической экспедиции втроем? Весь вопрос — в этом…» У вас есть карандаш?

ГУСТАВ: Держите.

Рене пишет, потом отдает журнал Густаву.

ФЕРНАН: Что он записал?

ГУСТАВ: (читает)»18 августа. В гробу я вас видел…»

ФЕРНАН: Этого следовало ожидать.

Пауза.

ГУСТАВ: Смотрите, смотрите, как красиво!

РЕНЕ: Что?

ГУСТАВ: Птицы в небе, летят клином.

ФЕРНАН: Перелетные.

РЕНЕ: Рано они в этом году.

ГУСТАВ: Это утки.

ФЕРНАН: Да, гуси.

РЕНЕ: Я не очень хорошо вижу. У вас случайно бинокль не с собой?

ГУСТАВ: Нет.

ФЕРНАН: А знаете, почему они летят клином?

РЕНЕ: Нет.

ФЕРНАН: Первый рассекает воздух и облегчает полет остальным: они меньше устают. В течение всего полета они поочередно встают во главу каравана.

Фернан встает и вытягивает руки наподобие крыльев. Густав делает то же, занимая место перед Фернаном.

РЕНЕ: В самом деле?

ФЕРНАН: Да… это гуси.

ГУСТАВ: Или утки.

ФЕРНАН: Они летят на юг. Будут производить потомство.

ГУСТАВ: Какая разнузданность!

Рене тоже встает рядом с Фернаном и Густавом. Теперь они образуют клин.

РЕНЕ:… Я их не вижу.

ГУСТАВ: Они как раз над тополями.

РЕНЕ: Я их потерял!

ФЕРНАН: Вы видите тополя, видите?

ГУСТАВ: Ну, так как раз над ними.

РЕНЕ: Увидел! Вон они полетели!

Теперь и троица готова «взлететь».

В это время каменная собака медленно поворачивает голову по направлению к тополям.

Затемнение

Content

Сиблейрас Жеральд Ветер шумит в тополях

ЖЕРАЛЬД СИБЛЕЙРАС ВЕТЕР ШУМИТ В ТОПОЛЯХ

СЦЕНА 1

СЦЕНА 2

СЦЕНА 3

СЦЕНА 4

СЦЕНА 5

СЦЕНА 6