На острове нелетная погода

Часть 1

КРЫЛАТЫЙ ДЕЛЬФИН

Глава первая

ВСТРЕЧА С «ДЕЛЬФИНОМ»

Неизвестный разведывательный самолет почти каждый день курсирует вдоль нашей границы в нейтральной зоне над международными водами. Установлено, что на его борту новейшая радиолокационная аппаратура, с помощью которой он имеет возможность вести наблюдение за работой наших военных объектов. Когда он подходит к границе особенно близко, навстречу ему вылетают наши перехватчики. Разведчик разворачивается и улетает. Нам запрещено подходить к нему на дистанцию действия бортового оружия, был случай, когда перехватчик с соседнего аэродрома, приблизившийся к разведчику, упал в океан. Найти его не удалось, и причина гибели летчика осталась невыясненной. Может быть, его сбил разведчик, а может, что-то случилось иное.

Недавно на предварительной подготовке к полетам между нами, молодыми летчиками-инженерами, зашел горячий спор о том, как отучить этого шпиона заглядывать в чужие окна. «Надо установить барражирование истребителей», — предлагали одни. «Надо отгонять его, имитируя атаки», — говорили некоторые. «Надо поднимать наш самолет с системой помех и забивать его аппаратуру», настаивали остальные.

Надо, надо, надо! Но все эти прожекты имеют существенные недостатки. Ни один из них использовать нельзя. Барражировать — это значит установить дежурство в небе. Бесцельно часами утюжить воздух, жечь топливо, изматывать силы летчиков. А разведчик станет летать чуть дальше, чуть левее или правее от района барражирования. Запас топлива у него на добрый десяток часов. Отгонять, имитируя атаку, тоже нельзя: ложную атаку он может принять за нападение, а это — инцидент. Что же касается создания радиотехнических помех, то это палка о двух концах: помехи в такой же степени будут мешать и нашим летчикам.

Командир полка полковник Мельников спокойно и равнодушно слушал наш спор, а когда мы высказались и затихли, он неторопливо окинул всех взглядом и сказал спокойно, но внушительно:

— Я верю: вы храбрые летчики. Но если кто из вас нарушит мои указания, подойдет к разведчику на выстрел, такого летчика я потом не подпущу на пушечный выстрел к истребителю. Уразумели?

И все же, когда мы вышли на перерыв, Юрка Лаптев, мой однокашник и друг, весело подмигнул мне.

— Раз говорят нельзя, — значит, в этом есть что-то интересное.

Юрка — парень бесшабашный. Он и в училище выкидывал сногсшибательные номера и однажды за это чуть не распрощался с небом. Была у него слабость — девушки.

В 1968 году, незадолго до окончания училища, когда мы чувствовали себя уже летчиками, он ушел в самовольную отлучку. Возвращался в казарму последним, почти пустым автобусом в превосходном настроении, мурлыкая под нос песенку о девушке с голубыми глазами. Вдруг на одной из остановок в автобус вошел майор Потиха, комендант училища, исключительно педантичный и суровый человек. Прибыл он к нам недавно, но уже проявил себя на комендантском поприще, заполнив пустовавшую ранее гауптвахту арестованными.

В училище у нас и до него был строгий порядок. Внешнему виду курсантов, строевой выправке, отданию чести придавалось большое значение. А Потиха, ко всему, установил, чтобы внутри «коробочки» — так мы называли плац между зданиями училища, расположенными квадратом, — курсанты ходили только строевым шагом. Кто нарушал это правило, получал самое строгое взыскание. А с майором Потихой лучше было не встречаться: он всегда мог отыскать изъян во внешнем виде и либо отчитать, либо отправить к дежурному по училищу на работы, а то и похуже — на гауптвахту.

И вот этот майор Потиха вошел в автобус и сразу же уставился на Юрку своими черными глазами, у Юрки похолодело в груди, рука сама собой потянулась было к расстегнутому воротничку. Но он тут же овладел собою, понимая, что ни в коем случае нельзя выказывать замешательства.

Он смекнул, что надо выдать себя за курсанта-отпускника из другого училища. Сделав равнодушный вид, он отвернулся к окну, продолжая мурлыкать песенку.

Потиха долго не отрывал от него вначале сурового, а потом любопытного взгляда.

Шофер объявил остановку: «Училище!» Здесь Потиха должен был сойти, а Юрка решил проехать еще одну остановку и потом вернуться.

— Товарищ курсант, — раздался над его ухом властный голос, — прошу сойти со мной!

Юрка ожидал этого.

— Зачем? — с улыбкой повернулся он к Потихе. — Уже первый час ночи, это последний автобус… Мне потом нечем будет добираться домой.

Шофер переключил скорость, но майор подал ему знак подождать.

— Мы вас доставим, — тоже улыбнулся Потиха.

Юрка соображал. Препирательство могло привести к тому, что майор доставит его прямо в комендатуру, тогда будет хуже. Майору же, видимо, неудобно проверять документы в автобусе. Это и Юрке не на руку.

— Вы отказываетесь сойти со мной? — снова спросил майор.

— Почему? — наивно удивился Юрка. — Если я могу вам быть в чем-нибудь полезен, пожалуйста.

Он встал и вышел вслед за майором. Автобус тронулся.

— Откуда в такой поздний час? — спросил майор насмешливо и сурово.

— Само собой, от девушки, — бесцеремонно ответил Юрка.

— А увольнительная?

— Я в отпуске. Из Качинского училища.

— И давно прибыли в наш город?

— Не только в ваш. Это и мой город. Я здесь родился, — солгал Юрка, соображая, как быть дальше. — Я живу… третья остановка отсюда, улица Гамарника, дом 35, квартира 40. Курсант Пантелеймонов. Заходите к нам в гости, будем рады. Отец у меня тоже был военным. — Юрка входил в раж и готов был рассказывать свою историю, пока майору не надоест слушать.

Но Потиха был не из простачков, которые верят на слово.

— Значит, уже встали на учет в комендатуре? Что ж, зайдемте к дежурному по училищу, позвоним туда, тогда я вас отпущу.

Юрка понял, что влип. О побеге нечего и думать: майор все время настороже.

«Коробочка» наша сообщалась с городом через небольшую проходную.

Потиха пропустил Юрку вперед.

— Этот со мной, — сказал он часовому.

Теперь, когда они вошли в «коробочку», Потиха ослабил бдительность. Он поверил, что курсант не из нашего училища: таких разгильдяев у нас не было. К тому же из «коробочки» он никуда не денется. И тут Юрка рванул к подъезду нашей казармы. Потиха понял свою оплошность, но решил, что курсант далеко не уйдет. И все же погоня началась в ту же минуту. На ноги были подняты все: дежурный по училищу, его помощник, патрули и посыльные.

Потиха увидел, где скрылся Юрка, и устремился за ним. На первом этаже стоял дневальный. Майор к нему:

— Где курсант?

— Видел, товарищ майор, — вытянулся в струнку дневальный. — Побежал выше.

Дневальный на втором этаже сообщил то же, что и первый. На третьем этаже произошла заминка. Дневальный, то ли не захотел выдавать Юрку, то ли на самом деле не видел его, доложил, что на лестничной площадке никто не появлялся.

Потиха смекнул, что кто-то — либо дневальный второго этажа, либо третьего — лжет. Поиски начались сразу же на обоих этажах.

А Юрка тем временем, тяжело дыша, сбрасывал с себя обмундирование. Наши койки стояли рядом, и, услышав торопливую возню, я проснулся. Спросил, что случилось. Юрка в двух словах рассказал о своем приключении, кое-как сложил обмундирование — и под одеяло.

Майор возглавлял поиски на третьем этаже. Наметанным глазом окинув койки и тумбочки с ровными квадратами сложенного обмундирования, он стремительно обошел свободные комнаты и убедился, что нарушителя там нет. Не нашел его и дежурный по училищу на втором этаже. Обе поисковые группы объединились и поднялись к нам на четвертый.

В нашей казарме, широкой и длинной, помимо курсантов-выпускников, размещалась только что сформированная рота из новичков, лишь два дня назад обмундированных. Они располагались по одну сторону казармы, мы по другую. Нас разъединял проход.

— Это, несомненно, от них, — донесся до меня голос майора. — У нас таких разболтанных нет.

И тут мой взгляд упал на кое-как сложенное Юркино обмундирование. Оно сразу выдаст его. Надо как-то выручать друга, пока Потиха не вошел в казарму и не включил свет. Я встал, схватил Юркины брюки, натянул их на себя, гимнастерку положил на свою тумбочку, а свое обмундирование — на его.

Вспыхнул яркий свет. Я натянул сапоги и нарочито сонной походкой отправился в туалет. Дежурный уставился было на меня, но Потиха не задержал даже взгляда: спутать меня с Юркой он никак не мог: я черноволосый и худощавый, а Юрка белокурый и полный, как колобок.

Поиски в нашей казарме затянулись. В роте у новичков оказалось несколько свободных коек. Дежурный по роте стал сбивчиво объяснять, сколько курсантов и где находятся в наряде. Потиха потребовал рапортичку, в которой все было расписано, и выявил одного самовольщика.

На другой день Лаптев как ни в чем не бывало рассказывал однокурсникам о своем ночном приключении. А спустя еще два дня его вызвал начальник училища — генерал. В кабинете сидел майор Потиха.

— Вы знакомы? — выслушав рапорт Юрки, спросил генерал, кивнув на Потиху.

— Так точно! — Лаптев не моргнул глазом. — Комендант нашего училища майор Потиха.

— Это вы три дня назад сбежали от него? — генерал смотрел в Юркины глаза пристально и весело.

— Так точно! — бодро отчеканил Юрка.

Потиха побледнел от такой наглости, а в серых глазах генерала блеснули смешинки. Он помолчал, а потом заговорил назидательно и, как утверждал Юрка, даже ласково:

— За самовольную отлучку вы заслуживаете отчисления из училища. Недисциплинированных летчиков нам не надо. Но, — генерал снова помолчал, мне понравилась в вас одна черта, без которой нет летчика. Находчивость.

— Это дерзость, товарищ генерал! — Черные глаза Потихи горели негодованием.

— Может быть, и дерзость, — спокойно согласился генерал. — Без дерзости тоже нет летчика. Эскадрилья, в которой я служил, в первый день войны не потеряла ни одного самолета. А базировались мы у самой границы. И думаете, почему? Потому что один наш летчик накануне проявил дерзость сбил заблудившегося фашистского разведчика. Так мы и узнали о готовящемся нападении и приняли необходимые меры. Так-то… А за самовольную отлучку, дружок, — генерал повернулся к Юрке, — я вас накажу. На первый раз — трое суток ареста. На раздумья. А в другой раз, я обещаю майору, отчислю из училища. Несмотря на то, что вы мне нравитесь… и на носу государственные экзамены…

Так Юрка отделался легким испугом.

И вот он снова что-то задумал.

— Эх, если бы командиром полка был не полковник Мельников, а наш генерал, — вздохнув, многозначительно сказал Лаптев и подмигнул мне: — Он благословил бы нас на дерзкий поступок…

И Юрка изложил свой план. Когда вылетим на задание и обнаружим разведчика, один из нас пойдет выше, параллельным с ним курсом, чтобы отвлечь внимание, а другой в это время на малой высоте устремится к нему.

Юркин план мне понравился. Мы бросили жребий. Подходить к разведчику выпало мне.

Мы летим рядом, крыло в крыло, чтобы на индикаторе радиолокационной станции разведчика была одна засветка. Пусть летчики принимают нас за бомбардировщик или другой крупный самолет.

Разведчик идет параллельным курсом вдоль границы, выше нас, километрах в двадцати. Но мы не торопимся, чтобы летчики немного привыкли к нам, успокоились. Засветка наша их, несомненно, заинтересует. Пусть ломают голову, что это за самолет и с какой целью бороздит здесь небо. Пусть тщетно ловят частоту работы наших радиолокационных прицелов.

День ясный, спокойный. Под нами океан, синий, безмолвный, без конца и края. Видны мелкие барашки волн, неторопливо бегущих к далекому берегу. Словно их оттуда манит земля. Земля! Древнегреческий герой Антей черпал в ней свою силу. Мы, летчики, подобны тому Антею: когда летим над землей, чувствуем себя спокойно и уверенно. Если что случится с самолетом, можно сесть или катапультироваться, земля примет. Здесь же, над океаном, смертельная бездна. Холод воды проникает, кажется, даже сюда, в кабину истребителя. Откажи двигатель — и на спасение рассчитывать трудно. Даже если удастся катапультироваться. Легче найти иголку в стоге сена, чем человека в океане. Мы с Юркой идем на большой риск. Оправдан ли он? Может, пока не поздно, вернуться? Стоит только сказать Юрке по радио. Тем более на этот счет есть строгое указание командира полка. За такие штучки он по головке не погладит. Но если мы откажемся от задуманного, вернемся домой, в другой раз такой возможности может и не быть, мы не увидим шпионский самолет, не будем знать, что он представляет собой, его летные и боевые характеристики. А может быть, завтра нам придется скрестить с ним свое оружие.

Накануне я хорошо продумал, как и что надлежит делать. Надо выявить систему защиты разведчика, перехитрить его. Стоит только подойти к нему.

…Лаптев качнул крыльями — мы соблюдаем режим радиомолчания, разведчик ничего не должен знать — и стал набирать высоту, а я резко пошел на снижение и на сближение с неизвестным самолетом. Удастся ли наш трюк?

Юрка и разведчик шли прежним курсом. Я удалялся от своего напарника. Слева вверху на фоне голубого неба сверкнул серебристый зайчик. Разведчик. Включаю форсаж, и мой истребитель несется к цели. Расстояние быстро сокращается. Разведчик, кажется, заметил меня и стал разворачиваться, чтобы отдалиться от нашей границы. Но поздно, я уже под ним. Рывком беру ручку управления на себя, и истребитель, словно разгоряченный конь, делает рывок и возносит меня ввысь.

До этого я видел иностранные самолеты только на фотографиях да в киножурналах, разведчика представлял себе несколько иначе: длинным, сигарообразным, как и все современные реактивные машины. Этот же был совсем другой: толстый, с виду неуклюжий, с четырьмя подвешенными к крыльям двигателями. Под фюзеляжем, в носовой части и в хвосте, выглядывали круглые, как лысые головы, радиолокационные антенны. Вместо государственного знака, обозначающего принадлежность самолета, нарисован дельфин. Для чего? Чтобы показать, что самолет занимается поисками косяков рыб? Кто этому поверит? А может, сравнивают свой самолет с дельфином для того, чтобы подчеркнуть свою оснащенность? В последнее время в печати публикуется много статей об этих морских животных. Некоторые ученые утверждают, что дельфины обладают поразительной способностью ориентироваться в пространстве и фиксировать положение живых целей с помощью ультразвуковых сигналов, частота которых колеблется от семисот пятидесяти герц до трехсот тысяч. Кое-кто за границей уже ведет поиски путей использования дельфинов в военных целях.

Что ж, у разведывательного самолета диапазон частот аппаратуры не меньший, чем у дельфина. Но посмотрим, чего он стоит!

Летчики, вероятно, немало были удивлены, увидев вынырнувший снизу, рядом с их самолетом, советский истребитель. Они резко отвернули в сторону, но я удержался рядом. Показал им большой палец — этот знак похвалы понятен всем. Но хвалил, разумеется, я не летчиков и не их самолет. Просто, чтобы успокоить шпионов. И правый летчик (я был справа) улыбнулся мне и тоже поднял большой палец. Он без гермошлема и без кислородной маски. Лицо немолодое, упитанное: такое ответственное задание молодым вряд ли доверят. Для шпионажа подбирают экипаж из опытных, не раз, видно, летавших вдоль нашей границы пилотов.

Затем я показал знаками, что их самолет тихоходный, неуклюжий, а свой похвалил, снова подняв большой палец. Пилот закивал головой. Я показал руками, что сейчас выполню фигуры высшего пилотажа. Не знаю, понял ли он меня, однако согласно кивнул.

Толкаю ручку управления от себя, и истребитель будто проваливается в яму. Разведчик остается где-то позади. Когда истребитель набирает достаточную скорость, ввожу его в петлю Нестерова. Иностранец проскакивает подо мной. Включаю радиолокационный прицел и захожу в заднюю полусферу разведчика. Экран прицела в сплошных засветках. Понять, которая из них от самолета, невозможно. Отворачиваю вправо. Экран чист. Еще раз влево. И снова густая рябь засветок. Едва выхожу из задней полусферы «дельфина», как засветки исчезают. Все ясно — система помех только в задней полусфере нешироким расходящимся лучом, откуда обычно атакуют истребители. Носовая и подфюзеляжные антенны — для других целей.

Настигаю разведчика и захожу теперь слева. Левый летчик, командир экипажа, тоже без маски и гермошлема. На большой лысой голове вижу наушники. Горбоносый, длиннолицый. Наблюдает за мной внимательно, недружелюбно. Чтобы развеять его подозрения, решаю выйти вперед и выполнить пару бочек. В это время в наушниках раздается команда штурмана наведения следовать на свой аэродром.

Круто отворачиваю влево и взглядом ищу Юрку. Его нигде не видно, но потом он внезапно появляется, и мы уходим.

На командном пункте, несомненно, нас засекли, поэтому и приказали вернуться. Будет теперь взбучка.

Но я ошибся. Команда следовать на аэродром была дана нам совсем по другой причине. О ней мы узнали на земле.

На самолетной стоянке никого, кроме нескольких техников, чьи машины находились в небе, не было. Ко мне подбежал Юрка, и мы вместе направились к стартовому командному пункту, где толпились летчики и техники.

— Что-то с самолетом Мельникова произошло. Кажется, отказало управление двигателем, — пояснил нам старший лейтенант Кочетков, Юркин сосед по комнате, спокойный, до флегматичности, летчик. — Сядет, — равнодушно заключил он, пуская в морозный воздух кольца папиросного дыма.

Все с напряжением вслушивались в доносившийся из репродуктора далекий голос Мельникова:

— Не помогает. Обороты прежние…

— Снижайтесь до двух тысяч, — скомандовал Макелян, командир третьей эскадрильи, руководивший полетами. — Видимо, катапультироваться надо, командир.

— Буду садиться. Обеспечь полосу, — спокойно, но властно приказал Мельников.

Посадить истребитель с отказавшим управлением двигателя — дело трудное и рискованное. При снижении произойдет разгон скорости. Надо точно рассчитать, где отсечь двигатель стоп-краном, то есть выключить его. Если произойдет недолет или перелет, исправить положение почти невозможно. А кругом сопки.

Мельникова все знают как опытнейшего летчика. Но бывает, бьются и асы.

Все, кто был на аэродроме, затаив дыхание, следили за опасной попыткой командира спасти непослушную машину. Мельников имел право катапультироваться. Но он не делает этого. И другой летчик на его месте, пожалуй, поступил бы так же. Самолет бросают в крайнем случае, когда нет ни одного шанса посадить его. А здесь есть. Правда, шанс очень незначительный.

Истребитель пронесся над аэродромом со звоном и свистом, как пущенная стрела, и исчез в сероватой морозной дымке.

— Как с топливом? — запросил Макелян.

— На пределе, — ответил Мельников. — Буду садиться.

Круг он сделал маленький и направил истребитель к взлетно-посадочной полосе. Даже невозмутимый Кочетков застыл с папиросой во рту, не отрывая взгляда от дальней приводной радиостанции, откуда стремительно несся истребитель. Посадить его мог только ас, человек, обладающий высоким летным искусством и железной выдержкой.

Обладает ли этими качествами Мельников? За четыре месяца пребывания в полку я убедился, что летает он превосходно, знал, что он участник Великой Отечественной войны, сбил в воздушных боях тринадцать фашистских самолетов, и все же волновался.

Истребитель рос на глазах. Донесся его свистящий гул и тут же оборвался. Кто-то вздохнул, и вздох этот был похож на стон. Я глянул в ту сторону и увидел бледное лицо инженера полка. Он переживает вдвойне: и за Мельникова — друга, с которым вместе воевали на фронте, и за то, что выпустил в полет неисправную машину.

Двигатель смолк слишком рано. Это поняли не только летчики, но и авиаспециалисты.

— Кончилось топливо, — высказал кто-то предположение.

Теперь истребитель «посыплется» вниз и ничем ему уже не помочь. Надо немедленно катапультироваться, пока есть высота.

Но Мельников не катапультировался, истребитель не «сыпался», а планировал прямо к посадочному знаку. Вот он опустил хвост, выровнялся и чиркнул колесами по бетону.

Испуг на лицах наблюдавших сменился восторгом.

Истребитель остановился на середине взлетно-посадочной полосы. Мельников вылез из кабины и направился по снегу напрямую к стартовому командному пункту.

Мы не расходились, поджидали его. Он подошел, раскрасневшийся, спокойный, будто ничего и не случилось, окинул нас взглядом и сказал обычно, ровно:

— Полеты окончены, можете идти отдыхать, — и стал подниматься по ступенькам стартового командного пункта.

Мы провожали его восторженным взглядом, пока он не скрылся за дверью. Да, это настоящий летчик, думал я. Какое самообладание, хладнокровие, мужество! Я завидовал ему и благодарил судьбу за то, что она послала мне такого командира.

Вечер. Мороз обжигает щеки и уши. Мы после ужина идем из столовой к нашему невзрачному гарнизонному клубу. Сегодня привезли не такой уж старый кинофильм «Тридцать три» — кинокомедию Юркиного вкуса. Между ведущим артистом фильма и Юркой большое сходство. Юрка такой же невысокий, коренастый, с круглым лицом и носом картошкой. Такой же энергичный и никогда не унывающий.

У кассы уже толпился народ. Кино у нас — главное развлечение. И хотя бывает, что одни и те же фильмы привозят по нескольку раз, мы смотрим их: все равно больше пойти некуда.

Из библиотеки вышел Геннадий, наш однокашник и друг, с кипой книг под мышкой.

— Ого! — присвистнул Юрка, пробегая взглядом по корешкам книг. — Быть тебе философом.

— Так надо ж, — смутился Геннадий. — Завтра политзанятия.

— И в кино не идешь? — удивился Юрка.

— А-а, — махнул рукой Геннадий. — Було б добрэ. — Геннадий украинец. Когда он волнуется или смущается, то почти полностью переходит на свой родной язык.

— Эх ты, женатик, — толкнул его в плечо Юрка. — Философией занялся. А знаешь, в чем философия супружества?

— Та иди ты. — Геннадий незлобиво оттолкнул Юрку и зашагал домой.

С Геннадием мы сдружились с первых дней пребывания в училище. Нас, абитуриентов, посылали на всевозможные работы: чистить картошку на кухне, посыпать песком дорожки, мыть туалетные комнаты… Всюду, где требовалась рабочая сила, карантинщики были незаменимы. Однажды на спортивной площадке мы рыли ямы. Палило солнце, старшина разрешил нам раздеться до пояса. Во время перерыва мы собрались у снарядов, каждый стал показывать, что умеет. До училища я занимался спортом и поэтому решил не отставать от других, показать, на что способен. Геннадий стоял в сторонке, смущенно поглядывая на нас. К нему подошел старшина.

— А ты почему не попробуешь? Снарядов боишься? — Он окинул взглядом Геннадия с ног до головы и хлопнул его по груди. — Парню восемнадцать лет, а грудь, как у старого… — старшина усмехнулся, — зайца. И ты думаешь стать летчиком-истребителем?

Геннадий покраснел, нахмурился. Действительно, телосложение у него было неважное: узкоплечий, худой и долговязый.

На следующий день, когда я пришел в спортивный городок, Геннадий был уже там. Он напрягался изо всех сил, стараясь забраться на турник. Завидев меня, отошел в сторону.

— Иди сюда, — позвал я. — Хочешь научиться?

Геннадий кивнул. Я стал с ним заниматься. А через год он превзошел меня на снарядах. И какая у него стала фигура! Откуда взялись плечи, грудь, бицепсы! Он научился хорошо играть в волейбол и вошел в сборную училища. Не одна пара девичьих глаз следила за ним, когда он участвовал в состязаниях. Однако из-за своей стеснительности держался он от девушек на расстоянии.

Летному делу Геннадий отдавался всецело, а там, где не хватало способностей, брал упорством и усидчивостью. Терпению его мог позавидовать каждый. Первое время у него не ладилось со взлетом и посадкой. У нас в группе было пять человек, и все, кроме него, летали самостоятельно. Инструктор стал подумывать, стоит ли возить его дальше, но Геннадий с еще большим упорством взялся за тренировки. Он не вылезал из кабины самолета, летал за пассажира с каждым курсантом. Мне было жаль его, и когда он летал со мной, я отдавал ему ручку управления, помогал пилотировать. В конце концов Геннадий взял и этот барьер.

Женился он сразу после окончания училища на красивой деревенской девушке, такой же застенчивой, как и он. От Дуси своей Геннадий без ума и держит ее чуть ли не взаперти, над чем постоянно подтрунивает Юрка…

Так за разговором мы подошли к кассе кино. Очередь была небольшая, но Лаптев стал искать приятелей, кто бы взял нам билеты. Вдруг взгляд его остановился на молоденькой смуглолицей нанайке. Юрка толкнул меня локтем, подмигнул многозначительно и тут же подошел к девушке.

— Извините, вы много билетов берете? — спросил он ласково.

— Один, — улыбнувшись, ответила ему девушка.

— Возьмите и мне… с приятелем. — Он сунул ей в руку деньги.

В кино Юрка сидел рядом с девушкой. Как только погас свет, он что-то шепнул ей. Девушка засмеялась. Потом они шушукались почти весь сеанс. Когда кино кончилось, Юрка протянул мне руку:

— До завтра. Думаю, ты один не заблудишься.

На его лице самодовольство: еще бы, так легко добился расположения симпатичной смуглянки. Но я знал, это ненадолго, такова Юркина натура, постоянства он не признает.

Люди из зала выходили веселые и беззаботные. А мне почему-то вспомнились наши дневные полеты. Всего несколько часов назад мы играли со смертью. Сейчас смеемся, развлекаемся, влюбляемся. А что ждет нас завтра?

Я неохотно побрел в свое холостяцкое общежитие.

ДЯТЛОВ

Я кружу в зоне, поджидая «противника». Воздух чист и крепок от мороза, на много километров вокруг видны убегающая к горизонту тайга, волнистые, как синие дюны, сопки; лишь самая высокая, Вулкан, островерхая, похожая на конус, выделяется среди них, как великан среди лилипутов. В хорошую погоду она служит нам маяком, но в плохую лучше быть от нее подальше. По названию сопки и наш военный городок именуют Вулканском.

На душе у меня легко и торжественно. Такое состояние я испытываю каждый раз, когда поднимаюсь ввысь. Нежная синь неба ласкает глаз и радует сердце, в голову лезут слова песни: «Небо, небо, небо…», будто их поет двигатель.

Небо. Как можно его не любить! Не зря про него поется в песнях, не зря его назвали Пятым океаном. То синее и бездонное, без конца и края, то серое и непроглядное, затянутое облаками, то черное и безмолвное, усыпанное звездами. То тихое и ласковое, то гневное и беспощадное. Но я люблю его всяким.

Еще мальчишкой, лежа на песке или траве, я часами неотрывно наблюдал за тем, как чьи-то невидимые руки собирали на нем облака и строили из них белоснежные сказочные дворцы, к которым не поднимались даже птицы. И столько во всем было тогда для меня таинств и загадок!

Я хотел раскрыть эти таинства. Когда мне исполнилось восемнадцать, ни уговоры отца, ни слезы матери не поколебали моего решения поступить в летное училище. Четыре месяца назад я окончил его и вот уже нахожусь в боевом полку, учусь сложным полетам. Сегодня предстоит воздушный бой.

Моим «противником» будет Дятлов — старший лейтенант, командир нашего звена, низкорослый, широкоплечий, с гоголевским носом. Весь он будто вырублен из крепкого и сучковатого дерева: руки длинные с толстыми узловатыми пальцами, ноги короткие, как у медведя. Характер — твердый и невозмутимый. Мне предрекали у него в звене нелегкую жизнь, особенно после одной стычки…

Мы выполняли маршрутный полет. Дятлов шел впереди меня и ниже; я его не видел, но знал это из переговоров с командным пунктом. Внезапно под нами появились облака. Я за ориентировкой особенно не следил, надеясь на штурмана наведения: он приведет на аэродром. Но расчет командного пункта увлекся наведением другого перехватчика, предоставив меня самому себе. Правда, аэродром был где-то рядом, и я, чтобы не выдать своей оплошности и не отвлекать других от дела, решил пробить облака и визуально восстановить ориентировку — убедиться собственными глазами, где нахожусь.

Облака оказались не особенно толстыми. Я выскочил из них и увидел слева свой аэродром, а над головой у меня, под самой кромкой облаков, летел перехватчик. Это, несомненно, был Дятлов. Я обогнал его и отвернул вправо.

— Кто прошел подо мной? — раздался в наушниках строгий голос Дятлова. Я не ответил, ушел подальше, чтобы потеряться из поля зрения, а потом запросил разрешение на снижение. Мне дали «добро», и я как ни в чем не бывало стал строить заход на посадку. В небе помимо нас были другие самолеты, пусть попробует разобраться, кто прошел ниже.

Так думал я, но Дятлов был не из тех, кого можно легко провести.

Когда я вылез из самолета, он подошел ко мне, и мы вместе отправились в домик, где летчики ожидали своей очереди.

— Как слеталось? — спросил командир звена, пристально заглядывая в мои глаза. Я понял, что он догадывается, кто нарушил правила по безопасности полетов. Но доказательств у него никаких, а обвинить только по интуиции не рискнет: он из тех людей, которые зря слова не скажут. Будет думать об этом нарушении месяц, год, подозревать меня, но не упрекнет до тех пор, пока не появятся компрометирующие меня факты.

Я не торопился с ответом. А Дятлов уже думал об этом случае сосредоточенно, напряженно. Я решил освободить его от душевных мук.

— Это я пролетел под вами, — сказал я.

Дятлов не поднял головы.

— Я знал, — ответил он. — И думал, признаешься ты или нет.

— Только пусть останется это между нами, — попросил я его.

— Между нами? — Дятлов резко поднял голову и гневно сверкнул глазами. — А если бы ты в меня вмазал?..

На другой день командир эскадрильи майор Синицын дал мне такую взбучку, что я пожалел о своей откровенности. Майор устроил мне настоящие экзамены по штурманской подготовке, заставил решать задачи по самолетовождению, рисовать район полета. И я, конечно, пустил пузыри, засыпался. Комэск дал пять дней на подготовку к повторному зачету.

— И пока не изучишь, к самолету не подходи, — предупредил он.

А слов на ветер майор не бросает.

После нашей «задушевной» беседы подошел Дятлов и спросил, есть ли у меня учебник по самолетовождению. Решил проявить участие.

— Нет! — резко ответил я.

— Зайдешь ко мне на квартиру, я дам.

— Обойдусь!

— А я тебе не билет в кино предлагаю, — повысил тон Дятлов. — Ясно?

— Так точно! — Я щелкнул каблуками и демонстративно вытянулся в струнку: — Разрешите идти?

Он не ответил, круто повернулся и зашагал прочь.

Вот тогда мне и сказали, что Дятлов этого не простит.

Вечером я все же зашел на квартиру к своему КЗ — так мы иногда между собой величали командиров звеньев. Дятлов был дома один, за няньку. Он сидел посередине комнаты и что-то стругал, видимо, мастерил игрушку сыну, который терся около его ног, собирал стружки, прикладывал их друг к другу, оттопыривал губы и гудел, представляя то ли самолет, то ли машину.

Я рассмотрел, что делал Дятлов. Это были волк и журавль. Меня поразила тонкая, я бы сказал, искуснейшая работа. Потом я увидел на комоде ворону и лисицу, кота и повара, волка и ягненка. Комод, сервант, специальные полочки у стен были уставлены резными скульптурками.

— Ого! — не сдержал я восхищения. — Так сказать, полное собрание сочинений дедушки Крылова. Скульптурные иллюстрации.

— А у нас и Гагарин есть, — похвастался мальчики юркнул от отца в угол, где стояло что-то под покрывалом. Мальчик сдернул его, и я увидел белую мраморную статую. Да, это был Гагарин — высокий лоб, открытое простое лицо с обаятельной улыбкой…

— Еще не закончил, — пояснил Дятлов.

— Так вы, оказывается, не только летчик, а и скульптор!

— Занимаюсь понемногу…

— И куда вы думаете ее деть? — кивнул я на статую.

— Ты как Пал Палыч, отец нашей библиотекарши, — усмехнулся Дятлов. — Спросишь еще, сколько дадут за нее.

— Но не в квартире же ей стоять!

— Верно, не в квартире… Может быть, в клубе нашем поставим.

— В библиотеке бюст Чкалова… тоже ваша работа?

— Моя. — Дятлов снова усмехнулся. — Вот о нем Пал Палыч и спрашивал. Зашел как-то, увидел — и: «Батюшки, богатство-то какое. Поди тыщу — не менее стоит». Я ему говорю: «Может, и побольше». Разглядел он все, а потом попросил внука своего поучить. Говорит, мастак он на такие штучки. Внук — сын нашей библиотекарши, ему лет четырнадцать. Пусть, говорю, приходит, учится. И он приходил. А потом, когда я отдал бюст в библиотеку, дед в тот же вечер забрал мальчика. Я удивился: почему? А Пал Палыч: «Пустое дело!» И увел. Потом я выяснил, в чем дело. Когда Пал Палыч спросил у дочери, сколько мне «отвалили», она ответила, что ни копейки. Вот он и разочаровался в профессии скульптора. Так-то, брат, — многозначительно подмигнул Дятлов.

Ушел я от него без злости в душе. Через пять дней сдал экзамен и стал снова летать. Не было на него у меня обиды и теперь. Но все же червячок самолюбия сверлил мозг. «Посмотрим, какой ты в бою, — нашептывал он о Дятлове. — Это тебе не скульптурки выстругивать».

В победе я был почти уверен: я моложе, крепче физически, и в училище воздушные бои у меня получались превосходно.

Внизу показался самолет Дятлова. Он идет с набором высоты, ровно, уверенно. Ложусь на попутно-пересекающийся курс и одним движением ручки бросаю истребитель вниз. Дятлов выдерживает несколько секунд по прямой, но едва я начинаю выравнивать машину для атаки, он резко уходит вправо. Скорость моего истребителя намного больше. Я, чтобы не проскочить мимо Дятлова (тогда он останется у меня в хвосте, и песенка моя будет спета), тяну ручку управления на себя. Истребитель взмывает вверх, меня вдавливает в сиденье. Нет, я не проскочил, но и успеха не добился. За мной осталось преимущество по высоте.

А Дятлов, воспользовавшись тем, что я фюзеляжем и крыльями своего самолета временно закрыл его от наблюдения, дает крен влево и боевым разворотом стремится зайти мне в хвост. Вовремя разгадываю его замысел. Сваливаю истребитель на крыло и камнем несусь к нему. Он, чтобы не потерять скорость, вынужден из боевого разворота перейти в глубокий вираж. Мы носимся по окружности, как два метеора. У меня по-прежнему скорость больше, больше и радиус виража, но никак не могу добиться успеха. Иду на хитрость: выпускаю тормозные щитки. Но Дятлов — стреляный воробей. Он тоже разгадал мой замысел: едва скорость наших самолетов стала уравниваться, перешел на спираль. Я за ним. Мною овладел азарт охотника.

Дятлов набирает скорость. Что он задумал? Я начеку и готов упредить его маневр. Одновременно стараюсь не упустить момент и поймать его самолет в прицельное кольцо.

Витки спирали все увеличиваются в диаметре: Дятлов «отпускает пружину». Вдруг он выравнивает машину и взмывает вверх. И снова глубокий вираж, потом — набор высоты. Нет, и на этот раз я не даю ему возможности оторваться. Мой истребитель будто на привязи. Выше и выше…

Истребитель начинает плохо слушаться рулей, на большой высоте воздух очень разрежен. А Дятлов все набирает высоту. Я до отказа послал вперед рычаг управления оборотами двигателя. Истребитель дрожит от напряжения. Скоро силы его истощатся, и он пойдет только по горизонту. Что задумал Дятлов? Надо сорвать его замысел, навязать ему свою волю. Чуть увеличить крен и уменьшить радиус спирали, а потом можно выравнивать машину. Истребитель Дятлова сам попадет в прицел. Пусть на секунду, этого вполне хватит, чтобы нажать на кнопку фотопулемета.

Увеличиваю перегрузку. Но что это?! Истребитель вдруг заскользил вниз, не слушаясь рулей. Чтобы не сорваться в штопор, я отдаю ручку от себя и вывожу машину из крена. Наконец она снова, хотя и вяло, слушается меня. Ищу взглядом истребитель Дятлова. Его нигде нет. Неужели он успел зайти мне в хвост?

Бросаю истребитель вниз, вправо. Но поздно: Дятлов великолепным боевым разворотом выходит из атаки. Нескольких секунд ему хватило, чтобы решить исход боя.

От обиды я закусил губу. Устремляюсь вслед за Дятловым. У него теперь преимущество и в высоте и в скорости.

А что, если включить форсаж? Правда, по заданию не требуется. Но ведь это же бой, а в бою все методы хороши.

В училище нам часто напоминали о том, что нам, молодым летчикам, предстоит многое сделать в обновлении тактики современного воздушного боя. Когда мне после окончания училища предложили остаться летчиком-инструктором, я наотрез отказался. О какой новой тактике может идти речь в училище, где человека впервые знакомят с самолетом, с небом? Курсанта надо научить управлять машиной, а настоящим военным летчиком он станет лишь в боевом полку, где инициатива, дерзость, творчество являются главными слагаемыми летного мастерства…

Включаю форсаж. Самолет вздрагивает, словно позади разорвался снаряд, и торопливо набирает скорость. Внимательно обшариваю небосвод взглядом. Вот и серебристая «птичка» — самолет Дятлова. Включенный на мгновение форсаж помог мне быстро настигнуть его. Ловлю «птичку» в кольцо прицела и нажимаю на гашетку.

На душе стало легче…

Из истребителя выхожу мокрый, по лицу, шее и спине скатываются капельки пота. Но и Дятлову не лучше: он идет ко мне, вытираясь платком.

— Лучше поздно, чем никогда, — бросает он с усмешкой.

ИННА

В субботу на построении командир полка объявил, что вечером состоится коллективная поездка в Нижнереченский театр. Наш Вулканск расположен от города в сорока километрах, и бываем мы там нечасто.

— Поедем? — спросил я Геннадия.

— Надо с жинкой посоветоваться, — ответил Геннадий, почесав затылок, словно перед ним была трудноразрешимая задача. — Та вот еще, — хлопнул он рукой по учебнику, с которым не расставался ни дома, ни на службе, — к занятиям надо готовиться…

— Ну как хочешь, а мы с Юркой поедем, — сказал я и пошел разыскивать Лаптева. Геннадий поплелся следом.

Юрку мы отыскали в классе тактики.

— Едем? — спросил я.

— Что за вопрос, — ответил он. — Только вот беда — смуглянке я обещал сегодня прийти.

— Пригласи ее, — посоветовал я.

— Оно, конечно, можно, — чмокнул Юрка толстыми губами. — Но там и без нее девочки будут… Ничего, не обидится, — наконец решил он. — Ты Инну пригласишь?

— Разумеется.

С Инной я познакомился в Нижнереченске, когда ехал к месту своего назначения. Мы вместе летели из Москвы. Но обратил на нее внимание я еще в Домодедовском аэропорту, во время регистрации билетов. Девушку провожал мужчина лет тридцати пяти в модном пальто и черной каракулевой папахе. Он ни на минуту не покидал ее и был чрезмерно внимателен и услужлив. Мне она сразу понравилась: лицо симпатичное, серьезное, большие серые глаза, умные, с небольшой грустинкой.

В самолете мы оказались в разных салонах. Я несколько раз поднимался со своего места, проходил мимо нее в надежде завязать разговор, но девушка либо спала, либо о чем-то думала, закрыв глаза. На коленях у нее лежал журнал «Советская медицина», и я заключил, что она молодой врач, недавно закончила медицинский институт и летит на Дальний Восток по назначению.

Остановившись около пилотской кабины, я закурил и стал наблюдать за незнакомкой. У нее были густые темно-русые волосы, прямой тонкий нос, лицо чуть бледноватое с едва заметной ямочкой около губ. Одета она была не броско, но со вкусом: белоснежная кашмилоновая кофта, черная юбочка и белые с высокими голенищами сапожки; шубка и шапочка у нее тоже были белые, она оставила их в гардеробе.

В Хабаровском аэропорту, пока я получал свой чемодан, симпатичная незнакомка куда-то исчезла Я не надеялся больше встретиться с ней. Но в Нижнереченске, на остановке такси, обернувшись на голос «Вы последний?», я снова увидел ее.

— Да, — ответил я, обрадовавшись. — Вы можете поехать со мной, быстро сообразил я пригласить ее. — Ведь вам до гостиницы?

Она удивленно и несколько холодно посмотрела на меня. О том, что ей надо именно в гостиницу, не трудно было догадаться: будь у нее в городе знакомые или родственники, они непременно встретили бы ее.

Девушка не ответила. Но когда подошло такси, она взялась за чемоданы. Я помог ей уложить их в багажник.

Дорогой после некоторого молчания она спросила:

— Почему вы решили, что я еду в гостиницу?

— У меня бабушка была цыганкой, — обернувшись, с улыбкой ответил я.

— Ну и что же? — В ее глазах не было больше холодности. Она посмотрела на меня с некоторым интересом.

— Да ничего. Наследственность. Или медицина отрицает способность человека угадывать судьбу людей?

— Вот как? — удивленно сказала она. — Что выскажете обо мне еще?

— Могу сказать, что вас хорошо встретят, будут уважать, но вы здесь не приживетесь. Дальневосточный климат не для вас.

Девушка усмехнулась:

— Вот теперь вы ошибаетесь. Либо из-за слабой наследственности, либо из-за того, что были неприлежным учеником у бабушки…

В гостинице мы заполнили листки прибывающих. Вечером ужинали в ресторане за одним столом. Утром она поехала в горздрав за назначением, а я, пожелав ей хорошо устроиться, — в Вулканск.

В первую же субботу после этого мы с Юркой разыскали ее. Инна устроилась работать в городской больнице, ей дали комнату.

Втроем мы бродили по городу, смотрели кино, а вечером пошли в Дом офицеров на танцы.

Наше знакомство продолжалось, но мир ее для меня был загадкой, такой же трудной и интересной, как когда-то небо. Чтобы разгадать небо, нужны были сила, упорство и дерзость, здесь же требовалось что-то другое. Рядом с Инной я чувствовал себя скованно и неуверенно: Инна красива, начитанна, хорошо разбирается в живописи и музыке. У меня же обо всем этом знания не выходят за пределы школьных. В военном же училище нас учили другому. Внешностью я тоже не выделяюсь: среднего роста, чернявый, что и позволило мне выдать себя за внука цыганки, хотя в роду нашем таковых не было. Мешало мне стать на равную ногу с ней и то обстоятельство, что Инна была старше меня на два года. Юрка не раз подтрунивал надо мной:

— Тоже мне перехватчик! Такая цель, такие идеальные условия, а он никак на рубеж атаки не выйдет. Поверь, чтобы добиться победы над девушкой, тоже нужна дерзость. Придется тебе провозные дать.

— Обойдусь без инструктора.

— После пожалеешь. Женщины любят смелых и напористых.

— Не ставь ты Инну в один ряд со своими знакомыми.

— Святая наивность, — усмехался Юрка. — Робость мужчины перед женщиной делает его ее рабом.

Юрка любит похвастаться своим опытом по этой части, щегольнуть фразой. Но я прощаю ему эту слабость: он хороший товарищ и насмешничает беззлобно.

Отъезд в театр был назначен на пять вечера. В половине пятого мы с Юркой зашли за Геннадием с Дусей. Они были уже в сборе. Дуся сияла, как перед венцом: она впервые ехала в театр. Геннадий же хмурился, молчал, а пока надевал шинель и закрывал на ключ дверь, не раз тяжело вздохнул. Наверное, жалеет о затраченном времени. Вот человек, прямо-таки фанатик. За что возьмется или что ему поручат — в лепешку расшибется, а добьется своего. И откуда у него такое упорство, такая старческая расчетливость? Ему, как и нам, двадцать три года, но в выходной мы никак не можем усидеть за учебником, он же просиживает часами.

На наши холостяцкие развлечения он смотрит неодобрительно, словно пора его юности давно миновала и холостяком он никогда не был.

К автобусу, который поджидал нас около клуба, мы пришли одними из первых. На задней скамейке сидели лишь старший лейтенант Кочетков да его ведомый лейтенант Винницкий. Мы с Юркой сели с ними рядом, а Геннадий с Дусей впереди нас.

Потом появился Дятлов со своей женой, такой же невысокой и угловатой, как и он сам, за ними — еще пара и еще. Автобус быстро заполнился. Свободной оставалась первая скамейка. На ней будет сидеть старший — майор Синицын.

Ровно в пять к автобусу подъехал командирский газик. Мельников вошел вовнутрь и окинул нас взглядом. На нем папаха, парадная, стального цвета, шинель, из-под которой видны темно-синие брюки с острыми, как ножи, складками. Несмотря на полноту, он выглядит подтянуто.

По внешнему виду командира можно было безошибочно заключить, что этот человек любит во всем чистоту, аккуратность, порядок. В первый день приезда мы обратили внимание на ровные, очищенные от снега и посыпанные песком дорожки. Вокруг штаба и казарм — покрашенная изгородь, всюду около дверей щетки для обуви. Такого у нас не было даже в училище.

Потом, когда мы увидели Мельникова, поняли, откуда это идет. Костюм на нем был без единой складочки, словно только что из ателье, лицо выбрито до синевы. Таким мы видели его всегда. Таким он стоял перед нами и теперь.

— Все в сборе? — спросил он.

— Синицына нет еще, — ответил за всех Дятлов.

Мельников глянул на часы.

— Начальство задерживается, — сказал он как-то равнодушно. Трудно было понять, осуждает он майора или оправдывает. Он остановил взгляд на первом сиденье и о чем-то задумался.

Кстати, к задумчивости полковника мы привыкли, как и к его отутюженному костюму. Иногда он так задумывался, что становился рассеянным. Рассказывали такой случай. Однажды Мельников после полетов сел в автобус (газик его был в ремонте). Сел на переднее сиденье и задумался. Рядом оставалось свободное место. Пришел комэск третьей, подполковник Макелян, и спросил:

— Разрешите сесть, товарищ полковник?

— Разрешаю, — ответил Мельников. — Доложите, как шасси.

Автобус задрожал от хохота. Летчики решили, что Мельников сострил. Но когда они увидели его недоуменный взгляд, поняли, в чем дело. Смех оборвался.

— Фу ты черт, — выругался Мельников, — совсем зарапортовался. Садись, садись, старина. — И он услужливо подвинулся к стенке.

Видимо, из-за рассеянности при всем его летном таланте и командирском авторитете он выше командира полка не дослужился. Правда, говорили, что рассеянным и задумчивым он стал лет десять назад, когда по его вине произошла катастрофа, но, как бы там ни было, летал он отменно. В небе и на КП, когда руководил полетами, рассеянным его никто не видел.

В автобусе воцарилась тишина. Все с интересом наблюдали за Мельниковым и чего-то ждали. Мне стало жаль командира, хотелось как-то оградить его от очередной оплошности. Но полковник не нуждался в моей помощи. Он поднял голову, еще раз глянул на часы и повернулся к шоферу. Я понял, какое решение он принял. В это время в автобус вошли Синицыны. Мельников пропустил их, не сказав ни слова, вышел.

Жена Синицына, круглолицая красивая брюнетка, извинилась за опоздание. Комэск сел с ней рядом молча. Лицо его было холодно и непроницаемо, и не потому, что испортил настроение полковник: такое выражение было присуще ему, как задумчивость Мельникову.

Синицына командир полка не особенно жалует, несмотря на то, что в их характерах много общего: оба немногословны, открыты, несколько суховаты, знают себе цену. Последнее, пожалуй, и лежало между ними водоразделом. Мельников отличный практик, но не особенно силен в теории. Синицын же наоборот, летает хуже, зато знаний у него — палата. Разборы полетов и постановка задач у нас — это сущие академические занятия. Поэтому не случайно какой-то остряк окрестил нашу эскадрилью академией.

Синицын махнул шоферу рукой, и автобус тронулся.

— Ты уверен, что Инна придет? — обернулся ко мне Геннадий. Он Инну еще не видел, а Юрка так расписал ее, что у него разгорелось любопытство.

Я пожал плечами. Если бы я был уверен в ней! Каждый раз, когда я ехал на свидание, я думал о том, что рано или поздно нашим встречам придет конец. У меня не выходил из памяти мужчина в каракулевой папахе, провожавший Инну в аэропорту. Разговора о нем мы не заводили: Инна не из тех, у кого легко все выведать…

К театру мы подъехали в начале седьмого. Инна должна прийти через двадцать минут. Мороз был невелик, и мы решили подождать ее у центрального входа. Но вскоре у Дуси стали мерзнуть ноги, и они с Геннадием ушли.

Юрка не пропускал взглядом ни одну хорошенькую женщину. В их адрес сыпались то комплименты, то убийственные остроты. И если бы те, к кому они относились, слышали, что он болтает, ему бы несдобровать.

Вот из автобуса вышла Инна. На ней, как и при первой нашей встрече, была белая нейлоновая шубка, белая шапочка и белые, на меху, сапожки.

Мы пошли ей навстречу.

— Здравствуйте, снегурочка. — Юрка первый протянул ей руку. — Вы все хорошеете? Дальневосточный климат вам на пользу.

— Вам тоже обижаться не следует: все поправляетесь, — ответила с улыбкой Инна.

— Откуда? Одни кости остались. — Юрка щелкнул ногтями по ровным белым зубам.

Мы вошли в вестибюль. Геннадий с Дусей поджидали нас. Я представил им Инну.

До начала спектакля оставалось полчаса, и мы отправились в буфет.

Геннадий с интересом рассматривал Инну. Несколько раз он переводил взгляд на Дусю, наверное, для сравнения. Пожалуй, Дуся была красивее: у нее черные с синеватым отливом глаза, такие же черные густые волосы, заплетенные в косы и уложенные на затылке валиком, тонкие, почти сросшиеся у переносицы брови. И все же, несмотря на красоту, ей не хватало той непосредственности, с которой держалась Инна.

Публика медленно заполняла зал. В основном это была молодежь. Юрка успел кого-то присмотреть и улизнул от нас.

— Пойду, закажу по телефону номер в гостинице, — сказал он.

Прозвенел звонок. Мы заняли свои места, а Лаптев все не появлялся. Дуся забеспокоилась.

— Вдруг он ненароком билет потерял и его не пускают? — высказала она свои предположения.

Инна мельком взглянула на меня, и по этому взгляду я понял, что она тоже догадалась, куда исчез Юрка.

— Ничего он не потерял, — сухо ответил Геннадий. Он досадовал на Дусину несообразительность. — Вон сколько свободных мест, сел где-нибудь сзади.

Я давно не был в театре: в училище нас редко пускали в увольнение, из Вулканска тоже не всегда вырвешься в город — то полеты, то дорогу заметет и чувствовал себя теперь особенно хорошо. Глядя на сцену (шла пьеса «Барабанщица»), я полностью ушел в мир героев спектакля. Порою мне казалось, что мы с Инной являемся непосредственными участниками событий, разыгрываемых актерами. Инну я ставил на место Нилы Снижко, советской разведчицы, и, когда отвлекался от сцены, задумывался, а как бы действительно поступила она, окажись в подобной ситуации? Наверное, так же, не посчиталась бы с личным благополучием, с любовью. Ведь поехала же она из Москвы сюда, в медвежий угол. У настоящего человека личное всегда на втором плане. Есть вещи более важные, чем личное счастье.

А я разве не пожертвовал бы своей любовью, если мне сейчас приказали бы вылететь на ответственное задание и, может быть, не вернуться?

Перед тем как зачислить нас в училище, с нами, будущими курсантами, беседовал начальник училища генерал Соколов, тот самый генерал, которому понравилась Юркина находчивость. Мы знали его еще до поступления в училище по книгам и газетам как героя. Каждое его слово было для нас откровением.

— Все вы, — говорил генерал, — решили стать летчиками-истребителями. А задумывались ли вы над тем, что представляет собой летная профессия, чего она требует от вас?.. Красивая форма, симпатия девушек, романтика… Ведь так думают некоторые из вас? Главное ли это? Конечно, нет. Главное: летчик — это человек, способный на самопожертвование. Да, да. Я не оговорился, способный на самопожертвование. Авиация потребует от вас многого: оставить в любое время семью или любимую, жить в жарком Туркестане или на Крайнем Севере, не спать, может быть, несколько ночей подряд — словом, делать все то, что вам прикажут. Полеты — тоже не прогулка, не развлечение. Полеты это труд, тяжелый и опасный. Огромные перегрузки, нервное напряжение, подчинение привычек и желаний разуму, приказу. Вы можете спросить: во имя чего такие лишения, что получите вы взамен? Я отвечаю: во имя самого дорогого — во имя жизни на земле. В ваших руках будет судьба соотечественников, а может быть, — всего человечества. Взамен же вы получите их любовь. Тем, кому этого мало, лучше в авиацию не идти.

Да, прав генерал. Служба наша не из легких. Но мы знаем, во имя чего живем в суровом, далеком краю, во имя чего поднимаемся в небо.

Инна сидела тихо, лицо ее спокойно. Нельзя было понять, нравится ей спектакль или нет. Мне даже показалось, что она думает о чем-то совсем ином.

Когда окончился спектакль и мы пошли в гардероб, Инна внимательно посмотрела на меня и неожиданно спросила:

— Тебе часто приходится летать?

— Когда как, — пожал я плечами.

— Не раскаиваешься, что избрал такую профессию?

— Разве я похож на кающегося? — На душе у меня стало особенно хорошо: я понял, что Инна думала о том же, о чем и я. Мир ее, загадочный и недоступный, впервые показался мне близким и родным. Если бы она заговорила о театре, игре актеров, я, наверное, изменил бы о ней мнение: не люблю людей, щеголяющих начитанностью, эрудицией, подчеркивающих свою образованность. Да и нужно ли болтать об искусстве? Достаточно того, что оно рождает новые мысли, делает человека возвышеннее, благороднее.

К нам подошел Лаптев.

— В гостинице мест нет, — сказал он мне, но так, чтобы слышала Инна.

— Вот и хорошо, — обрадовалась Дуся. — Веселее будет ехать обратно. Ты расскажешь нам что-нибудь смешное.

— Ничего не выйдет, — возразил Юрка. — Мы останемся здесь, даже если нам придется ночевать на улице. — Он подмигнул мне, и я понял, что места в гостинице есть.

Мы получили свою одежду, и Юрка заторопился.

— Меня там ждут, — кивнул он на дверь, обращаясь ко мне. — Буду по старому адресу. Понял? Квартира двадцать пять.

Это значило, что наш номер в гостинице двадцать пятый.

Инна простилась с Дусей и Геннадием.

— Поезжай и ты, — сказала она мне. — Я сяду на автобус и через пятнадцать минут буду дома.

— Я провожу тебя.

Она пожала плечами.

Мы шли по центральной улице. Над домами плыла большая круглая луна. Свет ее смешивался с электрическим и, дробясь в снежинках, золотыми блестками играл перед глазами. Искристая россыпь была повсюду: на крышах домов, на деревьях, на проводах и даже на сером асфальте. Она плавала в воздухе, будто кто-то сыпал ее перед нами. Легкий морозец приятно освежал лицо.

Улица была многолюдна и оживленна. Гуляли молодые и старые, у подъездов стояли парочки. Дыхание весны донеслось уже и до Нижнереченска, правда, пока еще слабое, но с каждым днем оно крепло и набирало силу.

— Наконец-то зима отступает, — сказала Инна, остановившись у подъезда своего дома. — Я никак не могу привыкнуть к здешним холодам. Помнишь, какой мороз встретил нас в день приезда? Это было пятого января… Я тогда так замерзла! Если бы не холод, мы и не познакомились бы. Я осталась бы ждать другое такси… — Она сделала паузу. — Правда, твои прогнозы заинтересовали меня. Ты тогда, кажется, предсказывал, что я здесь не приживусь, — она лукаво посмотрела на меня. — Теперь уже апрель.

«Инна вспомнила нашу встречу! — подумал я. — Значит, она для нее не какое-то мимолетное, ничего не значащее событие».

Я положил руки на ее плечи. Инна не отстранилась. В ее больших глазах вспыхнули огоньки. Тогда я обнял ее и привлек к себе. Кровь застучала у меня в висках…

Прав Юрка: дерзость нужна не только в бою. Но, как и в том полете с Дятловым, я не чувствовал уверенности. Инна опытнее меня в жизни, одно неверное слово, жест могут привести к отчуждению. А этого я не хотел. Инна нужна была мне, как небо, как полет.

— До завтра, — ласково сказала Инна. Глаза ее горели, волновали меня и дразнили.

— Ты оставляешь меня под открытым небом? — сказал я и почувствовал, как в горле моментально пересохло. — В такой мороз!

— Ты замерз? — Инна сделала шутливо-серьезное лицо и пощупала мои руки, затем лоб. — О-о! Да у тебя температура. Немедленно отправляйся в гостиницу. Выпей таблетку аспирина и — в постель. — Голос ее был насмешлив, но решителен.

— Но в гостинице нет мест.

— Есть. Я ведь тоже обладаю некоторыми телепатическими способностями. Хочешь скажу, какой у вас номер?

Юркин шифр был разгадан.

— Все равно аспирину я там сейчас нигде не достану.

— Замени холодным обтиранием. Еще полезнее. До завтра, если не полегчает, я пропишу тебе другое лекарство.

— Когда мне явиться на прием?

Инна немного подумала:

— Приходи к двенадцати.

Не очень многого я добился своей хитростью, но и поражения не чувствовал. Настроение было приподнятое, радостное.

Юрка спал в гостинице богатырским сном. Он не проснулся даже тогда, когда я преднамеренно грохнул сапогом об пол. А мне так хотелось поделиться с ним своим счастьем! Что поделаешь, его не всегда будила даже самая громогласная команда «Подъем!». Поэтому я бросил свою затею и лег.

Разбудило меня странное пыхтение и кряхтение, будто в комнате возились дюжие борцы. Я открыл глаза. Юрка, упершись головой в коврик, мял и без того свою бычью шею. Я выругался.

— Хватит дрыхнуть, — поднял Юрка свое кумачовое лицо. — Надо ночью спать, а не звезды считать.

— Иди к черту.

Он набрал в стакан воды, плеснул на меня:

— Холодная вода хорошо укрепляет нервы.

Спать больше не хотелось. Я встал.

— Давно бы так, — сказал Юрка. — Давай физзарядкой заниматься.

Он обхватил меня крепкими, как клещи, руками. Маленький, толстый, но упругий, он никак не давал взять себя в полную силу и теснил меня к кровати. Это ему удалось. Он напрягся и швырнул меня на матрац. Падая, я успел поймать его за голову, крутнул под себя. Мы свалились с кровати и покатились по ковру. В дверь забарабанили.

— Что тут у вас происходит? — Дежурная по гостинице пристально смотрела на нас. Мы рассмеялись.

— Это вот он виноват, — свалил на меня Юрка — Ночь гуляет, а днем не добудишься.

— А-а, — поняла дежурная. — А я уже хотела в комендатуру звонить.

Мы позавтракали и договорились, что встретимся в гостинице в три часа дня. Я приду с Инной, а Юрка со своей знакомой. Он сел в такси и укатил. Торопиться было некуда, в моем распоряжении имелся целый час, и я пошел пешком по тем улицам, по которым вчера бродил с Инной, перебирая в памяти наш разговор.

День выдался исключительный: тихий, солнечный, со слабым морозцем. Я шел неторопливо, мысленно представляя встречу с Инной. Теперь я не сомневался, что она любит меня. Ее интерес к моей профессии, беспокойство за мою судьбу, наконец, поцелуй убеждали меня в этом. Я чувствовал себя счастливее Тесея, покорившего гордую Антиопу, царицу амазонок. Ноги сами несли меня по ступенькам.

Вот и дом, в котором живет Инна. Ее комнатка на четвертом этаже. Поднимаюсь по лестнице и слышу, как учащенно бьется сердце. Где-то наверху отворилась дверь.

— Ты не заблудишься в нашем городе? — узнаю насмешливый голос Инны.

— Как-нибудь сориентируюсь, — ответил шутливо мужской голос.

Мои ноги словно пристыли к ступенькам. Мимо меня легкой походкой шагал вниз мужчина в каракулевой папахе. Лицо его сияло от счастья. На меня он даже не обратил внимания.

Все случилось так неожиданно, что я был просто ошеломлен.

До слуха моего явственно доносились удаляющиеся шаги. Скрипнула дверь наверху, затем хлопнула внизу, и все стихло… С минуту я стоял в растерянности, не зная, куда идти, вверх или вниз. Значит, этот мужчина в папахе, о котором я никогда у нее не спрашивал, но который всегда стоял между нами, здесь. Почему же она не сказала мне? А может быть, он приехал утром? Нет, поезда в Нижнереченск приходят только вечером. Знала, что он приедет, поэтому и не позволила мне вчера зайти к ней… Видимо, рано я пришел сегодня.

Я повернулся и зашагал прочь.

К трем часам возвратился в гостиницу. Юрки еще нет. Подхожу к книжному киоску и бесцельно рассматриваю книги. Из головы не выходит встреча на лестнице, в ушах звенит насмешливый голос Инны: «Ты не заблудишься в нашем городе?» Кто он ей? Кто бы ни был, во всяком случае, более близкий человек, чем я. А со мной она забавлялась, как с мальчишкой. Входная дверь распахнулась с треском: Юрка, как всегда, торопился.

— А где Инна? — спросил он, оглядывая вестибюль. — Э-э, да и вид у тебя кислый. Что случилось?

— Ничего особенного.

— Понятно. Я предупреждал тебя, — сказал Юрка. — Все они одинаковы. И все же без них было бы скучно. Не принимай близко к сердцу. Жизнь наша не так уж длинна, чтобы переживать из-за всякой чепухи. Едем со мной.

Мне было все равно, и я согласился.

Около гостиницы Юрку поджидало такси, в котором сидела, кутаясь в чернобурку, крашеная блондинка лет двадцати восьми.

— Мой друг Борис, — представил меня Юрка. — Летчик высшего класса. А это Люся, подруга дней моих суровых. — И, повернувшись к шоферу, скомандовал: — К «Северу».

Через пять минут такси остановилось у ресторана.

— Что мы будем здесь делать? — кокетливо спросила Люся.

— Да, что? — переспросил Юрка и тут же ответил: — Съедим вначале райское яблоко. Кстати, мы с ним еще не обедали, — кивнул он на меня. — А мне не есть никак нельзя: малокровие. Составьте нам, пожалуйста, компанию.

Люся не заставила себя упрашивать, первая поднялась с сиденья.

Почти все столы были свободны. Мы расположились в дальнем углу, в самом укромном местечке.

— Какое вино вы пьете? — спросил Юрка у Люси, протягивая ей меню. — Что будете заказывать?

Люся кокетливо пожала плечами.

— Отлично. Тогда позвольте распорядиться мне. Девушка! — позвал Юрка официантку. — Пишите: бутылку шампанского, три икры, триста конфет «Мишка на Вулкане»…

— Чего, чего? — Официантка недоуменно уставилась на Юрку.

— Простите, опечатка. «Мишек на Севере» триста, три шашлыка, лимон не забудьте и поставьте запятую.

— В следующий раз я вам не доверюсь, — погрозила ему Люся, когда официантка ушла.

— Точно, в следующий раз. А сегодня положитесь на меня.

Юрка болтал без умолку. Я не принимал участия в разговоре, но, чтобы не выдать своего настроения и не портить компанию, поддерживал Юркины тосты. Неужели Юрка прав: Инна такая же, как его Люся? Нет. Инна ни в чем не виновата. Кто для нее я? Случайный знакомый, и только. Она красива, образованна, он — человек ее круга. Доцент, а то и профессор… На что я надеялся?

Юрка был похож на ресторанного завсегдатая, на самом же деле за три года курсантской жизни я ни разу не видел его нетрезвым. Просто такой разбитной человек, которого куда ни посади, он всюду как дома.

Люся мне не нравилась. Я решил избавить Юрку от ее общества и предложил уйти, ссылаясь на службу.

— Соскучился по нашей дыре? — не понял Лаптев. — Или по Синицыну? Успеешь завтра выслушать его нравоучения. Поедем утром.

Спорить с Юркой, когда он заупрямится, бесполезно, да и настроение у меня было не такое, чтобы переубеждать его.

— Как хочешь. Жду тебя в гостинице…

Я простился и ушел. В номере, ожидая друга, прилег на диван и не заметил, как уснул. Утром, глянув на его пустую кровать, я забеспокоился: как бы не опоздал на автобус. В девять мы должны быть в Вулканске на построении, иначе не оберешься неприятностей.

Больше я спать не мог. Встал, сунул голову под кран с холодной водой. Решил освежиться и отправиться на поиски Юрки. Но только намылился, как дверь распахнулась, на пороге появился он сам. У меня отлегло от сердца. Я открыл кран до отказа.

Юрка хлопнул меня по спине тяжелой рукою.

— Поторапливайся, соня…

На улице ветер чуть ли не валил с ног, обжигал лицо. Небо затянуло облаками. Мы стояли на остановке и ждали автобуса на вокзал, чтобы там взять такси. Стояли довольно долго, ноги начали пристывать к сапогам.

Наконец подошел автобус. Он почти пуст. Мы почувствовали облегчение.

На привокзальной площади без труда нашли такси, но шофер, едва услышав про Вулканск, замахал руками:

— Ни за какие деньги. Чтоб зимовать там?

Мы упрашивали, грозили написать жалобу — не помогло!

— Чтоб ты радиатор заморозил, кот ленивый, — пожелал ему Юрка и потянул меня к другой, только что подъехавшей машине. — Сейчас мы уедем, только ты молчи.

Он спросил, свободна ли машина, и, получив утвердительный ответ, сел как в свою собственную. Я последовал его примеру.

— Поехали, — скомандовал Юрка. — По Речной.

«Волга» помчалась по центральной улице.

— На Невельской свернете направо.

— А теперь? — после поворота спросил шофер.

— А теперь прямо до Вулканска, — невозмутимо ответил Юрка.

Шофер затормозил и остановил машину.

— Да вы что, ребята, смеетесь? — умоляющим голосом сказал он. — Метель вот-вот начнется, как я оттуда вернусь?

— Метель будет во второй половине дня. — Юрка возразил так твердо, что даже я поверил ему. — Ты хорошо заработаешь. — Достав десятку, он втиснул ее в руку шофера. — Да оттуда возьмешь пассажиров. Жми только покрепче. Человек на боевое дежурство опаздывает, — кивнул он на меня.

Шофер включил скорость. И все же мы опоздали: личный состав уже выстроился на линейке. Майор Синицын проводил меня суровым взглядом. Наш командир эскадрильи не понравился мне с первой встречи: сухой и педантичный человек, кроме службы и полетов ничего не желающий знать. Знакомство со мной он начал с проверки, чему меня научили в училище и чему недоучили, сразу же предупредил, что порядки в эскадрилье жесткие, нарушения их он не потерпит. Читал нравоучения, будто первокласснику, впервые пришедшему в школу. Я тогда пожалел, что пренебрег советами и не попросился в третью эскадрилью, которой командует подполковник Макелян.

От Макеляна никто не слышал грубого слова, окрика. С летчиками он живет душа в душу, наказывает редко, предоставив право решать дисциплинарные вопросы своему заместителю и командирам звеньев. С офицерами и солдатами он разговаривает по-товарищески, поэтому подчиненные делятся с ним самыми сокровенными тайнами. Макелян умеет хранить их. В своем кругу летчики называют его Седым за серебристые волосы. Поседел он рано, лет двадцати восьми, и все в полку знали почему.

Однажды, когда Макелян был еще инструктором в училище, к нему на аэродром пришел восьмилетний сынишка и стал просить, чтобы отец покатал его. Макелян должен был лететь на учебном самолете. Посадил он сына в заднюю кабину и стал кружить над полем, где работали женщины. Те озорно помахали ему платками: давай, мол, к нам. Заиграла кровь в Макеляне, пороховым зарядом вспыхнул его южный темперамент. Забыв про все на свете строгий приказ, запрещающий пилотаж на малой высоте, то, что в задней кабине находится сын, не пристегнутый ремнями, — он перевел самолет в крутое снижение. Разогнав машину, у самой земли сделал одну бочку, другую. И вдруг вспомнил про сына. Сердце у него замерло… Обернулся — в кабине пусто. Он сразу пошел на посадку, тут же, в поле. Сел, выключил мотор и, не зная, куда бежать, где искать сына, дрожащими ногами ступил на землю. В это время сын вылез из кабины и как ни в чем не бывало спросил: «Что, пап, прилетели?»

Оказалось, когда отец стал бочки крутить, сын согнулся в три погибели, уцепился ручонками за сиденье и не поднимал головы от страха, пока отец не выключил мотор.

Из того полета вернулся Макелян седым. Эту историю он не скрывал и нередко сам рассказывал ее в кругу летчиков…

Когда строй распустили, Синицын позвал меня в штаб эскадрильи.

— Вот что, товарищ Вегин, — сурово начал он. — С красивой девушкой встречаться, безусловно, приятно, но ночевать надо дома. И если бы сегодня были полеты, вас к самолету я не подпустил бы. Учтите это на дальнейшее.

После занятий ко мне подошел Юрка:

— Ну как?

— Получил предупреждение, что в следующий раз буду отстранен от полетов.

— Серьезно? Синицын?

— А кто же!..

— Вот академик! Говорил тебе, просись к нам. Я, как услышал, что вашу эскадрилью академией величают, сразу понял, в чем дело. А наш Седой только посмеялся. Что, говорит, Лаптев, не выспался?

В комнату вползают сумерки. Ветер бьет в стекло и жалобно скулит. На душе тяжело и тоскливо: я не могу отогнать дум об Инне. Почему она так сделала? Зачем ей надо было затевать эту жестокую игру? Прошло четыре дня с тех пор, когда мы стояли у подъезда ее квартиры, но мне кажется, что я все еще чувствую на губах ее поцелуй и слышу ее дыхание. Почему она так запала мне в душу? Ведь знаю я ее немногим более трех месяцев, а если брать дни, когда мы встречались, их не наберешь и десятка.

Сегодня я встал рано — летал на стрельбы по наземным целям. Готовился старательно, хотелось доказать Синицыну, что не такой уж я мальчишка, как он считает. Но еле вытянул на четверку. Поздно отыскал цель. Ориентиров никаких, а тут еще надо выполнить противозенитный маневр. Третья эскадрилья снова показала лучшие результаты. Почти все летчики отстрелялись на «отлично». Юрка тоже. Он на хорошем счету, командир эскадрильи ставит его в пример. А на меня Синицын все еще смотрит исподлобья и изучающе, никак, наверное, не раскусит. Зато я его раскусил: ему в пехоте учебным взводом командовать бы. Летчики есть летчики.

После полетов лег отдохнуть, думал, забуду все земные неприятности. Но сон так и не пришел.

Инна, Инна! Она стоит у меня перед глазами, тревожит сердце. И все же злость на нее пропала. Я думаю о случившемся с тоской и сожалением: минуты, проведенные с нею, самые дорогие для меня и самые памятные.

За стеной забренчала гитара: Юрка тоже тоскует. Я встал, оделся и зашел к нему. Лаптев полулежит в постели, наигрывает: «И месяц погас, и лучи догорели…» Сосед его, Петр Кочетков, читает книгу. Я поздоровался.

— А, Борис, — Кочетков отложил книгу. — Здорово, здорово. Ну, как мы сегодня вашу «академию» обставили? Неплохо?..

— Заткнись, Петух, — оборвал его Юрка. — В глаза постыдился бы людям смотреть, а он хвастается.

— Это почему?

— Потому. Я говорил тебе. — Юрка был хмурый и задумчивый. Таким я видел его редко, очень редко.

— А ты думаешь, они не так делали? — приподнялся Кочетков.

— Спроси…

— Ты, Борис, сколько заходов на полигоне сделал? — спросил Кочетков.

— Два, — ответил я.

— Холостых?

— Нет, со стрельбой.

— А холостых?

— Холостых у нас никто не делал.

— А теперь скажи, сколько ты сделал? — в упор глянул на Кочеткова Юрка.

— Столько, сколько и ты. — Кочетков, как всегда, был невозмутим. — Мишени надо было посмотреть!

— А им не надо? — Лаптева злила его невозмутимость.

— Так кто ж им не велел?

— Совесть… и сознание, что они учатся воевать, а не оценками козырять. Из нас никто не стал делать противозенитный маневр, а они делали. Все до одного!

— Знаешь, что я тебе скажу, — возразил Кочетков. — В современной боевой обстановке против самонаводящихся ракет этот маневр что мертвому припарка.

— Тогда зачем вообще учиться стрелять, летать? Все равно от нас толку не будет, так, по-твоему?

— Ты недалек от истины, — согласился Кочетков. — По-моему, самолеты в современной войне — неэффективное оружие…

— Точно! — Юрка отбросил гитару, встал. Лицо его было багровым. — Неэффективное. С такими летчиками, как ты. Пойдем, Борис, поужинаем. А то Петух не такие еще песни начнет кукарекать.

Мы шли молча, погруженные в свои думы, не глядя друг на друга, будто во всем виноваты сами. Откровение Кочеткова было для меня большой неожиданностью. Как мог такое позволить Макелян, командир лучшей эскадрильи! А может, прав Кочетков, что время авиации отходит и самолеты станут скоро музейными реликвиями? Ракеты летают быстрее и выше, удары их мощнее. Но разве можно решить ракетами все те задачи, которые выполняет авиация? Конечно, нет. Взять хотя бы разведку вражеских объектов, переброску войск. Нельзя ракетой отыскать малоразмерную цель и тут же поразить ее. А может быть, уже что-то изобретено? Ведь техника ныне развивается такими темпами, что о новинках мы узнаем спустя несколько лет. Что мы знали в школе о счетно-вычислительных кибернетических машинах? А они уже были изобретены. Машины считают, машины прогнозируют, машины решают. Машины, машины, машины… Насколько они облегчают труд человека и насколько усложняют жизнь! Новая техника — новые проблемы…

На пути в столовую нам повстречалась Дуся — нарумяненная морозом, на ресницах и выбившихся из-под пухового платка волосах — иней. Она несла сумку с продуктами.

— А Геннадий где? — с напускной суровостью спросил Юрка, и его глаза, минуту назад злые, засветились лаской.

— У Гены столько работы!.. — заступнически сказала Дуся. — Отдохнул с часик после полетов и за книги. Завтра, говорит, новую тему проходить будут.

— Ах, варвар, ах, троглодит! Так эксплуатировать жену! — Юрка забрал у Дуси сумку. — Ну-ка идемте я поговорю с ним как мужчина с мужчиной.

Дуся смущенно улыбалась, не понимая, шутит Юрка или серьезно готовится устроить Геннадию головомойку за невнимание к ней.

— Он ни при чем, — продолжала она оправдывать мужа. — Это я сама пошла в магазин, чтобы не мешать ему. Понемногу, понемногу и вот целую сумку всякой всячины накупила. И зачем столько, сама не знаю. Мне одной этих продуктов на месяц хватит. Хорошо, что зима, есть где хранить, не испортятся.

Дуся охотно делилась с нами своими заботами, как с близкими подругами, с которыми год не виделась: чувствовалось, что она изрядно наскучалась, сидя одна дома, и рада поговорить с любым знакомым.

Я слушал ее, и в груди моей рождалось какое-то непонятное, необъяснимое чувство. Мне почему-то становилось жаль Дусю, хотя жалеть ее, собственно, причин не было. Геннадий — заботливый муж, хороший семьянин, и Дусю он любил. Я знал, как произошло их знакомство и женитьба. Геннадий во время последнего отпуска гостил в соседнем селе у старшего брата, тот и познакомил их. Восемнадцатилетняя черноглазая девчушка с первого взгляда покорила Геннадия. Незадолго до отъезда в часть он сделал ей предложение. Дуся, как рассказывал потом Геннадий, ничего конкретно ему не ответила, сказала: «Как батя».

Батя — властолюбивый, суровый старик, державший свою большую семью в беспрекословном повиновении, выслушал лейтенанта с гордо поднятой головой, как генерал во время чествования по случаю блестящей победы, и сказал с достоинством:

— Дуська — дивчина гарна. Шестеро их у меня, а она самая послушная и работящая. Да и ты, слыхал, хлопец добрый. Хай буде так, як вы порешили.

Что Дуся работящая, мы заметили уже давно: руки у нее широкие и сильные, как у мужчины, с загрубевшей от постоянного труда кожей. Она, как и Геннадий, с ранних лет познала почем фунт лиха. Но если Геннадия это сделало сильным и волевым, то ее — послушной, покладистой и безвольной. Целыми днями она сидит дома, пока муж на службе (знакомств водить он ей не разрешает, боясь дурного влияния некоторых легкомысленных особ), а вечером он посылает ее вместо прогулки по магазинам, а сам садится за учебники и газеты. И Дуся не только не возмущается своим заточением, она даже оправдывает Геннадия, хотя по тону ее и вот по этой сумке, нагруженной покупками, сделанными не из-за необходимости, а только из-за того, чтобы что-то делать, растянуть время пребывания на воле, видно, что счастье ее призрачное.

О чем могут говорить эти разные люди, думал я, какая общая тема может их интересовать? Геннадий — серьезный и рассудительный, с крестьянской хваткой и практичностью, Дуся — бесхитростная говорунья, доверчивая и наивная, как ребенок. Геннадий любит одиночество, Дуся же — наоборот, не может без людей. А Геннадий не хочет с этим считаться.

Мои размышления прервал Дусин вопрос:

— Ваши начальники не собираются еще раз свозить нас в театр?

— А зачем ждать начальников? — остановился у подъезда Юрка. — Сами собрались да поехали.

— Гену разве вытащишь!..

— А вы без него. Вот со мной, например. А он пусть занимается, ему полезно. Согласны?

— Правда? — вполне серьезно спросила Дуся. — А когда?

— Давайте в субботу.

— Только надо с Геной поговорить.

— Это я беру на себя, — уверенно сказал Юрка и, не спрашивая разрешения, открыл дверь Дусиной квартиры.

Геннадий сидел над конспектом, обложившись журналами и газетами. На секунду поднял на нас глаза.

— А, это вы! — И снова принялся писать.

— О знанье, знанье! Тяжкая обуза, когда во вред ты знающим дано! — процитировал Юрка и поставил перед Геннадием, прямо на конспект, Дусину сумку. — Заруби себе на носу: над Дусей я беру шефство и не позволю больше ее эксплуатировать и держать, как турецкому султану, взаперти. В субботу мы едем с нею в театр, а ты будешь конспект дописывать.

— Ладно, ладно, — согласился Геннадий. — Тебе тоже за книгу треба систы, а не в шефы набиваться. Ось побачу твою учителку и скажу, шоб вона над тобой шефство взяла. А то, мабуть, забув, в каком роци и революция звершилась…

Геннадий говорил хотя и спокойно, но видно было, что он недоволен. А Юрка того и хотел. Теперь он будет донимать его еще пуще. Чтобы положить конец их препирательству, я напомнил об ужине.

На улице было уже темно, и мы гуськом молча шли друг за другом по протоптанной в снегу тропинке. Впереди Юрка, за ним Геннадий и я замыкающим. Я думал о Дусе с Геннадием. Симпатичные, скромные, хозяйственные… В комнате у них чистота и порядок, спокойствие и благополучие. И все же что-то в их благополучии мне не нравилось. Не такого семейного счастья я бы хотел…

Глава вторая

«МЕЧ» И «ЩИТ»

— Семнадцатому и двадцать первому — воздух! — раздалась команда в репродукторе.

Дятлов и я бросились к самолетам. Пока мы надевали парашюты, пристегивали кислородные маски, техники подготовили двигатели к запуску. Дятлов начал выруливать на исполнительный старт. Я пристроился ему в правый пеленг. От ураганного рева двигателей содрогнулся воздух, и наши истребители, как две пущенные стрелы, понеслись в небо. Из виду быстро исчезли серая бетонированная полоса, синие купола сопок… Под нами море бескрайнее бледно-голубое поле, сливающееся с горизонтом. Глазу не за что зацепиться, а нам надо ориентироваться, чтобы постоянно знать свое местонахождение. Но не зря Синицын гонял нас по штурманской подготовке на каждом занятии.

Я слежу за радиокомпасом, настроенным на нашу приводную радиостанцию, за скоростью и временем, мысленно произвожу расчеты.

— Двадцать вправо! — Голос в наушниках спокойный, деловитый. Это капитан Пилипенко, начальник командного пункта. Я узнаю его по голосу.

Мы доворачиваем на заданный курс. Навстречу нам бегут белые коготки перистые облака. Высота истребителей быстро нарастает, и облака остаются под нами.

— Разворот на девяносто! — командует Пилипенко.

Наши истребители словно спаренные. Я до метра выдерживаю интервал и дистанцию. Дятлов, как и Синицын, любит чистоту полета. Он хороший парень. Не кичится своим старшинством, справедлив и рассудителен. И не злопамятен, как мне говорили.

Несколько вечеров мы вместе занимались в гимнастическом зале. Дятлов отлично работает на брусьях и кольцах. Мы подружились…

— «Противник» впереди, дальность…

— Вижу, — ответил Дятлов.

Я тоже увидел серебристую точку. Мы увеличили скорость. Расстояние с каждой секундой сокращается. Теперь уже можно определить тип самолета. Это бомбардировщик.

«Противник» обнаружил погоню и перешел на снижение. Внизу облака. Если мы не успеем его атаковать или атакуем неудачно, он нырнет в них. А я еще не получил разрешения на полеты в облаках.

— Берем в клещи! — скомандовал Дятлов. — Отходи вправо.

Мы разомкнулись и с двух сторон устремились в атаку. Дятлов шел первым. Едва он приблизился на дистанцию открытия огня, как бомбардировщик круто отвернул влево. Я был наготове. «Противник» сам подставил себя под фотопулемет. Мне только того и надо. Как только он вошел в прицельное кольцо, я нажал на гашетку. Потом атаковал его Дятлов.

Мы снова сомкнулись и только стали разворачиваться на обратный курс, как Пилипенко дал новую вводную. Где-то недалеко появились новые самолеты «противника». Снова напряглись нервы, обострилось зрение. Вскоре впереди показались две белые ленточки, тянущиеся за самолетами и тут же тающие. Это идут истребители-бомбардировщики.

Сближение проходило значительно медленнее, чем с бомбардировщиком, и я подумал, что наша внезапная атака вряд ли удастся, а истребители-бомбардировщики — не слабый противник.

Однако они по-прежнему шли ровно и беспечно, не меняя ни высоты, ни скорости, ни курса. Мы уже приготовились к атаке, когда преследуемая пара внезапно, будто наскочив на что-то острое, раскололась: ведущий нырнул вниз, влево, а ведомый устремился вверх, вправо. Такой маневр истребителей-бомбардировщиков был настолько дерзок и необычен, что мы на мгновение оказались обескураженными и продолжали лететь по прямой, не зная, как поступить. Атаковать обоих сразу по сложившимся со дня рождения авиации летным законам мы не имели права: ведущий и ведомый — это неразрывная пара, «меч» и «щит». Но если мы атакуем только одного, второй тем временем успеет оторваться от нас, высокая скорость позволит ему достигнуть объекта и нанести удар. На это, по-видимому, и рассчитывали летчики истребителей-бомбардировщиков.

«Воздушный бой требует быстроты, смекалки, инициативы, поисков новых тактических приемов, особенно теперь, когда на вооружении поступают новые, более скоростные и мощные самолеты», — вспомнились мне слова начальника училища, сказанные однажды на разборе полетов. Вот их подтверждение на практике. Смекалка, инициатива, поиски… А почему бы не разомкнуться и нам?

— Семнадцатый, разреши атаковать ведомого? — запросил я.

Дятлов секунду помолчал.

— Атакуй! — наконец решительно сказал он и бросил свой истребитель вниз. Я увеличил обороты двигателя до максимальных, скорость быстро нарастала. Боевым разворотом устраняю преимущество «противника» по высоте и, настигнув его, успешно атакую. Перевожу самолет на снижение.

Дятлов не менее быстро расправился с ведущим. Мы тем же правым пеленгом направились домой.

На аэродроме нас поджидал Синицын.

— Ну, как? — спросил он у Дятлова.

— Хорошо, — ответил старший лейтенант. — Пора в сложных учить.

— Пора так пора. — Синицын достал папиросу. — Готовьтесь, товарищ Вегин, к ночным и облакам. Полетаете — и на боевое дежурство пошлем. Хватит на старичках отыгрываться.

Разбор полетов, вопреки заведенному в полку порядку, проходил не поэскадрильно, а в полковом масштабе. Проводил его сам Мельников. На этот раз он и на разборе полетов выглядел задумчивым и рассеянным. Мне невольно вспомнилась первая встреча с ним, когда я ему представлялся.

— …У нас, батенька, погода отвратительная, — говорил он, барабаня своими короткими пухлыми пальцами по столу, думая о чем-то другом. Внезапные бураны, туманы, метели, в общем, всякая чертовщина. Рядом море. Кругом сопки. По какому разряду, говоришь, окончил училище? — Он посмотрел на меня.

— По первому, — ответил я.

— Хорошо, — похвалил полковник. — Перехватчик должен управлять машиной, как игрушкой. Чистота, точность — вот в чем искусство полета. И никаких, — он сделал паузу, — вольностей. Нынче, батенька, отошли времена летать под мостом. Дисциплина прежде всего. Кстати, много взысканий привез? — хитро улыбнулся он, пристально заглядывая мне в глаза.

— Ни одного.

— Добро. Наш полк восьмой год безаварийно летает, и не на плохом счету. Третья эскадрилья у нас отличная. Не устал меня слушать? — улыбнулся он. — Я и впрямь заговорился. Откуда родом?

— Из Воронежской области.

— А я из Черниговской. Украина, — мечтательно сказал он, — край садов. Всю зиму моченые яблоки, груши. Н-да… Ну, что ж, иди к Синицыну, представляйся.

Я не придал особого значения тому, что сегодняшний разбор полетов Мельников решил сделать сам, тем более не мог подумать, что причиной этому являемся мы с Дятловым.

Мельников перечислял запланированные и выполненные упражнения, называл фамилии летчиков и давал им оценку за полет, не делая ни анализа, ни вывода. Говорил он медленно и равнодушно, и мне снова показалось, что он устал и чем-то озабочен.

Летчики сидели тихо, позевывая и глядя бесцельно в одну точку. Монотонный голос полковника действовал успокаивающе и усыпляюще, кое-кто подремывал. Я с интересом наблюдал, как клевал носом Геннадий: его карие зрачки подкатывались вверх, длинные прямые ресницы медленно смыкались, голова начинала валиться, казалось, вот-вот он стукнется носом о стол. Но Геннадий вдруг вздрагивал, вскидывал голову и неподвижно уставлялся на Мельникова. Однако ненадолго. Наверное, вчера снова допоздна просидел над учебниками.

— …Старший лейтенант Дятлов и лейтенант Вегин, — назвал наши фамилии Мельников. Мы встали. — Сидите, сидите, — махнул рукой полковник. Перехват. «Хорошо». — Он помолчал. — Но можно было бы поставить и отлично, снова пауза, — и «плохо». «Отлично» — за взлет, набор высоты, посадку и за первый перехват; «плохо» — за второй. Лейтенант Вегин в бою покинул своего ведущего. Правда, Дятлов утверждает, что сделано это было с его разрешения, тогда тем хуже для обоих. Во время войны такое новаторство стоило бы кому-то жизни. Если бы в воздухе оказались еще самолеты противника, они посбивали бы их поодиночке… как цыплят… — И он стал рассказывать случай, свидетелем которого был.

Я слушал его с недоумением. Неужели он, опытный командир и летчик, не раз встречавшийся с врагом в настоящем воздушном бою, летавший не на одном типе самолетов и, безусловно, лучше меня знавший возможности современной техники и оружия, не понимал, что мы поступили именно так, как требовала обстановка? Во время Великой Отечественной войны скорости самолетов были значительно меньше. Воздушный бой нередко представлял собой что-то наподобие карусели. Тогда, безусловно, «меч» и «щит» являлись неразделимыми. А какую роль играет сейчас ведомый? Я не раз летал в паре на перехват, ну и что же? Всякий раз дублировал атаки ведущего, сколько бы самолетов «противника» ни было. О «карусели» не могло быть и речи. Современный воздушный бой — это считанные секунды. Тот выйдет победителем, у кого быстрее реакция, сообразительность, кто грамотнее тактически и более подготовлен практически. И если бы мы поступили иначе — проиграли бы. Удар современного бомбардировщика сокрушителен. Даже если бы та разъединившаяся пара, которую мы атаковали, имела прикрытие, все равно наш маневр был тоже удачен, потому что он давал больше шансов на победу над противником. Время «щитов» прошло, как прошло время кольчуг. Теперь ведомый, как и ведущий, должен превратиться в «меч», чтобы не только прикрывать напарника, но и самому наносить удары. Когда Мельников кончил, я поднял руку.

— Что у вас? — спросил полковник.

Я встал, высказал свое мнение.

— Садитесь. — Он прошелся по классу. — Кто еще так думает? — глянул он на летчиков.

— Я! — поднялся Юрка.

— Хорошо. Сидите. Еще кто? — Лицо полковника по-прежнему было равнодушно, и понять, одобряет он нас или осуждает, нельзя было. Поднялось еще несколько рук.

— Так, — одобрительно кивнул полковник. — Ясно. Так вот, мнение товарища Вегина неверное. Делайте так, как вас учили, и никакой отсебятины. Уразумели?

Он перешел к постановке задачи на следующий летный день, не объяснив, в чем я не прав. «А может быть, я действительно ошибаюсь?» — закралось у меня сомнение.

Во время перерыва я разыскал Дятлова.

— А что думает о «мече» и «щите» командир? — спросил я его.

Дятлов не торопился с ответом и после длинной паузы сказал уклончиво:

— Тактика — дело серьезное. Не забывай: Мельников отличный летчик. И командовать умеет. До него в полку знаешь сколько дров наломали? А поставили его — восьмой год летаем без происшествий.

В наш разговор вмешался Геннадий.

— Если каждый захочет экспериментировать, на шо это буде похоже? — спросил он у меня.

— Но без экспериментов не рождались бы новые приемы. Шаблон в тактике — обреченность на поражение. Это доказано жизнью.

— Чого ты споришь? — не согласился Геннадий. — Нам треба осваивать азы, учиться хорошо летать, як велят инструкции. А эксперименты оставь тем, кому положено этим займаться…

Геннадию все ясно, все понятно. Он и жизнь свою строит, как по инструкции.

Мимо проходил Синицын. Посмотрел на меня, остановился. Глаза его, всегда суровые и холодные, на этот раз показались мне добрыми.

— А мысль ваша заслуживает внимания, — сказал он одобрительно и пошел дальше.

Услышать похвалу от Синицына — все равно, что услышать среди зимы жаворонка…

Возле столовой меня поджидал Юрка.

— Пляши, — потребовал он, пряча руку за спину.

— Постой здесь, пока я пообедаю, — шуткой ответил я, не придавая значения письму.

Экстренных сообщений я ниоткуда не ждал.

— Нет, ты постой, — ухватил меня Юрка за куртку. — Ты посмотри, от кого письмо. Из Нижнереченска…

«Борис, почему ты не зашел? — запрыгали строчки у меня перед глазами, когда я разорвал конверт. — Я ждала тебя. Ко мне из Москвы приезжал двоюродный брат. Я хотела вас познакомить. Он говорил, что видел тебя на лестничной площадке. Что же случилось? А я почти поверила в твои способности читать мысли других и проникать в их судьбы. Инна».

Наверное, лицо мое сияло, как у именинника.

— Значит, все в порядке? — улыбнулся Лаптев.

— Когда идет автобус в город?

— Вон оно что! — Юрка присвистнул. — Ничего не выйдет. Во-первых, завтра полеты, удовольствие тебе может обойтись дорого, во-вторых, никогда сразу не бросайся, если тебя поманила женщина. Мужчина всегда должен быть мужчиной. В-третьих, вспомни завет генерала: «Авиация требует отдать ей всего себя…»

— Ты прав. Но, черт возьми, до субботы еще три дня!

— Ничего, выдержишь…

В субботу, едва закончились полеты, я помчался в город. Был пятый час вечера, а Инна работала до трех, поэтому я сразу поехал к ней на квартиру. Из письма ее выходило, что тот, кого она выдавала за брата, уехал. Не верить Инне у меня не было основания, и все же я не мог убедить себя, что это брат. Слишком он был любезен и предупредителен, когда провожал ее из Москвы. А здесь, на лестничной площадке!.. Такое счастливое лицо бывает только у влюбленных, встречающихся после долгой разлуки. При этой мысли мое сердце наполнялось ревностью… Тогда я вспоминал концовку письма: «А я почти поверила в твои способности читать мысли других». Что она хотела сказать этим? То, что я обязан был понять ее отношение к себе?.. Может быть, может быть… Во всяком случае, в этих словах было что-то успокаивающее и обнадеживающее.

Инна ждала меня. Это я понял по ее одежде. В первый раз, когда мы с Юркой разыскали ее, она была одета по-домашнему: в ситцевом цветастом халате и комнатных туфлях. Сейчас же на ней было голубое, с серебристыми крапинками, платье, замшевые, на тонком каблуке, туфли. В небольшой, светлой и строго обставленной комнате было чисто и прибрано. Даже газеты на столе были сложены в стопку.

— Снимай шинель и проходи, — предложила Инна. — Я взяла билеты на Магомаева. Тебе нравится, как он поет?

Она говорила так просто и непосредственно, словно ничего не случилось.

— Ты знала, что я приеду?

Инна лукаво усмехнулась:

— У меня тоже иногда бывают проблески телепатии. Я ждала тебя, сказала она серьезно. — Никогда не думала, что ты обратишься в бегство при виде соперника. И это — летчик!

— Не бросать же мне было ему перчатку…

— Да, перевелись нынче рыцари. А ведь я действительно нуждалась в твоей помощи.

— Твой голос никак не походил на голос взывающего о помощи.

— Все же ты был плохой бабушкин ученик. — Она подошла к столу, взяла журнал «Советская медицина» и, перевернув несколько страниц, протянула мне. — Прочитай.

«В угоду принципу» — бросились мне в глаза крупные буквы заголовка, под которыми стояла фамилия Инны.

— Ты пишешь статьи? — удивился я.

— Это не самое страшное, — улыбнулась Инна.

Я углубился в чтение. Инна писала о больнице, о своих впечатлениях, о том, что ее радует и что беспокоит. Все содержание сводилось к тому, что некий профессор Мальцев вот уже в течение двух лет при операциях по восстановлению связок коленного сустава применяет искусственную ткань. Этот метод кажется смелым и многообещающим: проще и безболезненнее операция, неограниченное количество материала. Но многочисленные факты показывают, что инородное тело приживается в организме значительно хуже, более продолжительно, чем при восстановлении связок при помощи ткани из живого организма…

«В медицине, как и в другой науке, не может быть застоя, — писала в заключение Инна. — Но это не значит, что все новое гениально. Профессор Мальцев, опытный и талантливый хирург, не может не видеть, что его метод не выдержал испытания. Однако в угоду принципу он не хочет прислушиваться к голосу разума, к советам своих коллег и продолжает идти неверной дорогой, не считаясь ни со своим попусту растраченным временем, ни с пациентами…»

Еще одна черта характера Инны открылась мне. Кто бы мог предположить, что у нее, такой хрупкой на вид, столько смелости и решительности!

— Это же вызов! — сказал я. — Как же ты станешь теперь с ним работать?

Инна глубоко вздохнула:

— И ты о том же. Нет, Борис, это не вызов. Это деловой разговор, который должен быть в каждом учреждении. К сожалению, не только ты так понял статью: Олег прилетел из Москвы спасать меня. Уговаривал вернуться.

— И ты не послушалась старшего брата?

— Напрасно ты иронизируешь. Он действительно мой брат, двоюродный. Когда погиб мой отец и умерла мать, дядя, отец Олега, забрал меня к себе. Мне было тогда девять лет. Я им обязана многим: и тем, что врач, и тем, что поехала сюда. Да, ты прав. Олег был мне больше, чем брат. Он просиживал со мной ночи, когда я готовилась к экзаменам, оберегал от мальчишек, помогал во всем, когда мне было трудно. Я благодарна ему… А он уважение принял за любовь… Приехал он сюда совсем неожиданно. Вначале я было возмутилась, а потом обрадовалась: ведь должен был прийти ты… Он достаточно умен и горд. Он оставил бы меня в покое. — Инна умолкла, на мгновение нахмурилась, но тут же вскинула голову и улыбнулась, как всегда, лукаво и мило. — Вот так, неудачный провидец.

— Что ж, бывает, — виновато ответил я. — Провидцы тоже всего лишь люди, им свойственно ошибаться.

— Провидцам, конечно, можно, но летчикам!.. Ведь летчики, я слышала, как и саперы, ошибаются один раз в жизни…

— Ты хорошо осведомлена о нашей профессии. Будь я начальником, предложил бы тебе работать у нас в гарнизонной поликлинике.

Инна удивленно посмотрела на меня:

— А знаешь, я начинаю верить в телепатию. Мне действительно предложили работать… только не у вас, а рядом, в селе Вулканском. Там открывается новая больница.

— Так соглашайся! Это же здорово!

— Не так уж здорово, но подумать стоит… — Инна стала одеваться. — На улице все так же тепло, можно по-весеннему?

— Вполне.

Инна достала из шифоньера голубое, отороченное норкой пальто и такую же голубенькую шляпку.

— Обновка. Сегодня купила. Нравится?

Шляпка действительно была прехорошенькая, и я показал большой палец.

Мы вышли на улицу. Солнце, хотя уже и клонилось к вершине сопки, грело еще ощутимо. С крыш свисали громадные сосульки, стучала капель. Весна наступала бурно, стремительно.

Перед тем как идти на концерт, мы зашли в гостиницу, чтобы заказать мне номер.

— Свободных мест нет, — коротко и сухо ответила женщина-администратор.

— Не может быть, — вырвалось у меня.

— Вполне может, — категорически возразила женщина. — У нас проходит межзональное совещание работников сельского хозяйства, ни одного места…

— Придется Магомаева слушать тебе одной, — сказал я с сожалением, выходя из гостиницы.

Инна помолчала, о чем-то думая.

— Все же послушаем вместе, — сказала она решительно и взяла меня под руку.

Магомаева, несмотря на его изумительный голос, я слушал невнимательно и сидел как на иголках, с нетерпением ожидая окончания концерта. Я ломал голову над тем, почему Инна приняла такое решение, как мне вести себя дальше. Я снова почувствовал себя неуверенно, как перед строгим командиром, от которого не знаешь, чего ожидать — благодарности или взыскания. Я следовал за Инной, как за ведущим. Но так продолжаться долго не могло. Ведущим должен быть я, иначе… какой же я мужчина?

После концерта мы зашли в гастроном, чтобы купить что-нибудь на ужин. Я остановился у винного отдела.

— Не переношу запаха спиртного, — сказала Инна хорошо поставленным учительским голосом.

Я равнодушно пожал плечами.

Ужин у нас прошел скучно, как на каком-нибудь приеме в посольстве. Инна держалась гостеприимно, но как-то скованно и сразу же после ужина принялась стелить мне постель на диване. Я подошел к ней, обнял за плечи и притянул к себе. Она выпрямилась, строго посмотрела мне в глаза:

— Не злоупотребляй доверием и не заставляй меня изменить мнение о тебе.

Так и остался я на положении ведомого. Но любовь моя от этого не уменьшилась.

Мне снились облака, и мы над ними: я и Инна. Мы неслись куда-то в неведомое. Облака то клубились под нами, как туман, разгоняемый ветром, то расстилались ровным белоснежным полем, то вырастали на нашем пути темными непреодолимыми горами. Такие облака я не раз видел во время полетов. Особенно запечатлелись они при первом перехвате в стратосфере. После того они стали сниться мне. Вдруг небо потемнело, сверкнула молния, загрохотал гром…

Я просыпаюсь. В окно стучит ветер, гремит где-то на крыше железо, словно раскаты грома.

Комната залита утренним светом. Я переношу взгляд на кровать. Иннины волосы рассыпались по плечам. На лице улыбка. Никак она не была похожа в эти минуты на серьезного врача, способного написать смелую критическую статью.

Я тихонько, чтобы не разбудить ее, взял со стола книгу.

Инна открыла глаза и улыбнулась:

— Как спалось?

— Как космонавту, которому перед стартом дали отставку.

— Серьезно? Наверно, космонавт не был готов к такому ответственному делу. Лучше подождать, чем раскаиваться потом. А теперь, космонавт, закрой глаза, пока я оденусь.

После завтрака мы отправились бродить по городу. Но погода была совсем не для прогулок. От вчерашней тишины и солнца ничего не осталось. Дул сырой, пронизывающий ветер, с моря ползли облака. Пока они были только серыми, но я знал, что через час или два они станут темно-сизыми, такими, какие снились мне во сне. Начнется метель. Надо немедленно уезжать в Вулканск, иначе придется стоять перед Синицыным. А на этот раз он не ограничится выговором, слов на ветер наш командир эскадрильи не бросает.

Я объяснил Инне, что мне надо поторапливаться домой.

— Конечно, поезжай, — сказала она. — Надо — значит надо. Когда приедешь?

— В следующую субботу. А если буду занят, тогда уж на майские праздники.

— Да, до мая осталось всего полторы недели. Приезжай, я буду ждать.

Она проводила меня на вокзал.

«ДЕЛЬФИН» НАРУШАЕТ ГРАНИЦУ

Таких метелей я еще не видел. Снег не падал и не сыпал, он обрушивался лавиной, а ветер ломал деревья, рвал телеграфные провода, бил стекла. Это был настоящий ураган. Он пронесся в воскресенье вечером, нарушив телефонную и телеграфную связь, лишив жителей гарнизона воды и света. Потом ветер снизился до штормового и не утихал несколько дней. Казалось, зима спешила вытряхнуть все свои запасы. Лишь накануне праздника небо очистилось от облаков, ветер утих.

Все, кто был свободен от дежурства и нарядов: летчики и авиаспециалисты — офицеры и солдаты, — вышли на борьбу со снегом. Надо было очистить стоянки. Пока бушевала пурга, днем и ночью на аэродроме не смолкал гул тракторов и снегоочистительных машин. И все же в постоянной боевой готовности содержались лишь главные объекты: взлетно-посадочная полоса, линия предварительного старта, где находились дежурные самолеты, и рулежная дорожка к ней.

Солнце пригревало ощутимо, снег был влажный и тяжелый. Вскоре я взмок в своей меховой куртке. Пришлось ее снять.

Техник приволок откуда-то громадный лист дюраля. Мы резали снег на куски, укладывали их на лист и, впрягшись, оттаскивали за хвост самолета, где курсировал трактор с волокушей.

Во время перерыва летчики собрались в курилке, с наслаждением затягивались дымом и грелись на солнце.

Геннадий подошел последним, вытирая потное лицо.

— Это тебе не с молодой женой спать, — насмешливо сказал старший лейтенант Шадрин, невысокий губастый татарин с черными лукавыми глазами.

— Ничего себе, с молодой, — возразил его друг лейтенант Юсупов. — Четыре месяца женаты…

— Разве это много?

— Конечно! Молодая жена бывает первый месяц. А потом считается домашним комендантом…

Геннадий, не обращая внимания на их реплики, сел рядом со мной.

— Черти, — беззлобно выругался он неизвестно на кого. — Забрали механика какие-то транспаранты развешивать, а мы с техником вдвоем вкалываем.

— Ничего, ты выдержишь, — пошутил я. — Вон… жирком стал обрастать.

— Какой там жирок! Всю неделю ни воды, ни света. А тут, как на грех, дрова кончились. В сарае не повернешься — ни пилить ни колоть. А тут еще Дуся что-то захандрила. Простыла, что ли. Надо после работы в аптеку за лекарством бежать… — Помолчав, Геннадий неожиданно переменил разговор: — Как поживает Инна?

— Больше недели в городе не был.

— Сегодня поедешь?

— Если дорогу расчистят.

— Привет ей передавай от нас обоих. Дуся о ней часто вспоминает. Слушай, давай привози ее сюда, вместе отпразднуем. Юрка придет со своей смуглянкой… Повеселимся, потанцуем.

— Но ты же говорил, что Дуся болеет…

— Не болеет, а приболела. Насморк. А с насморком мы на высоту летаем. Пойдем с Юркой поговорим.

— Идем.

В это время раздался вой сирены. Летчики недоуменно переглянулись.

— Мельников решил перед праздником пошутить, — ухмыльнувшись, высказался Шадрин.

— Скорее всего, кто-либо из начальства приехал, — возразил Юсупов. — Мельников на такие шутки не способен.

— Тогда хуже. — Шадрин бросил в урну окурок и поднялся. — Теперь до вечера торчать тут придется. По местам, что ли?

Заглушая вой сирены и гул тракторов, взревели турбины. К взлетной полосе быстро подрулила дежурная пара. На шутку не было похоже. Летчики бегом припустились к своим самолетам.

Перехватчики с угрожающим ревом унеслись в небо. На стоянку примчались тягачи и топливозаправщики. Аэродром загудел, как встревоженный улей. Самолеты подцепляли к тягачам, вытаскивали из снега и увозили на линию предварительного старта. Там их встречали техники и механики по вооружению. К пушкам подводились набитые снарядами ленты.

Прибежал Синицын, лицо вспотевшее, озабоченное.

— Дятлов, Шадрин! — крикнул он. — Приготовиться к взлету!

— А что случилось? — спросил у Синицына инженер эскадрильи.

— Границу пересек неизвестный самолет, — коротко бросил Синицын.

Весть о нарушителе мгновенно облетела аэродром. Одно это слово согнало с лиц улыбки, сделало людей сосредоточенными и молчаливыми. Все с нетерпением ждали новых сообщений. В душе я завидовал летчикам дежурной пары. У меня даже мысли не возникало, что их могут сбить или они не справятся с заданием. Я уже представлял себе, как один наш перехватчик выходит вперед разведчика и покачиванием крыльев дает знак следовать за собой, а второй держит его в прицеле. Мне хотелось быть на их месте. Я даже завидовал Дятлову и Шадрину: у них есть надежда пойти на помощь товарищам… А вдруг за нарушителем следует второй, третий и в их люках атомные бомбы? По спине у меня побежали холодные мурашки.

На аэродроме затих гул тракторов и машин, смолкли человеческие голоса. Лица у людей суровые, полные ожидания. Известий — никаких.

Я забрался в свой истребитель и включил радиостанцию. Послышался слабый треск, а затем спокойный голос: «Сорок третий и сорок четвертый, наберите максимальную высоту!»

Голос Пилипенко. Уж он-то наведет! Я был уверен в нем. Не раз мне приходилось летать на перехват. Когда за индикатором радиолокационной станции находился Пилипенко, я чувствовал себя уверенно и всегда справлялся с заданием.

Юрка рассказывал, что Пилипенко раньше был летчиком-истребителем, но его списали по состоянию здоровья. Знание тактики и возможностей летчика позволяли ему умело выводить перехватчиков на цель.

— …Курс сто девяносто! — командовал Пилипенко.

«Нарушитель еще над морем», — прикинув, догадался я.

Ко мне по стремянке поднялся техник.

— Ну, что? — спросил он.

— Идут на сближение…

— Сорок третий, курс девяносто, — дал новую команду Пилипенко. — Включи форсаж.

— Вас понял, — ответил ведущий.

— Нарушитель дает тягу, — высказал я предположение технику.

— Сорок третий, видите цель?

— Цель не вижу. Что-то случилось с локатором, — тревожно доложил летчик.

— Смените частоту!..

— Бесполезно…

— Ищите визуально!..

— Иду в облаках.

«Перехватчик попал в радиолокационный луч «дельфина», — мелькнула у меня догадка.

— Атакуй сбоку!.. — крикнул я и осекся. Я не имел никакого права вмешиваться в этот ответственный момент в разговор.

— Ты с ума сошел! — ужаснулся техник и выключил радиостанцию. — Ну, будет теперь дело.

— Какое дело! — Я сорвал с головы шлемофон. — Доучились. Над нашей землей вражеский самолет, а мы сделать ничего не можем.

— Зато восьмой год премии за безаварийность получаем, — вздохнул техник.

Вернулась дежурная пара. Она пронеслась над аэродромом плотно, как на параде, но ни у кого не вызвала восторга.

Летчики собирались группами. Все говорили об одном — о нарушителе и о причинах неудачного перехвата. Еще никто не видел летчиков дежурной пары их сразу вызвали на командный пункт, — но все утверждали, что пролетал не кто иной, как разведчик. Возможно, тот самый «дельфин», к которому мы с Юркой подходили.

Более точную информацию должны были дать вернувшиеся, да и то едва ли: ведь они так и не увидели самолет-нарушитель из-за помех. Но никто не расходился с аэродрома, поджидая летчиков.

Юрка сегодня был неузнаваем. Лицо сосредоточенное и задумчивое, будто у него случилось большое горе. Правда, у других тоже настроение было не лучше. Всех волновали одни и те же мысли.

— Дайте закурить, — подошел к нам Кочетков.

Геннадий протянул ему папиросы.

— Вот сволочи! — выругался невозмутимый Кочетков. — Перед самым праздником.

Юрка поднял голову:

— А ты думал, они оповестят о своем визите? Это тебе не на полигоне, где по пять холостых заходов можно делать!

— А я при чем? — удивился Кочетков. — Чего ты на меня взъелся? Если бы не отказал во время того полета прицел…

— Да летчики поумнее, — вставил Лаптев. — Дошурупить не могли, что из луча выйти надо. Привыкли, когда хвост подставляют… Так садануть можно было…

— А может, и саданули, — высказал предположение Кочетков. — Команда летчикам была — прекратить преследование. Притом, знаешь, не нам с тобой судить о таких вещах. Слишком мы маленькие начальники для этого.

— Нет, нам, нам! Привыкли, чтобы за нас все время кто-то думал. Скажет командир: изучите вот это — изучаем, сделайте вот то — делаем; а не скажет, забудет, мы никто не напомним… Зачем утруждать себя!.. Разве мы не знали, что надо уметь перехватывать в условиях помех? Почему не подсказали командиру, не потребовали?

— Ха, — усмехнулся Кочетков, — не потребовали. Гляди… какой прыткий! Почему же ты не потребовал? Герой…

— Я бы потребовал, если бы не было таких, как ты. Помнишь, когда на разборе стрельб я сказал насчет очковтирательства? Вы зашипели на меня, как на предателя…

Спор прервала команда «Строиться!»

Нас повели в клуб.

На сцене висела крупномасштабная карта Дальнего Востока. Мельников подошел к ней с указкой.

Мне показалось, что я вижу совсем другого человека. Он не был похож на того уставшего, чем-то озабоченного полковника, каким мы привыкли его видеть. Лицо Мельникова было сосредоточенно, брови нахмурены, из-под них смотрели не задумчивые, вызывающие сочувствие глаза, а холодные, как зимнее небо.

— Неизвестный самолет — облегченный разведывательный вариант, — начал полковник, как всегда, спокойно, но голос его был хриплым, будто он надорвал его или простудился, — пересек нашу границу вот в этом месте. Указка нацелилась на точку в море. — Наша радиолокационная станция обнаружила его вот здесь. — Указка переместилась немного восточнее. — Я хочу особо подчеркнуть работу расчета. Пилипенко здесь? — Голос вдруг окреп, хриплость исчезла.

— Нет, он на КП, — поднялся начальник штаба полка.

— Напишите приказ, объявите ему и всему расчету благодарность. Ставлю всем его в пример. Вот так надо служить, товарищи офицеры. Радиолокационная станция давно выработала свой срок, надо было отправлять ее на капитальный ремонт, на это пошло бы немало средств. Пилипенко попросил разрешения отремонтировать ее своими силами. Я разрешил. И вот видите, какие дала результаты станция! Точнее, не станция, а люди. Пилипенко мастерски навел летчиков Назарова и Кудашова. Здесь они?

— У них еще не кончилось дежурство, — сказал, встав, командир третьей эскадрильи подполковник Макелян.

— Какое дежурство?! — Кустистые брови полковника поднялись вверх. Впервые в его голосе я услышал недовольство. Он не повысил голоса, но в нем зазвучали железные нотки. — Я приказал снять их.

— Сняты, товарищ полковник, — снова поднялся начальник штаба. — На их место назначены летчики из второй эскадрильи.

— Вам, товарищ Макелян, — командир полка ткнул указкой в сторону подполковника, — этот случай непростителен. Как слепые котята оказались ваши летчики. — Он перевел взгляд на начальника штаба. — Третьего мая назначаю полеты. Будем учиться перехватывать в условиях радиопомех. — Полковник поставил указку и вышел.

Я не сумел позвонить Инне и предупредить, что не приеду.

Третьего мая начались учения. Полковник Мельников рано утром вместе с инженером полка устроил проверку знаний правил по безопасности полетов. Двоих летчиков отстранил от полетов и приказал снять с летного пайка. В двенадцать часов на аэродроме приземлился Ил-14. Прилетела комиссия из штаба округа.

В учениях участвовали все эскадрильи. Наша эскадрилья играла роль обороняющейся стороны. Полеты проводились днем и ночью.

Отдыхали мы на аэродроме, в классе. По случаю учений сюда привезли матрацы и подушки, солдатские одеяла и простыни. В общем, мы были на казарменном положении. Ночью у нас были полеты, и после обеда нам разрешили поспать. Мы улеглись рядом: я, Юрка, Геннадий. Но спать не хотелось.

— Говорил тебе, не женись, — подшучивал Юрка над Геннадием. — Не послушался. С кем вот теперь молодая жена?

— Мне-то что, — посмеиваясь, отвечал Геннадий. — Во-первых, она знает, где я, во-вторых, она жена, никуда не денется. А вот Борису я не завидую.

— Да, — согласился я. — Нехорошо получилось. Обещал еще в ту субботу или на праздники, а вместо этого… Быстрее бы кончилась эта кутерьма, что ли…

— Эх ты, кутерьма! — усмехнулся Лаптев. — Это только цветочки, ягодки впереди. Ты думаешь, почему Мельников устроил эту игру?

— Кто гарантирует, что нарушители снова не появятся, — ответил я.

— Это одна сторона дела. Мельников сейчас, пожалуй, больше боится не нарушителей, а комиссии. Он, рассказывают, сам все праздники сидел за учебниками и на тренажерах.

— Да, — вздохнул Геннадий. — Уж кому-кому, а ему-то за этот пролет будет на орехи.

— Ты прав, — сказал Юрка. — Командиру много дается, с него больше и спрашивается… В общем, хватит об этом, давайте спать. — Юрка закрыл глаза. — Полеты предстоят нелегкие, как бы и мы не получили на орехи.

Ночь темная, звездная. Светлых ночей я здесь еще не видел. Даже когда сияет луна, чернота редеет еле-еле: широта крымская, а долгота колымская, как шутят остряки, солнце опускается отвесно, под всю толщу земли. Кажется, я мчусь к звездам. Высокое, свистящее пение двигателя радует сердце. Я чувствую себя счастливчиком. Из всех молодых летчиков только я участвую в ночных полетах. Геннадий, Юрка и другие пошли отдыхать. Им сказали, что они, возможно, полетят завтра днем. Мельников не особенно надеется на нас, молодых. Синицын настоял на своем, оставил меня в плановой таблице. Он мне доверяет. Это кое-что значит!

— Двадцать первый, курс сто тридцать! — Мне нравится голос Пилипенко, звучный, с украинским акцентом. Пилипенко не уходит с КП. Он наводил днем, наводит и сейчас, ночью. Когда он только спит?! — Набирайте максимальную высоту.

Увеличиваю обороты двигателя до максимальных, и перехватчик быстро наращивает скорость. Если бы в том полете на перехват нарушителя был я!..

— Курс двести сорок.

Ввожу самолет в разворот.

— Дальность…

Экран радиолокационного прицела в сплошных засветках. Словно кто-то рассыпал по нему фосфористые блестки. «Противник» применяет помехи. Надо в этом калейдоскопе отыскать нужную отметку от самолета. Переключаю прицел с одного диапазона на другой — не помогает. Эффективнее, пожалуй, было бы отвернуть чуть в сторону, выйти из луча помех и атаковать сбоку. Правда, дело это трудное — слишком велика скорость, — но верное. И все же я не иду на это: все надо делать так, как требует инструкция, как требует Мельников. Иначе при малейшей оплошности он спросит сполна. К тому же мне хочется убедиться, могли ли Назаров и Кудашов этим способом добиться успеха при перехвате нарушителя.

Убираю резкость. Нажимаю на одну кнопку, на вторую. Засветки от помех теряют яркость. Сверху, в правом углу, отыскиваю отметку цели. Пилипенко сегодня неточен: видно, устал. Доворачиваю истребитель вправо. Надо бы сказать об этом Пилипенко, да не хочется его огорчать, он потрудился немало. К тому же времени для разговора нет: «птичка» растет и приближается к центру, скоро нажимать на кнопку фотопулемета.

— Двадцать первый, почему ушли с курса? — вдруг раздается строгий голос в наушниках. Это запрашивают с КП. — Вы атакуете свой самолет!

«Откуда он взялся?» — чуть не выкрикнул я.

Стремительно выхожу из атаки.

— Возвращайтесь на свою точку.

Радости как не бывало. Я ломал голову: откуда и зачем появился второй «наш» самолет, почему молчал Пилипенко? И я, как назло, не доложил ему.

Синицын встретил меня ледяным взглядом:

— Почему не доложили об отвороте?

— Посчитал лишним.

— Лишним… Вы считаете лишним посмотреть перед полетом в инструкцию. За каким чертом я включал вас в плановую… Убирайтесь с глаз…

Я шел с аэродрома к нашей гарнизонной гостинице, в которой живем в основном мы, холостяки (гости и начальство заглядывают к нам редко), по глухой тропинке, ни с кем не желая встречаться. Было начало двенадцатого, во многих окнах еще горел свет, и я держался от них подальше. В ушах гудел бас Синицына, будто шум от увесистой оплеухи. Мне было и стыдно, и обидно. Не сумел перехватить цель. А я-то считал себя…

Не хотелось никого видеть, ни с кем разговаривать. Разве только бы с Инной, Она спит, наверное, безмятежно и не знает, что творится у меня на душе. Мне захотелось ее увидеть. Не для того чтобы поделиться своим горем, нет: сочувствия мне не надо. Просто хотелось быть рядом с близким человеком. А Инну в этот миг я считал близкой и родной.

Говорят, чтобы сбылось желание, надо сильно захотеть. Наверное, я очень хотел увидеть Инну. У нашей проходной стояло такси, призывно подмигивая своим зеленым глазком. Когда я поравнялся с ним, шофер открыл дверцу и заманчиво предложил:

— Садись, летчик, прокачу с ветерком. И красотка обрадуется до смерти.

Вот он, наверное, был телепатом, если сумел прочитать мои мысли. Решение созрело мгновенно.

— Поедем. — Я сел с шофером рядом. — Только подверни к гостинице, переодеться надо.

И вот мы уже мчимся в город.

— Поднажми, поднажми еще, — прошу я, хотя жать больше некуда, стрелка спидометра перевалила за сто, лучи фар мечутся по дороге и обочине, как перепуганный выстрелом заяц.

А мне хочется ехать все быстрее и быстрее, словно в этом стремительном движении все мое счастье. Я ни о чем не думаю — ни о случае в воздухе, ни о предстоящей встрече с Инной. В мыслях только одно — скорее, скорее. Куда мы мчимся и зачем — мне совершенно безразлично. Только бы не останавливаться, мчаться и мчаться без конца. Подальше от аэродрома, от Синицына, от Мельникова…

Из-за сопки выскочили огоньки и побежали нам навстречу. Нижнереченск. Только теперь вдруг мелькнула мысль: куда и зачем я еду? Первый час ночи. Как расценит такое позднее появление Инна? Что подумает обо мне? Заявиться к ней сейчас — все равно что оскорбить ее.

Я подал знак шоферу остановиться. Он затормозил и недоуменно посмотрел на меня.

— Поворачивай обратно, — сказал я.

— Да ты что, лейтенант? Или передумал? — Шофер говорил шутливо, но я видел, что ему не до шуток. — В теплую постельку. Мечта!

— Разворачивайся! — повторил я более требовательно.

— Не выйдет. — Шофер тоже заговорил серьезно и твердо: — Во-первых, горючки не хватит, во-вторых, у меня пересмена. Так что…

— Черт с тобой, давай к вокзалу.

У вокзала я расплатился и отправился в буфет… В гарнизон вернулся утром. В моей комнате сидел Юрка, поджидая меня.

— Где ты был? — спросил он обеспокоенно. — Мельников всех на ноги поднял, тебя разыскивает.

Я тяжело опустился на стул.

Учения закончились пятого утром. Личному составу разрешили отдыхать до шестнадцати часов. В шестнадцать обед, а в семнадцать — разбор учений. Мельников торопился. Обо мне он то ли забыл, то ли другие, более важные дела отодвинули мой вопрос на второй план. Завтра, ходят слухи, прилетают представители из Главного штаба Военно-Воздушных Сил. В гарнизоне всюду идет уборка: расчищают и посыпают песком дорожки, обновляют в казармах плакаты, стенды.

После завтрака я спать не пошел — было не до сна. Завернул в сквер около клуба и стал расхаживать взад-вперед по аллеям. Здесь было пусто, никто не мешал мне думать. Из головы не выходил ночной перехват. Фактически я сбил своего товарища: успел нажать на гашетку фотопулемета. И все из-за такой мелочи: не доложил, что изменил курс всего на десять градусов! Прав был мой первый инструктор капитан Новиков, он не раз говорил: «В авиации мелочей нет». Я забыл этот совет. Но разве я один виноват? Моя ошибка сложилась из серии ошибок.

Перед завтраком я зашел на КП к Пилипенко и узнал все. Когда я шел на сближение с «противником», у Пилипенко отказала радиолокационная станция. Но планшетисты продолжали следить за мной по командам и докладам и прокладывали линию пути на планшете. Пилипенко решил наводить меня по планшету, такое у него уже бывало, и он справлялся успешно. О случившемся он никому не доложил. Все, пожалуй, обошлось бы благополучно, если бы не третья мелочь. Мельников в это время находился на запасном КП. Для большей гарантии перехвата он вдруг решил поднять в воздух еще один истребитель. Не рассчитав время и место моей атаки, он дал команду «Воздух!» второму летчику. Его наводили с запасного КП. Второй перехватчик оказался впереди меня чуть правее. Его-то я и принял за «противника». Пилипенко на планшете не мог увидеть ни моего отворота, ни второго истребителя; поэтому он не предупредил меня.

Шагая по аллеям, я старался воссоздать в воображении обстановку той ночи и объективно разобраться в ошибках. Как сложен современный бой! Мы многое недооцениваем, полагаемся на точность автоматических приборов, рассчитываем на помощь других.

Я отлично сознавал свою ошибку, но не мог не думать и о вине других. Пилипенко взялся отремонтировать такую сложную технику, как радиолокационная станция, фактически в полевых условиях. Разве мог он выполнить этот ремонт так, как на заводе? А Мельников разрешил, проявив при этом не расчетливость, а скорее всего — недальновидность. Так я о нем думал еще и потому, что на учениях он допустил ряд непростительных ошибок: между командными пунктами не было согласованности, в воздух посылались самолеты шаблонно, без точных предварительных расчетов.

Но что скажет на разборе сам Мельников?

И снова мы в клубе. Это самое большое здание, где может разместиться весь личный состав полка. Стены увешаны схемами и таблицами. Когда их только успели вычертить! В центре оперативная карта с нанесенной обстановкой — базами, аэродромами и стартовыми ракетными площадками. Мельников верен своим принципам: всюду аккуратность, пунктуальность, эффектность.

— …Войска синих в ночь со второго на третье мая… — Лицо Мельникова, как всегда, спокойно, но с еще большей печатью усталости и озабоченности, хотя голос его звучит тверже обычного. Он подробно объясняет обстановку, в которой развертывались летно-тактические учения, разбирает действия летчиков — тех, кто успешно справился с заданием. Хвалит нашу эскадрилью. Об эскадрилье Макеляна — ни слова. Не назвал он ни разу и фамилию Пилипенко.

«Может быть, и обо мне не вспомнит, — подумал я. — Не в его интересах показывать членам комиссии наши недостатки. Потому все внимание он и сосредоточил на положительных примерах».

— Плохо на этом учении действовали, — полковник сделал паузу, — летчики эскадрильи, где командиром подполковник Макелян.

— Я знал, что он так скажет, — буркнул Юрка.

— Почему?

— Кто-то же должен за все ответить. Вот он и нашел козла отпущения.

— А он-то где был? Третья эскадрилья — его эскадрилья…

— Двадцать первый, — назвал полковник мой позывной.

Я встал.

— Почему самовольно изменили курс и не доложили об этом на КП? Полковник холодно смотрел мне в глаза.

— Посчитал, что десять градусов — величина несущественная, не хотел отвлекать штурмана наведения.

— Благие намерения. — Полковник помолчал, о чем-то думая. Меня и восхищало его невозмутимое спокойствие, будто ничего серьезного не произошло, излило: словно перед ним был не летчик, а нашкодивший мальчишка, которого он на месте преступления схватил за ухо и держит на виду у товарищей. — А куда вы исчезли после полета? — Полковник говорил со мной на «вы», и это не предвещало ничего хорошего.

— Уехал в город. — Я тоже старался отвечать спокойно, будто не чувствовал за собой вины. Невозмутимость полковника, кажется, нарушилась, его кустистые брови взметнулись вверх, глаза удивленно округлились.

— В город? — Но полковник умел держать себя. — Хотя, собственно, удивляться нечему, — он снова говорил хладнокровно, без эмоций, — сначала бросили в бою командира звена, потом не выполнили приказ штурмана наведения и, наконец, покинули поле боя. — Полковник помолчал секунду, повернулся к начальнику штаба: — Подполковник Аникин, оформите записку об аресте на пять суток. Сегодня же отправьте. Сейчас. — Он сказал это так спокойно, будто речь шла не об аресте, а о двухдневной командировке.

Аникин нагнулся к офицеру штаба и что-то сказал ему. Тот встал и, бесшумно ступая на носках, направился к выходу; глянув на меня, позвал кивком головы.

Я пошел за ним.

Гауптвахты у нас в гарнизоне нет, есть только в Нижнереченске. Туда-то и надо было ехать.

— Эх, черт возьми, — схватился за голову мой сопровождающий, когда мы вышли из клуба. — Уже поздно. Кто же тебя там примет?

Я пожал плечами.

Мы пришли в штаб. Капитан позвонил в Нижнереченск, в комендатуру. Дежурный ответил, что прием арестованных из частей производится только до семнадцати часов.

— Вот что, — положил трубку капитан, — смывайся куда-нибудь, чтоб тебя не видели, а завтра утром зайдешь, и я выпишу тебе записку об аресте.

— А вы выпишите сейчас, — попросил я. — Я уеду в город, там переночую у знакомых, а завтра утром явлюсь в комендатуру.

Капитан подумал:

— Нет, давай уж лучше завтра. А то еще что-нибудь случится, а мне отвечать.

В город я приехал в одиннадцатом часу. Зашел к Инне в больницу. Лицо ее просияло, на щеках появились ямочки.

— Наконец-то заявился, — сказала она с усмешкой, скрывая радость. — Заходи, пока нет больных.

Я вошел в кабинет. Кругом все белое — и стол, и диван, и какие-то приборы. На Инне тоже белый халат, белая косынка на голове, из-под которой выбиваются темно-русые волосы. Белый цвет ей очень идет. Да и что ей не идет? Сколько я ее вижу, с каждым разом она кажется мне все милее.

— Что случилось? — Она провела ладонями по моему лицу. — Осунулся, бледный…

Я повернулся, и мой взгляд упал на стеклянный шкаф. Стекло отражало все, как зеркало, и я увидел свои нервно поблескивающие глаза, под которыми появились темные круги; нос выгорбился, лицо удлинилось и, кажется, действительно побледнело.

— Это пройдет, — улыбнулся я.

— А почему ты не приехал на праздник?

— Не смог. Был занят. Учения…

— Я думала, случилось с тобой что-нибудь. Второго и третьего хотела дозвониться к вам, но коммутатор почему-то не давал воинскую часть. А потом узнала, что пролетал иностранный самолет. С ним было связано?

— Не совсем.

— Ты сегодня свободен? — спросила Инна.

— Нет. Я уезжаю в командировку на пять дней. — Мне было неловко, но приходилось лгать.

— Так долго тебя не будет?

В ее больших глазах появилось огорчение.

— Ничего не поделаешь — служба.

— Во сколько поезд?

— Точно не знаю. — Я не ожидал такого вопроса. — Где-то около двенадцати.

— Ты торопишься?

— Нет… Да… Меня там ждут товарищи.:

— А почему у тебя такой печальный вид?

— Просто мне не хочется от тебя уезжать. — Мне действительно хотелось остаться с нею. Я попытался ее обнять. Она приложила палец к губам.

— Тихо, больной. На приеме ведут себя прилично. Хочешь, я отпрошусь тебя проводить?

— Нет, нет. Спасибо, Инна. — Я собрался уходить. — Мне еще надо зайти в штаб.

— Когда ты вернешься?

— Числа шестнадцатого.

— Так нескоро, — огорченно вздохнула Инна. — Ты потом зайдешь?

— Обязательно.

Глава третья

АРЕСТ

Думы, думы… О чем только не передумал я за эти дни, показавшиеся мне целой вечностью!

В камере нас три человека: я, лейтенант-артиллерист и капитан-танкист. Лейтенанта посадили за опоздание на дежурство, капитана — еще за какие-то погрешности. На два часа нас ежедневно выводят на улицу, во двор, отрабатывать строевой шаг, остальное время находимся в камере. Лейтенант и капитан не унывают. Они из хлеба сделали шашки, на бумаге нарисовали доску и с утра до вечера сажают друг друга в сортир.

Я в игре не принимаю участия. Либо хожу из угла в угол, либо, облокотившись на подоконник, смотрю сквозь решетку во двор комендатуры.

Думы, думы… Я ни на минуту не мог избавиться от мыслей о происшедшем. Образ Мельникова стоял у меня перед глазами, а его хрипловатый равнодушный голос звучал в ушах, и порою гнев и отчаяние распирали мою грудь. Вот каким оказался мой кумир, этот красивый, подтянутый полковник, завидно невозмутимый, пунктуальный и аккуратный во всем, располагающая внешность — и холодная бесчувственная душа. С каким спокойствием и равнодушием он объявил мне пять суток!

Но не за арест меня душила обида… Наказал меня Мельников справедливо: уехать из гарнизона во время учений — все равно что покинуть в разгар сражения поле боя. Поступил я безрассудно, а за ошибки надо платить. Обидно было за свою незрелость, самонадеянность. Я-то считал: класс покажу на учениях, жалел, что не мне довелось атаковать «дельфина»… Всюду ошибки.

Мельников оказался совсем другим человеком, каким представлялся нам поначалу. Его консерватизм в тактике воздушного боя рано или поздно должен был сказаться на боеготовности. И сказался: «дельфин» ушел безнаказанно, на летно-тактических учениях атакован свой самолет. Разные случаи, происшедшие в разное время с разными людьми. А причина одна — недоученность. Конечно, если бы на перехват «дельфина» взлетел сам Мельников или, скажем, Синицын, нарушитель, несомненно, был бы сбит. Но на то Мельников и командир, чтобы учить подчиненных тому, чему научили его. А он ко всем, кроме себя, относится с недоверием, особенно к нам, молодым. Когда я высказал мнение насчет «меча» и «щита», он не пожелал даже говорить на эту тему: яйца курицу вздумали учить. Или мой ночной перехват. Мельников был против того, чтобы молодые летчики участвовали в летно-тактических учениях. Он не доверял нам и, когда меня подняли на перехват, решил послать еще один истребитель для гарантии. Вот и поплатился за недоверие. Правда, больше всех поплатился пока я, но, по всей вероятности, Мельникову это тоже даром не пройдет. Члены комиссии видели, как проходили учения, и многое, наверное, поняли. Интересно, понял ли свои ошибки Мельников? Судя по последним событиям, он настолько самоуверен, что свои действия и решения считает непогрешимыми, а все неудачи полка объясняет ошибками других.

С гауптвахты я вышел в субботу. Когда уходил туда, не везде еще растаял снег, а теперь — весна в разгаре. На газонах зеленеет травка, почки набухли и лопаются, вот-вот покажутся листики. Солнце висит высоко над крышами домов и печет по-летнему. Я несу шинель на руке, на голове шапка. Чувствую себя не совсем приятно: на меня оглядываются прохожие, смеются мальчишки. Но ничего не поделаешь! На душе по-прежнему муторно. Стараюсь заглушить прошлое думами о встрече с Инной. Время — двенадцать часов. Она кончает работу в три. Я решил подождать ее. Переночую в Нижнереченске, а в Вулканск поеду завтра вечером.

Я стоял на автобусной остановке, напротив больницы, поджидая Инну. Вот она легко сбежала по ступенькам и, пересекая улицу, направилась прямо ко мне. Она увидела меня.

— Ты?

Брови ее приподнялись, глаза засветились радостью.

— Нет, не я.

Она взяла меня под руку.

— Пройдемся. А почему у тебя снова кислый вид? — спросила она, едва мы отошли от остановки. — Неприятности?

Я усмехнулся:

— Если рассматривать твой вопрос с философской точки зрения, то жизнь человеческая от начала и до конца состоит из неприятностей. Приятными бывают лишь мгновения.

— Я тебя понимаю, можешь не рассказывать, — сказала Инна. — Служба есть служба.

Я не стал ее переубеждать, чтобы не бередить душу разговорами о моих неприятностях.

Мы дотемна гуляли по городу, ходили на набережную. Река уже очистилась ото льда и разлилась по противоположному берегу, затопив островки, кустарник, низкорослые деревца… В вечерних сумерках она казалась глубокой и бескрайней — как море, движения воды не замечалось; было тепло и тихо. Утихло и у меня на сердце. Я держал Инну за руку, забыв о всех невзгодах.

А когда я проводил ее домой и собрался уходить, мысли мои невольно перенеслись в полк. Завтра снова встреча с Мельниковым, с Синицыным. И на душе снова заскребли кошки.

Инна заметила перемену моего настроения.

— Зайдем ко мне, — предложила она.

Умная, милая Инна!..

Мы долго стояли у окна, молча вглядываясь в ночную темноту, словно желая увидеть там свою судьбу. Инна подняла на меня свои глаза, большие, ласковые и доверчивые. Они сияли. Вдруг она обвила мою шею руками, губы ее прильнули к моим. Я обнял ее, ко Инна тут же отстранилась и сказала твердо:

— А теперь спать…

Утром мы вместе готовили завтрак, ели, весело болтая о всяких пустяках. Мне казалось, что мы давно уже живем вот так под одной крышей.

В одиннадцатом часу мы оделись, решив пройтись по городу. Я попросил у Инны щетку для обуви и вышел на площадку. За пять суток, проведенных на гауптвахте, мои сапоги так потускнели, словно переживали вместе со мной. Внизу послышались шаги.

— На четвертом?

Я узнал голос Дуси.

— На четвертом.

Это уже говорил мой друг Лаптев.

— А если мы не застанем их дома? — спросил Геннадий.

Я подхватил крем, щетку и поспешил в комнату.

— К тебе гости, — предупредил я Инну.

— Какие? — удивилась она.

— Дуся, Геннадий и Юрка. Подшутим над ними? Я спрячусь.

— Иди на кухню.

Резко и настойчиво зазвонил звонок. Инна открыла дверь. Послышались приветствия, шутки, любезности…

— А где Борис? — Юрка, наверное, осмотрел всю комнату.

— Его нет. — Голос Инны был несерьезен, лгать она не умела.

— Выходи сейчас же! — скомандовал Лаптев. — Я прибыл за тобой с конвоем. Синицын приказал доставить тебя живым или мертвым. Он еще вчера звонил в комендатуру.

Я поспешил выйти: Юрка мог выдать, где я находился.

— А чего он волнуется? — поздоровавшись, спросил я у Юрки. — Я только вчера вернулся из командировки.

Юрка меня понял. Дуся глянула на Геннадия, улыбнулась глазами — тоже поняла.

— Он ждал, что ты в этот же день явишься к нему и доложишь. Таков порядок в вашей «академии».

— Слишком многого он хочет. Доложу завтра. Вчера была суббота, а сегодня выходной.

— Он считает, что ты в командировке достаточно отдохнул, и назначил тебя на сегодня в наряд начальником караула.

Я еще раз пожалел, что попал в первую эскадрилью.

— Не унывай, — толкнул меня в бок Юрка. — Ты не одинок. Я тоже сегодня заступаю на ответственный пост — дежурным по пищеблоку. Так что кормить буду тебя по сверхреактивной норме.

Инна была рада, что заехала Дуся. Они уже говорили о своих заботах.

— Я завидую тебе. — Дуся листала какой-то медицинский учебник. — Знать все болезни, как их лечить… Так интересно! И ты все время с людьми. А я каждый раз жду воскресенья как большого праздника. И так всю жизнь. Раньше ждала, чтобы отдохнуть от работы. За неделю так, бывало, в поле намаешься!.. А теперь — от безделья. Ведь целыми днями одна. И заняться нечем. Дома хоть хозяйство было, а тут даже кошки нет. А когда он летает, кивнула Дуся на Геннадия, — так места себе не нахожу.

— А почему бы вам не устроиться на работу? — спросила Инна.

— Да я хотела, а Геннадий не разрешает.

— Почему? — удивилась Инна.

Геннадий поморщился:

— Куда она может устроиться? Официанткой?.. Да и зачем? Что, денег не хватает?

— Но дело разве в деньгах? — возразила Инна. — Человек сыт не хлебом единым. Труд для него — потребность. Ведь вы не смогли бы жить, ничего не делая? А ее держите.

— Вулканск — не Нижнереченск, — ушел от прямого ответа Геннадий. — У нас большинство жен офицеров не работают. И ничего, не плачут.

Он повернулся к нам, не желая продолжать этот, видимо, не раз происходивший между ним и Дусей, разговор. Насколько я знал, причина совсем не в том, что в гарнизоне трудно устроиться на работу. Просто Геннадий стыдился, что Дуся не имеет ни образования (она окончила всего семь классов), ни специальности. Сказать ему об этом — значило коснуться больного места. И я решил пойти на хитрость.

— Геннадий живет домостроевскими правилами: моя квартира, моя жена, моя воля. Собственник. Что с него возьмешь!

Он отделался шуткой:

— Так и в Библии записано: жена да убоится мужа. Ты лучше подумай, как добираться будешь до Вулканска. Автобусы сегодня переполнены.

— Доберемся, — уверенно ответил Лаптев. — Поедем в два тридцать.

— Зачем так рисковать? Можете не сесть.

— Сядем, — твердо сказал Юрка.

Беда не приходит в одиночку.

На вокзал мы поехали в два часа вдвоем с Юркой. Геннадий с Дусей остались в городе, чтобы сделать кое-какие покупки.

В автобусе народу немного. Я сел у окна, Юрка — рядом.

— Комиссия из Москвы была? — тихо спросил я.

— Была. Два дня, как уехали. Разгон москвичи дали правильный. У нас в эскадрилье вскрыли завышение оценок, липовых отличников, приписки налета при оформлении документов на классификацию. В общем, Седой наш крепко погорел. Отстранили. Временно командует Фирсов.

— А Мельников?

— Мельникову что? Как-никак полк был не на плохом счету, восьмой год без аварий и происшествий.

— А какой ценой это достигалось?

— За упрощенчество и перестраховку ему, конечно, ответ держать придется. В общем, вывод начальники кое-какой сделали. И еще вот какая новость: скоро получим новые самолеты. Данные! — Юрка закрыл глаза и чмокнул губами. — Закачаешься! Вместо пушек — ракеты «воздух — воздух». Вот это машина! Представляешь?!

— Представляю. Возьмут ли нас?

— Хэ, — усмехнулся Лаптев. — А почему нет? Да, кстати, у вас в эскадрилье меньше всего недостатков. Говорят, вы первые поедете на завод переучиваться.

— Надо полагать, — гордо ответил я. — Синицын хоть и крутой, а дело знает. Не зря же вы нашу эскадрилью «академией» зовете.

Народ в автобусе прибывал. Рядом с Юркой встали трое парней в широких, свисающих с плеч, коротких пиджаках. От них несло водкой. Впереди освободилось место, один из них сел, второй прошел вперед, а третий, здоровенный детина с полным лицом, облокотился на Юркино плечо. Лаптев высвободился и с возмущением взглянул на детину. Тот ухмыльнулся и демонстративно снова положил руку на погон.

— Уберите руку. — Юрка резко стряхнул его локоть.

— Не чирикай, птенец. — Детина выпрямился и неожиданно ударил Лаптева в лицо. Юрка не заставил ждать сдачи, в ту же секунду левой рукой снизу нанес ответный удар в челюсть обидчику. Детина рухнул на противоположное сиденье, смяв сидевших там женщин. Раздался визг и крики. На помощь детине бросились его дружки. Мы выскочили в проход и приготовились к защите. Первым против нас стоял долговязый парень. Детина оказался оттесненным, но рвался вперед, мешая своим дружкам. На некоторое время создалась заминка.

— Успокойте своего друга, — спокойно, но внушительно сказал я.

— Бей их! — заорал детина.

Подхлестнутый выкриком, долговязый замахнулся, но я парировал удар и заломил ему руки назад. Второй хулиган ударил меня в лицо. Его скрутил Юрка. Мы стиснули их, загородив проход и преградив путь наступления третьему.

Автобус мчался без остановок прямым сообщением к милиции. Хотя помимо нас в автобусе находились другие мужчины и парни, никто из них не пытался прийти нам на помощь. Некоторые смотрели на драку с удовольствием. Лишь женщины продолжали истерически визжать, словно тумаки и удары сыпались на них.

Детина, воспользовавшись тем, что руки наши были заняты, то и дело доставал нас кулаками, но ему мешали, и удары были слабыми. Тогда он решил пробраться к нам через сиденья. Но тут автобус резко остановился, в распахнутые двери вскочили два милиционера.

— Пройдемте в отделение, — приказали они нам всем.

— Простите, — подошел я к старшему по званию, — мы спешим на дежурство, через десять минут уходит наш автобус.

— Вам надо дать объяснение.

— Что объяснять? Разве вы не видите — они пьяные. Вон тот, здоровый, ударил моего товарища. С того и началось.

— Они, родимый, не виноваты, — вступилась за нас пожилая женщина. — Ты вон тех веди.

— Тех обязательно, гражданка, — заверил милиционер.

Как из-под земли вырос маленький бледнолицый капитан с красной повязкой на рукаве. Комендантский патруль.

— Что здесь произошло? — Он глянул на наши лица. Они выглядели не совсем прилично: у меня вздулся под глазом синяк, у Юрки была рассечена губа.

— Подрались, не видишь, что ли, — сострил кто-то из мужчин.

— Прошу со мной. — Капитан козырнул.

— Куда с вами? — раздраженно спросил я. — Спрашивайте с тех, кто виноват, а нам некогда. Пойдем, Юра.

— Товарищи лейтенанты! — крикнул капитан, едва мы сделали шаг. — Я вам приказываю!

— Поймите, — повернулся я к нему, — мы опаздываем на дежурство! Сейчас отходит автобус.

— Меня это не касается, — невозмутимо отрезал капитан. — Пройдемте в комендатуру, там разберемся. Здесь недалеко.

— Никуда мы не пойдем. Поехали, — кивнул я Юрке. «Не будет же он применять к нам силу», — подумал я.

— Товарищи солдаты! — крикнул капитан. К нам, смущенно улыбаясь, подошли два солдата.

Милиционеры давно увели хулиганов. Теперь толпа зевак окружила нас. Лучше было подчиниться.

Комендант — приземистый подполковник, расхаживал по кабинету, заложив руки за спину. Капитан четко, как прилежный ученик, зазубривший урок, доложил, что задержал нас потому, что мы устроили драку с гражданскими лицами, при задержании пытались не выполнить приказ, пререкались.

— Особенно вот этот. — Капитан указал на меня.

Подполковник повернулся к нам, важный, суровый, окинул с ног до головы грозным взглядом.

— Пьяные?

— Никак нет!

Юрка щелкнул каблуками и приложил руку к фуражке. В глазах его играли чертики. Видимо, комендант своей напускной суровостью смешил его. Но мне было не до смеха.

— А это что? — ткнул подполковник пальцем, указывая на ссадину на моем лице.

— Следы самозащиты, — четко ответил Лаптев. — Вы позвоните в железнодорожную милицию, и вам скажут, кто виноват.

— Хорошо, мы разберемся, — сказал подполковник и повернулся к капитану: — Доложите подробнее, как было…

Ответ капитана прервал вбежавший в кабинет запыхавшийся мужчина лет пятидесяти, с испуганным лицом.

— Беда, Павел Иванович, — от двери начал он. — Машина с моста свалилась.

— Как так? — Подполковник недоуменно уставился на него.

— Да вот так. Возвращались с рыбалки, а сынок ваш… дай, говорит, поучусь. Ну я, дурная голова, и дал ему… Все хорошо было. А на мосту… Еле выплыли. Вот переоделся и к вам. Машина цела, удачно упала. Только как вот теперь вытащить ее? Вода ледяная.

Пока шофер рассказывал, подполковник нервно расхаживал по кабинету.

— Как же быть? — растерянно спросил он, позабыв о нас.

— Выход есть, — вдруг сказал Лаптев.

Что он задумал? Я искоса глянул на нею. Юрка, как всегда, был весел и непроницаем.

— В городе есть отряд водолазов, — после небольшой паузы продолжил Юрка. — Надо поехать туда и договориться с кем-либо. У вас какая машина?

— ГАЗ-69, — ответил подполковник.

— Так ее вытащит любой грузовик, главное — трос зацепить.

— Верно, — обрадованно согласился подполковники заторопился: — Товарищ капитан, запиши их фамилии и — на все четыре стороны…

Юркина находчивость спасла нас от гауптвахты, но не спасла меня от немилости Мельникова.

В комендатуре записали наши фамилии, номер части и отпустили. Мы бегом кинулись на автобусную остановку. Приехали к вокзалу. Времени было двадцать минут четвертого. Развод караулов в пять. Мы рассчитывали уехать на такси, но злой рок преследовал нас и здесь. Ни одной машины!

Мы выехали на автобусе в четыре часа дня и опоздали на сорок пять минут. Развод уже произвели. На мое место назначили другого. Дежурный по части передал, чтобы я позвонил Синицыну. Юрка пошел в столовую. У него все обошлось благополучно: старый дежурный терпеливо ждал его и никому не докладывал.

Я позвонил Синицыну.

— Завтра будем разговаривать, — коротко бросил он и повесил трубку.

Утром меня вызвал Мельников.

— Что вы теперь скажете? — Он говорил все так же спокойно. — Хорошо разукрасили. Не успел выйти с гауптвахты. Ни в воздухе, ни на земле от вас покоя нет.

— Не от меня это зависело.

— А от кого? От меня? Или все вас обижают, такого паиньку мальчика?

— Да нет… — я понял, что доказывать ему бесполезно, — пока еще каждому обидчику я могу дать сдачи.

— Ага, и тут, значит, герой. Ну вот что, герой. Понянчился я с тобой, хватит. Судить будем. Судом офицерской чести.

Комендант все же сообщил, что мы были задержаны и за что.

СУД ЧЕСТИ

Клуб наш стал для меня местом пыток, и я возненавидел его больше, чем гауптвахту. Здесь меня обвинили чуть ли не в трусости, арестовали на пять суток, здесь я предстал перед судом чести.

Зал заполнен. Перед сценой за длинным столом, застланным красной скатертью, сидят члены суда. Рядом слева стою я. Сотни глаз устремлены на меня. Одни холодные, другие равнодушные, третьи сочувствующие. У меня горит лицо, сердце, кажется, остановилось. Я еще никогда не испытывал такого позора и унижения.

Суд офицерской чести… Председатель суда просит рассказать, как я докатился до такой жизни.

А что рассказывать? Мне надоело повторять одно и то же.

Всю неделю по нескольку раз в день я давал объяснения — и командирам, и замполиту, и комсомольскому бюро, а затем комсомольскому собранию, и военному дознавателю, и просто товарищам. Каждому я должен был подробно и точно рассказать, как все было, с чего началось. Устно и письменно. По комсомольской линии мне объявили строгий выговор с занесением в учетную карточку. В личное дело вложат протокол суда. Так сказать, путевка на всю жизнь.

И мне предлагали повторить все сначала. Еще раз вывернуть себя наизнанку. Мне стало все постылым и безразличным.

— Что рассказывать? — Я не узнал своего голоса. Он стал глухим и хриплым, будто после длительной болезни. — Все правильно.

— Признаете вы себя виновным?

— Признаю.

— Что вы скажете суду и своим товарищам?

Я молчал.

— Неужели вам нечего сказать?

— Нет.

— Ну, что ж… У кого какие будут вопросы?

— Разрешите? — Я узнал баритон Синицына. — Почему вы, товарищ Вегин, не хотите сказать товарищам, как вы думаете служить дальше?

Я мельком глянул на него. Серовато-зеленые глаза внимательны и насторожены.

— Опозданий на службу и дежурство больше не будет. Не будет, безусловно, и нарушений в воздухе.

Вопросов больше не было.

— Кто желает высказаться? — спросил председательствующий.

Встал Синицын. Глянул на меня сурово, кашлянул и заговорил:

— Вот вы, товарищ Вегин, на мой вопрос, как думаете служить дальше, ответили, что опозданий на службу и на дежурство больше не будет, не будет и нарушений в воздухе. Значит, как я вас понял, вы признаете свою вину только в этом?

Я молчал.

— А разве и этого мало? — продолжал Синицын после короткой паузы. — Вчера вы опоздали в строй, сегодня опоздали на дежурство, а что будет завтра? Опоздаете в бой? Вы можете возразить: к чему, мол, такие крайности? Но такова закономерность падения. Вспомните первые дни своей службы в нашем полку. Вы были исполнительны, старательны и точны. Скажу без преувеличения, я возлагал на вас большие надежды. А что получилось? Стали нарушать дисциплину, мало интересуетесь военной литературой, вопросами тактики. Кстати, это касается не только вас. У нас и некоторые командиры живут старым багажом. А современная техника этого не прощает, мы убедились на горьком опыте. — Он снова сделал паузу. — В душе вы, наверное, возмущаетесь, почему мы так строго спрашиваем с вас. Я отвечу. Потому, что воинская служба, а летная в особенности, не допускает расхлябанности и несерьезности. Мы не можем оставить ваши проступки безнаказанными, и не только ваши, а каждого, кто вздумает нарушать армейские порядки.

Потом выступил Дятлов. Говорил долго и красноречиво, как заправский оратор. Мысль та же, что и у Синицына: за проступки надо платить. Еще бы — его ученик и поклонник!

Слово попросил Геннадий. Я насторожился. Накануне у меня с ним произошел спор. Он тоже хотел убедить меня, что моя вина настолько серьезна, что не судить меня будто бы нельзя. Что он скажет теперь?

— Вегин мои друг. Мы вмисти учились в училище, вместе с ним стажировались. — Геннадий волновался, и его украинский акцент звучал сильнее обычного. — Вмисти жили здесь в одной комнате. И все же я не могу его защищать. Майор Синицын прав: Вегин пошел не по тому пути…

У меня зазвенело в ушах. Геннадий говорил что-то о законе дружбы, о современном бое, о дисциплине в воздухе и на земле. До моего сознания доходили лишь обрывки фраз. Он осуждал меня… Генка, мой друг!

Встал Юрка. Лицо красное, на широком носу и лбу видны капельки пота.

— Вегин и мой друг, — голос его дрожит, — такой не бросит ни в бою, ни в беде. В этом я уверен. И я не могу равнодушно слушать, как некоторые, говоря о службе и дружбе, думают прежде всего о том, как угодить начальникам.

Председатель суда постучал карандашом о графин.

— Прошу без намеков.

— А я без намеков. Вот тут выступающий до меня товарищ говорил о законах воинской службы и дружбы. Я согласен: они суровы и не допускают компромисса. Но чем нарушил их Вегин? Тем, что с разрешения командира вышел из строя, чтобы не дать возможность второму самолету «противника» прорваться к объекту? Или тем, что ночью, в сложнейшей обстановке, сделал все, чтобы атаковать цель? Да, он атаковал свой самолет. Но разве это только его вина?

— Товарищ Лаптев, вы уклоняетесь от основного вопроса, не говорите по существу дела, — сделал новое замечание председатель суда.

— Нет, я говорю по существу, — не уступал Юрка. — Или тем, что пришел на помощь товарищу, на которого напали хулиганы? Да, мы опоздали на дежурство. Но разве это было умышленно или из-за разгильдяйства? Нет. Так за что же вы судите Вегина? В чем он виноват? — Юркины глаза горели негодованием, он бросал вызов всем, и это только подлило масла в огонь. Едва он сел, как поднялся Мельников и с такой холодной яростью и железной логикой стал доказывать мою виновность, что суд офицерской чести принял решение ходатайствовать перед командующим о снижении меня в воинском звании на одну ступень.

Из клуба я вышел как пьяный. Стыдно было смотреть товарищам в глаза. И я не смотрел. Рядом справа шел Юрка. Мне хотелось плакать. Но слез не было. Они комом застряли в горле.

На плечо легла рука. Я не поднял головы.

— Послушай, Борис, — услышал я голос Геннадия.

— Убери руку, — спокойно, но требовательно сказал я, не глядя на него.

Геннадий повернулся и не сказал больше ни слова.

За окном брезжит рассвет. Я натягиваю на голову простыню. Сон не идет. В ушах все еще звучит голос председателя офицерского суда чести: «Возбудить ходатайство перед командующим о снижении лейтенанта Вегина в воинском звании на одну ступень…»

Я затыкаю уши и вдавливаюсь головой в подушку. Становится душно будто не простыня сверху, а толстое ватное одеяло. Сбрасываю ее. В комнате совсем светло. На спинке стула рядом с кроватью висит тужурка, на погонах, словно дразня, поблескивают по две звездочки. Скоро останется по одной.

Мне представилось, как на меня смотрят товарищи, Инна. Нет, они не увидят моего позора! Уйду в гражданку.

Зазвенел будильник: вставать на полеты. Я не запланирован. Да это теперь и не имеет значения. Все равно мне делать на аэродроме нечего. С силой нажимаю на кнопку. Что-то хрустнуло, звонок захлебнулся. Сломался. Черт с ним! Больше ему будить меня не придется.

Зашел Юрка:

— Вставай!

— Я сказал тебе вчера.

— Не дури. Подумай, как ты будешь без истребителя…

— Переживу. Не я первый, не я последний.

— Напрасно ты. Тебя даже комэск ваш ценит. И на Генку не обижайся. — Он глянул на часы: — Бегу, опаздываю.

Юрка ушел. Я снова укрылся простыней. Сон не идет. Думы, думы… Лезут они, непрошеные, и жалят, как осы. Что скажут родители и знакомые, как посмотрят односельчане? Мне казалось, что я уже слышу вслед едкие реплики: «Борьку-то Вегина выгнали из летчиков». Уехать куда-нибудь в город и устроиться там на работу… Да, пожалуй, так будет лучше! Ни упреков, ни насмешек. А Инна, если любит, приедет…

Предутреннюю тишину разорвал свистящий гул двигателей: перехватчики пошли в небо. Юрка Дятлов, Синицын. А я… Сердце разрывалось от обиды.

В дверь постучали.

— Войдите, — не совсем приветливо пригласил я.

Вошел Дятлов: невысокий, с крупными чертами лица, широкоплечий и длиннорукий, как тигролов, вернувшийся с охоты. Не ожидая приглашения, он прошел в комнату и сел у кровати. Я отвернулся.

— Что, бойкот объявил? — в голосе беззлобная насмешка. — Такие концерты девушке своей будешь закатывать, а к тебе пришел командир, товарищ, соизволь встретить его как положено.

Я не ответил. Дятлов достал папиросу и закурил.

— В гражданку, слышал, собрался? Что ж, жалеть не будем. Случайные люди нам не нужны. Ишь, циркач, на гастроли приехал: нравится — пожалуйста, не нравится — до свидания. Черт с тобой, уматывай, меньше забот будет. — И Дятлов тяжелой походкой направился к выходу. Глухо хлопнула дверь.

Я встал, открыл кран и подставил под ледяную струю голову. Стало легче. Оделся и вышел на улицу. Солнце висело над сопками, размыв своими лучами их очертания. Они казались печальными и задумчивыми. Ветер гнал по небу рваные облачка.

На душе саднило. Никого не хотелось видеть, и я бесцельно побрел по тропинке.

Из задумчивости меня вывел автомобильный сигнал. Мимо промчалась санитарная машина, обдав клубами пыли. Когда пыль рассеялась, я увидел аэродром. Так вот куда привели меня ноги!

За санитарной машиной пронеслась командирская «Победа», а за ней, завывая сиренами, — пожарные. На аэродроме стояла тишина. «Что-то случилось?», — мелькнуло у меня тревожное предчувствие.

Я побежал к стартовому командному пункту. У будки толпились летчики. Около них остановилась грузовая автомашина, и они в одно мгновение заполнили кузов. Из кабины вышел коренастый офицер и что-то сказал. Летчики неохотно стали спрыгивать на землю. Осталось человек шесть. Один из них, высокий, в шлемофоне, махал мне рукой. Это был Геннадий.

Я напряг силы, но машина тронулась. Она ехала мне навстречу. Когда до меня осталось метров пятьдесят, Геннадий забарабанил по кабине. Машина затормозила, и я прыгнул в кузов.

Геннадий был бледный как полотно. Я глянул на других. У всех подавленный вид.

— Что случилось? — спросил я.

— Лаптев упал… В океан…

У меня внутри словно что-то оборвалось, и, чтобы не свалиться, я уцепился руками за борт.

Ветер завывал в ушах, словно оплакивал моего друга. Лучшего друга! Геннадий шмыгал носом, часто сморкался и вытирал глаза.

— Может быть, катапультировался, — неуверенно сказал старший лейтенант Пчелинцев, техник самолета, на котором улетел Лаптев. Его слова заронили надежду.

— Как все случилось? — спросил я.

— Говорили ему: не подходи к «дельфину». — Геннадий словно поперхнулся.

Страшная догадка мелькнула в моем сознании, и надежда на Юркино спасение тут же развеялась. «Дельфин» улик не оставит. Океан широк и глубок. Попробуй найти на дне остатки самолета. Это понимал каждый летчик. И все же не верилось, что Лаптева нет больше в живых. Нет этого никогда не теряющегося, не унывающего человека.

Машина привезла нас на стоянку транспортных самолетов и вертолетов. На одном самолете уже работали двигатели, готовился к полету вертолет.

Геннадий разделил приехавших на две группы. Первая во главе с ним отправилась на самолет, вторая, куда вошел и я, — на вертолет.

Мы взлетели и взяли курс к океану. Он открылся нашему взору сразу же, как только вертолет перевалил гряду сопок. Один только вид его поверг нас в еще большее уныние. Пустынный, без конца и края, веющий могильным холодом. И, как всегда, по нему бежали и бежали к берегу сизые волны с пенистыми гривами. Я до боли всматривался через иллюминатор вдаль, отыскивая там красную точку. Если Юрка каким-то чудом спасся, он плывет в красной резиновой лодке, на нем красный резиновый жилет. А если он услышит гул самолета или заметит нас, зажжет сигнальную шашку, и мы издалека увидим красный дым.

Но ни дыма, ни лодки, ни какой-либо подозрительной точки… Ничего! Мертвая пустыня. Даже рыбацких шхун не видно.

Мы на вертолете шли по курсу «дельфина» с севера на юг, а другая группа на самолете — с юга на север. Летчики непрерывно держали между собой связь и информировали друг друга. Но пока ни тот ни другой никого и ничего не обнаружили.

Потом мы вернулись на свой аэродром, заправили вертолет горючим и взлетели снова. И снова под нами могучий и суровый океан Теперь мы шли восточнее курса «дельфина» и чуть было не попали в циклон. Вначале встречались перистые облака, потом слоистые и слоисто-кучевые, опускающиеся ниже и ниже. Вертолет наш стало бросать как щепку, и летчики вынуждены были повернуть обратно.

Солнце начинало опускаться к горизонту, скоро наступит темнота. Ночью поиски бесполезны. Хотя они были бессмысленны уже теперь. Это понимал каждый. Океан умеет хранить тайну.

Но судьба распорядилась так, как мы и не предполагали.

Наш вертолет держал курс к берегу, когда летчики с поискового самолета сообщили, что видят красную лодку и кружат над ней. Мы повернули к ним. Лица наши посветлели. И если до этого за несколько часов полета никто не обмолвился словом, то теперь заговорили все. Высказывали предположения, строили обнадеживающие догадки.

Я мало верил, что Юрка жив, а лодку могло просто выбросить взрывом из самолета… Но взгляд мой уже шарил по океану.

Показался наш поисковый самолет, и в ту же секунду техник Пчелинцев крикнул: «Вижу!»

Да, это была лодка. Красная. Юркина. Другой здесь и не могло быть.

Вертолет снизился и пошел над самой водой, поднимая клубы брызг. Лодка росла на глазах. Волны швыряли ее то вверх, то вниз, с гребня на гребень. Мы ждали, когда поднимется Юрка и станет махать руками, но в лодке никого не было видно. Страх за его судьбу снова овладел мною…

Вертолет приподнялся над водой, замедлил скорость и повис над лодкой. Теперь я увидел Юрку. Он лежал на дне лодки, распластав руки. Неужели мертв?!

Бортовой техник открыл люк и спустил трап. Юрка не пошевелился. Я подошел к технику.

— Разреши?

Он секунду подумал и, кивнув головой, обвязал меня для страховки веревкой.

Упругие потоки воздуха, нагнетаемые лопастями винта, ударили сверху и закачали меня вместе с трапом. Пока я спускался, лодку отогнало в сторону, и вертолет пошел следом за ней, неся меня и обдавая солеными холодными брызгами. Наконец трап попал в лодку, и я опустился в нее.

Лаптев лежал бледный и неподвижный, не подавая признаков жизни. Я положил руку ему на лоб; тогда он застонал и открыл глаза. Жив! Жив! Я обнял его и стал тормошить, стараясь привести в чувство. По он смотрел на меня бессмысленными глазами и что-то говорил непонятное, заглушаемое шумом мотора.

Я отвязал от себя веревку и опоясал ею друга. Подал знак тянуть.

Когда я поднялся в кабину, над Юркой уже хлопотал врач. Через несколько минут его привели в сознание, и он торопливо заговорил, будто боясь, что не успеет рассказать о случившемся.

Лаптев шел на перехват учебной цели, когда невдалеке появился неизвестный самолет. Он держал курс к нашей границе. Юрке дали команду идти ему навстречу. Разведчик, обнаружив перехватчика, развернулся и пошел вдоль побережья.

Юрке напомнили, чтобы близко к самолету не подходил. Но перед ним был враг, может быть, тот самый, который несколько дней назад нарушил нашу границу. К тому же вражеский летчик не думал удаляться от нашего берега, словно желая похвастаться своей безнаказанностью; радары на его борту работали на полную мощность. И Юрка решил убедиться, такая ли действительно сильная защита у «дельфина», что ничего нельзя было сделать при прошлом перехвате. Он пошел следом за разведчиком, медленно сближаясь, включил радиолокационный прицел, давая понять, что следит за шпионскими действиями экипажа. Лаптев был убежден, что летчики, чьи бы они ни были, не только не посмеют, но и мысли не держат, чтобы открыть огонь по советскому истребителю. Одно дело — шпионить, совсем другое — убивать в мирное время.

Разведчик продолжал идти вдоль границы до тех пор, пока расстояние между ним и перехватчиком не сократилось до эффективного действия радиолокационного прицела. Тогда он круто повернул к востоку, увеличил скорость и перешел на снижение. Перехватчик не отставал. Экран прицела рябил от засветок, и Лаптев то менял положение относительно «дельфина», то переключал каналы, то увеличивал и уменьшал резкость изображения, проверяя все методы и способы борьбы с помехами.

У Юрки от напряжения слезились глаза: надо было не только получать сведения о помехах, но и следить за пилотажными приборами. Высота небольшая, и малейшая оплошность в пилотировании грозила не меньшей опасностью, чем снаряды врага.

Лаптев не выпускал разведчика из прицела. Оставалось загнать «птичку» — отметку цели — в малое кольцо и нажать кнопку фотопулемета. Но в это время истребитель вздрогнул, будто что-то попало в сопло и, переворачиваясь, стал падать. Все случилось так неожиданно и непонятно, что Юрка о дальнейшем не имеет представления. То ли он сам катапультировался, то ли его выбросило взрывом.

Осознал происшедшее он уже в воде. Спасательный жилет, мгновенно наполненный газом, вытолкнул его на поверхность. Рядом плавала лодка, тоже наполненная газом. Лаптев отстегнул парашют, нащупал рукой шнур от лодки и потянул к себе. Ледяная вода стремительно проникала в унты, под куртку, обжигала тело. Юрка поспешил забраться в лодку и только тут почувствовал острую боль в правой ноге. Голова гудела и была тяжелой, гермошлем сдавливал ее, словно тисками. Летчик с трудом снял его и увидел на руке кровь: видно, ударился головой при катапультировании.

Чтобы быстрее согреться, он достал из кармашка лодки ласты и стал усиленно грести, ориентируясь по наручному компасу. Попутный ветер обнадеживал его и вселял уверенность, что ему удастся достигнуть берега.

По его расчетам выходило, что истребитель упал в нескольких милях от границы, поэтому он греб, не переводя дыхания. Холод легко проникал под мокрый меховой костюм, коченели руки. Летчик напрягался до предела, но и движения никак не могли его согреть. Вскоре он выбился из сил и снял ласты. Ныла нога и болела голова. Ломило руки и поясницу, а в маленькой лодчонке нельзя было повернуться. Тогда он засунул руки в карманы куртки. Отдохнув несколько минут, снова стал грести.

Ветер повернул к югу. Летчик почувствовал в этом угрозу: против часовой стрелки ветер поворачивает при приближении шторма. Надо было встретить его полным сил, отдохнувшим. Лаптев поудобнее лег в лодке. В кармане у него была плитка шоколада (неприкосновенный бортовой паек он второпях отстегнул и бросил вместе с парашютом). Юрка отломил кусочек и положил в рот. Он понимал, что в океане придется быть, возможно, не одни сутки, и решил экономить. Шоколад разжег аппетит, и Юрка отломил еще кусочек и стал сосать. По всему телу разлилась слабость, и будто потеплело.

По небу бежали лохматые облака, но они не страшили пилота. «Меня скоро найдут, — думал он. Уже вылетели самолет и вертолет, вышли пограничные корабли. Эту красную лодку далеко видно».

Волны заметно росли и начали швырять лодку как мячик. Юрку укачало, стало тошнить. Он закрыл глаза — только на минутку, иначе поисковый корабль или самолет может пройти мимо, а он не увидит. И забылся… А когда открыл глаза, ужаснулся: черные пенистые волны вздымались над ним, как горы. Казалось, они вот-вот раздавят его. Но пока они только забавлялись, швыряли его в поднебесье и окатывали солеными колючими брызгами.

Подкатила рвота, и он перегнулся через борт лодки. Коварная волна будто только и ждала этого, ударила в днище и вышвырнула его за борт. Он захлебнулся и чуть не потерял сознание. Выплевывая горечь, он все же попытался догнать лодку, но она, подхваченная ветром, уносилась от него, как перекати-поле, тащила за собой.

Океан бушевал. Свинцовые волны, похожие на рушащиеся горы, с грохотом валились на человека и окатывали его с головой, швыряли, словно букашку. Он тянул лодку за шнур к себе, но она почти не поддавалась. Им овладел страх. В такой холодной воде долго не продержаться, уже сейчас немеют руки. Неужели смерть?.. Нет!

Лаптев собрал все силы и стал наматывать шнур от лодки на руку. Лодка приближалась по сантиметру. Вот она уже рядом. Еще усилие — и он будет в ней. Юрка напрягся. А океан будто смеялся над ним. Руку свела судорога, и ветер рванул лодку, разматывая шнур.

Сил больше не было. Ныло все тело, ломило кости, туманилось сознание, но надо было начинать все сначала.

Ветер пролетел и стих так же внезапно, как и начался. Заходящее солнце просвечивалось сквозь пепельную дымку облаков, обливало волны кровавым отблеском. Скоро наступит ночь. Пилот понял, что смерть рядом. А как хотелось жить! Он еще раз собрал силы и настиг лодку. И тут сознание покинуло его…

На аэродроме нас поджидала санитарная машина. Юрку сразу же увезли в госпиталь.

— Как он? — подошел ко мне Геннадий. Их самолет приземлился раньше.

— Ничего, терпимо.

— Только летать ему больше не придется, — сказал Пчелинцев. — Перелом ноги, травма черепа.

Лаптев не будет летать! Я мог представить себе что угодно, только не это. «Как ты будешь без истребителя?» — вспомнились его слова. Разве сможет он жить, не летая! Только теперь я стал сознавать, что для нас значит летное дело.

Геннадий тоже стоял удрученный. Я взял его за руку.

— Прости, я был не прав.

— Да шо ты! Вот Юрка… — Голос его сорвался. Он помолчал, а потом поднял голову: — Ты бы сходил к Синицыну.

— Да, иду.

Я взглянул на часы и направился к штабу. Из летной столовой после ужина выходили летчики. Мне было не до еды: я раздумывал, захочет ли после всего случившегося разговаривать со мною Синицын? Но все-таки пойду к нему. Надо уметь отвечать за свои поступки и иметь смелость признаваться, когда не прав. Пусть даже выгонит меня из кабинета, все ж будет легче: буду знать, что исполнил все, что должен исполнить честный человек.

Дежурный по штабу сказал, что Синицын в парткоме.

Я подошел к кабинету с табличкой «Партком», дверь была приоткрыта, оттуда доносились голоса:

— …не стоит. Из него выйдет неплохой летчик.

Я узнал бас Синицына. Видимо, говорили обо мне.

— А вы как думаете, Николай Андреевич? — спросил незнакомый мне голос.

— Может быть, товарищ генерал, — не определено ответил Мельников, как всегда, спокойно, но что-то в его голосе почудилось мне новое, непонятное. — Но наказать его стоит. Не ради моего принципа, ради самого Вегина, чтобы не случилось с ним, как с Лаптевым или, того хуже, с Кедровым.

— А это еще кто?

— Забыли, товарищ генерал? Тот самый лейтенант Кедров, из-за которого вы в академию меня не пустили.

— Ого, кого вспомнил! Поди лет пятнадцать прошло!..

— Может, пятнадцать, может, более, а мне кажется, будто это произошло вчера. — Мельников вздохнул, и я понял, что появилось в его голосе новое грусть и раскаяние. — Он стоит у меня перед глазами. Не хотел я тогда выпускать его в полет, словно предчувствовал. Нет, не предчувствовал, знал: у него и раньше ни один полет не проходил без фокусов. А я, по существу, попустительствовал: летчику-де свойственна дерзость.

— Поэтому вы в другую крайность ударились, за ручку стали водить своих летчиков? Молодежь побоялись даже в летно-тактические учения включить? — Генерал спрашивал насмешливо, но сурово.

— Да, не хотел рисковать. Вы сами говорили, что погибнуть летчик имеет право только в бою.

— Я и теперь это утверждаю. Но безаварийность достигается не путем упрощенчества, а высокой выучкой. У вас в полку самый малый налет по сложным видам боевой подготовки.

— Считал, незачем торопиться. Помните, сколько мы ходили вокруг самолета, прежде чем подняться в небо?

— Тогда другое время было. Если мы сегодня таким темпом будем продвигаться, нас растопчут. Вы поняли, почему ваши летчики упустили нарушителя?

— Понял, товарищ генерал. Вот вам мой рапорт. — Зашелестела бумага. Я строго спрашивал за ошибки, — продолжил после паузы Мельников. — Себе тем более не могу их простить.

Наступила тишина. Я повернулся и вышел из штаба. Откровение Мельникова словно сдернуло с глаз моих темную повязку, и я увидел командира совсем другим человеком. Теперь понятны были его задумчивость и суровость. Да, носить на своей совести вину за гибель человека — это, пожалуй, потяжелее, чем лишиться звездочки на погоне. И вместо прежней неприязни я испытывал теперь к Мельникову сочувствие и уважение. И на свои проступки смотрел по-иному. Было стыдно за них. Да, летчику, как и саперу, права ошибаться не дано, за каждую ошибку надо расплачиваться.

Я сидел на скамейке возле курилки, мучаясь раскаянием, и не заметил, как ко мне подошел Синицын.

— Вы меня дожидаетесь, товарищ Вегин? — спросил он.

— Вас, товарищ майор, — поднялся я. — По личному вопросу.

Синицын посмотрел на часы.

— Вот что, идемте ко мне домой и там поговорим. А то у меня детишки одни, не знаю, как они там, поели или нет.

Он жил в старом двухэтажном доме, без парового отопления и канализации. В таких домах жило большинство летчиков. Но в гарнизоне строили и новые дома с удобствами. Два дома уже были сданы под жилье. Квартиры получили командиры, начальники служб и инженеры. Синицын же, неизвестно почему, не пожелал переселяться из старой квартиры.

Едва мы переступили порог, как нам навстречу из второй комнаты бросился черноволосый мальчик лет пяти, с большими черными глазами. Он был похож на мать как две капли воды. Ее я видел в Нижнереченском театре и в нашем клубе. Я не раз, глядя на них, думал, как могла полюбить этого некрасивого и сурового человека такая обаятельная женщина?

— Папка пришел! — крикнул мальчик и в одно мгновение очутился на руках у отца.

Следом за ним из той же комнаты вышла девочка лет девяти — такая же, как отец, рыжеволосая, с серо-зелеными глазами. Увидев меня, она остановилась, поднесла пальчик к пунцовым, будто накрашенным, губам и, потупив взгляд, тихонько поздоровалась.

— А ты почему не здороваешься? — спросил Синицын сына.

Тот недоверчиво сверкнул на меня глазами, но тут же улыбнулся, звонко крикнул «Здрасте!» и протянул мне руку.

Мне сразу как-то стало легко и весело. Я взял его ручонку и слегка потряс.

— Здравствуй!

— Э-э, а что ж у тебя такие грязные руки? — спросил вдруг отец.

— Варенье ел, — коротко ответил мальчик.

— Надо было помыть.

— А воды нету, — развел мальчик ручонки и указал на кран.

— Почему-то не течет, — все так же тихо пояснила девочка.

— Опять эта водокачка! — Синицын опустил сына на пол. — Садитесь, Борис Андреевич. — Он пододвинул мне стул. — Посмотрите пока газеты, а я принесу воды. — Он взял ведро и вышел.

Я развернул «Красную звезду», но читать не хотелось, да и вряд ли я смог бы сосредоточиться на чтении. Невольно стал рассматривать комнату. Здесь все было скромно, чисто и уютно, без намека на роскошь: диван-кровать в парусиновом чехле, круглый стол под льняной скатертью, полумягкие стулья, большой, во всю стену, книжный шкаф. Сквозь стекло виднелись корешки книг. Сочинения В. И. Ленина, К. Маркса, «Политэкономия», тома Горького, Гоголя, Чехова, военные журналы… На небольшом письменном столе у окна лежали общая тетрадь, учебник по самолетовождению и «Педагогическая поэма» А. Макаренко. Шелковая голубая тесемка, служившая закладкой, говорила о том, что книгу только начали читать. Мальчик, перехватив мой взгляд, подошел к письменному столу и, глядя на книгу, серьезно сказал:

— Это папа читает. Для детей не интересно. — Как бы желая убедить меня, дополнил: — Про то, как надо воспитывать невоспитанных ребят. А я и Лена — воспитанные.

— Я не мог сдержать улыбку:

— А тебя как зовут?

— Вова.

— Молодец, Вова. Значит, слушаешься папу и маму?

— Слушаюсь.

— И любишь книжки читать?

— Я еще не умею. Мне читает папа. Про Конька-горбунка, про ковер-самолет. — Мальчик вдруг сосредоточил взгляд на моем нагрудном знаке и подошел ко мне. — А ты летчик? — спросил он.

— Да, летчик.

— И папа мой летчик. — В его голосе было столько гордости. — Истребитель! Ты видел его самолет?

— Видел.

— И я. Правда, папа здорово летает?

— Правда.

— Я тоже, когда вырасту, буду летчиком. Вначале солдатом, а потом летчиком.

— А зачем же солдатом? — удивился я.

Мальчик задумался.

— Чтоб быть таким сильным, как папа, — наконец сказал он.

— А кем ты будешь? — повернулся я к притихшей, но внимательно наблюдавшей за мной девочке.

— Учительницей, — ответил за сестру Вова. — Она уже в школу ходит, во второй класс.

— А учишься как? — Я хотел, чтобы она не смущалась.

— Хорошо, — ответила Лена. В глазах ее загорелись маленькие огоньки: видно, ей нравилось говорить о школе.

— На пятерки, — опять дополнил ответ сестры Вова. — А я, когда пойду в школу, буду учиться на шестерки, — вполне серьезно заверил он.

— А шестерок совсем и нет, — рассмеялась довольная Лена.

— Есть, — не сдавался Вова, — папа говорил. — Я понял, что отец для него — непререкаемый авторитет. — Это только вам, девчонкам, таких отметок не ставят.

— Папа пошутил.

— А где же мама? — спросил я, желая выручить Вову из неудобного положения.

— В больнице, — ответил Вова. — Поехала мне братика покупать.

— А если братиков не будет?

— Тогда сестричку. Мы все равно будем ее любить.

В это время дверь открылась, вошел Синицын. Глянув на нас, он понял, что между нами идет оживленная беседа, и улыбнулся:

— Познакомились?

— Познакомились, — ответил я. — У вас сын прямо-таки герой. Летчиком, говорит, буду и учиться хочет на шестерки. Хороший мальчик. На мать очень похож.

— И вовсе не на маму, — запротестовал Вова. — Это у Лены губы мамины, а я весь — вылитый папа.

— Ладно, ладно. — Отец обнял его и похлопал по плечу, как взрослого. Ты почему все же не помыл руки? Ведь в умывальнике есть вода.

— Так ее ж Ленка нагрела, — снова горячо возразил Вова, — посуду мыть.

— Ну и что же?

— Как что? Ты сам говорил, что горячей и теплой водой умываться нельзя: вредно для здоровья.

— Ах да, я совсем забыл, — сделал Синицын серьезное лицо. — Ну хорошо, теперь я принес холодной воды. Леночка, иди ему помоги.

Вова и Лена убежали на кухню.

— Да, Леночка, — крикнул отец вслед, — включи, пожалуйста, плитку и поставь чайник, мы с дядей чайку попьем.

— Хорошо, — ответила Лена.

Из этих разговоров мне ясно представилась жизнь Синицына. Я бы хотел жить так, как Синицын, хотел, чтобы у меня были такие же смышленые и послушные дети, чтобы они любили меня…

— Как Лаптев?

Лицо Синицына стало серьезным.

— Плохо. Доктор сказал, что не летать ему больше.

— Да, — Синицын вздохнул, — так-то оно, брат. Летное дело не прощает ни малейшего отступления от требований «Наставления по производству полетов». Каждая фраза тут написана кровью. Вот почему с тобой разговаривали так строго.

— Я это понял.

— Вот и хорошо. А как насчет гражданки? Слыхал, демобилизоваться хочешь?

— Нет. Я буду летать!

— Правильно решил. Умел сорваться, умей и выкарабкаться. На ошибках учатся. Главное — не повторять их…

В гостиницу я возвращался под вечер, думая о Мельникове и Синицыне. Оказывается, не всегда под суровой внешностью кроется злая душа.

Я вошел в гостиницу и направился к дежурной за ключом. Открыл дверь и встал как вкопанный. Столько за эти дни было пережито, что, казалось, ничто меня не удивит. А тут новая неожиданность — в комнате дежурной сидела Инна.

Она быстро встала и подошла ко мне.

— Мне Дуся позвонила, — сказала она.

Я понемногу пришел в себя. Взял ключ и пригласил ее в комнату. Кровать у меня была не убрана, книги разбросаны по столу, на тумбочке и на окне лежали газеты. Мне стало стыдно за беспорядок.

— Ты извини, — невнятно пробормотал я и поспешил заправить кровать.

Инна принялась складывать в стопку книги.

— Не надо, я сам все сделаю.

Она подошла ко мне, провела ладонями по моему лицу и улыбнулась. На сердце у меня сразу полегчало.

— Хорошо, что ты приехала. — Я обнял ее. — Оставайся у меня.

Она подняла на меня улыбающиеся глаза, теплые и ласковые. Покачала головой.

— Послушай, Инна, я вполне серьезно. Мы должны быть вместе навсегда!

Лукавые огоньки в ее глазах погасли. Инна задумчиво посмотрела на меня и доверчиво прижалась к моей груди.

Глава четвертая

ТУМАН

Кругом, вверху и внизу, блещут звезды. Большие, как электрические лампочки. Истребитель будто застыл в каком-то громадном звездном шаре. Лишь стрелки приборов говорят о его стремительном полете.

Внизу подо мной облака, плотные и черные, как океан, и звезды отражаются в них, словно в зеркале, Я возвращаюсь на свой аэродром после перехвата учебной цели. Изредка с командного пункта поступают команды штурмана наведения. Он отлично меня видит — радиолокационная станция на КП теперь новая, работает превосходно. Невольно приходит в голову пословица: «Гром не грянет, мужик не перекрестится». Гром прогремел.

Командиром полка у нас теперь полковник Щипков — немолодой, высокий и сутулый. Глаза умные, проницательные. Он уже проводил предполетную подготовку, полеты и разбирал их. В вопросах тактики, аэродинамики и техники разбирается отлично. От него не ускользнет ни малейшая ошибка. При перехватах «противника» некоторые летчики из третьей эскадрильи действовали по старинке. Щипков, просматривая фотопленки, обнаружил, что они атаковали шаблонно, огонь вели с дальней дистанции.

— Вы учитесь не фотографировать, а уничтожать противника, — отчитывал он провинившихся летчиков. — Почему вы атаковали только с задней полусферы, на попутных курсах? Легче так? А в бою тоже будете выбирать положение?.. Современное оружие позволяет бить врага под любым углом, и надо учиться этому…

Синицын наш — заместитель командира полка, а командиром эскадрильи стал капитан Дятлов. Теперь все на своих местах. И учение пошло интереснее. Только нет с нами Юрки. Месяц назад он уехал в Москву. Провожали его почти все летчики третьей эскадрильи; разумеется, и мы с Геннадием. С нами были Инна и Дуся. Юрка шутил, смеялся, а в светло-серых глазах его была тоска, глубокая и неизгладимая. Он думает устроиться на завод и учиться в юридическом институте. Не представляю себе, каким Юрка будет судьей или прокурором…

— Двадцать первый, увеличьте скорость и высоту полета, аэродром закрыт туманом.

Такие явления здесь не редкость. Коварный океан часто устраивает нам испытания.

— Двадцать первый, как у вас с топливом? — запрашивает через несколько минут Синицын. Сегодня он особенно озабочен.

Я смотрю на топливомер. Стрелка недалеко от нуля. Поблизости есть аэродромы, но они восточнее нашего, и туман закрыл их раньше.

— На пределе, — докладываю я.

— Внимательно следите за высотой, — советует Синицын. Голос его спокоен и властен. — Строго выполняйте наши команды.

Значит, туман опередил меня.

— Займите эшелон шестьсот… Разворот на девяносто влево. Снижайтесь до четырехсот… Выполняйте третий…

Третий разворот. Начинается самое трудное. Аэродрома не видно. Надо точно выйти в створ посадочных знаков, правильно рассчитать и выдержать линию снижения, не потерять преждевременно скорость и высоту. Кругом сопки. Туман окутал их и запрятал, как море подводные рифы. Малейшая ошибка — и поминай как звали. Но думать об этом некогда. Все внимание — приборам.

Четвертый разворот. Отсюда обычно хорошо видны два ряда посадочных огней. А сегодня кругом чернота, будто земля залита тушью. В кабине тускло мерцают приборы. Высота триста метров. В последний раз мигнули звезды и исчезли в непроглядной пелене тумана. Я держу стрелки радиокомпаса и гирополукомпаса на нуле — точно по посадочной полосе. Высота уменьшается метр за метром.

— Двадцать первый, идете левее, — сообщает руководитель посадки.

«Что-то он ошибается, — смотрю я на стрелки. — Приборы не обманывают».

В этот момент пелена оборвалась, внизу, в мощных лучах прожектора, я увидел полосу. Но доворачивать поздно. Энергично увеличиваю обороты двигателя, беру ручку на себя. Истребитель с ревом снова врезается в пелену.

«В чем дело? — пытаюсь я понять свою ошибку. — Все сделано правильно, приборы показывали…»

— Проверьте ГПК[1] по компасу, — советует Синицын.

Точно! Перед третьим разворотом я не сличил показания ГПК с компасом, расхождение в пять градусов. Команды руководителя посадки были правильными.

Повторяю заход. От напряжения по лицу льет пот.

Зазвенел звонок ближайшей приводной радиостанции. И ни одного огонька!

— Идете правильно, — как бы поняв мое беспокойство, подсказал руководитель посадки.

Стрелка высотомера отсчитывает последние метры. Как они дороги в этот момент летчику!

Расплывчатый свет врывается в кабину. Передо мной посадочная полоса. Убираю обороты двигателя. Колеса будто прилипают к бетонке и, шурша, катятся вдоль огней.

Земля. Как она мила и как бывает порой беспощадна!

С аэродрома мы идем втроем: я, Геннадий и Дятлов. Теперь мы живем в одном доме: мне дали отдельную комнату. Инна переехала ко мне, она перешла работать в районную больницу.

Еще издали вижу свет в окне, Инна поджидает меня. Придется отругать: два часа ночи, а ей рано вставать на работу. И так вот всегда. Но на душе у меня тепло и радостно.

— Твоя опять не спит, — кивает на окно Дятлов. — Так и не расписался с ней?

— Нет.

Мы действительно все еще не расписались: никак не выберем свободного времени. То Инна занята, то я.

— Романтики, — ворчит Дятлов беззлобно. — Все хотят по-новому. Вроде и своя и чужая, — острит он. — Вот я ей завтра скажу, что ты специально перед командировкой не расписываешься, холостяком хочешь там слыть.

— А скоро поедем? — спрашивает Геннадий.

— Пятого августа.

— Через пять дней? Вот здорово! — Геннадий обрадовался, как мальчишка, уезжающий в пионерский лагерь.

— Только жен своих и… девушек, — он искоса глянул на меня, предупредите, чтобы не носились с этой новостью по соседям.

Квартира наша на третьем этаже. Я через ступеньку шагаю по лестнице. Чем ближе к дому, тем быстрее несут меня ноги. И так всегда, как бы я ни устал.

Инна открывает дверь, когда я делаю последний поворот на лестнице, и с улыбкой смотрит на меня. В коридоре она прижимает свои теплые ладони к моим щекам.

— Устал? На улице туман. Тебе трудно было?

Она уже знает, когда мне бывает нелегко.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Истребители летели плотным правым пеленгом. Длиннотелые, с короткими крыльями, они больше походили на ракеты, отлитые из серебра. На их гладкой поверхности играли ослепительные солнечные блики. Я с восхищением смотрел на самолеты, будто видел их впервые, хотя знакомство с этой новой машиной произошло три месяца назад. Мы изучали ее конструкцию, учились управлять ею и теперь возвращаемся на свой аэродром. Вот это настоящая машина! Могучая, грозная, стремительная. Словно стальная стрела, пущенная гигантской рукой в небо.

Мы летели на огромной высоте. Сопки проносились под нами, как волны за кормой быстроходного катера. На душе было радостно. То ли от сознания своей человеческой силы, то ли от предстоящей встречи с Инной. Три месяца я не был в Вулканске, истосковался по ней. Мы прожили вместе больше двух месяцев, но я никак не мог привыкнуть к мысли, что она моя жена. Да и она вряд ли это чувствовала. Мы так и не расписались с ней. Перед отъездом в командировку собрались было пойти в загс, но Инну вызвали к больному. Вернулась она поздно…

— Успеем, — сказала она. — Все равно это ничего не изменит.

Действительно, если она разлюбит меня, ее не удержит ничто. Не смог же удержать Олег. А с ним ее связывало многое — Москва, институт травматологии, блестящие перспективы. Правда, она говорила, что с Олегом у нее произошла ошибка, что чувства уважения и благодарности он принял за любовь. Но не ошиблась ли и она в чувствах ко мне? От таких мыслей у меня холодело в груди. Я отгонял их, старался думать о другом, но они возвращались снова. Да, я мало знаю Инну, не могу понять ее до конца. Она все еще остается для меня загадкой. Может быть, это и влечет меня к ней человек всегда стремится к неразгаданному.

У Геннадия все просто: он любит Дусю, верит ей, и ничто его не волнует. Дуся регулярно, каждую неделю, посылала ему письма. Я почти уверен, что в каждом письме она говорила о том, что скучает и ждет его не дождется. Иннины письма были короткими и сдержанными, будто она берегла свою ласку. Я тоже много ей не писал: жив, здоров, дела идут неплохо. А вот Геннадий… Он часами просиживал за своими посланиями. Лишь однажды, получив письмо, он прочитал его и нахмурился.

— Что-нибудь случилось? — спросил я.

— Та, — махнул рукой Геннадий. — Дуся в самодеятельность записалась. И, помолчав, сказал примирительно: — Хай поет.

— Конечно, хай, — решил подтрунить я над ним. — Человек — как птица: поет либо от радости, либо от тоски.

Геннадий холодно посмотрел на меня.

— Деревенськи девушки далеки от высоких материй и любят намертво, — сказал он твердо.

Да! Геннадий был уверен в Дусе…

Больше на эту тему мы разговор не заводили.

Внизу мелкие гряды сопок сменились более крупными и величественными, кое-где на их вершинах уже лежал снег. Мы приближались к Вулканску. Я начинал испытывать нетерпение. Если бы разрешили включить форсаж, я бы сделал это.

Истребитель Дятлова качнул крыльями: пора снижаться.

Сопки заметно росли. Теперь уже никак нельзя было принять их за волны. Некоторые, наиболее приметные, я узнавал. Здесь мы летали не раз.

А вот и Нижнереченск. Белые игрушечные кубики домов вытянулись рядами вдоль реки. Милый, родной город!

Я хотел отыскать улицу, на которой жила Инна. Но где там! Под нами был уже Вулканск. Мы пронеслись над нашим поселком на малой высоте звеньями, крыло в крыло. Представляю себе, как зазвенели стекла в домах, как кинулись к окнам жены и дети.

Пока мы делали круг над аэродромом, садились, заруливали на стоянку и сдавали техникам машины, у проходной собралась толпа.

День был тихий, безоблачный. Стояло позднее бабье лето. Солнце, хотя и перевалило за полдень, почти не грело. Кое-где в низинах виднелась изморозь, по ночам уже изрядно подмораживало.

Мы молча шли втроем: Дятлов, Геннадий и я. Не доходя до проходной, сквозь решетку ворот увидели, как от толпы отделились Дуся и жена Дятлова с трехлетним мальчиком. Инну я пока не видел. Сердце у меня зачастило. Быстро прошли проходную. Дуся обхватила Геннадия за шею и громко поцеловала. Дятловы встретились более сдержанно: улыбнулись друг другу. Иван взял сына на руки, чмокнул его в розовую пухлую щечку и прижал к себе. Я взглядом окинул женщин. Инны среди них не было.

— Инну Васильевну, по-видимому, вызвали к больному, — сказала жена Дятлова. — Она ждала вас.

«Мою Инну называют по имени и отчеству. Значит, уважают ее», — с гордостью подумал я.

Мы миновали толпу и вышли на дорогу. Дуся, обеими руками уцепившись за руку Геннадия, увлекла его вперед. Она прижалась головой к его плечу и о чем-то весело рассказывала. Дятлов нес на руках сына и разговаривал то с ним, то с женою. Я шел рядом, но чувствовал себя лишним. Отстать тоже было неловко.

Геннадий, видимо, вспомнил обо мне и остановился.

— Ты чего отстал? — крикнул он. — Или к начальству поближе?

Я догнал их. Дуся подхватила меня под руку.

— Да ты не расстраивайся, — с веселой улыбкой сказала она, — никуда твоя Инна не денется. Работа, что же ты хотел!

Дуся шла между нами, бодрая и веселая. Только теперь я обратил внимание на ее новое, цвета морской волны, демисезонное пальто с нежной отделкой из норки; на голове — зеленая, с коричневой лентой, Шляпка. Вместо длинных волос у Дуси теперь короткая прическа. А давно ли она приехала в Вулканск в темно-синем пальто, сшитом без всякого вкуса, в тупоносых черных валенках, покрытая серым пуховым платком, тихая и застенчивая. А теперь рядом со мной шла изящно одетая женщина.

— Ты знаешь, — повернулась она ко мне, — мы сегодня в честь вашего прилета даем концерт. А потом танцы. Приходите с Инной. А то я знаю вас, мужиков, наскучались там…

Нет, Дуся изменилась только внешне.

Едва я переступил порог комнаты, как на меня дохнуло теплом и уютом, знакомым запахом «Красной розы». Эти духи любит Инна, и я к ним привык, как к чему-то родному. Все мои сомнения и терзания улетучились вмиг. На столе в хрустальной вазе стояли живые цветы, огромный букет георгинов, а около него лежала записка. Крупными буквами Инна написала:

«Срочно вызвали к больному. Скоро вернусь, Инна».

Я ходил по комнате, трогая руками каждую вещицу, словно не был дома век. На туалетном столике рядом стояли два небольших портрета, Иннин и мой. Когда она успела их заказать?!

У соседей заиграла радиола.

Смотри, пилот, какое небо хмурое.

Огнем сверкает темной тучи край.

Суровый день грозит дождем и бурею.

Не улетай, родной, не улетай!..

Это у Александра Романова, моего однокашника. К нему жена приехала незадолго до нашей командировки. Нелегко было ей одной. Нигде не работает, знакомых завести не успела. А когда человек не занят делом, одиночество переносить особенно тяжело. Это я прочувствовал на гауптвахте. Да, трудная жизнь у наших жен, не зря мы зовем их боевыми подругами. Не каждая выносит такую долю. Как чувствует себя Инна, какое у нее настроение? Нижнереченск все же город, там большая больница, операции. А что здесь? Прослушивание сердца и легких, измерение температуры и выписка рецептов. Не раскаивается ли она?

Я так задумался, что не слышал, как поднялась по лестнице Инна. Она открыла дверь и вошла в комнату, улыбающаяся и счастливая, но, как всегда, сдержанная. Поставила чемоданчик в прихожей, подошла ко мне и, прижавшись, уткнулась лицом в мою грудь. Потом долго смотрела на меня своими ласковыми глазами.

— А ты похудел, — сказала она, как, бывало, говорила мне мать после долгой разлуки. Но, помимо материнской теплоты, в голосе Инны было что-то еще, переполнившее меня счастьем.

— А ты стала еще красивее, — сказал я, снимая с ее головы голубенькую шляпку, ту самую, которую она купила весной, когда мы не были еще женаты, и которая мне очень нравилась.

— Я так тебя ждала!..

Оркестр играл слаженно. Жора Мехиладзе, летчик третьей эскадрильи, добился-таки своего: за полгода создал неплохой самодеятельный духовой оркестр. Когда он только находил время для репетиций? Помимо всего, он еще и капитан футбольной команды, об успехах которой мы знали из писем и по сообщениям в окружной газете.

Жора стоял у самого парапета, одной рукой держа кларнет, другой дирижируя. С лица его не сходила улыбка.

В клубе становилось тесно. В этот вечер вряд ли кто остался дома. Люди соскучились не только по родным, но и друг по другу. С какой, например, радостью я встретился с Кочетковым, хотя мы не были друзьями, нередко спорили.

Мы стояли с Геннадием, когда он подошел к нам. Тепло поздоровавшись, мы отошли в уголок в более спокойное место — по всему фойе кружились пары.

— Ну, как учения? — спросил Кочетков.

— Как обычно, — ответил я. — Теория, потом практика.

— А как истребитель? Говорят, строгий?

— Разумеется. Такая скорость! Видел, какие крылья? Ракета! Но летать на нем — одно удовольствие.

Пока мы беседовали, Инна и Дуся рассматривали фотомонтажи, но вот они подошли к нам.

— Хватит вам тут о своих самолетах говорить, — сказала Дуся, — успеете на службе наговориться. Дам своих хоть догадались бы на танец пригласить.

Она поправила складку на темно-бордовом платье, туго облегающем талию. Губы у нее были ярко накрашены, а брови соединены, как у индианок. «К чему такой камуфляж, — удивился я, — когда и без того она красива?»

Лавируя между танцующими, к нашей компании пробрался Игорь Винницкий ведомый Кочеткова. Он поздоровался и сказал Дусе, что ей пора на сцену.

Лицо Дусино загорелось кумачом, и она засуетилась: взяла у Геннадия сумку, что-то в ней стала искать.

— Да вы не торопитесь, успеете, — сказал Винницкий и пошел разыскивать остальных участников самодеятельности.

— Это ваш хормейстер? — спросил я у Дуси.

— Да, — как-то неуверенно ответила Дуся и смутилась.

Вначале я не придал этому значения, решив, что Дуся волнуется перед выходом на сцену. Но через несколько минут, когда мимо снова прошел Винницкий и кивком головы позвал ее, лицо Дусино вспыхнуло снова, и она, не взглянув на меня, торопливо поспешила на сцену.

Я больше не сомневался, что причина ее волнения — Винницкий. Он ей нравился. Заметил ли это Геннадий? Нет. Он с увлечением рассказывал что-то Инне. Я мысленно сравнивал его с Винницким. Геннадий — высокий и широкоплечий, со смуглым, восточного типа лицом, медлительный и грубоватый. Винницкий — чуть ниже ростом, тонок и строен, как черкес, лицо худощавое, холеное, манеры изысканные. Он начитан, разбирается в музыке и неплохо играет на рояле.

Да, соперник он опасный. Интересно, далеко ли зашло у них с Дусей? Впрочем, почему отношения у них должны зайти дальше обычного знакомства? Мало ли кто кому нравится! Ведь помимо чувств есть еще рассудок, и Дуся не из тех женщин, которые легко идут на измену.

А когда мы вошли в зал и я увидел Дусю среди других жен офицеров участниц самодеятельного хора, подозрения мои окончательно развеялись.

Как хорошо, когда рядом любимый человек! Голова Инны лежала на моей руке, мы говорили и говорили. Инна рассказывала о своей работе, о людях, с которыми приходится ей встречаться, и я убеждался, что она довольна Вулканском. Уснул я со спокойной душой.

Разбудили меня длинные, настойчивые звонки в коридоре. Инна уже проснулась и включила свет: еще было темно, заря едва занималась. Щелкнул замок.

— Инна Васильевна, — услышал я мужской голос, — беда стряслась: Иван Кондратьич себя ранил. На охоте был, переплыл на лодке Тунгуску, стал сходить и ружье за ствол потянул. На грех, курок за сиденье зацепился, а ружье было заряжено. Выстрелил прямо в грудь. Спасать надо…

— Сейчас. Проходите в комнату.

— Не беспокойтесь.

— Вы на чем приехали?

— На мотоцикле.

— А как же его везти?.. Надо машину, — решительно сказала Инна.

— Оно… конечно, да пока ее раздобудешь…

— Я возьму у дежурного по части, — сказал я, сбрасывая одеяло.

Одеться было делом нескольких минут, и вскоре мы уже мчались по проселочной дороге, петлявшей то среди кочковатой мари, то среди низкорослых, с еще не опавшими, бурыми листьями дубков. Рядом с шофером сидел мужчина, приехавший за Инной на мотоцикле, и указывал дорогу. Мотоцикл пришлось оставить в гарнизоне: наш газик надежнее, к тому же дорога́ каждая минута. Я, воспользовавшись тем, что нам дали выходной (во время переучивания выходных у нас не было), поехал с Инной.

Ехали мы долго, несмотря на то что шофер не сбавлял скорости даже на ухабах. Нас кидало из стороны в сторону, подбрасывало вверх до самой обшивки кабины. Я держал на коленях Иннин чемодан с инструментами, беспокоясь, как бы не побить ампулы с кровью, за которой мы заезжали в больницу. Инна была сосредоточенна, но спокойна. Я переживал за нее: сумеет ли она справиться с такой задачей? Выстрел прямо в грудь. Таких операций ей еще не приходилось делать…

Газик миновал редколесье и выскочил на невысокий холм. Справа сверкнула зеркальная гладь реки. Мы помчались вниз, и река снова исчезла из виду.

— Теперь направо, — сказал наш проводник, когда газик спустился в лощину.

Километра через полтора мы уткнулись в кустарник. Шофер затормозил.

— Здесь, — сказал проводник, вылезая из машины.

Я и Инна последовали за ним. Прошли метров двести и вышли к реке. На обрывистом берегу стоял юноша. Завидев нас, он торопливо спустился к лодке и стал заводить мотор. Мы плыли еще минут двадцать. Наконец лодка причалила. От самого берега по траве к кустарнику тянулся кровавый след. Юноша, бледный и растерянный, не говоря ни слова, пошел вперед.

Через минуту мы увидели печальную и жуткую картину. Под кустом, на охапке сена, лежал большой, грузный мужчина в резиновых сапогах и расстегнутом ватнике, из-под которого виднелись пропитанные кровью тряпки, обмотанные вокруг груди кое-как. Лицо мужчины было бледным, с заострившимися чертами, покрытое редкой седой щетиной, губы синие и потрескавшиеся, глаза глубоко запавшие, с остановившимся взглядом. Мне показалось, что он уже мертв.

Инна наклонилась над ним, взяла руку и стала прощупывать пульс.

— Костер! — властно сказала она. Такой тон я слышал впервые.

Я, проводник и юноша кинулись выполнять ее приказание. Хвороста было много, и через пять минут костер пылал. Инна достала из чемодана круглую металлическую банку из-под шприцев и послала меня за водой. Пока я ходил, она вспорола повязку, обнажив грудь раненого. Вокруг раны застыли сгустки запекшейся крови, лишь кое-где сочились еще алые струйки.

Мне стало страшно — и за мужчину, и за Инну.

— Пакет! — повелительно потребовала Инна и сверкнула на меня сердитыми глазами. Я протянул ей небольшой в непромокаемой бумаге сверток. Она одним движением вскрыла его, отрезала кусок марли и, окунув в спирт, стала обрабатывать рану.

Я удивился ее хладнокровию. Она действовала так спокойно и уверенно, словно через ее руки прошли сотни раненых.

— Еще пакет… Йод! — Она требовала от меня то, что я знал; инструменты, названия которых мне были незнакомы, она брала сама.

— Приподними его за плечи.

Мужчина был тяжелый, в полусогнутом положении я еле его удерживал. Инна наложила ему на грудь плотную повязку и туго ее затянула. Раненый по-прежнему не подавал признаков жизни.

— Много потерял крови, — ответила Инна на мой вопросительный взгляд. Придется сделать переливание, иначе не довезем.

Она взяла прокипяченные на костре иглы, выбрала самую большую и достала ампулы с кровью.

— Закатай ему левый рукав!

Рука у мужчины была худая, желтая, с землистым оттенком. Вены не было видно. Тогда Инна взяла скальпель и сделала небольшой надрез в локтевом изгибе. По краям выступили крохотные росинки крови. В глубине разреза я увидел синеватую вену. Инна поддела ее пинцетом, воткнула иглу и отпустила зажим на резиновой трубке, соединяющей иглу с ампулой. Но кровь в вену не поступала. Тогда Инна подсоединила резиновую грушу и стала качать. В малой ампуле побежала тонкая красная струйка, кровь пошла.

Не знаю, сколько это длилось, но мне показалось мучительно долго. Я держал ампулу и смотрел, как медленно, почти незаметно, убывает кровь. Инна периодически считала пульс, следила за дыханием.

После того как опустела вторая ампула, она облегченно вздохнула.

— Пульс наполняется, — сказала она, убирая в чемодан инструменты.

Губы раненого чуть порозовели, стало заметно дыхание.

— Берите его и несите в лодку, — сказала Инна.

Когда мы его стали поднимать, он застонал и закашлялся.

Юноша перевез нас на противоположный берег к машине. В газике мы все поместиться не могли, а раненого надо было сразу везти в Нижнереченск: ближнюю дорогу туда знал только проводник.

— Езжайте, я дойду пешком, мне торопиться некуда, — сказал я.

Газик тронулся и через несколько минут скрылся из виду.

Только теперь я глянул на часы. Было начало одиннадцатого. А мне казалось, что день уже на исходе. Солнце висит над Вулканом, золотя вытянутую у горизонта кромку перистых облаков. В низинах стелется редкий, уползающий к реке туман, высокая, но уже жухлая трава искрится от изморози. А с деревьев еще не опала листва… Побуревшие дубки стоят могуче и непоколебимо, клены щеголяют яркостью красок и лишь тонкие белоствольные березки с поблекшими и поредевшими листьями, задумчивые и притихшие, кажется, приготовились к суровым зимним вьюгам.

Я всей грудью вдыхал терпкий, щекочущий ноздри воздух и поглядывал вокруг, любуясь красотой осени. Настроение, несмотря на несчастный случай, было хорошее. Я был уверен, что охотник останется жив, и радовался за Инну. Я шел по еле заметкой тропинке, полностью доверившись ей, зная, что, как бы ни петляла, все равно она приведет меня к Вулканску.

К гарнизону я подходил во втором часу. На окраине увидел Дятлова с женой и сыном. Они, видимо, возвращались с прогулки. Мальчик бегал по полю и срывал с кустов не успевшие осыпаться желтые листья. Я ускорил шаг и нагнал их.

— А-а, тоже вышел подышать свежим воздухом, — приветствовал меня Дятлов. — А почему один?

— Так вот получается, — шуткой ответил я. — Современные женщины считают, что, чем мы реже их видим, тем больше любим.

— Так тебе и надо, — улыбнулся Дятлов. — Говорил тебе — распишись. Или ждешь родительского благословения? Что ж, тоже верно, родители есть родители, в этом серьезном вопросе их обходить нельзя.

Я насторожился, стараясь понять, к чему он клонит. Дятлов искоса глянул на меня.

— Хочешь в отпуск?

Так вот в чем дело! Кто не ждет этого счастливого времени! Но я совсем не собирался к родителям, о чем успел их предупредить. Можно неплохо отдохнуть и здесь. Куплю ружье, рыболовные снасти и буду днями пропадать в тайге, а то махнем с Инной недельки на две куда-либо. Пожить вдвоем в лесу, в бревенчатом домике, разве не удовольствие! Ее отпустят.

— Можно и в отпуск, — сдержанно ответил я.

— Вот и хорошо. Завтра с Манохиным можете оформляться. Там вам доктор путевки в Сочи приготовил. Отдохнете, а потом — готовиться к дежурству на наших «ласточках».

Так мы называли новые истребители.

Вечером, направляясь в столовую, я зашел за Геннадием. Он, как всегда, занимался, читал газету. Дуся гладила белье. Лицо у нее было грустным.

— В отпуск собираешься? — спросил я.

— К батьке на свеженину, — ответил Геннадий. — Как раз письмо прислал, что кабана заколол.

— А путевку?

Геннадий пожал плечами, взглядом указывая на Дусю.

— Чего уж там, — не отрываясь от работы, отозвалась Дуся. — Раз врач рекомендует, значит, надо! Поезжай один. Я не о том, — повернула она ко мне голову. — Мне курорт не нужен, еще не устала. Но мне надоело одной сидеть в этих стенах. Когда он был на переучивании, я места себе не находила. Всякие мысли в голову лезли. Хорошо хоть люди в самодеятельность затянули. Теперь вот снова одной.

— Поезжайте вместе, — посоветовал я. — Ты устроишься на квартире.

— Вдвоем мы не можем, — возразила Дуся. — Один билет сколько стоит. Я прошу его о другом. Скажи ему, Борис, что в том плохого, если я пойду поработаю на овощном складе? Там сейчас так нужны рабочие: картошку перебирать, капусту засаливать.

— Видал, надумала? — усмехнулся Геннадий. — Тильки ее там и не хватало. Не наработалась в колхозе. Мать пише, шоб отдыхала, а она…

— Да пусть поработает, тебе-то что? — спросил я.

— Мне ничего, — ответил Геннадий. — Так другие-то не идут. А она чем хуже?

— Другие рассуждают точно так, как ты: мол, жене летчика унизительно в земле ковыряться. Слишком важными персонами некоторые считать себя стали.

— Ты говоришь так потому, что Инны это не касается.

— Нет. Я никогда не стал бы навязывать ей свою волю, тем более в выборе профессии.

— Вот именно… в выборе профессии. Ладно, не будем спорить. Ты на ужин?

Он снова решил уйти от этого разговора, и я замолчал: не стоит обострять их отношения. Сами разберутся. Геннадий — не глупый мужчина и поймет, что Дусе, как никому другому, надо быть среди людей. В одиночестве мельчают даже сильные натуры, а Дусю я не мог отнести к сильным. Другая бы сумела настоять на своем, а она нет. К тому же Дуся впечатлительна и легкоранима. После Юркиной аварии недели две не могла без ужаса смотреть на летящий самолет…

— Да, на ужин.

— Я сейчас. — Геннадий сложил газеты и стал одеваться.

Когда мы вышли на улицу, я не сдержался и сказал:

— Твоя забота становится ей в тягость. Если ты не дашь ей отдушину в работе, она найдет ее в другом.

Я еще не знал, как был близок к истине.

В воскресенье мы уезжали в Сочи. До Хабаровска — поездом, а там возьмем билеты на самолет Инна и Дуся поехали с нами в Нижнереченск. До отправления поезда оставалось более двух часов, и мы зашли в вокзальный ресторан. За столиком, недалеко от входа, сидели Кочетков и Винницкий. Завидев нас, они поднялись навстречу.

— Привет отпускникам! — помахал рукой Кочетков — Прошу к нашему шалашу. У нас сегодня тоже торжественное событие. Вот этому юноше, — он кивнул на Винницкого, — исполнилось двадцать три. Правда, знаменательное событие?

— Извините, — приложил к груди свою тонкую холеную руку Винницкий. — Прошу.

Он выглядел великолепно. Стройный и тонкий, в отлично сшитом и отутюженном костюме, с длинными волнистыми волосами. Голубые глаза сияли то ли от выпитого вина, то ли от того, что он увидел Дусю. Он не отрывал от нее взгляда, и Дуся, заметив это, зарделась румянцем. На Инну он тоже, кажется, произвел приятное впечатление. Но что-то в Винницком мне не нравилось. В полк он прибыл немного позже нас из другого училища и до сих пор ни с кем не сдружился. Кочетков — не в счет, это его ведущий, так сказать, начальство. Не прослужив в полку и года, Винницкий уже рвется в академию. Может быть, такое стремление и похвально. Говорят: плох тот солдат, который не стремится стать генералом. Но у меня на этот счет свое мнение для летчика главное не должность и звание, а мастерство.

Отказываться было неудобно, и мы, подставив к столу еще два стула, сели. Винницкий, как гостеприимный хозяин, принялся ухаживать за женщинами. Но к Инне он обращался лишь для видимости. Все его внимание было приковано к Дусе. Она, понимая это, трепетала под его взглядом. Да, Винницкий был ей не безразличен. Теперь я убедился окончательно. Кажется, заметила это и Инна. Лишь Геннадий ничего не замечал. Он был уверен в своей Дусе.

— Нам пора, — сказал я, поднимаясь из-за стола.

— Мы вас проводим, — вызвался Винницкий.

— Нет, нет, — категорически запротестовала Инна. — Дайте нам возможность побыть с мужьями одним.

Винницкий снова театрально приложил к груди руку:

— Извините.

Уезжал я с каким-то неприятным осадком на сердце. И мысли мои были не о нас с Инной. Впервые я был спокоен за свою жену и не спокоен за Дусю, эту деревенскую женщину, которая любит намертво.

Глава пятая

ШАР-ШПИОН

Как быстро бежит время! Вот и еще год остался позади. В жизни моей никаких изменений не произошло, если не считать, что я досконально изучил и освоил новый самолет, стал летчиком второго класса и допущен к боевому дежурству. «Дельфин» по-прежнему нередко появляется у нашей границы, и мы вылетаем ему наперерез. Но границу он больше не нарушает. Наши летчики ведут себя с ним осторожно, помня случай с Лаптевым.

Юрка изредка пишет. Учится в юридическом институте и с тоскою вспоминает о полетах, о Дальнем Востоке.

Геннадий теперь командир звена, и я у него в подчинении. Он стал еще серьезнее и будто постарел на десять лет: всегда озабочен чем-то, внимателен и вездесущ. Он первым узнает, кто из солдат был в самовольной отлучке, кто имел замечание в увольнении, кто из молодых летчиков допустил в воздухе ошибку… Дятлов на него не нарадуется, но кое-кому из старых летчиков такое усердие не по душе, и они острят по этому поводу. Геннадий не обращает на это внимания. Почти все свободное время он пропадает на службе — либо в казарме среди солдат, либо в библиотеке за учебниками. На полеты приходит первым и уходит последним…

Мы с Геннадием лежим рядом на койках в дежурном домике. На нас летное обмундирование и противоперегрузочные костюмы. Напротив домика в полной боевой готовности стоят наши «ласточки». На стене перед нами висит динамик. В нем слышатся слабые шорохи, изредка откуда-то издалека доносятся короткие доклады и команды. Где-то идут полеты. Стоит только услышать нам «Двадцатый и двадцать первый — воздух!», как мы пулей вылетим из домика и в считанные секунды поднимемся в небо. Но такие команды бывают не всегда. Сегодня вряд ли нас побеспокоят: день на исходе, через два часа придет смена.

Я поглядываю на Геннадия и думаю о нем. В последнее время с ним творится что-то неладное: ходит задумчивый и хмурый, сильно похудел, под глазами появились темные круги. Не помогла и недавняя поездка в Сочи. На этот раз он ездил с Дусей, у нее тоже ни с того ни с сего разболелись поясница и ноги. Сейчас Дуся чувствует себя хорошо. Про нее и про Игоря Винницкого в гарнизоне ходят нехорошие слухи, но, скорее всего, это сплетни. Возможно, кто-то, как и я, заметил, что Дуся при встречах с Винницким смущается, а может быть, он когда-то проводил ее домой после репетиции, их увидели, вот и пошло… Как бы там ни было, Дуся теперь в самодеятельности не участвует, и Геннадий с нею почти нигде не показывается.

Дружба наша с Геннадием тоже начала затухать. Правда, на службе мы говорим по-приятельски, но в гости друг к другу не ходим. То ли он считает, что командиру не следует быть с подчиненными запанибрата, то ли тому причиной Дуся, которая почему-то стала избегать Инну.

Как-то я спросил у Инны, в чем дело. Она испытующе посмотрела на меня, подумала, а потом ответила загадкой:

— Людей сближают общие интересы и взгляды на жизнь. Видимо, так лучше для Дуси — не встречаться, особенно теперь…

Она чего-то недоговаривала, а я допытываться не стал: если не хочет говорить, зачем принуждать ее?

К дежурному домику подъехала легковая автомашина. Мы встали. Вошел полковник Щипков. Геннадий отдал ему рапорт. Щипков поздоровался и посмотрел на часы.

— Наверное, домой уже настроились? — улыбнулся он.

— Никак нет, — ответил Геннадий. — Еще два часа дежурить. Можно не раз подняться в воздух.

— Это верно, — согласился полковник. — В наше время и минута — срок немалый. Ну-ка, дайте вашу карту.

Геннадий отстегнул наколенный планшет, достал полетную карту. Щипков развернул ее.

— Вот здесь, — он указал пальцем точку неподалеку от крупного города, — на большой высоте летит шар. Запущен он с одной из военных баз, вот с этого острова. Проследите путь его движения. — Щипков прочертил линию от нашей южной границы. — Как видите, маршрут получается довольно удачный. Шар ни в коем случае не должен вернуться к тем, кто его запустил. Понимаете, ни в коем случае… Ракетчики просят доверить это дело им, но командующий разрешил испытать наши «ласточки». Надо не подкачать. Вам первым выпала такая ответственная и, скажу прямо, трудная задача…

Полковник проинструктировал, как действовать в воздухе, и мы побежали к своим самолетам.

День стоял погожий. В сентябрьском небе плыли редкие перистые облака. Истребители наши глотали высоту сотнями метров. Я не ощущал ни меняющегося давления, ни перегрузки, все было сконцентрировано в едином желании отыскать и уничтожить шар-шпион. С командного пункта дали нам курс и смолкли. Скорость набора высоты стала падать, истребители приближались к практическому потолку. С каждой минутой самолеты становились все менее послушны. Приходилось работать рулями плавно и осторожно. Надо было выдержать место в строю (мы шли фронтом), не потерять друг друга из виду, чтобы не принять засветку от своего самолета за цель: ракета не разбирает, свой это или чужой, стоит только выпустить ее.

— Эшелон занял, — доложил Геннадий.

Наши истребители перешли в горизонтальный полет.

— Цель впереди, дальность… — Теперь нами командовал уже Пилипенко. В ответственные моменты он всегда на КП и наводит сам. — Начинайте поиск.

Я склонился к тубусу. На экране радиолокационного прицела, вверху, вижу, как при развертке вспыхивает маленькое светло-зеленое пятнышко отметка от шара.

— Цель вижу, — доложил Геннадий. — Двадцать первый, пристраивайтесь в правый пеленг. Атакую!

Если бы Геннадий не увидел цель, ее атаковал бы я. А теперь моя задача следовать за ним и наблюдать. В случае неудачной стрельбы или каких-либо осложнений мы поменяемся местами.

Геннадий снова перевел истребитель в набор высоты — шар был все еще намного выше нас. Но, несмотря на то что мы выжимали из двигателей все, стрелка вариометра[2] никак не хотела подниматься выше единицы, а через несколько секунд снова опустилась на ноль.

— Захват, — передал Геннадий.

Я глянул в прицел. «Птичка» — засветка цели — по-прежнему была вверху, в большом кольце. А чтобы произвести выстрел, надо «загнать» ее в малое. Невольно рука моя потянула ручку управления на себя, однако «птичка», вместо того чтобы переместиться к центру, скользнула вверх и исчезла за большим кольцом. Я сразу же перенес взгляд на ведущего. Нет, ничего с самолетом не случилось. Геннадий находился на своем месте, слева, чуть впереди.

— Проскочили, — с досадой сказал он. — Заходим вторично.

Пилипенко снова навел нас. Теперь я уже не смотрел в прицел, а следил за Геннадием и за небом. Спустя несколько секунд после его доклада о захвате цели я увидел шар. В вечерних лучах солнца он казался позолоченным. Стремительно приближаясь, он рос на глазах, будто его надували. И снова Геннадий не сумел выстрелить, да и немудрено: шар был выше нас. Мы стали ходить по «коробочке». Щипков был прав: задача оказалась чрезвычайно сложной. На разворотах, при всем нашем старании, истребители теряли высоту; на прямой, хотя мы ее и набирали, эффекта не получалось. Геннадию нужно было одно лишь мгновение: поднять в определенном месте нос самолета настолько, чтобы шар попал в луч радиолокационного прицела. Но как раз этот момент и невозможно было определить. Едва Геннадий начинал готовиться к пуску ракеты, как наши истребители проскакивали шар.

— Двадцать первый, выходи вперед, — приказал Геннадий, — может быть, у тебя получится.

Но и моя попытка не увенчалась успехом. Я так старался, что чуть не сорвался в штопор. Топливо у нас было на исходе, и Щипков приказал возвращаться.

Он поджидал нас на стоянке. Геннадий подавленным голосом доложил о результатах полета. Нам стыдно было смотреть в глаза командиру. Я ожидал упреков или даже нотации, но Щипков сказал сочувственно:

— Не отчаивайтесь. Жаль, конечно, что не мы, а ракетчики сбили, да что ж поделаешь.

И все же на сердце было тяжело. Я чувствовал себя виноватым. Чего-то мы с Геннадием недодумали. Инна заметила мое мрачное настроение.

— Ты очень устал? Сегодня в клубе хорошая картина — «Прощайте, голуби». Может, сходим?

Всегда, когда у меня неприятности, она уводит меня либо в кино, либо в библиотеку, либо побродить у реки или по лесу. И это хорошо помогает. Но сегодня мне никуда не хотелось идти, я действительно сильно устал.

— Тогда почитай, — согласилась Инна.

Я взял газету, лег в постель и стал читать, но в голове неотступно вертелась мысль, что где-то, в чем-то мы с Геннадием совершили ошибку.

Инна управилась с делами, погасила свет и молча легла, не донимая меня вопросами. Она знала, что есть такие вещи, о которых нам, военным людям, нельзя говорить даже женам. Притом расспросы, когда человек не в духе, еще больше взвинчивают нервы.

Я был благодарен Инне за ее чуткость.

«При увеличении скорости наших истребителей, — продолжали бежать мои мысли, — труднее выбрать момент, когда поднимать нос истребителя. Мы проносились под шаром буквально в считанные секунды, по существу, он являлся неподвижной целью. Уменьшить же скорость мы не могли — истребители потеряли бы высоту. Итак, единственная возможность уничтожить шар — это либо достичь его потолка, либо создать такое положение истребителю, чтобы он устойчиво, хотя бы несколько секунд, двигался в сторону шара. Для этого нужен запас мощности двигателя, но где его взять? А если эту мощность взять не у двигателя, а за счет инерции? Достигнуть практического потолка, со снижением разогнать самолет до предельной скорости и перевести его в набор высоты в направлении цели. Нужно только рассчитать площадку разгона и момент перехода в набор высоты. Летчику сделать в полете это невозможно, а штурман наведения может легко».

Я встал, включил настольную лампу и принялся за расчеты. Вот когда понадобились знания высшей математики, которая так трудно нам давалась в училище.

Пришлось порыться в конспектах, чтобы вспомнить кое-какие формулы. Инна, увидев мое усердие, приподнялась на локтях.

— Тебе помочь?

— Помоги, — с радостью согласился я, поняв, что она переживает из-за моих неприятностей не меньше, чем я.

Утром о своих расчетах я рассказал Геннадию.

— Да, ты прав, — согласился он, — если бы у нас был запас скорости, мы бы сбили этот чертов шар.

Надо доложить командиру полка.

— Иди доложи один, — как-то нехотя сказал он. — А мне надо поговорить с летчиками…

Щипков заставил меня повторить все расчеты, показать на чертежах и доказать свои доводы. Мы просидели с ним более часа, потом он вызвал Пилипенко, и мы занялись расчетами совместно.

— Будем надеяться, что ваша теория подтвердится практикой, — тепло сказал на прощание полковник.

КАТАСТРОФА

Будильник разбудил меня в четыре утра. Сегодня полеты предстояли особенно интересные и сложные — воздушные бои в стратосфере. Большие высоты, скорости, перегрузки…

Я снова лечу в паре с Дятловым. Давно мы не мерились силами. Теперь я на его удочку не поддамся. Посмотрим кто кого.

Я быстро собрался и в столовую пришел одним из первых. Следом Геннадий. Прошел мимо меня и не поздоровался. Видно, встал не с той ноги. А может быть, считает, что первыми должны здороваться подчиненные?

Я посмотрел на него. Нет, в лице не было ни надменности, ни высокомерия; наоборот, оно было каким-то подавленным и изможденным. Перед Геннадием стояла тарелка со вторым, к которому он не притронулся, и стакан с какао.

«Что с ним происходит?» — недоумевал я.

Рассвет наступил незаметно. «Воробушки», наши прежние машины, стояли уже без чехлов. Воздушный бой мы будем проводить на них. На «ласточках» это почти невозможно: слишком велика скорость. Одним словом — перехватчики: настиг, увидел, атаковал. Если же первая атака почему-либо сорвется, второй может и не быть: небольшой отворот займет столько времени, что противник успеет уйти за пределы захвата радиолокационного прицела, надо снова будет наводить с земли.

На предварительной подготовке к полетам некоторые летчики высказали мнение, что воздушный бой при современной технике — отжившее понятие, что нужны другие тактические приемы, незачем устраивать воздушную карусель. Дятлов дал этим летчикам отповедь. Действительно, что, как не воздушный бой, развивает у летчика дерзость, смекалку, мастерство, военную хитрость и быстроту реакции?..

На утреннем построении мы снова встретились с Геннадием. И снова он не поздоровался. Но теперь вид его был не таким подавленным. Он проверил у нас карты, спросил, как подготовлены истребители, и дал последние напутствия. Говорил кратко, спокойно и деловито. И все же вид у него был необычный: глаза нервно поблескивали, под ними залегли темные круги.

Поговорить с Геннадием мне так и не удалось. С построения он сразу отправился на самолет и забрался в кабину. Ему взлетать первому в паре с Пальчевским — молодым летчиком, самоуверенным и ершистым.

Через несколько минут в воздух поднялись и мы с Дятловым. Бой у нас получился затяжным и безрезультатным, и мы, пробыв в зоне положенное время, взяли курс на аэродром. А когда сели, услышали потрясающее известие — разбился Геннадий.

К вечеру прилетела комиссия для расследования причины происшествия. Два дня она собирала остатки самолета, исследовала их, но толком ничего не могла установить. А на третий день к нам пришла опухшая от слез Дуся и заявила, что во всем виновата она.

Мои подозрения подтвердились. Оказалось, Дуся действительно полюбила Винницкого, и они встречались. Об этом узнал Геннадий, накануне между супругами произошло объяснение. Дуся во всем призналась. Геннадий не спал всю ночь. И вот… То ли он потерял сознание на перегрузках, то ли умышленно не стал выводить истребитель из пикирования… Тайна осталась с ним.

…Геннадия мы похоронили у подножия Вулкана. Какой был сильный и напористый человек, но каким оказался слабым в минуты душевного потрясения!..

Дуся после похорон уехала в Нижнереченск. Ей дали там квартиру. Оставаться в гарнизоне ей было бессмысленно — все здесь напоминало о Геннадии, а кое-кто из жителей смотрел на нее с презрением, догадываясь об истинной причине гибели Геннадия.

СНОВА ШАР

А жизнь течет своим чередом, несмотря ни на что.

В субботу, перед самым уходом со службы, Дятлов объявил всем летчикам и техникам, входившим в состав дежурных расчетов, чтобы никто никуда из гарнизона не выезжал. Причина ясная: приехала инспекция, в любое время могут объявить тревогу.

— Ждешь, ждешь этого воскресенья, — недовольно заворчал молодой летчик лейтенант Пальчевский, — месяц в городе не был.

— Не умрешь, — ответил ему Дятлов. — Да и делать там нечего. В кино здесь сходишь.

— В кино! — усмехнулся Пальчевский. — Тоже занятие…

Домой я не пошел: Инна еще не вернулась с работы, а без нее я чувствую себя как неприкаянный. Направился в клуб, в бильярдную. Вечером там всегда, полно народу, не дождешься очереди сыграть. А сейчас, наверное, никого нет…

Недалеко от клуба меня догнал лейтенант Пальчевский и вызвался в партнеры.

Едва мы сыграли партию, как в бильярдную вошли полковник Щипков и Синицын. Он уже подполковник.

— Вот кто тут гремит шарами, — улыбнулся Щипков. — Вы пообедать-то успели?

— А как же, — ответил Пальчевский. — Какая игра на пустой желудок! Вы как раз вовремя пришли. Пожалуйста, кий. Самоклад.

Щипков и Синицын играли молча и сосредоточенно. Оба спокойные, неторопливые, они обдумывали каждый удар, словно снайперы, следя за зеленым полем стола и выжидая, когда шар выйдет в ударное положение.

Синицын чаще бил дуплетом… и неплохо. Щипков это преимущество компенсировал умением удерживать ударный шар у борта. Противники были равны. Мы с интересом наблюдали за их поединком. Но доиграть им не удалось. В бильярдную быстро вошел дежурный по части и доложил Щипкову, что в воздухе снова обнаружен шар и командующий приказал уничтожить его нашим дежурным истребителям.

— …Самолеты уже вылетели, — продолжал докладывать дежурный. — На командном пункте начальник штаба.

Но Щипков уже шел к двери, на ходу надевая шинель. За ним направился Синицын.

Я некоторое время стоял будто оглушенный. «Шар снова в воздухе», звучало у меня в ушах. Как я жалел в эту минуту, что не мне выпала доля дежурить! Ведь я так готовился к этому дню. С тех пор как мы с Геннадием пропустили шар, наверное, не было такого дня, чтобы я не думал о нем и не мучился мыслью, что не сумел выполнить такое ответственное задание. Но вот шар снова в воздухе. «Кто сегодня дежурит? — подумал я. — Кажется, капитаны Демченко и Сергеев из второй эскадрильи. Хорошие летчики…»

Нашу ошибку с Геннадием разбирали со всеми, потом проводили занятия по моей теории уничтожения воздушных шаров. Но теория есть теория. Сумеют ли Демченко и Сергеев доказать ее на практике? Дело это довольно сложное и трудное, требующее точности, выдержки и большого искусства. Отражающая поверхность шара неэффективна, и ракета, оторвавшись от самолета, может не поразить цель. Надо что-то предпринять… По той же самой причине она может и не разорваться, даже если точно попадет в шар и прошьет его. Поэтому момент пуска ракеты с самолета надо рассчитать так, чтобы разорвалась она вблизи шара, только тогда будет достигнут эффект.

Я схватил с вешалки фуражку и почти бегом направился на КП. Остановился перед дверью с табличкой «Посторонним вход воспрещен», чтобы перевести дыхание, и тут только подумал: а зачем я пришел? Не покажусь ли я командирам слишком назойливым, не подумают ли они, что я считаю себя умнее их? Мне стало стыдно, но уйти обратно я не мог.

Я ходил по коридору взад-вперед, ожидая, когда кто-нибудь выйдет и расскажет, как обстоят дела в воздухе. Но никто не выходил, а из-за двойной двери, обшитой дерматином, не было слышно ни звука. Прошло не менее получаса, когда дверь открылась и в коридор вышли Щипков, начальник штаба и Синицын. По их довольным, улыбающимся лицам я понят, что полет закончился успешно. Я отступил к стене, давая им дорогу.

— Ты тоже здесь? — остановился рядом Щипков, глядя на меня тепло и ласково. — Молодец, товарищ Вегин! — Он протянул мне руку. — Поздравляю вас со сбитым шаром. Это ваша победа. Вы верно рассчитали. Сбивать эти шары нашими самолетами можно и должно. — Он помолчал и повернулся к Синицыну: — Завтра же представьте на него материал на снятие взыскания и на восстановление в звании.

Воскресенье. Утро морозное, безветренное. Все покрылось белым инеем. Лето пролетело незаметно. Скоро опять подуют ветры и забушуют метели. Жаль расставаться с золотой порой. Я после километрового пробега и гимнастики стою около подъезда нашего дома и смотрю на восток, ожидая, когда из-за сопки покажется размытое легкой дымкой солнце. Небо у горизонта багрянится, и вершины сопок, отливая бронзой, похожи на шлемы сказочных великанов; к подножию сопок цвет переходит в темно-фиолетовый, сквозь него еле просматриваются контуры построек и деревьев; но небо с каждой минутой светлеет, багрянец поднимается выше и выше, тени редеют и уползают в низины. Занимается заря…

Не зря, видно, поэты в своих стихах воспевают утренние зори. Сколько в них красоты и таинственной силы, вливающей в тело бодрость, а в душу волнующие чувства! Никто, наверное, не встречает столько зорь, сколько мы, летчики, и каждый раз я смотрю на занимающийся пожаром небосклон зачарованно, как будто вижу его впервые.

Из-за угла вывернулся Дятлов — в шинели, побритый, начищенный.

— Где это вы так рано успели побывать? — полюбопытствовал я.

— В казарме, на подъем ходил. — Он постоял около меня молча, о чем-то задумавшись. — Да, — наконец продолжил он, — мало еще офицеры бывают в казарме, особенно летчики. Возложили воспитание солдат на старшину да на сержантов, а сами устранились. — Снова помолчал. — Вот тебе первое партийное поручение, — он пристально заглянул мне в глаза. — Прочитаешь в среду солдатам политинформацию о происках империалистов на Ближнем Востоке.

Вчера я попросил у Дятлова рекомендацию для вступления в партию. Он обещал подумать, и вот первое поручение.

— Рекомендацию я дам, — сказал он и вошел в подъезд. — Да, повернулся он уже около лестничной площадки, — чем вы сегодня думаете заняться?

— Не знаю. Чем-нибудь займемся. Инна сегодня обещает быть дома.

— Можете сходить на рыбалку. Только далеко не забирайтесь. Идите к утесу. В случае чего я пришлю за тобой посыльного…

Я бегом поднялся по лестнице. Инна хлопотала на кухне, готовя завтрак. Она раскатывала тесто, справа под жерлом прикрученной к столу мясорубки в тарелке лежал фарш.

— Эх, как некстати ты занялась этим делом, — с сожалением сказал я.

— А что случилось? — Инна подняла на меня тревожные глаза.

— Ничего особенного. Просто мы пойдем сейчас с тобой на рыбалку.

— Правда? — обрадовалась Инна. — Вот хорошо. А как же с пельменями?

— Оставим их на вечер. Найдется у тебя что перекусить?

— Найдется. Есть колбаса и рыба.

Через двадцать минут мы шагали к реке. Инна несла спиннинги, а у меня за плечами висел рюкзак с едой. Мы решили пробыть на реке весь день, если, конечно, меня не вызовут.

И вот мы на берегу реки. Здесь трава была невысокая, сильно утоптанная, и мы пошли рядом. Лицо Инны от ходьбы разрумянилось и стало совсем юным, как у шестнадцатилетней девчушки.

Неподалеку от утеса она остановилась, залюбовавшись красками противоположного берега; он весь зарос высоким ивняком с еще зелеными и неопавшими листьями. Чуть дальше начинались сопки. Ближние — тронутые дымкой, с пятнами осеннего багрянца, и дальние — синие, похожие на раскинутые палатки неведомых туристов. Река текла неторопливо и почти бесшумно, будто дремала. На небольших мелких заводях поблескивал серебром тонкий ледок.

Мы подошли к утесу — громадному черному камню, за которым влево от основного русла уходила неширокая, но довольно стремительная протока. Течение возле утеса было слабое, и на ровной, почти без ряби поверхности то и дело всплескивала рыба.

Я показал Инне, как действовать спиннингом. Инна замахнулась, свистнуло удилище, и катушка завертелась. Инна не успела затормозить ее пальцем, и леска свилась в клубок.

— «Борода», — сказал я, указывая на спутанную леску. — Это так рыбаки называют.

Инна склонилась над катушкой, но запутала леску еще больше. Я стал помогать ей. Мы возились минут пятнадцать. Наконец спиннинг был настроен.

— Давай я буду забрасывать, — предложил я и направил блесну туда, где только что всплеснула рыба. — Крути!

Инна взяла удилище и стала крутить катушку. А я сделал заброс своим спиннингом. Но рыба почему-то не брала. Я сменил белые блесны на желтые.

— Давай я буду сама забрасывать, — попросила Инна. — Все равно не ловится, так хоть научусь бросать.

— Учись, — согласился я. — Только не стремись бросать далеко. — И вот снова заброс. Я вел блесну у самой поверхности воды — верхогляд хватает рыбешек наверху, поэтому и зовут его верхоглядом.

— Есть, Боря! — вдруг радостно крикнула Инна.

Я увидел в ее руках изогнутое удилище и натянутую леску.

— Помоги, я, наверное, не сумею вытащить.

Я бросил свой спиннинг и кинулся к ней. Через несколько минут на берегу бился красавец верхогляд килограммов на пять. Инна вся сияла от счастья.

А через час у нас в садке плавали девять красноперок и шесть верхоглядов.

— Может быть, пойдем домой? — предложил я.

— Что ты, — возразила Инна. — Такой день!

День действительно был чудесный. Солнце давно расплавило льдинки и высушило изморозь. Стало тепло, как ранней осенью, хотя была середина октября. Инна сняла куртку и, бросив ее на траву, развязала рюкзак. Достала небольшую скатерку и выложила на нее бутерброды, консервы, яблоки. Я наблюдал за ней, любуясь ее плавными движениями.

— Давай сварим уху, — глянула на меня Инна и удивленно приподняла брови. — Ты почему на меня так смотришь?

— Давно не видел.

Она потянулась ко мне губами. Но, едва коснувшись моих губ, отстранилась и лукаво погрозила пальцем.

— Не отвлекайся от дела. Оставь поцелуи до восхода луны.

Домой вернулись уже в сумерках.

КОНЕЦ «ДЕЛЬФИНА»

Ночью с моря подул теплый ветер, и аэродром наш окутало туманом. Вот уже двенадцатый час дня, но в дежурном домике полумрак, и мне кажется, что все еще утро. О вылете на перехват в такую погоду мы и не думали; поэтому я, не раздеваясь, прилег на кровать подремать, а мой напарник Сизов, высокий, тощий лейтенант, похожий на артиста Филиппова, играл с техником самолета в шахматы.

Ночь прошла у меня неспокойно. Во втором часу Инну вызвали к больному, и я долго потом ворочался в постели, а когда уснул, вернулась Инна. Хотя она тихонько открывала дверь, чтобы не разбудить меня, я проснулся и снова около часа мучился от бессонницы. Встал утром с тяжелой головой. Не помогла и гимнастика. Вот я и решил отдохнуть, пока ничто не тревожило.

Я задремал, когда в динамике раздалась команда:

— Двадцать первый и двадцать второй, приготовиться к вылету!

Сна будто не бывало. Через минуту я и Сизов уже бежали к самолетам. Техники помогли нам пристегнуть парашюты и подготовить оборудование к запуску. Мы доложили о готовности к взлету.

— Ждите, — ответили нам с КП.

Я не думал, что в такую погоду нас пошлют на перехват. Просто, по-видимому, прибыл кто-то из проверяющих: решил убедиться, как мы несем боевое дежурство. Конечно, при необходимости можно взлететь и при таком тумане, но садиться тогда придется на другом аэродроме.

Прошло пять… десять… пятнадцать минут. Команды на взлет не поступало. Я совсем было уверился, что команда дана для проверки, когда сквозь туман увидел на рулежной дорожке командирский газик, мчавшийся к нам.

Щипков остановился у моего самолета. Я открыл фонарь кабины и почувствовал, как напряглись нервы в ожидании чего-то важного.

Щипков легко поднялся ко мне:

— Вашу карту.

Я отстегнул наколенный планшет.

— Вот здесь, — Щипков пальцем указал точку на карте, — неизвестный самолет нарушил нашу границу. Видимо, наш старый знакомый «дельфин». Идет в этом направлении, — палец незначительно переместился к юго-западу, — на довольно малой высоте. Приказываю вам уничтожить его. — Голос полковника звучал глухо и сурово. — Близко не подходить. Огонь открывать с максимальной дистанции. Ясно?

— Так точно!

— Садиться будете на запасном аэродроме.

Только я успел запустить двигатель, как раздалась команда:

— Двадцать первому, воздух!..

Гудело небо, вздрагивала приборная доска. Истребитель, распарывая серую непроглядную пелену, несся за нарушителем. Самолет-шпион постоянно менял курс, шел над сопками невдалеке от городов. Наверное, фотографировал их с помощью радиолокационного прицела. Видимо, пилоты неизвестного самолета рассчитывали, что в туман за ними не будет погони. Однако удаляться от границы на большое расстояние побаивались, держались ближе к побережью, надеясь в случае чего улизнуть в нейтральную зону. Что ж, посмотрим, как теперь это им удастся. Я сжимал ручку управления истребителя и щупал большим пальцем колпачок, под которым находилась кнопка пуска ракет. «Дельфин» это или другой самолет — все равно близко к нему подходить не потребуется, ракета достанет его за несколько километров. И радиолокационный прицел на нашем новом перехватчике такой, что помехи шпиону не помогут. Хотя не слишком ли я переоцениваю свои возможности? Ведь иностранная разведка тоже не сидела сложа руки. Полтора года назад нашу границу нарушил их самолет, чтобы испытать на деле систему защиты. Какую цель он преследует теперь? Может быть, на самолете-шпионе новое оружие или незнакомая нам система помех? Надо быть начеку, чтоб не застигла врасплох какая-нибудь неожиданность. Атаковывать стремительно, но до последнего момента не показывать, что я готовлюсь к атаке. Не спешить с включением радиолокационного прицела.

— Двадцать первый, курс сто десять! — скомандовал Пилипенко.

Я развернул истребитель влево и несколько минут летел этим курсом. По моим расчетам выходило, что я нахожусь над береговой чертой. Значит, шпион уже обнаружил меня и дал тягу.

— Двадцать первый, дальность до цели…

Я включил прицел, и на индикаторе вспыхнули бледно-зеленые блестки. Их было много, но новый прицел позволял легко отыскать среди них нужную.

— Захват, — передал я на КП.

Все тело сжалось в комок, напряглись нервы. Передо мной был враг, лишивший Юрку мечты и чуть не погубивший его. За мной он тоже следит, ждет удобного момента… Либо он меня, либо я его.

«Птичка» — отметка цели появилась вверху прицела. Значит, разведчик идет выше меня. Набираю высоту, и «птичка» плывет к центру. Вдруг она, словно ударившись обо что-то, резко уходит вниз! Инстинктивно отдаю ручку управления от себя и тут же удерживаю ее: самолет не мог так резко пойти на снижение — высота незначительная, легко врезаться в воду. Что-то шпион мудрит, готовит сюрприз…

А «птички» уже не было в сетке прицела. Достаточно было чуть изменить режим, как самолет вышел из радиолокационного луча. Шпионский экипаж превосходно знает свое дело. Если так будет продолжаться дальше, через несколько минут он будет над нейтральными водами. А на его борту ценные разведданные. Ну, нет!..

Готовлюсь к пуску ракет и меняю резкость изображения на индикаторе. Пилипенко дает курс. И вот она, «птичка», снова в кольце! Нажимаю на гашетку. Истребитель вздрагивает, из-под крыльев, оставляя огненные хвосты, вырываются две ракеты. Они тут же исчезают в туманной дымке. Слежу за ними по индикатору. Но что это?! «Птичка» опять скользнула вниз.

Так вот какой сюрприз приготовил шпионский экипаж! Он применяет какие-то новые помехи…

Что же предпринять? Думай, Борис, думай! Ведь у «дельфина» была защищена только задняя полусфера. Узкий, направленный луч… Командиры учили нас атаковывать не только с задней полусферы. Трудное это дело поймать цель в кольцо при большом угловом перемещении на попутно-пересекающемся курсе, но возможное.

— «Чайка», наведи с ракурсом в две четверти, — попросил я Пилипенко, отворачивая в сторону.

— Понял, — ответил Пилипенко. — Пройди курсом восемьдесят. Так. Теперь сто семьдесят пять…

Выравниваю перехватчик и начинаю поиски. Самолет-разведчик идет попутно-пересекающимся курсом, надо не прозевать, когда он попадет в луч истребителя, сразу же произвести пуск, иначе опять придется дело иметь с помехами. Надо быть готовым ко всему. Могут быть еще сюрпризы.

И вот она, коварная! Теперь «птичка» яркая, чистая, без малейших посторонних засветок.

Нажимаю гашетку. И молния распарывает облака.

Мысленно отсчитываю секунды, не выпуская «птичку» из кольца. Даже если ракета пройдет недалеко от самолета, взрыватели сработают, и этого вполне будет достаточно, чтобы его уничтожить.

Индикатор прицела вспыхивает одним сплошным бликом и тут же рассыпается искрами. Засветки так же быстро исчезают, как и появляются. Что это, новый сюрприз?..

Включаю «захват». Индикатор чист. Делаю отвороты вправо, влево, вверх, вниз. Та же картина.

— Молодец! — раздается в наушниках голос Пилипенко. — Идите на посадку на точку «восемь». Курс двести двадцать. Эшелон — восемь тысяч!

Голос у Пилипенко торжествующий.

На аэродроме, где я приземлился, меня встретил командир полка, невысокий круглолицый подполковник, посадил в свою машину и отвез в гостиницу. Он уже знал, что я сбил самолет-шпион, и разговаривал со мной уважительно.

— Отдыхайте, а завтра, если погода улучшится, полетите домой.

Но вылететь на свой аэродром мне удалось лишь через двое суток.

Погода безоблачная и тихая. Выпавший снег серебром искрится в лучах солнца. Небо синее-синее, совсем не похожее на осеннее. Истребитель мой идет на небольшой высоте. Внизу проносятся похожие одна на другую сопки. И хотя скорость за тысячу, мне кажется, что лечу я медленно: не терпится попасть домой. Накануне я говорил с Инной по телефону. Она сообщила, что к нам заехал Юрка. Он снова летчик, только теперь гражданский, едет к месту своего назначения. Будет летать на Ан-2.

Не выдержала его душа земного спокойствия. «Летать рожденный — не должен ползать», — вспомнил я перефразированный им стих.

Звенел, раскалываясь за кабиной, воздух, веселую песню пел двигатель. На душе у меня было радостно. И от того, что светило солнце, и от того, что небо было чистым и доступным, и от того — я особенно остро чувствовал это теперь, — что жизнь так прекрасна. Впереди меня ожидали встречи с Инной, с Юркой и новые интересные дела.

Часть 2

ТАЙФУН

Глава первая

НЕБО ХМУРИТСЯ

Уж на что быстро растет скорость наших перехватчиков — перевалила за скорость звука, — а время… оно, кажется, бежит еще быстрее. Вот и еще промелькнуло пять лет. Я уже капитан, заместитель командира эскадрильи. Сегодня, едва мы с Инной появились в гарнизоне после отпуска, меня вызвали на службу, хотя отдыхать мне еще положено полмесяца. Полковник Синицын (он теперь у нас командир полка) приказал готовиться принимать эскадрилью. Мой комэск майор Вологуров представлен к повышению по службе на должность инспектора по технике пилотирования. Как только приказ будет подписан, он уедет, а я стану командиром первой. А пока… пока я стою на командно-диспетчерском пункте и наблюдаю за полетами. Погода весенняя, май, и начались так называемые выноса́: с океана из-за сопок ползут тяжелые облака, окутывая вершину Вулкана.

Сложные метеоусловия для нашего командира прямо-таки дар небесный — он решил и молодых летчиков вывести в первоклассные — и вот теперь все силы бросил на полеты. Три года назад наш полк стал отличным, и Синицын делает все, чтобы удержать это звание. Служба наша если и раньше не казалась медом, то теперь и вовсе не сладкая — от темна до темна либо в классах, либо на аэродроме, и прозвище «академия» автоматически перешло с эскадрильи на полк вместе с назначением Синицына. Зато у начальства мы на хорошем счету. Осенью прошлого года нас проверяла комиссия из Москвы. Проверяла, как говорится, по всем статьям, на боевую зрелость и на моральную выдержку. Нам пришлось перехватывать воздушные цели днем и ночью при сильных радиолокационных помехах, вести бои с истребителями «противника», прикрывающими бомбардировщиков. Нам и раньше доводилось осуществлять подобные перехваты, но тогда оценку мы, можно сказать, давали себе сами, а тут — такая высокопоставленная комиссия!

Мы изрядно поволновались: допусти промашку, и ославишься на все Вооруженные Силы! Один Синицын, кажется, не сомневался в нашей выучке и оставался спокойным, ровным, твердым. Правда, трудился он в те дни как вол, не зная отдыха, и поразил не только членов комиссии, но и нас: против истребителей сопровождения он разработал новый тактический маневр, благодаря которому мы не пропустили ни одной воздушной цели и в «боях» вышли победителями. Многих летчиков за эти учения наградили ценными подарками, а полковника Синицына представили к ордену. Сегодня утром пришел Указ о награждении.

Синицын сидит у пульта руководителя полетов с микрофоном в руке. По его лицу никак не скажешь, что он рад этой награде — у переносицы залегли глубокие складки, глаза задумчивы, наверное, мысленно занят расчетами своего нового маневра, который, по его мнению, должен внести существенное изменение в тактику боя с малоскоростными воздушными целями. А может быть, всецело отдался руководству полетами: облака опускаются все ниже, самолетов в небе много, и надо глядеть в оба.

Полковник заметно изменился, постарел; рыжие волосы стали почти сивыми, из уголков глаз и губ разбегаются тонкие морщинки, а на лбу, у переносицы, залегли две глубокие складки. Зеленые глаза внимательно следят за взлетающими и заходящими на посадку истребителями, и как только самолеты исчезают из поля зрения, я замечаю в глазах командира печаль. А возможно, мне просто кажется, потому что каждый раз, когда я вижу полковника, невольно вспоминается его черноглазый сынишка Вова, который мечтал учиться на шестерки и стать вначале солдатом, а потом летчиком. Год спустя после нашей с ним беседы Вова попал под машину. Изуродованный и искалеченный, он жил более суток. Представляю, что творилось на душе у Синицына. Но горе не сломило его. Он не позволил себе расслабиться; как всегда, приходил на службу, а распоряжения его были ясными и четкими. А вот жену его едва спасли от инфаркта. С того дня и стала она вянуть, как разбитое грозой дерево: похудела, почернела, и часто у нее бывают сердечные приступы. Каждый год Синицын возит ее в санатории, но лечение плохо ей помогает.

И еще одно: в гарнизон вернулась Дуся. Ее привез Синицын. Полтора года назад, возвращаясь из отпуска, он встретил ее в Нижнереченске. Гибель Геннадия сильно встряхнула Дусю, заставила о многом передумать и начать жить по-новому: она работала на рыбоконсервном заводе и одновременно училась в вечерней школе. Однако из-за постоянной сырости у нее снова разболелись руки и ноги, и когда ее увидел Синицын, она была в отчаянии: другую работу подыскать не удавалось, а тут еще не набрала проходного балла для поступления в институт.

Синицын привез Дусю в городок и устроил работать в нашей гарнизонной библиотеке. Теперь она училась в институте на заочном отделении. А три месяца назад вышла замуж за старшего лейтенанта Октавина, летчика из нашей эскадрильи.

Ветер крепчает. Он налетает порывами, и с такой силой налегает на окна командно-диспетчерского пункта, что кажется, они не выдержат. Шторм приближается. Утром по радио передавали, что над Японией пронесся тайфун. До нас докатилась его волна. Облака тяжелеют и косматятся еще больше. Синицын все чаще поглядывает на часы и на небо. Шестой час вечера. Скоро полеты закончатся, и начальство, к которому отношусь теперь и я, пойдет на квартиру к командиру отмечать его награду. Меня Синицын пригласил не потому, что я без пяти минут комэск — из командиров эскадрилий у него будет лишь майор Вологуров, — а из-за Инны. Ей часто приходится оказывать помощь Наталье Гордеевне, и они подружились. Авторитет Инны как врача в городке растет, где бы что ни случилось, зовут ее, и мне иногда становится досадно: мы почти не видимся — то я на службе, то она у больных. Вот только в отпуске и были неразлучны.

На КДП поднялся Дятлов. Теперь он подполковник, заместитель Синицына по политической части. Растут люди! Тоже «академик», занимается психологией, над чем постоянно подтрунивает командир.

Дятлов остановился позади командира и стал смотреть в сторону дальней приводной радиостанции, куда был направлен взгляд Синицына. На посадку заходил самолет.

— Какие кренделя выписывает, чертова ворона! — недовольно проворчал Синицын.

— Кто это? — спросил Дятлов.

— Октавин, — отозвался Синицын и тут же забасил в микрофон: — Тридцать третий, держите постоянный угол снижения и не рыскайте по курсу.

Я подошел ближе к окну и увидел снижающийся самолет. Да, глиссада его была далеко не безупречна.

— Увеличь угол снижения! — властно прикрикнул Синицын. — Так, хорошо. — Самолет пролетел над ближней приводной. — Теперь выводи… Выводи! Ручку на себя, черт побери!

Самолет опустил хвост и пошел над взлетно-посадочной полосой, медленно снижаясь. Приземлился он далеко от посадочного знака. Синицын проводил его взглядом до самой заправочной.

— Сел, Тридцать третий?

— Так точно, сел, — ответил Октавин.

— А теперь вылетай из кабины к едреной бабушке! — рявкнул Синицын.

— Есть, вылетать из кабины к едреной бабушке, — грустно повторил Октавин.

— Правильно понял. Передай командиру эскадрильи, пусть на КДП явится. — Синицын отдал микрофон подполковнику Макеляну, руководившему полетами, и встал с вращающегося кресла.

— Отстранил? — спросил Дятлов. В голосе его звучало явное неодобрение.

— На тренажер перевел, — усмехнулся Синицын. — Безопаснее.

— Под горячую руку?

— Послушай, адвокат, а не боишься сам под горячую руку попасть? Не посмотрю, что мой заместитель, быстро в строй поставлю.

— Не боюсь, Александр Иванович, — спокойно ответил Дятлов. — Держать равнение на грудь четвертого человека легче, чем равнять весь строй.

— Так ты помогай равнять, а не мешай, — мягче и примирительнее сказал Синицын.

Несмотря на разницу в возрасте и в служебном положении, они разговаривают на «ты». Дятлов перед командиром не заискивает и свою точку зрения отстаивает без уступок. Оба крепкие орешки.

— По-моему, в этом вопросе ты без помощников отлично справляешься, — сказал Дятлов. — Но нынче мало научить держать равнение в строю, снайперски стрелять и бомбить. Грош цена асу, если он не явится по тревоге на аэродром или бросит в бою товарища.

— У тебя есть основания жаловаться, что у кого-то из нас низка сознательность?

— Нет, хотя благородства явно кое-кому не хватает.

— Благородства? — Брови Синицына взметнулись вверх.

— Да, благородства, я не оговорился, — подтвердил Дятлов. — Очень жаль, что это слово у нас не в почете. Без высокой нравственности не бывает и высокой сознательности.

— И что ты предлагаешь? Создать при гарнизоне университет нравственного воспитания?

— Они давно созданы где надо. Что же касается нас, то нынешнюю молодежь — пилотов в том числе — интересуют не только самолеты, а и искусство.

— Тогда давай закроем полеты и поедем в Нижнереченск прелюд Рахманинова слушать или выставку смотреть.

— На твоем месте я так бы и поступил, — серьезно сказал Дятлов и взглядом показал на Вулкан. — Облака вон за сопки цепляются.

— Вот когда будешь на моем месте, тогда с подчиненными хоть балет разучивай. А мне позволь командовать как умею и как совесть подсказывает. Почему ты Симоняна в город отпустил?

— Ты же знаешь обстоятельства. Человек сам не свой ходил.

— Скажи, трагедия какая! Да на кой черт мне такой летчик, если он из-за женской юбки нюни распустил!

— Надо психику человека учитывать.

— Брось, Иван Кузьмич. Слишком много нынче психологов развелось. — Синицын помолчал. — Психику в полете надо проверять, там лучше всего характер виден.

Спор командира и замполита прервало сообщение Вологурова: на большой высоте он обнаружил шар. Снова беспилотный шпион шарит в нашем небе. Синицын взял микрофон и стал командовать. Теперь у нас есть опыт борьбы с этими тихоходными, невидимыми с земли целями. И все же дело оставалось по-прежнему сложным и трудным. На самолете Вологурова ракет не было, зато имелся полный боекомплект к пушке, снаряд которой делает довольно внушительное отверстие, однако и шары-шпионы усовершенствуются и становятся более живучими.

Не успел Вологуров доложить о первой атаке, как наши операторы обнаружили и неизвестный самолет. Он шел далеко от нас над нейтральными водами параллельно границе. Вскоре выяснилась и цель его галсирования: наши радисты засекли радиосигналы, которые подавались с шара-шпиона. По всему, он фотографировал, засекал наши радары и передавал сигналы в эфир, а самолет ретранслировал их дальше хозяевам — слишком далеко они находились от шара-шпиона, чтобы принимать такие слабые сигналы.

Синицын доложил об этом, и ему приказали во что бы то ни стало уничтожить шар.

Вологуров сделал несколько безуспешных атак, топлива на перехватчике оставалось в обрез.

— Ну как там? — спросил наконец Синицын.

— Вроде бы сбил, — отозвался неуверенно Вологуров.

— «Вроде» не устраивает. Посмотри внимательнее.

— Смотрю… Нигде не видно. Наверняка срубил.

— Ну-ну. — Синицын повременил, раздумывая, и приказал: — Возвращайся на точку.

Через несколько минут Вологуров приземлился. Синицын кивнул в сторону катившегося самолета и обратился к Дятлову:

— Видал, как притер? Нет, брат, Вологуров, и никто другой, должен быть инспектором. И не спорь со мной.

— А я и не спорю. Он мне не нравится как человек.

— Тебе не на крестины с ним идти.

— Вот именно. Талант летчика, как говорят, от бога, талант быть Человеком — от самого себя. А это важнее.

— А мне важнее, чтобы меня прикрывал летчик, на которого я мог бы положиться. Мы учимся не цветочки выращивать.

— Тем более…

Командир и замполит снова скрестили клинки, и теперь их не остановить. Я люблю слушать их перепалки: доводы обоих всегда такие убедительные, что разобраться поначалу, кто из них прав, не всегда удается. Сегодня каждый из них тоже по-своему прав.

— Надо не только учить хорошо летать, надо воспитывать. А мы три месяца вечер молодых офицеров не можем провести.

Тут я полностью был на стороне замполита. Наш полк почти наполовину укомплектован молодыми летчиками, а кроме занятий да полетов с ними, можно сказать, пока никакой другой работы не ведется, хотя людей еще надо воспитывать да воспитывать.

— Вечер не уйдет. А погоду такую не всегда поймаешь.

Синицын тоже говорил правду. Весенние выноса длятся всего несколько дней, а это наилучшая погода для отработки техники пилотирования в облаках — ни грозы, ни туманы не мешают.

— Мы любую погоду ловим — и облака, и вёдро. — Дятлов помолчал. — Женщины сегодня приходили. Возмущаются: забыли, когда с мужьями в кино ходили.

Тоже верно.

— А ты поменьше баб слушай, а то и не заметишь, как они тебя подомнут.

Вошел майор Вологуров и доложил о выполнении задания. Командует эскадрильей он третий год, прибыл к нам из академии. Работать под его началом мне было легко. Летает он отменно, дело знает, людьми руководит твердо и с подчиненными обходителен. Однако близко мы с ним не сошлись. Причиной тому, пожалуй, его жена, Эмма Семеновна, слишком властолюбивая женщина. Вологуровы ни с кем, кроме Синицына, не дружат. Удивляюсь, как Эмме Семеновне удалось подобрать ключик к Наталье Гордеевне. Видимо, немало тому способствовала болезнь: Наталья Гордеевна вынуждена находиться дома, одиночество угнетает ее, вот этим и воспользовалась Эмма Семеновна — стала навещать ее, коротать с ней время. Однако дружба Вологуровых с Синицыными ни в коей мере не отражается на службе: полковник спрашивает с майора за малейшие упущения сполна. Вот и теперь доклад Вологурова о выполнении задания и о сбитом шаре не смягчил сурового выражения на лице командира.

— Думаешь, поздравлять вызвал? — спросил он строго.

— Никак нет. — Вологуров вытянулся, догадываясь, о чем пойдет разговор. Худощавый и стройный, с волнистыми смоляными волосами и тонкими, дугами, бровями, он был красив, мой комэск. И жена его — Эмма Семеновна — тоже красива: голубоглазая, белолицая, крашеная блондинка. Но что-то в их красоте было холодное, неприятное…

— Ты проверял, как твои подчиненные подготовились к полетам? — Тон был явно недружелюбным.

— Так точно, проверял.

— А почему тогда они на посадочном кренделя выписывают? Тебе доложил Октавин?

— Так точно, доложил.

Оба замолчали. Наконец лицо Синицына смягчилось, и Вологуров сразу оживился.

— Жаль Октавина, — вздохнул он. — Так старался… Еще один полет в облаках, и на первый класс сдавать…

— Вот это и есть ему экзамен на класс — пусть сидит в классе, занимается.

— Так-то оно так… Да жди потом погоду.

— Ничего, подождет. Потом семь потов из него выжмем.

Вологуров чему-то улыбнулся.

— Уж очень вы строги, Александр Иванович, — сказал он скорее одобрительно, чем осуждающе. — А еще хотим всех мастерами боевого применения сделать. — Он помолчал. — Один Октавин со вторым классом остался. Весь полк тянуть назад будет.

Синицын не отозвался.

— Провозные потом ему давай, топливо жги без толку, — активнее наступал Вологуров. — И ошибка-то — зашел на полосу неточно. В такую погоду и опытные летчики почище номера откалывают.

Синицын нахмурился, но головы не повернул.

— Будет без толку по аэродрому шляться. А в плане — дырка.

На этот раз Вологуров рассчитал точно. Синицын повернул голову, глянул на командира эскадрильи, потом на меня. Он терпеть не мог бездельников.

— А завтрашний комэск почему молчит? Помогай адвокату. Теперь это твои подчиненные, ты за них в ответе.

— Думаю, майор Вологуров прав, — сказал я. — Перестарался Октавин, вы же знаете его.

Синицын помолчал.

— Перестарался, говоришь? — переспросил он.

— С кем не случается, — нарочито беспечно ответил я. — И на старуху бывает проруха.

— Ну-ну, — сдался Синицын, — посмотрим. Но если и на этот раз он фортель выкинет, месяц к самолету не подпущу. И не просите потом. — Он круто повернулся к Макеляну: — Тридцать третьего по плану.

Вологуров подмигнул мне. Это не ускользнуло от взгляда Синицына.

— Что подмигиваешь? Думаешь, уговорили? План уговорил. Пусть благодарит бога, что погоду такую послал, а то бы походил он у меня вокруг самолета.

Октавин был наготове: видно, Вологуров предупредил, что пошел хлопотать за него, — самолет с хвостовым номером «33» тут же порулил на старт. Макелян дал команду на взлет, и истребитель помчался по бетонке. Оторвался он, пожалуй, рановато, и Синицын сверкнул на Вологурова сердитыми глазами.

— То слишком старается твой протеже, то торопится.

— Ничего. Нормально, — весело ответил Вологуров.

Он был доволен, а я чувствовал себя так, словно пошел на сделку с совестью. Конечно, мне хотелось, чтобы все летчики в эскадрилье были первоклассные, но Октавин за посадку только что получил двойку, и я сожалел: рановато вступился за него. Синицын был прав, отстранив старшего лейтенанта от полетов: в авиации есть неписаный закон — не уяснив ошибку первого полета, не делай второго. Октавин посадил самолет очень плохо. Может быть, и в самом деле он перестарался. Но ему от этого не легче: ошибку-то не разобрали, и он не уяснил, как ее исправить. С другой стороны, когда Синицын спрашивал меня, выпустить Октавина в полет или нет, вопрос этот был им уже решен — я хорошо знал полковника, — и если бы я высказался против, командир просто не понял бы меня, а Вологуров мог истолковать мои слова превратно. Теперь же меня мучили угрызения совести.

На командно-диспетчерский пункт вошел подполковник Ганжа, инспектор. Он прибыл к нам из вышестоящего штаба вместе с полковником Мельниковым, нашим бывшим командиром, ныне старшим инспектором. Не зря говорят, гора с горой не сходится… Тесен мир человеческий. Вот и сошлись снова наши пути-дорожки. И с Мельниковым, и с Ганжой.

После отъезда Мельникова я почти не вспоминал о наших с ним стычках — не люблю вспоминать плохое прошлое. Тем более не вспоминал о Ганже и не думал, что когда-либо встречусь с ним.

С Ганжой я познакомился шесть лет назад, когда отдыхал вместе с Геннадием в Сочи. Тогда он был для меня просто Петром и наше знакомство я считал мимолетным эпизодом, не заслуживающим внимания, теперь же у меня мелькнула мысль, что та встреча непременно сыграет какую-то роль в моей жизни, и мне невольно вспомнился мой первый офицерский отпуск, проведенный на Черноморском побережье.

СОЧИ. ШЕСТЬ ЛЕТ НАЗАД

Мы прилетели в Адлер рано утром. Небо было чистое и праздничное, кругом зеленели кипарисы, каштаны, самшит, и не верилось, что всего десять часов назад мы в зимней одежде дрогли от холода, ожидая посадки в самолет. А здесь была теплынь. И на душе сразу стало тепло и празднично. Я уложил пальто в чемодан (я был в штатском), Геннадий перекинул шинель через руку, и мы пошли на остановку такси. Там стояло всего два человека — мужчина и женщина.

— В Сочи? — обратился к Геннадию мужчина, когда мы подошли.

— Туда, — кивнул Геннадий.

— В санаторий Министерства обороны?

Геннадий снова кивнул.

— Значит, вместе. Будем знакомы, — мужчина протянул Геннадию руку, — Петр. А это моя жена.

Женщина приветливо улыбнулась и назвала себя:

— Варя.

Худенькая, одетая в белую гипюровую кофточку и песочного цвета чесучовую юбку с широким поясом, она выглядела изящной и молоденькой, хотя по лицу ей можно было дать за тридцать. Мужу ее было за сорок, одет элегантно. На нем модный светлый костюм, белая нейлоновая рубашка с широким галстуком. Сам он полный, лицо широкоскулое, с двойным подбородком, руки большие, крепкие. Во всей его плотной фигуре, во взгляде темно-карих навыкате глаз, которыми он, казалось, просматривал человека насквозь, чувствовалась внутренняя сила и твердая воля. Такие люди мне нравились, и я охотно назвал себя.

Подошло такси. Варя села впереди, а мы втроем еле втиснулись на заднее сиденье — Петр занял добрую половину. Судя по его солидности и седым вискам, я предположил, что он уже не менее чем полковник, но, когда мы разговорились, выяснилось, что он всего-навсего майор, тоже летчик, командир эскадрильи, служит в Группе войск в Германии.

Оформляли нас долго, заставили читать правила поведения в санатории, распорядок дня, заполнять какие-то бланки, принять душ. У Петра (отчества своего он не захотел называть) была только одна путевка, жене он рассчитывал купить путевку на месте, и пока дежурная занималась с нами, он сбегал к начальнику санатория, но вернулся с пустыми руками.

— Даже курсовок здесь не продают, — недовольно сказал он.

— Я к этому была готова, — усмехнулась Варя. — Хорошо, что мы гостиницу заказали. — Она взяла свой чемодан. — Вы тут до вечера, наверное, будете оформляться, а я пошла.

— Давай, — одобрительно кивнул Петр. — Устроишься, приезжай.

Варя ничего не ответила, крутнулась на своих каблучках-шпильках и пошла к выходу.

Мы попросили дежурную поселить нас троих вместе.

После завтрака мы сразу же направились к морю. Петр оказался свойским человеком, и мы чувствовали себя о ним на равных.

— Поклонимся Посейдону и посмотрим, каких русалочек он вам приготовил, — пошутил Петр.

Мы спустились на пляж. Море было синее и спокойное, как чистое небо, и, казалось, дремало, дыша глубоко и ровно: волны лениво вздымались и так же лениво катились к берегу, шурша по гальке. Вдали маячили лодки, у самого горизонта дымил пароход.

— Н-да, русалочки того, с пенсионным стажем, — продолжал острить Петр. — Скучно вам тут покажется.

Я окинул пляж взглядом. Народу было немало, но в основном мужчины. Женщины объединились двумя небольшими группками, человек по пять, одни лежали, другие сидели на деревянных лежаках, подставив просоленное морской водой тело солнечным лучам. Ни одной среди них не было молодой.

— А мы сюды приихалы не амурничать, — вполне серьезно ответил Геннадий, не поняв шутки. — У нас дома жинки остались.

— Правда? — усмехнулся Петр. — И как же вы не побоялись их одних оставить?

— А они не дуже грамотни, не сбегут, — перешел и Геннадий на шутливый лад. Но Петр почему-то замолчал, и мне показалось, что по его лицу пробежало облачко. Однако он быстро согнал его.

— Этой грамоте долго учиться не надо, — сказал он и снова помолчал. — А вообще-то правильно поступаете, что с первых дней не балуете их. Женщин надо держать в руках.

— А свою отпустили, — не утерпел, чтобы не подпустить шпильку, Геннадий.

— Моя никуда не денется. Мы с ней десятый год живем. К обеду будет в санатории…

Мы разделись и пошли купаться. Вода была не очень холодная, и когда тело немного попривыкло, вылезать не хотелось, и я испытывал настоящее блаженство. Петр нырнул и долго был под водой. Показался он шумно, держа в поднятой руке небольшого краба.

— Вот подарок Варюхе своей приготовил, — сказал он и поплыл к берегу.

А мы с Геннадием еще с полчаса барахтались в воде: то гонялись друг за другом, то состязались, кто дальше нырнет, то просто лежали, отдавшись ласковым волнам.

Когда мы вышли из воды, Петр уже приготовил карты. К нам четвертым партнером подсела женщина лет сорока пяти, полнотелая, с ярко накрашенными губами и подведенными глазами. Играла она азартно и безошибочно, чувствовалось, что за таким занятием провела не один день. Петр пересыпал игру анекдотами и выспрашивал у женщины, кто она и откуда. Она назвалась Капой, женой капитана первого ранга, полгода находившегося в плавании. На нас она смотрела, как на мальчишек, а Петра бесцеремонно склоняла к «экскурсии» в ресторан. Петр хитро посмеивался, не отвергая предложения и не давая согласия.

Время до обеда пролетело незаметно. Петр поднялся первым.

— До встречи, старушка, — помахал он своей знакомой. — Дас фатум.

— Чего? — не поняла Капа.

— Рок, — пояснил Петр. — Молодая жена ждет.

— Эх, Петя-петушок, — разочарованно вздохнула Капа. — Врешь, поди. Молодая… В твои-то года пора понимать толк в женщинах.

Мы оделись и поднялись на фуникулере к корпусу. Петр рассчитывал, что жена уже ждет его, но ее не оказалось.

— Вечером придет, — сказал Петр беспечно, однако по глазам его я заметил, что он расстроен.

Варя не пришла ни вечером, ни на следующее утро.

— И вы не знаете, где жинка? — удивился Геннадий.

— Не затеряется. — Петр по-прежнему старался казаться веселым, но это ему уже не удавалось. На пляже он рассказывал анекдоты без прежнего огонька и в карты играл рассеянно. По глазам было видно, что он обеспокоен, но попыток разыскать жену или что-то узнать о ней не предпринимал.

Варя появилась на пляже около двенадцати часов. Мы о Геннадием плавали, она отыскала нас взглядом и весело поприветствовала своей изящной ручкой. Потом подсела к Петру на лежак, достала из сумки полиэтиленовый мешочек с виноградом и позвала нас. Она выглядела много симпатичнее, чем в день знакомства. А когда разделась и осталась в одном купальнике, с соседних лежаков на нее уставилась не одна пара мужских глаз.

Петр сразу оживился и, уплетая виноград, снова начал сыпать анекдотами. Теперь он перемежал их остротами в адрес жены, из которых мы узнали, что Варя устроилась в гостинице «Сочи» и успела побывать в ресторане, где познакомилась с моряком. Варя лишь посмеивалась и обещала мужу еще не так расплатиться за его «заботу».

Мы снова купались, плавали, загорали и болтали о всякой чепухе.

Так побежали наши отпускные денечки. После обеда мы строго соблюдали мертвый час, а вечером шли либо в кино, либо на танцы. Карты и анекдоты нам скоро наскучили, и я взял в библиотеке «Бремя страстей человеческих», а Геннадий решил все-таки одолеть «Капитал». Петру врач предписал радоновые ванны, и он стал раньше уходить с пляжа, оставляя на наше попечение свою Варюху. Варя была компанейская женщина, откровенничала с нами на любые темы и подшучивала над нашим целомудрием. Но чаще всего она подшучивала над мужем, намокая на какие-то давние его грехи и грозясь расплатиться за них. Из их, казалось бы, безобидных перепалок я понял, что Варя мужа не любит, а Петр, делая вид, что не особенно привязан к ней, все же всячески старался удержать ее. Каждый раз, возвращаясь с радоновых ванн, он привозил жене разные безделушки — сувениры из ракушек, разрисованные камешки, медальоны, — и Варя радовалась им, как ребенок новой игрушке, но так же, как ребенок, забывала о них на другой день.

Однажды Петр купил жене миниатюрные, словно с ноги Золушки, белые босоножки. Варя была от них в восторге.

— Сегодня мы идем на танцы! — торжественно объявила она.

Вечером, когда мы вышли из столовой, она уже поджидала нас на лавочке, наряженная и сияющая, словно перед свиданием с принцем. Мы направились к танцплощадке, откуда доносилась музыка.

Вдруг Варя споткнулась, глянула себе под ноги, ахнула: «Золушкины» туфельки расползались, каблук осел и поморщился, тесемки-паутинки отклеились и вылезли из-под стелек.

— Где ты купил это?! — воскликнула Варя, придя в себя и чуть не плача от досады.

— У одного парня… симпатичного, — виновато ответил Петр.

— Симпатичного, — передразнила Варя и сняла босоножку. — Посмотри, они на клею и подошва из картона.

— Ну, подожди, он у меня заплатит за это, — негромко, но убедительно пригрозил Петр.

Настроение было испорчено, и мы вернулись. Петр повез Варю в гостиницу, а мы с Геннадием отправились в кино. Через неделю это маленькое происшествие забылось, и никто о нем не вспоминал.

В воскресенье Петр пригласил меня прогуляться. Варя обещала прийти к нам только вечером, Геннадий читал, и мы отправились вдвоем.

Петр вел меня по незнакомым узеньким улочкам и переулкам с низкими, совсем не городского типа домами, стоявшими в окружении садов и виноградников, пока мы не вышли к рынку. Через широкие, раскрытые настежь ворота бесконечным потоком вливались люди. Только теперь я обратил внимание на портфель в руках Петра и догадался, куда и зачем он меня привел. Он решил разыскать того, что всучил ему эти туфельки.

— Сейчас ты увидишь возмездие, — заговорщицки подмигнул Петр.

Мы влились в людской поток, и Петр стал внимательно всматриваться в лица мужчин.

Чем здесь только не торговали: платьями и блузками, плащами и шубами, сапогами и туфлями и многим другим. «В такой толчее отыскать человека, которого видел один раз в жизни, напрасные труды», — подумал я. Но у Петра, кажется, и сомнения не возникало относительно своего плана. Он пробирался сквозь толпу, выставив вперед плечо, и я шел за ним, как суденышко за ледоколом.

Мы пересекли базарную площадь один раз, второй, третий, осматривая стоявших за прилавком торговцев, но того, кого искал Петр, не было. Поиски мне надоели, и я высказал пожелание уйти.

— Подожди еще немного, — попросил Петр.

— Вы хоть помните, за каким прилавком он торговал?

— Какой там прилавок! Я купил у него на улице, недалеко отсюда. А сегодня он обязательно должен быть здесь: где еще можно сбыть свой негодный товар, как не на толкучке?

— Махните вы рукой на эти босоножки. Что с воза упало, то пропало.

— Ну нет, — усмехнулся Петр. — И дело тут не в деньгах, а в принципе. Не могу простить себе, что меня надул какой-то молокосос. Это ему даром не пройдет.

В том, что Петр не жаден, я убедился раньше, по тем же самым безделушкам, покупаемым ежедневно, и по тому, как он сорил деньгами налево и направо, когда мы посещали магазины. А теперь мне открылась еще одна черта его характера — злопамятность, и это было для меня откровением.

— Вот он, — тихо сказал Петр, указывая взглядом на высокого парня, стоявшего в группе таких же длинноволосых верзил. Этому «молокососу» было не менее двадцати: загорелый, смуглолицый, с симпатичными голубыми глазами. А среди его дружков были такие, которые годились ему в отцы.

— В разговор не встревай, — предупредил меня Петр и протиснулся к компании. Остановился он около низкорослого небритого мужчины, державшего в руках дамские лакированные туфли.

— Какой размер? — поинтересовался Петр.

— Какой нужен? — на вопрос вопросом ответил небритый.

Петр бесцеремонно взял туфлю, повертел в руках и вернул обратно.

— А белые босоножки есть?

— Какой размер? — снова спросил низкорослый.

— Тридцать пятый.

— Отойдем немного.

Они стали пробиваться к деревянному домику, где народу было поменьше. Низкорослый нес большую разбухшую хозяйственную сумку. От компании отделился еще один мужчина и пошел следом за ними. Он остановился возле угла дома, за которым скрылись Петр с низкорослым. Я прошел мимо него, давая понять, что мой приятель тоже не один. Компания мне не нравилась, и я был настороже.

Небритый показал Петру белые босоножки, тот бегло взглянул на них и сказал, что ему нужны не такие, а с тонкой сеткой-паутинкой. Мужчина достал вторую пару, третью, но все они были другого фасона.

— Не то, — с сожалением сказал Петр.

— Других нет.

И небритый зашагал обратно, а к Петру подошел тот, что стоял возле угла, и достал из-за пазухи белые босоножки. Но и эти оказались не «Золушкины». Мы вернулись к компании. Петр остановился рядом с голубоглазым.

— Не то, — огорченно повторил он, глядя на своего знакомого, который то ли не узнавал его, то ли не хотел в этом признаться.

— А какие вы хотите? — поинтересовался голубоглазый.

— Белую паутинку.

— Сейчас сделаем, — пообещал парень и юркнул в толпу.

«И поминай как звали, — подумал я. — Он, конечно, узнал Петра и решил улизнуть подобру-поздорову».

Однако Петр оставался спокойным. И не напрасно. Минуты через три голубоглазый привел к нам еще одного обладателя белых босоножек, фасон которых походил на те, которые так неудачно приобрел Петр. Но и эти босоножки не отличались тем изяществом, с каким были сработаны прежние, и Петр долго вертел их в руках.

— Нет, и это не то. Грубая работа, — обращаясь к голубоглазому, сказал он. — Мне нужны такие же, какие я купил у вас. Помните, неделю назад? Отослал их жене, а у нее подруги… Вот и сделал услугу на свою голову. Просят точно такие же. Завтра я уезжаю и хотел бы приобрести пары четыре.

— Я знаю, какие вам нужны, — оживился парень. — Шота! — позвал он своего дружка. — Пойдем к дядюшке Сатико.

К нам присоединился коренастый, с короткой боксерской шеей парень лет двадцати трех, флегматичный и угрюмый.

Голубоглазый повел нас по той же улочке, по которой мы только что шли с Петром, затем свернул в еще более глухой переулок. Минут через десять мы остановились у высокого забора из металлических прутьев, оплетенных густыми колючими стеблями неизвестного растения, и Шота постучал в массивную железную калитку. Залаяла собака, и немного спустя послышались чьи-то шаркающие шаги. Калитку открыла худая морщинистая старуха с натруженными узловатыми руками. Шота сказал несколько обрывистых фраз на своем языке, и она впустила нас во двор. Цыкнула на рвавшуюся к нам собаку, и та неохотно полезла в свою будку.

Старуха повела нас по выложенной кирпичом дорожке к большому дому, проглядывающему сквозь зелень.

На веранде нас встретил усатый великан, бритоголовый, широкобровый — настоящий Ибрагим-оглы, нарисованный моим воображением после прочтения «Угрюм-реки», — жестом хозяина пригласил сесть.

— Покажи им босоножки, белую паутинку, — сказал ему голубоглазый.

— Какой размер? — спросил Сатико.

— Две пары тридцать пятый и две — тридцать шестой, — ответил за парня Петр.

Сатико ушел в комнату и вскоре вернулся о точно такими же, какие купил Петр, босоножками. Петр внимательно осмотрел их.

— Да, это то, что нам нужно. Ваша работа? — глянул он в глаза могучему дядьке.

— Конечно, — гордо выпятил грудь Сатико.

Петр усмехнулся и, открыв портфель, вытащил оттуда расползшиеся «Золушкины» туфельки. Вызывающим жестом протянул их великану:

— Возьмите. За такую работу морду бьют. — И повернулся к голубоглазому: — Особенно вот таким соплякам, которые в восемнадцать лет продают свою совесть.

Я был ошарашен дерзостью Петра: затевать скандал в чужом доме с этим верзилой! И он не один: Шота с боксерской шеей и толстыми волосатыми руками; голубоглазый, длинный и гибкий. Глухой переулок, высокий забор… Все это молнией промелькнуло у меня в голове. Я смотрел на Сатико, который даже рот приоткрыл от удивления. Но постепенно он приходил в себя, и на лице его выступили красные пятна, глаза налились кровью.

— Эй, ты! — угрожающе зарычал он. — Кто ты такой, что ругаешься в моем доме?

Шота, как по сигналу, отступил к двери, преграждая нам путь к выходу. Петр словно не заметил этого.

— Ругаюсь? — переспросил он. — Нет, ругаться не в моих правилах. Таких, как вы, словом не проймешь. А проучить вас надо бы. Очень надо…

— Уходи! — рявкнул Сатико и бросил ему под ноги босоножки. — Забирай свое барахло и вылетай отсюдова, пока я тебя не вышвырнул!

— Оставьте себе на память, — пнул Петр носком туфли босоножки и, повернувшись к голубоглазому, властно, как выстрелил, потребовал: — Деньги!

Парень растерянно уставился на Сатико.

— Послушай, — после небольшой паузы заговорил великан, чуть не скрежеща зубами, — ты забываешь, где находишься.

— А ты — где можешь оказаться со своими подручными. — И он снова повернулся к голубоглазому: — Так что ты ответишь насчет денег?

— Но у меня сейчас нет, — виновато промямлил парень.

— Вечером принесешь. К санаторию. Ровно в двадцать ноль-ноль. Понял?

— Понял.

Напористость Петра обескураживала противников, и они терялись перед ним, пасовали. Даже Сатико обмяк, и гнев на лице его сменился озабоченностью. Петр победоносно глянул на него, обвел взглядом веранду и повернулся к двери, где стоял Шота.

Широкие брови «боксера» сошлись у переносицы, голова втянулась, как у черепахи, в могучие плечи, кулаки сжаты.

— Разреши, дядя Сатико, поговорить с ними мало-мало? — Он занял стойку для нападения.

Мускулы мои мгновенно напряглись, я приготовился к схватке. Трудно будет, но другого выхода нет. Надо защищать себя.

— Ты хочешь испытать крепость своего лба? — спросил Петр и с ухмылочкой опустил руку в карман брюк.

И странное дело: Шота, словно ягненок под гипнотическим взглядом удава, обмяк и отступил от двери.

— Так-то благоразумнее, — сказал Петр и неторопливо направился к выходу.

— Подожди. — Голос Сатико стал заискивающим. — Возьми вот эти босоножки, они сделаны на совесть. — Он протянул Петру другую пару.

— Нет, — не согласился Петр, — доверие, как и жизнь, теряют единожды.

— Хорошо. Забери деньги. — Сатико достал из кармана две двадцатипятирублевки. — Стоит из-за такой чепухи портить отношения.

— Найдется ли сдача? — Петр забрал деньги и полез в карман.

— Э-э, пятнадцать рублей, какие это деньги, — повеселел Сатико. — В другой раз отдашь.

— Не люблю быть должником. — Петр отсчитал три пятерки, и мы пошли.

Сатико провожал нас до калитки, крутя головой и причмокивая губами:

— Вай, вай, смелый ты человек. И умный: «Твоя работа?» — «Конечно!» Так обвести Сатико… Ты в разведке работаешь?

— Не важно где, но если еще попадешься…

— Что ты, что ты! Это чертенок Мишка. Хотят все побыстрее да полегче. — Он открыл нам калитку.

— Ну и ну! — только и сказал я, когда мы отошли за угол.

Петр засмеялся:

— Учись жить, дружище. Спуску наглецам давать нельзя, затопчут…

Этот эпизод еще выше поднял его в моих глазах, и я чуть не привязался к нему, если бы не одно обстоятельство…

НА КДП

Ганжа увидел меня и протянул руку. Мы поздоровались. О том, что к нам прибыли инспекторы полковник Мельников и подполковник Ганжа, я слышал, когда шел на аэродром. Но что это тот самый Петр, с которым мы отдыхали в Сочи, я и предположить не мог. И вот мы стоим друг против друга. За шесть лет Ганжа стал еще солиднее и держался теперь совсем по-другому — строго и официально, как и подобает начальству.

— Вот где мы обитаем, — сказал он, тоже немного удивленный неожиданной встречей. — И меня, как видишь, к вам прислали. На укрепление дальневосточных рубежей. Ну, мы еще поговорим об этом. Встретимся после полетов. — И он отошел к полковнику Синицыну. — Погодка — сам черт шею сломает. Какая-нибудь «Лора» или «Флора» рядом бродит.

Синицын не ответил, отвернулся к взлетно-посадочной полосе, словно не к нему обращались. Чем-то не пришелся ему по душе инспектор. Ганжа, однако, не смутился, тоже стал смотреть в сторону посадочной полосы. Выручить из неловкого положения его взялся майор Вологуров, завтрашний его коллега.

— Интересно, почему тайфунам дают такие красивые имена? — спросил он, обращаясь ко всем присутствующим.

— И обратите внимание, только женские, — вставил Дятлов.

— Да, и только женские, — повторил Вологуров.

— Потому что они так же коварны, как и красивые женщины, — ответил Ганжа.

Синицын повернулся и, чуть прищурив глаза, спросил с иронией:

— Неужели, Петр Фролыч, на горьком опыте эту истину познал?

Синицын как в воду глядел. А может быть, он знает сочинскую историю? Не подумает ли Ганжа, что это я посвятил командира в его интимную жизнь? Мне стало неловко. Но Ганжа умел держать себя, он и на этот раз не подал виду, что командир угодил в самом больное место.

— Кто из нас не грешен? — пошутил Дятлов, не догадываясь, как близок к истине.

— Вот уж никогда не думал, что встречу грешного комиссара, — парировал Ганжа.

— Это он ради психологического эксперимента согрешил, — перенес Синицын огонь острот на Дятлова.

— Не полк у вас, а прямо-таки академия, — перешел в наступление инспектор. — Командир новые тактические приемы разрабатывает, замполит — психологию.

— А за инструкторов приходится инспекторам летать, — съязвил снова Синицын. — Кстати, как слеталось?

— Неплохо. Шадрина проверил, Кочеткова. Толковые летчики.

— Само собой — из первой эскадрильи, — отозвался Вологуров.

— Не хвастайтесь, Борис Борисович, — повернулся к нему Ганжа. — Есть у меня претензии и к первой.

— Не может быть, — возразил все тем же шутливо-ироническим тоном Вологуров.

— Может. — Улыбка исчезла с лица Ганжи. — Ваши командиры звеньев при оценке полетов подчиненных не учитывают данные приборов объективного контроля.

— Откуда такие сведения? — Глаза Синицына стали строгими.

— Я нашел в каптерке несколько фотопленок. Почему они не подшиты к полетным листам?

— Наматывай на ус, Борис Борисович, как надо работать летчику-инспектору. — Синицын отошел к пульту управления. — Каптерку, мусорный ящик не пропустить. Глядишь, там не только прошлогодняя фотопленка попадется, а и какая-нибудь разглашающая военную тайну бумажка.

— Кому-то надо и этим заниматься, если люди истины не хотят понять. Сколько директив спущено…

Нет, это был совсем не тот Петр, любитель острых ощущений, с которым я познакомился в Сочи, это был подполковник Ганжа, требовательный, серьезный и педантичный инспектор, суровый страж летных законов.

— Только один вы и боретесь за безопасность, — перебил инспектора Синицын. — Что бы мы делали без вас? Пойдем-ка лучше покурим, чтобы не мешать тут.

Они вышли. Да, Ганжа явно чем-то не нравился нашему командиру, и было похоже, что полковник осведомлен о его личной жизни.

— А к замечаниям стоило бы прислушаться, — сказал Дятлов, когда Синицын и Ганжа вышли на балкон. — Придется на парткоме об этом разговаривать.

— Сразу на парткоме? — встал на защиту командира Вологуров. — Странную привычку вы взяли, Иван Кузьмич. Разве не прав Александр Иванович? Полк такую работу проделал, за четыре месяца полугодовую программу выполнил, а Петра Фролыча, видите ли, какие-то фотопленки волнуют. Все недостатки выискивает.

— Успехи не дают права нарушать указания, — стоял на своем Дятлов.

— Бросьте, Иван Кузьмич, мы и так свободной минуты не видим. А если дешифровать каждую фотопленку, летать некогда будет.

Раньше Вологуров не вступал в спор с замполитом, зная, что Дятлова в полку уважают и что подполковник не особенно благоволит к майору. Теперь же, когда вопрос о переводе решен, комэск не побоялся встать в оппозицию. Вообще-то в нашем полку между офицерами стычек особых не наблюдается, хотя подшучивания, подначки любят многие. Синицын умеет держать людей в руках и, если видит, что кто-то пускает в ход недозволенные приемы, быстро охлаждает его пыл, не останавливаясь даже перед такой мерой, как изгнание из коллектива. Перевод в другую часть считается у нас самым суровым наказанием. Но, несмотря на это, подводные течения все же существуют, вот и сейчас одно из них стало пробиваться наружу. Не знаю, чем бы закончился спор командира эскадрильи с замполитом, если бы в это время оператор не доложил, что внезапно исчезла засветка от самолета Октавина. Дятлов вышел на балкон и позвал Синицына. За ними вошел и Ганжа. Полковник взял микрофон в руки.

— Тридцать третий, вызываю на связь, — потребовал он властно. Но ответа не последовало. — Тридцать третий, наберите высоту… Высоту наберите.

Минуты две мы ждали в мертвой тишине. Лишь в динамике изредка слабо потрескивало, будто где-то далеко догорал костер.

— Когда и как это произошло? — спросил Синицын.

— Только что, — ответил Макелян. — Октавин вышел к побережью, стал снижаться, и засветка исчезла.

«Неужели что-то случилось?» — мелькнула у меня тревожная мысль, но я тут же стал успокаивать себя: когда истребитель выходит к побережью, других засветок на экране не просматривалось, так что сбить Октавина не могли. С того времени, как я сбил «дельфина», в нашем воздушном пространстве больше не появлялся ни один иностранный самолет-нарушитель. А тот, что ретранслировал передачи с шара, находился слишком далеко. Об отказе двигателя Октавин непременно сообщил бы. Скорее всего, он снизился за грядой сопок над океаном — там безоблачно — и локатор его не видит, а радиостанция не слышит. Такое случалось не раз.

Синицын дал команду летчикам, находящимся в воздухе, идти на посадку. Как назло, ветер завыл еще громче, еще ниже опустились облака, окутав Вулкан почти до подножия. Но все сели благополучно. А Октавин молчал. Теперь я не сомневался, что с ним что-то произошло: запас горючего на самолете исчерпан.

Зазвонил телефон дальней связи. Синицын снял трубку. Все, кто находился на КДП, затаили дыхание, вслушиваясь в разговор.

— Какой самолет? — спросил Синицын. — Я имею в виду тип… Да, похоже, что мой.- — Он с минуту слушал, потом глухо сказал «до свидания» и положил трубку. Глаза его сразу как-то потускнели. — Дай команду на взлет вертолету и Ил-четырнадцатому, — приказал он Макеляну. — В квадрате 25—40.

Взгляды всех метнулись к карте. Квадрат 25—40 — у самого берега. Приводнил Октавин самолет или… Но никто не задал этого вопроса.

— Разрешите и мне? — обратился к Синицыну майор Вологуров. Лицо моего комэска было спокойно, но полно решимости. — Если удастся найти, я передам координаты на вертолет.

— Погода резко ухудшается. — Синицын думал. — И сумерки уже.

— Тем более, — настаивал Вологуров. — На истребителе я быстрее облечу район.

— Только повнимательнее, — согласился Синицын. — И особенно не снижайся.

Вологуров приложил руку к фуражке и быстро вышел. По лестнице застучали его торопливые шаги. Синицын снял трубку телефона, чтоб доложить о происшествии начальству.

— Докладывает полковник Синицын. В квадрате 25—40, в море, в километре от берега, упал самолет… Пограничники позвонили. Есть предположение, что это мой, старший лейтенант Октавин… Выслал… Трудно сказать… Полковника Мельникова нет, а подполковник Ганжа здесь. — Полковник кивком головы подозвал Ганжу и передал ему трубку.

— Слушаю. Так точно… Есть. — Ганжа положил трубку и окинул всех таким взглядом, словно перед ним находились виновники происшествия. — Прошу с этой минуты к полетной документации не прикасаться, — сказал он повелительно. — Все передать мне. — И он тут же забрал у Макеляна плановую таблицу полетов, хронометраж, журнал, где записывались ошибки и замечания.

Глава вторая

ДУСЯ

Мы шли на квартиру к Синицыну молча. Впереди командир с замполитом, позади я с Вологуровым. Горе сближает людей, и мы думали, наверное, об одном и том же, одинаково тяжело переживая утрату. Вологуров вернулся ни с чем. Он бороздил пространство над океаном, вдоль побережья, пока не кончилось топливо. Но ни лодки, ни человека не обнаружил. Правда, увидеть средь вздымавшихся волн красную точку спасательной надувной лодки — дело нелегкое. Но он надеялся. Надеялись и летчики с Ил-14 и вертолета, искали, пока непроглядная ночь не окутала землю.

Ветер ревел, будто взлетали одновременно на форсаже все самолеты нашего полка, и мы с трудом преодолевали порывы, которых не сдерживали и стоявшие по обочине дороги деревья. Молоденькие, еще клейкие листья срывало с тополей и больно стегало ими по лицу. Кругом все выло и стонало, и от этого на душе было еще тяжелее. Как сообщить о гибели Октавина Дусе? Переживет ли она вторую трагедию? К Геннадию она была равнодушна, а Октавина, по-моему, любила. Они все свободное время проводили вместе и, когда бы я их ни видел, ворковали, как голубки. Меня порой это даже раздражало: Октавин так был упоен своим семейным счастьем, что ко всему остальному начал относиться с прохладцей. Правда, ни я, ни Вологуров не могли предъявить к нему каких-либо определенных претензий. Все, что от него требовалось, он исполнял: летал ровно, но, как говорил Синицын, без божьей искры, которая так необходима настоящему перехватчику. Он был пунктуален, инструкцию знал назубок, и это никак не вязалось с тем, что он ничего не сообщил на КДП. По предварительному анализу, который мы сделали после полетов, выходило, что Октавин снижался около пяти минут, и если бы отказал двигатель, времени сообщить об этом было предостаточно. Но Октавин не обмолвился ни словом. Выходило, что двигатель не отказывал. Тогда почему он снижался? Команды на это ему никто не давал. По заданию он должен был отработать пилотаж в зоне и пройти по маршруту за цель. Из зоны пилотирования со средней высоты он начал снижение. Штурман наведения, занятый другими перехватчиками, которых следовало вывести на цель, не заметил поначалу этого, а потом было уже поздно. Пограничники видели, как падал самолет, и засекли место падения. Однако выслать туда катер не могли, не позволял шторм.

Да, дважды чудеса не повторяются. Это Юрка спасся каким-то чудом, у Октавина же на это шансов, видно, было меньше. И Юрка — не Октавин. Тот из воды выходил сухим, а скромный и тихий Октавин за себя не умел постоять. Всегда над ним подтрунивали товарищи, а он лишь молчал и посмеивался, не реагируя ни на какие подначки. Неужели он не среагировал и на приближающуюся опасность?..

Эти мысли не давали мне покоя всю дорогу, пока шли мы на квартиру к Синицыну. Дуся, наверное, уже там — Октавины тоже приглашены на торжество, — и я позвонил Инне, чтобы она прихватила свой докторский чемоданчик. Инна даже не спросила зачем, посчитала, что может потребоваться для Натальи Гордеевны.

Первое, что бросилось нам в глаза, когда мы вошли в квартиру, так это накрытый стол.

— Наконец-то, — недовольно встретила нас Эмма Семеновна. — Заждались вас тут.

Мы топтались в прихожей, не решаясь идти в комнату, где стояла Дуся, устремив на нас тревожный, вопросительный взгляд.

— Ну, чего не проходите? — прикрикнула на нас Муся, телефонистка штабного коммутатора, жена летчика, уехавшего учиться в академию и не пожелавшего взять с собой свою благоверную за сварливый характер. Непонятно было, что у Натальи Гордеевны с ней общего, просто, наверное, пригласила помочь готовить ужин. Инны еще не было, и мы тянули время, поджидая ее.

Дзинькнул звонок. Я открыл дверь и пропустил вперед Инну. Мы пошли за ней.

— А Леша где? — несмело и чуть слышно спросила Дуся, бегая по нашим лицам пристальным взглядом. Мы молчали. Дуся подошла к Синицыну и умоляюще протянула руки. — Что с Лешей? Он жив? Не молчите же!

— Наберись мужества, — глухо ответил Синицын и опустил голову.

Дуся слабо вскрикнула, прижала руки к груди и покачнулась. Я и Синицын подхватили ее и усадили на диван. Инна быстро достала нашатырный спирт и стала приводить ее в чувство. Синицын вызвал санитарную машину, и Дусю отвезли домой.

Зазвонил телефон. Синицын неохотно подошел к нему и снял трубку.

— Слушаю… Что ж, берите, если приказали… Дайте трубку начальнику штаба… Василий Иванович, выдайте подполковнику Ганже летную документацию, которая его интересует. — И положил трубку.

— Ганжа? — сочувственно спросил Вологуров.

— Он.

— Некстати вы сегодня так резко с ним…

«Это уж точно, — подумал я. — Ганжа обид не прощает».

КТО ВИНОВАТ?

Инна уехала с Дусей и осталась у нее до утра. Я долго лежал с открытыми глазами, не в силах уснуть, и думал о Дусе, о ее нескладно сложившейся жизни и гадал о причине падения самолета, но ни к какому выводу так и не пришел.

Утром в штабе дежурный передал мне, что меня спрашивал Ганжа. Желания видеть своего сочинского знакомого я не испытывал, однако то, что я мог потребоваться ему в связи с происшествием, заставило меня пойти к нему.

Подполковник находился в кабинете замполита, который инспекторы заняли временно для работы, и рылся в большой кипе бумаг. Увидев меня, он бросил свое занятие и крепко пожал мне руку.

— Вчера нам не удалось поговорить. — Он жестом хозяина пригласил сесть. — Я рад, что встретил тебя здесь. Ну, как ты тут?

— Ничего, служу помаленьку.

— Слыхал, слыхал, как ты разведчика иностранного срезал. Вологуров доволен тобой. Вот покомандуешь эскадрильей с годик, и тебя к себе заберем. Засиделись у нас старички. Мельников в этом году уходит. — Он помолчал. — Вот приказали разобраться в происшествии, а дело, сам понимаешь…

Он снова замолчал, обдумывая, видно, как деликатнее задать вопрос. Потому так доверительно и говорил со мной, чтобы вызвать на откровенность. Но чем я могу помочь ему, когда ничего не знаю и предположить даже не могу, что там стряслось в небе? Хочет знать мнение об Октавине как о летчике? Это ему исчерпывающе изложит Вологуров. Тем более что месяц я отсутствовал. Скорее всего, будет интересоваться методикой обучения, тут он рассчитывает найти корень зла — ведь обнаружил он неиспользованные фотопленки.

Но Ганжа не спешил переводить разговор на главную тему. Он стал рассказывать о службе в Германии, о том, какой идеальный порядок был в полку, в котором он служил. Но я его почти не слушал, думал о том, с чего он начнет свой допрос и что ему отвечать.

Выручил меня полковник Мельников. Старший инспектор поздоровался со мной за руку и пошел к креслу, приволакивая ногу и держась рукой за поясницу. Его еще накануне скрутил радикулит, но неотложные дела по расследованию происшествия заставили встать с постели.

— Ну и погодка! — посетовал Мельников. — Ветер с ног валит. Представляю себе, что в океане творится. Вот и попробуй найти его, когда корабли из бухты носу не высовывают. И это по крайней мере дня на три. Самолеты тоже на приколе сидят, так что подкрепления нам ждать пока неоткуда.

— Обойдемся как-нибудь, — сказал Ганжа, и в голосе его прозвучала уверенность.

— Тебе что-нибудь удалось выяснить?

— А тут особым провидцем быть не надо. Спешка никогда к добру не приводила.

— Ты так думаешь?

Ганжа протянул полковнику тетрадь в зеленом картонном переплете.

— Вот посмотрите.

Это была рабочая тетрадь техника самолета. Каждый раз перед полетами мы расписывались в ней, если не обнаруживали неполадок.

Мельников изучал тетрадь с минуту.

— А теперь взгляните сюда. — И Ганжа, раскрыв толстый журнал, указал ему на какую-то запись: я отдал бы многое, чтобы узнать, что там написано. И хотя лицо Мельникова было непроницаемо, по тому, как долго он не отрывал глаз от записей, не трудно было понять — Ганжа вскрыл что-то важное.

— Не разговаривали с техником? — спросил Мельников.

— Нет еще. Приказал дежурному вызвать, а его найти нигде не могут. — Ганжа нажал на кнопку динамика: — Разыскали Парамонова?

— Так точно, — ответил голос в динамике. — Вот в дежурке сидит.

— Давайте его сюда.

Мельников встал и, взявшись за поясницу, прошелся по кабинету.

— Отлетал я свое, отбегал, — сказал он с сожалением. — Быстрее бы разобраться с этим происшествием, и списываться буду. Так что входи в курс дела. Многое будет зависеть от того, как мы тут справимся.

— Ваш портфель меня меньше всего волнует. — Ганжа вздохнул: — Человек погиб. По чьей-то вине…

В дверь несмело постучали.

— Разрешите? — чуть приоткрыв дверь и заглянув, спросил старший лейтенант Парамонов.

— Заходи, заходи. — Мельников остановился посреди кабинета и протянул руку технику.

Полковник был верен своей привычке. Мне невольно припомнилась первая встреча с ним, его подкупающее гостеприимство и речь на суде офицерской чести. Но, странное дело, я не испытывал обиды: наоборот, мне было почему-то жаль полковника, то ли из-за его поясницы, то ли из-за того, что не летать ему больше. А может быть, просто из-за его внешнего вида. С того дня, как Мельников уехал из Вулканска, мы не виделись с ним. Он здорово изменился, радикулит нарушил его былую стройность и состарил; лицо пополнело и несколько обрюзгло, глаза утратили блеск; прежними остались его спокойная уверенность в себе да аккуратность — костюм на нем был все так же отутюжен, без складочки, и все это вызывало к нему уважение.

— Поговори вот с подполковником, — кивнул Мельников на Ганжу и заковылял к креслу. Он, казалось, не собирался принимать участия в расследовании: тяжело опустился в кресло и, откинувшись на спинку, прикрыл глаза рукой.

Ганжа усадил Парамонова у стола напротив себя и задал первый вопрос:

— Куда это вы исчезли? Все утро вас не могли разыскать.

— Да вот… Туда надо, сюда, — замялся техник.

— Постойте. — Ганжа вдруг резко встал и подошел к Парамонову: — Да от вас, никак, водочкой попахивает?

— Ну и что? — вызывающе ответил техник и нахохлился, как петух перед дракой. — У меня отгул, имею право кружку пива выпить.

— Это какой еще отгул?

— Обыкновенный. Командир дал выходной за досрочный ввод в строй самолета с консервации.

— Вот как? И за сколько вы ввели его?

— За два дня… если не считать ночей.

— Значит, вы и ночью работали?

— Так надо ж.

— Н-да. — Ганжа глянул на Мельникова, но полковник не отнимал руки от глаз, и было не понять, слушает он или дремлет. — И это вы по своей инициативе?

Парамонов скользнул по мне взглядом, и я понял, что мое присутствие мешает ему откровенничать. Я встал.

— Сиди, сиди, — махнул рукой Ганжа. — Тебе полезно послушать своего подчиненного. Не стесняйтесь, говорите все как было и что думаете, — сказал он Парамонову.

— Очень мне надо. Командир полка приказал. — Техник опустил глаза.

— Та-ак. — Ганжа сел за стол и что-то записал. — Вы давно работаете техником?

— Пятнадцатый год.

— Солидный стаж. Скажите, пожалуйста, после консервации обязательно надо менять топливный фильтр низкого давления?

— А как же! — Парамонов приходил в себя, и ответы его зазвучали увереннее. — Самолет долго стоит, ржавчина там всякая может образоваться, мелкие частицы, — добросовестно пояснил он.

— Понятно. — Ганжа оживился: — А засорится фильтр, не будет поступать в двигатель топливо…

— Конечно, — подтвердил Парамонов. — Может, и не совсем, но обороты упадут.

— Так. — Большие выпуклые глаза Ганжи сфокусировались на технике, словно он хотел прожечь его насквозь. — А вы успели заменить фильтр? — вдруг строго и резко спросил он.

— А как же! — удивился Парамонов.

— Когда вы это сделали? — поспешил задать очередной вопрос Ганжа, не давая опомниться технику. Парамонов снова растерялся и ответил без прежней твердости:

— Двадцатого. Об этом в рабочей тетради записано, — для чего-то пояснил он.

— Вот в этой? — Ганжа достал из бумаг тетрадь и показал ее Парамонову. Техник утвердительно кивнул. Ганжа полистал тетрадь и стал читать: — «Замена топливного фильтра низкого давления. Двадцатого мая». Верно. Ошибки здесь не могло быть?

— Никак нет.

— Да, ошибиться трудно, — согласился Ганжа. — Двадцатого, то есть позавчера. — И он взял журнал, который показывал Мельникову. — А вот здесь записано, что на складе фильтр вы взяли двадцать первого, то есть вчера. И роспись ваша стоит. Вчера, как известно, были полеты и вы не успели заменить фильтр.

— Никак нет! — вскочил Парамонов. — Я успел. Вчера получил со склада и сразу заменил. Ведь летали во вторую смену. И я успел. А записал еще позавчера.

— А почему сразу не сказали?

— Так… Простите, я подумал… посчитал — такая мелочь.

Ганжа снова напомнил мне сочинскую историю. Какой железной хваткой держал он тогда дядюшку Сатико с его компанией и как ловко поймал в свои сети техника теперь! Не зря, видно, увлекался он Сименоном, и не зря поручили расследование происшествия именно ему.

Я наблюдал за Парамоновым и видел, как менялся он в лице — то бледнел, то краснел, и на лбу у него выступили бисеринки пота; он беззвучно шевелил губами, словно ему не хватало воздуха. Я невольно восторгался Ганжой, как и тогда, когда он заставил трепетать компанию жуликов, и досадовал на себя. Дятлов, мой уважаемый командир и наставник, не раз повторял, что в нашей командирской работе на первом месте стоит проблема изучения людей. Мне казалось, я достаточно хорошо знал своих подчиненных. Увы, я глубоко ошибался. С Парамоновым ни много ни мало я служу седьмой год и до сегодняшнего дня считал его честным человеком и отменным специалистом, пунктуальным и исполнительным, несмотря на то что в личном деле у него имелось «черное пятно» — выписка из протокола суда офицерской чести. Меня тоже в свое время судили. Бывает всякое стечение обстоятельств, и, судя по протоколу и дошедшим до меня слухам, повод напиться у Парамонова тогда был. После окончания училища он пять лет служил безупречно, мечтал поступить в академию, и ему обещали. Но пришла разнарядка на одного человека, и предпочтение отдали другому претенденту. Вот Парамонов и напился. На суде чести за него вступился Синицын, непосредственный в то время его командир. А уж он-то зря не вступится. С тех пор прошло почти десять лет, и за всю службу в Вулканске я ни разу не слышал нареканий на Парамонова. Неоднократно вставал вопрос о выдвижении его на должность техника звена, но кадровики не соглашались — старый проступок и плюс к этому не имеет высшего образования. Однако в прошлом году, когда Парамонов попал под мое начало, я уломал кадровиков. Тут заупрямился сам Парамонов. «Зачем мне это? — заявил он. — Категория та же — старший лейтенант, а забот втрое больше. Притом не гожусь я в начальники — ростом не вышел».

Действительно, он был маленький, щуплый, с тонким мальчишеским голоском. Однако я не сказал бы, что он из робкого десятка: когда кто-то из товарищей пытался острить в его адрес, он умел дать отпор. Не пасовал он и перед начальством. Как-то, года три назад, на его самолете должен был лететь в зону на тренировку придирчивый и привередливый полковник. Когда он садился в кабину, колпак вдруг упал ему на голову. Полковник выскочил из самолета зеленый от негодования и стал распекать техника. Парамонов и глазом не моргнул, спокойно выслушал его, а потом назидательно сказал: «Надо, товарищ полковник, знать технику, на которой вы летаете. Перед самолетом все равны — и начальники, и подчиненные. Вы задели рычаг закрытия колпака, вот и погладил он вас».

Полковник приказал найти Синицына. Однако наш командир не только не поддержал инспектора, но и посоветовал ему извиниться перед старшим лейтенантом.

Парамонов был тогда героем дня. А теперь… теперь он выглядел далеко не героем. Лицо испуганное, растерянное. Неужели он действительно не заменил фильтр? Мне почему-то не верилось в это, хотя факты были налицо… Может быть, он чувствует вину за выпивку?

Ганжа по-прежнему не отрывал от техника взгляда. В эту минуту он был похож на инспектора уголовного розыска из одного кинофильма, который довелось мне видеть, этакого сверхчеловека, взглядом своим заставлявшего трепетать преступников и сознаваться во всем. Да, пожалуй, из Ганжи вышел бы неплохой инспектор уголовного розыска.

— Значит, мелочью посчитали? — спросил после небольшой паузы Ганжа и тут же сам ответил: — Вот за такие мелочи, товарищ Парамонов, и расплачиваются кровью.

— Так это ж в журнале! — воскликнул старший лейтенант с дрожью в голосе.

— Оно всегда так — вначале в журнале, а потом на самолете, — вздохнул Ганжа.

— Я заменил фильтр! Честное слово, — умоляюще произнес Ганжа.

— Честное пионерское? — с издевочкой спросил Ганжа. — А чем докажете?

Парамонов беспомощно пожал плечами.

— Вот видите. Надеюсь, теперь правду будете говорить?

— Я не вру. — У Парамонова, казалось, иссякли силы, и мне стало его жаль. На какой-то миг я поверил в его невиновность и глянул на Мельникова. Что думает он? Ведь Парамонова он знал не хуже меня. Полковник сидел, не поднимая головы, и хотя теперь рука его была опушена, глаз видно не было.

— Хорошо, — наконец смягчился Ганжа. — Допустим, вы сейчас сказали правду: вначале сделали запись, а на другой день произвели замену фильтра. А куда вы дели старый?!

— На склад отнес.

— Вот вы и снова попались, — пристукнул рукой по папке Ганжа, словно желая разбудить Мельникова. Но старший инспектор не пошевелился и на этот раз. — Посмотрите, вот журнал кладовщика, тут все записано. А о вашем фильтре — ни слова.

— Но я лично из рук в руки передал фильтр кладовщику. И видел даже, где он положил его. Хотите, я принесу?

— А как вы докажете, что это с вашего самолета? Ведь на нем номера нет. Хотите всучить нам первый попавшийся? Не выйдет. Здесь простачков, товарищ Парамонов, нет. На вашем месте я бы во всем честно признался. У вас есть смягчающие обстоятельства: самолет не ваш, вам приказали подготовить его в ограниченное время.

— Но я все сделал как положено. — Парамонов умоляюще повернулся к Мельникову: — Товарищ полковник, вы же меня знаете. Поверьте, я ни в чем не виноват.

Мельников распрямился, посмотрел вопросительно на Ганжу и, болезненно поморщившись, махнул технику:

— Ступай, мы тут разберемся. — Тон его был дружелюбным.

В глазах у техника блеснула надежда, он встал и переминался с ноги на ногу, не решаясь выйти.

— Иди, иди, — подтвердил Мельников, и Парамонов, неуклюже повернувшись, торопливо засеменил к двери.

Мельников поднялся. Придерживая рукой поясницу, он прошел к столу, постоял и поднял на меня глаза.

— А что думает по этому поводу командир? — спросил он как-то иронически.

Я встал.

— Сиди, сиди. Это я от радикулита разминку делаю.

Он выжидающе смотрел на меня, и в его вопросе и взгляде мне вдруг почудился какой-то подвох. И мне снова припомнился суд, обвинение в том, что я бросил в «бою» командира звена. Теперь он хочет узнать, как отнесусь я к подчиненному, оказавшемуся в трудном положении, протяну руку помощи или постараюсь откреститься, предоставив решать его судьбу инспекторам. Теперь, когда в кабинете Парамонова не было, уверенность моя в его невиновности поколебалась; достаточно и того, что вступился вчера за Октавина! Однако высказаться против Парамонова, когда дело еще неясно, тоже непохвальная поспешность.

— Надо бы прежде поискать самолет, — сказал я.

— Мудро, — усмехнулся Мельников. — А мы тут, дураки, голову ломаем.

Нет, полковник Мельников не забыл наших распрей, и мои капитанские погоны не возвысили меня в его глазах. Что ж, так оно и должно быть — хорошее забывается быстро, а плохое занозой сидит в сердце. А кто знает, как бы я разговаривал с ним, если бы меня уволили тогда из армии и мы встретились на гражданке. Меня и сейчас кидает в жар при одном воспоминании, что я чуть не распрощался тогда с небом.

— Вегин был в отпуске, — вступился за меня Ганжа. — Его только вчера отозвали — Вологуров-то должен перейти к нам.

— Поговори тогда с командиром эскадрильи. А я пройдусь немного, — сухо оказал Мельников и заковылял к двери.

Я облегченно вздохнул, словно допрашивали не Парамонова, а меня.

— Скрипит старик, — сочувственно сказал Ганжа, когда полковник вышел, и, нажав кнопку динамика, попросил дежурного прислать к нему Вологурова. Не прошло и минуты, как комэск явился.

— Здравствуйте, Петр Фролыч, — дружески протянул он руку инспектору, словно уже давно работал с ним вместе. Потом поздоровался со мной. — Что-нибудь удалось выяснить?

На его красивом лице не было и следа переживаний, будто не в его эскадрилье произошло происшествие и погиб близкий ему человек. Лишь в глазах временами вспыхивал нервный блеск, выдававший его обеспокоенность за свою судьбу, но не переживание за товарища.

— Кое-что. Скажите, Борис Борисович, какого вы мнения о старшем лейтенанте Парамонове?

— Хороший специалист. — Вологуров насторожился и замолчал. — Что-нибудь случилось?

— Ничего особенного. — Ганжа помолчал. — Если не считать, что ваш хороший специалист с утра пивом подзарядился. А может, чем и покрепче. Но это еще не самое страшное — ему, видите ли, командир полка отгул дал, а вот то, что он фильтр низкого давления не заменил на самолете, это уже пострашнее.

— Неужели? — удивился комэск. — И есть доказательства.

— Разумеется. Подойдите сюда, — пригласил он нас к столу. Но взял не журнал техника, а скрученную в рулон кальку и расстелил перед нами. — Вот, посмотрите на схему проводки. Это цель, — ткнул он пальцем в петляющую черную линию. — А это Октавин. — Красная линия была более ровная. Ганжа повел рядом с ней синим карандашом. — Истребитель шел с набором высоты. Вот работа в зоне: виражи, развороты. Вот полет к цели. А вот отсюда он стал снижаться. Обратите внимание на глиссаду. Она не так уж крута. Значит, он не падал, а планировал. У земли совсем небольшой угол. Видно, боролся за машину, хотел спасти.

Доводы Ганжи были убедительны, он имел основание подозревать Парамонова. Схема проводки показывала, что самолет из зоны пилотирования после непродолжительного прямолинейного полета вдруг начал снижаться. Команды ему на то никто не давал. Сам Октавин не рискнул бы нарушить заданный режим. Значит, что-то случилось с двигателем.

— Похоже, упали обороты, — подтвердил мои мысли Вологуров.

— Вот именно, — прихлопнул Ганжа рукой схему. — Потому что засорился фильтр.

— А может, и не фильтр, — вмешался в разговор я. — Октавин летал на этом самолете. И облетывал его кто-то. Все было нормально.

— Верно, — согласился со мной Ганжа. — А кто облетывал самолет? — спросил он у Вологурова.

— Я, — ответил майор. — Двигатель работал хорошо.

Ганжа подумал.

— Ничего удивительного. Фильтр такая штука, постепенно засоряется.

И все же мне не верилось, что причиной этого тяжелого происшествия явился фильтр. Если бы двигатель стал давать перебои или упали обороты, Октавин непременно доложил бы на КДП.

Вернулся Мельников. То ли он видел Вологурова, то ли настолько задумался, что не обратил на него внимания и не поздоровался. Прошел в угол к своему креслу и, опустившись в него, поднял голову.

— Побеседовали? И что думает командир эскадрильи?

Вологуров вытянулся.

— Возразить тут трудно. Петр Фролыч, пожалуй, прав.

— Н-да. — Мельников задумался. — А что скажешь об Октавине?

— Хороший был летчик. — Вологуров вздохнул, — Скромный, дисциплинированный. Подготовлен до уровня первого класса.

— Твоя эскадрилья отличная?

— Третий год.

— И все летчики первоклассные?

— Один Октавин не сдал еще экзамен.

— Он летал хуже?

— Никак нет. Просто так обстоятельства сложились. В отпуске он был, когда погода благоприятствовала.

— А как ты думаешь, что могло произойти?

Лицо Вологурова сосредоточилось. Майор не торопился с ответом.

— Судя по схеме проводки самолета, вполне вероятно, что дело в фильтре, — сказал он после длительной паузы.

Мельников ничего не ответил, опустил голову. Похоже было, что он чем-то остался недоволен.

— Об этом говорят документы. — Ганжа взял рабочую тетрадь Парамонова и журнал кладовщика и потряс ими.

— Документы, конечно, вещь серьезная, — согласился Мельников скорее с самим собой, чем с Ганжой. — Кстати, там, — он поднял голову и указал рукой на папку, — есть еще одна любопытная бумажка: полетный лист старшего лейтенанта Октавина за двадцать пятое апреля. Дай-ка его майору.

Ганжа нашел лист и протянул Вологурову. Тот долго изучал его.

— И что вас в нем заинтересовало? — спросил Вологуров.

— Подойди сюда, — подозвал его Мельников и, когда майор приблизился, взял у него полетный лист. — Вот эта закавыка, — показал он пальцем. — По-моему, «сто тринадцать» исправлено на «сто пятнадцать».

Вологуров снова стал изучать полетный лист.

— Может быть, Октавин ошибся и потом исправил запись? — высказал он предположение. — Или так пятерку пишет?

— Может быть, может быть, — задумчиво повторил Мельников. — Сто тринадцатое упражнение — это перехват в простых метеоусловиях, сто пятнадцатое — в облаках. По какому летал Октавин?

— Надо посмотреть в графике.

— Я ходил, смотрел. — Мельников помолчал. — По сто пятнадцатому.

— И что из этого? — Вологуров разговаривал свободно я невозмутимо, хотя, конечно, отлично понимал, куда клонит полковник. Он подозревает, что в эскадрилье занимаются очковтирательством, и Октавин, не выполнив сто тринадцатое упражнение, был допущен к перехватам в облаках, чтобы быстрее получить первый класс. Нарушение методики обучения и явилось одной из причин происшествия. Если это так, Вологурову не поздоровится. Потому, видимо, Мельников и вызвал командира эскадрильи, а не стал вести разговор об этом со мной.

На вопрос Вологурова Мельников не ответил, и стало ясно, что ответить на него должен сам комэск: этого ждет полковник.

— Может быть, на маршруте все же были облака, — высказал предположение Вологуров.

— Нет, — категорично возразил Мельников. — И на маршруте облаков не было, я справлялся на метеостанции.

— Вы полагаете, что старший лейтенант Октавин был недоучен и не справился с пилотированием в облаках? — прямо спросил Вологуров.

— Разве такое исключено? — Мельников глянул на Вологурова чуть прищуренными глазами. Нет, полковник не спал, когда Ганжа допрашивал Парамонова. У него было свое на уме, своя версия. Он уже тогда знал о полетном листе, но молчал. И делает вид, что только предполагает, а я уверен, что он убежден в своей правоте не менее, чем Ганжа в виновности Парамонова. Кто же из них прав?

У меня голова шла крутом. Если Вологуров выпустил Октавина без достаточной подготовки в облаках, тот и в самом деле мог потерять пространственное положение. В тот день Октавин летал плохо, очень плохо, за что Синицын и отстранил его от полетов. А я сунул свой нос куда не следовало. И сердце у меня снова защемило.

— Судя по схеме, почти исключено, товарищ полковник, — решительно возразил Вологуров. — Октавин снижался около пяти минут. Если бы он потерял пространственное положение, времени оценить обстановку было предостаточно, и он катапультировался бы.

Убедительно. Мне нравилась твердость и уверенность Вологурова. Он не спускал настороженных глаз с Мельникова, словно готовясь отразить неожиданный выпад.

— Н-да, — неопределенно промычал Мельников и погрузился в размышления. Потом посмотрел на Вологурова и разрешил ему уйти.

— Что бы там ни было — фильтр или недоученность, — ясно одно: причина — в организации. — Ганжа стал складывать бумаги в папку. — Погоня за классностью, за славой. Вот вам и отличный полк.

Мельников не ответил. Казалось, он снова дремлет.

— Надо доложить о наших выводах начальству, — предложил Ганжа.

Мельников открыл глаза и, опершись руками о подлокотник кресла, встал.

— Торопиться с выводами не будем, — сказал он таким тоном, как будто этот вопрос давно уже решен и не требует обсуждения. — Пройдусь немного. Сидеть еще хуже.

— «Торопиться с выводами не будем», — грустно повторил Ганжа, когда за полковником захлопнулась дверь. — Ему куда торопиться. А с меня спросят… Строит свои догадки на кофейной гуще, когда все ясно. И еще назад оглядывается — как бы чего не вышло! — Ганжа завязал папку и сердито швырнул ее в сейф. — Не рвусь я на его место, но если назначат — все переверну. Пора кончать с этой рутиной. Всех этих стариков разгоню. — Он подошел ко мне вдруг повеселевший и по-приятельски тряхнул за плечи. — Вот таких, как ты, наберу. Горы свернем!

Я усмехнулся и встал.

— Знаете, Петр Фролыч, — я специально назвал его по имени, чтобы напомнить сочинское — то, что, по-моему, заставляло его заискивать передо мной, — один мой приятель, по имени Геннадий, утверждал, что в глаза хвалят только дураков. Я с ним вполне согласен. — И повернулся, чтобы уйти, но Ганжа схватил меня за рукав:

— Ну что ты, что ты! Я с тобой по-дружески. Откровенно. Ты сомневаешься, что заберу тебя? — Я отстранил его руку. — Хорошо, хорошо, не будем об этом. Но ты мне нравишься, в самом деле. Еще там, в Сочи, я первый протянул тебе руку. Помнишь?

Еще бы! Я помнил не только это.

СОЧИ. ШЕСТЬ ЛЕТ НАЗАД

Однажды Петр вернулся с радоновых ванн и заявил, что покончил с лечением и приступает к развлечениям. Варя, сидевшая с нами на пляже, усмехнулась:

— Кажется, радон на пользу тебе пошел?

— На десять лет помолодел, — согласился Петр, обращая насмешку в шутку. Он умел разряжать обстановку, и за это я тоже уважал его. — Я вам сюрприз приготовил. — Петр открыл томик детектива, который читал в перерывах между картами и анекдотами, и достал четыре билета. — Завтра едем на экскурсию, посмотрим сказочную Рицу. Говорят, там неплохой ресторанчик…

Мне уезжать от моря не хотелось, и я сказал, что не поеду.

— Почему? — удивилась Варя.

— Другие планы.

— Ну, если планы, — Петр развел руками, — ломать, конечно, их нельзя.

Геннадий тоже начал было отказываться, но Петр его уговорил.

Они встали рано утром, и Петр сразу позвонил жене в гостиницу. Однако Варя сказала, что у нее разболелась голова, и просила ехать без нее. Петр не стал менять решения, и они уехали с Геннадием.

Целый день я провалялся на пляже, загорал и читал, а вечером, едва вышел из столовой, меня окликнула Варя.

— Моя мигрень прошла, и я решила развеяться, — сказала она, мило улыбаясь. — Пройдемся немного?

Мы направились по малолюдной и неширокой аллее к морю. Вечер был тихий и прохладный, деревья источали сильный аромат, волнующий и навевающий приятные воспоминания. Мы молчали, думая каждый о своем. Я вспоминал Инну, первые с ней встречи и жалел, что нет ее рядом.

— Зайдем в ресторан, — прервала молчание Варя. — Я еще не ужинала.

Я заколебался: сидеть в ресторане с чужой женой — приятного мало.

— Одной неудобно, и пристают всегда, — пояснила Варя.

Пришлось согласиться. Мы заняли столик в самом дальнем уголке, и Варя, предупредив, что будет за хозяйку, и не спрашивая моего согласия, заказала коньяку и закусок. И пила она как хозяйка, требуя следовать ее примеру. Вскоре она захмелела и разоткровенничалась.

— Замужество мое — большая ошибка, — говорила она, — Петр не тот человек, которого рисовало мое девичье воображение. Я не люблю его. Ко всему, у нас нет детей. Он обвиняет меня, а я уверена в обратном. — Она отхлебнула коньяку. — Вот так и живем. Никаких общих интересов, никаких планов. Собираем деньги от отпуска до отпуска и пускаем их на ветер. Разве это жизнь?..

Я сочувствовал ей, но чем я мог ей помочь?

— Сходите к врачу, — посоветовал я. — Может, он поможет.

— Может, и поможет, — усмехнулась Варя и стала смотреть на меня сквозь стекло рюмки дразняще, чуть прищуренными глазами. Она была пьяна.

— Идемте отсюда, — предложил я.

— Ты все еще со мной на «вы». Давай выпьем на брудершафт, чтобы покончить с этой официальщиной.

Я покачал головой.

— Не надо выставлять напоказ то, что заслуживает осуждения.

— Правильно, — согласилась Варя. — В таком случае идем. — Она открыла сумочку и, достав пачку двадцатипятирублевок, отделила две.

— Это с каких пор в ресторанах расплачиваются дамы? — спросил я.

— С тех самых, когда дамы стали приглашать.

— Вы хотите, чтобы я вернул вам долг по почте?

— Ну, пожалуйста, пожалуйста. — Она сердито спрятала деньги. — Видишь, я повинуюсь тебе во всем. Пусть все будет по-твоему.

Я позвал официанта и расплатился. На улице Варя бесцеремонно взяла меня под руку.

— А вечер какой! Как тут о любви не заговоришь?

Вечер действительно был хорош: прохладный и тихий, но о любви мне говорить не хотелось. Мы прошли к набережной. Море было спокойное, исполосованное сотней огненных дорожек, тянувшихся к нам от кораблей, дремлющих у причалов. Варя увидела свободную лавочку и направилась к ней. Я решил до конца перетерпеть ее капризы, чтобы поглубже понять психологию этой женщины. Что руководит ею — любовь или желание поиграть на нервах у мужа?

Мы сели. Варя прижалась к моему плечу и осторожно шутливым тоном спросила:

— У тебя жена красивая?

— Мне нравится, — так же шутливо ответил я.

— А почему ты уехал отдыхать один?

— Жена не могла, работает.

— Кто она по специальности?

— Врач.

— Я так и думала. У летчиков жены либо врачи, либо педагоги.

— Ничего удивительного — самые распространенные женские профессии.

Варя помолчала, вздохнула и продолжала:

— Счастлив тот, кто любит. Но как трудно полюбить. За Петю я вышла потому, что он летчик: с детства неравнодушна к летчикам. Разве знала я тогда, что вы тоже неодинаковы.

— По-моему, с вашей красотой ошибку не так трудно исправить.

— Это по-твоему. — Она снова помолчала. — Вашего брата крутится около меня немало. И теперь живет в гостинице один морячок. Симпатичный, интеллигентный. Рассказывает, год назад жена умерла. Все в театр меня приглашает. А мне другой нравится. — Она обхватила мою шею руками и потянулась к губам.

— Пойдем отсюда, — сказал я. — Люди кругом.

— Никого здесь нет. А эти, что бродят, такие же, как и мы.

— Все равно. Нам пора.

Она все же чмокнула меня в губы и рассмеялась:

— Для начала. — И встала. — Идем. Я совсем забыла, что мужчины любят более интимную обстановку.

Мы шли к гостинице. Я молчал, а Варя старалась вовсю, сыпала остротами, желая поднять мое настроение. У подъезда, когда остановились, она подняла на меня глаза и промолвила негромко, но в голосе ее мне почудились и мольба, и просьба, и повеление:

— Зайдем ко мне…

— Поздно уже, — твердо возразил я.

Простившись с Варей, я поехал в санаторий.

Весь следующий день я пропадал на пляже соседского санатория, не желая встречаться с Варей, а после ужина, выйдя из столовой, юркнул на тропинку и кружным путем отправился в кино. Вернулся уже в половине одиннадцатого и застал Геннадия в постели. Перед ним на тумбочке горела настольная лампа, а он, прикрыв лицо газетой, храпел на всю палату. Петра не было. Я разделся и на сон грядущий взялся за «Бремя страстей человеческих» — роман как раз соответствовал своим названием обстоятельствам и моему настроению.

Около двенадцати вернулся Петр. Он пошатывался, но глаза его были скорее озабочены, чем пьяны.

— Дрыхнете, сурки, — невесело сказал он и, разувшись, запустил туфлю через всю комнату в угол.

Геннадий проснулся.

— Чего разбушевавсь? Не послухався меня, а жинка тут сидила, ждала.

— Ждала? — недоверчиво уставился на Геннадия Петр. Подошел к его кровати и сел с ним рядом. — И что ты ей сказал?

Геннадий повернулся на другой бок, подставив Петру спину.

— Сказал, что ты пийшов ужинать, — буркнул он после небольшой паузы. — Ложись спать, — И натянул на голову одеяло.

Но Петр не ложился, сидел, опустив голову на грудь, о чем-то задумавшись. Потом тряхнул головой, словно отгоняя наваждение, и повернулся ко мне!

— А ты ее видел?

— Вчера, — ответил я.

— И как ее голова? — Он не скрывал иронии. — Прошла?

Я, чтобы успокоить его, прикинулся простачком.

— Наверное. Я видел ее вечером.

— Не скучала без меня? — В его чуть прищуренных глазах сквозило подозрение.

— Слез, во всяком случае, не лила.

— Верно, — согласился Петр и протопал в одной туфле ко мне. — Не будем мы с ней жить, — с сожалением сказал он, опускаясь на кровать. — Не понимаем друг друга. И детей у нас нет.

— Возьмите в детдоме.

— Она доказывает, что сама родить может. Пока на словах. И на деле грозится. — Он испытующе глянул на меня. — Может, и докажет.

Это было уж слишком.

— Ну, знаете… На эту тему с женой говорите, а мне устраивать допрос постыдитесь.

Петр посидел еще немного молча, потом похлопал меня по плечу.

— Не обижайся. Это я так.

И поплелся к своей кровати.

КТО ВИНОВАТ?

Таким я помнил сочинского Петра. Но там мы были на равных, здесь же передо мной стоял представитель вышестоящего штаба, инспектор, которому поручено расследовать причину гибели моего подчиненного. И он отлично понимал, какую ответственность на него возложили, и держался с подобающим достоинством. Объясниться нам в «симпатии» друг к другу помешал приход Синицына.

— Зачем тебе понадобились мои расчеты? — грозно спросил он у Ганжи.

— Мне приказано забрать все, что имеет отношение к полетам, — подчеркнуто твердо ответил Ганжа.

— Они никакого отношения к полетам не имеют. Это мое, личное.

— Личное хранится дома. А я забрал бумаги в секретной части.

— Я их там оставил, чтобы не таскать с собой. Сейчас они мне нужны.

— Нам тоже.

— Я не успел их закончить. Теперь есть время.

— Скажите, а не мог Октавин ваш этот маневр испытать на практике?

Это уже походило на допрос, и Синицын побагровел.

— Мог. — Полковник выдержал паузу. — Если бы знал о нем.

— Все равно, вернуть я вам ничего не могу, — категоричным тоном заключил Ганжа и скрестил на груди руки, давая понять, что разговор окончен.

Синицын круто повернулся и пошел из кабинета.

— Вот такие пироги, — усмехнулся Ганжа. — Только что орден получил, а тут такое…

Он открыл сейф и стал рыться в бумагах, видимо озаренный какой-то идеей.

Вернулся Мельников. «Что-то он больно часто делает разминки», — подумалось мне. Скорее всего, снова ходил уточнять что-то. Эта старая лиса себе на уме и, видно, идет к цели иным путем.

— Синицын заходил, — сообщил старшему инспектору Ганжа. — Очень расстроен, что чертежи и расчеты его нового маневра к нам попали. Уверяет, что они ему позарез сейчас нужны.

— Надо бы вернуть их.

— Вернуть? Удивляюсь я вам, Николай Андреевич. — Он назвал полковника по имени и отчеству. Такой фамильярности раньше, насколько мне известно, Мельников не терпел. Теперь же он сделал вид, будто не слышал. — На это получен приказ.

Мельников ничего не ответил, опустил голову и прошел к своему излюбленному креслу. В дверь несмело постучали. Заглянул Парамонов.

— Разрешите, товарищ полковник?

Мельников кивнул. Парамонов в руке держал фильтр.

— Вот он. — Он протянул фильтр полковнику. — Кладовщик просто забыл записать.

К технику подошел Ганжа, взял фильтр, тщательно его осмотрел и отдал Мельникову. Подождал, пока осмотрит полковник.

— Чем вы можете доказать, что это с вашего самолета? — Выпуклые глаза Ганжи смотрели на техника гипнотизирующе.

— На нем вон и смазка после консервации, — ответил Парамонов.

— Его можно было при желании и сливочным маслом смазать.

— Спросите тогда у кладовщика.

— Я спрашивал. — Мельников вернул фильтр Ганже. — Оставь пока у себя. — И к Парамонову: — Мы тут разберемся, батенька, ступай.

«Батеньку» Мельников обычно употреблял, когда был расположен к человеку. Значит, Парамонову он верит. Однако техник не уходил.

— Но… — мялся он, не смея спросить еще о чем-то.

— Ступай, ступай, — доброжелательно махнул рукой Мельников. — Я сказал, мы разберемся. Попроси зайти сюда дежурного метеоролога.

Парамонов благодарно закивал головой и вышел из кабинета.

— Кладовщик подтверждает, что он сдал фильтр, — сказал Мельников.

— Ну и порядочки! — возмутился Ганжа. — Один пишет в рабочей тетради совсем не то, что делает, другой вообще не записывает. Отличный полк!

— Похоже, что они не врут, — не слушая Ганжу, продолжал Мельников. — Если бы случилось что-то с двигателем, Октавин сообщил бы на землю. Об этом не молчат. — Мельников скорее рассуждал с самим собой, чем убеждал другого.

— Думаете, не справился с пилотированием?

— Погода уж очень скверная была.

— По схеме проводки не похоже на потерю пространственного положения.

— Схема не фотография, многое не рассмотришь.

Мельников прав. Рассмотреть на схеме, что было с летчиком и с машиной, просто невозможно. Если Октавин потерял пространственное положение, он, разумеется, молчал — позор для иных страшнее смерти, а Октавин относился именно к таким людям. Он мог понадеяться, что выведет самолет из падения. Но тут же мои мысли возвратились к схеме проводки. Пологая и довольно ровная красная линия, подчеркнутая синим карандашом Ганжи. Нет, это не падение. Хотя… так прямо линию мог вывести планшетист. Но так долго не падают… Что же тогда могло случиться?..

Вошел метеоролог и расстелил карту на столе. Он долго и подробно объяснял, откуда и с какой скоростью движется циклон, где его эпицентр, как будет он развиваться дальше. Я слушал его, а мысли были об Октавине. Что произошло в небе, почему упал самолет и кто в том виноват: Парамонов, потому что не подготовил как следует самолет к полетам, или я с Вологуровым, потому что недоучили летчика?

— Долго он тут будет еще кружить? — спросил Мельников метеоролога про циклон.

— Суток двое-трое продержится.

— Вы знали о его приближении? — спросил Ганжа.

— Само собой. Мы следили за ним, как только он образовался.

— И накануне докладывали командиру?

— А как же. Вот прогноз, можете почитать. — Метеоролог открыл журнал и подал Ганже. Подполковник склонился над ним. Мельникова тоже заинтересовала запись в журнале.

— И как командир отнесся к вашему прогнозу? — Ганжа дочитал первым и распрямился.

— Положительно, товарищ подполковник, — ответил весело метеоролог. — Для Александра Ивановича чем хуже погода, тем лучше.

Дочитал и Мельников. Но вопросов не задал. Пошел к своему креслу.

— Вы свободны, — сказал он метеорологу. Тот быстро собрал карты, скрутил их трубкой и вышел. Пора было уходить и мне, но тут снова вошел Синицын. Не глянув на Ганжу, он прошел к Мельникову.

— Ко мне Парамонов заходил. Ты же знаешь его. Не мог он такое допустить.

Мельников не ответил. Стал тереть пальцами свой широкий лоб.

— Разрешите узнать почему? — бесцеремонно вмешался в разговор Ганжа.

— Потому, что Парамонов добросовестный офицер, — не поворачивая головы, ответил Синицын. — И специалист первоклассный.

— Добросовестный, примерный, первоклассный. Ортодокс. И по утрам вместо чая пиво предпочитает.

— Не знаю. Из чужих стаканов не пробую, кто что пьет.

— И пробовать не надо, когда от вашего примерного, как из пивной бочки прет, — сказал Ганжа глухо, не скрывая раздражения.

Синицын недоверчиво стрельнул в инспектора глазами, глянул на меня и понял, что Ганжа пользуется достоверными сведениями.

— Пива, может быть, и выпил, — сказал он. — После полетов. Но за качество подготовки самолета я ручаюсь.

— Видите ли, товарищ полковник, — заговорил Ганжа с сарказмом, — у нас тут не общественное собрание и нам нужны не поручительства, а доказательства. А они пока говорят не в вашу пользу. Парамонов нарушил порядок заполнения документации — это факт, значит, мог нарушить и порядок подготовки самолета к полетам.

Логика Ганжи была железная, и тут возразить Синицыну было нечего. Мельников заерзал в своем кресле, лицо его скривилось, но, пожалуй, не от боли в пояснице; на скулах Синицына буграми вздулись желваки. Он повернулся, чтобы уйти, но Мельников остановил его.

— Подожди, Александр Иванович. Ты извини нас, такое дело, сам понимаешь. — Он помолчал. — Скажи, что это вот за исправление? — Он протянул Синицыну полетный лист Октавина. Командир глянул на него и тут же вернул.

— Надо у Вологурова спросить.

— Вологуров не помнит.

— Разберусь.

— Первая эскадрилья у вас лучшая?

— Да.

— Заслуга командира эскадрильи? — Мельников явно подозревал, что все наши успехи липовые, еще раз убедился я.

— Майор Вологуров — отличный организатор и летчик, — твердо ответил Синицын.

— А человек? — Мельников встретился взглядом с Синицыным.

— По-моему, хороший летчик не может быть плохим человеком.

— По-вашему, у вас все ангелы? — вставил реплику Ганжа.

— Не жалуюсь.

— А человека убили.

— Надеюсь, вы найдете виновного.

— Можете не сомневаться, — ответил Ганжа.

— Желаю успеха.

— Еще один вопрос, Александр Иванович, — снова остановил Синицына Мельников. — Ты частенько бываешь на разборах полетов в первой?

— Я вам уже сказал, я верю командиру эскадрильи.

— Доверие, конечно, дело хорошее, — мягко согласился Мельников, и я понял, что далее последует подвох: таков уж этот человек — вначале размягчит, потом бьет, чтоб чувствительнее было. — Но вот тут есть еще одна любопытная запись. — Он протянул Синицыну журнал руководителя полетов. — Прочитайте на тридцать пятой странице. Синицын раскрыл журнал и прочитал вслух:

— «Капитан Мсхиладзе. Перелет. Выкатился с взлетно-посадочной полосы». — Синицын посмотрел на Мельникова. — Наверное, за свою летную службу и вы не избежали подобной ошибки?

— Разумеется, — согласился Мельников. — Но оценку в летную книжку мне ставили такую, какую я заслуживаю. А посмотрите, какая стоит у Мсхиладзе.

Синицын начал листать летную книжку Мсхиладзе. Мельников наблюдал за ним из-под своих широких, чуть нахмуренных бровей. И я еще раз убедился — нет, не дремлет Мельников и не смотрит сквозь пальцы на случившееся перед уходом на пенсию, в вопросах соблюдения летных законов он не менее педантичен, чем Ганжа, только более хитер и тонок, и превосходно знает свое дело. Не упустить из виду такую, казалось, пустяковину — ошибку летчика. Но в версии Мельникова она имеет немаловажное значение — еще один факт очковтирательства. Да, о Вологурове у Мельникова сложилось определенное мнение, и у него есть все основания подозревать командира эскадрильи в приписках.

— Помню этот случай, — оказал Синицын. — Аэродром внезапно снежным зарядом закрыло. На другой аэродром летчика посылать — топлива не хватит. Рискнул я. Мсхиладзе посадил самолет. Хоть и с перелетом, я похвалил его. Вот он и поставил себе пятерку.

Синицын говорил правду. Я тоже вспомнил этот случай.

— Ну и память у вас, — сыронизировал Ганжа.

— Не жалуюсь, — в тон ему ответил Синицын. — А у кого плохая, надо рыбу есть, говорят, очень помогает.

Синицын вернул летную книжку Мельникову и пошел из кабинета. Я последовал за ним.

Глава третья

В ПОИСКАХ ИСТИНЫ

По небу, чуть ли не касаясь крыш домов, неслись хмурые косматые облака. Окружающая природа и поселок казались от этого угрюмыми, словно придавленными несчастьем. Шквалы ветра обрушивались из-за сопок, ломая деревья, срывая крыши домов, обрывая провода. Вой и стон стояли вокруг, словно на похоронах, терзая и без того растревоженную душу. Такого шторма здесь давненько не видывали.

Я шел домой, с трудом преодолевая ветер, и в памяти всплывал весь разговор, свидетелем которого я оказался: иронические вопросы Ганжи, короткие, как строки телеграмм, с долей яда ответы Синицына, реплики Мельникова. Я пытался осмыслить их, понять истину. Подполковник Дятлов учил нас в любых случаях принимать во внимание настроение человека. Сам я не раз подмечал, что с плохим настроением летчик в полете действует намного хуже, чем с хорошим. И на себе убеждался — иногда настроение задавало всему тон. А если это так, то почему бы не попытаться развязать узелок происшествия, используя не только факты, но и психику людей? Ганжа нашел верные нити, но распутать их до конца, на мой взгляд, ему мешает предвзятость. У него еще до происшествия сложилось мнение, что в полку много нарушений и отступлений от летных законов — найденная в каптерке фотопленка, полеты в сложных метеоусловиях, когда рядом бушевал тайфун. А уж если что засядет ему в голову, не так-то просто потом заставить его изменить мнение. В этом я убедился еще в Сочи.

СОЧИ. ШЕСТЬ ЛЕТ НАЗАД

Утром, пока Петр спал, мы с Геннадием сбегали на физзарядку, поплескались в прохладной водице, и когда пошли на завтрак, Геннадий с усмешкой спросил, с кем это я вчера так допоздна загулял. Видимо, он что-то знал, и я рассказал ему о ночных приключениях с Варей и ее прозрачных намеках.

— А чого, жинка она гарна, — засмеялся Геннадий. — Може, и в самом деле с Петром породничаетесь?

— Вот и займись ты, если такое желание появилось. И на папашу ты больше похож.

— Ни, — захохотал Геннадий, — она к тебе льне. — Он помолчал. — А вообще, Петр — добрый парень. Вчера всю дорогу байками нас веселил, а на душе у него было невесело. Вот и напился потому вечером.

После завтрака мы снова собрались на пляже. На этот раз Варя привезла сочных золотистых груш, угостила нас и, поглядывая с усмешкой на Петра, справилась, как он съездил на Рицу.

— Хорошо, — бодро ответил Петр. — Только дорога очень извилистая. Так укачало, что голова до сих пор трещит.

— Вечером я тебя полечу, — пообещала Варя. — Приглашаю вас всех на мой юбилей: сегодня исполнилось десять лет, как я преподаю музыку.

Несмотря на большую внешнюю несхожесть, у Петра и Вари было что-то общее — в характере, в склонностях, — видно, это и сблизило их, но не сроднило.

— Ты сегодня молодчина, — похвалил Петр жену. — Давно пора вытащить этих целомудренных однолюбов. А то прокисают они в палате. — Петр смотрел на жену испытующе, желая, видно, по выражению лица удостовериться в своих предположениях. Но Варя не клюнула на его крючок, тогда он подбросил новую приманку: — Может, ты им подружек подыщешь?

— Если б они хотели, давно сами нашли б. — То ли она не поняла его намека, то ли не подала виду.

— Это точно, — согласился Петр. — А правда, хорошие мальчики?

Я встал и пошел в воду. Геннадий — за мной. Минут пять спустя ко мне подплыла Варя.

— Одобряешь мое предложение?

— Зачем это тебе? Петр тебя любит.

— Пожалел… От его любви у меня синяки на душе. Вечные подозрения, ревность… Так пусть хоть не напрасно.

— Не напрасно?

Варя не ответила.

— Для этого ты и устраиваешь ужин?

— Нет. У меня в самом деле юбилей. И… я хочу побыть с тобой, потанцевать. Ведь мы скоро разъедемся. — Она помолчала. — Или ты хочешь, чтобы я в любви тебе объяснилась?

Только этого мне не хватало!

— Не пойму, на кого ты больше похожа, — с подчеркнутой насмешкой сказал я, — на ветреную амазонку или на расчетливую куртизанку.

Варя не обиделась.

— Потом поймешь. Разве плохо, когда женщина — загадка? Попытайся разгадать ее.

У меня была Инна, и разгадывать чужие женские души мне было ни к чему. Мы с Геннадием в ресторан не пошли. А на следующее утро встретили Петра, хмурого, с мешками под глазами, словно он не ложился еще спать. Он поздоровался и повернулся ко мне с виноватым видом.

— Прости, — сказал он глухо. — Я на тебя грешил, а она, оказывается, с моряком путалась… Укатили куда-то.

Вечером уехал и Петр. Так закончилось наше сочинское знакомство.

В ПОИСКАХ ИСТИНЫ

Инна еще не пришла, и я сидел дома один, погрузившись в размышления. Итак, Ганжа, несмотря на свою прозорливость, путался, по-моему, в своих подозрениях из-за предвзятости точно так же, как шесть лет назад, когда заподозрил жену в связи со мной. Тогда он тоже опирался только на факты: раз я был с ней, значит, не может быть и сомнения относительно нашей близости, хотя знал, как я отношусь ко всякого рода пляжным знакомствам. Вот и в истории с фильтром он не только не брал во внимание характер техника, его старательность и опыт, он не хотел учитывать и показания кладовщика, считая, что тот лжет, выгораживая сослуживца. Я же к этим фактам старался подойти, как учил Дятлов, с психологической точки зрения.

Парамонов в беседе с Ганжой и Мельниковым вел себя очень странно — нервничал, путался и даже сказал неправду относительно срока замены фильтра. Все это говорило не в его пользу. Но нельзя было не учитывать и другое: впервые за службу, можно сказать, у него на глазах погиб человек, тот, с которым он накануне разговаривал, шутил, докладывал ему о готовности самолета; тот, которого он провожал в полет. Не у каждого хватит выдержки и хладнокровия. Парамонов, несомненно, переживал случившееся, искал в этом долю своей вины, ломая голову, где и в чем он мог допустить ошибку. И нервы его не выдержали, вечером он напился так, что не смог утром явиться на построение. И тогда он решил самостоятельно взять обещанный командиром выходной. Вызов Ганжи еще больше встревожил его. Потому и запинался он, как нашкодивший мальчишка.

Но мог ли опытный авиаспециалист не заменить на самолете фильтр? Записать накануне, а на следующий день из-за спешки забыть? Мог. И в этом случае Парамонов конечно же не сдал бы на склад старый фильтр.

Ниточка уводила на склад, к старшине Лиходееву. Ганжа, разумеется, мог заподозрить техника и кладовщика в сговоре. Но не мог заподозрить этого я. И опять-таки подходя к этому вопросу с чисто психологической точки зрения. Я хорошо знал характер Лиходеева: он-то и за родного брата в трудную минуту не вступится. Мне припомнился такой случай. Начальнику технико-эксплуатационной части присвоили очередное воинское звание. Отмечал он это событие в ресторане, пригласив своих коллег — авиаспециалистов, в числе которых оказались старшины Лиходеев и Шаповалов, земляки и однокашники. Земляки изрядно набрались и вместе со всеми обратно не поехали, решив побродить по городу. Вернулись они очень поздно, и ревнивая жена Шаповалова устроила мужу такой скандал, что дело чуть не дошло до развода. Шаповалов вынужден был обратиться к Лиходееву с просьбой подтвердить, где они были. «Нет уж, — категорически отказал Лиходеев. — Выкручивайся сам, а меня в эту историю не впутывай».

Он не захотел помочь своему товарищу, ничем не рискуя. А чтобы он пошел на выручку подозреваемому чуть ли не в убийстве человеку, понимая, чем это грозит ему: ну нет, Лиходеев не из таких!

Вот и выходило — дело вовсе не в фильтре.

Вторая версия принадлежала Мельникову. Он предполагал, что Октавин не справился с техникой пилотирования в облаках. Но свои доводы он строил тоже только на фактах: помарка в полетном листе, завышенная оценка за плохую посадку. А я знал кое-что и другое…

ОКТАВИН

По мнению Дятлова, человек лучше всего раскрывается в непринужденной обстановке, когда на него никто не оказывает давление. Я был единомышленником замполита и любил наблюдать за подчиненными, когда доводилось встречаться с ними в городе или в нашем клубе, на рыбалке или дома за праздничным столом, и столько нового и интересного открывалось мне в каждом из них.

Как-то в наш клуб привезли новую картину «Белорусский вокзал», и посмотреть ее пришли со всех окрестных сел. Я стоял в фойе, поджидая задержавшуюся у больного Инну. Недалеко от меня хороводились молоденькие лейтенанты, летчики-инженеры, недавно прибывшие в полк из училища. Среди них были мои подчиненные, лейтенанты Владимир Тарасов и Алексей Октавин. Вот за ними я и наблюдал. А они — за местными девицами. Верховодил Тарасов. Начитанный и острый на язык, компанейский парень и способный летчик, он пользовался авторитетом у нас, командиров, и у своих товарищей. Он что-то говорил, и лейтенанты, внимательно слушая и следя за его кочующим с одной девицы на другую взглядом, весело хохотали.

Из библиотеки вышла Дуся. Она тоже вернулась в гарнизон недавно и с лейтенантами была незнакома. Тарасов замолчал. Я видел, как загорелись его глаза и с каким интересом рассматривал он Дусю. Вот он что-то спросил у Октавина, тот пожал плечами. Тарасов поправил выбивающийся из-под фуражки пшеничный чуб и подошел к Дусе. Что-то ей сказал, она несмело кивнула. Еще слово, и лицо Дуси озарилось улыбкой. Да, Тарасов умел поговорить, а внешность его располагала к доверию. Через минуту они мило о чем-то беседовали. Лейтенанты подошли к ним. Завязался общий разговор, но не трудно было заметить, что внимание Дуси всецело отдано Владимиру. У меня шевельнулось чувство обиды за Геннадия, но я тут же отогнал его: жизнь есть жизнь, не сидеть же Дусе затворницей до последних дней своих. Она молода, а в молодости раны заживают быстро. И наверное, это хорошо. Иначе большинство людей увядало бы раньше времени — ведь очень многим приходится терять близких, испытывать горе, разочарование.

Для Дуси гибель Геннадия была большим ударом. Но она выдержала, выстояла и словно расцвела во второй раз: черные волосы заплетены в косу и туго уложены сзади под полями темно-бордовой шляпки, глаза блестят весело и радостно, как в первый месяц, когда она приехала в Вулканск; она немного похудела, и черты лица стали более выразительными, что делает ее серьезнее, женственнее. И держится Дуся смелее, увереннее, за словом, как бывало раньше, в карман не лезет. На ней недорогой, но со вкусом сшитый серый костюм — длинный приталенный пиджачок с закругленными отворотами на высокой груди, узенькая юбочка с небольшими разрезами по бокам, как бы заставляющими обратить внимание на ее стройные ножки. Дуся совсем не похожа на украинку, у нее смоляные волосы, агатовые глаза, тонкая талия, и внешне она скорее напоминает черкешенку.

Лейтенанты говорили наперебой, стараясь завоевать внимание Дуси, но она предпочтение отдавала Тарасову, и им ничего не оставалось как удалиться. Не ушел лишь Октавин.

«И этот туда же, — мысленно усмехнулся я. — Нет, брат, не по Сеньке шапка».

Невысокого роста, худощавый и узкоплечий, Октавин рядом с атлетически сложенным Тарасовым выглядел прямо-таки невзрачно. Проигрывал он не только по внешним данным, но и красноречия за ним я не замечал. Что же касается летных способностей, то по сравнению с Тарасовым он был юнцом, хотя и вместе окончили училище. Тарасов смел, дерзок, ловок. Октавин же какой-то чрезмерно осторожный, даже, пожалуй, медлительный. На первых порах, будь моя воля, я бы порекомендовал ему перейти в другой род авиации, где не требуется столь быстрая реакция. Но в дальнейшем, узнав его поближе, я увидел в нем немаловажные качества: упорство и настойчивость. Чем больше я делал Октавину замечаний, чем острее высказывал свое недовольство, тем упорнее он брался за дело. Правда, сдвиги в технике пилотирования отмечались у него весьма незначительные. И не раз я ловил себя на мысли, что тяну его зря, что не каждому дано быть асом, по все откладывал разговор.

Прозвенел звонок, и публика хлынула в открывшиеся двери зрительного зала. К моему удивлению, Октавин прошел в зал вместе с Тарасовым и Дусей. Из клуба они тоже вышли втроем.

На следующий день я полетел с Октавиным на спарке в зону. Истребитель круто лез вверх. Выше и выше, где уже вычерчивал на голубой глади белые петли другой самолет — «противник», с которым Октавин должен был помериться силами. Воздушный бой. Больше всего я любил это упражнение. И когда сам крутил боевые развороты, петли и полупетли, и когда это делали другие, а я сидел в задней кабине за инструктора и внимательно следил за действиями летчика. Воздушный бой — это своеобразный рентген. Если характер человека наиболее ярко проявляется в минуту опасности, то качества летчика — в воздушном бою. Здесь он весь как на духу, и не надо слов, не надо никакой регистрирующей аппаратуры, чтобы зафиксировать, как учащенно забилось его сердце от восторга или замерло от тревоги. Инструктор все видит, все чувствует по поведению истребителя.

Октавин должен атаковать первым. Его противник — Дятлов, мастер стремительных и неожиданных атак. Это в полку знали все. Знал и Октавин. Что он противопоставит замполиту, какую тактическую сметку проявит в поединке? Правда, на предварительной подготовке к полетам они все обговорили и расписали, где, кто и как атакует, но инициативу или пассивность, дерзость или чрезмерную осторожность планом не предусмотришь.

Октавин набрал заданную высоту и положил истребитель в разворот, следом за самолетом-целью. Началось сближение. «Противник» делал отвороты влево, вправо, «закручивал» спираль неторопливо, осторожно. А Октавин будто старался скопировать «почерк» Дятлова, плелся в хвосте, как на поводке, плавно вводя истребитель из одной фигуры в другую.

Мне это действовало на нервы, и я от нетерпения покусывал губы. Мною овладел азарт, так хотелось взять ручку управления в свои руки и рвануться за целью! Но я сдерживал себя и молчал.

Наконец Октавин доложил, что атаку произвел, и сразу же цель круто и энергично пошла влево.

— Берегитесь, теперь атакуют вас, — предупредил я. Но и «берегитесь», сказанное специально для встряски, мало повлияло на летчика: он пилотировал старательно, чисто, но вяло. И я не выдержал. — Смотрите, — оказал я и взял на себя управление, — истребитель должен чувствовать силу вашей воли и повиноваться с намека.

От перегрузки зарябило в глазах. Солнце молнией сверкнуло в кабине, и самолет пошел «закручивать» тугую пружину, уходя от преследования.

Из кабины Октавин вышел мокрый, как из бани, а глаза восторженно горели. Он с благодарностью посмотрел на меня. Подошел Дятлов, тоже вспотевший.

— Вот это да! — похвалил он Октавина. — Все соки из меня выжал.

Октавин смутился, но я подмигнул ему:

— Вот так и надо. Самолет, он что конь резвый, признает сильных…

Спустя месяца два я снова в клубе увидел Дусю и немало удивился: она была с Октавиным. Судя по тому, как мило она ему улыбалась, я понял, что положение лейтенанта намного упрочилось по сравнению с прошлым разом. Дятлов, стоявший рядом, перехватил мой удивленный взгляд.

— Готовь, командир, подарок, подчиненный жениться решил, — усмехнулся замполит.

— Одного его решения для этого мало, — ответил я.

В это время в клубе появился Тарасов. Окинув фойе гордым, чуть насмешливым взглядом, он увидел издали Дусю и поздоровался с ней кивком головы. «Сейчас подойдет к ней, и Октавину придется ретироваться», — подумал я. Но Тарасов остался с товарищами. Да, видно, позиции его на сердечном фронте сильно пошатнулись.

— Вот и пойми этих женщин, — подосадовал я. — На кого такого орла променяла?

— Ты так считаешь? — не согласился Дятлов. — Мало мы, Борис Андреевич, психологией занимаемся.

— За модой не угонишься.

— Дело не в моде… Внешность, эрудиция и даже летный талант — далеко не полные данные, характеризующие человека.

Я тогда не придал значения этим словам. Вспомнил о них почти через год, когда полк наш прибыла проверять московская комиссия.

…Едва смолк вой сирены, а аэродром кишел уже, как муравейник перед ненастьем: авиаспециалисты расчехляли самолеты, подвозили боезапасы, летчики тут же у самолетов прокладывали маршруты на картах. Члены комиссии во главе с немолодым полковником педантично записывали все в свои блокноты.

Вся наша эскадрилья была в сборе, за исключением старшего лейтенанта Тарасова. Я нервно посматривал на часы и на дорогу, ведущую из городка на аэродром. Неужели он мог без разрешения уехать в город? Или проспал?

Я решил было идти звонить в гостиницу, где жил Тарасов, но в это время увидел знакомую высокую фигуру, вынырнувшую из-за поворота. Тарасов шел неторопливо, играючи помахивая «тревожным» чемоданчиком.

А летчики уже докладывали о готовности к вылету. В груди у меня все кипело. Вот тебе и отличный пилотажник, весельчак и эрудит! Ему наплевать на честь коллектива, на авторитет командира.

Тарасов увидел меня и полковника — председателя комиссии — и тогда лишь затрусил к своему самолету.

— Ваш? — спросил председатель комиссии.

— Мой, — ответил я.

— Не хотел бы я иметь такого ведомого, — резюмировал полковник и что-то записал в свою красную книжицу.

Я готов был провалиться от стыда сквозь землю. Полковник посмотрел на часы и широким шагом зашагал к командно-диспетчерскому пункту. Вскоре поступила команда на взлет.

Истребители один за другим уносились ввысь и растворялись в дымчатом мареве. С моря ползли слоистые облака, и небо было пепельно-серого цвета. На душе у меня было муторно. Проводив своих летчиков (из нашей эскадрильи были подняты четыре самолета), я шел на КДП, испытывая такое чувство, будто меня вываляли в грязной луже.

Руководил полетами сам Синицын. Рядом с ним стоял председатель комиссии, наблюдая за взлетом. Казалось, он был доволен: истребители взлетали безукоризненно, парами, крыло к крылу.

Вдруг в динамике тревожно прозвучало:

— Товарищ командир, на взлете у одного истребителя вроде оторвалось колесо.

«Этого еще не хватало!» — пронеслось у меня в голове.

— Всем пройти над стартом с выпущенными шасси, — тут же скомандовал Синицын, и я позавидовал еще раз его спокойствию и мгновенной реакции. Это было единственно правильное решение.

Самолеты сделали круг и, разомкнувшись, пошли над нами. У первого все в порядке, у второго… А у третьего стойка колеса торчала, как костыль инвалида.

— Тридцать третий, — назвал свой позывной летчик.

Октавин! Судьба явно издевалась надо мной в то утро. А недалеко, мозоля глаза, расхаживал Тарасов, отстраненный от полетов. Но было не до него. Как посадить Октавина? Эту машину еще никто не сажал на две точки. Посадочная скорость большая, этот костыль сразу же при касании бетонки создаст вращательный момент, и самолет перевернется.

Сажать с убранными шасси? На взлетно-посадочную полосу нельзя. Бетонка высечет сноп искр, и пожар неизбежен. На грунт? Нужно высокое искусство. А откуда оно у Октавина? Малейшая неточность, и истребитель скапотирует… Внизу подвешены ракеты…

Летчик ждал команду. Самолет выполнял первый разворот.

— Уберите шасси и идите на полигон. — На лице Синицына не дрогнул ни один мускул, и голос его был самым обыденным. — Выполняйте задание по плану.

На КДП тишина. Томительно тянется время.

— Тридцать третий задание выполнил, — наконец доложил Октавин. Голос его тоже был спокоен. Это хорошо. Но одного спокойствия для того, чтобы посадить неисправную машину, недостаточно. Что предпримет Синицын? Прикажет катапультироваться? Самое верное решение: летчик молодой, самолет новый. Новый… Сколько в него вложено труда, средств…

Синицын нажал кнопку микрофона:

— Тридцать третий, будете садиться на грунт с убранными шасси.

— Понял, командир, посажу, — бодро ответил Октавин.

— А я и не сомневаюсь, — весело сказал Синицын.

И мои сомнения тоже развеялись. Октавин, конечно, посадит самолет. И ничего с летчиком не случится. Но в данной ситуации просто посадить — этого мало. Самолет без шасси. Его надо «притереть»: малейший крен при выводе из угла планирования — и поломки не избежать. Нужны искусство ювелира, выдержка и хладнокровие спартанца. Много раз я летал с Октавиным, стараясь выковать в нем эти качества, и кое-чего добился, но обрел ли он то чутье, без которого нет настоящего летчика? Многие пишут стихи, но немногие становятся поэтами. Каждого можно научить летать, но стать асом…

Я неотрывно следил за снижающимся самолетом и мысленно готовил летчику приговор: если он допустит поломку, будет повод перевести его в транспортную авиацию на самолет, где два летчика.

Истребитель заходил на посадку ровно, и не было похоже, что летчик подозревает о неисправности и волнуется. Синицын держал микрофон наготове. Самолет пронесся над границей аэродрома, поднял нос. Видно было, как гаснет его скорость. Хвост опустился, коснулся земли. Истребитель плавно лег на брюхо и, пробороздив немного землю, остановился.

Ситуация тогда была очень сложная, и Октавин вышел из нее победителем. Действовал он исключительно хладнокровно и грамотно: ни одной ошибки, ни малейшего замешательства… Нет, не мог он потерять пространственное положение. Тут что-то произошло другое. Но что?!

НОВАЯ ВЕРСИЯ

Зазвонил телефон, и Ганжа шутливо-приказным тоном потребовал немедленно явиться к нему в номер гостиницы. Я хотел было тем же шутливым тоном послать его ко всем чертям, но мысль о том, что он мог что-либо выяснить, сдержала меня, я оделся и пошел к нему. Но дорогой у меня возникли сомнения: откуда Ганжа мог почерпнуть какие-либо новости, когда лишь два часа назад покинул штаб? Шторм не утих, корабли на поиски не выходили… Что-нибудь хочет выведать у меня? Как-никак он считает меня другом, откровенничает со мной и посвящает во все подробности расследования. Все это он делал, видимо, с определенной целью. Что-то ему нужно и от меня, иначе не стал бы он вызывать к себе.

Ганжа сидел в кресле перед журнальным столиком, на котором стояли чайник, стаканы, тарелочка с тонко нарезанными ломтиками лимона и сыра.

— Пришел? — оторвался подполковник от газет и кивнул на стоявший напротив стул. — Садись.

Я сел. Ганжа заботливо пододвинул ко мне тарелочку.

— Не обессудь, ресторана в вашей гостинице по штату не положено. А в Нижнереченск ехать, машину надо иметь. — Он посмотрел на меня испытующе, и я понял, что в этой фразе скрыт какой-то смысл. Личную машину у нас в гарнизоне имеет только Синицын. Но чтобы командир увлекался ресторанами… Нет, тут что-то другое.

— Да, если бы у нас была своя машина, — мечтательно сказал я, решив подыграть Ганже, — мы нашли бы куда махнуть. Только пришлось бы отказаться от делового разговора.

— Ради интересного дела можно и отказаться, — усмехнулся Ганжа и снова пристально заглянул мне в глаза.

— Можно у командира попросить служебную. Сейчас она ему не потребуется.

Ганжа рассмеялся. Он понял, что я раскусил его я валяю дурака.

— Ладно, — сказал он. — Тем лучше. Поговорим начистоту. — Он налил чай в стаканы. — Ты, говорят, хорошо знаешь жену Октавина.

— Раз говорят, — пожал я плечами, окончательно поняв, почему его заинтересовала личная машина Синицына и какую связь улавливает он между нею и Дусей.

— Смазливая бабенка? — подтвердил мое предположение Ганжа.

— Не родись красивой, родись счастливой, — ответил я. — Ей здорово не повезло в жизни.

— Да, трагическая история, — сочувственно вздохнул Ганжа. — Ты дружил с ее первым мужем?

— Да. Вы тоже его знали. Помните Геннадия, который отдыхал вместе со мной в Сочи?

— Тот самый Геннадий? — удивился Ганжа. — Такой симпатичный… Не установили причину?

— Нет.

— И после этого случая жена его уехала из гарнизона?

— Ее нетрудно понять. Здесь все ей напоминало о муже.

— А чем тогда объяснить ее возвращение?

— Она попала в затруднительное положение, и командир привез ее сюда.

— Как он узнал об этом?

— Случайно увидел ее на автобусной остановке.

— Случайно? Не слишком ли много случайностей?

Я молчал.

— А вчера ты видел жену Октавина? Ты, кажется, заходил к Синицыну после полетов?

Ганжа хорошо обо всем осведомлен. Кто информировал его? К Синицыну заходили Дятлов, Вологуров и я. Правда, там еще были Эмма Семеновна и Муся.

— Эмма Семеновна? — спросил я.

Ганжа понял мой вопрос.

— Не только, — усмехнулся он. — Значит, верно, что жена Октавина, как только вы вошли, бросилась к вам и спросила, что с ее Лешей?

— Иногда человек предчувствует несчастье.

— Давно ты веришь в предчувствия?

— Да как вам сказать, лет шесть назад, когда меня однажды пригласили в ресторан, я почувствовал недоброе и не пошел. И оказалось, правильно сделал, иначе попал бы в нехорошую историю.

— В такое предчувствие и я верю. Кстати, там тоже началось с ресторана. — Ганжа сосал лимон и смотрел мне в глаза, чего-то ожидая. Я молчал. — Что ты знаешь еще кроме поездки в ресторан? — не выдержал он.

— Вы про Синицына с Дусей?

— Да, кажется, ее так зовут.

Я усмехнулся и встал:

— Потрясающие сведения. И они достоверны?

— Абсолютно.

— Чепуха! — И я пошел к двери. Ганжа не стал меня удерживать. Но когда я взялся за ручку, он сказал предостерегающе:

— Не чепуха, товарищ Вегин. Дело пахнет трибуналом.

Глава четвертая

В ПОИСКАХ ИСТИНЫ

Ганжа искал факты, и ему было легче — вон сколько он их наскреб, — меня интересовала истина. Свои версии я строил на психологической основе, исходя из характеров людей. Благодаря этому я сразу отмел подозрения от Парамонова. А вот теперь… Теперь в душе моей росло сомнение. Дуся не из тех женщин, за которых можно поручиться. Изменила же она Геннадию. Правда, Винницкий не чета Синицыну, он красивее, моложе. Но попробуй пойми этих женщин, за что они влюбляются в мужчин: сегодня им нравятся красивые, завтра — мудрые. Синицына есть за что любить, тем более Дусе — сколько он для нее сделал. Но пошел бы на эту связь сам Синицын, этот мудрый, душевный и благородный человек, обладавший завидной силой воли? Говорят, любовь ломает и сильные натуры. Может быть. Но у меня это как-то не укладывалось в голове.

Инна была уже дома и немало удивилась, что я так поздно. Но ничего не спросила. Достала из холодильника бутылку кефира и налила в стакан. Милая, родная Инна, чуткая и заботливая! Когда заезжал к нам Юрка и мы, оставшись вдвоем, заговорили о самом сокровенном, он спросил:

— И как бремя супружества?

— Терпимо, — шуткой ответил я. — Почему ты спрашиваешь?

— Так, на всякий случай, — усмехнулся Юрка. — Вдруг и сам попадусь на крючок. Ведь как говорят: достоинства любимые ищут один в другом лишь до брака, а после брака — только брак…

Мы с Инной живем семь лет, а я открываю в ней все новое, милое и дорогое. Ей уже за тридцать, а как нежна кожа ее рук, которыми любит она теребить мои волосы, как чувствительны припухлые губы маленького рта, как добры ее большие серые глаза! Все мне нравится в ней: и внешность, и одежда, и медицинская аккуратность во всем, и ее увлечение музыкой. Каждый раз, бывая в городе, она покупает пластинки и в свободные вечера, что бы она ни делала — стирает, гладит, стерилизует инструменты или готовит ужин, — включает радиолу. Особенно нравятся ей песни Пахмутовой «Надежда» и «Нежность». Поначалу мелодии казались мне грустными и унылыми, но постепенно я стал улавливать удивительные звуки, трогающие душу, и полюбил эту пластинку.

По воскресеньям мы отправляемся либо на рыбалку, либо на лыжные прогулки, либо просто бродим по лесу. Нам никогда вдвоем не бывает скучно, и мы не испытываем тягости друг от друга.

Внешне Инна выглядит неженкой, очень хрупкой, но ее трудолюбию завидую даже я, а ее сила воли, смелость порой просто поражают меня. Полгода назад, в декабре, она возвращалась из Вулканска от больной. Автобуса ждать не стала — зимой они ходили редко и частенько запаздывали — и пошла пешком, решив, что так будет полезнее и для нее, и для будущего ребенка, которого мы ждали. Километрах в двух от гарнизона ей повстречались два парня, подвыпившие, развязные. Инна, не подозревая ничего плохого, спокойно шла им навстречу — о хулиганстве у нас и слуху до этого не было. И когда парни преградили ей дорогу, она даже не возмутилась.

— Вы что, мальчики, обознались? — спросила с укоризной.

— Ни-ичего подобного, — пьяно ответил один. — Как раз ты нам и нужна. Скажи, сколько времени?

У Инны на руке были золотые часы, но она сразу поняла, к чему этот вопрос.

— У меня нет часов, — ответила она.

— А что в чемоданчике? — поинтересовался парень.

— Медицинский инструмент. Я врач, иду от больного.

— Это хорошо, что врач, — усмехнулся парень.

— Шубка на ней классная, — сказал второй.

— Да, — согласился приятель. — И сама ничего.

Дорога была пустынна, и ждать помощи не от кого. Инна мгновенно приняла решение, отступила на шаг и одним движением открыла чемоданчик. В руке у нее блеснуло лезвие скальпеля.

— Ого! — удивился парень. — Это мне нравится. Но мы тоже не лыком шиты. — И он достал из кармана складной нож, открыл лезвие и двинулся на Инну. — Заходи сзади, — скомандовал он дружку, и тот полез в снег, на обочину.

Инна остановилась.

— Ну что ж, подходи, — сказала угрожающе. — Отметину я такую оставлю, что и под землей вас найдут.

Это подействовало на парней отрезвляюще.

— А ну ее к черту! — сказал тот, что заходил сзади. — Разве не видишь, что она чокнутая, еще и в самом деле пырнет.

— Ладно, — сказал зачинщик, пряча нож и уступая дорогу. — Шуток не понимаешь…

У Инны хватило сил дойти до дому, но потрясение было столь велико, что у нее начались преждевременные роды. Потеря ребенка оставила свой след — она похудела, стала задумчивой, но я ни разу не слышал от нее жалоб, не видел ее в угнетенном состоянии. Просто она еще больше ушла в работу, еще внимательнее и заботливее стала относиться ко мне. Вот и теперь, увидев, что я пришел уставший, достала бутылку кефира, налила стакан и подала мне:

— Пей. Это очень полезно.

Я благодарно улыбнулся ей и взял стакан. Инна смотрела с сочувствием и сожалением. И я понял, о чем она думает. Считает, что нервы мои сдали.

— Я друга встретил, — объяснил я Инне.

— Почему же не пригласил его домой?

— Он не такой друг, которого приглашают. Он — начальство. Инспектор. Расследует происшествие.

— И ты с ним разговаривал о происшествии?

— Как с другом. Мы познакомились в Сочи шесть лет назад. И он не забыл.

— Что его интересовало?

— Мнение о Дусе.

Инна задумалась.

— Всякое о ней говорят, — сказала она после небольшой паузы.

— Что именно?

— Наверное, то же, что сказал тебе твой друг инспектор.

— А как ты думаешь? — спросил я.

Инна налила мне еще кефиру и убрала бутылку.

— Жалко на нее смотреть. То сидит как изваяние, то бредит. Говорит, знала, что такое случится, и просила его не летать в тот день.

— Вот как? А не объяснила почему?

— Мне тоже иногда не хочется пускать тебя в полет.

— О Синицыне она не вспоминала?

— Нет. Он заходил к ней… И ты поверил?..

Я пожал плечами. Если б я не верил! Да и Инна вряд ли поручилась бы за Дусю. Ведь было же у нее с Винницким…

Уже лежа в постели, я думал и думал, пытаясь докопаться до истины, мысленно перебирая и оценивая то, что видел и знал, что прямо или косвенно имело отношение к гибели Октавина.

Утром я вместе с Инной пошел к Дусе. Истину надо искать, сама она не выявится, и я решил выпытать кое-что у Дуси, заглянуть ей в глаза и, быть может, прочитать в них раскаяние, притворство или невиновность.

Дуся сидела на кровати, поджав под себя ноги, и, когда мы вошли, посмотрела на нас пустым, отсутствующим взглядом. Я поздоровался и подошел ближе. Дуся не ответила и не изменила позы. Вид у нее был ужасный: глаза глубоко запали, нос заострился, лицо вытянулось. Наверное, она не спала и вот так просидела всю ночь.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Инна и взяла ее руку, чтобы послушать пульс.

— Хорошо, — ответила Дуся, пошарила вокруг взглядом и остановилась на мне. — Не нашли самолет? — В глазах ее появилась осмысленность. Сердце у меня дрогнуло и сжалось от жалости.

— Пока нет, — ответил я. — Штормит все еще.

— Этот ветер, — пожаловалась Дуся, — гудит и гудит. — Она помолчала и вдруг, словно вспомнив что-то, оживленно спросила: — Он к берегу дует, да?

Я понял, что ее волнует.

— К берегу, — ответил я.

— Он сел, я знаю, — уверенно сказала Дуся. — Алеша находчивый и смелый. Добрые всегда смелые, ведь правда?

— Правда, — согласился я. Но слово «добрый» застряло у меня в мозгу. Что она подразумевает под ним? Может быть, то, что Октавин узнал о поездке жены в ресторан и не только не устроил сцены, но и не стал упрекать ее? А может, даже и простил. Вернее, сказал, что прощает. Такие люди, как Октавин, умеющие сдерживать свои эмоции, особо чувствительны. Он ничем не выдал своей боли и задумал такую развязку…

— И самолет не мог сразу потонуть, ведь он легкий, правда? — продолжала после небольшой паузы Дуся.

— Правда.

Я лгал. Не знаю, виновата ли она в случившемся, но мне было ее жаль, и я не хотел разрушать ее надежду. Пусть думает, что самолет сел, что он держался на воде, пока ее Алеша выбирался из кабины в лодку. Этой надеждой она живет. А что с ней будет, когда достанут самолет и она узнает правду?

— Может быть, послать телеграмму твоим родным? — спросил я.

— Телеграмму? — переспросила Дуся. — Зачем? А-а, — тут же поняла она. — Нет, нет, ты ошибаешься. Алеша сел. Там, за сопками. А локатор его не увидел. Так и Александр Иванович говорит.

— Он был у тебя?

— Вот только что перед вами.

Пока мы разговаривали, Инна приготовила шприц и сделала ей укол.

— А теперь ложись и поспи, — назидательно, как ребенку, сказала Инна. — Заставь себя уснуть.

Дуся непонимающе посмотрела на Инну, на постель и тут только обнаружила, что сидит в такой неприличной позе. Поправила платье и встала. Сознание ее, кажется, окончательно прояснилось, и я задал заранее обдуманный вопрос:

— Алексей накануне много писал, я нашел его бумаги в шкафу, где он хранил кислородную маску и гермошлем. Что с ними делать? — Я наблюдал за глазами Дуси. Они оставались прежними, угольно-черными, не теряя блеска, и вдруг из них хлынули слезы.

— Он… он, — спазмы мешали ей говорить, — он так хотел помочь Александру Ивановичу… Все грозился опередить его. — Спазмы прорвало, и она, зарыдав, уткнулась лицом в грудь Инны. — Всю жизнь беда ходит за мной, будто я про́клятая… Зачем, зачем я живу?

Она так и не сказала, что делать с бумагами, и спрашивать еще раз было бы жестоко. Но бумаги, под которыми я подразумевал предсмертное письмо, не испугали Дусю. Это главное. Я простился и взялся за ручку двери.

— Подожди, Боря, — остановила меня Дуся. Она подошла к письменному столу и достала из тумбы пачку исписанных, с набросками каких-то схем листов. — Я совсем забыла про них, когда приходил Александр Иванович. Леша все же опередил его… Хотел еще раз проверить, а тогда уж отдавать. — Она протянула мне листы. — Передай Александру Ивановичу.

Мало сказать, что я был удивлен, я был поражен: Алексей Октавин занимался разработкой нового маневра! А я-то считал, что его, кроме Дуси, ничто не волнует.

— Когда он закончил их?

— В ту ночь, перед полетами.

И новые мысли хлынули и голову: Октавин сидел за расчетами в то время, когда Дуся находилась у Синицына. Если бы он подозревал ее, разве в эти минуты пришло бы к нему творческое вдохновение и стал бы он сидеть за бумагами? Чепуха!

Я оставил Инну и поспешил в штаб. В коридоре меня остановил дежурный.

— Тебя инспектор-подполковник искал.

Ганжа стоял над столом, широко расставив руки, прижимавшие края большого ватманского листа, на котором была вычерчена схема атаки истребителем вертолета.

— Привет, — улыбнулся он и протянул мне руку. — Убедился, что я был прав?

— Для этого нужны веские доводы. А где они?

Он глянул на меня насмешливо:

— Темнишь? А ведь твоя жена была вчера у Октавиной. И ничего не узнала?.. Так вот, зато мы кое-что узнали. И то, как ваш командир уговаривал по телефону Октавину приехать по старому адресу, видишь, адресок даже имеют; и то, что мужа ее информировали об этом. А ревность, поверь мне, штука серьезная. Убедительные доводы? Или другие привести?

— Давайте другие.

— Пожалуйста. — И Ганжа ткнул пальцем в схему: — Полюбуйся на эти художества.

Схема была вычерчена аккуратно, без единой помарки, чувствовалось, что над ней трудились с душой. Сбоку строчка за строчкой бежали колонки цифр — расчеты. Я изучал их, сопоставляя с расчетами Октавина, которые я бегло, по пути в штаб, просмотрел. Старший лейтенант использовал другие формулы. Я ничего не сказал о них Ганже: будет новая улика против Синицына — инспектор может заподозрить, что Синицын проверял маневр на практике.

— Здорово! Этот маневр позволяет атаковать повторно, не упуская цель из виду.

— Гениально. — Ганжа не скрывал иронии. — Но об этом потом. А сейчас скажи: кто, ты думаешь, так разрисовал схему?

Вот к чему он клонит! Ну что ж!

— Синицыну помогала жена Октавина.

— И тебе это ни о чем не говорит?

— Нет. Дуся учится в технологическом, неплохо чертит. И почему бы ей не помочь? Тем более что и Синицын немало для нее сделал.

— А для чего ему потребовались эти расчеты, эта схема?

— Вы думаете, так просто сбить вертолет? — Я вспомнил, как мы с Геннадием гонялись за шпионским шаром а скольких трудов стоило нам потом теоретически обосновать и овладеть способом борьбы с ним. А вертолет помимо этого еще и маневренная и маловысотная цель, сбить его посложнее.

— Не просто, — согласился Ганжа. — А из пушки в воробья легко попасть? Тоже трудно. И потому стреляют в него из простого дробовика или из мелкашки. А истребитель разве предназначен для борьбы с вертолетами? Да этих летающих кенгуру из карабинов будут щелкать, как куропаток. Недавно в газете писали, что один пацан в Америке или Канаде сбил вертолет из рогатки. Вот тебе и «здорово». Из пушки по воробьям намеревается учить стрелять вас товарищ Синицын.

Я был обескуражен. Почему мне самому не приходила в голову такая простая мысль? Слова возражения застряли у меня в горле, будто я проглотил сухую корку. Меня удивило и другое: возможно, что я еще неопытен в таких делах, но как другие приверженцы Синицына не додумались до этого раньше? Ведь все так просто: вертолет в бою будет использоваться как вспомогательное средство, то есть второстепенное, и, конечно же, он не будет являться объектом для наших сверхзвуковых перехватчиков. Сверхзвуковые бомбардировщики, ракетоносцы, ракеты — вот наши цели. Но сам Синицын, этот мудрый и дальновидный человек, неужели не знал этого? Я обязательно спрошу у него при первой же возможности.

Ганжа заметил мое смятение и прибавил пылу:

— И ты думаешь, он не понимал этого? Отлично понимал. И эти расчеты, схемы он не для вас делал, а для нее. Такую дуреху можно либо толстым кошельком взять, либо гениальностью.

Меня покоробил цинизм Ганжи, но и теперь я возразить ему не мог. Мне невольно вспомнились Винницкий, его длинная прическа и тонкие, бегающие по клавишам пальцы, Дусины восторженные глаза. Да, Ганжа был хотя и циник, но женщин знал, так сказать, по собственному опыту. Но откуда такие познания женской психологии у Синицына?

— Кстати, — продолжал Ганжа, — в достижении цели он использовал и твои труды. — Он открыл папку и протянул мне листы с моими выкладками и набросками схемы атаки шара. — Видишь, твои формулы ему помогли.

К сообщению, что Синицын использовал и мои расчеты, я отнесся равнодушно.

— Формулы не мои, а Ньютона, — ответил я. Мне захотелось уйти, немедленно, не объясняясь, не спрашивая разрешения. В это время дверь открылась и вошел полковник Мельников. Поздоровался со мной, окинул взглядом стол, но ничего не спросил и пошел к своему креслу.

— Из штаба звонили, — сказал Ганжа, когда полковник уселся.

— И что ты доложил? — спросил Мельников, выжидательно глядя на своего помощника.

— Доложил обо всем, что успели сделать.

— А конкретнее?

— И о фильтре, и о полетном листе. — Ганжа сделал паузу. — И об этой любовной истории.

— Ну зачем же, батенька? — заерзал Мельников в кресле и скривился как от боли. — Еще ничего не ясно, а ты…

— Почему не ясно, Николай Андреевич? — настойчиво возразил Ганжа. — Картина вырисовывается довольно определенная.

— Я лучше тебя знаю Синицына.

— Ах, Николай Андреевич, — сокрушенно вздохнул Ганжа, — всем нам кажется, что мы хорошо знаем знакомых нам людей. До поры до времени. Жизнь есть жизнь…

— Ты слишком торопишься с выводами, — сердито перебил Мельников. — В наших руках человеческая судьба, и ошибиться мы не имеем права.

«Тот ли это Мельников?» — удивился я. С каких это пор он стал рассуждать так вразумительно и проявлять чуткость к людям? Потому что Синицын бывший его подчиненный или прошлый урок пошел впрок? Несмотря на прошлую мою с ним стычку, Мельников был мне сейчас куда больше по душе, чем Ганжа.

— Медлить мы тоже не имеем права. — Голос Ганжи зазвучал твердо. — Пока мы не разберемся, самолеты будут на приколе стоять. — Он одним движением убрал со стола бумаги. — И мне на этот счет даны твердые указания. — «Мне» так резануло слух, что Мельников опустил голову и согнулся, словно на плечи ему бросили мешок песка, придавивший его к креслу. Так он сидел с минуту, потом распрямился, поднял голову.

— Тебе или мне, но без доказательств… — В его голосе зазвучали знакомые мне железные нотки, но тут он, видимо, вспомнил, что в кабинете они не одни, покосился на меня и сбавил тон: — Мы тут не в бирюльки играем.

Я понял, что мешаю им выяснить отношения, и попросил разрешения выйти. Ганжа кивнул мне головой, и я удалился. В коридоре меня поджидал дежурный по штабу.

— Зайди к Синицыну, — сказал он так, будто Синицын уже не командир и не приказывает, а просит, и моя воля — пойти к нему или нет. Откровенно говоря, мне видеть его не хотелось: слова Ганжи заронили в душу сомнения. Но я пошел.

Картина, которую я увидел, изменила мое настроение и чуть не рассмешила. Синицын тоже стоял перед схемами, разостланными на столе. Разница была лишь в том, что эти схемы не отличались чистотой и аккуратностью, были исполнены простым карандашом, за исключением моей, лежавшей в сторонке. Синицын стоял с карандашом в руке, всецело погруженный в проверку расчетов. Он скользнул по мне рассеянным взглядом, сказал «здравствуй» и кивком головы указал на стул. Наконец, отодвинув схему, Синицын глянул на меня.

— Я вот зачем пригласил тебя, — сказал он. — На твою схему наткнулся, а легенда к ней у Ганжи. Черновика у тебя не сохранилось?

Сердце мое сразу оттаяло. Не зря я равнодушно воспринял сообщение инспектора о «плагиате». Синицын использует мои расчеты для общего дела, ищет наиболее эффективный способ борьбы с вертолетами. Но тут мне припомнились доводы Ганжи.

— Копию расчетов я храню, но так ли страшны вертолеты, чтобы посылать против них ракетоносцы?

— Э-э, брат, надо внимательно следить за событиями. Почитай в газетах, как используются вертолеты на Ближнем Востоке. Это не только транспортная машина, но и летающий танк, более сухопутного маневренный, который может быть оснащен более мощным вооружением. Вот и представь себе, что он может натворить над полем боя. От танка можно на дне окопа укрыться, гранатой его подорвать. А попробуй от вертолета. — Синицын глубоко вздохнул. — Мы должны уметь поражать их.

И снова, как и в первый раз, когда я был у Синицына на квартире, он заставил меня проникнуться к нему уважением за мудрость и дальновидность, за то, что в эту трудную минуту, когда над ним нависла угроза трибунала, не пал духом, работал и работал. Только за это я простил бы ему его грехи, если они у него и были, в чем я все больше сомневался.

Я достал бумаги Октавина, переданные мне Дусей, и расстелил листы перед Синицыным. Он впился в них глазами, пробежал до конца и схватил меня за плечи.

— Ты закончил?!

Я еле высвободился из его объятий.

— Не я, Октавин.

— Октавин? — Командир был поражен не менее, чем я. Он задумался и опустил голову.

В это время в дверь несмело постучали и вошел Парамонов, виноватый, раскаивающийся, отчего и вовсе показался мне маленьким и тщедушным. Синицын оторвал взгляд от бумаг и нахмурился.

— Что, за разрешением пришел выходной догулять? — строго спросил он. — Иди допивай свое пиво или что там у тебя осталось.

— Простите, товарищ полковник. — Парамонов остановился у самой двери, опустив голову. — Виноват… Уснуть не мог, вот…

— А думаешь, я спал без задних ног? Или вот он? — указал на меня полковник. — Или командир эскадрильи? Спроси у них. Но как ты мог в такой момент отгул себе устраивать? Ну скажи, есть у тебя после этого совесть?

Парамонов вдруг насупился и поднял голову. Лицо его стало решительным.

— Не надо мою совесть трогать, товарищ полковник, — глухо и требовательно попросил он. — Я всю ночь не спал, думал…

— О чем? О совести?

— И об этом тоже. Я пятнадцать лет служил. Недосыпал, с личным временем не считался. Вкалывал как проклятый. И что я выслужил?

— Выходит, недооценили твои заслуги?

— Я не об этом. Чины и награды меня не волнуют. И не подумайте, что я завидую вам. Нет. — Парамонов замолчал, видно взвешивая, стоит ли выкладывать все, что накипело у него на душе.

— Я слушаю, — напомнил Синицын, и Парамонов заговорил еще запальчивее:

— Да, я не завидую вам, вашей жизни. И вам самому, наверное, не раз приходила мысль, стоит ли терпеть такие лишения ради вот этой железки. — Он потрогал рукой свой значок техника первого класса. Синицын стиснул челюсти, но промолчал. Парамонов заметил это и поправился: — Может, и не приходила. Я тоже до сегодняшней ночи не задумывался над этим. Спешил получить первый класс, стать отличником, старался содержать самолет в образцовом состоянии. И когда требовалось, не спал по нескольку ночей подряд. И в последний раз — за два дня ввел самолет в строй. Вы пожали мне руку, командир эскадрильи, инженер. Слава мне! И вдруг — бац, нет ни самолета, ни летчика. И нет тех моих пятнадцати лет безупречной службы. Но это еще не самое страшное, я в лучшем положении, переживу. И вы переживете, вы — кремневый. А Октавин?.. Вот теперь и ответьте мне, что важнее человеку: слава, за которую приходится расплачиваться жизнью, или бесславная, но спокойная и красивая жизнь?

— И ты выбрал красивую? — не выдержал Синицын.

— Да, я выбрал красивую, — вызывающе ответил Парамонов. — Я решил уйти из армии. Не надо мне славы. Я буду после работы ходить в кино, по выходным ездить на рыбалку, по праздникам с друзьями собираться за столом. И никто не упрекнет меня.

— А если упрекнут? Потомки. За то, что ты не оставишь им ничего.

— Какая разница Октавину, что о нем будут говорить потомки?

— Вот как? — Синицын смотрел на Парамонова такими удивленными глазами, будто впервые увидел его. — Скажи, а где твой отец?

— Погиб. Под Курском.

— И тебе все равно, что о нем говорили бы?

Парамонов не выдержал взгляда командира, и голова его снова начала клониться.

— Ты пожалел, что не спал две ночи подряд, что в театре не бываешь, что с друзьями за рюмкой редко встречаешься, — теперь горячо говорил Синицын. — А ты спрашивал у матери, сколько ночей она не спала во время войны, сколько недоедала, сколько выплакала слез по погибшим родным и близким? Спроси, если сам забыл. — Полковник нервно стал шарить по столу, открыл ящик и достал оттуда несколько стандартных листов. — Легкой жизни, видите ли, ему захотелось. А я-то отстаивал его. На, пиши рапорт. — Он протянул технику чистый бланк. — Ходи по театрам, на рыбалку езди, спи спокойно. Мы будем охранять твой сон. И можешь не беспокоиться, если потребуется, жизни не пожалеем. Можешь считать как хочешь, во имя славы это или во имя жизни.

Синицын замолчал, все еще держа руку вытянутой. Парамонов, не принимая листка, затравленно взглянул исподлобья.

— Разрешите… — Он запнулся. — Я подумаю.

— Ступай думай. Только не ночью за рюмкой. — Синицын бросил бланки в ящик и что-то стал там искать. Парамонов, воспользовавшись паузой, неслышно выскользнул из кабинета.

— Видал? — кивнул ему вслед полковник. Он устало провел ладонью по лицу и тяжело опустился в кресло. — К сожалению, так думает не он один. Им слава, видите ли, ни к чему. Им подай красивую жизнь. А после них хоть потоп. — Полковник помолчал. — А ведь это страшно. Очень страшно. — Он развернул чертежи, смотрел на них, но думал совсем о другом.

Я сказал, что нельзя слова Парамонова принимать за чистую монету, что пессимизм его легко объясним — такое обвинение на него возвели, но Синицын покачал головой.

— Плохо, очень плохо, когда человек пасует перед первым серьезным испытанием, — сказал он. — Это не делает ни ему, ни нам, командирам, чести.

Вошел Мельников. Вид у старшего инспектора был хмурый и недовольный. Исподлобья глянул на схемы и на Синицына.

— Упрямый ты, — сказал он укоризненно. — Подождать не можешь? Вернем твои схемы и расчеты.

— Спасибо. — Синицын тоже нахмурился. — Я могу подождать. Только время не ждет. Американцы вон своих летчиков через Вьетнам спешат пропустить, боевой опыт им дать.

— Ты на американцев не гляди. У них разбился Джон, — значит, хреновый летчик он. А мы так не можем. Надо выяснить причину аварии, чтобы с другими не повторилось.

— Мои расчеты отношения к аварии не имеют.

— Как сказать, — многозначительно возразил Мельников. — Ну-ка, покажи свои ребусы. — Он подошел к столу и стал изучать схемы. — Мудреное что-то.

— А что в нашем деле не мудреное? — Синицын наблюдал за лицом Мельникова.

— Кажется, уразумел. По-моему, здорово… Но… чертовски сложный трюк. — И хотя Мельников говорил без эмоций, по блеску его глаз не трудно было понять, что он восхищен. — А как перегрузка, не великовата?

— В пределах допуска. — Синицын повеселел. — Да, дело не простое, с наскоку не возьмешь. Но для того мы и учимся. Кстати, это не мои расчеты.

— Его? — кивнул на меня Мельников.

— Нет. Старшего лейтенанта Октавина.

Мельников недоверчиво посмотрел на командира, потом на меня.

— Когда это он успел тебя обставить? — повернулся он к Синицыну.

— Накануне своего последнего полета.

— А не мог он проверить этот маневр на практике?

— Думаю, что нет, — ответил Синицын. — Октавину было не до экспериментов: погода сложная и полет загружен до предела.

— Ты всегда так загружаешь летчиков?

— Полеты не прогулка, и топливо дается не для того, чтобы без толку утюжить небо.

Наступила тягостная пауза.

— А как с тем полетным листом, выяснили, что за исправление?

— Выяснил. Да, это исправление. Только не со сто тринадцатого на сто пятнадцатое, а наоборот. Погода была безоблачная, и я заставил Октавина слетать по сто пятнадцатому в другой раз. Посмотрите, в папке есть еще один его полетный лист.

Мельников постоял в своей неуклюжей позе еще немного и, не сказав ничего, вышел. Какое у него сложилось мнение относительно новой улики, понять было невозможно.

Синицын проводил его вопросительным взглядом, о чем-то подумал и, махнув рукой, стал проверять расчеты Октавина.

В динамике зашуршало, и голос дежурного по штабу сказал, что подполковник Ганжа просит командира зайти к нему.

— Занят я, — резко ответил Синицын и отпустил кнопку микрофона. — Скоро вызывать станет. — Цифры еще быстрее побежали из-под его руки.

Заглянул, приоткрыв дверь, Дятлов и, убедившись, что командир на месте, вошел.

— Снова за расчетами? — невесело сказал замполит. — А я места себе не нахожу. — Он помолчал. — Не послушался меня. Лучше б вечер провели.

Синицын не отреагировал.

— Я Шадрина и Мсхиладзе в город отпустил, — как бы между прочим сказал Дятлов.

Синицын перестал писать и поднял голову. Глаза его недобро сверкнули.

— Опять за роль благодетеля?

— При чем тут благодетельство? Им надо было.

— А ты слышал, что я приказал всем заниматься в классах?

— Шадрин и Мсхиладзе знают теорию не хуже нас с вами, и ничего страшного не случится, если они один раз пропустят лекцию о подъемной силе самолета, о которой им твердят с первого дня, как они попали в авиацию.

— Позволь заметить тебе, дорогой мой заместитель, что пока полком командую я, и я никому не позволю отменять мои приказания, даже своим заместителям. Ясно?

— Ясно, товарищ полковник. Разрешите в таком случае задать один вопрос? — перешел Дятлов на официальный тон. — Вас не шокирует, что наш полк академией величают?

— Это мне импонирует, дорогой замполит, — усмехнулся Синицын. — В академиях учатся.

— Я ценю твою волю, твой талант, — Дятлов окончательно остыл, — твои разработки новых приемов борьбы с воздушными целями, несомненно, большой вклад в тактику…

— Я не институтка. Не распыляйся на комплименты, — прервал его Синицын.

— Это прелюдия. А теперь послушай главное. Ты вывел полк в отличные. Это хорошо. Добился, что почти все летчики первоклассные. Здорово. Мечтаешь, чтобы все стали мастерами боевого применения. Великолепно. И я за это. Но я против тех средств, которыми ты добиваешься цели. Современная техника, сам знаешь, насколько сложна, и не мне объяснять тебе, какого физического и морального напряжения требует каждый полет. Нужна разрядка. А ты передохнуть людям не даешь…

— Ага, значит, и ты устал? Может, и тебе, как Парамонову, захотелось по театрам ходить, на рыбалку ездить, за бутылкой с дружками сидеть?

— Не юродствуй. Речь идет о гибели человека.

— Ты считаешь, что Октавин не выдержал напряжения?

Дятлов опустил глаза. Значит, думает так. Еще одна версия.

— Он больше летал, чем мы с тобой? Или больше, чем другие? — спросил Синицын.

— Нельзя всех под одну гребенку…

— Нет, я в тебе не ошибся, комиссар, — грустно вздохнул Синицын. — Сейчас ты еще раз убедил меня, что я правильно ответил, когда спрашивали мое мнение о тебе: рано тебе командовать полком. Зелен ты еще, Иван Кузьмич. Очень зелен.

— Вот как? — Дятлов удивленно и недоверчиво посмотрел на командира. — А я и не знал, что меня хотят выдвинуть.

— Теперь знай. И догадываешься, почему я так ответил?

— Нет.

Синицын скрестил на груди руки и в задумчивости прошелся по кабинету.

— Помнишь моего старшего брата?

— Помню, — ответил Дятлов.

— Знаешь, почему он прикован к кровати?

— Он рассказывал.

— Рассказывал… — В голосе Синицына послышалась грусть. — Да не все так, как было. — Он помолчал. — Да, его сбили в бою. Но ни одного фашиста он не завалил. Его подстрелили, как желторотого птенца, в первом же воздушном бою. И знаешь почему? Потому, что командир у них был такой же добренький, как ты. Все на эстетику нажимал. Самодеятельностью летчиков развлекал вечерами. Пикники каждое воскресенье устраивал. А воевать как следует не учил. — Синицын остановился напротив замполита и дружелюбно глянул ему в глаза. — Это была та война, в боях доучивались. Сегодняшняя война, случись, такой роскоши нам не позволит. И я стараюсь делать все от меня зависящее, чтобы мои ведомые не погибли в первом бою… Ты прав, современная техника сложна, напряжение летчики испытывают в полетах большое. Но не упрощением полетных заданий, не уменьшением нагрузки можно сбавить напряжение без ущерба для боеготовности. Вот почему я заставляю летчиков сидеть в классах, на тренажерах, сосредоточиваю внимание на сложных видах боевой подготовки. И я убежден: тот, кто пройдет мою «академию», сумеет постоять за себя и в бою.

Дятлов слушал, низко опустив голову, и не пытался возражать. Да и что тут возразишь?

ВОЛОГУРОВ

Ветер заметно слабел, Вулкан сбросил свою косматую шапку, и на фоне посветлевших облаков, обагренных заходящим солнцем, он походил на великана в черной бурке, склонившего в трауре голову… Вулкан… Только он знает, сколько пролито слез у его подножия, где покоятся вечным сном дети неба! Завтра корабли выйдут на поиск в океан. Найдут они самолет или нет, но у подножия Вулкана поставят еще один памятник.

Тяжело, очень тяжело было у меня на душе. Мысль о том, что я причастен к гибели Октавина в той же мере, как и Синицын с Вологуровым, не давала мне покоя. Я должен, обязан был сказать, чтобы Октавина не пускали в полет, тем более что желание у меня такое было. Дважды судьбу не испытывают, это неписаный, но доказанный жизнью закон. У Октавина в тот день не ладилось с полетами, и неважно из-за чего, из-за перенапряжения или из-за нервного расстройства, хотя, откровенно, ни в одну из этих версий я не верил. Не укладывалось у меня в голове и то, что Синицын мог так низко пасть, использовать свое служебное положение в корыстных целях. Да и Дуся. Разве не послужила для нее уроком гибель Геннадия?..

Перед моим уходом из штаба к Синицыну снова заходил Мельников. О чем они говорили, я не знал, но, видимо, о чем-то очень важном — просидели вдвоем часа полтора, приказав дежурному по штабу никого в кабинет не пускать. А у Ганжи в то время сидел майор Вологуров и вышел от инспектора с таким выражением на лице, словно его посвятили в великую тайну. Потом Ганжа снова вызвал Парамонова, инженера полка, инженера эскадрильи и многих офицеров, прямо или косвенно причастных к последним, полетам. Побывали у него и Эмма Семеновна с Мусей. Вот и попробуй отыскать даже крупицу истины в такой каше.

Я стоял около нашего дома, поджидая Инну. Она позвонила, что выходит из больницы и лишь на минутку заскочит к Дусе. Может быть, принесет что-нибудь новое она? Инна умная и смекалистая, она отлично поняла, зачем я заходил утром к Дусе, хотя я и словом не обмолвился о своих подозрениях. Я пошел на явную авантюру, вынужден был пойти на это, чтобы вырвать признание любым путем. У меня были и другие вопросы к Дусе, но я чувствовал, что каждое мое слово будет для нее пыткой, и пощадил ее. Зато получил расчеты Алексея, и они-то еще больше запутали меня. Все версии рассыпались, как карточные домики от дуновения ветра, и я злился на себя, сознавая свою беспомощность.

На дорожке, ведущей из штаба, показался Дятлов. Я подождал его. Он подошел: лицо озабоченное, расстроенное, плечи опущены, и тужурка висит на них, как на сломанной вешалке.

— Синицына отстранили от должности, — не переводя дыхания, сказал он. — Ганжа, видно, перехлестнул. Командование приказали принять мне. Надо что-то предпринимать.

— А пытались объяснить?

— Пытался. Да какое там…

Мы все знали крутой нрав нашего начальства. Под горячую руку лучше не попадать, а Ганжа умел создать настроение.

— Идем к Мельникову, — предложил Дятлов. — Все же он наш бывший командир, знает Александра Ивановича. Пусть позвонит и все объяснит.

«Мельников, разумеется, позвонит, но начальства, судя по тому, что поручило вести расследование Ганже, а не старшему инспектору, видно, не особенно-то благоволит к нему и вряд ли станет менять решение», — подумал я.

— Надо узнать, о чем и как доложил Ганжа. У него в это время был Вологуров.

— Думаешь, Борис Борисович скажет? — усомнился Дятлов.

— Он друг Синицына.

Дятлов молча пошел за мной. На наш звонок дверь открыла Эмма Семеновна. Она была так удивлена, что стояла, загородив проход и не пропуская нас в комнату.

— Кто там? — донесся из глубины квартиры голос Вологурова.

— Мы с Иваном Кузьмичом, — отозвался я. — По важному делу.

Эмма Семеновна, кажется, опомнилась, пожала плечами, усмехнулась: «Если по важному…» — и пропустила нас.

Вологуров перед зеркалом завязывал галстук. На нем были чистая отутюженная сорочка и светлые штатские брюки, на Эмме Семеновне — бледно-голубое кимоно, поверх которого она подвязала передник. На кухне что-то шипело и шкворчало, и оттуда шел вкусный запах жареного. В комнате стол был застлан столовой скатертью. Вологуровы поджидали гостей, а вернее, гостя, и не трудно было догадаться, кто он.

— Видишь, мы кстати, — пошутил я, толкнув в бок смутившегося замполита.

Вологуров смотрел на нас через плечо и не знал, что сказать.

— Этот чертов галстук, — наконец нашелся он и снял его со своей длинной шеи. — Разучился завязывать, узел какой-то косой получается.

Пришла в себя и Эмма Семеновна.

— Проходите в комнату, — с улыбкой предложила она. Но глаза были такие холодные, что я пожалел о своем намерении.

— Мы на минутку, — успокоил я ее. — К Борису Борисовичу.

— А-а, — многозначительно протянула она, поняв мои слова как намек удалиться. — Не буду вам мешать. — И она скрылась за кухонной дверью.

— Синицына отстранили от должности, — сказал я Вологурову, нервно вертевшему в руках галстук. Однако новость не произвела впечатления на майора, он даже не повернул головы и сделал вид, что полностью занят проблемой завязывания узла. — Вы знали об этом? — Я не удержался от резкости.

— Откуда? — пожал плечами Вологуров. — Хотя этого следовало ожидать.

Дятлов заморгал недоуменно и вопросительно глянул на меня, желая убедиться, не обманул ли его слух. Вологуров опередил меня.

— Как-никак Ганжа представитель вышестоящего штаба, и ему поручили расследование, — пояснил он свою мысль. — А Александр Иванович… и с начальством начал тем же тоном разговаривать. Вот и…

Значит, я не ошибся. Ганжа при Вологурове докладывал в штаб. Синицын, видно, не стал выслушивать незаслуженных обвинений и от начальства, наговорил резкостей. Это на него похоже. Но Вологуров-то, Вологуров! Так быстро изменить свою позицию. Притом Синицын не просто командир, он друг ему… Может быть, я чего-то не понимаю?

— Надо выручать командира, — сказал я. — Идемте в штаб, там Мельников. Посоветуемся, может, позвоним командующему.

Вологуров медлил с ответом. Из кухни вышла Эмма Семеновна. Наверняка она слышала наш разговор и поспешила мужу на выручку.

— Александра Ивановича от должности отстранили, — сообщил ей новость Борис Борисович, все так же не поворачивая головы от зеркала.

— Еще бы! — воскликнула Эмма Семеновна, и мне показалось, что в ее голосе зазвучало злорадство. — За это не только отстранять, судить надо!

— За что? — сурово спросил Дятлов.

— А вы не знаете? — усмехнулась Эмма Семеновна, поправляя свои обесцвеченные, коротко подстриженные волосы. — Или вы считаете, что если его орденом наградили, так ему все позволено?

— Зачем вы так, Эмма Семеновна? — укоризненно покачал головой Дятлов. — Разве Александр Иванович в чем-то виноват?

— А кто виноват? Борис Борисович? — распалялась Эмма Семеновна. — В том, что за других как вол тянул? А теперь, видите ли, Октавин — подчиненный майора Вологурова. Значит, он виноват?

Вот оно что! Эмма Семеновна, а скорее, сам Вологуров боится, как бы вину за происшествие не свалили на одного командира эскадрильи.

— Мы все в какой-то мере виноваты, — сказал я. — Что ж, теперь всех судить…

— Вот-вот, — подхватила Эмма Семеновна, — берите все на себя, а Александр Иванович пусть продолжает с чужими женами развлекаться.

— И вы поверили этой сплетне? — попытался урезонить Эмму Семеновну Дятлов.

— Сплетня?! Да я сама видела, как они поехали в тот день в город. Рядком сидели, как муж с женой. А раньше? То по грибки, то по ягоду… то еще кое за чем. Ишь, нашел помощницу. Жена-то больная…

— Не ожидал я этого от вас. — Дятлов понял, что спорить бесполезно.

— А чего вы-то за него горой стоите? — с новым жаром набросилась на замполита Эмма Семеновна. — Он здорово о вас заботится? Ты рассказал ему, Борис, что Александр Иванович ответил, когда хотели назначить его командиром полка?

Вологуров пожал плечами:

— Как-то повода не было. — Он все еще стоял лицом к зеркалу, но внимательно наблюдал за нами по отражению.

— Быть большим командиром не каждому дано, Эмма Семеновна, — проникновенно и убедительно заговорил Дятлов. — И Александр Иванович нрав. Рано мне еще. И я не собираюсь принимать полк. Даже временно. Так пойдемте, Борис Борисович? — повернулся он к Вологурову.

Комэск снова пожал плечами и долго смотрел на часы.

— Рабочий день уже кончился, — невнятно пробормотал он.

— Мельников и Синицын еще в штабе, — повторил Дятлов.

— А к чему спешка? — Вологуров обрадовался новому доводу. — Утро вечера мудренее, как говорят умные люди. Вот и подождем до утра. Завтра в спокойной обстановке обо всем и поговорим.

— Идемте, Иван Кузьмич, — взял я Дятлова за руку. — В такой дружеской услуге наш командир не нуждается.

Едва мы вошли в штаб, дежурный сообщил нам, что пограничники нашли сбитый шар-шпион. Такое известие мне было особенно приятно — в этом деле есть и моя заслуга. Откровенно говоря, когда Вологуров доложил, что «вроде бы сбил», я усомнился в достоверности только из-за его личной неуверенности, а другого повода, к сожалению, у меня не имелось. Потом я отогнал эту мысль, посчитав, что мною руководит неприязнь к командиру эскадрильи. И правильно сделал. Как человек, Вологуров не на высоте, в этом мы только что убедились, но летные и организаторские достоинства у него не отнимешь.

— Где командир? — спросил у дежурного Дятлов.

— У себя.

Дятлов направился в кабинет Синицына, а я решил навестить своего сочинского «приятеля».

Ганжа, как и следовало ожидать, сидел за столом перед кипой бумаг и что-то писал. Лицо у него на этот раз было озабоченное, и кажется, мой визит пришелся ему не по душе. Но я сделал вид, что не заметил этого, прошел к столу и сел напротив, не ожидая приглашения. Я еще не знал, о чем буду с ним говорить, но был уже накален и искал повода выпалить распиравший мою грудь заряд негодования, высказать в глаза все, что накопилось у меня на душе.

Ганжа, то ли заметил мое воинственное настроение, то ли у него родился вдруг какой-то план, бросил писать и, глубоко вздохнув, сказал грустно, словно желая меня разжалобить:

— Докладную вот готовлю. Погода пошла на улучшение, завтра надо ждать прилета начальства, а шеф на дыбы встал, решил свое старшинство показать, ни с одним моим доводом не соглашается. Правда, его не трудно понять: Синицын — бывший его подчиненный, он его тянул.

Я хотел было возразить, но дверь отворилась и вошел Мельников, чуть прихрамывая, но не в расслабленной болезнью позе, а расправив плечи, словно шел в бой.

— Ты подумал, какой сюрприз может преподнести нам «дельфин»? — резко спросил он, пронзая Ганжу холодными как сталь глазами и не обращая на меня внимания. — Отстранить в такой момент командира! Лучшего командира!

— Начальству виднее. И потом, незаменимых людей нет, Николай Андреевич, — спокойно, но твердо возразил Ганжа. — Вам жаль Синицына, а мне Октавина.

— Жалость тут ни при чем. Это я когда-то жалел своих летчиков, оберегал от трудностей, пока они с нарушителем не встретились и не оказались из-за этого воронами…

«Да, нарушитель преподнес нам суровый урок, — подумал я, — и хорошо, что Мельников сделал правильные выводы. Признать свои ошибки не каждый способен. Это под силу только мудрым, волевым и честным людям». Я проникся к полковнику уважением.

— Не будем ворошить прошлое, — сказал Ганжа. — Настоящее не менее сложно, и мы должны смотреть беспристрастно, отбросив эмоции.

— Знаешь, что самое страшное в нашем деле? — Мельников глянул на своего помощника уничтожающим взглядом, но у Ганжи не дрогнул ни один мускул. — Предубеждение. Не трудно обвинить человека, трудно потом вернуть ему веру в справедливость.

— А вы не задумывались над таким вопросом, почему люди нарушают летные законы? — Выпуклые глаза Ганжи чуть прищурились. И он ответил сам: — Потому, что слишком много у нас сердобольных начальников, таких, как вы, всепрощающих. А за такое судить надо!

— Судить, говоришь? — Мельников опустил голову и прошел к своему креслу. — Было время, судили. — Он сел, о чем-то задумавшись. — В сорок первом мой товарищ предложил посадить в штурмовик стрелка и сконструировал для него кабину. Но при испытании самолет потерпел аварию. Летчика отдали под суд…

— Вы опять берете прошлое. А я приведу вам более свежий пример, — возразил Ганжа. — Перед моим отъездом из Группы войск в нашей части случилось такое: у одного летчика в полете заклинило управление. Ему приказали катапультироваться. А парашют не раскрылся. При расследовании выяснилось, что техник самолета забыл в кабине инструмент, он и заклинил управление. И забыл выдернуть предохранительную чеку парашюта. Вот и считайте, кто дороже заплатил.

— Позже, примерно через год, — продолжал Мельников, не придав значения рассказу Ганжи, будто и не слышал его, — кабину стрелка на штурмовике все-таки установили. И потери уменьшились втрое. Так-то…

— Синицын, может быть, и талантлив, — согласился Ганжа, — я не спорю. Но талант — не причина для оправдания преступления. Перед законом все равны.

— Ты уже занес Синицына в разряд преступников?

— Всякое нарушение законности, приведшее к гибели человека, есть преступление.

— У тебя есть неопровержимые доказательства?

— Да, есть. Я даже сбрасываю со счетов моральную сторону вопроса, к которой причастен полковник Синицын, — это не наша компетенция. Перенапряжение — вот его главный бич. За полтора года он решил научить молодых летчиков летать в сложных метеоусловиях.

— И научил с первой атаки поражать цели, — вставил Мельников.

— Мы говорим о разных вещах, Николай Андреевич. — Тон Ганжи стал примирительным. — Нам приказали установить не степень боеготовности полка, а причину происшествия. Надо смотреть правде в глаза: полковник Синицын хороший летчик, методист. Но кто приказывал ему взять самолет с консервации и сократить сроки подготовки к полетам почти вдвое? Кто велел усложнять полетные задания и заниматься всякими экспериментами? А на этот счет есть строгие указания — от инструкций и наставлений ни на шаг.

— Ни на шаг, — досадливо вздохнул Мельников. — А как же с тактикой? Кто ее будет двигать вперед?

— Это не Синицына забота. Для того академии существуют.

— Значит, академии и академики. А мы, практики, должны слепо следовать их указаниям. И кого мы будем готовить? Истребителей или роботов?

— Летные законы кровью писаны, и кто их нарушает — кровью расплачивается. — Ганжа хорошо усвоил фразу, которую без устали твердит каждый обучающий. — А погибнуть летчик имеет право только в бою. — Это уже было его собственное изречение.

— Нет, не имеет права погибнуть! — Мельников резко поднялся с кресла, забыв про свой радикулит, и заходил по кабинету. — Он должен победить! А для этого его надо учить. Сегодня. Завтра будет поздно. — Мельников остановился напротив Ганжи. — Кстати, знаешь, что обнаружили в контейнере шара-шпиона?

— Догадываюсь.

— Более тысячи метров фотопленки. Заснято все побережье по пути следования шара. А радиоаппаратура шара синхронно засекала наши радары и частоту их работы и передавала на свой самолет. Вот он и ныне курсирует вдоль границы, чуть сюда не рвется. Наши не стали отключать радиомаяк шара, и летчики кружат невдалеке. Вероятно, шар должен был где-то тут приводниться, а Вологуров приземлил его. — Мельников помолчал. — Вот тебе и интенсификация…

Дверь внезапно резко распахнулась, и в кабинет без стука и разрешения ворвался Парамонов с горящими, возбужденными глазами. Я вспомнил его откровения у командира и невольно забеспокоился: какой еще он выкинет номер?

— Товарищ полковник, явился с повинной! — выпалил он. — Во всем виноват я. Да, я не заменил на самолете фильтр, забыл.

Он смотрел в глаза Мельникову, но не подавленно, как в первый раз, а скорее облегченно. Старший инспектор смотрел на техника недоуменно, а глаза у Ганжи стали круглыми, как у судака, заглотившего крючок.

— Ты… вы не заменили фильтр? — Голос подполковника осип от неожиданности.

— Так точно! — Парамонов отвечал не как преступник, а как человек, гордый тем, что сам признался в совершенном проступке.

— Да он опять пьян?! — осенило Ганжу, и он шагнул к технику с напрягшимися лицом и мускулами.

— Никак нет! — Парамонов не дрогнул. — Я не пьян. — И когда Ганжа приблизился, дыхнул на него. Видимо, техник говорил правду. Напряжение с лица инспектора сошло.

— А как же тот фильтр, что на складе? — грозно спросил подполковник.

— Тот? — Парамонов опустил глаза. — Как вы и думали, я смазал и отнес.

Ганжа досадливо ударил кулаком в ладонь и, круто повернувшись, пошел к сейфу.

— Когда ты это сделал? — спросил Мельников. Я глянул на полковника и понял, что он не верит Парамонову. Техник опустил голову и почти прошептал:

— Когда проводил самолет.

И я все понял. Нет, не мог Парамонов уйти на склад, когда выпустил самолет в полет: на это потребовалось бы минимум полчаса, а он не настолько легкомысленный человек, чтобы не понимать ситуации и не оценить метеоусловия — самолет мог вернуться в любую минуту. К тому же я знал, что, когда самолет упал, Парамонов находился на стоянке. Значит, он просто решил выручить командира, взять на себя чужую вину. Видно, и до него дошли слухи, что Синицын отстранен.

Ганжа достал из сейфа какой-то лист и пробежал его глазами.

— А показания кладовщика? Тоже ложь? — Он швырнул лист на стол. Парамонов не поднимал головы. Ганжа долго смотрел на него, потом рванулся к нему и схватил за плечи: — Синицын уговорил взять на себя вину?

— Никто меня не уговаривал, — резко отстранился Парамонов. — Я говорю, как было на самом деле.

— А вы понимаете, чем это может кончиться для вас?

— Понимаю.

Ганжа помолчал.

— Надеетесь, что командир вас выручит?

— Командир тут ни при чем.

Мельников подошел к Парамонову и заслонил его от Ганжи.

— Вот что, — сказал он тихо и сочувственно, — твое самопожертвование тут не нужно. Не запутывай того, что и без тебя запутано. А командир и без твоей помощи обойдется. Иди.

Парамонов помедлил и, не поднимая головы, направился к выходу.

— Что вы теперь скажете, Николай Андреевич? — спросил Ганжа.

— Только и скажу, что Синицына в полку любят.

— Любят, — усмехнулся Ганжа. — Еще один маневр. Отвлекающий… Между прочим, это очень хорошо. Теперь мы окончательно убедились, что Парамонов ни при чем. Можно и черту подводить. — Ганжа пристально смотрел на Мельникова, ожидая, видимо, вопроса, но полковник молчал, глядя себе под ноги и о чем-то думая, и тогда Ганжа продолжил: — Итак, фильтр отпадает. Исправление в полетном листе, а значит, и недоученность — тоже. Остается одно. — Он снова выждал и снова не дождался ни вопроса, ни возражения. Однако от него не ускользнуло, как посуровело лицо Мельникова. — Не надо хмуриться, Николай Андреевич, — мягко сказал он. — Давайте рассуждать логически. Скажите, как бы вы чувствовали себя, если бы узнали, что ваша жена уехала с другим в ресторан?

— У меня нет повода не доверять жене, — отрезал Мельников.

— Но у Октавина, мы-то знаем, повод был.

Мельников повернулся и, не поднимая головы, медленно пошел из кабинета.

— Вот и попробуй с таким сварить кашу, — сказал Ганжа, когда за полковником закрылась дверь и мы остались вдвоем.

— Он хорошо знает Синицына, — возразил я.

— Все мы психологи… Я тоже знал свою Варюху, пока она мне рога не наставила.

— И вы после этого никому не верите?

— Я имею на то моральное право. Но не думай, что я злоупотребляю им. Я руководствуюсь фактами.

— Какими?

— Брось! Ты не хуже меня знаешь Синицына. Он преуспевал во всем и считал, что ему все дозволено. — Ганжа вдруг впился в меня своими выпуклыми глазами: — А у тебя что, есть аргументы в его пользу?

— Полковник Синицын — честный человек, — твердо сказал я.

Ганжа скептически скривил лицо!

— Блажен, кто верует! — И он взглянул на часы. — Утро вечера мудренее. Завтра разберемся. — Он стал складывать в папку бумаги. Я понял, куда он торопится, и не стал ему мешать.

НАДЛОМ

Полк строил Дятлов. Вечером он звонил в штаб, но, как я и предполагал, вверху не стали отменять своего приказа, сказали, что прилетят сюда и во всем разберутся. Синицын находится в штабе, и те, кто еще не знает о его отстранении, ничего особенного в подмене командира не усматривают — Дятлову и раньше приходилось замещать Синицына. А происшествие, понимал каждый, принесло полковнику новые заботы.

Раньше, несмотря на высокую требовательность Синицына к строю, в рядах все же иногда раздавались то реплики, то шушуканье, теперь же строй словно замер. На лицах летчиков и техников залегла печать траура. Построились молча и разошлись по классам без слов. А я, все еще пользуясь положением отпускника (приказ о том, чтоб я приступил к исполнению служебных обязанностей, все еще не подписан — не до меня), направился к Ганже. Теперь я знал кое-что такое, чего не знал еще инспектор. Инна догадалась, что меня интересует, и расспросила Дусю обо всем, что имело отношение к версии Ганжи. Но я решил до поры до времени карт не раскрывать: Ганжа не из тех людей, которые легко меняют свою точку зрения. Его версию можно опровергнуть лишь фактами, а их следует еще раздобыть. Я могу это сделать и представлю такие доказательства, которые ошеломят инспектора и не позволят ему сманеврировать.

То, что я узнал, отводило от Синицына главное подозрение, однако оставалась еще интенсификация. Командир наш действительно всеми силами нажимал на сложные виды боевой подготовки, тут факты налицо. И если Ганжа узнает, что не прав, он быстро сориентируется и станет обвинять Синицына в том, что тот выпустил в такую плохую погоду молодого пилота без достаточной закалки и натренированности. А силу воли Октавина к делу не подошьешь. Поэтому торопиться мне со своими сведениями никак нельзя. Выдержка и еще раз выдержка. Надо помочь нашему командиру. Он все делал для нас, и на сложные виды боевой подготовки нажимал не ради славы, а во имя боеготовности, ради нашего летного мастерства. Такое нынче время, плестись в хвосте никак нельзя.

У меня из головы не выходил его рассказ о брате, сбитом в первом воздушном бою и навеки прикованном к постели. Это наглядный урок, и Синицын помнит о нем и думает больше, чем другие, острее чувствует боль ран, нанесенных прошлой войной. А современная война будет, несомненно, еще сложнее и ожесточеннее, тут Синицын абсолютно прав. Прав он оказался и в оценке вертолетов: недооценил Ганжа «летающие кенгуру». Не такая это безобидная винтокрылая машина, как кажется на первый взгляд, и не так просто сбить ее с земли: она бронирована, сверху превосходно видно все — и цель, и откуда ведется полней огонь, — можно легко и быстро сманеврировать. А попробуй маневрировать на землю с пушкой или даже с пулеметом!

К Ганже я шел без особых намерений, просто хотелось взглянуть ему в глаза: не передумал ли он, не изменил ли своего решения после того, как мы побывали у Вологурова — комэск несомненно поставил его об этом в известность. Да, Вологуров просто поразил меня. Не зря говорят, о человеке можно безошибочно судить только смотря по тому, каким он был, когда на весах судьбы лежала его жизнь или честь. Жизни Вологурова, правда, ничто не угрожало, а вот назначению в инспекторы — да. И он поступился своей честью и совестью. Не только бросил командира в трудную минуту, а даже утаил правду, которая могла ему помочь. Инна мне рассказала, что накануне того злосчастного полета Дуся при Вологурове просила Синицына поехать с ней в город, и комэск знал зачем, но умолчал. Умолчал лишь потому, что отлично понимал: если версия самоубийства будет развенчана или даже окажется под сомнением, как замена фильтра, тогда останется лишь одна — перенапряжение или недоученность, а за это спросят и с него, и тогда инспекторской должности ему не видать как своих ушей. Вот почему так легко он отрекся от Парамонова, не дрогнувшей рукой поставил крест на дружбе с Синицыным.

Версия самоубийства из-за ревности более запутанна — о Дусе в гарнизоне шли всякие пересуды, — и тут он почти ничем не рисковал. Однако действовал он тонко и осторожно. Поначалу я не обратил внимания на то, откуда Ганжа узнал Дусину биографию и о ее поездке в ресторан, не придал значения и тому, как оказались Муся и Эмма Семеновна в качестве свидетелей. Теперь я знал это.

Раньше я был убежден, что Эмма Семеновна крутит своим мужем как хочет, что он послушный и безропотный, и это считал главной причиной своего нерасположения к комэску — такие мужчины мне не по душе; и лишь вчера вечером зеркало в квартире Вологурова отразило и показало мне истинное лицо моего командира эскадрильи. «Александра Ивановича отстранили от должности», — сказал он жене, когда Эмма Семеновна вышла к нам из кухни. Он знал, как она воспримет это и что станет говорить. Он ее устами посвящал нас в позиции старшего начальства, решив запугать. «А кто виноват? Борис Борисович? В том, что за других как вол тянул?» Этим вопросом Эмма Семеновна прояснила многое. Нет, не сама она пошла к Ганже, не жажда справедливости толкнула ее на это. Ее послал муж… А Ганжа только греб факты.

Интересно, что предпринял бы дражайший Борис Борисович, если б узнал, что замысел его раскрыт? И как поведет себя Ганжа, когда прилетит начальство и я докажу, что его версия — фикция?

У двери кабинета я остановился и перевел дыхание. Сердце учащенно билось, нервы были наэлектризованы, и я боялся, как бы не разрядиться преждевременно, если Ганжа заденет за живое. Надо выдержать, подождать еще немного.

Ганжа сидел в своей обычной позе, над бумагами, придерживая левой рукой раскрытую папку, правая лежала на исписанном листе, нацелившись карандашом в незаконченную строку.

— А-а, это ты, — оторвался он от своего занятия и протянул мне руку. — Что нового принес? — Настроение у него было хорошее, видно, чувствовал свою уверенность и рассчитывал, что начальство останется им довольно.

— Новое все у вас. Вон как папка разбухла от вещественных доказательств.

— Кое-что есть, — согласился Ганжа. — Только твой бывший шеф кочевряжится, все чего-то ему недостает. Вот-вот прилетят наши, а он в бумагах ковыряется, как жук в навозе. Приходится одному возиться — докладную готовить.

— Одному и слава достанется.

Ганжа уловил насмешку.

— Слава… Это ты прославился, когда нарушителя рубанул. А я приказ выполняю, во всяком дерьме ковыряюсь. — Он расстегнул тужурку и вытер платком шею.

— Капитан Вегин, зайдите к подполковнику Дятлову, — раздался голос в динамике.

— Начальство требует, — усмехнулся Ганжа. — Освободишься, заходи, потолкуем.

К Дятлову я намеревался зайти попозже, когда он покончит со срочными делами, накопившимися за ночь, чтоб отпроситься в город за «вещественными» доказательствами и представить их прямо к прилету начальства. Но план мой рухнул: подполковник Дятлов посылал меня к пограничникам за фотопленками, снятыми с шара-шпиона. А это часа три в один конец, дай бог вернуться к вечеру. Я стал было объяснять Дятлову, что нужен буду здесь, но он и слушать не стал.

— Успеешь. Если б погода позволяла, мы послали бы вертолет.

Через десять минут я был в пути. Газик мчался по неширокой асфальтированной дороге, вдоль которой тянулись тополя вперемежку с черной даурской березой; а там, где шоссе огибало сопки, к нему вплотную подступал густой колючий кустарник, переплетенный какими-то вьюн-травами. Ветер все еще бесновался и гнал по небу рваные облака, отчего все вокруг казалось печальным и серым. Под стать состоянию природы хмуро было и у меня на душе.

Шофер, молоденький белокурый солдат, гнал машину, не переключая с четвертой скорости даже на крутых поворотах, благо дорога была пустынна. Мне нравилась быстрая езда, и я смотрел вперед, погрузившись в размышления.

Из рассказа Инны я узнал, что накануне полетов после обеда Дусе нежданно-негаданно позвонил Винницкий, Теперь он служил где-то на Севере и по пути в отпуск завернул в Нижнереченск, чтобы забрать Дусю: оказывается, он понял (наконец-то!), что любит ее и не может без нее жить. Хозяйка, где он раньше снимал комнату, сообщила ему о Дусином замужестве, однако Винницкого это не остановило: он был уверен, что и Дуся любит его по-прежнему, и позвонил ей. Дуся от встречи отказалась, тогда он пригрозил, что приедет в гарнизон и явится к ней на квартиру. Одно его появление вызвало бы кривотолки и сплетни. Дуся понимала это и знала — ей припомнят все. И пошла посоветоваться к Наталье Гордеевне. Синицын как раз собирался по делам в город и забрал ее с собой, чтобы она объяснилась с Винницким и раз и навсегда положила конец прошлому.

Разговор Винницкого с Дусей велся по телефону через наш гарнизонный коммутатор, где как раз дежурила Муся. Она все слышала, но не все поняла, а когда увидела машину Синицына и в ней Дусю, заключила, что это полковник так требовательно настаивал на встрече. Все это стало известно Ганже, потому он о такой уверенностью и держался своей версии.

Октавину, находившемуся на службе, Дуся ничего, разумеется, не сказала, и не собиралась говорить: он никогда не расспрашивал о ее прошлом, видно, кое-что знал и не желал причинять ей неприятное; тем более не хотела причинять неприятность ему она. Муся не удержалась от соблазна раскрыть тайну, разыскала Октавина по телефону и сообщила все, что слышала, и даже посоветовала, как и где найти жену, если желает посмотреть, чем она занимается в его отсутствие.

Октавин жену разыскивать не стал, он был из тех мужчин, которые умеют сдерживать чувства и эмоции, однако когда Дуся вернулась вечером из города, то сразу заметила его подавленное настроение. И она все ему рассказала.

— Не то плохо, что ты поехала на эту встречу, а что не предупредила меня и дала повод для новых сплетен, — хмуро заключил Октавин.

Ужинали они молча.

Синицын просил Дусю вечером прийти к ним домой, чтоб завершить работу над чертежом, она хотела отложить это на другой день, но Алексей настоял, чтоб она пошла.

— Мне тоже нужно поработать, — сказал он. — И один я лучше сосредоточусь.

Вернулась Дуся в третьем часу ночи, так и не закончив дела — работа у нее не клеилась, зато муж встретил ее сияющий и сообщил, что он добился успеха. Они с полчаса еще поговорили и легли спать, забыв о размолвке. Однако утром Алексей ушел на полеты, впервые не поцеловав жену, и это расстроило Дусю. Она о нетерпением ожидала окончания полетов и не находила себе места. Раньше времени пришла к Синицыным на торжество, чтобы хоть немного развеяться.

Ее предчувствие беды, резкая перемена настроения Октавина, его творческий всплеск и «кренделя» на посадке были для меня трудными загадками, которым я не мог найти объяснения. Но именно здесь где-то была собака зарыта, так подсказывала интуиция, и потому я снова и снова ворошил в памяти эту историю, надеясь отыскать ключик к тайне.

Несмотря на быструю езду и на не очень затянувшиеся формальности при передаче мне шпионских фотопленок, заключенных в два небольших контейнера, Вулкан мы увидели уже в вечерних сумерках. Здесь дорога расходилась: основная вела в Нижнереченск, а проселочная сворачивала к нам, в Вулканск. Шторм все еще не угомонился, прилета начальства ожидать не следовало, и я приказал шоферу ехать в город.

Замысел мой, возникший еще накануне, когда Инна рассказала о Винницком, заключался в том, чтобы доставить этого донжуана в наш гарнизон перед самым прилетом начальства и представить его «пред грозные очи» инспектора как свидетеля защиты. Это будет мой сюрприз Ганже. Посмотрим, за какую версию он начнет цепляться после такого сногсшибательного факта. Не вздумал бы только Синицын показать ему расчеты Октавина, ведь это явится новой уликой против него: Ганжа станет непременно нажимать на то, что Октавин проверял этот маневр на практике. А может, действительно так?.. Нет. Старший лейтенант Октавин был не из тех летчиков, кто самовольничал, не зря же он хотел отдать расчеты Синицыну.

В Нижнереченске на одной из узких улочек мы отыскали дом, в котором когда-то снимал комнату Винницкий. Я предполагал, что он остановился здесь. Но хозяйка, худенькая седая старушка, сказала, что «Игорек» только навестил ее, подарочек привез, а живет в гостинице с приятелем.

Мы поехали в «Север», лучшую гостиницу в этом городе: Винницкий любил показать себя, с одной стороны, интеллектуалом, а с другой — приверженцем старых гусарских обычаев, любил пустить пыль в глаза.

Вот и гостиница, высокое, с большими окнами, залитыми светом, здание. Мы с Юркой тоже не раз снимали здесь номера, чтобы переночевать, и у меня в груди приятно защемило. Трудные были годы, но прекрасные: знакомство с Инной, встречи, любовь… Сейчас все вошло в привычную колею и чувства приглушены. А тогда… Это были лучшие годы моей жизни.

Администратор, сердитая полная женщина, полистала журнал проживающих в гостинице и, захлопнув его, сообщила, что Винницкий выбыл из гостиницы утром.

Я постоял с минуту, раздумывая, как быть, и решил заглянуть в ресторан: не может быть, чтобы Винницкий уехал так скоро, не добившись успеха у одной и не утешившись с другой; здесь у него были и другие знакомые женщины, незамужние, и он мог перебраться к одной из них, а время коротать в ресторане.

Народу в зале немного, почти все столики пусты, и мой взгляд сразу уперся в человека в военной форме. Но он один, и, конечно, не Винницкий: приземистый, полный, с толстой короткой шеей и большой квадратной головой, склоненной к столу. Он сидел ко мне спиной, но я сразу узнал его: Ганжа! Как он оказался здесь? Что заставило его в столь ответственный момент покинуть гарнизон, где к нему стекались все улики?

И я догадался что: осечка!

Перед Ганжой стояла наполовину опорожненная бутылка сухого вина, закуска, но он не ел, сидел, подперев голову рукой, и курил, курил.

— Кого я вижу! — воскликнул я, заставив Ганжу выйти из задумчивости и поднять голову. — Железного инспектора, сурового стража летных законов. А как же с завтрашними полетами? Я отличную погоду предсказываю.

Ганжа посмотрел на меня устало и равнодушно. Лицо у него было осунувшееся, глаза тусклые, и весь он был какой-то придавленный, надломленный. Значит, что-то произошло.

— А, это ты, — сказал он таким тоном, словно меня он только и поджидал. — Садись, кудесник, — кивнул он на стул рядом.

Я сел. Ганжа взял бутылку и налил мне вина.

— Погоду ты предсказал, а вот предскажи, что с Октавиным произошло?

— Это по вашей части.

— Хоть на кофейной гуще погадай. — Ганжа взглядом указал на рюмку и допил из своей.

— Вот завтра выйдут корабли в океан, и тогда прояснится. — Я специально подзадоривал инспектора, чтобы выведать у него, что случилось в гарнизоне, пока я отсутствовал.

— «Прояснится»! — криво усмехнулся Ганжа. — Наивные младенцы! Океан не то что люди, умеет хранить тайны.

«Это верно», — подумал я, но сказал другое:

— А вы знали, какой ресторан выбрать.

— Знал, — кивнул Ганжа и снова усмехнулся. — В точку попал.

— И опоздали.

Ганжа глянул мне в глаза и, убедившись, что я знаю, зачем он приехал сюда, кивнул:

— Опоздал.

— Теперь убедились?

— Убедился… И все равно…

— И все равно не верите?

— Смерть без причины не бывает.

Я не ошибался: Ганжа не из тех, кто легко отказывается от своих убеждений.

— Это верно, — сказал я. — Мой дедушка, когда занедужил, на соленый огурец грешил. Потом, после вскрытия, оказалось, не ошибся: желудок у него был как папиросная бумага.

— Отсюда мораль?

— Огурец — вредный продукт.

— Философ, — грустно ухмыльнулся Ганжа. — Мудрствуешь? Раньше меня узнал и молчал?.. Или позже?

— Смотря что.

— Опять мудришь? Раз уж мне все рассказала сама Октавина, то твоей жене и подавно.

Вот оно что! Значит, Дуся была у Ганжи. Узнала, наверное, что Синицын отстранен, и пошла.

— А скажи, — Ганжа впился в меня своими глазами, — за что вы все Синицына любите?

— А вы, вынося приговор, не поняли, что это за человек?

— Я не судья, чтобы выносить приговоры. Мне приказали установить причину происшествия, а разбираться в человеческих достоинствах и недостатках — для этого у вас замполит есть.

— Чтобы объяснить поступок человека, надо понять его характер и душевное состояние, учит нас Дятлов.

— Гениальное изречение. Вот ты и объясни мне, что за человек Синицын. Только не словоблудием: строгий, но справедливый, требовательный, но заботливый. Это я уже слышал. Фактами докажи, фактами.

— Значит, фактами… То, что Парамонов решил взять на себя вину, факт?

— Факт. Но почему он пошел на это?

— Потому что Синицын из него человека сделал… А Дусю привез к себе больную, не факт?

— Факт.

— А разработка нового варианта атаки? — Я сделал паузу, но Ганжа не среагировал на вопрос, значит, о расчетах Октавина он еще не узнал. И я продолжал: — Нашего командира и враги уважают. И боятся. Думаете, почему разведчик шарит вдоль побережья, а сунуться сюда не решается? А было время, совался. И уходил безнаказанно. Синицын отучил. Вот вам и факты.

Ганжа молчал. Потом уставился на меня:

— А Октавин? Кто виноват? Кто?

РАЗВЯЗКА

Утром, не дожидаясь построения, я пошел в штаб, в кабинет к инспекторам. Меня волновал Ганжа: какие планы созрели у него за ночь? что доложит инспектор? Вчера, пока мы ехали в Вулканск из Нижнереченска, всю дорогу Ганжа изливал мне душу.

— Знаешь, что сказала мне жена Октавина? — говорил он, и голос его был жалостливым, чуть ли не слезливым. — Что я сам вынудил Варюху бежать с другим. Своей мнительностью, подозрениями… И она права…

Я верил в раскаяние Ганжи, и мне искренне было его жаль. Вот ведь как сложен человек: то доверчив и откровенен, то подозрителен и скрытен, то упрям и непримирим, то беспомощен и жалок. И дело, оказывается, не в характере, а в сложившихся обстоятельствах, в моральном состоянии человека. Варя, видно, здорово потрепала Ганже нервы, и он стал ревновать ее к каждому, а ее бегство с другим породило в нем недоверие и злость ко всему женскому роду, потому он и был непоколебим, подозревая Синицына в связи с Дусей.

Что он скажет сегодня?

Ганжа выглядел по сравнению со вчерашним просто хорошо: чисто выбрит, без мешков под глазами, однако во взгляде его была все та же пустота и отрешенность. Он поздоровался со мной и устало провел по лбу.

— Голова болит? — посочувствовал я.

— Что голова, — вздохнул инспектор. — Как видишь, на месте. А вот душа… Плохо, брат, когда там пусто.

И снова разговор наш прервали: вошел Мельников, сосредоточенный, но не воинственный, как в прошлый раз.

— Начальство вылетело, — сообщил он. — Подготовил докладную?

— Вот рапорт подготовил. — Ганжа взял со стола лист и протянул старшему инспектору. Тот пробежал его глазами.

— Быстро ты крылья опустил.

— Судьба играет человеком. — Голос Ганжи звучал покаянно. — Такие факты были… И все рассыпалось, как карточный домик. Тайфун и тут злую шутку сыграл.

— После тайфуна прояснение наступает, — многозначительно сказал Мельников. — Ты не смотрел в столе папку? Нет? Посмотри.

Ганжа открыл ящик стола и достал оттуда папку. Едва он развязал тесемки, я сразу узнал расчеты Октавина. Синицын отдал их… Иначе он и не мог поступить.

Ганжа листал их сначала медленно, потом быстрее и быстрее.

— Чья это работа?

— Старшего лейтенанта Октавина.

Ганжа даже присвистнул.

— И когда он успел обставить командира?

— В самый канун полетов. — Мельников помолчал. — А перед самыми полетами Октавин заходил на метеостанцию и интересовался ветрами на высотах.

— Вы считаете, он проверял их на практике? — В голосе Ганжи звучало недоверие.

— А ты хочешь возразить?

— Откуда эти расчеты?

— Их передала Синицыну жена Октавина.

— Так. — Ганжа сосредоточенно думал. — Интересовался ветрами на высотах, — рассуждал он вслух. — Думающий летчик и в хорошую погоду интересуется этим. — Он помолчал. — Нет, товарищ полковник, это не довод.

— Не довод… А что предлагаешь ты?

— Высказать такое предположение — значит обвинить Октавина в недисциплинированности.

— Он уже понес наказание.

— А если он этого не делал?

— Ты жаждешь возмездия?

— Нет, Николай Андреевич. — Ганжа назвал полковника по имени и отчеству, и трудно было понять, чего в голосе больше, теплоты или грусти, — Достаточно одного урока.

— И что мы доложим?

— Что не справились. Вам все равно на пенсию, а мне — не по Сеньке шапка оказалась…

Дверь отворилась, и в кабинет вошли Синицын и Дятлов, а секунду спустя за ними неслышно проскользнул Вологуров.

— Машина у подъезда, Николай Андреевич, — сказал Синицын.

Ганжа взял расчеты Октавина.

— А что по этому поводу думает командир? Мог Октавин заняться проверкой этого маневра?

— Думаю, что нет, — спокойно и лаконично ответил Синицын.

— На этот раз я с вами согласен. — Теперь в голосе Ганжи не трудно было уловить примиренческие ноты.

— Пора, Николай Андреевич. — Синицын не обратил внимания на тон инспектора.

Зазвонил телефон, и Мельников взял трубку.

— Слушаю. Полковник Мельников… Так… Так. — Он вдруг оживился и радостно взглянул на Синицына. — Где?.. Хорошо… Хорошо… Спасибо, батенька! Спасибо! Сейчас вертолет вышлем. — Он положил трубку. — Октавина нашли, — выдохнул он, словно сбросил с плеч тяжелую ношу. — Геологи. Жив, жив, бродяга. Шара-шпиона срезал. Своим новым маневром. Вынужден был применить его, чтобы не упустить. Потом решил проследить, куда упадет, да не подрассчитал. Шар разрушился, и в двигатель, видно, попал кусочек оболочки. Пришлось катапультироваться. Ветром Октавина в тайгу отнесло.

На минуту все онемели от такого потрясающего известия.

— Но почему он не доложил, когда увидел шар? — спросил наконец Синицын скорее у себя, чем у нас.

— Ясно почему, — ответил Дятлов. — Не хотел командира эскадрильи подводить: ведь Вологуров доложил, что сбил шар.

— Я весь боекомплект израсходовал, — виновато пролепетал Вологуров. — И нигде больше его не видел.

— Поднимай, Александр Иванович, вертолет, — напомнил Мельников, — Октавин ногу подвернул.

— Разрешите мне, товарищ командир? — встрепенулся Вологуров, заискивающе глядя в глаза Синицыну. — Я виноват… очень виноват. Но я искуплю свою вину.

— Нет, Борис Борисович, — задумчиво, но твердо ответил Синицын. — Искупить вину — не таблетку горькую проглотить. Да и таблетка не каждому помогает. А мне летчики нужны здоровые, надежные, чтоб в бою не бросали. — Полковник повернулся к Дятлову: — Ты прав, замполит: талант быть Человеком — от самого себя. А это важнее.

И вот я снова в небе. Снова иду на перехват. Нет ничего прекраснее полета! Земля, одетая в яркую весеннюю зелень и залитая солнцем, проносится подо мной, сверкая озерами, речушками, извивающимися у подножия сопок. Кажется, и здесь, на высоте, ощутим запах весеннего аромата, которым напоен воздух. И двигатель моего самолета поет торжественный гимн и земле, и небу, и нам, людям, оберегающим эту красоту и спокойствие. Светло, чудесно вокруг! Умчался куда-то тайфун, сделав свое дело: встряхнул наш авиационный городок, его воинский люд; покрутил в своем вихре и унес кое-кого, как легковесную шелуху. Не получил должности старшего инспектора подполковник Ганжа, перевели от нас и Вологурова. Дятлов оказался прав: Октавин не доложил о шаре, чтоб не выдавать командира эскадрильи. Сейчас старший лейтенант находится в госпитале. Он поправляется и скоро должен выписаться. Я принял эскадрилью. Работы и забот прибавилось. Но я доволен — иначе нельзя. Командиром у нас по-прежнему Синицын. Его и Октавина маневр (они единодушно согласились на соавторство) получил высокую оценку военных специалистов. Вот и ответ на вопрос Парамонова о славе. Если бы люди думали только об удовольствиях, они никогда не оторвались бы от земли. Правда, не у каждого хватает сил нести нелегкое бремя славы. Одних, кто наделен умом, выдержкой и скромностью, слава возвышает, других, кто вдруг приходит к мнению, что только он все видит, все может и изрекает истину, она ломает…

Синицын выдержал бремя славы. Однако кое-какие выводы и он для себя сделал. Завтра у нас в клубе состоится вечер молодых офицеров, и на нем будет выступать Синицын. Дятлов посоветовал ему рассказать о своем брате-фронтовике, сбитом в первом воздушном бою, и командир согласился.

Я тоже буду выступать. Правда, я еще не решил, что буду говорить. Надо, чтобы было интересно и поучительно, ведь меня будут слушать мои подчиненные. Но это завтра. Вечером у меня найдется время обдумать свой рассказ. А сейчас… сейчас впереди «противник». Надо перехитрить его, не упустить. Иду на перехват!

Часть 3

НА ОСТРОВЕ НЕЛЕТНАЯ ПОГОДА

Глава первая

ВЕДУЩИЕ И ВЕДОМЫЕ

Ранняя осень — самая прекрасная пора на Дальнем Востоке. Небо — от горизонта до горизонта — как первозданная лазурь, без пятнышка и крапинки. Воздух, напоенный едва уловимыми запахами горного кедрача, черемухи, дикой яблони и других таежных растений, недвижим; и все вокруг — и деревья, и пожухлая, в рост человека, трава, и даже речка, — кажется, дремлет в благостном умиротворении, навевая сладостные воспоминания, раздумья…

Мы с Инной любили бродить в такую погоду по тайге, сидеть на берегу речки с удочкой, блеснить, а потом варить уху, вести всякие разговоры о делах, о друзьях — строили планы, мечтали… И все опрокинулось, оборвалось разом… Надо было пять лет назад, когда мне предложили замену в Белорусский военный округ, уехать, но Инна не захотела и уговорила остаться… Если б знать, где упасть…

Истребители летят журавлиным клином, звеньями, весь полк. Возвращаемся с полевого аэродрома, откуда ходили на полигон на отработку стрельб по наземным мишеням и на перехват скоростных целей — радиоуправляемых мишеней. Непростые и нелегкие упражнения. Особенно уничтожение скоростных целей. Малая высота, большие скорости, строго ограниченное время… Американские военные стратеги возлагают на низколетящие цели большие надежды, поставили производство на конвейер, оснащают их совершенной радиоэлектронной аппаратурой, начиняют мощными ядерными зарядами…

Снова вдоль нашей границы летают разведчики, в Японском море и на Тихом океане, недалеко от берегов Камчатки и Сахалина, курсируют американские авианосцы и подводные лодки…

Снова неспокойно в мире. Снова то там, то здесь поднимаются в небо облака войны…

Полк наш и по наземным и по воздушным мишеням отработал отлично. Правда, стрелять по низколетящей цели боевыми снарядами довелось лишь старшему лейтенанту Черенкову — остальные довольствовались кинопулеметом, — но справился он с задачей по-снайперски: с первой атаки разнес мишень в клочья…

Полк ведет командир подполковник Лесничук, прибывший к нам два с лишним года назад из академии. Синицын ушел в запас — устарел для современной техники. За мое многолетнее пребывание на Дальнем Востоке мы уже дважды переучивались на новые самолеты. И теперь у нас не те длиннотелые стреловидные красавцы «миги», на которых мы гонялись за шарами-шпионами, а на первый взгляд неуклюжие и несуразные, похожие скорее на утюги, чем на самолеты-перехватчики: толстые, короткие, с квадратными по бокам фюзеляжа воздухозаборниками, и не серебристые, а серо-матовые, из особого металла, способного выдерживать высокие нагрузки и температуры и быть плохо видимым для радиолокационных лучей вражеских радаров.

Мы полюбили эти самолеты и окрестили их громовержцами: когда они взлетают или проносятся на небольшой высоте, земля содрогается от грохота турбин, как от громового раската. Скорость — за 3М[3], поистине «миги»: не успеешь глазом моргнуть, как его и след простыл. Вооружение — ракетно-пушечное. Пушки — на всякий случай; ракеты нынче такие, что бьют без промаха за много километров. Сумей только произвести «захват» цели радиолокационным прицелом и упредить противника в пуске ракеты. И снова приходится искать новые тактические приемы воздушных боев, отрабатывать новые способы перехватов, борьбы с воздушными и наземными целями. Стрельба на полигоне, которую полк только что завершил, — как бы предварительная итоговая оценка нашей летной работы за год. Предварительная потому, что впереди полк ожидают летно-тактические учения. Вот там уже будет подведен окончательный итог тому, как мы учили летчиков и чему их научили…

Журавлиные клинья настолько ровны и симметричны, что самолеты будто скреплены невидимыми нитями и составляют единое целое, управляемое одной рукою. И, глядя на этот строй и судя по результатам стрельбы на полигоне, я невольно начинаю испытывать гордость и уверенность, что и на учениях летчики не подкачают. Сил мы, командиры, вложили немало: за три года из молодых, прибывших из училища лейтенантов вырастили первоклассных летчиков. Бывали дни, когда я все стартовое время от звонка до звонка не вылезал из спарки: давал молодым провозные в зону или по маршруту, обучал взлету и посадке ночью, принимал зачеты. Когда был рядовым летчиком, думал: командиру что — требуй да повелевай, вот и все заботы. А когда стал сам командиром, понял: чем больше должность, тем и забот, ответственности больше. Три с половиной года назад Синицын назначил меня своим заместителем по летной подготовке, а когда уходил в запас, хотел и в командиры полка выдвинуть. Не получилось. Хоть и высшее у меня образование, а академию я не заканчивал, и возраст — тридцать семь — старик! Может, не подошел и по другим причинам.

Подполковник Лесничук моложе меня на четыре года, энергичный, целеустремленный человек, временами горячий, временами удивительно хладнокровный, но всегда бескомпромиссный и знающий, чего он хочет. Ниже среднего роста, широкоплечий, кряжистый, похожий статью на Дятлова, лицом он намного симпатичнее: голубоглазый, чуть курносый, с русыми вьющимися волосами. И жена у него, Светлана, очень милая и приятная женщина. Не скажу, что она красавица, точнее, даже далеко не красавица: широкоскулая, с большим ртом и раздваивающей подбородок ямочкой. И одевается буднично и просто: ситцевые или льняные платьица, неяркие, сшитые без фантазии. Когда я впервые увидел ее — командир пригласил нас в гости по случаю своего назначения и для знакомства, — невольно подумал: вот еще одно несоответствие. Но Синицын — мужчина, и у него были другие достоинства, за которые его уважали и любили: ум, умение разбираться в людях, твердый и в то же время добрый характер. А чем покорила Лесничука Светлана? Понял я это несколько позже…

Впереди на фоне горизонта обозначился знакомый контур сопок с возвышающейся посередине крутобокой и обрезанной макушкой Вулкана. У подножия его приютился наш родной военный городок Вулканск. Сейчас мы пронесемся над ним плотным красивым строем, возвещая грохотом турбин о своем возвращении. Из домов повыскакивают первыми детишки, за ними их матери, наши жены, с радостными, счастливыми лицами, потом придут встречать нас к аэродромной проходной… Меня никто не придет встречать. Раньше как-то так получалось, что в час прилета Инну вызывали к больным или еще куда-нибудь. Но я знал, что она скоро придет и скажет ласково: «Здравствуй!» От нее будет веять приятным ароматом духов и комната от ее присутствия наполнится солнечным светом. Так было в прошлом, позапрошлом годах… Теперь этого не будет. Не будет никогда.

Вулканск промелькнул под нами как интересный и волнующий кинокадр: белокаменные многоэтажные дома — с прибытием Лесничука у нас началось строительство благоустроенных, с центральным отоплением и горячей водой, домов, — стройные, с еще не пожелтевшими листьями березки вдоль дорог и дорожек, возвышающаяся на окраине, как часовой, водонапорная из красного кирпича башня.

Правда, увидеть выбегающую из домов детвору нам не довелось: самолеты скрылись из виду раньше, чем их услышали.

Мы произвели посадку, и я, дождавшись, когда все летчики уйдут и техник осмотрит мой самолет и зачехлит его, тоже не спеша отправился домой. Но напрасно я искал уединения: за проходной меня перехватил посыльный и передал приказание Лесничука идти в штаб, где уже собрался весь руководящий состав.

— Там начальник политотдела прибыл, — объяснил посыльный, — и журналисты из окружной газеты.

«Начальник политотдела, журналисты — не по моей части, — обрадовался я, — значит, долго в штабе не задержусь». Но я ошибся…

— Вот мой заместитель по летной подготовке подполковник Вегин, — представил меня командир журналистам, майору и молодому человеку в штатском с фотоаппаратом на боку, видимо, фотокорреспонденту. — Он вам все расскажет и покажет, в пределах, разумеется, дозволенного. Борис Андреевич, — обратился ко мне Лесничук, — вот товарищи из газеты прибыли, чтобы обобщить и распространить наш опыт обучения и воспитания молодых летчиков. Введи их в курс дела.

— Так это ж по части замполита, — возразил я.

— А-а, — с сердцем махнул рукой командир. — Он с начальником политотдела дискутирует, достоин или не достоин наш полк выступить в новом учебном году инициатором соревнования. Его, видите ли, больше устраивает тишь да гладь, божья благодать…

Дятлов и Лесничук не поладили с первого дня. Как говорят, нашла коса на камень: оба уверенные в себе, настойчивые, упрямые и в то же время очень разные. Дятлов — немногословный, сдержанный, не любит быть на виду; Лесничук, наоборот, как говорит замполит, «работает на публику», стремится во всем быть первым. «Быть — так быть лучшим» — его любимый девиз.

Я в этом не усматривал ничего предосудительного: а разве все мы не стремимся быть лучшими? И разве Лесничук только о себе печется? Вон какие дома личному составу выбил! Теперь у нас в гарнизоне все летчики и авиаспециалисты живут в отдельных квартирах с горячей водой и газом, правда привозным, зато бесперебойным и недорогим, доставляемым созданной (тоже по указанию Лесничука) при домоуправлении службой быта. И стремление командовать не хуже Синицына, вернуть полку звание отличного — хорошее, закономерное стремление. Что в этом Дятлов заподозрил зазорного, понять не могу. Правда, полк наш обновился почти наполовину: одни ушли с повышением, другие по замене, третьи поступили в академию. Особенно много молодых летчиков прибыло к нам недавно, и нам приходится с ними много работать. Интересная и разнообразная публика — и по характеру, и по подготовке. Одни дисциплинированные, исполнительные, другие с большим самомнением, третьи с этаким ветерком в голове. Им по двадцать пять, разница с нами в возрасте чуть более десяти, но, помню, мои сверстники были намного скромнее, податливее и уважительнее к старшим. В общем, нам, командирам, достает от «золотой молодежи» лиха. И все-таки сделали мы многое: подтянули дисциплину, укротили строптивых, подняли уровень летной подготовки молодежной группы до основного состава; лишь один летчик не сдал экзамен на первый класс. Правда, не обошлось и без потерь: двоих списали с летной работы — одного за пристрастие к рюмке, другого за воздушное хулиганство…

Почти два часа я рассказывал корреспондентам о том, как мы учили и как воспитывали молодых, пока подполковник Лесничук не вошел в класс тактики, где мы вели беседу, и не прервал нас.

— Хватит на сегодня, а то на завтра ничего не останется, — сказал он с нарочитой сердитостью. — Три часа всем на отдых, на туалет, и в девятнадцать ноль-ноль прошу ко мне на торжественный ужин по случаю успешной работы на полигоне. А завтра — коллективный выезд на рыбалку. Если дела не торопят и есть желание, можете поехать с нами, — предложил командир журналистам. — Удочками обеспечим, остальное — приправа и прочее — за нами.

Журналисты охотно приняли предложение.

На выходе из штаба нас поджидал лейтенант Супрун, тот самый летчик-инженер, отлученный за воздушное хулиганство от неба, о котором я только что рассказывал журналистам.

— Разрешите обратиться, товарищ командир? — четко бросил он руку к фуражке, называя Лесничука не по званию, как положено по уставу, а по должности, уловив, видимо, что «командир» звучит для Лесничука более приятно, чем «подполковник»; подполковников у нас в полку трое — Лесничук, Дятлов и я, — а командиров — он один.

Похоже, отлучение сыграло свою благотворную роль: еще полгода назад Супрун держался так вызывающе, словно отстранили его от летной работы не за нарушение безопасности полетов, а за открытый им новый тактический прием, в корне меняющий динамику воздушного боя.

Если быть объективным, так оно примерно и было: Супрун с его неуемной энергией и фантазией, подкрепленными незаурядными летными способностями, на собственный страх и риск взялся за разработку вертикального маневра, суть которого заключалась в том, чтобы, оказавшись в воздушном бою атакованным, перейти неожиданно для противника в атакующего. Эксперимент, несмотря на, в общем-то, верную теоретическую подоплеку, чуть не кончился катастрофой.

Случилось это ровно год назад. Я хорошо помнил тот летный день и отчетливо представлял, что тогда произошло в небе.

…Лейтенант Супрун тяжелыми шагами мерил самолетную стоянку, изредка бросая тоскливый и завистливый взгляд в небо, где, как молнии, проносились «миги», оставляя на голубой глади легкие белопенные полосы. Летали товарищи, командиры. Полк проверяла комиссия из штаба округа. А его, лейтенанта Супруна, в полеты не включили. Будто он летает хуже других. Больше года назад прибыл из училища, сдал зачеты на второй класс. И как сдал! На пятерку! Проверял сам генерал, командующий авиацией округа. А тут…

Обида клокотала в душе лейтенанта. Он еще никогда не чувствовал себя таким оскорбленным и униженным. Не зря говорят, не родись красив, а родись счастлив. Валентин Супрун родился красивым: кареглазый, чернобровый, с несколько грубоватыми — чисто мужскими — чертами лица, тонкий в талии и крепкий, как молодой дубок. А вот счастья… Ни в любви ему не везло, ни в службе. В училище инструктор попался зануда, здесь, в полку, — командир эскадрильи…

Он не знал, доводится ли своему однофамильцу, дважды Герою Советского Союза Степану Супруну, по какой-либо близкой или дальней линии родственником, но то, что есть у него что-то общее с известным летчиком-испытателем, понял быстро, как только сел в кабину самолета. Летное дело давалось ему легко, его одного из первых выпустили самостоятельно на учебном самолете, в числе первых приступил он и к полетам на боевом.

Технику пилотирования на выпускных экзаменах у Валентина принимал сам начальник училища и поздравил крепким рукопожатием, давая понять, что очень им доволен. Потом с ним в воздух поднялся председатель приемной комиссии, прославленный летчик, Герой Советского Союза. Когда Супрун зарулил на стоянку и выключил двигатель, генерал похлопал его по плечу и сказал довольно:

— Добрый, добрый выйдет из тебя летчик, если и впредь будешь так стараться…

Разве он не старался? И разве не доволен был им поначалу командир эскадрильи?

Супрун считал, что настало время перемен. Самолеты в полку самые современные, летчики самые опытные; что же касается командира эскадрильи майора Октавина, то это подлинный ас, энергичный, собранный, как сжатая пружина. Он такие закручивал виражи, петли и полупетли, что в ушах звенело от перегрузки.

Валентин любил сложный пилотаж. Где еще испытаешь такие острые ощущения? Для военного летчика это основа основ. Благодаря отменному пилотажу не раз выходил победителем его однофамилец из боя с численно превосходящим противником — Валентин перечитал все статьи и очерки о Степане Супруне… В пилотаже оттачивается глаз, закаляется воля, крепнут мускулы. В пилотаже летчик познает машину, учится чувствовать ее, повелевать ею. Пилотаж — это берущая за душу песня, пилотаж — это сказочная музыка! «Смелый человек и мирозданье встретились надолго и всерьез», — сказал поэт. Верно сказал. Нет выше упоения, чем упоение пилотажем.

Супрун жадно схватывал все, чему комэск старался его научить. Пилотажное мастерство его быстро росло, а вместе с ним росла и вера в свои силы, в свою незаурядность.

Год спустя после нашей кропотливой работы в полк прибыл командующий авиацией округа, строгий и требовательный до педантизма генерал. Его интересовала подготовка молодых летчиков-инженеров. Я запланировал с ним в полет лейтенанта Супруна.

Генерал был немногословен. Он не сделал замечания ни после виража, ни после боевого разворота, и Супрун, ободренный этим, с еще большим старанием крутил фигуру за фигурой.

На земле генерал тоже говорил мало, но по его чуть прищуренным в улыбке глазам не трудно было догадаться — генерал доволен.

В летной книжке у молодого пилота появилась еще одна пятерка, и после этого командир полка назначил Супруна старшим летчиком.

Старший летчик — невелика должность, но и год — разве это срок?! Служба его только начинается, и он еще покажет себя!

«Мечты, мечты, где ваша сладость?..» Вместо больших высот ходит он по самолетной стоянке и смотрит, как летают другие.

На заправку зарулила «шестерка» — номерной знак самолета командира звена старшего лейтенанта Дровосекова. «Вот кому повезло», — с неприязнью подумал Супрун. Ни летным талантом не выделяется, ни твердостью характера, а командир! Все старается поучать, хотя всего на год раньше Супруна закончил училище. Нет, не о таком командире звена мечтал Валентин: чтоб и возрастом был старше, и опытом, и внешним видом посолиднее. А этот… Как мальчишка, бегает вокруг самолета, все старается сам сделать, боится, как бы чего не упустить. Даже топливом заправляет сам, будто техника нет. Тоже — командир!.. И обида с новой силой защемила ему сердце.

С чего, собственно, началось его затмение?.. С недавнего полета с подполковником Лесничуком. Командир полка сидел в задней кабине и ничем не напоминал о своем присутствии.

Небо было прекрасным: синее, с позолоченной каемкой у горизонта, чистое и безмятежное. И заиграла, забурлила кровь у Супруна, запело торжественно сердце. Тело налилось энергией, мускулы — силой. Толкнул он ручку управления от себя и стал с подчеркнутой лихостью крутить фигуру за фигурой. Двигатели подпевали ему, истребитель послушно ложился с крыла на крыло, описывая виражи, петли, перевороты. «Пусть знает подполковник, какой летчик к нему пришел в полк», — думал он.

На земле Валентин подождал, пока первым из кабины вышел командир, и, спустившись следом, бодро доложил:

— Лейтенант Супрун задание выполнил. Разрешите, товарищ подполковник, получить замечания.

Он ждал, что командир улыбнется и, как генерал, хлопнет по плечу и пожмет руку. Но подполковник не улыбнулся, не протянул руку. Неторопливо закурил и, глубоко затянувшись, задумался. Супруну показалось, что командир чем-то недоволен.

— Резко работаете управлением, — сказал наконец подполковник. — Рвете, как необъезженную лошадь. — И, затянувшись, заключил: — Слетаем еще раз.

В летной книжке появилась первая тройка. Тройка после стольких тренировок! Супрун недоумевал. Что это — случайность? Чепуха! Просто он пришелся командиру не по душе. Что значит «резко работаете управлением»? Военный летчик он или извозчик, который молоко возит? Современный боевой самолет не телега, и в воздушном бою без стремительности, виртуозности победы не добиться. А подполковник…

Через несколько дней командир снова поднялся с ним в воздух. И снова то же заключение.

— Торопитесь как на пожар, — с усмешкой и сожалением сказал подполковник. — Нельзя так. Впереди у нас сложные виды боевой подготовки, и чистота техники пилотирования — главный фактор овладения ими. Внимательнее читайте условия упражнения, больше тренируйтесь…

Такого Супруну никто еще не говорил. Даже в училище. При чем тут чистота? Чистота нужна на взлете и посадке, а в воздухе истребитель должен вертеться, как черт.

Супрун все больше склонялся к мысли, что подполковник Лесничук питает к нему неприязнь. На каждой предварительной подготовке к полетам он донимал лейтенанта вопросами, перед полетами заставлял подолгу сидеть в кабине тренажера. Он уделял Супруну особое внимание, как самому слабому, самому отстающему летчику, и в душе молодого офицера кипело негодование. Но он сдерживал себя и верил, что его время еще придет и что он еще покажет себя.

«Если бы я участвовал в этих учениях! — сокрушался он теперь, провожая завистливым взглядом серебристые точки в небе, за которыми тянулись тонкие белопенные следы инверсии. — Пусть бы комиссия оценила, кто лучше отстреляется на полигоне, кто быстрее найдет нужный объект и привезет лучшие разведданные».

Но его обошли… Правда, командир сказал, что, как только дадут отбой учениям, в небо поднимутся молодые. Но вряд ли такое случится: комиссия начнет доводить до начальников результаты проверки, высказывать замечания, и командирам будет не до молодых.

Но вот с задания вернулся последний истребитель. На стоянке появился подполковник Лесничук. Подошел к Супруну.

— Готовы к полету? — спросил как бы мимоходом.

— Так точно! — засиял лейтенант.

Подполковник посмотрел на часы.

— Будьте внимательны. Комиссия дала полку высокую оценку. Не подкачайте.

Не прошло и пяти минут после разговора с командиром, как сирена оповестила отбой учениям. И тут же в репродукторе прозвучала команда:

— Сто сорок пятому взлет!

Супрун послал рычаги управления двигателями вперед, и истребитель, присев по-птичьи, помчался по бетонке. Супрун знал, что за ним наблюдает командир, и старался не допустить ни малейшей ошибки.

Да, подполковник Лесничук наблюдал. Пристально и неотрывно. Не раз он мне говорил, что этот молодой лейтенант с фамилией прославленного летчика почему-то вызывает у него опасение, несмотря на, в общем-то, неплохую технику пилотирования. Я с ним не соглашался:

— Супрун летает смело и уверенно, из него выйдет первоклассный пилот.

— Задача командира не только в том, чтобы научить молодого человека искусству управлять самолетом, метко стрелять, виртуозно крутить фигуры пилотажа, — возражал Лесничук. — Воздушный боец — это мастерство плюс дисциплина, это смелость плюс чувство долга, это упорство плюс исполнительность. А у твоего протеже вот эти плюсы, к сожалению, отсутствуют.

Мы оставались при своих мнениях. Супрун мне нравился тем, что обладал хорошими задатками: быстро схватывал все, чему его учили, имел отличную реакцию, пилотировал уверенно, может, даже несколько самоуверенно. А вот это-то и не нравилось Лесничуку. Он считал, что многое лейтенант берет нахрапом, напористостью, что с этим мириться нельзя: малейший просчет в чем-то — и не избежать ЧП.

Не понравился Лесничуку и своенравный, обидчивый характер лейтенанта: когда он ему поставил за полет тройку, в глазах летчика вспыхнули недобрые огоньки.

Во втором полете Супрун пилотировал лучше, и другому бы Лесничук, не задумываясь, поставил пятерку, другому, но не Супруну: с этого строптивого лейтенанта следовало сбить пыл, развенчать самоуверенность.

Я высказал сомнение в успехе такого педагогического метода перевоспитания. Лесничук махнул рукой.

— Ошибка одного — урок другому, — сказал он многозначительно.

…Супрун чувствовал себя джинном, выпущенным из кувшина. Теперь он покажет, на что способен! Говорят, слабые люди выжидают обстоятельства, сильные создают их сами. Он, Валентин Супрун, не станет ждать, пока командир признает его талант, он докажет это делом.

Мысли бежали стремительно, опережая самолет, и когда он прилетел в зону, в голове был уже ясный план действий. По условиям задания полагалось вначале отработать горизонтальные фигуры, потом, когда запас топлива уменьшится и самолет станет легче, включить форсаж и перейти на вертикаль. Нет, он все будет делать не так. Горизонтальные фигуры — для младенцев. А вот вертикальные… Они и для нападения основа основ, и для выхода из-под удара. Если противник зашел в хвост, тяни его на петлю: пусть попробует прицелиться, когда горизонта не видно и машина висит на двигателях как на волоске, способном оборваться при малейшей неточности в пилотировании, когда надо следить не за целью, а за авиагоризонтом и скоростью, чтобы не сорваться в штопор. Вертикаль требует филигранной точности управления, особого дара чувствовать машину каждой клеточкой своего нерва. Супрун иногда пилотировал с закрытыми глазами и мог определить скорость полета с точностью до десяти километров, крен — до одного градуса. Еще в училище при отработке воздушного боя, когда в хвост его самолета зашел истребитель инструктора, у него мелькнула мысль придумать необычный маневр. И он потом не раз ломал над этим голову. И придумал. Летчик, у которого на хвосте повис противник, старается оторваться от него за счет маневра и скорости. А если истребитель противника не менее мощен? На скорости не уйдешь. Значит, надо за счет маневра. Форсаж — штука хорошая. Но чем больше скорость, тем больше радиус петли. А если без форсажа, который пожирает топливо с огромным аппетитом? Если не хватит силенок у двигателей, Супрун поможет им мастерством. Вот в чем талант летчика!

Слева и справа проносились сопки, покрытые уже пожелтевшими деревьями. А между ними простиралась еще зеленая, как ковер, долина. Истребитель набирал скорость. Супрун твердо держал ручку управления. Энергия бурлила в нем, а сознание ценного открытия пьянило голову. Он еще покажет себя!

Движение ручки на себя, и самолет, вздыбившись, взвился ввысь. Супруна вдавило в сиденье, от перегрузки на глаза набежал туман. Но лишь на мгновение. Небо распахнулось, и синева ослепила летчика. Но что это? Самолет стал быстро терять силы, задрожал и скользнул на крыло. Супрун тут же попытался удержать его ручкой управления и педалями, машина не послушалась, вывернулась. Он подчинил ее своей воле лишь на выходе из фигуры.

«Врешь, я заставлю тебя повиноваться!» — Супрун снова повел машину на разгон скорости. Еще немного, еще. За капотом слева и справа мелькнули неровные горбы сопок, долина посередине. Хватит. Потянул ручку. Серая полоса горизонта упала под капот и синее небо ослепило глаза, в какой-то точке силы самолета стали таять. Но теперь Супрун готов был к этому. Пусть. Главное — удержать истребитель, дать ему спокойно лечь на спину. В этом и заключается тактическая хитрость: самолет противника проскочит вперед и окажется перед носом истребителя. Летчику останется только перевернуть его со спины в горизонтальное положение и дать залп.

Руки и ноги Супруна среагировали мгновенно. Машина как будто успокоилась, продолжая задирать нос. Еще немного, еще. И вдруг она, вздрогнув, опрокинулась на спину и заштопорила к земле.

Супрун дал рули на вывод. Мелькнули небо, сопки, качнулся горизонт. Самолет не реагировал на рули. Летчик отпустил ручку, поставил ноги нейтрально, как учили выводить из штопора, — не помогало. Еще раз рули на вывод. Истребитель скользнул на другое крыло и заштопорил в противоположную сторону.

Теперь летчик видел только землю: то зубчатую спину сопок, то распластанную между ними долину. И все это неотвратимо и стремительно неслось навстречу.

Один виток, другой, третий… Тело лейтенанта покрылось холодной испариной. Земля, встречавшая его после каждого полета нежным прикосновением, неслась теперь навстречу неумолимая и беспощадная.

Самолет не выходил из штопора, что Супрун ни предпринимал. Уже различались деревья на сопках, темные, как могилы, проемы у подножий… Еще секунда, и будет поздно. Последняя секунда. Но и ее надо использовать, попробовать дать обороты двигателям.

Истребитель вздрогнул и изломил линию полета, потянул вдоль сопок. Супрун положил его на лопатки, направил нос в небо. И все-таки он просел. Чем-то хлестнуло снизу, будто плетью, и сопки провалились под крылья.

Двигатели легко и стремительно уносили машину ввысь, она послушно ложилась влево, вправо, и Супрун облегченно вздохнул. По лицу и спине все еще текли холодные струйки пота, щипало глаза. Но было не до этого. Беспокоил хлопок снизу. Что это? Газовый выхлоп турбины или истребитель просел настолько, что зацепил за деревья?.. Не похоже. Никаких неполадок ни в управлении, ни в звуке двигателей.

Испытывать судьбу еще раз не стал, сделал круг и повел истребитель на посадку.

На стоянке его уже поджидали командир полка, командир эскадрильи, инженер. Супрун догадался: что-то им уже известно. Поистине — людская молва быстрее сверхзвукового самолета. Кто-то либо позвонил по телефону, либо пролетал невдалеке и видел его «акробатику». Ну и пусть. Главное, долетел он нормально и сел без происшествий. И Супрун бодро доложил:

— Товарищ командир, лейтенант Супрун задание выполнил.

— Так, так, — сказал многозначительно Лесничук. — Значит, выполнил… — Он хотел еще что-то сказать, но его прервал изумленный возглас инженера:

— Товарищ командир, вы только посмотрите, что он натворил! — Инженер кричал из-под самолета.

Лесничук юркнул под крыло и застыл там, пораженный увиденным: консоль крыла и элерон были с вмятинами, а в центре зияло рваное отверстие, в котором застряли обломки ветвей.

— Ну, ледчик-молодчик, в рубашке ты родился, — сказал он, цедя слова сквозь зубы…

Когда я подошел к самолету, приговор Супруну был уже вынесен: от летной работы отстранить и ходатайствовать перед командующим авиацией округа о назначении его штурманом наведения…

С того времени прошел год. И вот теперь перед командиром стоял не самоуверенный, поглядывающий на всех свысока красавец лейтенант, а виноватый, понурый и без прежнего огонька в глазах офицер-неудачник, который только и ждет от начальников нагоняя.

— Не разрешаю, Супрун, — отрезал командир категорично, но с доброй усмешкой в голосе, и я подумал, что время лейтенант выбрал удачное, и если проявит настойчивость и гибкость ума, сумеет подобрать такое слово, чтобы оно попало в самую точку, Лесничук сменит гнев на милость. — Знаю, о чем ты хочешь просить, потому отвечаю сразу: рано! — И Лесничук повернулся к майору-журналисту, давая понять Супруну, что разговор окончен.

— Целый год, разве это рано? — не отступал Супрун, семеня за подполковником. — Ведь так я могу вообще дисквалифицироваться.

— Год, говоришь? — переспросил Лесничук и посмотрел на меня, желая удостовериться, правду ли говорит подчиненный, а скорее всего, хитрил, чтобы помурыжить его.

Я кивнул.

— Так, — многозначительно констатировал командир. — Значит, уже год… Быстро бежит времечко. И думаешь, созрел он, понял, что к чему? — обратился он ко мне.

Не трудно было догадаться, что Лесничук готов пересмотреть прежнее решение, но хочет заручиться и моей поддержкой, чтобы в случае чего было кого упрекнуть: ну вот, мол, насоветовал.

Супруна мне было жаль: летчик, как говорят, божьей милостью. Без неба зачахнет.

— По-моему, он не то что созрел, а и желтеть уже начал, — ответил я в том же весело-ироничном тоне.

Лесничук подумал, глянул на часы, потом на Супруна.

— Ладно, позже вернемся к этому разговору. Завтра не дежуришь?

— Никак нет! — в струнку вытянулся Супрун.

— Тогда вот тебе боевое задание: приготовить специи для ухи — укропчику, лучку, пшенца, в общем, все, что положено. Назначаю тебя на завтрашней рыбалке главным кашеваром, то бишь уховаром… Вот там и посмотрим, на что ты способен.

— Есть, товарищ командир! — обрадовался Супрун. — Во сколько отъезд?

— В шесть ноль-ноль.

— Так зорьку же…

— Какая там зорька, когда все устали! И мы, Супрун, не на заготовку рыбы едем, а на отдых. Понял? На уху-то наловим?

— Так точно!

— Ну и отлично! Свободен.

Супрун так же мгновенно исчез, как и появился…

Журналисты отправились в гостиницу, а мы — по своим квартирам.

ВОСПОМИНАНИЕ О ПРОШЛОМ

Лесничук и я живем в одном доме, только в разных подъездах. Квартиры получили в прошлом году, когда еще у меня была Инна. Две небольшие, светлые и уютные комнаты, с холлом, с большой кухней. Инна так мило все обставила: купила спальный гарнитур, в гостиную — книжную стенку; на окна повесила тяжелые охристо-золотистые гардины.

Дятлов беззлобно подсмеивался над нами: «Вот с чего начинается заболевание вещизмом. Теперь захочешь иметь машину, дачу».

Не знаю, может это и заболевание, но мне приятно было приходить домой в красиво обставленные комнаты, спать на роскошных кроватях, в выходной день порыться на книжных полках, почитать на сон грядущий что-нибудь соответственно настроению. Не прочь бы я приобрести и машину, и дачу, да вот беда — времени для них нет.

Да, я очень любил возвращаться в свою квартиру, когда знал, что меня ждет моя Инна. Теперь же, поднимаясь по ступенькам, я почувствовал, как с каждым шагом тяжелели ноги и замедлялись шаги. И я понял, что мое хорошее настроение улетучивается, а вместо него грудь заполняется грустью, безысходной тоской.

Моя любимая Инна! Только теперь по-настоящему я осознал, как любил ее, как она была мне дорога. И каждый раз, когда я возвращаюсь домой, воспоминания обрушиваются на меня тяжелой, неподъемной глыбой. Прошло полгода, как ее не стало, но переживания мои не ослабевают, а тоска, кажется, еще более усиливается. Иногда просто хочется уйти, убежать из дому, но что-то удерживает, влечет туда. В квартире все напоминает Инну. Здесь столько вещей, которых касались ее руки! Смотрю на них и вспоминаю Иннину походку, ее плавные движения, какие-то слова, дорогие мне и поныне…

Ее нет полгода, а запах ее любимых духов «Красная роза» все еще витает в комнатах, напоминая о ее мягких как шелк волосах, нежной, бархатистой коже… Все лето форточки в квартире открыты, а днем я открываю окна: запах действует на меня сильнее всего, порою не дает спать, — и все равно он не улетучивается, живет здесь, словно нетленный дух Инны. Никто его не чувствует, а я вот и теперь, едва открыв двери, уловил тонкий, чуть сладковатый аромат, будто роза цвела под окном и запах доносило в комнату легким летним сквознячком. А может, ничего того страшного, что терзает постоянно душу, не было — просто приснился кошмарный сон? И Инна в комнате, одетая в свой красивый японский халат, ждет меня? Выйдет навстречу, обовьет шею тонкими руками, заглянет ласково в глаза и спросит: «Устал?» А я подхвачу ее на руки, прокружу по комнате и отвечу весело: «Ты же чудесная колдунья, от твоего прикосновения и взгляда мои силы удесятеряются…»

Я вошел в прихожую, снял тужурку, ботинки. Тишина. Аромат «Красной розы» дохнул из зала, как дуновение ветерка, и исчез. Но только я встал с галошницы, он снова защекотал ноздри. На цыпочках — сам удивляюсь, почему так, — я двинулся в одну комнату, в другую. Улетая на полигон, я кое-как набросил одеяло на свою кровать, а Иннина как была аккуратно заправлена, так и осталась. Нет, чудес на свете не бывает. Бывают кошмарные сны и не менее кошмарные яви.

…В тот день я вернулся домой поздно: полеты закончились уже вечером, потом в штабе мы засиделись над составлением плановой таблицы предстоящих полетов, и был уже десятый час, когда я позвонил в свою квартиру; обычно стоило мне вставить ключ в замочную скважину, как Инна открывала дверь. На этот раз я шагов не услышал, видимо, Инна еще в поликлинике или у кого-то из больных. Мы недавно вернулись из отпуска, и дел у нее накопилось много, да и соскучилась она по работе; Инна была хорошим врачом, облегчать людям страдания стало у нее потребностью. Безделья она не переносила даже в отпуске, потому и в санатории мы не сидели на месте, то отправлялись на экскурсии по окрестностям, то лазали по горам, то плавали на теплоходе.

А прошлым летом мы отдыхали в Алуште — Инна защитила кандидатскую диссертацию и, я видел, чувствовала себя на пределе сил. Я тоже потрепал немало нервов с молодыми «гениями», летчиками-инженерами, обучая их технике пилотирования нашего нового суперистребителя, стараясь втолковать им, что ас — это не тот, кто носит набекрень фуражку с крабом и кожаную куртку, умеет крутить в небе петли, полупетли, бочки и перевороты, а в выходные дни в кругу сверстников утверждает подчас свою незаурядность количеством выпитых рюмок — такие «асы», к сожалению, у нас имелись, — а тот, кто на земле и в небе живет и действует по нашим воинским законам.

В общем, мы нуждались в отдыхе, потому с радостью взяли путевки и, уложив за полчаса чемоданы — путевки были горящие, — помчались в аэропорт.

Август в Алуште был нежаркий, с ласковым солнцем, теплым морем, обилием фруктов. Первый день мы с Инной отлеживались на пляже, отсыпались, с упоением плавали до самых буйков, ныряли, гонялись друг за другом. А на другой день она повела меня в горы. Еще с вечера она залюбовалась вершиной Демерджи, напоминавшей княжну Тамару на смертном одре из «Демона», и предложила:

— Давай махнем туда?

— Давай, — согласился я.

Утром мы накупили яблок и персиков, доехали на автобусе до местечка Лучистое и направились к подножию горы. В Вулканске мы не раз бродили по тайге, поднимались на сопки, и Инна была привычна к дальним походам. Она шла рядом со мной легко, и глаза ее весело поблескивали, как бы подзадоривая меня: вот поднимемся, мол, туда, и я открою тебе такое, чего ты еще не видел и о чем даже не догадываешься. На ней была белая гипюровая кофточка, легкие светлые шорты, и загорелые лицо и шея, красивые, стройные ноги эффектно гармонировали с тканью. Я слушал Инну — она рассказывала об истории Алушты, ее достопримечательностях, (она перед отъездом прочла об этом крае научно-популярный очерк) — и любовался ею. Мы живем вместе четырнадцатый год, а для меня она все та же очаровательная девушка с большими серыми глазами, умными и всегда задумчивыми, нежная, пленительная и загадочная. В ней всегда есть что-то таинственное, влекущее. Четырнадцать лет — срок немалый, а что изменилось в ней с той поры, как мы сюда приехали? Все та же фигура — гибкая, стройная, тонкая; лицо — с чистой, без морщинок, кожей, в больших серых глазах будто играют крохотные огоньки, на щеках напротив губ все те же очаровательные ямочки; темно-русые волосы волнами спадают на шею, плечи. Загар на шее от тени волос чуть слабее, что особенно подчеркивало нежность кожи. Но что это? Инна подняла голову, и я увидел на ее шее тонкую, будто прилипший волос, морщинку. Может, это от загара? Полоска белая и такая тонкая, что, когда лучи солнца не касаются шеи, ее не рассмотреть. И все-таки это была морщинка — первая недобрая вестница нашего бренного бытия, первое напоминание о том, что жизнь стремительна и необратима, что пора нашей юности миновала и не за горами то время, когда мы станем совсем другими.

Я тут же отогнал эти мысли, но Инна успела заметить перемену в моем настроении и обеспокоенно спросила:

— Ты это о чем? — провела тыльной стороной ладони по лицу, по шее, пристально глянула мне в глаза. Я всегда поражался ее телепатическим способностям — она провела по тому самому месту, где я увидел морщинку, словно желая ее разгладить, смахнуть.

— Что — о чем? — спросил я, стараясь улыбкой развеять остатки налетевшей откуда-то грусти.

— Хитрить ты, я давно тебе говорила, не умеешь. — Инна тоже улыбнулась, но озабоченность скрыть не смогла. — Постарела? — спросила вдруг она и снова пристально заглянула мне в глаза.

— Очень, — кивнул я, нагоняя на лицо разочарование. — Старуха. Как это в песне поется? «Стара жена моя, стара; давно менять ее пора».

— Ты это сам сочинил? — не обиделась Инна. Она вообще никогда не обижалась на меня, зная, что я люблю ее, всерьез не обижу и никому в обиду не дам. И поводов обижаться не давал. Мы понимали друг друга без слов.

— Если бы я умел так сочинять, я давно был бы в Москве, в Союзе писателей.

— У тебя появилось желание попасть в Москву? — спросила Инна вполне серьезно, и я не мог понять, продолжает она начатую мною игру или у нее на этот счет тоже появились кое-какие мысли.

— Пока нет, — пожал я плечами. — Но возможность такая имеется. — В какой-то степени я открывал ей военную тайну: недавно просочились слухи, будто бы вот таких летчиков-инженеров, имеющих высшее образование, но не закончивших академию, будут посылать на годичные командирские курсы. И мы поверили этим слухам. Правда, уезжать с Дальнего Востока мне не хотелось, но не оставаться же до конца службы подполковником и вечным замом, как все сокращенно называли заместителей командиров.

Инна помолчала. А потом замедлила шаг.

— Видишь ли, если бы мы с тобой всю жизнь оставались вдвоем, можно было бы пожить на Дальнем Востоке еще пяток лет. — И замолчала.

— Ты хочешь сказать… — невольно вырвалось у меня.

— Ага, — невозмутимо кивнула она. — Что нам пора подумать о более постоянном гнездышке. Рано или поздно Лесничук обязательно выдвинет тебя куда-нибудь. Так уж лучше поехать в Москву.

— В Москву, разумеется, поехать, неплохо. Но через год снова придется обживать какую-нибудь Тмутаракань. Это во-первых. Во-вторых, с чего ты взяла, что Лесничук обязательно меня выдвинет куда-нибудь?

— А ты сам подумай.

— Я думал. Со мной ему спокойнее.

— Пока, — уверенно возразила Инна. — А когда он освоится с делом, ты станешь ему помехой.

— Он тебе не нравится? — спросил я, не соглашаясь с мнением Инны. Лесничука-то я лучше знал: открытый и компанейский человек, бесхитростный, доверчивый, во всем полагается на своих заместителей, правда, кроме Дятлова — с замполитом у них что-то пока не клеится, — что касается меня, то ко мне он относится скорее как к старшему другу, а не как к подчиненному, и полком больше командую я, чем он. И это его не шокирует, наоборот, вполне устраивает: людей в полку он пока знает мало, многие трудные и ответственные вопросы перекладывает на меня, с улыбочкой подшучивая: «Зачем сам, когда есть зам». Так что Инна тут, пожалуй, ошибается: спроваживать меня куда-то Лесничуку не резон.

— Ну что ты! — недовольно дернула плечиком Инна, будто я обвинил ее в чем-то нехорошем. — Мы же ведем с тобой речь не о симпатиях, а о деле. Помнишь профессора Мальцева? Разве он был мне не симпатичен? Умный, талантливый человек. А честолюбие перечеркивало все.

— Ты хочешь сказать — Лесничук честолюбив?

— Мне не нравится его покровительственное отношение к жене, — ушла от прямого ответа Инна.

— Почему же? — не согласился я. — Светлана совсем ребенок, и ей нужно покровительство.

— Нет, не нужно. Из своих двадцати лет она девять прожила под покровительством невестки, теперь вот — мужа…

Из рассказов Инны я знал, что Светлана в девять лет осталась сиротой и ее забрал к себе старший брат, преподаватель высшего авиационного училища, в котором учился Лесничук. Там они и познакомились. Жена брата была своенравной и деспотичной женщиной. Она заставляла Светлану делать всю домашнюю работу. Лесничук, бывая у своего учителя, видел, как трудно живется девушке и пожалел ее. Когда ему присвоили офицерское звание, он сделал ей предложение и увез от брата. Не знаю, любил ли он ее, но жили они дружно. Что же касается Светланы, то она боготворила своего избавителя и нежно ухаживала за мужем.

— Согласись, невестка и муж — разница большая.

— Неужели тебе нравится ее раболепская преданность мужу?

— Она любит его, — стоял я на своем.

— Дуся тоже любила Геннадия, — грустно сказала Инна. — И что из этого вышло?

Последним доводом она, как говорится, положила меня на лопатки. Тут возразить было нечего, я сам не раз убеждался, что любовь насилия не терпит, вернее, терпит до поры до времени. Правда, я не мог сравнить Геннадия с Лесничуком, а Светлану с Дусей — слишком разные были эти люди, — но разве можно сказать заранее, кто на что способен. Не зря говорится: чтобы человека узнать, надо с ним пуд соли съесть. А с семьей Лесничука мы знакомы чуть более года.

За разговором мы незаметно поднялись по тропинке на седловину, и взору нашему предстала удивительная картина: вдоль ущелья будто выстроились каменные идолы со страшными человекоподобными рожами, то злыми и недовольными, то равнодушными и умиротворенными.

— Вот это и есть Долина привидений, — сказала Инна, обводя взглядом каменные изваяния. — Без тебя я и днем ее рискнула бы сюда зайти. — Она вздрогнула, и на коже обнаженных рук выступили пупырышки.

Только теперь я заметил, как похолодало: откуда-то сверху падал холодный и жесткий ветерок, будто в квартире поздней осенью с обеих сторон открыли окна и неприятный сквознячок загулял по комнатам, обдавая тело колючей стынью. Хорошо, что Инна предусмотрительно прихватила спортивные костюмы, лежавшие у меня в сумке; мы нашли укромное местечко — импровизированную беседку со столом и стульями из камней — и сели переодеваться.

— Выше подниматься не будем, — сказала Инна, расстилая на порыжевшей траве плед и доставая целлофановые пакеты с персиками и яблоками.

— Ты устала?

— Нет. Просто мне здесь понравилось: и море видно, и Алушту, и хочется побыть с тобой вдвоем под охраной этих идолов. Тебе нравится?

Мне нравилось. Место уютное, уединенное и пейзаж великолепный: слева на фоне гор — каменные чудовища; справа, внизу, откуда мы пришли, на берегу ослепительно синего моря — белые корпуса санаториев, домов отдыха; совсем рядом — небольшие колючие кусты шиповника с огненно-оранжевыми ягодами, кизила и барбариса; а чуть подальше, на склоне, виднеются деревья покрупнее — дикая черешня, грецкие орехи, дикие груши и яблони; еще ниже, на искусственно созданных террасах, раскинулись колхозные сады и виноградники. Красивое место. И все-таки дальневосточные сопки нравились мне больше. И более буйной и разнообразной растительностью, и первозданностью, а значит, и таинственностью — там на каждом шагу тебя поджидает что-то новое, чего ты раньше не видел и о чем, быть может, никогда не слышал.

Я сказал об этом Инне.

Она шаловливо помотала головой:

— Это в тебе проснулся дикарь. Зато здесь можно без всякой опаски отдохнуть. Иди ко мне, и посидим рядом…

Я опустился на плед. Инна полулежала, опершись на локоть. Лицо от ходьбы и крутого подъема раскраснелось, на лбу выступили бисеринки пота; глаза смотрели на меня ласково, и в темных зрачках будто горели два маленьких солнца. Я наклонился и поцеловал ее в прохладные губы. Инна легла на спину, подложив под голову руки, и стала смотреть в небо, о чем-то задумавшись. А я продолжал рассматривать ее лицо: тонкие, плавно выгнутые дуги бровей — признак спокойного, уравновешенного характера, — прямой, с чувственным вырезом ноздрей нос, круглый, с ямочкой подбородок. Она все так же красива, моя Инна, невольно подумал я, все так же нежна и мила. Кожа лица гладкая, без единой морщинки, как вот у того персика, что лежал на целлофановом пакете рядом с пледом.

С подбородка взгляд сполз на шею. И снова в глаза мне бросилась тоненькая, едва заметная морщинка. Невольно вспомнилась потрясшая своей точностью, прочитанная в романе по пути в Алушту фраза: «Я увидел морщинки на ее шее, крохотные, мельчайшие морщинки, след бесконечно тонкого, паутинного шнура, который день за днем незаметно накидывает на самую красивую шею душитель-время. Эта паутинка так тонка, что лопается каждый день, но в конце концов следы от нее остаются, и в конце концов наступает день, когда шнурок не рвется и делает свое дело».

Неужели этот роковой шнурок обвил уже самую красивую, самую дорогую для меня, Иннину, шею?

Мне стало как-то не по себе. Я обнял Инну и стал целовать ее губы, подбородок, шею. Она ответила мне такими же горячими и волнующими поцелуями, потом уложила с собою рядом, склонилась надо мной и спросила:

— Знаешь, почему мне здесь нравится?

— Нет.

— Потому что тебя не забирают у меня твои самолеты.

— Ты ревнуешь меня к самолетам?

— Да, — ответила Инна вполне серьезно. — Когда ты уходишь на полеты и долго не возвращаешься, мне вдруг становится страшно: а вдруг с тобой что случилось…

Инна не угадала. Случилось не со мной, а с ней…

Воспоминания так растревожили мою душу, что идти к Лесничуку расхотелось. Я забрался в ванну, принял холодный душ и улегся в постель. А рядом стояла неразобранная кровать Инны…

Отпуск мы провели с ней как медовый месяц. Все было прекрасно: и чистое южное небо, и теплое гостеприимное море, и крымское изобилие фруктов, и интересные экскурсии по побережью — в Ялту, Евпаторию, Бахчисарай. Радость нашу и приятные впечатления постоянно поддерживала мысль, что у нас будет ребенок, сын или дочка. Мы даже не гадали, кто это будет, нам было все равно — сын или дочь, мы заранее были счастливы от одной мысли, что скоро станем отцом и матерью. Инна всегда была со мной нежна и ласкова, а в тот месяц ее любовь буквально выплескивалась, как бурная река в период весеннего половодья, как пламя костра, не только обогревшего и накормившего путника горячей пищей, но и вселившего в него силы и уверенность, что путь им избран правильный и что он, несомненно, дойдет до намеченной цели. Я тогда и предположить не мог, что река эта может так быстро пересохнуть, что костру гореть осталось совсем немного. А Инна словно чувствовала это и отдавала мне свою любовь до донышка. К концу отпуска она загорела до шоколадного цвета и стала еще красивее.

Вернулись из отпуска мы отдохнувшие, полные сил и энергии.

…В то утро я, как обычно, направился на полеты, а Инна — в свою сельскую больницу.

— Я, наверное, сегодня немного задержусь, — предупредила она. — Надо съездить во Владимировку, посмотреть, как там моя подопечная.

Подопечной у Инны во Владимировке была старая Юркина знакомая, учительница-нанайка. Летом ей сделали сложную операцию, и время от времени Инна навещала ее, следила, как обстоит дело. Потому вечером я не ждал Инну рано. Переоделся, привел себя в порядок и стал готовить жене ужин. Правда, кулинарные мои способности были довольно скромны, но почистить и пожарить картошку я мог превосходно. Еще проще было приготовить омлет с сосисками — Инна в еде была неприхотлива, — но я не знал, когда она придет. А холодный омлет — это уже не еда.

Я засучил рукава и неторопливо стал чистить картошку, слушая радио. Передавали «События в мире». Израильтяне под покровительством Соединенных Штатов Америки бесчинствуют в Ливане, английская армада военных кораблей движется к Мальвинским островам, между Ираном и Ираком снова разгорелись ожесточенные бои… Президент Рейган требует от конгресса увеличения бюджета на военные расходы…

Недолго продержалось потепление международной обстановки. Особенно это сказывается здесь, у границ нашей Родины. Снова зачастили вдоль Камчатки и Сахалина иностранные военные корабли и авианосцы, а в небе, как по коридору, от Чукотки до Японии курсируют американские воздушные разведчики системы АВАКС с новейшей аппаратурой обнаружения, слежения и наведения. Не очень-то дружественно ведут себя и наши восточные соседи: в их порты часто заходят атомные подводные лодки стран НАТО, на аэродромах производят посадку бомбардировщики с ядерным оружием на борту…

Последние известия закончились, а Инны все не было. Я давно почистил картошку, помыл ее и положил в кастрюлю с водой, нарезал колбасы, огурцов, все аккуратно разложил на тарелках — пусть Инна порадуется, какой у нее хозяйственный и заботливый муж. Но ее все не было.

Часы пробили одиннадцать. Я стал беспокоиться — так долго она никогда не задерживалась. Может, больную пришлось отправлять в нижнереченскую больницу? Инна обязательно заскочила бы домой и предупредила меня запиской, благо дорога проходит через наш Вулканск. Не было времени? Но и из Нижнереченска она уже вернулась бы или в крайнем случае позвонила… Значит, что-то другое.

Попытался дозвониться до Владимировки. В правлении колхоза, как и следовало ожидать, никого не оказалось. У учительницы в квартире телефона не было. Пришлось беспокоить председателя колхоза. Знакомство у меня с ним было шапочное — виделись раза два во время кетовой путины, и он, разумеется, вряд ли запомнил меня, — но делать было нечего, и я набрался смелости поднять его с постели. Ответил он на мои приветствия и извинения недовольно и долго не мог понять, что я от него хочу. Наконец он уловил суть вопроса и ответил иронически-насмешливо:

— Была, была у нас докторица, уехала часов в восемь. Да ты не волнуйся, вернется, никуда не денется.

Я спросил, а нельзя ли узнать, вернулся ли шофер, который за ней приезжал, на что председатель захохотал:

— Васька-то? Тот, шельмец, на все способен. Лихой парень! А ты позвони ему, телефон по случаю нежданных вызовов мы ему поставили. Два двадцать. — И, еще раз хохотнув, положил трубку.

Слова «лихой парень» резанули по сердцу. Не потому, что пробудили ревность — за Инну я был спокоен. Но таких «лихих парней» за рулем мне довелось видеть — и как они гоняют по дорогам, пренебрегая всякими правилами, и как совершают аварии, — и тревога с еще большей силой охватила меня. Я уже не мог ни сидеть, ни ходить по комнате. Позвонил дежурному и попросил прислать мне на полчаса газик.

Пока одевался, под окном скрипнули тормоза машины. Я вышел, сел рядом с шофером и приказал ему ехать по направлению к Владимировке.

Дорога здесь была одна, и если что-то случилось, мы обязательно увидим, потому и попросил шофера ехать потише.

Предчувствие меня не обмануло. Не проехали мы и четырех километров, как увидели слева в кювете опрокинутый набок покореженный «Москвич».

— Стой! — крикнул я шоферу и, не дожидаясь, когда газик остановится, выскочил из кабины. Но тут же почувствовал, что ноги мои стали тяжелыми, непослушными, подламываются в коленях и помимо моей воли сами замедлили шаг.

В свете фар я видел покореженный металл, разбитую левую фару, сплюснутое и порванное крыло и боялся перевести взгляд на кабину. А ноги, чужие, одеревеневшие, все-таки сделали шаг, потом другой, приближая меня к самому страшному месту. Сознание подсказывало, что надо спешить, может, Инна еще жива, надо скорее оказать ей помощь, а страх сдавил сердце, сковал все тело… После перехвата нарушителя я не раз задавал себе вопрос: трусил ли я? Я отвечал: нет. Почему? Не осознавал опасности или я такой смелый человек? Опасность я, разумеется, осознавал. Насчет смелости, пожалуй, скромничать нечего: и перед хулиганами я не пасовал, и перед любыми рангами и должностями не преклонялся. И пришел к выводу: нет, я не трус. А оказалось… Зубы у меня выстукивали дробь, как у пятилетнего мальчика, брошенного в лесу ночью перед дверью избушки на курьих ножках, в которой жила страшная колдунья — баба-яга.

И все-таки я разорвал путы страха и рванулся к кабине. Дернул за ручку, и дверца без труда открылась. В машине никого не было. В нос ударил запах бензина, моторного масла и еще чего-то знакомого, неприятного, вызвавшего тошноту. Я шире распахнул дверцу, чтобы свет упал на пол, и понял, что это за запах: запах крови. Жива ли Инна и где она?

Глянув еще раз на смятое и порванное крыло, на сплюснутую жесть капота, я понял, что «Москвич» не просто опрокинулся в кювет, а столкнулся с другой машиной, видимо грузовой. На асфальте виднелись черные следы — следы торможения: одни посередине, другие, потоньше и поуже — от «Москвича», — по самой обочине, а потом и на обочине… Похоже, «лихой парень» ехал правильно, а вот грузовик… Но какая мне разница, кто прав, кто виноват… Где Инна и что с ней? Хотя по этой дороге ночью машины ходят не часто, видимо, все же кто-то подобрал их. И скорее всего, они живы и их увезли в больницу в Нижнереченск, иначе был бы поднят переполох в Вулканске и дежурный обо всем бы знал.

Ободренный этой мыслью, я метнулся снова в кабину и скомандовал:

— В Нижнереченск! Быстрее!

Шофер без разъяснений понял, что́ произошло на шоссе, куда и зачем мы едем: все в гарнизоне знали, что жена у меня врач и ей часто приходится ездить то в одно, то в другое село. Он молча гнал по пустынной дороге, внимательно всматриваясь вдаль. Лишь когда за поворотом сопок вдали замигали огни Нижнереченска, он вздохнул и сказал обнадеживающе:

— Я думаю, товарищ подполковник, он все-таки успел вывернуть: если б лоб в лоб — от них ничего бы не осталось. А так — левое крыло располосовано, наверное, подножкой, фары да лобовое стекло… Может, легкими царапинами отделались…

Он не видел кровь и не чувствовал ее запаха. И все-таки слова его вдохнули в меня надежду. Нет, Инна не могла, не имела права так нелепо погибнуть.

К больнице мы подъехали около часа ночи, к той самой больнице, где Инна начинала свою работу врачом. Вокруг стояла такая тишина, что казалось, спит весь мир, и трудно было поверить, что за дверьми этого здания идет напряженная борьба за жизнь…

Окна приемной да еще какого-то кабинета или палаты светились, и я постучал. К моему удивлению, дверь почти сразу же открылась, и немолодая женщина в белом халате и белом колпаке с красным крестиком, не спрашивая, кто я и по какому поводу, ласково пригласила:

— Проходите.

Значит, Инна здесь, догадался я: дежурная сестра (или врач) по летной форме (я был в демисезонной летной куртке, на голове фуражка с крабом) определила, кто я. Но я все же представился, прежде чем задавать вопросы.

— Я поняла, — кивнула женщина и сочувственно запричитала: — Беда-то какая… Кто их?.. Крови много потеряли, пока их подобрали. Шофер-то еще более или менее, а Инна Васильевна очень плоха, все еще в операционной.

У меня на голове, казалось, зашевелились волосы, вставая дыбом, леденящая тело волна прокатилась сверху донизу, сдавливая спазмами горло, сердце, руки и ноги. Я не мог ни говорить, ни двигаться, ни даже думать. Страх за Инну сковал все, лишь отдаленная, парализовавшая все тело мысль пульсировала в мозгу! «Она умирает… Она умирает…»

Не знаю, сколько я стоял в таком шоковом состоянии, но наконец рассудок взял верх над страхом; я понял, что надо действовать, во что бы то ни стало увидеть Инну и помочь ей в ее страданиях, сделать все возможное и невозможное, чтобы спасти ее. Едва я так подумал, как ноги мои стронулись с места и я двинулся мимо дежурной к другой двери, ведущей по коридору в операционную.

— Куда вы? — остановил меня удивленный и требовательный голос дежурной. — Туда нельзя. — Она взяла меня за рукав и потянула к дивану. — Посидите, а я пойду узнаю, как там… и вам расскажу.

Я послушно сел. Дежурная ушла и долго не возвращалась. А у меня в ушах звучал ее голос, словно без конца прокручивалась испорченная пластинка: «Беда-то какая… Кто их?.. Крови много потеряли, пока их подобрали… Инна Васильевна очень плоха…» И Инна представилась мне лежащей на операционном столе, бледная, беспомощная, измученная болью. Бедная, милая Инна! Не зря я не находил себе места. Надо было раньше поехать на поиски. Председатель сказал, что она выехала из Владимировки часов в восемь. Оттуда до Вулканска двенадцать километров. Проехали они километров восемь — это минут десять. Судя по тому, что Инна еще на операционном столе, привезли их сюда недавно. Значит, пролежали они без помощи часа два… Выживет ли она?.. Только бы выжила…

Наконец вернулась дежурная. По ее удрученному лицу и по тому, что она не опешила заговорить со мной, я понял, что весть принесла она неутешительную. Я не выдержал и пошел ей навстречу. Дежурная упреждающе подняла руку:

— Сидите, сидите. Я доложила о вас главному — он сам делал операцию. Пока к Инне Васильевне нельзя.

— Как она?! — почти выкрикнул я и почувствовал, что по щекам покатились слезы.

Дежурная пожала плечами:

— Порадовать вас нечем. Сами понимаете — такая авария, столько крови потеряла.

— Куда ее?..

Дежурная снова не торопилась с ответом, видимо раздумывая, стоит ли говорить мне правду. Решила — стоит.

— Очень тяжелая она… Грудь помяло. В сознание не приходит… Вы бы поехали домой, отдохнули. Все равно к ней пока нельзя — в реанимации.

— Нет, — категорично возразил я. Шоковое состояние у меня уже прошло, и мысли выстраивались более четко: может, она придет в себя и захочет меня увидеть, что-то сказать… Слезы снова покатились из глаз, и я, с трудом протолкнув из горла внутрь спазму, еле закончил: — Я подожду.

Дежурная не стала меня отговаривать.

Я отпустил шофера и, примостившись в приемной в уголке дивана, стал ждать. Какие только мысли не лезли в голову! Я винил себя за то, что не уберег Инну: разрешал ей ездить со всякими ветрогонами то на мотоцикле, то на колхозных газиках, когда можно было в подобных случаях посылать машину из гарнизона с опытным шофером — ведь я не маленький начальник, заместитель командира полка, одного моего слова было бы достаточно… А я… Не каждый раз даже интересовался, как прошла у нее поездка, трудно ли было… И надо было настоять на переезде, когда мне предложили перевод… Хотя такое могло случиться и там. Разве знаешь, где упасть…

Всю ночь я протерзал себя думами, что виноват в случившемся, что можно и нужно сделать теперь, чтобы спасти Инну. Спросил у дежурной, не нужна ли Инне кровь — я готов был отдать свою — да что там кровь! — я готов был отдать половину своей жизни. Но… Слишком поздно мы начинаем проявлять заботу и внимание. Легче предупредить происшествие, чем исправить его последствия. Инне ничего не нужно было: кровь ей уже ввели, раны зашили. Теперь, как сказала дежурная, осталось ждать и надеяться на ее молодой организм.

Утром я позвонил Лесничуку. Он уже знал о моем горе и сразу спросил, чем может помочь, разрешил пока не являться на службу.

— Не стесняйся, если какие лекарства потребуются, звони, я тут же свяжусь с Москвой, достанем все…

Он и Светлана Инну уважали, любили. Ее нельзя было не любить. Добрая, чуткая, милая Инна! Неужели я ее потеряю?!

Она пришла в сознание только вечером. И попросила позвать меня.

Когда я ее увидел, то понял — это последнее наше свидание. Нет, боль не изменила и не обезобразила лица Инны, оно все так же было прекрасно, но предсмертная бледность уже обесцветила и сковала его; блеск неповторимых, очаровательных глаз, которые действовали на меня гипнотизирующе, заставляя забывать усталость и невзгоды, потух; лишь когда наши взгляды встретились, искорки будто бы засветились и тут же погасли, как последние искры догорающего костра.

Хотя ни ночью, ни днем я не сомкнул глаз, в какой-то степени уже подготовил себя к трагическому концу, я еле сдержал рвущийся из груди стон и слезы: я не хотел, чтобы Инна увидела меня опустошенным — это причинило бы ей новую и, быть может, не меньшую боль. Я сказал как можно мягче и теплее, даже старался пошутить:

— Здравствуй, моя милая. Как же это ты так неосторожно?

Я не узнал своего голоса, и мне показалось, сказанное прозвучало так фальшиво, что удивило и расстроило Инну, и я осекся. У кровати стоял кем-то поставленный предусмотрительно стул, и я опустился на него: ноги у меня подламывались.

Инна на секунду опустила ресницы — так поздоровалась со мной.

Врач пояснил:

— Разговаривать она не может. Постарайтесь понять ее по выражению глаз.

Ресницы снова сомкнулись на долю секунды — подтвердили сказанное. Я увидел, как под ними блеснули слезы. Но Инна тоже не хотела, чтобы я видел ее беспомощной. Уголки губ дрогнули, обозначив улыбку. Она высвободила из-под одеяла руку, тоже бледную и, показалось мне, безжизненную. Я взял ее и содрогнулся: рука была холодная.

Чтобы Инна не заметила отчаяния на моем лице, я быстро нагнулся и поцеловал руку. Кажется, она не заметила — в уголках губ снова обозначилась улыбка.

Потом мы долго смотрели друг другу в глаза, поначалу просто так, как делали раньше, одним взглядом выражая все наши чувства — любовь, преданность; потом Инна что-то захотела сказать — ресницы вздрогнули, в глазах появилась обеспокоенность.

Я попытался ее утешить:

— Поправляйся быстрее. Врач говорит, что все в порядке, — соврал я.

Инна чуть заметно покачала головой: нет. Отвела взгляд, о чем-то подумала, потом ласково и нежно долго смотрела мне в глаза. И снова под ресницами заблестели слезы. На этот раз она их не сдержала, две крупные капли выкатились из уголков глаз, оставили мокрый след на висках и под ухом.

Долго и неподвижно смотрела на меня Инна, затаив дыхание: то ли боль не давала ей вздохнуть, то ли о чем-то думала, потом вдруг взглядом и движением губ — это я понял определенно — попросила поцеловать ее.

От этого взгляда, от последнего ее желания — это я тоже понял — сердце у меня то ли остановилось, то ли оборвалось совсем и спазмы так сдавили грудь, что я еле сдерживал крик. И все-таки у меня хватило силы воли, я склонился и прижался к ее уже холодеющим губам. А вот сдержать слезы сил уже не хватило.

Инна обняла меня за шею своей невесомой, беспомощной рукой. Я целовал ее губы, щеки, ресницы, орошая слезами. А когда чуть успокоился и решил поднять голову, из груди Инны вырвались рыдания. Страшные, потрясающие своей страстью к жизни и нежеланием уходить из нее.

Врач кинулся к ней с подготовленным шприцем, но было уже поздно: Инна конвульсивно дернулась несколько раз и затихла.

Не знаю, дар ли это небесный или ошибка природы — память. Благодаря памяти человечество построило машины и корабли, покорило моря и небо, благодаря памяти мы создаем и совершенствуем, благодаря памяти мы любим и надеемся; но благодаря памяти мы и страдаем и мучаемся: ведь, вспоминая прошлое, мы заново переживаем утраты и невзгоды, значит, невольно укорачиваем свою жизнь.

Мы с Инной прожили четырнадцать лет, и это были лучшие годы моей жизни. Гибель Инны будто оборвала во мне какую-то жизнерадостную, животрепещущую вену, и я, как человек, потерявший много крови, живу с затуманенным сознанием, не веря порой в реальность происходящего, и жду, тщетно стремлюсь очнуться от кошмарного сновидения. Порою же, вот как сейчас, память просветляется и я ясно сознаю, что это не сон, а тяжелая, кошмарная реальность; и желаю я того или нет, а в памяти начинает прокручиваться трагическая картина происшедшего…

Воспоминания об Инне так разбередили мою душу, что спать я уже не мог и идти к командиру на ужин по случаю успешного завершения стрельб расхотелось; я посидел немного и, не переодеваясь, отправился на кладбище.

Солнце уже опустилось к горизонту и, громадное, багровое, лежало у подножия Вулкана, обжигая своими ослепительными лучами мелкий кустарник с тронутыми желтизной листьями, одинокие коряжистые деревца; контуры кустов и деревьев, казалось, пышут жаром хотя и яркого, но уже догорающего костра.

Вот там, у подножия Вулкана, где пряталось вечерами солнце, и покоилась Инна. Я шел по тропинке, протоптанной редкими посетителями кладбища, отыскивая взглядом в высокой жесткой траве полевые цветы. Летом и незадолго до нашего отлета на полигон здесь столько было огненно-оранжевых саранок, белых тюльпанов, ромашек и еще каких-то диковинно-ярких, голубых, красных и желтых, цветов. Теперь же их не было видно: то ли они увяли и осыпались, то ли солнце и ночная прохлада обесцветили их.

Я сошел с тропинки и углубился в поле. В одном месте в гущине травы наткнулся на куст сиреневых колокольчиков — холод будто не коснулся их, в вечерних лучах закатного солнца они выглядели свежо и красиво. Я нагнулся и стал аккуратно срывать их, боясь, чтобы они не осыпались. Букет получился не ахти какой роскошный, но, будь Инна жива, она осталась бы довольна: полевые цветы она очень любила.

Я положил их у мраморного надгробия, изготовленного в Нижнереченске местными мастерами, и поднял глаза на Иннин портрет, умело вмонтированный в овальную рамочку под козырьком, чтобы не попадала вода. Инна смотрела на меня спокойно и, как мне показалось, с укором: «Ну чего ты загрустил? Мы с тобой неплохо пожили. А слишком хорошо всю жизнь — так не бывает. Обо мне не печалься — такой мне срок на роду был отпущен. А тебе еще жить, летать. То, что любил меня и помнишь, — спасибо, но прошлого не воротишь. Вот и займись своим делом, очень важным и нужным, и за это я буду тебе благодарна…»

Если бы Инна могла, она сказала бы именно так. И это меня успокоило.

В гарнизоне у штаба меня увидел дежурный по полку и обрадованно воскликнул:

— Наконец-то вы объявились! А мы уж тут весь гарнизон обзвонили, вас разыскивали: командир требует.

Видя, что я не удивился сообщению и не спешу к телефону доложить о своем наличии, дежурный неуверенно кивнул на дверь штаба:

— Может, позвоните?

— Я зайду к нему. Он дома?

— Так точно.

Лесничук встретил меня с напускной обидой и суровостью, сказал насмешливо-сердито:

— Ты что, вместе с Дятловым решил бойкот мне объявить?

Значит, Дятлов не пришел, что больше всего и взвинтило командира; замполит твердо держал независимость, и ни властью, ни милостью не удавалось сломить его характер.

— Есть причина волноваться? — поинтересовался я. — Тогда плохи твои дела.

На наши голоса из кухни вышла жена Лесничука с дымящейся сковородкой вкусно пахнущего мяса, в красивом вышитом переднике, раскрасневшаяся, улыбающаяся.

— А, Боря, — ласково заворковала она. — Наконец-то! Мы уж заждались тебя. Что же ты, Гриша, держишь его в прихожей? Проходите в комнату, там наговоритесь.

Мой шутливый ответ и обрадованный голос Светланы сняли суровость с лица командира, и он тоже улыбнулся, сказал примирительно:

— Пошли.

За столом сидели знакомые мне журналисты — майор Корин, начальник отдела боевой подготовки, и фотокорреспондент Лиевуцис. Оба были уже сытые, веселые, с маслено поблескивающими глазками.

— Ну вот, а ты говорил, к девочкам, в Нижнереченск, укатил, — толкнул в бок фотокорреспондента Корин и расхохотался непонятно почему.

— Я? — удивленно пожал плечами Лиевуцис. — Что-то не припомню.

— Это вы напрасно, — заступилась за меня Светлана. — Он у нас однолюб. Да и такую красавицу и умницу, как Инна, поискать.

— А знаете, один мой знакомый утверждает, что женщин плохих не бывает, бывает мало водки, — снова сострил Корин.

Когда после полета мы беседовали с ним по делу, он произвел на меня впечатление умного человека и толкового журналиста. Теперь же, пока Светлана ухаживала за нами, накладывая на тарелки куски торта, а Лесничук наливал в чашки чай, я разглядывал Корина и мнение мое менялось. Не нравился мне и его широкий лоб с большими залысинами, и редкие волосенки, которые он частенько собирал на затылке в горсть, тянул, будто пробуя на прочность, и острый нос, оседланный массивными очками в роговой оправе. А может, впечатление резко изменили его пошловатые остроты. В общем, этот человек мне не нравился, и я пожалел, что давал ему интервью и что придется сидеть с ним за одним столом, слушать его развязную болтовню. Посижу немного и под каким-нибудь благовидным предлогом уйду, решил я.

— Вот тут, пока ты отсутствовал, Борис Андреевич, у нас состоялся интересный разговор, и наш уважаемый гость, известный журналист Алексей Михайлович Корин, предложил толковую и очень заманчивую идею. Действительно, полк наш передовой, у нас есть чему поучиться. Но… — Лесничук сделал многозначительную паузу. — Заслуги в том нашей, прямо скажем, мало. Это заслуга прежнего командования. А что же мы? Старой славой будем пользоваться? И что дальше, какой мы наметим рубеж? — Он снова помолчал. — А рубеж, дорогие друзья, есть! Сделать полк мастерским. Полк мастеров боевого применения! Чтоб ни одного пропуска цели, ни одного промаха снарядов ни по воздушным, ни по наземным целям. Возможности у нас такие имеются.

— Правильно, — одобрил Корин и с улыбкой поднял чашку с чаем. Отхлебнул. — Газета поддержит вас.

Светлана влюбленно посмотрела на мужа и засияла как именинница, будто муж и в самом деле изрек что-то гениальное. Я же в какой-то степени был ошарашен его предложением и молчал.

— Ты что, мой боевой заместитель, против? — с напускной суровостью загремел Лесничук. — Тебе не нравится мое предложение?

— Предложение гениальное, а вот воплощение, сомневаюсь, реальное ли, — пошутил я. — Вытянем ли? Сделать всех летчиков мастерами боевого применения — не район полетов изучить. Куда мы денем Неудачина, Мнацоконяна? — Я назвал летчиков, прибывших в полк два года назад, с которыми нам довелось много повозиться и малого добиться. Фамилии этих летчиков стали как бы притчей во языцех, их называли чуть ли не на каждом разборе полетов, на подведении итогов.

— Вон чего он испугался! — захохотал Лесничук. — Двух слабаков на весь полк! Найдем им место, дорогой заместитель, найдем. Не каждому на роду, видно, написано стать истребителем-перехватчиком. У нас вон на КП место штурмана наведения освободилось. И вторая должность найдется.

Идея перевести Неудачина на КП пришла командиру эскадрильи майору Октавину после того, как три месяца назад Неудачин на полигоне вместо стрельбы из пушек нажал на кнопку сброса бомб и лишился подвесных топливных баков. А еще через неделю в ночном полете при заходе на посадку у него снова ЧП — резко упала тяга двигателей. Неудачин испуганно передал: «Скорость падает! Скорость!..»

К счастью, на КП находился Лесничук. Он взял у руководителя полетами микрофон и скомандовал:

— Включите форсаж!

Неудачин включил и сообщил:

— Все равно тяга мала. Скорость триста пятьдесят.

— А тебе на посадку больше и не требуется, — успокоил его Лесничук. — Закрылки не выпускай.

И если бы не эта команда, кто знает, чем закончился бы полет. Оказалось, после четвертого разворота из люка самолета выпал тормозной парашют — то ли Неудачин нечаянно нажал кнопку выпуска, то ли по другим причинам. Он-то и создал громадное сопротивление, из-за чего упала скорость. Включение форсажа не дало самолету сорваться в штопор или свалиться на крыло — стропы не выдержали нагрузки, оборвались. Самолет рванулся было вперед, но Неудачин вовремя убрал рычаги управления двигателями.

Этот случай закрепил за Неудачиным славу человека с роковой фамилией, а за Лесничуком — командира с отличной реакцией.

О Неудачине местные острословы сочинили стишок:

Наш Степа Неудачин имеет цель-задачу:

Быстрее всех и выше всех летать.

Но Неудачин Степа забыл, что недотепа,

И знать, ему удачи не видать.

Лесничук был склонен поддержать предложение Октавина, но я убедил его пока не делать этого. Мне чем-то Неудачин нравился; может, оптимизмом: несмотря на превратности судьбы, он не опускал рук и еще упорнее брался за дело; может, своим добрым и покладистым характером, постоянной подтянутостью и аккуратностью: одет Неудачин был всегда с иголочки, начищен, наглажен, в разговоре с товарищами я ни разу не слышал от него грубого слова. Лесничук тогда согласился: «Ладно, торопиться не будем». Теперь, похоже, мнение его изменилось.

На Мнацоконяна надежда была мала по другой причине: занозистый, острый на язык лейтенант зачастую переоценивал свои способности, считал себя умнее других и достойнее; назначение сверстника — лейтенанта Кудашова старшим летчиком на первом году службы воспринял болезненно: почему не его, Мнацоконяна, закончившего училище по первому разряду и здесь, в полку, одним из первых завершившего программу ввода в строй? То, что Кудашов намного серьезнее, вдумчивее и у товарищей пользуется бо́льшим авторитетом, брать во внимание не хотел, считал, что командиры поступили несправедливо, за что-то недолюбливают его, и стал частенько попивать. А положиться на выпивоху, как научил нас случай с Тарасовым, мы не могли: снайпер — это не только мастер боевого применения, но и дисциплинированный, исполнительный пилот; ничего не стоит в воздушном бою самый искусный ас, если он безответственный человек.

Мнацоконяна в полку недолюбливали и командиры и сослуживцы, и вряд ли кто пожалеет, тем более замолвит за него словечко, если встанет вопрос, быть или не быть ему летчиком. Но в том, что он недисциплинирован, не обладает высокой сознательностью и чувством долга, виноваты, считал я, прежде всего мы, командиры: все силы отдаем обучению, а воспитание ставим на второй план, не оставляем на него времени.

В общем, и это предложение командира пришлось мне не по душе. Не успел я высказать свое мнение, как меня опередил Корин:

— Отличная мысль, Григорий Дмитриевич: не каждому на роду написано стать летчиком-перехватчиком. Прямо-таки заголовок для проблемной статьи. И с вашего позволения, я воспользуюсь ею. И вам помогу решить вопрос со слабаками.

— Чур, только не на примерах нашего полка, — усмехнулся Лесничук. — А то вы в одной статье похвалите, а в другой разложите так, что на все Вооруженные Силы прогремим.

— Само собой, — вытянул губы Корин. — Ваш полк — носитель передового опыта. Вначале мы расскажем, что и как у вас делается и чему стоит поучиться, а потом вы выступите инициаторами соревнования за звание «Полк мастеров боевого применения».

— Это надо обсудить на собрании личного состава, — высказал я предложение.

— Ты сомневаешься, что нас поддержат? — продолжал усмехаться Лесничук.

Я не сомневался, но твердо был уверен, что кое-кто будет против. Так и ответил.

— Знаю, кого ты имеешь в виду, — согнал усмешку с лица Лесничук. — Но эти «кое-кто» не в счет. Пусть только попробует ставить палки в колеса…

— Ну что вы о службе да о службе! — вмешалась в разговор Светлана, чувствуя, что муж наполняется гневом и может сказать лишнее. — Боря вон ничего не ест.

— Ешьте, Борис Андреевич, а я анекдот вам лучше новый расскажу, — поддержал Светлану Корин.

Я безо всякого удовольствия стал есть. Корин, видно, уловил мое неодобрительное отношение к его пошловатым постулатам и на этот раз рассказал смешной анекдот о президенте, мечтающем покорить весь мир. Журналист умел рассказывать, и мы от души хохотали. Атмосфера сразу потеплела, и разговор сам собой перешел на международные темы. Мы проговорили почти до одиннадцати часов, а в пять надо было вставать на рыбалку. Лесничук дал мне последние напутствия, как организовать отдых гостей — сам он не ехал, оставался на боевом посту, — и мы, поблагодарив хозяев, отправились на отдых.

Я долго не мог уснуть, несмотря на усталость, коря себя за то, что поддался дурному настроению и поначалу воспринял предложение командира неодобрительно. А он ведь дело предлагает: добиться, чтобы все летчики полка стали мастерами боевого применения, — задача нелегкая, но вполне реальная — есть же мастерские звенья, эскадрильи! Значит, и полк может быть! Поработать, правда, придется нам, командирам, с еще большим напряжением. Что ж, и время нынче такое, и международная обстановка — прохлаждаться некогда. Кто-то должен начинать первым. И хорошо, что идея эта родилась в нашем полку и ее оценил Лесничук. Молодой, да ранний.

Люблю дальневосточные осенние зори! Воздух — как родниковая вода: чистый и холодный, аж зубы ломит. И тишина — до звона в ушах. На востоке уже алеет полоска, а в вышине и до самого горизонта на западе висят звездочки — на тонюсеньких паутинках бабьего лета, — висят и не колышутся, лишь мигают умилительно-нежно, радужно и приветливо. Над рекой, словно дымчатая вуаль, висит нетолстый и негустой слой тумана, метра в полтора, и тоже не колыхнется; а река будто спит, сладко посапывает-шуршит вода о берег и прибрежные растения.

Я стою на берегу один и жалею, что нет рядом со мной Инны. С каким удовольствием проводили мы с ней отдых на рыбалке! А сейчас нет никакого желания сидеть с удочкой.

Мы добрались до нашей охотничье-рыболовной базы, как было и намечено, ровно в семь. В домике охотника идут последние приготовления: кто настроился на охоту на утку, кто на рыбалку на карася, на верхогляда, на тайменя. Я дал последние указания: в 10.00 собраться у домика с добычей. Почистим рыбу, какую удастся поймать, выпотрошим дичь (если удастся подстрелить) и будем варить уху, бульон.

Недалеко от меня прошел с собакой Неудачин — я узнал его по тонкой высокой фигуре, и собака у него Бим-Бом — на всем дальневосточном побережье такой не сыщешь: красный сеттер, поджарый, длинноногий, под стать хозяину. Одним словом, красавец. И умница. Я сам однажды наблюдал смешную сцену. Как-то вместе с Неудачиным зашел к нему на квартиру. На пороге нас встретил пес, глянул умными глазами на хозяина и метнулся в угол прихожей. А через секунду стоял перед ним с комнатными тапочками в зубах…

Теперь Бим-Бом не обратил на меня внимания, бежал впереди лейтенанта бесшумно, вытянув шею и навострив уши — весь в поиске. Неудачин тоже был занят своими мыслями, быстро прошел мимо. Спустя минуту в ту же сторону подались еще два охотника, без собак, но с резиновой лодкой: капитан Огурцовский, наш кудесник погоды, бессменный дальневосточный метеоролог, чудаковатый, но знающий свое дело человек, и начальник химической службы капитан Нудельман — оба невысокие, тяжеловатые на ногу из-за чрезмерной полноты. Рыбаки высыпали из домика более кучно, дослушивая последние рыбацкие байки, которыми сыпал всю дорогу Мнацоконян, и как по команде разошлись в разные стороны — кто по течению, кто против течения, а заядлые карасятники — от реки, на проточное озерцо.

Разошлись, и снова звенящая тишина повисла вокруг. Река казалась недвижимой, будто замерзшей. И ни одного всплеска. А летом в эти часы вода будто кипела — так играла рыба. Что ж, всему свое время. И рыба, видно, любит тепло.

Восток разгорался все сильнее. Вот уже обозначилась и полоска горизонта, туман порозовел, а вода стала фиолетовой. На противоположном берегу из тумана вырисовывались реденькие верхушки лозняка с уже облетевшей листвою. Откуда-то потянуло теплом, и вуалевая дымка вдруг закачалась, поползла с реки в лозняк. И все будто разом ожило: со стороны, куда ушли Огурцовский с Нудельманом, прогремели выстрелы, в небе зашелестели крылья птиц, вода зарябила, и в метре от берега всплеснула громадная рыбина.

И я будто очнулся от какого-то давящего на плечи и грудь безразличия; азарт страстного рыболова заставил в один миг подготовить спиннинг, и я сделал первый заброс — туда, где всплеснулась рыбина. Еще, еще. Вода уже кипела от рыбы — косяки плотвы и мальков носились вдоль берега, прячась на мели от прожорливых верхоглядов, красноперки, сомов и тайменя. Уровень воды в реке заметно падал, и мелкота скатывалась из проток, озерков, речушек в основное русло, а тут-то ее и поджидали хищники; рыбешки жались к самому берегу, где на мели были недосягаемы. Но удивительно — на блесну ни верхогляд, ни таймень, ни красноперка не шли. Я сменил несколько блесен — результат тот же.

Поблеснив с полчаса, я смотал леску и побрел вдоль берега, наблюдая за мелюзгой. Казалось бы, крохотное несмышленое существо, а поди ты, соображает, прячется у коряг, меж травинками, на песчаных отмелях — жить хочет даже вот такая тварь.

— А где же твой улов? — раздался сзади голос Дятлова. Я обернулся и увидел в руках замполита вместо рыбы сучки деревьев и коренья причудливых форм. Понял — заготовки для будущих произведений искусства.

— Там же, где и твой, — кивнул я на его находки. — Только тебя занимает воплощение живого в поделках, а меня — сам живой мир. Посмотри, с чего начинается утверждение собственного «я».

Дятлов остановился рядом.

— Что ты имеешь в виду? — не понял он моего юмора.

— То, что хочешь жить — умей вертеться.

Дятлов кивнул — понял. Постоял, потом спросил:

— Ну и как тебе идея насчет полка мастеров боевого применения?

Вон куда махнул! Видимо, у него уже состоялся разговор с журналистами: они, пока мы ехали в автобусе к месту рыбалки, перебрасывались репликами.

— А что, идея — позавидовать можно. Мы вот с тобой не додумались.

— Это точно, не додумались, — опустил долу свой длинный нос Дятлов. Покрутил в руках палки. — Знаешь, на что похожа вот эта кочерыжка?

На что может быть похожа желтовато-коричневая, моренная водой и временем, крученная землей и каменьями коряга? Ерунда какая-то.

Я пожал плечами. Дятлов поднял корень вертикально.

— Какая-то зверюшка, — узрел я наконец силуэт то ли собаки, то ли волка.

— Зверюшка, — кивнул Дятлов. — Лиса. Выступающая на трибуне. — Он грустно чему-то усмехнулся.

Замполит был не в духе, и я не стал ему докучать; к тому же к нам шел, позевывая, секретарь парткома майор Пахалов, маленький и щупленький человек, вездесущий, всезнающий, острый на глаз и на язык. В полку он один из старейших ветеранов, начинал механиком, потом стал техником звена; и быть бы ему «вечным техником», если бы не подполковник Лесничук.

В прошлом году, когда срок полномочий прежнего секретаря парткома истек и мы, руководители, ломали голову, кому доверить этот пост, к нам пришел капитан Пахалов и предложил без стеснения свои услуги: «Хотите поднять партполитработу на должный уровень, рекомендуйте секретарем парткома меня».

Мы все трое — Лесничук, Дятлов и я — переглянулись в немалом недоумении: секретарская должность не отмечена ни властью, ни особым положением, ни привилегиями. Единственная привилегия — майорская категория. А спрос за все: и за воспитание, и за обучение, и за дисциплину. К секретарю парткома идут по всем вопросам: одному квартиру дай, другому помоги жену устроить на работу, третий жалуется на несправедливость начальника. Во всем надо обстоятельно разобраться, помочь, уладить конфликт. А чуть сам допустил промашку — у самого конфликт. Потому на должность секретаря парткома охотников было мало. А Пахалов сам просился. Но не это нас удивило. Пахалов специалистом был довольно средненьким, профессию свою не любил, а судить других, критиковать умел мастерски. На предотчетном партсобрании так разделал инженера по спецоборудованию, что тот слова не мог вымолвить в свое оправдание.

— И вы уверены, что справитесь с этой должностью? — первым пришел в Себя Дятлов.

— Уверен, — не моргнул глазом Пахалов. — Я люблю работу с людьми, их можно зажечь словом, увлечь инициативой, а этого, вы знаете, мне не занимать.

Лесничук чему-то ухмыльнулся и одобрительно кивнул:

— Хорошо. Мы подумаем. — И когда Пахалов вышел, высказал свое мнение: — А что, выступление его на последнем партсобрании мне понравилось, и в его предложении рациональное зерно есть.

— Если бы он так работал, как говорит, — возразил Дятлов.

— И захотят ли его коммунисты? — усомнился я.

— Ну, это как поставить вопрос, — не согласился Лесничук. — Пахалов почти два десятка лет в авиаспециалистах ходит. Майорская категория ему не светит. И сами слышали — работу с людьми он любит. А это, я вам скажу, немаловажно. Да и других кандидатур у нас нет. Во всяком случае попробовать можно. Если, разумеется, коммунисты поддержат…

Коммунисты поддержали. И похоже, не ошиблись: Пахалов будто переродился — сарказм в его голосе сменился юморком, недовольство из глаз исчезло; и весь он — от замасленной технической куртки до невзрачной осанки — стал другим: ходил — грудь колесом, начищенный, наглаженный, рассыпал вокруг приветливые словечки, советы, обещания. Лесничук не раз говорил нам: «А вы сомневались. Вот что значит поставить человека на свое место…»

Пахалов остановился около нас, сладко зевнул и спросил с усмешкой:

— О чем отцы-командиры речь держат, какую думу думают? — Разглядел в руках замполита причудливый корень и тут же выложил идею: — Симпатичная зверюшка получится. Кстати, почему бы нам, Иван Кузьмич, не организовать в доме офицеров выставку ваших работ? И солдаты с удовольствием посмотрят, и, глядишь, внимание прессы привлечет.

— Вот этого-то я и боюсь, Сан Саныч, — поддаваясь шутливому тону, ответил Дятлов. — Покатят из Москвы журналисты, писатели; тому дай интервью, другому, а работать когда?

— Я серьезно, — обиделся Пахалов.

— И я. — Дятлов покрутил корешок. — Слава, она вон какая прыткая: не успел полк на полигоне мишень поразить, журналисты тут как тут — опыт им подай, с почином выступи. Слыхал об их идее?

— Слыхал. И полностью одобряю. Давно пора полку доброе имя вернуть.

— Вернуть-то пора, да как? Одними призывами да обещаниями дела не поправишь.

— Не только призывами и обещаниями. А и высокой требовательностью, строгим контролем.

Дятлов покрутил головой.

— Уж больно ты грозен, как я погляжу. Почему же ты до сих пор к Мнацоконяну не предъявляешь высокую требовательность, не привлекаешь к партийной ответственности?

— А ты как будто не знаешь, Иван Кузьмич, почему. Ты-то по своей линии тоже не очень… Нет, нет, я не осуждаю, мы — политработники, и метод наш — убеждение. А наказывать — пусть командиры наказывают. Правда, ты тоже можешь. — Пахалов насмешливо прищурил глаза. — Замполитов назначают. А секретарей парткомов — избирают.

Дятлов громко вздохнул.

— Я не ошибался, Сан Саныч, когда был против твоей кандидатуры.

— Спасибо за откровенность, Иван Кузьмич. Век буду помнить…

Так они могли не на шутку поссориться, и я вмешался в их перепалку:

— Тоже мне политработники! Других воспитывают, а сами между собой общего языка не найдут.

— И правда, — согласился Дятлов. — Извини, — сказал он, не поднимая головы.

— Пустяки, — взял его под руку Пахалов. — Мы же по делу…

К десяти, как было условлено, к домику рыбака потянулись рыболовы. Улов у многих был отменный: крупные караси, касатки, плети; Пальчевский умудрился даже подцепить сома килограммов на шесть.

Сразу же приступили к подготовке ухи: одни чистили рыбу, другие резали лук, укроп, третьи разжигали плитку. В 10.30 большой котел, литров на двадцать, шипел на плите.

Запаздывали трое: Неудачин, Огурцовский и Нудельман. Метеорологу и начхиму простительно — они привыкли к приблизительности, а вот на Неудачина, человека дисциплинированного и исполнительного, не было похоже.

— Наверное, никак добычу не донесут, — высказал предположение Мнацоконян. — Палили они лихо.

— А с уткой возни побольше, чем с рыбой, — знающе заключил Супрун. — Пока общипешь, выпотрошишь, опалишь, и рыбалить времени не останется.

— А мы давайте сухим пайком заберем у них уток, — предложил Мнацоконян.

Легки на помине, вдалеке показались охотники. Впереди Неудачин, тонкий и длинный, за ним — Огурцовский с Нудельманом. Все трое шли устало, Неудачин нес что-то завернутое в плащ, обхватив обеими руками, как ребенка.

Их все увидели одновременно, и Мнацоконян восторженно закричал:

— Ну что я вам говорил! Еле несут!

Когда они подошли ближе, я обратил внимание, что собаки Неудачина, шустрого и вездесущего Бим-Бома, не видно. У Огурцовского сбоку болталась одна утка, у Неудачина и Нудельмана — ничего. Вид у всех троих был удрученный, словно шли они с похорон, а не с охоты. Особенно у Неудачина: плечи опущены, охотничья шапочка с козырьком сбилась набок, волосы слиплись от пота.

У меня мелькнула мысль: что-то случилось.

А когда охотники остановились и Неудачин положил свою ношу на землю, развернул плащ, у Супруна вырвалось жалостливое: «Ой-ей-ей! Как же это так?»

На плаще в крови лежал Бим-Бом и скулил почти человеческим голосом. Из глаз Неудачина бежали слезы, он хотел что-то сказать, но спазмы сжимали горло, и он лишь всхлипывал.

— Кто же его? — спросил Дровосеков у Нудельмана, выглядевшего из всей троицы менее удрученным.

— Она метнулась… Показалось — рысь, — вот я и пальнул, — виновато за Нудельмана ответил Огурцовский.

Мнацоконян склонился над собакой, осмотрел пробитое в нескольких местах брюхо. Покачал головой.

— Весь заряд. И что ты намерен делать? — обратился он к все еще всхлипывающему Неудачину.

— Врача бы, — с трудом выдавил тот. — Или, может, на автобусе?..

— Возьми себя в руки! — оборвал его Мнацоконян. — Врач ему уже не поможет. И никто и ничто не поможет. Пристрели его, чтобы не мучился.

— Ты что?! — испуганно отшатнулся Неудачин. — Это ж… Он живой еще!

— Так смотри, как он мучится!..

Мне всегда нравились сильные, волевые и решительные люди, хотелось быть таким, но не всегда удавалось. И Мнацоконян, к которому я ранее не питал особой симпатии, в настоящий момент покорил меня своей логикой и здравым смыслом: к чему тянуть время мучений и собаки, и самого себя? Ничем ее уже не спасти, и самый верный выход — пристрелить. Но Неудачин этого не сделает. У меня тоже, наверное, дрогнула бы рука.

— Не надо. — Неудачин смотрел на Мнацоконяна умоляюще.

— Дай ружье! — Мнацоконян почти силой снял с плеча Неудачина двустволку, накрыл собаку плащом, поднял ее и понес за кусты.

По лицу Неудачина полились слезы. Он устыдился их, наклонил голову и отошел в сторону.

Прогремел выстрел. Мнацоконян вернулся как ни в чем не бывало, поставил ружье у дома рыбака и положил на плечо Неудачина руку.

— Не горюй, достанем мы тебе сеттера не хуже Бим-Бома. Только ты смени, пожалуйста, фамилию, роковая она у тебя — Неудачин. Вот потому и преследуют тебя всюду неудачи — и на земле, и в небе.

Незаметно разговор перешел на полеты, вспоминались разные смешные и трагические случаи, пока Супрун — он, как и наказывал командир, был главным уховаром — не объявил, что уха поспела.

Опальный летчик постарался на славу: уха получилась наваристая и вкусная, все единодушно выражали повару благодарность и вскоре попросили добавки, а журналисты утверждали, что такой ухи в жизни не ели.

После завтрака все без исключения помыли за собой миски и ложки — такой был заведен порядок на охотничье-рыболовной базе — и не торопясь побрели по своим заветным местам. Огурцовский, покаянно заверивший, что после этого случая ружья в руки не возьмет, упросил Мнацоконяна принять его в компанию рыболовов. Нудельман присоединился к журналистам, а Неудачина увел с собой Супрун. Нас у домика осталось трое — я, Дятлов и командир третьей эскадрильи майор Октавин, непосредственный начальник Неудачина. Чувствовалось, назревает серьезный разговор. И я не ошибся.

— Вот что, товарищи командиры-политработники, — заговорил Октавин, обращаясь ко мне и Дятлову, словно нас, командиров и замполитов, было целое собрание, — вы все видели и все слышали. Так что комментарии, как говорят, излишни. Этот маменькин сынок вот у меня где, — Октавин постучал себя по загривку. — Хватит.

— А что, собственно, вас расстроило? — задал вопрос Дятлов. — Слезы Неудачина?

— А вы будто не догадываетесь. Да, слезы тоже. Мы, как напоминал нам Синицын, не цветочки учимся выращивать.

И это говорил мой недавний ученик, мой преемник! Мог ли я десять лет назад подумать, что из этого, в общем-то доброго, безумно влюбленного в Дусю лейтенанта-романтика, не блиставшего тогда ни летным мастерством, ни другими достоинствами, правда упорного и настойчивого, мечтавшего добыть славу летчика-истребителя новым тактическим приемом, выйдет педантичный командир с каменным сердцем? На все он смотрит только через призму инструкций и уставов, без эмоций и снисхождений. Похоже, и Дусе живется с ним не легче, чем с Геннадием: редко увидишь ее с подругами, еще реже в Доме офицеров. Правда, теперь у нее других забот хватает: родила трех девочек и квохчет над ними, как наседка над цыплятами.

Да, сильно изменился Октавин. Хотя, собственно, почему изменился? Он и был волевым, напористым, знающим, чего хочет. Не уступил Дусю Тарасову, не отступился от расчетов при первых неудачах, стал превосходным летчиком без особых, можно сказать, на то данных. Он, как и Геннадий, — личность. Сильная личность. А такие люди и к другим подходят со своей меркой: хлюпик ты, неженка — не место тебе в истребительной авиации.

Может, Октавин в чем-то и прав, но мне было жаль Неудачина, я сочувствовал ему и не осуждал за минутную слабость. Потому сказал с укоризной:

— Нельзя так категорично судить о людях. У того же Синицына было доброе и мягкое сердце. А летал как!

— Если бы и Неудачин летал… А то всю эскадрилью назад тянет, а спрашиваете с меня.

— Хорошо, в следующий летный день запланируйте его со мной…

Отъезд с рыбалки был назначен на 16.00, и в начале четвертого рыбаки потянулись к автобусу. Мнацоконян принес полный садок карасей, некрупных и каких-то чумазых, с темной, почти черной, чешуей на спине. На немного отстали от него Огурцовский и Нудельман. У остальных улов был похуже: кто одного-двух верхоглядов, кто с десяток красноперок, а кое-кому пришлось довольствоваться касатками да карасями.

— А мы нашли такое озерцо, — похвалялся Мнацоконян, — хоть руками лови. Глубина — метра полтора. Собственно, это не озерцо, а заливчик, отпочковавшийся от протоки: вода быстро упала, вот карась и не успел из места кормежки смыться. А теперь, чувствуя, что зимой придется голодной смертью умирать, предпочитает покончить самоубийством — на голый крючок бросается…

Уже было около четырех, рыболовы стали залезать в автобус. Не вернулись лишь Супрун с Неудачиным.

— …Не иначе опять с лейтенантом с роковой фамилией что-нибудь приключилось, — высказал кто-то предположение.

— Подобрались два сапога пара, — усмехнулся Мнацоконян. — Рыбак-шатун и охотник-надомник… Валек уволок его куда-нибудь километров за семь, хорошо если к вечеру вернутся.

Кличку «рыбак-шатун» приклеил Супруну Мнацоконян еще в первую рыбалку, когда летчик появился в полку после окончания училища. Валентин оказался заядлым рыболовом и не пропускал ни одного выходного дня, чтобы не побывать на реке, если позволяла его летная служба. Он первым выскакивал из катера или автобуса и, никого не дожидаясь, быстро удалялся вдоль берега. Возвращался последним, неся полный садок разнорыбицы.

А однажды Супрун принес восемь громадных сазанов. На следующий раз за ним увязались почти все рыбаки. Валентин повел их по кочкам и болотам, по траве и густым зарослям. Шли километра четыре, все вспотели и устали, а лейтенант, тонкий и хрупкий, как тростиночка, отмерял метровыми шагами, не обращая внимания на сетования и ругань попутчиков, на зной и роем кружащихся комаров и мошку.

Наконец остановился. Перед рыбаками раскинулась широкая, сверкающая в вечерних лучах солнца золотыми блестками протока. Течение было слабое, а крутой, с обнаженными корнями берег говорил о том, что место здесь самое сазанье.

— Вот это да! — восторженно воскликнул Мнацоконян. — Не зря столько отмерили.

По воде зашлепали грузила. Мнацоконян одной рукой держал леску, другой вытирал свое полное потное лицо.

Просидели более получаса в безмолвном напряженном ожидании. И ни одной поклевки!

— Вода падает, — виновато констатировал Супрун и стал сматывать леску. — Надо ямы искать.

Мнацоконян засеменил за ним.

Они переходили с места на место, «отмерили» еще километров пять, но не поймали ни одной рыбешки. Утром, когда Супрун сменил третье место, многие махнули на него рукой и пошли ловить карася. А Мнацоконян остался до конца той рыбалки верным его попутчиком, в чем потом не раз раскаивался.

С того дня, пожалуй, он и приклеил ему прозвище «рыбак-шатун».

— Да нет, — возразил Огурцовский, — я видел их тут недалеко, когда возвращался. У затона. Чудаки! Канаву прорыли до самой протоки, разделись до трусов и лазают по трясине, руками карасей ловят.

— Ну вот! — как-то радостно и осуждающе воскликнул Мнацоконян. — Я так и знал, что этим дело кончится. Яркий пример браконьерства.

— Это точно? — Глаза Октавина загорелись негодованием.

Огурцовский пожал плечами, видно сожалея, что сказал.

— Не знаю, может, они леску спиннинга отцепляли.

— Ага, вдвоем, — злорадно усмехнулся Мнацоконян. — По такому холоду.

— Ну, это ему тоже зачтется. — Октавин решительно направился к выходу. — Где, говоришь? — обернулся он к Огурцовскому.

— Да вон там, с километр, а может, и менее, — кивнул капитан в сторону, противоположную реке.

Не усидел на месте и Мнацоконян, предвкушая услышать интересный разговор командира с подчиненными.

— А еще слезу пускал, — донеслось до меня гневное ворчание комэска.

Над лейтенантами сгущалась гроза, особенно над Неудачиным. Видимо, это и заставило меня последовать за Октавиным и Мнацоконяном.

Супруна и Неудачина мы увидели минут через десять у протоки. Они вытирались полотенцами и одевались. От озерца, которое осталось левее метрах в ста, действительно тянулась канава, довольно глубокая и длинная. Когда это они только успели! Правда, почва здесь песчаная, и все-таки поработать им пришлось в полную силу.

Мы подошли. Около рыбаков лежали грязные резиновые сапоги да пустые садки, тоже в траве и тине.

Супрун, увидев нас, поспешил одеться, взглянул на часы и виновато извинился:

— Мы сейчас, как раз к шестнадцати ноль-ноль.

— А рыба где, браконьеры несчастные? — грозно спросил Мнацоконян.

Я уже знал, где. По глазам Неудачина догадался: слезы в них высохли и появился совсем иной блеск — так блестят глаза, когда человек сделал что-то важное, значительное. Неудачин даже улыбнулся, не поняв, в чем обвиняет его летчик и зачем пожаловали комэск с заместителем командира полка. А Супрун понял: в глазах его была неприкрытая усмешка.

— Ах, рыба! — протянул он с издевкой. — Мы и не подозревали, что на этот раз вам не подфартило. Ну, если мелюзгой не побрезгуете, там в луже осталось немного: времени у нас не хватило.

Лица Мнацоконяна и Октавина побагровели. Я поспешил разрядить обстановку.

— Один — ноль в пользу Супруна и Неудачина, — сказал весело. — А поскольку лейтенанты, спасая народное добро, остались без улова, надеюсь, вы поделитесь с ними.

— Перебьются, — сменил гнев на улыбку Мнацоконян. — Каждому свое. Им — слава: отличный материал нашим гостям-корреспондентам; а нам, грешным, — улов.

Глава вторая

КОНФЛИКТ

Лесничук сидел за рабочим столом и читал «Красную звезду». Я поздоровался.

— А-а, рыбаки-охотники… Кто-то службу несет, а кто-то на лоне природы развлекается, — съязвил он. — По своим собакам стреляете? Эх вы, горе-охотники!

— Не повезло, — поддержал я разговор. — Метили в утку, а попали в собаку.

— Читал сегодняшнюю газету? — неожиданно сменил тему Лесничук. И, не дожидаясь ответа, прочитал: — «Соединенные Штаты форсируют подготовку к войне в космосе. Как сообщает близкий к Пентагону журнал «Авиэйшн уик энд спейс текнолоджи», 1 октября в США приступит к исполнению своих обязанностей военно-морское космическое командование. Его главной целью, отмечает журнал, является «централизация управления космическими операциями ВМС».

В ведение нового командования войдут контроль над осуществлением разведывательных операций из космоса, а также координация действий американских флотов в различных районах мира при помощи спутниковых систем коммуникации и навигации…» Понял? Новое командование еще не вступило в свои права, а над нами уже «Феррет» висит, к берегам авианосец типа «Энтерпрайз» пожаловал.

— Может, их наши летно-тактические учения заинтересовали? — высказал я предположение.

— Может. Все может… Чувствую, накроются мои пятнадцать суток оставшегося отпуска. Так надо в Москву слетать! Ну да ладно, живы будем — не умрем. Готовь плановую. Старичков — на перехват, молодежь — на пилотаж. Ты с Супруном, два по кругу и один в зону, я — ночью с Дровосековым.

Вошел Дятлов. Поздоровались.

— А-а, комиссар, — протянул замполиту руку Лесничук. — Хоть и сердит я был на тебя за позавчерашнюю симуляцию, спасибо вчерашней рыбалкой себя реабилитировал. — Командир был настроен примирительно, и это обрадовало меня — их конфликт создавал дополнительные трудности в решении полковых проблем, сказывался и на наших отношениях: никому не хотелось становиться по какую-то сторону, а занимать нейтральную позицию не всегда удавалось и порой отдавало беспринципностью. — Видал своих подшефных? Очень довольны. Кстати, как ты воспринял идею выступить инициаторами соревнования за полк мастеров боевого применения?

Дятлов сразу насупился, ощетинился и после небольшой заминки — видимо, он не ожидал такого прямого вопроса — ответил негромко, но категорично:

— Рано.

— Рано? — переспросил с усмешкой Лесничук. — Ложка, говорят, дорога к обеду… А завтра будет поздно.

— Тем более зачинателями такого ответственного дела выступать не нам.

— Это почему же?

Усмешка с лица Лесничука слетела, губы плотно сомкнулись, обозначившись тонкой ниткой.

— Потому что кишка у нас тонка, — непоколебимо стоял на своем Дятлов. — Не с кем эту лямку тянуть. А очки втирать… увольте.

— Так… — Лесничук угрожающе встал из-за стола и пронзающе уставился на своего заместителя по политической части. — Значит, у нас не летчики, а дерьмо? Вот не знал, что комиссар такого мнения о своих товарищах-однополчанах.

— Не надо передергивать, Григорий Дмитриевич. — Голос Дятлова хоть и осип, но в нем зазвенели металлические нотки. — Я знаю цену нашим летчикам, и, смею вас заверить, знаю лучше вас. При мне и шары-шпионы сбивали, и воздушного разведчика подловили, и полк в отличных три года ходил. Но это было давно, и от тех летчиков осталось процентов пять, не более. А с кем вы нынче собираетесь пример боевого мастерства показывать? С Неудачиным, Мнацоконяном? Смею вас заверить, из них не только за год — за три мастеров не сделаете.

— У нас есть вот Вегин, — кивнул на меня Лесничук, и в его мимолетном взгляде, мне показалось, я уловил призыв к поддержке, — командир отличной эскадрильи Октавин, снайпер капитан Дровосеков.

— Ну, еще три-четыре фамилии вы можете назвать, — сиплость и металлический звон в голосе Дятлова пропали, и он зазвучал глуше, спокойнее и убедительнее, — а это, считаю я, для инициаторов мало. Слишком это высокая ответственность — становиться правофланговым всех Военно-воздушных сил.

— Ответственности испугался? — Губы Лесничука дернулись в нервной усмешке.

— Не ответственности — срама. Давайте заглянем в перспективу. Два года назад у нас один слабак был, Кураслепов. Теперь уже… — Дятлов поднял руку и пересчитал по пальцам: — Раз, два, три, четыре, пять. Объяснить, откуда они взялись? Думаю, сами знаете. В этом году еще человек пять по замене пришлют. И смею заверить, двое из них, минимум, «на́ вам, боже, что нам не гоже»; это раньше к нам отличники рвались, а теперь почему-то больше на исправление присылают.

Дятлов говорил правду: Кураслепов, Мнацоконян, Неудачин, Супрун прибыли к нам с нелестными характеристиками; первые двое трудно поддавались обучению, двое последних — воспитанию. Да и понятно: кто из командиров отдаст лучших? Мы тоже стараемся при замене в первую очередь освободиться от слабаков и недисциплинированных, а хороших летчиков держим до последнего, пока сами не запросятся. Но от Кураслепова, Мнацоконяна, Неудачина и Супруна так просто не избавишься — они молодые, и на любые наши доводы вышестоящие начальники парируют: «На то вы и командиры, учите, воспитывайте». Так ответил Дятлову и Лесничук:

— На то и щука, чтоб карась не дремал. Будем учить, воспитывать. Ну а самых… Кстати, ты же первый и за Супруна вступался, и за Неудачина.

— Я и сейчас не против них, — отрубил Дятлов. — И не против обучения и воспитания. Я — против авральных, галопных методов. Для обучения и воспитания они не подходят. А ваше предложение, оно заранее, хотим мы того или нет, закладывает порочность.

— Слыхал? — повернулся ко мне Лесничук. — Мы тут с тобой ломаем голову, как повысить боеготовность полка, как поднять мастерство летчиков, а комиссар нам уже и ярлык приготовил: порочный метод. — Лесничук молниеносно распрямился и рубанул ладонью по столу: — Хватит! Дискутировать на собрании будем. Посмотрим, кого личный состав поддержит, тебя или меня.

— Если все объяснить…

— Агитировать? Только попробуйте. Если и впредь вы будете ставить палки в колеса, не посмотрю на ваши прежние заслуги.

Я испытывал такое состояние, какое было однажды, на суде офицерской чести. Но там обвиняли меня, и я, как мог, оправдывался и отбивался. А здесь… Мне были дороги и Дятлов, и Лесничук, оба мои приятели, товарищи по оружию. И главное, оба в какой-то мере правы. Да, выступать инициаторами такого важного и ответственного дела вряд ли мы имели моральное право. То, что полк отстрелялся на полигоне на «отлично», два года не имеет серьезных предпосылок к летным происшествиям, грубых нарушений воинской дисциплины, мало о чем говорит. И Дятлов, и я, да и Лесничук знаем, что предпосылок мы избежали благодаря тому, что таких, как Кураслепов, Неудачин, водим за ручку — при чуть усложненной обстановке самостоятельно в полет не пускаем.

С другой стороны, почему бы не попробовать? Долг инициаторов обяжет каждого служить лучше, ответственнее относиться к делу. Пусть за год мы не сумеем сделать всех летчиков мастерами боевого применения, но большинство из них наверняка могут достичь этого уровня, а остальных дотянем на второй год, греха тут особого нам не припишут…

— Только не надо пугать меня, Григорий Дмитриевич. Разрешите выйти?

— Видал? — кивнул вслед Лесничук, вышел из-за стола и нервно прошелся по кабинету. — Гусь лапчатый! — Лесничук вернулся за стол, но не сел, переложил с одного места на другое газету, бросил на меня сердитый взгляд: — А ты чего молчишь, мой боевой заместитель? Может, согласен с замполитом — рано нам становиться правофланговыми?

А я еще так и не пришел ни к какому выводу и ответил уклончиво:

— Вы оба кипятились и говорили на высоких тонах, а вопрос очень серьезный. Надо подумать, хорошенько все взвесить. И если Дятлов возражает, к его голосу следует прислушаться: замполит у нас — мудрый человек.

— «Мудрый»! — усмехнулся Лесничук. — В Америке говорят: «Если ты умный, почему ты не богатый?» И если он мудрый, почему же до сих пор подполковник?

Вон куда хватил мой командир! Видно, и впрямь он разошелся. Но последняя его фраза задела и меня за живое: значит, и я ничего не значу в его глазах. И я не стал его успокаивать, ответил с не меньшим сарказмом и насмешкой:

— Если бы генеральское звание давали только за ум, у нас бо́льшая половина личного состава полка ходила бы с лампасами. По твоему же умозаключению: разве можно с дураками лезть на правый фланг?

Лесничук опешил. Уставился на меня округленными глазами, то ли не веря услышанному — до сего дня у нас не было с ним разногласий и я, не злоупотребляя дружбой, опытом, не допускал резкости, даже когда был с ним в чем-то не согласен, — то ли обдумывал, как повести себя в подобной ситуации. Видимо, последнее: желваки на скулах вздулись буграми. И он вдруг расхохотался, чем озадачил меня основательно.

Хохотал он довольно долго, с минуту. Потом так же внезапно смолк, сел за стол и, перебросив еще раз газету с места на место, помотал головой:

— Один — ноль. Врезал ты мне. — И с грустинкой: — Конечно же, звание тут ни при чем. — Сбросил газету со стола на стул, достал чистый бланк плановой таблицы. — И все-таки за правый фланг мы поборемся. Согласен?

— Попытаемся, — ответил я утвердительно.

— А теперь звони соседям, договаривайся о взаимодействии. Обламонов все хвастался, что, если они применят помехи, мы их днем с огнем не сыщем. Что ж, посмотрим.

Соседи — истребительно-бомбардировочный полк. Обламонов — его командир. Они, Лесничук и Обламонов, нередко встречаются на различных совещаниях, на командирских сборах, подтрунивают друг над другом. Что-то разделяет их, и чувствуется, что они относятся друг к другу с неприязнью. Вот и эта просьба: обычно командиры договариваются сами, как говорится, на высшем уровне, а Лесничук перепоручил это мне. Правда, ничего в том предосудительного нет — он и другие обязанности нередко перекладывает на меня: «Зачем сам, когда есть, зам», и я привык к роли всеумеющего, всеисполняющего заместителя.

Тут же из кабинета Лесничука позвонил Обламонову. Тот поздоровался приветливо, как всегда, с юморком:

— Привет, привет, стражи неба. Как там Пятый океан, не оскудел еще от звезд? А то слухи тут прошли, что некие неизвестные перехватчики охотиться стали за ними.

Намек понял: месяца два назад Кураслепов, преследуя ночью цель, для верности перешел на визуальное наблюдение и… принял за аэронавигационные огни самолета звезду; гнался за ней до тех пор, пока штурман наведения на земле не понял, в чем дело, и не завопил благим матом: «Ты куда смотришь, Сто тринадцатый? Цель давно позади, а звезду тебе и на форсаже не догнать!»

Случай стал известен соседям, и вот Обламонов подтрунивает.

— Ничего, для астронавигации вам останутся, — отплатил Обламонову я той же монетой: не так давно у них тоже был случай, когда экипаж потерял ориентировку и произвел вынужденную посадку не на своем аэродроме.

— Тогда все в порядке, — захохотал Обламонов. И перешел на деловой тон: — Слушаю, Борис Андреевич. Чем могу служить?

— Собираетесь завтра работать? — спросил я, под словом «работать» подразумевая полеты.

— А мы всегда работаем, иначе нам жалованье не платили бы, — сострил сосед. — Что тебя интересует конкретно?

— Маршруты, понятно. Хотелось бы с вами повзаимодействовать, посмотреть, как вы умеете от атак уклоняться.

Обламонов помолчал.

— А хозяин твой где? В отпуск укатил?

— Да нет, вот рядом… — Я уже хотел было отдать Лесничуку трубку, как Обламонов с ехидцей заключил:

— Заработался, значит. Кстати, я тоже чрезмерно занят. Вот с моим замом договорите и решите все вопросы…

Вот так-то. Каждый сверчок знай свой шесток… Вздумал вопросы взаимодействия решать за командира с… самим командиром. Не думал и не гадал я, что Обламонов, этот громадного роста человек, у которого на лице нарисована сама доброта, любитель беззлобно позубоскалить по любому поводу, способен на подобную чванливость. Или это оскорбленное самолюбие, амбиция? Что бы там ни было, по чести ему не делало, и уважение мое к нему сильно пошатнулось…

— Здравствуй, Борис Андреевич, — прервал мое замешательство голос майора Старичевского, заместителя Обламонова, с которым мы были хотя и не на дружеской ноге, но питали друг к другу симпатию и уважение. — Так что тебя волнует?

— То же, что и вас: боеготовность, — ответил я без обиняков — взаимодействие и им приносило не меньшую пользу. — Мы будем искать и ловить вас, а вы — отражать атаки. Притом без всяких послаблений, с помехами, с маневрами.

Старичевский долго молчал, видимо, советовался с командиром, потом виновато замямлил:

— Видишь ли, завтра такой день, у нас много своих задач…

— Ну и решайте свои задачи! — не выдержал я. — Ведь это все попутно. Только включите помехи и, когда обнаружите нас, маневрируйте, уходите. В общем, делайте все то, что делали бы в настоящем воздушном бою. Что вас не устраивает?

— Все устраивает. Но завтра не получится, завтра у нас особые полеты, — стоял на своем Старичевский. — Звони в другой раз…

— Ну и черт с ними! — рубанул сердито ладонью воздух Лесничук, слышавший весь наш диалог. — Попросить надо, в ножки поклониться. Дудки! Без них обойдемся…

— А помехи?

— И помехи придумаем. Над сопками будем перехватывать. Там такие местники, почище твоих помех…

Глаза Супруна горели азартом, будто ему доверили по меньшей мере испытать самый современный, самый новейший самолет. И все его тело играло, руки то дергали «молнию» куртки, то выбивали пальцами дробь на сиденье автобуса, с лица не исчезала улыбка, и он заговаривал то с одним, то с другим соседом. А когда приехали к самолету, он и вовсе потерял спокойствие, не ходил, а парил вокруг истребителя.

Я наблюдал за ним и думал о том, как человеку мало надо, чтобы быть счастливым: заниматься тем, что он любит.

Супрун осмотрел самолет, посидел в кабине, отрабатывая подзабытые за год действия на взлете, в полете и на посадке, поговорил о чем-то с техником. Когда я подошел, доложил четко, звенящим от радости и нетерпения голосом:

— Товарищ подполковник, лейтенант Супрун к полету готов. Самолет осмотрен, двигатели опробованы. Замечаний нет.

В высотном противоперегрузочном костюме, тонкий и широкоплечий, Супрун выглядел эффектно — ас, да и только, портрет которого украсил бы любую газету. Посмотрим, чего он стоит в воздухе, чему научил его год отлучения.

Мы заняли места в кабине — он в первой, я во второй, и, получив разрешение руководителя полетов, Супрун приступил к запуску двигателей.

Задание летчику — два полета по кругу для восстановления навыков взлета и посадки и один в зону для отработки фигур высшего пилотажа. Навыки, как и мускулы, требуют постоянной тренировки, и если летчик допустил перерыв в полетах, надо восстанавливать мастерство. Одним на это хватает двух-трех полетов, другим требуется намного больше. Особенно если перерыв связан с психологическим надломом. А Супрун немало попереживал и за происшедшее в небе, и за отстранение, потому я настроился на худшее: поначалу дать летчику возможность освоиться с кабиной и с приборами в момент наивысшей ответственности, а потом уж требовать с него отработку действий. Правда, для того, чтобы он чувствовал себя свободнее и увереннее, я сказал, что он должен все делать так, как будто меня в кабине нет, ни во что я вмешиваться не стану и любые ошибки ему придется исправлять самому. Для убедительности перед взлетом снял руки с рычагов управления, ноги — с педалей и стал смотреть в сторону; хотя летчик сидит впереди, ко мне затылком, он все видит и все чувствует.

Опасения мои относительно психологического надлома оказались несостоятельными: Супрун взлетел довольно сносно для летчика, год не сидевшего за штурвалом; иные и после отпуска пилотируют хуже. Может, Супруну помогла основательная тренировка на тренажере, а может, и природное дарование. Развороты, построение коробочки дело более простое, тут Супрун и вовсе чувствовал себя как рыба в воде, а вот на посадке несколько занервничал, нос истребителя заходил влево-вправо, вверх-вниз, но я и в этом случае не стал ему помогать.

— Сто сорок пятый, не разгоняйте скорость, — подсказал руководитель полетов. — Ветерок правый, идете правильно.

Истребитель плюхнулся с приличным перелетом. Я и тут удержался от замечаний. Супрун покрутил головой и, не дождавшись от меня ни слова, спросил:

— Разрешите на второй?

— Ну, если не расхотелось… — пошутил я.

— Что вы! — Супрун энергично толкнул вперед рычаги управления двигателями, и истребитель рванулся вперед.

Второй полет летчик выполнил намного лучше: и взлетел как по ниточке, и сел у самого «Т» без плюха и подскока. Нет, не зря он так тяжело переживал отлучение и так тосковал по небу, и не зря, видно, Синицын утверждал: «Чтобы стать летчиком, надо родиться романтиком, а чтобы стать асом, надо быть тружеником». Супрун и родился романтиком, и был великим тружеником.

Я искренне порадовался за него и разрешил полет в зону.

А порадовался рано…

Когда Супрун начал выполнять фигуры высшего пилотажа, его словно подменили, нет, не подменили, наоборот, он оставался тем же добросовестно-исполнительным и послушным пай-мальчиком, а не боевым летчиком-истребителем: аккуратно, даже с какой-то девичьей нежностью, кренил самолет и вводил его в вираж; петли, перевороты, бочки не крутил единым дыханием, а размазывал по небу, как первоклашка размазывает буквы на тетради, в первый раз сев за школьную парту.

— На каких вы летали самолетах? — спросил, когда он закончил каскад фигур.

— На каких самолетах? — удивился вопросу Супрун. — На «яках», на «мигах»… А что?

— Да так… Видно, показалось мне, что вы от транспортников или от бомберов пришли к нам. А ну-ка повторите, только по-истребительски.

Супрун разогнал машину, ввел ее в боевой разворот. Стрелка высотомера поползла по окружности, но снова вяло, перегрузки почти не чувствовалось. Не лучше получились переворот и петля. А время пребывания в зоне уже истекало.

— Отпустите-ка ручку и посмотрите, как это делается.

Я бросил истребитель вниз, затем вверх, положил его на лопатки и такую закрутил спираль (на этой фигуре он сорвался в штопор), что в глазах зарябило. Вывел в горизонтальный полет, крутанул бочку влево, вправо и завершил показ туго затянутой петлей Нестерова, до недавнего прошлого именуемой «мертвой».

На обратном пути из зоны я все-таки решил проверить, как усвоил мой урок летчик, и попросил повторить боевой разворот. Супрун, казалось, очень старался, но результат получился тот же.

На земле, когда Супрун подошел ко мне, чтобы получить замечания, я не стал огорчать его (навыки — дело наживное, ведь летал же он год назад по-истребительски), но мысль, высказанную в небе, повторил:

— Почерк у вас сильно изменился. Придется еще в зоне петли покрутить.

Супрун пожал плечами: воля, мол, ваша, делал я все по инструкции.

Я не стал вступать с ним в полемику, пусть сам проанализирует свои действия, сам поймет свои ошибки. Хотя его несогласие серьезно огорчило меня: давно ли он считал, что инструкцией всего не предусмотришь и летчик-истребитель должен быть инициативным, учиться выжимать из самолета все возможное и невозможное? А теперь… Как легко, оказывается, остудить человека. И сколько сил и времени потребуется, чтобы восстановить в нем бойцовские качества.

Последние указания на ночные полеты давал сам Лесничук. Погода, как и днем, стояла безоблачная, тихая, и командир основной упор решил сделать на молодых. Мне снова предстояло сесть в инструкторское кресло.

— Проверишь заодно и технику пилотирования Неудачина. Ты, кажется, симпатизируешь ему, вот и реши его судьбу, — сказал Лесничук мне, когда мы после построения шли на командно-диспетчерский пункт. — А я хоть одну ночку поработаю на себя.

— Во всяком случае, если с ним снова что-то приключится, я ответственность с себя снимаю, — вмешался в наш разговор шагавший рядом комэск майор Октавин.

— Что ж, будем иметь в виду. Уметь брать ответственность за подчиненных, как и учить их, воспитывать, не каждому дано, — пресек я выпад Октавина, и он, не сказав больше ни слова, незаметно отстал.

Неудачин, как и Супрун, тоже волновался. Только волнение его было другое — нервозное, напряженно-трепетное: в голосе слышалась дрожь, на длинной шее вены напряглись и острый кадык пугливо прыгал вверх-вниз.

Я сделал вид, что ничего не заметил, принял рапорт, поинтересовался, как живется в холостяцком общежитии, не собирается ли он жениться. Неудачин ответил односложно: «Неплохо, не собираюсь». Похоже, он не хотел со мной откровенничать, делиться своими радостями и бедами. Настроение у него было не из лучших, а лететь в таком состоянии — все равно что выходить на ринг обреченным на поражение.

Время до полета у нас еще имелось, и надо было как-то вывести Неудачина из транса. Я вспомнил, что лейтенант кроме охоты и рыбалки увлекается поэзией, сам пробует писать стихи, спросил:

— Вы слыхали о поэте Сергее Баренце?

Неудачин кивнул:

— Слыхал. Но ничего не читал. Во всяком случае, не помню.

— А я недавно купил томик его стихов в нашем Военторге. Похоже, он бывший летчик — очень много у него стихов о нас, пилотах. «И ту, что любит, в дальний путь зови, будь у нее ведущим и ведомым: и в небе невозможно без любви, и без любви нельзя аэродромам».

— Плохо, — вдруг категорично констатировал Неудачин.

— Плохо? — удивился я. — Это почему же?

— Набор слов, лозунгов: «И в небе невозможно без любви, и без любви нельзя аэродромам».

— А по-моему, здорово. И главное, по сути верно.

— Не знаю, — неохотно отступил Неудачин и пожал плечами. — Поэзия — это когда за душу берет, это настроение, мысли. «Гонюсь за счастьем — вот оно! Попалось! Увы! Рванулось и опять умчалось. Я падаю, встаю, пропал и след… Бегу опять, зову — оно далеко. Вперяю вдаль отчаянное око… Но счастье скрылось, и надежды нет».

— Это ваше?

— Что вы, — грустно усмехнулся Неудачин. — Это — Луис Камоэнс, великий португальский поэт.

— Как поэт, похоже, и вправду велик. А как человек?

Неудачин пожал плечами:

— Не знаю.

— А что, вы считаете, важнее в человеке: талант или, скажем, порядочность, доброта?

Неудачин усмехнулся:

— Порядочных и добрых — пруд пруди, а талантливых… — Он сожалеючи развел руками.

— Не скажите, — возразил я. — Вот вы считаете себя невезучим, счастье бежит от вас, как от того великого португальского поэта: «Зову, оно далеко… и надежды нет». А разве в училище, когда вы успешно сдали экзамены, на «отлично» — технику пилотирования, разве вы не были счастливы?

— Был, разумеется, — вздохнул Неудачин.

— Так что изменилось? Талант пропал?

Неудачин снова пожал плечами и грустно усмехнулся:

— Не думаю. — Помолчал, решая, видно, откровенничать со мной или не стоит. — В училище не было майора Октавина, товарищ подполковник, — сказал решительно и со злостью.

«Наконец-то!» — чуть не вырвалось у меня. Я давно подозревал, что в отношениях командира эскадрильи и летчика появилось что-то ненормальное, но что именно, понять не мог, а майор и лейтенант молчали. И вот наконец Неудачин не выдержал.

— А при чем здесь Октавин? — подлил я масла в огонь. — Талантливый летчик, опытный командир-воспитатель.

— Насчет летного таланта спорить не буду, а вот что касается опытного командира-воспитателя, разрешите с вами, товарищ подполковник, не согласиться.

— Это почему же?

— Потому. — Кадык прыгнул по тонкой и длинной шее вверх, скошенный подбородок, казалось, округлился. — Опытный командир-воспитатель крыть матом в полете не станет.

Ого! Вот это открытие! А я-то считал Октавина выдержанным офицером, может, слишком жестким, но справедливым. Не преувеличивает ли Неудачин? Или довел майора до такого состояния, что тот не стерпел?

— За что же он вас?

— За ошибки, разумеется. То ручку недотянул, то перетянул. И он кулаком по ней: «Мать-перемать…»

— Тоже мне летчик-перехватчик, — попытался я смягчить вину Октавина, хотя в душе вспыхнуло такое негодование, что, попадись мне сейчас майор под горячую руку, я сам бы не пожалел крепких слов. — Мата испугался.

— Не испугался я, товарищ подполковник. Но на нервы действует. И какое уж тут пилотирование, когда руки опускаются.

— Хорошо, Степан Владимирович, с Октавиным я поговорю…

— Ни в коем случае, — умоляюще приложил руку к груди Неудачин. — И так он считает меня хлюпиком-интеллигентом, а потом и вовсе… Скажет, нажаловался.

— Не скажет…

— Нет, нет! Я вас очень прошу!

— Ладно, — согласился я.

В самолете Неудачин окончательно успокоился, настроение у него поднялось, и голос зазвенел возвышенно, празднично, будто он не в полет шел, а на парад.

И в самом деле, пилотировал он, как умелый художник точным и ловким движением узоры выводил: истребитель шел как по ниточке, описывая то виражи, то горки, то нисходящую спираль, то боевой разворот. И ни на градус отклонения от заданного, ни на километр от скорости.

Я молча наблюдал за стрелками приборов, изредка поглядывал на землю, где то там, то здесь гирляндами огней светились города, села, и думал об Октавине. Когда же это у него появилось пренебрежительное отношение к подчиненным? Я хорошо помнил его еще старшим лейтенантом: скромный, ничем не приметный офицер. У нас в полку стал командиром звена, потом командиром эскадрильи. Второй год эскадрилья держит по налету призовое место. И не без заслуг майора: его я чаще других вижу в классе тактики с личным составом, в казарме солдат и сержантов, и летает он больше других — то за инструктора, то сам на отработку боевых навыков… Стоп, вспомнил! Как-то в начале лета я зашел в класс тактики, где майор Октавин проводил разбор полетов. Кого-то он крепко отчитывал за ошибку, фамилию летчика я не запомнил — другое тогда резануло по сердцу. «Плохо, товарищи офицеры, очень плохо, — заключил майор свою речь. — Некоторые летчики у нас больше в столовой активность проявляют, а в небе я… — Октавин вспомнил обо мне, покосился и дополнил: — Да вот начальники как белка в колесе крутятся».

Очень не понравилась тогда мне эта фраза, и я хотел отчитать майора. Но подумал — обидится, посчитает — за то, что начальников на второе место поставил. А самомнение, оказывается, переросло в чванство. И хотя я пообещал Неудачину ничего о нашем разговоре не говорить Октавину, анализом воспитательной работы командира эскадрильи придется заняться как можно быстрее…

Неудачин посадил истребитель неслышно, точно у посадочного знака, и вышел из кабины сияющий.

— Разрешите, товарищ подполковник, получить замечания. — Он знал, что все выполнил безукоризненно, и рассчитывал только на похвалу.

— Есть замечание, — озадачил я летчика и сделал паузу, наблюдая, как гаснут огоньки в его глазах, как недоуменно вытягивается лицо и подбородок скашивается, превращаясь из круглого в безвольный. — Одно. — Я помолчал еще. — Летать хорошо надо не только по вдохновению, дорогой Степан Владимирович. Сегодня я ставлю вам пятерку. А вот за прошлое, за то, что вы нервничали и пасовали как институтка, — двойку. Военный летчик не должен млеть ни перед чертом, ни перед ангелом, запомните это.

Проводив Неудачина в самостоятельный полет, я отправился на КП, посмотреть, как идут перехваты.

Избранные нами маршруты в долинах в какой-то мере действительно усложняли работу штурмана наведения и летчиков — экран радиолокационной станции рябил от местников, но не в такой степени, чтобы опытному глазу принять какую-то засветку за цель; потому перехваты велись без особых осложнений.

СОБРАНИЕ

По уговору ли Лесничука с редактором окружной газеты или просто по совпадению, но именно в день собрания, когда намечалось обсудить вопрос, выступать полку инициатором соревнования или нет, пришли газеты с подборкой статей о наших делах и достижениях. Корин не пожалел красок, так расписал наши успехи, что стыдно было: и перехваты мы осуществляем без ошибок, и техника у нас работает безотказно, и летчики дисциплину не нарушают. Даже посчитал нужным Неудачина похвалить: целый рассказ сочинил, как они с Супруном рыбу спасали. А о том, что первый вместо стрельбы из пушек нажал на кнопку сброса подвесных баков, а второй вверх брюхом к земле штопорил, умолчал.

Не знаю, профессия ли накладывает на характер людей отпечаток или люди выбирают профессию соответственно своему характеру, только я не раз убеждался, что летчики — люди незлобивые и нетщеславные: когда их ругают, не обижаются; когда хвалят, не торжествуют, если хула или похвала справедливы. Вот и на этот раз: газета вызвала у многих лишь ироническую усмешку, беззлобно пошутили они друг над другом и забыли о статьях. Но перед самым собранием, когда все собрались в клубе, к Неудачину подошел Мнацоконян и, не скрывая ухмылки, спросил:

— Каким, Степа, записался выступающим? Публика жаждет послушать своих героев.

— Вот и выступи, а то у тебя язык давно чешется, — парировал Неудачин.

— Я бы с удовольствием, — скорбно скривил лицо Мнацоконян. — Да кто же меня, отстающего, слушать станет? А ты у нас теперь — ни в небе не горишь, ни в воде не тонешь.

Лицо Неудачина вспыхнуло негодованием и обидой, он шевелил губами, но ответа не находил; мне же было жаль его, и я хотел уже прийти ему на помощь, как меня опередил Лесничук. Командир широко шагнул к офицерам и по-дружески взял Неудачина под руку:

— А вы действительно возьмите да выступите, Степан Владимирович. Вам теперь есть чем похвалиться. — И взгляд клинком сверкнул в Мнацоконяна. — А чем вот вы можете похвалиться, товарищ обиженный отстающий? Тем, что в должности не повышают? Спросите. А я всенародно отвечу.

— Лучше не надо, товарищ подполковник, я ж пошутил, — дал задний ход Мнацоконян, мгновенно сменив иронический тон на елейно-заискивающий.

— В другой раз знайте, где шутить и над кем, — смягчился и Лесничук.

Секретарь парткома прошел на сцену, и офицеры стали рассаживаться в кресла. Мы с Лесничуком сели рядом поближе к сцене.

Я искоса посмотрел на командира, и лицо его, несмотря на внешнее спокойствие, показалось мне напряженным, сосредоточенным. Конечно же, не из-за инцидента с Мнацоконяном. Хотя заступничество за Неудачина порадовало меня: наконец-то командир признал в нем летчика. И поделом отчитал Мнацоконяна. Озабоченность же на командирском лице была вызвана другим…

Месяц назад, когда на парткоме обсуждался вопрос, кому выступить на партийном собрании с докладом об инициативе полка бороться за звание мастеров боевого применения, и Лесничук предложил Дятлова, я изумился: замполит — противник почина, разве ему можно доверить? Секретарь парткома тоже недоуменно поднял брови и, подумав, что ослышался, переспросил:

— Дятлова?

Лесничук утвердительно кивнул:

— Кому ж, как не замполиту, зажигать словом людей?

И я понял его стратегический замысел: обязать Дятлова выступить с докладом — значит обязать его выступить за почин. Не станет же замполит с трибуны высказывать свое несогласие с командиром.

Но Лесничук успел убедиться — Дятлов не из тех, кто быстро отступает от своих убеждений, от него можно ждать всякого, потому и был озабочен, в напряжении ожидал начала собрания.

Нас избрали в президиум, мы сели рядом, и я заметил, как нервно затикала жилка на виске у командира, когда замполит, пошел на трибуну.

Дятлов тоже волновался, это видно было по тому, как тяжело шел он к трибуне, как говорил — замедленнее, чем обычно, глуше, даже чуть сипловато.

Начал он издалека, с международной обстановки, напомнил о решении американского конгресса увеличить ассигнования на военные расходы, в частности на развертывание авиации на базах ВВС, расположенных в Японии и в Южной Корее, на усиление милитаризации космического пространства, и лишь после такой длинной вводной перешел к конкретному вопросу.

— Сегодня вы все, наверное, читали газету о делах нашего полка. Расхвалили, прямо скажем, больше чем следовало. Но будем считать, что это авансом. Теперь у нас один выход — доказать делами, какие мы и на что способны. Все вы знаете, в полку я более пятнадцати лет и пережил многие моменты — и взлеты его, и падения. Совсем недавно, пять лет назад, полк наш носил звание отличного. Долго шел он к этой вершине, а вот продержаться на ней сумел всего лишь три года. Почему? Потому что один человек, я повторяю, один человек не успел качественно подготовить самолет к полету, не заменил фильтр тонкой очистки. Всего-навсего. Решил — заменю после полетов. А после полетов оказалось поздно: в воздухе случилось ЧП, заглох двигатель. И громадный труд большого коллектива пошел насмарку. Кое-кто из вас, наверное, рассуждает: зачем этот ракурс в прошлое? Кто старое помянет, тому глаз вон. Есть такая пословица. Но она дополняется: а кто старое забудет, тому оба вон… Сегодня мы с вами собрались обсудить очень важный и ответственный вопрос: можем ли мы, имеем ли моральное право выступить инициаторами соревнования за право называться мастерами боевого применения? Отвечу сразу: да, имеем. Полк снова на подъеме, и, судя по последним показателям стрельб на полигоне и перехватов воздушного противника в усложненных условиях, мы добились неплохих результатов. Но называться мастером боевого применения, товарищи, это не только отлично стрелять по мишеням, уничтожать воздушные цели с первой атаки в любых метеоусловиях днем и ночью, — это и летать без аварий и происшествий, не нарушать воинскую дисциплину, служить примером высокой нравственности на службе и в быту. Может ли каждый сидящий здесь, в зале, сказать: «Да, я выполню эти требования». Сомневаюсь, товарищи. Мы уже более месяца изо дня в день обсуждаем в кулуарах эту родившуюся в нашем полку интересную идею. Раз обсуждаем, выходит, уже созрели для этого. А что изменилось с тех пор? Может, товарищ Мнацоконян выпивать стал реже или товарищ Кураслепов к полетам стал готовиться добросовестнее? Увы! Можете возразить: два-три человека погоду в полку не делают. Делают, товарищи. У нас уже сейчас имеют право называться мастерами боевого применения многие летчики. Многие, но не все. А мы говорим за весь полк. Вот и давайте по-партийному, по-деловому обсудим, реальны ли наши возможности, не рано ли мы начинаем трубить о наших успехах и не придется ли нам краснеть через год.

Последняя фраза очень не понравилась командиру, он заерзал на стуле, готовясь, видимо, выступить сразу за замполитом, но сдержался, понимая, что афишировать разногласия вряд ли стоит.

Председательствующий спросил, какие будут вопросы к докладчику. Вопросов не было, и Дятлов сел.

— Кто желает выступить? — Председатель обвел зал взглядом.

Тишина не предвещала ничего хорошего, и Лесничук начал нервно выбивать пальцами дробь по столу.

— Смелее, товарищи, и не все сразу, — пошутил председатель.

Наконец в задних рядах несмело потянулась рука, встал Мнацоконян.

— Разрешите с места?

— Почему же? Давайте сюда, чтоб все вас видели, слышали, — пригласил председатель, указывая на трибуну.

В зале загудели, требуя Мнацоконяна на сцену. И лейтенант неохотно поплелся по проходу. Но на трибуну взошел бодрее, тая на лице ухмылочку, и в зале притихли, ожидая от полкового юмориста очередной сногсшибательной выходки.

— Хорошо говорил замполит, — начал Мнацоконян своим насмешливым голоском. — Замечательно говорил. — Сделал паузу. — Может, верно говорил. — В зале уже хохотали, и это еще более раззадоривало Мнацоконяна. — Кому не ясно, что надо хорошо летать? Всем ясно. Кому не ясно, что надо хорошо стрелять? Всем ясно. Кому не ясно, что надо хорошо себя вести, соблюдать предполетный режим и тому подобное? Всем ясно. Все хотят быть асами. Но одно дело хотеть, другое — уметь или мочь. Как говорил мудрец: «Я хочу иметь машину. Но не имею возможности: денег у меня разве что на ишака хватит. Я хочу иметь любовницу, но не имею возможности: меня терпит только моя уродливая жена… Так давайте же уважать друг друга такими, какие мы есть».

Председатель постучал по графину, призывая к тишине, и предупредил Мнацоконяна:

— Товарищ Мнацоконян, ближе к делу.

— Так и я ж о деле. Спросите у любого: кто не хочет стать асом? Нет таких. Но не все могут. И не все от нас зависит. Тут и погода мало-мало роль играет, и наши способности, и взаимоотношения — симпатии и антипатии. Потому как можно сказать, когда я стану мастером боевого применения? Ведь это не уголька нарубить, не сена накосить… Потому не ясно мне — зачем этот почин, зачем обязательства? У нас есть программа, ее не обойдешь, не перепрыгнешь. А станем мастерами — честь нам и хвала. Тогда в газете пиши, по радио хвали.

Мнацоконян сошел с трибуны. И как ни прискорбно было слушать, у него нашлись последователи: зачем почин, обязательства, когда есть программа…

После третьего оратора Лесничук не вытерпел и попросил слова. К трибуне он шел, как на ринг, стремительно, воинственно.

— Значит, зачем? — спросил он негромко, глухо, обводя вал суровым взглядом. — Зачем обязательства, зачем соревнование, зачем новый почин? Вот тут товарищ Мнацоконян байку про молодца и мудреца рассказывал. Я продолжу ее. Так вот, молодец тот многого хотел: и богатым быть, и красивым, и сильным. Но деньги у него не водились, женщины его не любили, одолевал его любой заморыш. И тогда молодец пошел к тому мудрецу, который советовал уважать друг друга такими, какие есть, пал ниц и взмолился: «Научи меня, мудрейший из мудрых, как стать богатым, красивым и сильным». Подумал мудрец и дал такой совет: «Если хочешь быть богатым, красивым и сильным, надо вставать с зарею, умываться росною водою и трудиться по шестнадцать часов в сутки». — Лесничук еще раз обвел зал взглядом, убеждаясь, что присказка его произвела не менее благоприятное впечатление, чем Мнацоконяна. — Так вот, молодец, разумеется, знал эти три заповеди. Но не выполнял их. И некоторые наши летчики хорошо знают программу, помнят присягу, наставления, однако не всегда следуют им. Новый почин — это не совет мудреца, это цель на будущий год, новый рубеж. То, что зависит от нас, командиров, мы сделаем, а вы сделайте все зависящее от вас. Вот зачем обязательства, соревнование, почин…

С трибуны Лесничук уходил под гром аплодисментов. Судьба голосования была предрешена, и я еще раз убедился, как был не прав в отношении психологических способностей командира: он не только отлично разбирался в людях, но и умел в критических ситуациях подчинить их волю своей.

После командира выступило еще пять человек, и все говорили о том, что полк может и должен быть инициатором почина за звание мастеров боевого применения. Завершающим был майор Пахалов. Он, как и командир, решил блеснуть познаниями, пересыпал свою речь афоризмами и авиационными заповедями, но люди уже устали и слушали его невнимательно. И я пожалел об этом: несмотря на веселый тон речи, в афоризмах и заповедях немало было намеков на то, что с принятием такого важного решения торопиться не следует — все-таки он прислушался к мнению Дятлова. Правда, намеки были слишком завуалированы, и утомленным людям было не до того, чтобы разгадывать их второй смысл. Даже Лесничук пропустил их мимо ушей, уверенный, что одержал победу.

От заключительного слова Дятлов отказался. Он ушел сразу же после собрания, не разделив торжества командира.

А Лесничук сиял. Он не упрекнул меня в том, что я сомневался в его идее. Мы возвращались домой вдвоем, он взял меня под руку и мечтательно произнес:

— Подожди, мы еще не такие дела с тобой завернем.

СВЕТЛАНА

На другой день к нам пожаловала целая группа журналистов во главе с Кориным. Но вдруг позвонил начальник политотдела и дал указание от выступления полка с почином воздержаться до окончания летно-тактических учений.

У меня на душе сразу полегчало; я и не догадывался, что идея командира, мысленно признанная мною и одобренная, сердцем не воспринималась.

Значит, Дятлов в чем-то был прав…

Воскресенье. Уже кончили передавать программу «С добрым утром», а я все лежу в постели: за неделю так намаялся, что никак не отосплюсь; не пошел и на завтрак. Лесничук в отпуске, командир разрешил ему догулять остаток, и он укатил в Москву, потому мне пришлось одному и командовать, и проверять технику пилотирования летчиков: до летно-тактических учений осталось полмесяца и надо всех подтянуть до нужного уровня, чтобы могли выполнять любые задания — днем и ночью, в простых и сложных метеоусловиях.

Учения предстоят весьма серьезные: противник то ли в пику нам, то ли по каким другим соображениям подтянул к Курильским островам авианосец типа «Энтерпрайз», и он курсирует в Тихом океане с севера на юг, с юга на север; с Гавайских островов на полигон Хигаси-Фудзи переброшены подразделения из состава сил быстрого развертывания. Самолеты противника участили полеты вдоль нашей границы…

Но лежи не лежи, а вставать надо: стол вон слоем пыли покрылся, пол давно немыт, в прачечную пора собрать белье.

Я встал, размялся гимнастикой и только успел умыться, как звякнул звонок. Я открыл дверь. В проеме стояла улыбающаяся Светлана.

— Только встал, засоня? — ласково пожурила она меня. — А говоришь, совсем в отшельники записался… Хоть в комнату пригласи.

— Проходи, пожалуйста.

Светлана прошла в комнату и села около стола. Я почувствовал, как загорелись от стыда щеки: Светлана насмешливым взглядом осматривала все вокруг и, чтобы окончательно уничтожить меня, провела пальцем по столу.

— Эх, мужчины, мужчины! Что бы вы делали без нас? Не зря Гриша наказывал не оставлять тебя без присмотра, приходить, помогать. — Она встала и сбросила плащ. — Где у тебя взять тряпку?

— Я сам все сделаю, — запротестовал я.

— «Сам», — усмехнулась Светлана. — Если бы Гриша увидел, задал бы мне трепку. А как к тебе попадешь, когда днем тебя нет, и вечером несколько раз заходила, не дождалась. — Она пошла в ванную, открыла кран и вернулась с мокрой тряпкой.

Я попытался отнять у нее тряпку.

— Ты в самом деле считаешь меня таким беспомощным? Приходи через час, увидишь, на что мужчины способны.

Но Светлана отстранила меня. Рука у нее была тугая, сильная, как у спортсменки. Да и вся она была сбитая, мускулистая, как цирковая акробатка, которой ежедневно приходится заниматься гимнастикой. И шея ее, короткая, крутая, могуче держит несколько крупноватую для женщины голову. Да, сложена Светлана превосходно, а вот красотой лица природа явно ее обделила: широкие скулы, массивный подбородок…

— Ты что так рассматриваешь меня? — нахмурила Светлана брови.

— А что, нельзя? — Я понял, чего она испугалась, и решил этим воспользоваться, чтобы не дать ей заняться уборкой. — Твой Гриша здорово рискует, посылая такую симпатичную женщину к одинокому мужчине.

— Гриша знает меня, — за чистую монету приняла шутку Светлана и посерьезнела еще больше.

— Сомневаюсь, — возразил я. — По утверждению классиков — а они были великими психологами, — женщину ни бог, ни дьявол не поймет.

Светлана совсем растерялась, положила на стол тряпку.

— А ты? — невнятно выдавила она. — Неужели ты…

— А что я? Я тоже человек, — продолжал я мстить ей за след от пальца на столе. — Да и дело не только во мне. Один раз ты зашла ко мне, другой. А все знают, что муж-то в отъезде.

Лицо Светланы побледнело, глаза стали круглыми.

— Гриша все равно не поверит…

— Как сказать! Отелло тоже поначалу не верил.

— Отелло был дурак. — Светлана, кажется, уловила в моем голосе шутку. — А Гриша… Он сам велел приходить к тебе, убирать…

Святая простота и наивность! Светлана напоминала мне сейчас Дусю. И для той и для этой муж — непререкаемый авторитет.

— Григорий тебя очень любит?

Светлана пожала плечами, подумала.

— Зато он знает, что я его люблю.

— От любви до ненависти — тоже по утверждению классиков — один шаг. А я не хочу, чтобы между вами возникла хоть капля недоверия, — довершил я свой замысел.

Светлана взяла плащ.

— Я совсем не подумала. — Накинула плащ и попятилась к двери. — Тогда я пойду?

Я проводил ее.

Я закрыл дверь, сел на диван и задумался: что за всем этим? Почему Лесничук так доверчиво посылает жену ко мне? Действительно ли уверен в ней или просто не любит ее? Я бы этому не придал значения, если бы в жизни моей не произошел однажды такой случай…

Первого мая, после демонстрации на центральной площади города, где мы, курсанты, прошли строевым шагом мимо возведенной городскими властями трибуны, на которой стоял и наш начальник училища, меня вызвал командир роты. Не очень-то охотно я шел к нему в кабинет, ломая голову, зачем я понадобился этому суровому капитану, который понапрасну слов не тратил и за малейшие провинности наказывал, как он подчеркивал, «на всю катушку».

Капитан же встретил меня чуть ли не с распростертыми объятиями: вышел из-за стола и крепко пожал мою руку:

— Поздравляю! Поздравляю за отличные успехи в учебе и с днем рождения! Хоть он у тебя завтра, поздравляю сегодня — завтра, надеюсь, ты проведешь его в более приятном обществе. У тебя родственники здесь есть?

Я отрицательно покачал головой.

— Ничего, — утешил капитан, — найдешь, куда пойти и с кем провести. Вот тебе увольнительная до завтрашнего отбоя.

Я был ошеломлен неожиданно свалившимся счастьем: ожидал нагоняя, а получил благодарность и увольнительную более чем на сутки. Завтра у меня, оказывается, день рождения, я, наверное, и не вспомнил бы об этом, если бы не капитан.

— Спасибо. Большое спасибо, — поблагодарил я командира роты, стоя перед ним навытяжку, как истукан. Радость захлестнула меня и подняла в голове такой ералаш, что я почти ничего не соображал; мысли мелькали обрывчато, несвязно: «Куда пойти? В городе у меня никого знакомых… С кем — одному скучно и неинтересно… Больше суток буду свободен — куда захочу, туда и пойду, что захочу, то и буду делать; днем непременно побываю в парке, посмотрю кинофильм, а вечером… вечером можно в театр… или на танцплощадку…»

— Что ж, ступай, — одобрительно кивнул капитан. — Желаю встретить хорошую девушку.

И я осмелел, и тут же пришла хорошая идея.

— Товарищ капитан, пустите со мной в увольнение и Лаптева.

— Лаптева? — Капитан согнал с лица улыбку, насупился. — Твой дружок?

— Так точно. И учится он хорошо…

— Знаю. Не раз попадался мне твой дружок без строя на пути в столовую. — Помолчал, почесал подбородок. — Ну ладно, в честь твоего дня рождения. Только предупреди: попадется еще раз, на всю катушку врублю.

Капитан вернулся к столу и выписал Юрке увольнительную.

…Мы шли по улице города, не чувствуя под собой ног, хохотали по всякому поводу и без повода, острили, подначивали друг друга, шутили с встречавшимися девушками; короче говоря, мы чувствовали себя на седьмом небе. Нас радовало все: и праздничные транспаранты, и развешанные всюду флаги, и красочные плакаты, и поистине праздничная погода — синее, без единого облачка, небо, ослепительное солнце, не знойное, а по-весеннему ласковое, теплое, пробуждающее в душе что-то сладостно-волнующее.

Из переулка вышла стройная девушка с длинной черной косой и пошла впереди нас метрах в пятидесяти. Юрка толкнул меня в бок и многозначительно подмигнул. Мы прибавили шагу.

Девушка была невысокого роста, крутобедрая, крутоплечая, одетая в светло-серый твидовый костюм; короткая юбочка едва доставала до чашечек колен, обнажая красивые ноги в модных, тоже светло-серых, туфельках. Юрка подошел ближе и замедлил шаг, рассматривая девушку с ног до головы. Поднял большой палец. Кивнул мне вправо, а сам пристроился слева от девушки.

— Извините, пожалуйста, — сказал он так ласково и проникновенно, что даже у меня, знавшего Юрку как циника и грубияна, пробудилось к нему благоговение, — вы не подскажете, как пройти на площадь Благоденствия, где состоится сегодня бракосочетание мэра нашего города с Софьей Зарецкой. — Юрка даже на часы посмотрел, будто бы проверяя, не опаздываем ли.

Девушка широко открытыми удивленными глазами посмотрела на Юрку, потом на меня. У Юрки и мускул не дрогнул, а я еле сдерживался, чтобы не расхохотаться.

— Благоденствия? — переспросила девушка, сомневаясь, не ослышалась ли.

— Да, — подтвердил Юрка. — Мы первый раз в увольнении и не знаем, где тут какие улицы, площади. — Он снова посмотрел на часы. — А до бракосочетания остается двадцать минут.

— Я тоже в городе живу недавно и о такой площади не слышала, — извинилась незнакомка.

— Ну как же, — наступал Юрка, — и сегодня по радио утром передавали, и вчера. Очень хочется посмотреть на Софью Зарецкую, говорят, красавица.

Девушка опять недоверчиво покосилась на Юрку, но лицо у него было серьезно как никогда.

— Зарецкая, — повторила девушка и неопределенно пожала плечами. Видимо, эта фамилия ей ни о чем не говорила.

— Восходящая звезда балета, — уточнил Юрка. — Не так давно по телевидению ее показывали. Не видели?

— Видела. И слышала, — кивнула девушка. — И чем прельстил ее наш город? Ведь здесь театра балета нет.

— Зато есть красавец и умница мэр, с которым и Соломон вряд ли бы сравнился, — врал безбожно Юрка. — Не видели его?

Девушка отрицательно покачала головой.

— Вот и мы не видели. А очень интересный, любопытный исторический момент. Хотите посмотреть?

Девушка дернула плечиком:

— Собственно… мне все равно. Муж дежурит, и я вышла прогуляться.

— Вы замужем? — вытянулось от удивления Юркино лицо.

— Да, — усмехнулась девушка, довольная произведенным эффектом. — Не похоже?

— По-моему, в таком возрасте еще не расписывают, — схитрил Юрка, решив выведать побольше.

— Ну что вы, мне уже двадцатый, — наивно поддалась на Юркину хитрость девушка. — И мужа моего вы, наверное, знаете. У него на погонах такие же птички.

Лицо Юркино вытянулось еще больше.

— Он служит у нас в училище?

Девушка еще радостнее кивнула.

— Санта Мария! — Юрка на итальянский манер воздел руки к небу. — Первый раз встретил девушку, которую полюбил с первого взгляда, и — проклятье! — она, оказывается, замужем. Нет, неправда!

— Правда. — Девушке нравились Юркины шутки, и она посматривала на нас уже без прежней робости, заинтригованно и с любопытством.

— Кто он? Я убью его! — входил в раж Юрка.

— Старший лейтенант Левин. Попробуйте.

Это сообщение поразило нас, пожалуй, больше, чем то, что она замужем. Старшего лейтенанта Левина мы действительно хорошо знали — командир соседнего взвода, вторая после Потихи одиозная личность в училище, которого курсанты обега́ли за полкилометра.

У Юрки даже пропал дар речи, и он, словно поперхнувшись, глотал воздух открытым ртом и ничего не мог вымолвить. У меня, несмотря на то что девушка понравилась своей простотой, наивной доверчивостью, появилось желание побыстрее от нее отделаться.

Юрка наконец проглотил застрявший ком и помотал головой:

— Нет, старшего лейтенанта Левина и пробовать не буду.

— Ага, напугались! — восторжествовала девушка. — Хоть и мал он, да удал.

В ее глазах он выглядел героем. И мы знали, какой героический подвиг он совершил, чтобы завоевать сердце девушки.

Два месяца назад старший лейтенант Левин, сдав патрульное дежурство по городу, зашел в кафе поужинать. Время было позднее, и только за одним столиком сидели трое парней и одна девушка. Парни были пьяные и приставали к девушке, чуть ли не силой заставляя ее пить с ними. Она просила их уйти из-за стола, пыталась сделать это сама, они не пускали. На официантку, которая хотела их утихомирить, не обращали внимания. Приход офицера на какое-то время заставил парней поутихнуть, но прошло немного времени, и они принялись за свое.

У девушки на глазах были слезы, и она умоляюще посмотрела на старшего лейтенанта. Левин понимал: с троими ему не справиться, — и пожалел, что сдал пистолет. Но на ремне у него висела кобура, и он решил рискнуть. Подошел к хулиганам и властно потребовал:

— А ну прекратите и убирайтесь отсюда!

— А ты что нам за указ? — распрямился лет семнадцати юнец, с опаской поглядывая на кобуру.

— Нос вытри, чтобы тыкать старшим, — осадил его Левин.

Задвигали стульями и дружки юнца, поднялись. Они были ненамного старше первого, но здоровее, внушительнее.

— Скользи мимо, старшой, — угрожающе набычил шею стоявший ближе всех к Левину парень. Левин для острастки положил руку на кобуру. — И пушкой своей нас не пугай, вместо нее там, — кивнул он на кобуру, — в лучшем случае, кусок колбасы…

Печально бы окончилась эта «героическая эпопея» для Левина, если бы в кафе не зашли дружинники. Хулиганы вмиг присмирели и подались восвояси. А Левин с победным видом пересел к девушке. Они познакомились, и в тот же вечер лихой комвзвода предложил черноокой красавице руку и сердце.

О своем подвиге и женитьбе Левин рассказывал чуть ли не каждому встречному, рассказ дошел и до нас…

— Вовсе нет, — возразил Юрка. — И чтобы вы убедились, что мы не из трусливого десятка, будем за вами ухаживать. Более того, приглашаем вас в кафе на чашку крепкого кофе. У моего друга, — Юрка кивнул на меня, — день рождения. Юбилей — двадцать лет, пора возмужания и дерзания. Кстати, познакомьтесь: Борис Вегин, сын собственных родителей, восходящая звезда современной истребительной авиации.

Черноглазая с любопытством протянула мне руку:

— Надя.

Юрка почти вырвал у меня ее руку:

— Юрий Лаптев. Уже взошедшая звезда. Ас, каких не знала еще авиация, но скоро узнает…

Так нежданно-негаданно мы стали соперниками нашего командира взвода, точнее, не мы, а я, так как в скором времени Юрка, уловив, что симпатии Нади всецело отдаются мне, под каким-то предлогом улизнул.

После кафе мы с Надей сходили в кино, а вечером она потащила меня в городской парк на танцы. Там, к моей радости, мы снова встретили Юрку — он лихо отплясывал с белокурой толстушкой, но к нашей компании присоединиться не пожелал, шепнув мне на ухо: «Жми, старик… Ребята тебе спасибо скажут, если Гномику (такую кличку курсанты дали Левину) рога наставишь».

Надя, кажется, догадалась, на какой путь наставлял меня Юрка, и, как только он со своей блондинкой исчез, сказала:

— Мне пора.

Я проводил ее домой и к отбою вернулся в училище.

Больше мы с ней не встречались. Я вскоре забыл бы о столь мимолетном знакомстве, если бы однажды Юрка не предупредил:

— Левин откуда-то узнал о твоих шашнях с его женой. Подозревает, что вы встречаетесь. Просил своего помкомвзвода Витьку Бирюкова выпытать у меня, как далеко у вас зашло и когда ты собираешься на свидание…

Потом я и сам убедился, что Левин заподозрил меня серьезно: каждый раз при встрече пронзал испытующим взглядом. «Пусть бесится», — не придал я тогда значения. И напрасно.

На седьмое ноября у нас увольнительные отменили, якобы в связи с эпидемией гриппа. А Юрка накануне договорился с двумя студентками пединститута о встрече. Они должны были подойти после ужина к проходной училища.

Нарушать обещание было не в наших правилах, и к назначенному времени мы вышли за проходную. Немного спустя подошли и девушки. Поскольку увольнительных у нас не было, мы пригласили их в училищный Дом офицеров в кино.

Девицы были так себе, ни умом, ни внешностью не блистали, но Юрке белокурая толстушка (та самая, с которой он познакомился в парке) нравилась, и он сыпал комплиментами, как заправский ловелас.

После кино пришлось идти их провожать — не подводить же Юрку, — и я еле успел к отбою.

А 9 ноября утром меня вызвал заместитель командира батальона по политической части и ошарашил вопросом:

— С какой радости или с какого горя вы, товарищ Вегин, напились седьмого?

У меня глаза, наверное, стали квадратными и челюсть отвисла — я не мог вымолвить ни слова. А замполит, приняв мое молчание за признание своей вины, продолжил:

— Мы-то о вас — гордость нашего училища, отличник, сфотографирован при развернутом знамени! Так-то нас отблагодарили в честь праздника?

— Вы ошибаетесь, — выдавил наконец я. — Не пил я седьмого.

— Может, восьмого? — усомнился замполит.

— И восьмого не пил. И шестого, и пятого.

— Но не будет же дежурный офицер оговаривать вас напрасно!

— Старший лейтенант Левин? — вспомнил я, что в тот вечер он был у нас в казарме и наблюдал, как мы строились на ужин.

— Да, старший лейтенант Левин. Он доложил мне, что вы вернулись в казарму незадолго до отбоя пьяным, играли на гармошке и пели похабные частушки.

Мне было и смешно и грустно.

— Я не умею играть на гармошке. И не пел.

— Не мог же Левин спутать вас с кем-то!

Я очень хотел взглянуть сейчас в глаза старшему лейтенанту. Говорят, если очень хотеть, то желание обязательно сбудется. Наверное, я очень хотел.

В дверь постучали, и в проеме во всем «величии» своего полутораметрового роста появился Левин.

— Разрешите, товарищ майор?

— Заходите. — Похоже замполит обрадовался приходу Левина. У меня же внутри все клокотало, и я, не дожидаясь вопроса майора, задал его сам, предварительно получив разрешение обратиться к старшему лейтенанту:

— Товарищ старший лейтенант, скажите, пожалуйста, вы видели меня седьмого вечером пьяным? — Я еще надеялся, что произошла какая-то ошибка, что Левин спутал меня с кем-то.

— Ну, товарищ Вегин, — развел руками комвзвода, — разве не вас я уговаривал лечь, а вы растягивали гармошку и сквернословили?

Такая несправедливость настолько возмутила меня, что я не сдержался и наговорил Левину резкостей, а майору признался в том, что до отбоя в казарме не был, провожал домой девушку.

Позже, сидя на гауптвахте, я проанализировал случившееся и понял, что толкнуло на такую подлую клевету Левина: он в тот вечер искал меня повсюду и уверился, что я с его женой; разговор же с замполитом мог вырвать у меня признание, за тем и явился он в кабинет майора…

Да, ревность — штука серьезная. Какой же повод дала Светлана (за собой такого греха я не чувствовал) мужу ревновать ее ко мне? Или что-то за этим крылось другое?..

Глава третья

НАКАНУНЕ УЧЕНИЙ

Золотая дальневосточная осень кончалась. Оставшиеся на деревьях листья пожухли и ждали первых штормовых ветров с моря, которые обычно налетали в начале ноября и ставили тихим погожим дням точку, уносили листья в далекие неведомые края. А сегодня было еще тихо и безоблачно, утренний морозец посеребрил на газонах траву и запоздалые, не успевшие увянуть цветы, выращенные заботливо офицерскими женами, — морозец хотя и обесцветил их, но почти не умалил красоты, а пушистая серебряная каемка придавала им особую прелесть — так и хотелось притронуться к ним, словно к живым существам.

Солнце только всходило, и на фоне синего с фиолетовым оттенком неба гряда сопок, опоясывающая наш Вулканск, казалась могучим, неприступным сооружением, какие рисуют в сказках; не хватало только белокаменного дворца с высокими резными колоннами да мраморными львами перед входом. Хотя чем не дворец наш Дом офицеров? Правда, не из белого камня, но белый — из железобетонных панелей, тоже с колоннами, с красивым восточным орнаментом на фасаде.

Когда я прибыл в Вулканск, гарнизон походил на захудалую деревушку; за пятнадцать лет он стал маленьким современным городком — с многоэтажными домами, со скверами и даже с Домом офицеров. И все-таки мне больше нравились естественные сооружения: сопки, поросшие кедрачом, карликовыми березками, дубками, наша речка Тунгуска, быстротечная и чистая, как родник, богатая рыбой, долины, пестреющие летом ослепительными цветами. Уйти бы сейчас туда, в сопки, с ружьишком или на речку со спиннингом. Но… кончается не только золотая осенняя пора, кончается и наша размеренная обыденная летная учеба — сегодня к нам прибывают представители из округа, значит, на днях начнутся учения..

Лесничук уже поджидал меня. Он был деловито-возбужден, энергичен, словоохотлив. Поездка в Москву подействовала на него благотворно: вернулся он сияющий, еще более уверенный в себе, подобревший и счастливый, будто по меньшей мере получил генеральский чин. В тот же день пригласил к себе домой и, гостеприимно усадив за стол, сказал загадочно:

— Ну, боевой зам, быть тебе командиром.

Значит, я не ошибся — генеральский чин у него не за горами: в Москве ему пообещали повышение. Хотелось спросить: «А тебя куда?» Но Лесничук не из тех, кто так просто выдает тайну. И потому я ответил уклончиво:

— А мне и в замах не худо. Власть — штука серьезная: ответственность большая, а почет… бабушка надвое сказала: либо будет, либо нет.

— Не прибедняйся. Мне уже доложили: и Супруна ночью выпустил, и из Неудачина аса сделал, и с Дятловым за мое отсутствие дипломатические отношения восстановил.

Об отношениях с Дятловым вряд ли кто-то ему докладывал: они оставались сугубо официальными — замполит никак не мог простить, что я не поддержал его, когда решался вопрос, возглавлять нам почин или нет. Лесничук просто прощупывал, как мы тут, не объединились ли против него. И я не стал его переубеждать — к Дятлову я действительно относился по-прежнему с уважением.

— Старался, как учили, — только и сказал я.

— Вот и отлично, — одобрил командир, наливая кофе, — Тебе работать с ними, карьеру делать. — Он чему-то усмехнулся, поставил передо мной чашку, дымящегося напитка и продолжил: — Заместителем, конечно, не худо. Но плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. А тебе еще служить да служить. Покомандуешь полком, потом… — Он отхлебнул кофе. — Потом, если все произойдет, как мне обещали, я тебя не забуду.

И, то ли опьяненный предложением Москвы, то ли еще чем, он открыл мне свою тайну: в Главном штабе ВВС ему предложили должность инспектора службы безопасности полетов; на свое место он рекомендовал меня и якобы убедил начальника, который вел с ним беседу, что, кроме меня, более достойной кандидатуры нет.

— Только, сам понимаешь, пока об этом не распространяйся, — предупредил он. — И Светлане, — она была в другой комнате, — ни слова.

Последнее меня несколько озадачило, но в своей семье — свои порядки…

Лесничук встал из-за стола — он был обложен бумагами, — вышел мне навстречу, протянул руку:

— Привет, привет, боевой заместитель. Некоторые тут уже пупок надрывают, а он в холостяцкой постели нежится, — усмехался он беззлобно. — Не иначе с какой-нибудь красоткой залетной? Говорят, ты и Инну из Москвы от какой-то знаменитости умыкнул?

Упоминание об Инне с таким пошловатым подтекстом резануло по сердцу, и я ответил резко, не скрывая иронии:

— Что-то после Москвы ты о красотках заговорил, уж не повстречалась ли таковая на твоем боевом пути?

И Лесничук, показалось мне, смутился, крутнулся на каблуках и пошел вальяжной походкой на свое место, приговаривая с улыбкой:

— А что? Мы такие, мы все могем. Ничто человеческое нам не чуждо.

Я еще не знал, что попал пальцем в небо. Он сел за стол, пододвинул к себе большой исписанный лист, и лицо его стало серьезным, деловым.

— Сейчас, боевой зам, у нас одна задача. Вернее, две: встретить окружное начальство и провести летно-тактические учения на высшем уровне. От этого будет зависеть многое.

Представители штаба округа — генерал-майор с красными лампасами и два авиационных полковника — прилетели к нам в начале одиннадцатого и сразу объявили сбор. Пока мы бегали за «тревожными» чемоданами, получали оружие, полетные карты, посредники развесили в клубе части схемы предполагаемых боевых действий.

Генерал-майор, крупный, солидный мужчина с большой лысой головой, вышел к схемам и хорошо поставленным командирским басом начал докладывать обстановку:

— По данным воздушной разведки установлено, что к нашему побережью движется армада военно-морских кораблей «синих» под прикрытием авианосца типа «Энтерпрайз». Предполагается, что в ночь на первое ноября «противник» попытается высадить морской десант на нашем полуострове, для чего предварительно нанесет ракетные и бомбовые удары по нашим «военным объектам», расположенным прежде всего на побережье. Задача вашему полку: сорвать замысел «противника». Перехватывать и уничтожать его воздушные цели — бомбардировщики и истребители — в секторе Б, — он очертил указкой на карте район, — вести постоянную воздушную разведку и оказывать помощь нашей бомбардировочной авиации в уничтожении отдельных кораблей, пытающихся подойти с этой стороны к побережью. Решение задачи прошу доложить к восемнадцати ноль-ноль. Какие будут вопросы? — Зал безмолвствовал. Задача была настолько сложная, что прежде надо было осмыслить ее. — Нет? Отлично. Командир, люди в вашем распоряжении.

Лесничук дал команду летному составу следовать на аэродром (инженерно-технический состав был уже там), готовить самолеты к перелету и боевым действиям, руководящему составу, заместителям и командирам эскадрилий остаться в клубе.

Едва за посредниками закрылась дверь — они отправились в гостиницу отдыхать, — Лесничук обвел всех оставшихся озабоченным взглядом и цыкнул на начальника продовольственной службы батальона обслуживания:

— А ты чего тут? А ну давай в гостиницу! Твоя задача — посредники. Обеспечение и разведка. Понял? Докладывать мне через каждый час, а при необходимости — в любое время.

Круглолицый и румяный, как пампушка, капитан лихо козырнул, повернулся на сто восемьдесят градусов и торопливо засеменил к двери, но на полпути замедлил шаг, оглянулся, пожал плечами. Потом махнул рукой — была не была, — снова заспешил. Да, ему разведка предстояла не менее трудная и ответственная, чем летчикам.

— Теперь слушайте мою задачу, — сказал Лесничук, рассматривая схему боевой обстановки. — Перелет на запасной аэродром, думаю, начнем в двадцать один ноль-ноль. А до этого, вернее, к восемнадцати ноль-ноль командирам эскадрилий подготовить схемы боевых атак. Первая эскадрилья — схемы поиска кораблей, противоракетных и противозенитных маневров, атак сверху на попутных, встречных и попутно-пересекающихся курсах. Вторая — скрытых выходов с места предполагаемой высадки десанта, бомбовых ударов с кабрирования; третья — схемы перехватов на разных высотах и под разным ракурсом.

Лесничук говорил четко, ясно и, главное, убедительно. Я, откровенно говоря, завидовал его знанию тактики — не зря учился в академии, — умению быстро ориентироваться в сложной обстановке и принимать грамотные решения. Он выдавал такие неожиданные и хитроумные тактические ходы, словно давно знал замысел командования и заранее проиграл ряд вариантов, определяя наиболее выгодный.

Закончив постановку задачи командирам эскадрилий и начальникам служб, Лесничук повернулся к Дятлову:

— Сколько у нас в полку художников?

— Если считать художниками тех, кто рисует стенгазету, боевые листки, троих наскребем, — ответил замполит.

— Я не спрашиваю, сколько «наскребем», — резко оборвал Лесничук, — а спрашиваю, сколько имеем. Всех, кто рисует.

— Человек пять, наверное. — У Дятлова даже голос задрожал от обиды, хотя внешне выглядел он спокойно.

— Замполит должен знать точно, а не «наверное». — Командир говорил тихо, но внушительно. — В общем, всех, кто рисует, офицеров, солдат, служащих, посадить в класс тактики и подготовить такие схемы, чтоб глаз не отвести. Ясно? Выполняйте.

За полчаса до встречи с посредниками я зашел в класс тактики и еще раз удостоверился в организаторском таланте командира: за столами сидели восемь художников, военных и штатских — двое из Дома офицеров, — и заканчивали схемы. Точнее сказать, даже не схемы, а красочно написанные картины: с серебристыми перехватчиками, с темными на фоне океана кораблями и авианосцем, с прикрытым сопками портом и высаживающимся морским десантом. Красные извилистые линии показывали, где, над какой целью и какой надо произвести маневр, чтобы успешно атаковать. Сбоку слева черной тушью в столбец шли цифры: высота, скорость, угол атаки и прочие данные. Летчику, идущему на то или иное задание, оставалось лишь запомнить эту схему и действовать по ней.

Ровно в 18.00 эскадрильи полка в полном боевом составе были выстроены на линейке напротив штаба. Но генерал дал новую вводную: начальникам служб и командирам не ниже эскадрилий с полетными картами следовать на аэродром; оттуда вертолет доставит их на КП соседей, где решение задач будет принимать сам командующий авиацией округа.

Подали автобус. Лесничук, назначив меня старшим, посадил в свою «Волгу» посредников и укатил. Мы ехали неторопливо и молча; каждый был погружен в свои мысли; доклад самому командующему авиацией округа — не рапорт командиру полка на дежурстве; кто из нас не знал, что мнение о человеке, о его способностях порой складывается от одной встречи, от одного слова — с большими начальниками часто встречаться не приходится, — и потому каждому не хотелось ударить в грязь лицом. Волновался и я; хотя лично мне докладывать не предстояло, но кто знает, как обернется дело — вдруг командующий даст вводную: командир полка убит, — значит, докладывать, принимать решение мне и мне за все отвечать.

Я еще раз мысленно прокрутил предстоящие действия. Первая эскадрилья — майора Пальчевского. Ей предстоит главное — вести разведку, наносить удары по наземным целям, военно-морскому порту, ракетным установкам. Задачи самые сложные: подойти к объекту, прикрытому сильнейшими радиолокационными станциями, которые проглядывают каждый клочок неба и способны «увидеть» истребителей за сотни километров и нацелить ракеты, — по плечу только асам. Надо выбрать такой маршрут полета и такую высоту, чтобы «противнику» не удалось обнаружить самолеты до самого момента удара. Первая эскадрилья по условиям игры — под моим непосредственным контролем, и, если никаких дополнительных вводных не поступит, поведу на цель ее я.

Вторая эскадрилья — майора Журавлева. Ее цели — надводные корабли. Попутно тоже будет производить воздушную разведку и доразведку. За нее я почему-то беспокоился менее всего: и командир эскадрильи там думающий, толковый офицер, и летчики по уровню подготовки поровнее, и задача, может, и не проще, но для мирного времени менее безопасна, что ли, — в смысле безопасности полета над местностью (не то что между гор и сопок, где, чуть собьешься с курса или не выдержишь заданную высоту, не успеешь и ойкнуть) и над целью, где маневр не столь виртуозен и энергичен. Ко всему эскадрилью курирует самый опытный из нас командир и летчик — замполит подполковник Дятлов.

Третья эскадрилья — майора Октавина — будет осуществлять перехваты воздушных целей, стратегических бомбардировщиков и истребителей. Летчики там менее опытные, а Супрун к тому же немного поотстал, но он, можно надеяться, постарается и не подведет.

Подполковник Дятлов сидел рядом, отвернувшись к окну, смотрел вдаль, а думал, наверное, о полете: лицо сосредоточенно, глаза прищурены.

Отношения между нами по-прежнему сугубо официальные, о чем я очень сожалею, но твердо знаю — поправить их пока нельзя. Удастся, может быть, только после учений, если они пройдут успешно и Дятлов убедится, что с нашими летчиками можно бороться за звание полка мастеров боевого применения. И я не тороплю события. Как говорят, поживем — увидим. Надеюсь, с заданием справимся. Правда, когда вспоминаю Супруна и Неудачина, отчего-то по спине пробегает холодок.

Октавин категорически отказался включить Неудачина в свою группу, поэтому я взял его к себе и беспокоюсь за него больше, чем за кого бы то ни было.

Так вся дорога и прошла в раздумьях. И в автобусе, и в вертолете.

Ми-6 опустился у крутобокой сопки, поросшей низкорослыми дубками с еще неопавшей листвой, березками и колючим кустарником, словно обрезанной с одной стороны. Срез был не похож на естественный, будто у слоеного пирога отхватили острым ножом кусок для пробы, — видны прожилки пород, различные по цвету и структуре пласты. И несмотря на то что подножие у сопки было каменистое, я заметил ведущий к самому центру среза след — чуть блестящую, отшлифованную обувью тропинку. А потом на фоне пластов увидел часового, стоявшего с автоматом на груди чуть ли не по стойке «смирно».

Нас встретил дежурный офицер с красной повязкой на рукаве и повел к срезу сопки. Часовой вытянулся при виде генерала и проводил нас взглядом.

Ранее я слышал об этом современном укрытии, но ни разу здесь не бывал и теперь видел все воочию: каменная, может из самого гранита, сопка; при нашем приближении в срезе вдруг появилась большая дыра — открылась каменная дверь, — и мы вошли в длинный, освещенный электрическими лампочками тоннель. Слева и справа виднелись металлические двери, на которых белой краской были написаны цифры. Что они обозначали, знали только те, кто нес здесь службу.

Шли минуты три — прямо-таки какой-то фантастический лабиринт, — наконец свернули вправо, влево и очутились в большом, с различной радио- и электронной аппаратурой помещении. У стены, где висела карта с нанесенной обстановкой, стояла группа офицеров, среди которых возвышался Обламонов, тучный, с вырисовывающимся животиком полковник — настоящий бомбер, вряд ли поместившийся бы в кабине нашего истребителя. Увидев нас, он повернул свой тяжеловесный корпус и забасил насмешливо, развел в стороны руки:

— А еще хвастают, что у них скорость выше. Мы тут уже по два захода сделали, вдрызг порт разнесли, а они только пожаловали.

— Куда нам! — не полез в карман за словом Лесничук. — Особенно когда дело касается начальства и довольствия, тут вы и в самом деле парни прыткие. А вот посмотрим, какие вы в небе. Уверен, хвосты мы вам надерем.

Обламонов округлил свои выпуклые болотного цвета глаза: он не ожидал от Лесничука, в общем-то сдержанного офицера, уклонявшегося ранее от подобных стычек, такого выпада. Откровенно говоря, и я не ожидал. Видно, допек его Обламонов в прошлый раз, когда мы обращались к нему с предложением о взаимодействии. Полковник долго шевелил губами, наконец выдавил:

— Грозила теляти волка спиймати.

Офицеры, стоявшие вокруг, захохотали, разумеется, не над Лесничуком, а над Обламоновым, и полковник смутился еще более, опустил свою большую, с толстой шеей, голову. Он хотел еще что-то сказать — когда поднял голову, глаза его насмешливо щурились, — но вошел генерал-лейтенант Гайдаменко, командующий авиацией округа, и смех мгновенно оборвался, офицеры подобрались, вытянулись в струнку.

— Товарищи офицеры! — первым нашелся Лесничук, подавая команду и без того застывшим по стойке «смирно» летчикам.

Гайдаменко махнул рукой:

— Вольно!

— Товарищи офицеры! — до конца выполнил ритуал Лесничук, и летчики захрустели кожей сапог, расступаясь, чтобы пропустить к карте генерал-лейтенанта.

— Все уяснили задачу? — весело спросил Гайдаменко, кивнув на карту. — Работенка, скажу вам по секрету, предстоит пресложнейшая. — Перевел взгляд на Обламонова: — Как, Анатолий Адамович, приготовил перехватчикам сюрпризец?

— Да уж постараемся, товарищ генерал-лейтенант, — подобрал животик Обламонов.

— Ваш главный противник, — указал летчикам-перехватчикам взглядом на Обламонова Гайдаменко, — такую, говорят, установил систему помех, что ни станциям цель не взять, ни перехватчикам не увидеть.

Обламонов расплылся в довольной улыбке и хотел чем-то дополнить командующего авиацией округа, но его снова опередил Лесничук:

— Они, бомберы, товарищ генерал-лейтенант, не страдают скромностью, на земле решили нас запутать. А мы как в той песне: «Нас побить, побить хотели, побить собиралися. А мы сами, атаманы, того дожидалися».

— Ну что ж, быть посему. Раз вы так уверены в успехе, вам первым и выходить на перехват.

— Готовы, товарищ генерал-лейтенант, — щелкнул каблуками меховых сапог Лесничук. И хотя лицо его продолжало улыбаться, мне показалось, по нему пробежало темное облачко. Возможно, и показалось, но лично я пожалел, что Лесничук напросился первым идти на перехват. Он надеется на идеальные условия, а я-то знал, на себе испытал, что такое помехи. И то было тринадцать лет назад, а за это время система помех, как и система наведения, намного повысила свой потенциал. Как бы мы не оказались в смешном положении! И когда генерал-лейтенант Гайдаменко попросил нас выйти в коридор, остаться лишь командирам и начальникам бомбардировочного полка, я испытал неодолимое желание узнать их тайну. Но даже на учениях военная тайна остается за семью печатями и добыть ее так же трудно, как и на войне.

Обламонов вышел минут через двадцать, раскрасневшийся, но довольный. Лесничук не упустил случая подколоть его:

— Что, кондиционер отключили? Взмок ты очень…

— А вот постоишь перед Гайдаменко, посмотрю, каким ты выйдешь, — парировал Обламонов.

Обламонов предупреждал не зря. Я хорошо знал генерал-лейтенанта, не раз присутствовал на разборах полетов, на постановке задач. Острый на ум, с поразительной памятью человек, он помнит фамилии всех командиров эскадрилий, летные происшествия и их причины за многие годы, знает наставления по производству полетов назубок, и тот, кто попадает к нему на экзамены, долго потом заглядывает на сон грядущий в книжицы темно-синего переплета…

Гайдаменко был в хорошем настроении и дал право за полки отчитываться только командирам.

Мы стояли полукругом и внимательно слушали, как они докладывали свои решения на уничтожение воздушных, наземных, надводных и подводных целей. Доклады в основном были лаконичны, коротки, четки, и генерал-лейтенант лишь изредка задавал вопросы. Правда, соседа нашего, командира истребительно-бомбардировочного полка, сбившегося на ответе, Гайдаменко погонял до седьмого пота.

Очередь дошла до Лесничука. И когда он развесил вдоль стены схемы перехватов воздушных целей и ударов по кораблям и наземным целям, Гайдаменко удовлетворенно потер руки, прошелся взад-вперед вдоль схем.

— Вот это то, что нужно, товарищи офицеры. Не зря говорят, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Такую картинку нельзя не запомнить. Правильно я говорю, товарищ Лесничук?

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант! — отчеканил Лесничук. — Эти схемы изучены в эскадрильях, и каждый летчик перерисовал в свой рабочий план.

— Теперь верю, что бомберам вы накрутите хвосты, и оставляю в силе свое решение: первым на перехват идти вам.

ЛЕТНО-ТАКТИЧЕСКИЕ УЧЕНИЯ

С тех пор как не стало Инны, я не люблю дальневосточные позднеосенние ночи; длинные, непроглядные, они навевают на меня тоску и безысходность — ухудшается сон, настроение, и я рад этим летно-тактическим учениям, захватившим всецело, закружившим стремительным водоворотом. Не успели мы прилететь на аэродром и поужинать, как завыла сирена, призывая нас снова на аэродром, к истребителям. Поступила команда: взлет поэскадрильно согласно боевому расчету — и курс на запасной аэродром, что расположен на острове; командир взлетает первым, я — замыкающим.

С волнением наблюдал я с земли, как уносятся в черное небо огненные кометы, как быстро сгорают у них хвосты, превращаясь в звездочки; звездочки невдалеке от аэродрома описывают полукруг и исчезают за сопками на востоке, где начинается море. Оттуда, с запасного аэродрома, мы будем вести перехваты бомбардировщиков «противника», наносить бомбовые и ракетные удары по наземным и морским целям.

Зря все-таки напросился Лесничук на первую роль, думаю я, вспоминая перепалку с Обламоновым. Хотя Гайдаменко мог и без его желания и согласия поднять наш полк первым: мол, коль хотите стать инициаторами соревнования, надо делом доказать право на это.

На душе почему-то неспокойно. И погода не радует — небо чистое, полный штиль, видимость — миллион на миллион. А звезды помаргивают как-то печально, зябко. Ночь холодная, мороз градусов пять, к утру будет не менее десяти — последние осенние погожие ночки-денечки, скоро задуют ветры и циклон за циклоном поползут с юго-юго-запада на северо-северо-восток, вдоль побережья, распуская над нашей грешной землей космы слоистых, перистых и других, без названия, непроглядных облаков, туманов с дождем и снегом, чтобы закрыть от нас горизонт и землю, не пустить в небо.

Но вот подходит и мой черед, я запускаю двигатели и выруливаю на старт. Как только впереди летящий самолет отрывается от взлетной полосы, я даю обороты двигателям, и мой истребитель срывается с места.

В небе тихо, спокойно, не то что летом, когда болтанка швыряет самолет на десятки метров; двигатели поют ровно и в унисон; стрелки приборов отсчитывают скорость, высоту и все другие необходимые для летчика параметры полета.

Гряда сопок (это я определяю по стрелке радиовысотомера) проскакивает под самолетом, и вот я лечу уже между двумя океанами. — Пятым и Тихим, а точнее, это еще не океан, предокеанье — Японское море, но мы привыкли величать его именно так, потому что острова тут мало что значат, да и лететь до них считанные минуты, и повадки у моря точно такие же, как у океана: штормы, тайфуны, цунами…

Звезды надо мною крупные и яркие, рассыпаны по всему небу. Лишь к горизонту, который я не вижу, а чувствую интуитивно, они бледнеют и группируются более хаотично, чем над головой, да впереди две красные и две зеленые — аэронавигационные огни — уходят то влево, то вправо — самолеты Дровосекова и Неудачина. Рыскают вправо, влево, видимо, чтобы погасить скорость: каждый должен произвести посадку в строго рассчитанное время. Радиообмен с КП и между собой строго запрещен — в боевой обстановке так оно и будет, чтобы не дать противнику раскрыть свой замысел и обнаружить себя.

Я тоже делаю змейку — даю рули вправо, влево, — в истребитель мой, точно верный, послушный конь, бросается вправо, влево, небо будто опрокидывается, россыпь звезд падает под одно крыло, потом под другое, небо снова распрямляется над головой; и вот внизу уже мелькают ровные огоньки — улицы небольшого города, а справа нетрудно определить гавань с портовыми сооружениями, подъемными кранами и иллюминаторами кораблей.

Слева вдали вспыхивают прожекторы — командир группы подполковник Лесничук заходит на посадку.

Эфир оживает, в наушниках звучит команда:

— Ноль двадцать первому посадку разрешаю…

А я уже над океаном — черным, непроглядным, притаившимся. Вспоминаю Юркино купание, и по спине пробегает холодок.

Аэронавигационные огоньки самолетов Дровосекова и Неудачина круто уходят влево, я тоже делаю разворот и иду к острову на посадку.

Нас разместили в небольшом деревянном домике с тремя рядами двухъярусных кроватей. Каждый летчик занимал место по порядку приземления, и Лесничук оказался на одном конце, а я на другом, рядом с Неудачиным. Когда я пришел в профилакторий — так летчики назвала домик, — старший лейтенант (всех молодых летчиков недавно повысили в звании) уже был в спортивном костюме и готовился к вечернему туалету: из «тревожного» чемоданчика доставал бритву, одеколон, зубную пасту. Когда он потянул из чемоданчика махровое полотенце — вафельное, что висело на спинке, его не устраивало, такой уж он был чистюля, что пользовался только своим, — на пол упала и рассыпалась пачка фотографий. Неудачин стал быстро их подбирать. Одну, упавшую к моим ногам, я поднял. На ней была запечатлена такая сценка: медведь, с раскрытой пастью и ощеренными зубами, на задних лапах шел прямо на фотографа. А у лап его лежали растерзанные кабан и тигр.

— Откуда это у вас? — поинтересовался я.

— Да так, — замялся Неудачин. — В прошлую зиму подвернулся.

Я слыхал, что Неудачин помимо поэзии увлекается еще фотографией, но чтобы сделать такой снимок…

— Это ваш?

Он кивнул.

— И вы один? — не верилось мне.

— Вообще-то в тайгу мы пошли вдвоем, с майором Шостиным. Напали на след кабанов, целое стадо, — начал рассказывать Неудачин. — Решили сфотографировать их. Пошли по следу. По разрытой земле было ясно, что кабаны недалеко.

— У вас оружие-то было? — Я вспомнил, что прошлая зима была многоснежная и морозная, а из-за того что тайга летом не уродила, многие медведи не залегли в берлоги и бродили по тайге в поисках пищи.

— А как же? — отозвался Неудачин. — Без хорошего винтореза в тайге делать нечего. Хотя, скажу откровенно, человека любой зверь боится. Стоило нам заночевать где-то, на другое утро вокруг километрах в трех ни одного живого существа не встречали. А первую ночь я ой как дрейфил, думал: ну что за убежище от волка или медведя палатка? А Шостин дрыхнул как убитый. Потом и я привык, когда убедился, что от человека все бегут. Так вот, идем мы, значит, по следу, ждем, когда стадо на корневища съедобные нападет: голодные, они и о бдительности забывают, все набрасываются на еду и могут подпустить на полсотню метров. Вдруг смотрим, к кабаньим следам прибавился медвежий. А через некоторое время следы разделились надвое, одни влево пошли, по балке, другие вправо, на бугорок. Шостин, знаете, охотник старый, каждую балочку, каждый бугорок на сотню верст помнит. Это, говорит, они медведя учуяли и разделились, чтобы с панталыку его сбить: сильные на взгорок подались, а молодые и слабые — понизу; примерно через километр они сойдутся. Вот и ты, говорит, помоложе, давай поверху, а я, потяжелее, тут за ними приударю. Так и сделали. Только, не успел я на бугорок взобраться, смотрю, еще след прибавился — теперь тигровый. Откровенно говоря, под ложечкой у меня засосало: тигр — не медведь, может из-за куста или с дерева на плечи прыгнуть. Вернуться — Шостин засмеет, да и попробуй его теперь догнать. Ну, думаю, была не была, загнал патрон в патронник — и айда по следу. Не знаю, сколько прошел, с версту или более, вижу — снег словно бульдозером взрыт и кровь на снегу. Я чуть было и про фотоаппарат не забыл. Покрутил головой — Шостина нигде не видно. Я поближе к кустарнику и потихоньку вперед. Верчу головой на сто восемьдесят, как курсант в полете на выпускном экзамене, и вот вижу сквозь кусты: медведь тигра потрошит, а рядом кабанья туша распластана. Вот когда я пожалел, что чуть опоздал. Эх и зрелище было, представляете? Тигр с медведем схватились! Раньше я думал, что тигр сильнее. А оказалось, наоборот. Медведь оскальпировал тигра. Видно, когда он прыгнул тому на шею, медведь и подцепил его своими когтищами.

— Ну, Степа! — захохотал вдруг Дровосеков. — Никогда не думал, что ты врать так здоров.

— Ничего не вру, — смутился Неудачин. — Вот посмотрите. — Он выбрал из пачки еще три фотокарточки и протянул капитану. — Это вот я щелкнул его, когда он справлял победную тризну. Это вот — когда услышал, видно, щелчок затвора фотоаппарата и повернул ко мне голову. А это вот — уже увидел меня и приготовился броситься.

— И как же было далее? Конечно, догнать такого спортсмена медведю не под силу.

— Вас точно догнал бы, — отрезал с издевочкой Неудачин. — А у меня на шее карабин висел, и я успел медведю три пули в грудь влепить. Вот тому подтверждение.

Дровосеков повертел фотокарточку. Я протянул к ней руку, и он молча отдал. На снимке действительно рядом с тушами кабана и тигра лежал медведь.

— А что было потом? — спросил я.

— Ничего особенного, — смущенно пожал плечами старший лейтенант. — На выстрелы мои примчался Шостин. Мы разделали тушу, сварили шурпу из медвежатины. Никогда не ели? Неимоверная вкуснятина. А шкуру я домой приволок. Кто не верит, можете прийти посмотреть.

— А скажешь, сколько заплатил? — снова подначил Дровосеков.

— Скажу, приходите, — не растерялся Неудачин. Убрал фотокарточки и пошел бриться.

Несмотря на то что мы встали ранее обычного и весь день были на ногах, немало истратили сил и нервов при постановке задачи и ответе генералу Гайдаменко, я долго не мог уснуть. Вспоминал рассказ Неудачина и думал о нем. Вот ведь какое откровение — все считают его белоручкой, интеллигентиком, а он на медведя с фотоаппаратом пошел. Я ставил себя на его место и ломал голову, как бы поступил; скорее всего, схватился бы за карабин, а не за фотоаппарат. А Неудачин молодец. Не зря я отстаивал его, и не напрасно инструктор в училище втолковывал нам одну из летных заповедей: о летчике судят не по внешнему виду и годам, а по летному почерку и делам.

Первой на вылет получила команду первая эскадрилья. Ей поручалось произвести разведку военно-морского порта «противника» и нанести по нему ракетно-бомбовый удар. Поскольку эскадрилья находилась под моей опекой, на разведку решил лететь сам. А для отвлечения ПВО «противника» послать пару Пальчевского.

По условиям задачи порт охраняется истребителями и ракетами класса «земля — воздух». Надо как-то обмануть «противника», выйти на объект незаметно, сфотографировать его и уносить ноги.

Мы с Пальчевским обсудили детали полета. Он взлетит позже и пойдет над морем вдоль острова строго на север. Потом разворачивается, подходит к материку и идет вдоль побережья на малой высоте, прикрываясь засветками от сопок, до самого порта. Конечно, вряд ли паре истребителей удастся пройти над морем, хотя и под прикрытием сопок, незамеченно. Но другого, лучшего варианта вроде бы и нет. И «противник» должен клюнуть, сосредоточить все внимание на этой паре. А я тем временем, пройдя сотни полторы километров на юг, устремлюсь в глубь материка (тоже на предельно малой высоте), развернусь над рекой на сто восемьдесят градусов и пойду вдоль реки, затененной с обеих сторон сопками, до траверза порта. А там, по долине, маневрируя между сопок, выскакиваю на цель. Взмываю ввысь и на кабрировании фотографирую ее. Сразу же сваливаюсь на крыло, чтобы не сбили ракетами, и ухожу тем же маршрутом, срезав его невдалеке от слияния долины с рекою, домой.

Сверили часы, и я пошел к своему истребителю.

Утро только занималось, легкая изморозь размазывала горизонт и подножия сопок, дальние постройки и лесные массивы — все казалось серовато-голубым, каким-то нереальным, нарисованным. Снова вспомнилась Инна — в такие осенние морозные утра мы любили с нею бродить по окрестностям нашего Вулканска, рыбачить на Кривой протоке, у самого впадения ее в Тунгуску. Очень мне не хватает моей любимой, единственной женушки, и порою тоска до боли сжимает сердце, гонит меня черт-те куда, но нигде не нахожу я места. Лесничук — тонкий психолог — сразу же догадывается о моем состоянии и все грозится найти зазнобу получше Инны. Нет, лучше не бывает, и никого я полюбить так не смогу, потому и избегаю всяких знакомств. Трудно одному, но еще труднее будет мучиться самому и мучить другого…

Техник доложил, что самолет к полету готов. Я проверил заправку топливом, осмотрел несколько неуклюжего, с двумя горбами, моего конька-горбунка и невольно ласково погладил его по холодной стальной обшивке. Он остался моим единственным верным другом, кто, кажется, понимает меня, сочувствует. Есть, разумеется, еще друзья — Григорий Лесничук, Иван Дятлов, я с ними обсуждаю все житейские и служебные проблемы, но чего-то в наших отношениях не хватает, и между нами существует какая-то невидимая непреодолимая грань, не позволяющая распахнуть настежь душу, как, скажем, было у меня с Юркой. Нет, я ничего не утаиваю ни от Лесничука, ни от Дятлова, но поделиться с ними самым сокровенным желания и охоты нет.

Кабина встретила меня знакомым приятным запахом эмалевой краски, специфическим, чисто самолетным запахом, действующим на меня, как эликсир бодрости, и я, забыв обо всех земных печалях, запустил двигатели. Полет, утреннее заревое небо развеяли окончательно мою хандру, и мысли, как подойти к объекту «противника» незамеченным, обмануть его ПВО и выполнить задание, заполнили голову.

Бреющая высота. Давно ли ее считали запретной, и летчика, позволившего себе «брить» над землей, называли воздушным хулиганом и строго наказывали. Наверное, правильно делали: незачем подвергать себя риску, когда в том нет необходимости. Раньше, когда были только зенитные орудия, пулеметы, летчики стремились забраться повыше: не всякий снаряд долетит и вероятность попадания уменьшается. Теперь чем выше, тем легче ракете попасть, вот и вынуждены летчики жаться к земле-матушке, укрываться ее сопками и буграми.

Остров исчез из виду, и над морем я летел буквально считанные минуты. Метеоролог дал точный ветер — на долину я вышел в строго намеченном месте. Убавил обороты двигателей: видимость над материком хуже, над долиной висит туман, а она петляет то вправо, то влево, сопки появляются по курсу полета неожиданно, чуть зевнешь — и, как говорил Юрка, «полный рот земли обеспечен», потому приходится жертвовать скоростью. Нагоню над рекой: точный выход на цель по времени — девяносто процентов успеха в решении задачи.

Чем глубже на материк, тем плотнее туман, он поднимается все выше, заставляя меня увеличивать высоту полета. Шурую ручкой управления и педалями, отворачивая то влево, то вправо; каменистые вершины сопок проносятся под крыльями, грозя временами острыми зубьями распороть брюхо самолета. Хорошо, что солнце только начинает всходить и не прогрело еще воздух, иначе болтанка заставила бы меня попотеть покрепче, хотя и без того я чувствую соль на губах, пощипывание глаз — капельки пота скатываются со лба и с переносья, взмокли шея и спина. Усмехаюсь над собой: экая принцесса на горошине, комфорт захотел в боевой обстановке! Вечно было и будет: «хочешь жить — умей вертеться», думай не о неудобствах, а о том, как обхитрить «противника».

Отжимаю ручку от себя, и космы тумана хлещут по кабине, рвутся неощутимо, разлетаются в разные стороны.

Вот наконец и река. Круто разворачиваюсь вправо, снижаюсь почти до самой воды — тумана здесь нет, лишь легкая дымка между сопок, заковавших с обеих сторон неукротимый и неиссякаемый поток.

На берегах кое-где сидят рыбаки — время самое клевое; то там, то здесь проносятся моторные лодки, оставляя на воде клиновидные борозды.

Лететь над рекою веселее и интереснее — на то ты и человек, чтобы жить среди людей — одиночество угнетает.

А вот и вторая долина, по которой лежит мой маршрут к объекту. Тут надо смотреть в оба: радары «противника» на сопках крутят антеннами во все стороны, просматривая каждый клочок неба; могут появиться и перехватчики. Смотреть в оба тоже недосуг: успевай работать рулями, чтобы не врезаться в сопку; значит, смотри только вперед. И я успеваю, бросаю истребитель с крыла на крыло, проскакиваю между сопок, как слаломист между вешек.

Бросаю мимолетный взгляд на часы. До цели остается семь минут лету. На земле это мгновение, а в небе время измеряется совсем по-иному, здесь секунды порой кажутся вечностью.

Долина однообразная: сопки, речушки и снова сопки. Изредка попадаются небольшие нанайские селения; чем далее на север, тем белее иней на траве и деревьях. И чем ближе к морю, тем выше и скалистее сопки. Долина несколько расширилась, стала ровнее и перед самым ответственным моментом дает мне возможность передохнуть, приготовиться к противоракетному маневру и фотографированию цели.

Увеличиваю обороты двигателей. Деревья на сопках, речушки, озерца — все сливается в единую серую ленту, стремительно уносящуюся под крылья истребителя.

Теперь из бокового зрения не выпускаю и стрелку самолетных часов. Все рассчитано до секунды. Пальчевский со своим ведомым должны уже уходить от цели, и «противник» прикован к ним. Мое время Ч — ровно 9.00. Секундная стрелка бежит по окружности. 8.55, 8.56… Резко беру ручку на себя, и истребитель свечой взмывает ввысь. На заданной высоте делаю секундную площадку, которой вполне хватает, чтобы фотоаппарат зафиксировал все то, что подо мною, сваливаю истребитель на крыло и крутым разворотом уношусь от объекта, не дав «противнику» времени прийти в себя. Даже если он и выпустит ракету, что маловероятно, она пойдет, как говорят стрелки, за молоком.

О том, что наш тактический замысел оказался верным, узнаю после посадки: Лесничук поздравил меня с успехом.

— Посредник передал: пэвэошники «противника» только и видели твой хвост. Увлеклись парой Пальчевского, которую, разумеется, «сбили», а тебя проморгали. — Командир был весел и доволен. Он тоже сделал вылет на перехват бомбардировщика, нашел его без всяких помех и «сбил» с первой атаки. — Почин, как говорится, сделан. Надо постараться все учение провести на таком уровне. Можешь идти отдыхать. Ночью развернутся основные события.

Отдыхать я не пошел, пока не узнал результатов разведки. Фотоаппарат сработал безотказно, и все, что нужно было сфотографировать, отчетливо запечатлелось на фотопленке.

Не уходил и Лесничук. То ли случайно, то ли преднамеренно он пришел в фотолабораторию, и мы увиделись с ним снова. Просмотрев кинопленку, он еще раз поздравил меня и, взяв под руку, повел к профилакторию.

— Знаешь, давно хочу посоветоваться с тобой по одному очень серьезному, сугубо личному и строго секретному делу, — доверительно и таинственно начал он, — да все как-то времени не хватало. — Он замолчал, и лицо его действительно показалось мне озабоченным, погрустневшим. Я ждал, мысленно стараясь угадать, какую тайну решается доверить мне командир. Может быть, что-то относительно предстоящего его назначения, или какую-нибудь новость о Дятлове. Лесничук поднял голову, пристально посмотрел мне в глаза и продолжил: — Ты друг мне, Борис, и эту тайну я доверяю только тебе. Может, ты меня осудишь, но все равно иначе я поступить не могу, назрел такой момент, когда я должен принять решение. — Он снова замолчал, глядя себе под ноги. До профилактория оставалось не так уж много, и я поторопил:

— Я слушаю.

— Так вот, — начал свою историю Лесничук, не поднимая головы. — Ты считаешь, что семья у меня вполне благополучная и я вполне счастлив. Да я никогда и не давал повода думать иначе. Но, к сожалению, увы, все далеко не так. Светлана — изумительная женщина, добрая, заботливая, и я в свое время думал, что лучшей жены не найти. Так поначалу мне казалось. Но не так давно я словно прозрел и понял, что никогда ее не любил и не полюблю. Плохо это? Наверное, плохо. Но сердцу не прикажешь…

Мы повернули обратно от профилактория, шли медленно к аэродрому. Лесничук неторопливо и обстоятельно рассказывал о своем увлечении другой женщиной…

ОТКРОВЕНИЕ

На выпускной вечер в академии Лесничук шел с плохим настроением: днем он позвонил в Полтаву к родителям, куда уехала беременная, на шестом месяце, Светлана, чтобы не мешать мужу сдавать экзамены, и узнал печальную весть: жена в больнице, чувствует себя уже неплохо, но ребенка у нее не будет и врачи вообще не рекомендуют ей рожать.

А он так мечтал о сыне или хотя бы о дочурке! Ему уже и сны снились, как он нянчит и ласкает малыша.

Он был сильно расстроен, не хотелось идти на вечер, но там должны были вручать золотые медали и дипломы окончившим академию с отличием, в число которых входил и Лесничук. Событие волнующее, радостное, если бы не случай с женой. Ему искренне было жаль Светлану, которая тоже мечтала о ребенке и теперь будет тяжело переживать.

После торжественной церемонии вручения медалей и дипломов и поздравительной речи Главкома ВВС — он прибыл, чтобы поздравить выпускников и сказать напутственное слово перед службой в частях, — боль в душе Лесничука утихла и место ее заняло торжество: он, Григорий Лесничук, в тридцать два года подполковник, золотой медалист, командир полка! Правда, Наполеон в двадцать три стал генералом. Но когда это было. Лесничук тоже станет генералом. Пусть в сорок, в сорок пять, но станет! — в этом он твердо убежден. Повеселевший, разгоряченный и возбужденный заманчивыми перспективами, он шагнул в клуб, откуда доносилась музыка. А когда увидел в роскошных нарядах девушек, красивых, стройных — их словно отбирали на этот торжественный вечер, — у него запело в душе и его так повлекло туда, в гущу этих милых красоток, будто он впервые видел их. И в самом деле, разве не впервые? В училище он бывал на танцах, но что за девицы приходили туда? С ними и поговорить было не о чем, и заботило их одно — как бы побыстрее выскочить замуж за какого-нибудь «летуна». Светлана, разумеется, к ним не относилась, но что она по сравнению с этими москвичками? Обыкновенная, простая девушка, не выделяющаяся ни внешностью, ни умом. И он только теперь ясно и отчетливо осознал, что женился на ней из жалости. И впервые усомнился: а правильно ли он поступил? Да, он сделал Светлану счастливой. А себя? Не потому ли она так быстро наскучила, не волнует его даже после долгих разлук? Виду он, разумеется, не подает, соблюдает все приличия и обязанности любящего мужа. Но что это за жизнь — каждый день лицемерить! И он вспомнил, с какой радостью отпустил ее рожать к родителям и как легко и свободно чувствовал себя после ее отъезда.

Вначале он рассматривал танцующих. Коллеги его не растерялись, разобрали лучших. Потом скользнул взглядом по группке девиц, выстроившихся вдоль стены. Нет, там тоже такие — глаз не отвести. Особенно златокудрая, в кружевном декольте с блестками, с изумрудным медальоном на длинной шее и такими же изумрудными серьгами в ушах, стройная и грациозная, как сама богиня. Она стояла одна и тоже смотрела на танцующих как-то вызывающе, с превосходством. К такой и подступиться было боязно. Но когда она взглянула на Лесничука и он понял, что выдал свое любопытство, отступать было равносильно трусости и он шагнул к ней:

— Разрешите?

Она чуть заметным кивком, с достоинством поблагодарила его и положила на плечо руку.

Танцевала она, как пушинка, и в глазах ее, показавшихся ему тоже изумрудными — столько в них было блеска, — озорных и задорных, он без труда прочитал, что произвел на нее хорошее впечатление.

Она первая завела разговор, смело, непринужденно, как со старым знакомым:

— Разрешите поздравить вас с успешным окончанием. Представляю, как надоели вам аудитории, лекции, семинары.

— По себе судите? — посочувствовал и он ей, гадая, в каком же вузе учится она. Кто-то из офицеров говорил, что на выпускной вечер пригласили девушек из медицинского института. Похоже, она медичка: руки белые, ухоженные, без маникюра, на безымянном пальце перстень с изумрудом…

— Что вы! — развенчала она его догадку. — Я уже забыла, когда отвечала последний раз преподавателям.

Он внимательнее посмотрел на нее. Лицо без единой морщинки, у носа, под глазами по нескольку едва приметных веснушчатых крапинок. Если бы не уверенная манера держаться, непринужденность да вот эти изумруды, дорогое платье и Золушкины туфельки на золотом каблучке, она, наверное, выглядела бы девчушкой лет восемнадцати, а так ей можно было дать двадцать два, не более. Он решил уточнить:

— Вы хотите сказать, что давно стали самостоятельным человеком?

— Вот именно. Пятый год тружусь.

— Серьезно? — не поверил он. — Наверное, не очень-то охотно идут к вам пациенты.

— Интересно, — насмешливо протянула она, — это по каким же признакам вы определили, что я врач?

— А у вас на лице написано, на руках.

— Ах вон оно что! — Она посмотрела на кончики своих пальцев. — Разрешите в таком случае огорчить вас — вы ошиблись. Я не врач, а почти ваш коллега — авиационный инженер. Окончила МАИ. Работаю в одном очень интересном НИИ. Так что мы, возможно, еще не раз с вами встретимся.

— Буду очень рад. Только туда, куда я еду служить, вряд ли вы согласитесь отважиться в командировку.

Он ожидал, что она спросит, куда именно, но она пожала плечиком:

— В таком случае вы к нам пожалуете.

— Это может быть. И я обязательно вас разыщу.

Она рассмеялась искренне, заразительно.

— Не правда ли, смешно: еще не познакомились, а уже договариваемся о встрече.

— Это хорошее предзнаменование. А познакомиться долго ли? Григорий.

— Елена…

Они танцевали весь вечер, обмениваясь шутками, комплиментами. Григорий был покорен своей новой знакомой, ее остроумием, обаятельной непосредственностью, простотой и в то же время недоступностью. Стоило ему чуть допустить вольность, она тут же строгим взглядом ставила его на место.

В половине одиннадцатого она, взглянув на часики, вдруг засобиралась домой.

— Я вас провожу, — сказал он.

— Нет, нет, — категорично запротестовала она. — Вы еще потанцуйте. У меня срочные дела.

— Как же так? — Он не отпускал ее руку. — Только познакомились, договаривались встретиться…

— А мы и встретимся. Вы завтра свободны?

Завтра он собирался ехать к родителям за женой, побыть там денька три и отправляться в назначенный полк. Но ради этой златокудрой девушки он конечно же останется.

— Свободен. Где и когда прикажете?

— «Влюбленные встречались, как обычно, у памятников, в парках, у метро…» — с улыбкой продекламировала она. — Хотите посмотреть украинский балет? Завтра, кажется, «Черевички».

— С удовольствием. Но с билетами, наверное, не просто.

— Это я беру на себя — у меня подруга работает в театре. — Она нежно пожала ему руку: — Итак, до завтра. В восемнадцать ноль-ноль, в скверике напротив Большого театра.

Ее рука неслышно выскользнула, и пока он раздумывал, как ему поступить — подчиниться не очень-то категоричному приказу или настоять на своем, пойти проводить ее и отвезти на такси домой, — Елена исчезла.

Что-то в ее поспешности ему не понравилось, даже как-то неприятно заныло сердце, словно она ушла к другому, и вот это новое, еще ни разу не испытанное им чувство толкнуло его следом за ней. Но шел он осторожно, прячась за колоннами, как последний жалкий ревнивец.

Он увидел ее сразу, едва пересек фойе, — улица перед подъездом Дома офицеров была залита электрическим светом громадных шарообразных плафонов, — она легко, вприпрыжку сбегала по ступенькам к черной «Волге».

От неожиданности и досады он прикусил губу: «Вот так невинное создание! С одним флиртует, а с другим…» Кто же он, этот состоятельный и не иначе высокопоставленный соперник? Генерал, может, один из начальников кафедр, у которого учился Григорий?

Елена нагнулась к окошечку машины, что-то спросила и, разочарованная, распрямилась, стала смотреть в сторону фойе. Григорий вынужден был встать за колонну. Недавней радости, распиравшей грудь, будто не бывало. Ее сменили обида, оскорбление: а он, простофиля, принял все за чистую монету! Она, скорее всего, лишь утешала свое уязвленное самолюбие; может, поссорилась с мужем или еще что. Посмеялась над ним, как над мальчишкой. И поделом! Сколько раз слышал он рассказы товарищей о высокомерии и коварстве московских красавиц, сам предостерегал: не доверяйтесь этим ветреным попрыгуньям. И влип, как муха в сладкую приманку.

Из подъезда к «Волге» шел солидный, невысокого роста генерал. По одной походке было видно, что ему под шестьдесят. «Может, отец? — обрадованно шевельнулась мысль. — К отцу вряд ли она так торопилась бы, — тут же опровергло логическое суждение. — Нынче, говорят, генералы — самые модные женихи у красавиц».

Григорию было противно и стыдно подсматривать за случайной, мимолетной своей знакомой, но уйти раньше, чем отъедет машина, он не мог.

Генерал что-то сказал, Елена улыбнулась и сама открыла себе заднюю дверцу. Генерал сел на переднее сиденье.

«Не жена, — облегченно вздохнул Григорий. — Перед такой женой этот старый пень расшаркивался бы поэнергичнее молодого — не только бы открыл и закрыл дверцу, на руках бы посадил…»

Григорий не уехал ни на второй, ни на третий день. Елена водила его по музеям, по художественным выставкам, по театрам. С ней было интересно и весело, время пролетало незаметно. О том, что Григорий понял, кто она, он не признался, и она не особенно распространялась о себе: работает инженером в авиационном НИИ, живет с родителями, простыми и добрыми людьми. Вот и вся ее биография. К себе его не приглашала, к нему в гостиничный номер пойти наотрез отказалась.

О себе он тоже не стал откровенничать. Окончил академию, попросился на Дальний Восток. Просьбу его удовлетворили. Через неделю должен явиться в часть.

Он видел и чувствовал — пришелся Елене по душе, и хотя держала она себя с ним подчеркнуто строго, вспыхивающие при встрече или при случайном прикосновении изумрудные глаза выдавали ее волнение.

Поцеловались они лишь в день его отъезда. Обещали друг другу писать, и она писала ему до востребования часто, длинно — о новостях на работе, о том, где побывала, что видела. Чувствовалось, что она хочет поделиться с ним своими впечатлениями, думами, скучает по нему.

Осенью дали ему отпуск, и он впервые поехал один, убедив жену, что резкая перемена климата может плохо повлиять на ее не окрепшее еще после преждевременных родов здоровье.

По пути в Крым он залетел в Москву, встретился с Еленой и уговорил ее взять за свой счет отпуск и поехать с ним. Там, под южным солнцем, где еще цвели розы, лилии, гладиолусы, где все было наполнено спокойствием и благополучием, где все проблемы, заботы и волнения оставлены на потом, а то и совсем забыты, где земля, небо, море и все живое и неживое дышало любовью, они переступили последнюю, разделяющую их черту. И, добившись признания, что она любит его и согласна последовать за ним на край света, он открылся, что женат. Он ждал негодования, бурной сцены и стал объяснять, почему совершил ошибку; к своему удивлению, увидел, что Елена слушает его с олимпийским спокойствием. И не обиделась, не огорчилась. Лишь досада промелькнула на ее лице — то ли из-за того, что с ним случилось, то ли из-за того, что длинно и не по-военному рассказывает. Помолчала немного.

— Надеюсь, это единственная тайна, которую ты скрыл от меня, — сказала как-то невыразительно, и он не уловил, чего больше в интонации — осуждения или насмешки. — Я догадывалась, — продолжила она тем же бесцветным голосом. — Такой красавчик и пай-мальчик не мог не побывать до тридцати двух годов в женских сетях. Что ж, все закономерно. Сия участь не миновала и меня — я тоже была замужем. Выскочила на первом курсе МАИ, обалдев от любви к известному журналисту, взявшему интервью у подающих надежды инженеров-конструкторов. Отец и мать отговаривали, а мне казалось, жизнь без него — не жизнь. Прожили год, и я возненавидела его как самое страшное ничтожество. Он и в самом деле был ничтожеством: пил запоями, таскался со всякими шлюхами. И знаешь, я предчувствовала, что второй брак у меня будет именно таким — уведу у кого-нибудь понравившегося мне человека…

На второй год Лесничук разбил отпуск надвое и оба раза провел его в основном в Москве. В последний раз она сообщила ему ошеломляющую новость: у них будет ребенок. Он поначалу даже растерялся, хотя не раз думал об этом и ломал голову, как тогда поступить. В душу, правда, закралось сомнение: а не испытывает ли она его? И он, подавив смятение, сказал весело:

— Вот и настало время принять решение.

Она кивнула.

— Я обещала родителям представить тебя…

Отец, тот самый генерал-лейтенант, которого он видел у Дома офицеров, принял его холодновато: поздоровался и удалился в свой кабинет, оставив будущего зятя в обществе женщин, начавших накрывать на стол, и Григорий почувствовал себя в дурацком положении. Усевшись в кресло около журнального столика, он машинально стал просматривать газеты, а в голове вертелся один вопрос: как себя вести дальше, что говорить? Он не знал, сказала Елена родителям, что он женат, или скрыла.

К счастью, женщины возились с сервировкой недолго — видно, все было приготовлено заранее, — и генерал на их зов вышел будто бы подобревший и повеселевший.

— Прошу без церемоний, — повелительным жестом указал он Лесничуку место за столом и сел. Лесничук несмело опустился рядом с Еленой. — Хотя вы, молодежь, нынче сами с усами, но послушайте и нас, стариков. То, что вами уже сделано, не поправишь. А чтобы вы не наделали новых глупостей, вот вам мой наказ. Хотите жениться? Извольте. Но Елена из Москвы никуда не поедет. И не потому, что мы хотим до старости держать ее под своим крылышком. Ей надо бы проветрить мозги, посмотреть, как там живут люди, на периферии. Но это надо было сделать раньше. Теперь поздно: и работа у нее здесь приличная, и по другой, тебе известной причине, — колюче стрельнул он взглядом на Григория. — Поэтому придется подождать.

— Мы уже второй год ждем, — недовольно буркнула Елена.

— Невелик срок, — отрезал отец. — Мать твоя четыре года ждала меня.

Елена зло, по-отцовски, зыркнула на Григория: чего молчишь, выставляй свои доводы-предложения. И Григорий, сбиваясь и путаясь под пристальным взглядом генерала, пролепетал, как школьник, плохо приготовивший урок:

— Война, она само собой… А нам ждать нельзя. В гарнизон, я понимаю, ехать не следовало бы. — Он обретал уверенность. — Потому я готов служить где угодно и кем угодно.

— Понятно, — недовольно дернул плечами генерал. — Тебе теперь и море по колено. А родить и растить детей, думаешь, все равно где? Жена твоя знает о твоем намерении?

Его колючие глаза, казалось, пронзали насквозь, и у Григория на лбу выступил холодный пот. Он понял, что генерал знает о нем больше, чем он сам о себе, и признался:

— Пока нет. Вот вернусь, и все решим.

— А если она не захочет дать развод? И как к этому отнесутся твои начальники? Пока тебя, к чести, считают толковым командиром и хорошим семьянином. Но, сам знаешь, это только в присказке говорится — лежачего не бьют. А стоит споткнуться, столько шишек посыплется…

— Думаю, со Светланой мы решим все по-мирному.

— Ну-ну, — неопределенно произнес генерал.

Мать Елены, все время испуганно смотревшая то на мужа, то на дочь, то на будущего зятя, сразу преобразилась и стала ухаживать за мужем, подкладывая ему на тарелку то салата, то ветчинки.

— В общем, все зависит от тебя самого, — заключил генерал, — и как с женой прежней уладишь, и как коммунисты посмотрят на это, и какую начальники дадут аттестацию. За местом дело не станет. Я уже говорил с кадровиками. Нам сюда, в штаб, требуется инспектор службы безопасности полетов, человек из войск, знающий и понимающий службу. Ты вполне подходишь. Но, еще раз напоминаю, все зависит от тебя самого…

Лесничук закончил рассказ, и я, оглушенный его откровением, шел рядом и молчал, не зная, осуждать или сочувствовать. Вся эта история мне не нравилась, и хотел того мой командир или нет, но от перспективы перевода в столицу веяло меркантильностью и карьеризмом. Да и Светлану, добрейшую, милую женщину, было жаль. Куда деться ей — без профессии, без родных, без квартиры — ведь после развода вряд ли разрешат жить в гарнизоне. И сама она не согласится — приятно ли чувствовать на себе осуждающие взгляды: значит, что-то было, коль муж бросил, хороших жен не бросают. С другой стороны, Лесничука мне тоже было жаль: видно, нелегко ему, если он честно обо всем рассказал. Человек никогда не любил и не знал, что такое любовь. А тут сразу — красавица, умница, желанный ребенок и отличная перспектива по службе. Поистине голова пошла кругом. Но как и чем я мог ему помочь?

— Со Светланой ты объяснился?

Он помотал головой:

— Вот после учений…

— Да, положение — хуже не придумаешь. Светлана любит тебя, и боюсь, это убьет ее.

— Я и сам боюсь, потому молчу. Но дальше нельзя. Придумал одну историйку о школьной любви, что, мол, встретил во время отпуска, но вряд ли она поверит. И огласки не хочется.

— Вряд ли от этого уйдешь.

— Понимаю. И не дай бог, на учениях кто-нибудь спортачит. Дятлов потом живьем съест. Кстати, я с генералом о тебе говорил. Он пообещал поддержать твою кандидатуру.

— Меня это не волнует, — ответил я. — Мне и в замах неплохо.

— Ну и зря. Сейчас самое время расти: старички вон пачками уходят. А чем мы хуже? Думаешь, не справимся? Как сказал один философ: «Незаменимыми заполнены все кладбища мира».

— Идем-ка отдыхать. — На душе у меня стало гадко, словно Лесничук не исповедовался мне, как показалось поначалу, а подкупал должностью.

В НОЧНОМ НЕБЕ

Вечером по небу поползли белые раскосмаченные облака, и хотя они были на большой высоте, хорошо виделось, как быстро двигаются они с юга на север, застилая все небо и сгущаясь. Наш кудесник погоды — метеоролог капитан Огурцовский доложил, что над Филиппинами свирепствует тайфун со скоростью ветра в эпицентре до двухсот километров в час; к нам он пожалует на следующие сутки, по предварительным расчетам, часам к 12 дня. Значит, учения к утру закончатся и нас отправят на свой аэродром.

Едва стемнело, как поступила команда на вылет пары майора Октавина и старшего лейтенанта Супруна.

Лесничук напутствовал летчиков:

— Действовать, как учили. Без кинопленки, подтверждающей вашу победу, не возвращаться.

Дятлов недовольно дернул своим длинным носом — чем-то ему напутствие не понравилось. Я не придал этому значения: такой уж он человек, что на многое смотрит критически. Лесничук старается. В профилакторий отдыхать не пошел, а ходил по самолетной стоянке, придирчиво осматривая каждую машину, побывал на основном и соседнем командных пунктах, поговорил с расчетами, предупредив их о возможных неожиданностях со стороны «противника».

Мне тоже уснуть не удалось. Мысли о Лесничуке, о его жене, обо всем, что уже случилось и что должно произойти, роились в голове, вызывая тревогу и боль за людей, которые были мне небезразличны. Не во всем я соглашался с Лесничуком по служебным вопросам, но всегда мы находили общий язык; были и у Лесничука недостатки — а у кого их нет, — в целом-то он человек положительный: волевой, решительный, грамотный, думающий, летчик — милостью божьей, командир, повелевать рожденный. А то, что в генералы метит, трудно сказать, хорошо это или плохо: без мечты и отделенным не станешь.

И все-таки за Светлану я его осуждал: разве знала она, что предложение он сделал не любя, из жалости? Не приняла бы она такую жертву. Он умилялся ее заботливостью — ухаживает, как за ребенком, — держал ее чуть ли не как Геннадий Дусю, а ведь мог бы позаботиться о ее будущем, посоветовал хотя бы окончить курсы кройки и шитья — какая-никакая профессия. И в том, что детей у нее не будет, разве она виновата? Может, так я рассуждаю, не испытав чувства неудовлетворенности в супружеской жизни, любви к другой женщине? И кто дал мне право судить командира или миловать, решать за него, как лучше поступить — сохранить семью или развестись? Пытался я уже, притом ие однажды, повлиять на сознание людей — на Геннадия, на Ганжу, — ничего из того хорошего не вышло. Пусть и Лесничук во всем сам разберется, поступит так, как подскажет ему совесть.

Мы покрутились какое-то время на КП, ожидая новых вводных и вполуха прислушиваясь к переговорам штурмана наведения с Октавиным и Супруном — обстановка развивалась довольно вяло и по давно известному сценарию: «Курс… дальность… курс… дальность…» Похоже, Обламонов только грозился, а существенных мер против перехватчиков применить не может.

Истребители уже вышли в зону барражирования, бомбардировщики держали прямой курс к охраняемому нами объекту. Операторы на большом плексигласовом планшете вели линии: синим — противника, красным — перехватчиков.

Лесничук стоял позади штурмана наведения, не спуская глаз с индикатора кругового обзора, но в команды не вмешивался. Вот бомбардировщики пересекли треть индикатора, и командир не выдержал.

— Пора, — подсказал он штурману наведения. Тот кивнул и нажал на тангенту микрофона:

— Сто сороковому и Сто сорок пятому — курс девяносто.

— Понял. Сто сороковой.

— Понял. Сто сорок пятый.

И только произнесли они это, как экран радиолокационной станции зарябил, будто по нему рассыпали фосфоресцирующие блестки.

Досмотреть, чем закончился поединок между нашими перехватчиками и бомбардировщиками, нам не удалось: поступила команда на взлет первой эскадрилье. Ведущим группы летел я в паре с Неудачиным.

Любой бой — с воздушным или наземным противником, — как и игра в шахматы, не допускает повторения ходов, потому действовать по прежнему варианту, который мы использовали утром, было нельзя: «противник», несомненно, сосредоточит свои усилия на западном направлении и будет следить за долиной, откуда я появился, в оба ока. И мы разработали новый вариант: я с Неудачиным иду прежним маршрутом на средней высоте, чтобы «противник» обнаружил нас наверняка; высота не должна его удивить: ночь и надо прежде всего позаботиться о безопасности полета. В определенном временном интервале за нами будет следовать группа Пальчевского — группа уничтожения радиолокационных средств «противника», а за нею — основная ударная группа для уничтожения портовых сооружений и кораблей, находящихся в порту. За несколько минут до открытия огня «противником» мы с Неудачиным резко снижаемся, прячемся за сопки, и «противник», потеряв нас из виду, вынужден будет ввести в действие если не все, то, во всяком случае, большинство своих средств обнаружения воздушных целей, что и требуется нам. Группа Пальчевского засекает их и уничтожает. Остальные самолеты, в том числе и наша пара, развернувшаяся в долине на триста шестьдесят градусов, наносят удар по конкретным целям.

Ночь темная, малозвездная; перистые облака затянули почти все небо, лишь на севере да на востоке тускло мигают созвездия Малой Медведицы и Лиры. Внизу и вовсе чернильная чернота — ни дорог, ни речек не видно. По нашему маршруту ни больших городов, ни малых нет, а поселки да деревушки уже спят: сельские труженики встают и ложатся рано.

Время тянется медленно, и по мере приближения к цели глаза все чаще косят на циферблат часов. Мы летим изломанным маршрутом, меняем высоту и скорость, а на самом последнем этапе, когда «противник» начинает прицеливание, бросаем истребители вниз. Долина в этом месте довольно широкая, в низине мы разворачиваемся круто на сто восемьдесят градусов, летим некоторое время назад, давая возможность группе подавления радиолокационных средств выйти вперед и пустить неотразимые ракеты по радарам.

Увеличиваю обороты двигателей и свечой взмываю ввысь. Стрелка высотомера энергично бежит по окружности. Последняя тяжесть на плечи, чуть заметное движение ручкой управления, и истребитель послушно переходит в горизонтальный полет, снимая с плеч и со всего тела перегрузку. Самолет Неудачина неотрывно следует за мной, вижу справа красный аэронавигационный огонек, не отстающий от зеленого, — левое крыло истребителя Неудачина и правое моего. Нет, не зря я воевал за старшего лейтенанта — летчик что надо: не просто днем так искусно удерживать интервал и дистанцию, а ночью тем более.

Впереди справа и слева вспыхивают красные хвостатые огни, метеоритами устремляющиеся к земле: ракетный удар по радиолокационным станциям наносят истребители группы Пальчевского. Буквально через считанные секунды загорается осветительная бомба: внизу по курсу самолета из темноты выплывают портовые краны, пирсы, корабли. Пикируем на них. Нажимаю на гашетку и чувствую, как вздрагивает самолет от рванувшейся вперед ракеты. За ней уносится вторая, третья, четвертая — все в длинное и неподвижное тело макета военного корабля. Строгое выдерживание скорости и времени помогло нам выйти точно на полигон.

После боевого разворота видим над полигоном изумительную по красоте картину: к земле тянутся целые гирлянды разноцветных огней, пунктирных — трассирующих снарядов, — точечных, кометных со шлейфами; за нами на цель пришли вертолеты и «обрабатывают» объекты «противника» разным оружием.

Возвращаемся домой в превосходном настроении, почти уверенные, что ракеты «противника» нас не поразили: те, которые уцелели от удара группы Пальчевского, вряд ли что-либо могли противопоставить в такой ситуации нашим противоракетным маневрам.

Но на земле нас ожидало другое сообщение.

Едва зарулили на самолетную стоянку, как ко мне подошел возбужденный и злой Дятлов. Ничего не объясняя, набросился на меня:

— Досоглашался, доподдерживался! Теперь не с почином, а с ЧП прославимся на все Военно-воздушные силы.

— С каким ЧП, объясни, пожалуйста, — не придал я особого значения его словам, зная, что он теперь любую малейшую промашку Лесничука будет считать чрезвычайным происшествием.

— А ты что, с луны свалился? — продолжал наседать на меня замполит, словно виновником случившегося был не кто иной, как я.

— Почти, — съязвил я. — Как видишь, не на земле сидел. Говори, что тут стряслось.

— А то и стряслось, что следовало ожидать. Ты же видел, какие помехи дал Обламонов.

— Ну и что? Эка невидаль — помехи! И некогда мне было досматривать их.

— Вот-вот! И Лесничук считал: эка невидаль! А как поставил их Обламонов, ни КП наш, ни летчики ничего рассмотреть не могли. — Дятлов помолчал, давая время осмыслить случившееся и предугадать последствия.

— Не тяни ты! — прикрикнул я.

— Лесничук, как всегда, решил схитрить, — продолжил рассказ Дятлов. — Приказал Октавину и Супруну действовать, как учили, то есть отработать друг по другу. А топлива было уже только на обратный путь — почти полчаса они утюжили воздух в зоне барражирования. Поскольку Супрун был позади, ему Октавин и скомандовал работать. Да и стыдно, наверное, самому было очки втирать начальникам. А тут команда — курс домой и снижаться. Супрун передал, что цель видит — «захват» — и исчез. Ни на экране, ни на связи. Минут пять молчал. Думаю, либо он попал в струю самолета Октавина и его так швырнуло, что он падал чуть ли не до земли, либо при развороте потерял пространственное положение.

Когда Дятлов сказал, что самолет исчез, у меня мелькнуло точно такое же предположение — Супрун потерял пространственное положение и падал, пока не восстановил его, И все-таки хотелось верить в лучшее.

— А что Супрун говорит?

— Молчит. Только пожимает плечами. Видно, Лесничук предупредил его — он с ним разговаривал раньше меня.

— Не станет же он скрывать ЧП?

— Как сказать, как сказать, — многозначительно усомнился Дятлов. — Супрун атаковал ведущего не по своей воле — разговор записан на магнитофонной пленке.

— Если он действительно падал, это легко установить по бароспидограмме.

— Вот я и хотел это сделать, а командир запретил. Сказал, что разберемся дома. Кстати, получено штормовое предупреждение — движется тайфун, и полк должен к утру перебазироваться на свой аэродром.

Поговорить о неудавшихся перехватах и о пятиминутном исчезновении Супруна мне до отлета с острова так и не удалось ни с Лесничуком, ни с Супруном: надо было организовать перелет не только истребителей, но и транспортных самолетов, доставивших на запасной аэродром технический состав и всевозможное техническое оборудование, необходимое для работы в полевых условиях. И вся эта забота легла на мои плечи: Лесничук находился рядом с посредниками на КП и командовал оттуда.

На рассвете все экипажи, в том числе и два транспортных самолета, приземлились на нашем стационарном аэродроме Вулканска. Лесничук дал команду летно-тактическим учениям «Отбой», зачехлить машины и после завтрака идти на отдых; в 13.00 — обед и в 14.00 — построение.

Спал я, несмотря на нервное переутомление, мертвецким сном. Даже ничто мне не снилось. Зато проснулся в половине двенадцатого бодрым и вполне отдохнувшим. Принял холодный душ, побрился и первым делом отправился к дешифровальщикам.

К моему удивлению, бароспидограммы с самолета Супруна у них не оказалось. Была и кинолента, отчетливо зафиксировавшая мастерскую атаку летчика, правда, с очень короткой дистанции, и магнитофонная пленка с записью переговоров, и барограмма скоростей, перегрузок, кренов, в общем, всех данных объективного контроля, за исключением бароспидограммы — указателя высоты полета самолета.

Сержант-дешифровальщик ничего вразумительного сказать об исчезновении бароспидограммы не мог: вроде бы была, вроде бы забрал то ли Лесничук, то ли Октавин, то ли сам Супрун.

Ладно, думаю, раз Лесничук был в комнате дешифрирования, он ее и забрал, чтобы никуда не исчезла и не было всяких кривотолков. Но опытному глазу нетрудно было заметить кое-что и по барограмме кренов и перегрузок: как раз на завершающем этапе атаки они превышали допустимые. Похоже, Дятлов прав: Супрун подошел к Октавину настолько близко и точно в хвост, что попал в спутную струю ведущего и его швырнуло вниз. И не побывай Супрун в подобной ситуации прежде, кто знает, чем бы кончился этот полет… Правда, Супрун может отрицать такое умозаключение: крен и перегрузку, мол, создал преднамеренно при выходе из атаки. И вот в этом случае показания высотомера ой как нужны…

В столовой я дождался Лесничука и спросил у него о бароспидограмме. Он отрицательно покачал головой — не брал и не видел. И тут же успокоил меня:

— Никуда она не денется, разберемся.

Мы пообедали и вместе отправились в штаб.

— Что с перехватами? — поинтересовался я.

Лесничук пожал плечами:

— А ничего. Только пару и подняли. А потом — штормовое предупреждение.

— Это нас и спасло? — прямо глянул я в глаза командиру.

Он отвел взгляд.

— Вообще-то Обламонов подсунул нам большую свинью. Но ничего, мы тоже не лыком шиты.

— А с Супруном как?

— Дался тебе этот Супрун! — Лицо командира стало злым и суровым. — Сам за него ходатайствовал… А если подтвердится то, что Дятлов предполагает, выгоню к чертовой матери навсегда и бесповоротно.

Он заявил так решительно, что я не сомневался — он сдержит угрозу даже в том случае, если Супрун попал в сложную ситуацию не по своей вине.

— Ты убедился — Супрун настоящий летчик, — напомнил я.

— Тогда поменьше слушай Дятлова! — резко отрубил Лесничук.

Договорить не удалось — мы подошли к штабу, где нас ожидали посредники во главе с общевойсковым генералом, начальники служб и командиры эскадрилий.

— Готовьте донесения, — кивнул мне на комэсков Лесничук и удалился в свой кабинет с генералом и полковником.

В 14.00 я провел построение, дал летчикам и всем, кто принимал участие в летно-тактических учениях, задание написать донесения о сделанном, увиденном с выводами, замечаниями и предложениями и, распустив строй, подозвал Супруна к себе.

— Докладывайте, что вы там натворили, — сказал нестрого, чтобы расположить старшего лейтенанта к откровенности.

— Все в порядке, как учили, — с улыбкой ответил летчик. Правда, улыбка показалась мне вымученной, грустной.

— Значит, «противника» успешно атаковали и вернулись с победой?

Супрун потупил взгляд и молчал.

— Что же вы молчите?

— А что говорить, товарищ подполковник, вы все знаете.

— Все, да не все. Куда девалась бароспидограмма с вашего самолета?

— Вот это уж я не знаю, — искренне пожал плечами Супрун. — САРПП[4] снимали авиаспециалисты, сам Лесничук при том присутствовал.

Второй раз называют фамилию Лесничука. И на мой вопрос командир ответил довольно спокойно: «Никуда она не денется…» Вероятно, ему известно, где бароспидограмма находится, но до поры до времени — до отъезда посредников — он решил шума вокруг этого дела не поднимать. Если все так, как предполагает Дятлов, командиру несдобровать. Да и нас с Дятловым не обойдут — на то мы и командиры-воспитатели, чтобы отвечать за поступки своих подчиненных. Получать выговор, а то и более строгое наказание, разумеется, не хотелось, но правду я должен был знать.

— Что у вас случилось в воздухе?

Супрун снова опустил глаза. Я ждал.

— Зачем вам это? — наконец поднял он глаза, и в них было столько мольбы и раскаяния, что у меня дрогнуло сердце. Но слишком серьезно завязывалось, чтобы к нему относиться так легко.

— Как зачем? Разве я не командир для вас?

— Командир. Но лучше вам не знать… Когда двое дерутся, третьему не мешаться, потому, обижайтесь на меня, не обижайтесь, ничего я вам не скажу.

Вот так! «Двое дерутся»… Уже подчиненные знают, что командир и замполит конфликтуют, и тоже, наверное, заняли позиции.

— На чьей же вы стороне? — сделал я обходный маневр.

Супрун грустно усмехнулся:

— Я не хочу, чтобы меня во второй раз отстранили от летной работы.

Все ясно. Дятлов прав. Генеральский пьедестал Лесничука угрожающе закачался. Но мне почему-то стало жаль командира. «Почему?» — задал я тут же вопрос, словно поймал себя на подленькой мыслишке: а не потому, что стремишься занять его командирский пьедестал? Чего греха таить, ведь хочешь? Хочу, ответил я своей совести. Но только по чести, без обмана и укрывательства всего, что было и что случилось на учениях. А как же в таком случае с Лесничуком?.. С Лесничуком сложнее. Но я уверен, он искренне сожалеет о случившемся. Разве он мог предположить, что Супрун свалится в штопор? Мелькни у него такая мысль, он не допустил бы его до летно-тактических учений. А зачем он дал команду: «Действовать, как учили»? То есть атаковать друг друга, чтобы привезти заснятую пленку с пораженным «противником»? Понятно зачем: очень уж ему не хотелось упасть в грязь лицом перед сухопутным генералом. Думаю, не больше. За то, что летчики не перехватили бы цель, Лесничука не наказали бы, и вряд ли этот факт сыграл бы отрицательную роль в его переводе в Москву. Значит, ты оправдываешь Лесничука? Нет. Но и не осуждаю. Просто я сочувствую ему. Ага, все-таки личные интересы заслоняют моральную сторону? Значит, и ты в своей командирской практике будешь пользоваться теми же методами? А почему бы нет? Не такие плохие были они у Лесничука. Кое-что, правда, придется пересмотреть, может, повременить с инициативой борьбы за звание полка мастеров боевого применения, поднажать на перехваты в условиях помех, установив доброжелательные отношения с бомберами. Но, думаю, и Лесничук сделает это, если останется в полку… А тебе все-таки хочется, чтобы он уехал? Да. Но не из-за его должности — мне стыдно смотреть в глаза Светлане, зная, что она нелюбима и рано или поздно Лесничук оставит ее. Пусть уж лучше он уедет. И чем раньше, тем лучше.

Этот спор с самим собой и вновь сделанное открытие — почему мне хочется, чтобы Лесничук уехал, — что я в какой-то степени становлюсь его соучастником, горечью разлились внутри. Мне стало стыдно и перед стоявшим передо мной Супруном, и перед Дятловым, и перед всеми остальными офицерами и солдатами, стыдно за свою позицию, за свои мысли. Но как поступить иначе, я пока не знал.

Отпустив Супруна, я пошел в штаб, надеясь выбрать, время и поговорить с Лесничуком, разобраться во всем, и прежде всего в себе.

Командир до позднего вечера занимался с посредниками — изучали донесения, показания приборов объективного контроля. Но я дождался его. Проводив в гостиницу гостей, мы вместе отправились домой.

— Как дела? — поинтересовался я.

— Более или менее, — неопределенно ответил командир. — Разбор завтра, в штабе. — Его тон и лицо были непроницаемы.

— А как с Супруном?

— Потом, потом, — отмахнулся Лесничук недовольно. — Сами разберемся, сами решим — казнить его или миловать. А теперь дай мне хоть ты отдохнуть ото всех дел — голова пухнет.

Я не стал больше докучать ему вопросами. На том и расстались.

НАРУШИТЕЛЬ

Заснул я не скоро, противоречивые мысли крутились в голове. И прав ли я, заняв нейтральную позицию? Скорее всего, нет, не прав. Симпатии мои склоняются больше в сторону замполита: летно-тактические учения показали, что он глубже и серьезнее смотрит на наше ратное ремесло, тоньше разбирается в насущных вопросах обучения и воспитания, в обстановке. Но Лесничук молод, его надо учить, поправлять. Начальник политотдела, когда узнал о происшедшем между замполитом и командиром конфликте, так и сказал:

— Вы старше, опытнее, вот и учите, воспитывайте его — на то вы и политработник. А если не уладите конфликт, не сработаетесь с командиром — значит, плохой вы политработник, и мы снимем вас, а не его…

Дятлова такая постановка вопроса, разумеется, обидела. Но он не из тех людей, чтобы подсиживать, мстить, потому, наверное, и не идет ва-банк, не докладывает посредникам о случившейся на летно-тактических учениях серьезной предпосылке к летному происшествию. Рассказал мне и буравит теперь своими пронзительными глазами: убедился, мол, что за гусь твой приятель, как теперь ты поступишь?

Может, действительно мне следовало бы поставить вопрос ребром: «А ну-ка, товарищи Лесничук и Супрун, доложите посредникам, что произошло у вас при перехвате цели?» И что из этого получится? Оценят сослуживцы такой «подвиг»? Не исключено, что часть личного состава расценит такую «принципиальность» как подсиживание, стремление занять командирское кресло. А Лесничук, Супрун как на меня посмотрят? Нет, с такой «принципиальностью» стыдно людям в глаза будет смотреть…

Мне снились кошмары: то за мной гнались какие-то чудовища, то дрался я в небе с фашистскими летчиками, то кто-то пытался убить меня ультразвуком. И этот звук был настолько противным, давящим на уши, что я проснулся.

Надрывно звонил телефон. Я снял трубку и услышал голос Лесничука:

— Ну и спишь ты! Послушай, Борис, там, на КП, хреновина какая-то происходит. Смотайся туда, разберись в обстановке и прими решение. У меня зубы что-то разболелись. Газик я выслал.

Для военного человека, привыкшего к быстрым сборам по тревоге, чтобы одеться в летное обмундирование, много времени не требуется. Минуты через три я уже был на улице. По лицу хлестнуло холодным и мокрым воздухом. Ветер гремел железом балконов, свистел в подъездах, шумел ветвями деревьев. Мокрые снежинки стремительно проносились в световых пятнах. Было черным-черно, холодно и неуютно.

Уже в машине я взглянул на часы — первый час!

— Что там? — спросил я у шофера.

— Где? — не понял он. — Я только что из гаража.

Ну да, он ведь тоже отдыхал.

— Давай быстрее на КП.

Газик рванул с места. Лучи фар скользнули по намокшей, блестящей дороге, как по льду, высвечивая трассирующие полосы крупных снежных хлопьев.

На КП все находились на своих рабочих местах, и никто не оторвался от экранов радиолокаторов при моем появлении. Здесь был и начальник КП майор Пилипенко, он и доложил мне обстановку: с северо-востока к нашим островам приближается неизвестный самолет, по параметрам, скорости и радиосигналам похоже, что это новейший разведчик системы АВАКС. На перехват его поднята дежурная пара — Дровосеков и Неудачин.

— Почему именно наши летчики? — спросил я у начальника КП.

— Потому что на острове нелетная погода, — пояснил майор, — и, кроме нас, задачу выполнить некому. Звонил сам командующий. Приказал держать его в курсе событий и в случае нарушения границы принять все меры…

— Почему такая обеспокоенность? Разведчик и ранее летал по этому маршруту, особенно во время учений.

— По этому, да не совсем, — возразил майор. — Посмотрите, — указал он взглядом на планшет, — прет прямо на остров. Знаете почему?

Я догадывался. Недавно на острове началось строительство аэродрома для гражданской авиации, собственно, даже не строительство, а ремонт взлетно-посадочной полосы, возведение вокзала, КДП и других необходимых построек. А поскольку жилье у строителей было неблагоустроенное, они летом натащили подвесных баков и настроили из них души — за день налитая в баки вода нагревалась на солнце, и вечером строители с удовольствием плескались под теплой водой. Как-то я пролетал над этим местом, и сверху длинные серебристые баки очень походили на ракетные установки. Возможно, они и заинтересовали разведчиков: что за новое оружие готовят русские на своем восточном форпосте? Но это только предположение. Вероятнее всего, у разведчиков более серьезное задание, если выбрали такую ненастную погоду и прилетели за полночь — время воров и убийц.

— Общая обстановка?

— В районе Охотского моря, вдоль западного побережья островов, курсирует гидросамолет; южнее Алеутских островов, в квадрате 16—26, по-прежнему находится разведчик. — Пилипенко указал точки на карте.

Нет, не только ради появления новых «ракет» на острове летит разведчик, убедился я. Возможно, и «Чэлленджер» запущен для той же цели. Во всяком случае, во время учений он не раз пролетал над районом действий наших войск.

С какой целью летит к нашим берегам разведчик? Какую новую провокацию задумали империалисты? Обстановка далеко не «хреновина какая-то», как охарактеризовал ее Лесничук.

Наши перехватчики шли навстречу разведчику, расстояние быстро сокращалось. Разведчик, казалось, и не думает отворачивать, а с его сильнейшей радиолокационной аппаратурой пора бы заметить наших истребителей, несмотря на то что шли они ниже.

— Дальность…

— Цель вижу, — сообщил Дровосеков.

Я стал позади штурмана наведения, чтобы видеть обстановку на экране. Едва Дровосеков доложил, как отметка цели от разведчика резко изменила направление и пошла на северо-восток, параллельно островам. Старый, испытанный прием. Может, еще и включат систему помех? Но пока экран чист.

— Сто пятидесятый и Сто пятьдесят третий, двадцать влево… Так держать!

Две зеленовато-желтые точки, почти слившиеся друг с другом, направились к отметке цели попутно-пересекающимся курсом. А засветка от гидросамолета взяла курс к острову. Уж не собирается ли этот тихоход преподнести какой-нибудь сюрприз? Вряд ли. Наши истребители в случае чего легко перекроют ему путь к отходу. Тут что-то другое. А разведчик все энергичнее уходит на северо-восток, понемногу уклоняясь западнее, к району, где режет воды авианосец типа «Энтерпрайз».

— Давайте команду на возвращение, — подсказал я штурману наведения.

— Сто пятидесятый и Сто пятьдесят третий, разворот на сто восемьдесят, курс домой!

— Понял. Сто пятидесятый.

— Понял. Сто пятьдесят третий.

И в это время совсем неожиданно почти рядом с засветками от местников появилось еще маленькое пятнышко, движущееся на северо-запад.

— Цель с юго-востока, высота тысяча, скорость восемьсот, удаление… В общем, уже в нашем воздушном пространстве, — доложил штурман наведения. — Вторую пару будем поднимать или эту перенацелим?

— Наводите Дровосекова и Неудачина. Второй паре — тоже готовность.

Вторую пару не имело смысла поднимать по двум причинам: во-первых, Дровосеков и Неудачин уже в боевом настрое, возвращаются обратно, как раз наперерез нарушителю; во-вторых, неизвестно, как еще поведут себя разведчики; да и нет гарантии, что таким же манером не появится еще одна цель. Короче говоря, вторую пару я решил придержать на всякий случай.

Нарушитель перевалил гряду гор и на малой высоте продолжал идти к острову. Куда он пойдет дальше? Скорее всего, повернет над Сахалином на север. И я дал команду Дровосекову и Неудачину взять несколько правее, но не настолько, чтобы в случае ухода нарушителя влево истребители остались бы далеко позади.

По скорости полета и засветке, которая просматривалась еле-еле, было похоже, что это тоже разведчик, в крайнем случае бомбардировщик, тоже оборудованный самой современной шпионской аппаратурой.

Как я и предполагал, нарушитель вышел к центру острова и развернулся на север.

Позвонил командующий. Он находился на КП соседей и был в курсе событий. Предупредил:

— Ракетчиков задействовать не будем. Работает только ваш КП. Постарайтесь вначале посадить нарушителя.

— Топлива маловато, — прикинул я, во что могут обойтись лишние развороты, повторные атаки.

— Понимаю. В общем, действуйте по обстановке. Я на вас надеюсь…

Командующий надеялся. А я, получив указание или рекомендацию, равносильную приказу — «постарайтесь вначале посадить», — встревожился: как? Небо затянуто облаками, ни нарушитель не увидит наши самолеты, если они пройдут даже в десятке метров, ни Дровосеков с Неудачиным — нарушителя. По радио уже пытались связаться с ним — ни на одной из волн шпионы не отвечали.

И все-таки надо было что-то предпринять.

Пока штурман наведения строил маневр для атаки, у меня созрел план: Дровосекова вывести вперед нарушителя, дать несколько очередей трассирующими снарядами и, включив посадочные фары, повести разведчик за собой. Разумеется, насколько позволит видимость. Если нарушитель не подчинится команде, Дровосекову крутым маневром уйти в сторону, а Неудачину завершить атаку.

Так распланировал я…

Но не зря говорят, что человек предполагает, а судьба располагает. И распорядилась она совсем не так, как я задумал.

Летчики-шпионы, видно, отлично знали рельеф местности, и на их самолете была аппаратура, позволяющая все видеть в эту непроглядную ночь в облаках, спустившихся до самой земли. На траверзе большого города, когда штурман наведения стал выводить Дровосекова и Неудачина в хвост нарушителю, засветка цели вдруг пропала.

— Резко снизился и спрятался за горы, — успокоил я занервничавшего было штурмана наведения. — Выводите истребителей вдоль железной дороги. Нарушитель никуда от этой долины не уйдет.

Штурман наведения так и сделал. Истребители Дровосекова и Неудачина вышли вдоль железной дороги с юга на север и изготовились к атаке.

— Ищите цель по курсу, — передал летчикам Пилипенко, севший сам за индикатор обзора.

Прошла минута, другая.

— Сто пятидесятый. Цель не вижу, — доложил Дровосеков.

— Увеличьте скорость, смотрите внимательнее, — спокойно и твердо командовал Пилипенко. Я вспомнил, как он тринадцать лет назад наводил меня. Тогда тоже было нелегко, нарушитель применял помехи. Но не ушел. Не уйдет и теперь.

А экран северного полушария по-прежнему был чист, не считая засветок от местников — гористой местности да барражировавшего севернее гидросамолета.

— Может, не подрассчитал да в сопку врезался? — высказал предположение штурман наведения.

Ему никто не ответил. Да, это было бы здорово, и каждый из нас, наверное, пожелал, чтобы так случилось. Но и каждый понимал — не такие летчики-шпионы слабаки, чтобы похоронить себя запросто из-за глупой ошибки.

Минут пять в напряженном молчании мы не отрывали глаз от экрана радиолокационной станции, всматриваясь в бледно-зеленые всплески, бежавшие за разверткой. Еще никогда в жизни не были так мучительно длинны для меня эти минуты. Истребители Дровосекова и Неудачина уже миновали отметку, откуда следовало атаковать, но летчики по-прежнему ничего не видели. Может, нарушители применили новую систему маскировки? Не раз я читал в журналах, что американские военные специалисты работают над созданием самолетов-невидимок, обладающих низкими демаскирующими признаками для радиолокационных, инфракрасных, акустических и других систем обнаружения. Но в таком случае мы не видели бы этот самолет или видели много хуже. А он исчез только на траверзе большого города. Выбросил какое-нибудь новое вещество, маскирующее самолет? Вряд ли — на экране радиолокационной станции обязательно появились бы всплески или отметки.

Нет, чудес на свете не бывает. Вероятнее всего, вражеские летчики снизились на предельно малую высоту и идут над самой землей, и как только кончится гряда сопок, Дровосеков и Неудачин увидят нарушителя. Лишь бы не проскочили его. Я дал команду Пилипенко передать летчикам, чтобы уменьшили скорость. И в это время недалеко от береговой восточной черты острова на экране вспыхнула отметка. Вот он, нарушитель! Обогнул гряду гор на малой высоте и удирает на полных оборотах на восток.

— Сто пятидесятый, курс сто двадцать, увеличьте скорость! — скомандовал Пилипенко.

Увеличить скорость — значит включить форсаж. Только так можно успеть не дать нарушителю уйти в нейтральную зону. Но форсаж требует максимального расхода топлива, которого в баках истребителей осталось лишь на обратный путь. Что же делать? Что? Пусть даже Дровосеков или Неудачин после катапультирования благополучно опустятся на воду. А сколько они продержатся при температуре, близкой к нулю? Во всяком случае, не до утра. А такой ночью даже предпринимать поиски бесполезно. Значит…

— Увеличить скорость — включить форсаж? — переспросил Дровосеков.

— Правильно поняли, — резко ответил Пилипенко. — Долго соображаете, а время идет.

— А топлива?! — почти завопил летчик. — Ты знаешь, сколько его осталось?

— Прекратите разговоры! — оборвал его Пилипенко.

И я не выдержал, выхватил у майора микрофон:

— Сто пятидесятый и Сто пятьдесят третий, отставить форсаж. Курс двести десять, следуйте домой.

— Понял. Сто пятидесятый.

— А нарушитель? — узнал я взволнованный и мало похожий голос Неудачина. — Нельзя, командир. Разрешите, я догоню?

— Отставить разговоры, Сто пятьдесят третий! — прикрикнул я на летчика. — Выполняйте приказ!

Остаток ночи я провел на КП. Ни первый самолет, ни второй, начиненный разведывательной аппаратурой, — по уточненным данным, это он нарушил границу, — близ наших берегов не появлялись. Даже гидросамолет улетел. Пилипенко не раз предлагал мне:

— Идите поспите.

Интересно, уснул бы он после такой ночи? Наверное, уснул бы. С него спрос не то что с меня…

Когда я доложил командующему о случившемся и надеялся умерить его гнев благополучной посадкой Дровосекова и Неудачина, генерал сказал лишь две фразы:

— Упустил… А я-то надеялся…

Я и сам надеялся. Где же и какую я допустил ошибку? Не поднял вторую пару? Но и ее мы наводили бы точно так же. Правда, у нее хватило бы топлива на преследование и на возвращение. Да, тут я допустил просчет. Если бы я знал, что мы временно потеряем из поля зрения нарушителя… А должен был предвидеть. Ведь сам-то я на летно-тактических учениях придумал ход, как обхитрить «противника», а настоящий враг разве малоопытнее, менее грамотен?.. Не хотел создавать лишнюю нагрузку в этой сложной обстановке штурману наведения? Создал надолго, если не на всю жизнь, для себя. За такое ЧП по головке не погладят.

Рано утром, когда я находился еще на КП, снова позвонил командующий и сообщил, что вылетает к нам.

Понятно зачем.

Вначале командующий около часа беседовал с посредниками и с Лесничуком, потом вызвал меня.

Их за столом сидело четверо: два генерала, наш командующий авиацией округа и общевойсковой, полковник из штаба округа и подполковник, местный, мой друг. Но когда мы встретились взглядами и Лесничук опустил глаза и нахмурился, у меня мелькнуло недоброе предчувствие: не отречется ли он от меня? Но я тут же отогнал эту мысль: нельзя подозревать человека во всех смертных грехах только за то, что он посмотрел не так.

— Доложите все: как вы действовали, какие подавали команды и почему, — сухо сказал командующий, взглядом указав на стену, где уже висела схема проводки целей и атаки нарушителя.

Я, подавляя волнение и стараясь говорить как можно спокойнее, обстоятельно стал докладывать обстановку. Когда дошел до появления нарушителя, не преминул остановиться и на причинах, которые побудили не поднимать вторую пару перехватчиков. Генералов, кажется, объяснение удовлетворило, вопросов они не задали, и я продолжил. А вот когда после команды «Следуйте домой» сделал паузу, командующий сурово спросил:

— Вам что, начальник КП майор Пилипенко не передал мой приказ: «Цель реальная, уничтожить!»?

— Я и без напоминания знал, что реальную надо сбивать.

— Так почему же не сделали этого? — Генерал хотел повысить голос, но он у него сорвался, просипел.

— Потому что пришлось бы платить дорогую цену… — Мой голос тоже мало походил на прежний, нервы были натянуты, как тетива на луке, и я боялся сорваться.

— Не понял.

— У нашего летчика не хватило бы топлива вернуться назад.

Общевойсковой генерал удивленно вскинул брови:

— Скажите, а вы не читали о подвигах Талалихина, Гастелло, Вдовенко с Гомоненко?

— Читал.

— Они тоже могли остаться живыми, им никто не приказывал идти на таран.

— То была война.

— А разве перед Дровосековым и Неудачиным был не реальный противник? — прижимал меня неоспоримыми фактами общевойсковой генерал.

— Реальный, — не сдавался я. — Но за этого противника две жизни и два самолета — слишком дорогая цена. Мы возьмем его гораздо дешевле.

Удивление на лице общевойскового генерала сменилось насмешкой.

— Интересно. Поделитесь в таком случае своим стратегическим замыслом с нами.

— Ну, до стратегического я еще не дорос, — не сдержался я от иронии. — А соображения кое-какие имею. Что дало ночное вторжение нарушителю? Думаю, вы согласитесь со мной — очень немного: радары наши, за исключением одного, не работали, система ПВО Дальнего Востока задействована не была, города, над которыми пролетел разведчик, были закрыты плотными облаками. Единственное, чего достиг противник, — это превосходство в тактической хитрости, которая обеспечила ему безнаказанность. Надо полагать, это вдохновит его на новую авантюру — именно так произошло тринадцать лет назад.

Напоминание о сбитом мною шпионе несколько смягчило Гайдаменко, но общевойсковой генерал посмотрел довольно ядовито.

— А еще обижается, что его стратегом величают. Стратег, истинный стратег, раз помнишь тактический ход противника тринадцатилетней давности.

— Я тоже помню тот случай, — вмешался в разговор Гайдаменко, щадя, видно, общевойскового генерала, который, разумеется, не знал о моем поединке с нарушителем и мог поставить себя в неудобное положение. — И тогда командование по заслугам оценило ваш подвиг. Но, как говорят, старая слава новую любит. Теперь за просчет мы тоже сполна воздадим вам. — И повернулся к Лесничуку: — Как, командир полка, можно после этого доверять ему обучение и воспитание подчиненных?

Лесничук, показалось мне, вздрогнул, а может, просто встрепенулся от неожиданного вопроса. Встал, вытянулся, словно его поднял грозный начальник и не я, а он держит ответ. У меня на сердце сразу полегчало: как бы вина моя тяжела ни была, Лесничук не отречется от меня. И он глянул мне глаза в глаза и тут же перевел их на Гайдаменко.

— Я очень надеялся на него, товарищ генерал-лейтенант, — сказал он с такой горечью и обидой, что сердце сжалось у меня от боли. — Если б я знал… Забыл он, что иная доброта хуже воровства…

— Кстати, а почему вас не было на КП? — задал Лесничуку вдруг вопрос общевойсковой генерал.

— У меня зубы разболелись, товарищ генерал-майор, — без тени смущения ответил Лесничук и для убедительности взялся рукой за скулу.

Общевойсковой генерал вопросительно глянул на Гайдаменко — разве это, мол, довод — и покачал головой.

— С ним мы тоже разберемся, — сказал Гайдаменко сухим, не предвещавшим ничего хорошего голосом. И повернулся ко мне: — Вы свободны. Вашу судьбу будем решать на Военном совете.

Свободен… Целый день я один в своей квартире — то ложусь в постель, но сон, несмотря на то что предыдущая ночь была кошмарной и я лишь с вечера чуть вздремнул, не идет; то хожу по комнатам из угла в угол, как подсудимый, ждущий приговора, с опухшей от дум головой. Никто мне не звонит, никто не беспокоит ни просьбами, ни вопросами, ни сочувствием. Словно меня не существует. А ведь были уважаемые и уважающие начальники и подчиненные, приятели, друзья. Были… Такое состояние я испытываю второй раз: перед судом офицерской чести и теперь; как и тогда, на душе так муторно и постыло, что не хочется никого видеть. Тогда свой протест на решение Мельникова я выразил желанием навсегда покончить с авиацией. И если бы не Дятлов, не Синицын, кто знает, где и кем бы я теперь был. Теперь… Дятлова как друга я потерял, Синицын далеко и уже не служит.

Почему так больно и нестерпимо жжет обида? Ведь я понимаю, что виноват, что из-за моей мягкотелости, благодушия вражеский разведчик ушел безнаказанно. А душа горит, протестует, не хочет соглашаться с сознанием. И мягкотелость ли, благодушие проявил я, принимая решение не посылать Дровосекова и Неудачина на верную гибель? «Скажите, а вы не читали о подвигах Талалихина, Гастелло, Вдовенко с Гомоненко?» — звучало в ушах на разные лады.

Но Талалихин пошел на таран, потому что на истребителе не осталось снарядов. Гастелло направил горящую машину в скопление вражеской техники, Вдовенко и Гомоненко — на переправу, по которой двигались гитлеровские танки, броневики. Там не было другого выхода, и фашисты за их гибель заплатили более дорогой ценой. А здесь — другая обстановка — у наших летчиков не было ни времени, ни воздушного пространства для маневра, и примени нарушитель какую-нибудь хитрость, к примеру, те же активные или пассивные помехи, которые сорвали бы первую атаку, второй уже не последовало: разведчик ушел бы в нейтральные воды. А нашим летчикам пришлось бы катапультироваться. Да, именно неуверенность в том, что нарушитель будет сбит, явилась главной причиной принятого мной решения, и повторись та ситуация снова, я поступил бы так же. Но она никогда не повторится.

«Как, командир полка, можно после этого доверять ему обучение и воспитание подчиненных?» — этим вопросом генерал-лейтенанта Гайдаменко вынесен приговор всей моей летной и командирской деятельности. Я не отдал боевой приказ — значит, у меня не хватило командирской решительности, значит, неправильно я учил подчиненных мужеству, храбрости, умению идти на самопожертвование во имя главной цели — безопасности Родины, во имя приказа. А Неудачин? Разве не просился он догнать цель? И разве не понимал он, на что идет? Понимал. Выходит, не так уж плохо я учил. И в том ли командирская твердость, а значит, и командирское мастерство, чтобы любой ценой добиваться победы?

Лесничук сказал, что очень надеялся на меня. Значит, не оправдал я и его надежд. К моему удивлению, слова командира не очень-то меня задели. Я не сомневался, что он, не задумываясь, послал бы на догон Дровосекова и Неудачина…

На улице темно и мерзко, как у меня на душе; ветер швыряет в оконные стекла струи дождя вперемешку со снегом, свистит и воет за окном, как взбесившаяся собака.

Пора идти на ужин — я не завтракал, не обедал, — а есть не хочется. А еще больше не хочется, чтобы меня видел кто-то из однополчан, сочувственно смотрел… Я уверен, многие меня оправдывают и жалеют, и от этой жалости будет еще тяжелее.

А пройтись надо бы, дохнуть холодного осеннего воздуха, проветрить мозги; глядишь, они выдали бы какое-нибудь толковое решение. Хотя, решай не решай, от меня мало что зависит. Разумеется, я могу оправдываться, защищаться, доказывать, почему принял такое решение, чем оно мотивировано и в чем его преимущество. Но… никто еще никогда не перерубил плетью обуха. И кому нужна моя «стратегия», как назвал мои доводы общевойсковой генерал!

Вот теперь-то мне придется распрощаться с небом. Рано — тридцатисемилетний пенсионер, не смешно ли, — но что поделаешь. Может, в гражданскую авиацию возьмут. Правда, нашего брата истребителя, говорят, они не сильно жалуют, но попытаться можно. На каком-нибудь «старичке» вроде Ан-2 место найдется. Буду опрыскивать, удобрять поля, возить почту. В крайнем случае устроюсь диспетчером по перелетам.

Но от этой мысли на душе стало еще тоскливее. Вот ведь как судьба играет человеком: от великого до смешного — один шаг. Правда, не так уж был я велик, но все-таки — заместитель командира полка по летной подготовке, летчик первого класса, сбивший в мирное время нарушителя границы, можно сказать, ас. Был… Какое обидное и грустное слово!

В дверь позвонили. Кто же это решил навестить меня в столь неподходящее время? Открываю, Дятлов. В мокрой от дождя фуражке — с козырька и тульи спадают капли, — в мокрой демисезонной куртке с поднятым воротником. Ничего не говоря, протиснулся в комнату, снял фуражку, откинул воротник.

— На ужин еще не ходил? — спросил буднично, словно никакой размолвки между нами не произошло и ничего в полку не случилось.

— Нет. И что-то не хочется, — ответил я как можно равнодушнее, стараясь скрыть свое угнетенное состояние.

— Я так и подумал, — усмехнулся Дятлов. — На обед не пришел, значит, и на ужин не собирается. Хорошо еще не запил.

— Хотел, да одному начинать как-то неловко. Составишь компанию?

— В другой раз — с удовольствием. А сегодня ночь уж очень воровская, боюсь, как бы прогноз твой не оправдался. Все аэродромы напрочь закрыты. Только над нашим облака Вулканом подперты.

— Что ж, подождем до следующего раза, — не стал настаивать я. — Раздевайся, проходи, садись.

— А может, на улице поговорим? По пути в столовую.

Поговорить мне хотелось, послушать последние гарнизонные новости, которых после такого происшествия за день накопилось наверняка немало, но показываться на глаза однополчанам было стыдно: как бы там ни было, а командовал перехватом я, значит, я и виноват во всем.

— Говори здесь, я что-то неважно себя чувствую, и выходить на улицу в такую погоду не стоит, — соврал я неуверенно.

— Голова или зубы? — разгадал мою не очень-то хитрую уловку Дятлов. — Видишь, как дурно влияет на тебя дружба с Григорием Дмитриевичем. Даже симптомы болезни однородные появились, правда, у одного перед принятием решения, а у другого — после.

Намек Дятлова больно кольнул в сердце. У меня тоже не раз мелькала мысль, а не заболел ли Лесничук от того, что в небе запахло порохом, — реакция у него отменная, он сразу понял, какая ответственность ложится на плечи, — но каждый раз я отгонял эту мысль: Лесничук командир решительный, смелый, не побоялся взять на себя ответственность за жизнь Неудачина, когда у того в полете создалась опасная ситуация, не приказал катапультироваться, как поступили бы иные, а рискнул посадить. Нет, Дятлов никак не может забыть прошлые обиды командиру.

— Как ты согласился стать замполитом с такой верой в людей? — высказал вслух я свое мнение. — По-твоему, и болеть не моги, и ошибиться не смей?

— Болезнь болезни рознь, — дернул насмешливо своим длинным носом Дятлов. — Один болеет от хитрости, другой — от глупости. Какой смысл тебе-то отсиживаться? Ждать, пока Лесничук все свои грехи свалит и сухим выйдет из воды? Знаешь, что он сказал генералу Гайдаменко по поводу твоей команды Дровосекову и Неудачину возвращаться на свой аэродром? Что ты и ранее болел манией добропорядочности и сердоболия.

— А как считает замполит?

Дятлов снова скривил в усмешке губы.

— Что касается сердоболия, тут командир загнул, а в добропорядочности он обвинил тебя правильно.

— И это очень плохо?

Дятлов пожал плечами.

— Одевайся, по пути я тебе все объясню.

Что ж, коль и у моих друзей появились какие-то обвинительные заключения по поводу моих действий при несостоявшемся перехвате нарушителя, стоит их послушать. Становиться в позу обиженного в этот ответственный момент, пожалуй, действительно глупо.

На улице было черно, сыро и холодно; порывистый ветер с каплями дождя и снега метался у домов из стороны в сторону, стегал по лицу, рвал одежду.

Дятлов взял меня под руку и, пересиливая ветер, крикнул на ухо:

— Так вот, слушай по поводу твоей добропорядочности или, точнее, доброты. Что касается меня, то я думаю так: если человек не добр или не добропорядочен, то ему не только судьбы людей, ему ржавую технику доверять нельзя. Лесничук обвинил тебя в мании. А я считаю, и так заявил при нем генералу, что ты и в самом деле добропорядочен и добр. И то, что ты за Супруна вступился… Кстати, я ж тебе самого главного не сказал, из-за чего Лесничук на тебя бочки покатил. Супрун-то пришел к генералу Гайдаменко и признался, что на учениях вместо бомбардировщика атаковал своего ведущего, из-за сильных помех подошел к нему очень близко, попал в струю и его швырнуло в штопор. Лесничук решил, что это ты уговорил летчика подсунуть свинью командиру, вот и взъярился. — Дятлов перевел дух и заговорил снова: — И поделом тебе. Ты был его единомышленником, во всем поддерживал, вот теперь и получай.

В общем-то, замполит был прав, но не во всем; не такой уж и он святой, как думает.

— Если б мы не воевали между собой, а лучше учили летчиков действовать в реальных условиях, такого не случилось бы.

— Гениально! — крикнул в самое ухо Дятлов. — А из-за чего мы воевали?.. То-то!

Наконец-то мы добрались до столовой. Она была уже пуста. В главном зале сидел один только дежурный по аэродрому, допивал чай, а в нашем, командирском, к моему удивлению и неудовольствию, мы застали Лесничука и секретаря парткома майора Пахалова. Перед ними тоже стояли лишь стаканы с чаем, отпитые наполовину и остывшие. Видимо, за беседой командир кого-то поджидал, разумеется, не меня и не Дятлова. Хотя…

— А, комиссар, наконец-то пожаловал, — сказал Лесничук наигранно, что удивило меня еще больше: в его-то положении веселиться… Видно, не такое оно у него плохое, коль не унывает. — Негоже, негоже нарушать распорядок. Официантки тоже отдыхать хотят, и встали они по-ранее нас. — Обо мне — ни слова, и взглядом не удостоил, словно меня нет здесь.

Мы сели напротив, официантка торопливо подошла и назвала оставшиеся блюда.

— На ваш вкус, — сказал Дятлов.

— А мы вот тут проблемы решаем, — кивнул Лесничук на секретаря парткома. — Думаем завтра же провести партийное собрание, обсудить наши ЧП и с нарушителем, и с летно-тактическими учениями. Твоя речь, комиссар, о дисциплине. Супруна, думаю, надо гнать из партии.

Горячую речь командира прервала официантка. Она принесла нам жаркое по-домашнему, масло, сыр, яблоки и удалилась.

— А может, о дисциплине — твоему боевому заместителю? — кивнул на меня Дятлов. — А я выступлю о соревновании? — По сухому, чуть охрипшему голосу я понял, что Дятлов еле сдерживает негодование и вызывает Лесничука на ссору. Командир, то ли не заметив этого, то ли сделав вид, что не понял, не желая в этот ответственный для него момент обострять конфликт, ответил сдержанно, не поднимая на меня глаз:

— Боевому заместителю, как в том анекдоте, лучше помолчать.

— Почему же? — Голос Дятлова окреп, и в нем зазвучали жесткие нотки. — Супруна, Дровосекова, Неудачина учили я, ты и он, — снова кивок в мою сторону, — а молчать, то есть за все отдуваться, ему одному?

Лесничук понял, что примирения не будет, и так стиснул зубы, что желваки буграми заходили на скулах.

— Вот что, товарищ заместитель по политической части, — заговорил он сквозь зубы, перейдя на официальный тон, — ты с первого дня моего пребывания в полку ставишь мне палки в колеса. И я знаю почему. Но рано ты торжествуешь, командиром тебе все равно не бывать. Запомни это.

Он встал и решительным шагом направился к выходу. Секретарь парткома виновато пожал плечами, глянул на Дятлова, на меня и засеменил за командиром. Его можно понять: Лесничук произвел его из техников в секретари, из капитанов в майоры — в нем он видел силу, власть и свою опору, за него и решил держаться.

Дятлов громко рассмеялся ему вслед, а мне было не до смеха.

Официантка принесла чай, негорячий и несвежий, отдающий накипью, но я все равно выпил его залпом, до дна.

ИСПОВЕДЬ СВЕТЛАНЫ

Не успел я прийти домой и переодеться, как в дверь позвонили. Я открыл. Передо мной стояла Светлана, совсем непохожая на прежнюю, спокойную и счастливую, жену Лесничука. Лицо бледное, губы подергивались и были до неприятности синими, щеки впали, ярче обозначив скулы, массивный, далеко не женственный подбородок.

— Прости, Боря, — сказала она чужим голосом, — тебе, наверное, не до меня, но мне надо с тобой поговорить.

— Входи. — Я пропустил ее в комнату и помог снять пальто.

Она села на стул и, переведя дыхание, заговорила:

— Я все знаю, что у вас произошло. — Сглотнула мешавший говорить комок. — И с тобой. — На глазах у нее заблестели слезы, она опустила голову, хрустнула пальцами и, поборов волнение, снова посмотрела на меня. — Но вначале о себе, по порядку, чтобы ты кое-что понял. Когда вы улетели на учения, я убирала комнату, протирала книги Григория, из одной выпало письмо. Не знаю, какой черт дернул меня читать его — ты знаешь, я никогда не вмешиваюсь в дела мужа и никакой перепиской его не интересовалась. А тут взяла да и прочитала. — Она открыла сумочку и протянула мне листок. — Прочитай и ты.

— Ну зачем же? — отказался я.

— Тогда послушай. — И она начала быстро, без пауз на точках и запятых, читать: — «Милый, родной Гриша, если бы ты знал, как жду я тебя! И она ждет, наша крошка, наша родная кровинушка, которая все настойчивее постукивает у меня под сердцем. Быстрее приезжай, и будем решать о твоем переводе. Папа договорился, место тебе есть. Только как вот быть с твоей хохлушкой? Отдай ей все, что у тебя есть, денег не жалей, и пусть она катится на все четыре стороны…»

— Хватит! — остановил я Светлану — у нее снова начались в горле спазмы, — и она послушно сложила письмо и спрятала в сумочку.

— Да, хватит, и так все ясно… Вот… Я чуть сразу не покончила с собой. Ты ведь знаешь, как я вышла замуж и кем для меня был Гриша. Без него я не представляла себе жизни. Удержало меня только то, что где-то в глубине души я на что-то еще надеялась: мало ли как это получилось, Гриша не бросит меня. И я, обливаясь слезами, ждала его. — Она достала платочек и вытерла глаза. — И вот он прилетел. Я видела, как он устал, и пересилила себя, не сказала ему ни слова, дала выспаться и отдохнуть. Он даже не заметил, как я измучилась за эти дни, что на мне лица нет. Хотел идти в столовую обедать, но я не пустила. Набралась сил и положила перед ним письмо. Он сделал вид, что смутился, но я поняла — он подсунул его мне преднамеренно, чтобы я начала разговор: сам трусил. У него давно уже был продуман план развода, и он не стал ни выкручиваться, ни оправдываться, сказал, что все это так, что он случайно встретил свою школьную любовь и ничего поделать с собой не может. Стал уговаривать меня дать ему развод и предложил, как советовала его москвичка, откупного: забрать все, что пожелаю, и три тысячи денег. Я ответила ему, что любовью своей не торгую и что мне ничего, кроме него, не надо. Но ни мои мольбы, ни слезы не тронули его сердца. Все равно мы жить не будем, заявил он, и напрасно, мол, ты все усложняешь. И я решилась. Если у тебя были трудные минуты, ты поймешь меня и не осудишь. Купила на ужин дорогого коньяку, шампанского, приготовила его любимые грибы в сметане и шашлык из тайменя — пусть, думаю, на всю жизнь останется ему на память если не я, то хоть вот этот ужин. И наточила, как бритву, его десантный нож — чтобы одним махом. Он удивился богатому столу. Спросил, в честь чего это. Я ответила, что в честь нашей любви и разлуки, что решила дать ему свободу. Он обрадовался, назвал меня умничкой, пообещал на всю жизнь остаться другом и помогать во всем. Я сказала, что мне ничего не нужно, и с трудом сдержала себя, чтобы не разрыдаться. Мне не хотелось умирать, и жить брошенной тоже не хотелось. Решила, как только он уснет, полоснуть себя по горлу. Налила по рюмке. А тут телефонный звонок. Если б ты видел, как он изменился в лице после разговора. А потом вдруг сказал, что у него разболелись зубы, и позвонил тебе. Я спросила, что случилось. Он ответил, что ерунда, ничего особенного, но пить не стал и все время нервно ходил у телефона. Видно, хотел позвонить еще кому-то и не решался. Я впервые видела его таким расстроенным и озабоченным… Ты знаешь, он всегда был для меня полубогом, человеком, в котором сочеталось все: и ум, и смелость, и воля, и благородство. А тут будто его подменили. Но я его еще любила, и мне было его жаль. «Что случилось?» — спрашивала я, а он лишь отмахивался: «Потом, потом».. Мы не ложились спать, пока перед рассветом он не позвонил на командный пункт Пилипенко и не успокоился. Не совсем, но прежняя забота будто свалилась с плеч. Он даже сказал сам себе: «Я оказался прав».

Светлана посмотрела мне в глаза, желая узнать, догадался ли я.

— Я тоже понял. — И повторил любимую присказку Лесничука: — Зачем сам, когда есть зам.

— Да, днем, когда все стало известно, я убедилась, что не ошиблась. Но уже в то время моя любовь будто испарилась из сердца и ее сменила ненависть. Я видела перед собой не сильного и смелого, волевого и благородного человека, а низкого и подлого, лицемерного и трусливого. Он всем лгал и не дорожил ни друзьями, ни близкими, заботился только о своей карьере. И к тебе он посылал меня, чтоб был повод обвинить нас… И умирать за такого подонка мне расхотелось.

Как сложен и трудно постижим человек! Сколько раз я ошибался в людях, вот и Лесничука распознать не сумел. И не только я, Светлана жила с ним бок о бок, что называется, читала его мысли, а раскусила только в последний момент, и то совершенно случайно.

— Где он? — Я был полон решимости найти его, посмотреть ему в глаза и спросить: «Как твои зубы, командир?» И дополнить: «Больные зубы, говорят, дурно пахнут, и боюсь, это очень не понравится твоей москвичке, генеральской дочке». За ужином у Лесничука был такой вид, что виноватым себя он нисколько не чувствовал, и со мной вел себя так, словно я не знал его тайны. Значит, он либо заручился чьей-то поддержкой, либо был уверен, что я ничем помешать ему не могу и инспекторская должность у него уже в кармане. Что ж, посмотрим.

— Не знаю, — ответила Светлана. — Он утром как ушел, так и не приходил.

— Хорошо, я найду его.

Светлана встала. Я помог ей одеться и проводил до лестничной площадки. Вернулся, позвонил дежурному по полку.

— Подполковник Лесничук на КП, — сообщил мне дежурный. — Там снова обстановка усложнилась, и я только что хотел звонить вам, Борис Андреевич. Боюсь, как бы командир не наломал дров.

«А я-то при чем?» — чуть не сорвалось у меня с уст. И хорошо, что не сорвалось. Мстительный запал погас мгновенно: только час назад я упрекал Дятлова, что напрасно тратим силы на войну между собой, и чуть было сам не заслонился мелкой обидой от ответственного дела.

— Подошлите мне машину, — попросил я.

— Есть! — обрадованно крикнул дежурный.

ПРИКАЗАНО УНИЧТОЖИТЬ

У самого КП в свете фар я увидел коренастую, приземистую фигуру в летном обмундировании. Дятлов. Он остановился, подождал, пока я вышел из машины.

— А, это ты, — обрадованно произнес он, хватая меня под руку и увлекая к двери КП. — Твой прогноз оправдался, разведчик снова объявился.

— Знаю. Потому и мчусь сюда.

Мы вошли в окутанное полумраком и тишиной помещение. Казалось, здесь никого нет, и лишь голубоватый свет от экранов да темные силуэты людей около них говорили о напряженной обстановке.

Я подошел к экрану, за которым обычно сидел штурман наведения, и, к своему удивлению, за спиной майора Пилипенко — начальника КП я узнал сразу — рассмотрел генерала Гайдаменко. Когда он прилетел? Видно, совсем недавно, на вертолете, и видно, обстановка не менее серьезная, чем вчера.

Генерал поприветствовал нас кивком и взглядом указал на планшет: посмотрите, мол.

Я взглянул на громадную плексигласовую перегородку, иссеченную черными и красными линиями. Да, обстановка, пожалуй, посложнее вчерашней: с севера на юг по-над самым побережьем шел разведчик, параллельно ему, как эскорт, — пара наших перехватчиков; а с юга на север в Охотском море летел гидросамолет, огибая Дальневосточное побережье. Его тоже сопровождала пара истребителей. А над точкой 5 появилась еще одна цель, низколетящая, более скоростная, чем разведчик, и еще неопознанная. Курс ее лежал к нашему побережью.

— Кто в небе? — спросил Дятлов штурмана наведения капитана Селезнева, место которого занял Пилипенко.

— Пары майора Октавина и капитана Черенкова.

— Кто в готовности?

— Пара майора Журавлева.

Хорошая, слетанная пара, отметил я. Но у ведущего и ведомого метеоминимум не соответствует погоде: облака цепляются за сопки и не видно края аэродрома; потому, наверное, и тянет генерал с командой на взлет. А не лучше ли перенацелить пару Черенкова, сопровождающую гидросамолет? Этот тихоход никуда не уйдет — его успеет перехватить любой наш истребитель. Но, взглянув на цифры, показывающие время взлета и прохода различных отрезков пути, я понял — Черенкова перенацеливать нельзя: топлива у него осталось немного и минут через десять генерал даст ему команду возвращаться. У майора Октавина времени на полет чуть больше, но не настолько, чтобы посылать его на преследование.

«А где же Лесничук?» — вспомнил я и посмотрел влево, где располагались другие экраны радиолокационных станций. И увидел его. Лесничук стоял в углу, опустив голову, безучастный, безмолвный; по-моему, он даже не воспринимал происходящее. О чем он думал? Или о ком? Об упущенных шансах попасть в Москву, о генеральской дочке или о Светлане? Вернее всего, думал он о себе, о том, как он несчастен и как судьба жестоко подшутила над ним; лицо жалостливое, отрешенное.

А мне жаль его не было: можно простить многое — ошибки, вспыльчивость, заблуждение, — но простить предательство нельзя; а Лесничук ради собственной карьеры поставил на карту все: честь, дружбу, семью, коллектив…

Чтобы не мешать генералу и штурману наведения, я отошел к индикатору контрольной радиолокационной станции, за которой сидел оператор, и стал из-за его плеча наблюдать за всплесками на экране. Они просматривались довольно четко, за исключением цели, появившейся с севера, которая обозначалась размытым, еле заметным пятнышком.

Вот разведчик стал уклоняться к востоку, затем к северо-востоку и развернулся на обратный курс. Истребители тоже развернулись на сто восемьдесят градусов и пошли параллельно на север, слева от разведчика, ближе к нашему берегу. Разведчик все сильнее уклонялся к острову, и вдруг за разверткой по всему экрану замерцали блестки, словно кто-то сыпанул пригоршни фольговой крошки. Они засыпали отметки чужих и наших самолетов.

— На запасную! — скомандовал генерал, и рука Пилипенко тут же упала на кнопку переключения станции. Но блестки лишь чуть-чуть притухли, и разыскать среди них отметки от самолетов было очень сложно. Пилипенко стал менять каналы частот, однако и это помогало слабо: видно, на разведчике была применена новая мощная станция помех.

Пилипенко каким-то чутьем угадывал движение самолетов и продолжал уверенно давать команды нашим истребителям.

— Не вижу только северного, — не поворачивая головы, доложил он генералу.

— Поищите еще. Повнимательнее, — спокойно посоветовал Гайдаменко.

— Не вижу. Может, назад ушел?

— Вряд ли. Скорее всего, за сопками прячется.

Я тоже так подумал: не для того летчики разведчика — я был почти уверен, что это вчерашний нарушитель, — держали минимальную высоту, чтобы повернуть обратно; и главную скрипку в сегодняшней ситуации, видно, играл этот самолет.

— Надо поднимать очередную пару, — сказал Гайдаменко и повернулся ко мне, взглядом спрашивая, можно ли надеяться на Журавлева и его ведомого.

Я подошел ближе к генералу.

— А если посадить вначале пары Октавина и Черенкова и поднять наш шумовик? — предложил я. И пояснил: — Создадим помехи противнику и под их прикрытием выведем наш истребитель вот сюда, — указал я точку севернее острова. — Шпионов интересует именно этот объект, вокруг которого они и вчера крутились, и видно, что-то не досмотрели. Вот и повторяют трюк, только другим тактическим приемом.

— Пожалуй, — согласился генерал и спросил у Пилипенко: — Шумовик в готовности?

— Так точно.

— Поднимайте.

— А на перехват разрешите мне, — опередил меня Дятлов.

Я заметил, как напряглось и сосредоточилось лицо замполита, брови сошлись у переносицы, губы плотно стиснуты. Он понимал, на что идет. Это не учебный перехват, не стрельба по безответной мишени… Юрка чудом уцелел. Но тогда был день, и погода не такая… У Дятлова трое детей, жена часто прихварывает… Генерал, похоже, тоже подумал об этом.

— Почему не Журавлева?

— У него метеоминимум не соответствует погоде.

Гайдаменко снова посмотрел на меня. И я решился:

— Справедливее всего, товарищ генерал-лейтенант, этот перехват доверить мне. Я вчера напортачил, мне и исправлять. И соображения на этот счет у меня кое-какие имеются.

Генерал подумал.

— Ишь ты, «напортачил»… Говоришь, соображения имеются? — И, не дожидаясь ответа, повернулся к Дятлову: — Как, комиссар, доверим?

Дятлов пожал плечами: воля, мол, ваша.

— Не обижайся. У него ж «соображения», — пошутил генерал. — А тебя в другой раз пошлем…

Радость в один миг вытеснила из груди моей горечь вчерашней неудачи, обиду на Лесничука, разочарование. Я благодарен был генералу за то, что он не таил зла за вчерашнее, хотя ему, пожалуй, влетит не меньше, чем мне. И уж сегодня я его не подведу, сделаю все возможное и невозможное. Попросил оператора:

— Рассчитайте время выхода нарушителя в эту точку. И время взлета нашего истребителя с расчетом на перехват в этой точке.

Оператор застучал клавишами счетно-вычислительной машины. По ее экрану побежали цифры. Я прочитал: 23.37 — время выхода на объект нарушителя, 23.03 — время взлета истребителя. Что ж, вполне достаточно для подготовки.

Пары Октавина и Черенкова уже шли к нашему аэродрому. Пилипенко своими прямо-таки кошачьими глазами разглядывал засветки от их самолетов в хаотическом свечении экрана и вел их нужным курсом. Разведчик удалялся на северо-восток, гидросамолет держал курс на Японию. Нарушителя по-прежнему видно не было.

Зазвонил телефон. Гайдаменко снял трубку:

— Слушаю… Так… Понятно… Спасибо. — И положил трубку. — Соседи сообщили, что нарушитель — все-таки это он, как я и предполагал, — идет к югу вдоль гряды гор. Прошел отметку 10.

Планшетист нанос данные на планшет и провел линию от гряды гор к точке. Нарушитель держал курс на остров.

— Разрешите идти к самолету? — обратился я к генералу.

— Давай. Ни пуха ни пера! — Генерал дружески хлопнул меня по плечу.

Все вокруг было чернильно-черным, и самолет, казалось, вошел не в облака, а в какую-то неощутимо-вязкую непреодолимую среду, застрял в ней и застыл. Только гул двигателей да стрелка указателя скорости развеивали странное ощущение неподвижности, и я старался не отрывать взгляда от приборной доски, лишь изредка посматривал через плексиглас за борт для того, чтобы выяснить, вышел я из облаков или нет. Высота полета сто метров, но здесь, над узким проливом, над которым я лечу с юга на север, облака, наверное, опустились до самой воды. Это хорошо и плохо. Хорошо потому, что облака помогают нашему шумовику забивать экран радиолокационной станции разведчика, который осуществляет обзор воздушной обстановки и наведение своих самолетов на наши объекты. Наши связисты засекли переговоры между самолетами-нарушителями и установили, что гидросамолетом и нарушителем командует экипаж разведчика системы АВАКС.

Я не включаю ни радиолокационный прицел, ни радиопередатчик, лечу в полном радиомолчании и на малой высоте, чтобы меня не засек разведчик, радиолокационные щупальца которого шарят по островам и нашему побережью в надежде собрать исчерпывающую информацию о стратегически важных районах нашего Дальнего Востока и нашей системы ПВО. А для того чтобы было введено в действие максимальное количество советских средств оповещения, наблюдения и связи, они и воспользовались такой плохой погодой, устроили провокацию тремя своими самолетами. Наше командование разгадало этот замысел и, кроме нашего аэродрома с его самолетами и радиолокационной станцией да еще двух ложных на островах, в действие никого не вводит. На моих плечах лежит большая ответственность — исправить вчерашнюю оплошность, попытаться посадить экипаж нарушителя; если же он откажется подчиниться моим командам, сбить самолет.

На КП мы договорились: я молча на малой высоте выхожу в расчетный район встречи, разворачиваюсь и захожу в хвост нарушителю. За три минуты до атаки наш шумовик прекращает работу, а я включаю радиолокационный прицел. Пилипенко наводит меня (если я сам в свой прицел не увижу цель), и я даю перед носом нарушителя очередь трассирующими снарядами. Наши связисты (они знают частоту работы радиостанции нарушителя) по радио приказывают нарушителям границы повернуть на запад и следовать на наш аэродром. Если эта команда будет игнорирована, я применяю оружие.

Таков наш план. Но на горьком опыте я не раз убеждался, что гениальных планов не бывает, зачастую кто-то или что-то вносит в них свои коррективы; не лелеял я надежды, что все получится, как задумали мы, и на этот раз.

Точно выдерживаю скорость и курс — от этого зависит точность выхода в район встречи с противником, — временами посматриваю за борт. По-прежнему все залито вокруг черной тушью, и от одного взгляда по коже пробегает холодок, будто в кабину врывается стынь холодного морского воздуха. Невольно мимолетным кадром перед глазами мелькает Юркино купание. Самолет-разведчик сбил его тогда над нейтральными водами днем. Каким-то чудом ему удалось спастись, и мы его нашли. А теперь, ночью, в непроглядной черноте, не найдешь. А до утра при температуре воды, близкой к нулю, долго не продержишься.

Я отогнал тревожные мысли и сосредоточил внимание на приборах — от техники тоже многое зависит, — к счастью, двигатели и аппаратура работали как часы… А вот сами часы… они будто остановились. Нет, секундная стрелка ползла (не бежала) по окружности. Еле-еле. Вот ведь какой парадокс — когда времени в запасе мало или куда-нибудь торопишься, оно летит незаметно, а когда хочется, чтобы оно прошло быстрее, время будто останавливается. Не зря говорят: ждать и догонять хуже всего. А я и ждал, и догонял. Хотя бы словом обмолвиться с Пилипенко, узнать обстановку. Но нельзя.

Монотонно, с присвистом гудят двигатели, в наушниках гермошлема слабо шуршит, будто мыши копошатся в соломе. Я прислушиваюсь — кажется, сейчас прозвучит какая-то команда. Но КП молчит, а мне тем более нельзя подавать звука. Вспоминается лицо Лесничука, то самоуверенное, решительное, то такое, каким я увидел его на КП перед этим полетом. Не думал он, не гадал, что судьба так круто может изменить его планы. «Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом», — не раз повторял он при мне пословицу. Может, и в самом деле я плохой солдат? Но никогда я не задумывался, даже мысли такой не приходило, как выбиться в генералы. Служил и служил себе честно, без пристрастия, без высокомерия и уничижения, чтоб людей не было стыдно, и не гонялся особенно за чинами. Заело немного самолюбие, когда из нашей дружной троицы Геннадия первым назначили командиром звена, но не настолько, чтобы обидеться; приятно, взволнованно билось сердце, когда повышали по службе, но тоже при этом не кружилась голова от самообольщения, не возносился я над другими. Считал себя не ординарным человеком, а способным, умеющим разбираться в людях. А оказалось, не очень-то. Дятлов быстрее раскусил Лесничука. А я даже тогда, когда он решил бросить Светлану, оправдывал его: любовь-де сильнее благоразумия… Струсил, не явился в такой ответственный момент на КП, когда у границы появился воздушный разведчик… И общевойсковой генерал и Гайдаменко, кажется, тоже поняли, что за гусь наш командир и почему у него вдруг заболели зубы…

А вот и подошло время разворота. Круто кладу истребитель в крен и набираю высоту: на севере острова сопки превышают 500 метров, а южнее и того выше. Ложусь на заданный курс, еще выжидаю немного и включаю радиолокационный прицел. В ту же секунду раздается команда Пилипенко:

— Двадцать влево! Курс сто шестьдесят. Дальность…

— Цель вижу…

На экране прицела чуть левее и выше — отметка цели. Блестки помех выглядят тусклее и расплывчатее. Беру ручку управления на себя и загоняю отметку почта в центр, чуть ниже. Она быстро начинает уходить вниз — противник близко. Чтобы не столкнуться с ним, я придерживаю истребитель с превышением. Бросаю взгляд за борт. Вверху впереди мелькает звездочка и тут же гаснет. Значит, в облаках есть разрывы. Поднимаюсь еще чуть выше. Здесь звезд больше. Всматриваюсь вниз. Чернота. Если нарушитель идет без аэронавигационных огней (странно было бы, если бы они горели), я ничего не увижу.

— Цель под вами, — сообщает Пилипенко.

— Понял.

Выпускаю тормозные щитки и наклоняю истребитель носом вниз. Даю очередь. Трассирующие снаряды пунктирной дорожкой уносятся вперед и тонут в рваных облаках. И снова чернота смыкается вокруг.

Скорость моего истребителя падает до шестисот километров. По моим расчетам, нарушитель снова вышел вперед. Прибавляю обороты двигателей — самолет уже плохо слушается рулей и норовит свалиться на крыло.

— Ноль двадцать первый, цель по курсу, десять влево. Дальность…

Чуть доворачиваю влево.

— Цель вижу.

— На наши команды изменить курс не отвечает. Увеличивает скорость. Пытается уйти к востоку. Уничтожить!

Я и сам это заметил. Нарушитель резкими разворотами со снижением стремится сорвать мою атаку. Мне эти штучки знакомы, и я не выпускаю его из центра прицела. Еще отстаю немного, на всякий случай, чтобы осколки от ракет и обломки от нарушителя не задели истребитель. Пора. Нажимаю на гашетку пуска ракет. Два огненных метеора отрываются от истребителя и уносятся один за другим вперед. И в ту же секунду впереди вспыхивают гирлянды факелов, опускающихся вниз. Ракеты уносятся за ними: противник применил новую, но знакомую мне противоракетную защиту. Меня это не обескураживает: я ждал каких-либо каверз.

Едва исчезает на небе блик вспышки — взрыв ракет, — пускаю снаряды другого класса. И снова горящие факелы. Но на этот раз ракеты не идут на приманку, проносятся выше. Я вижу их след до самого взрыва; оказывается, мы летим уже за облаками, кромка которых у восточной береговой черты опустилась метров на четыреста.

Но взрыв еще ничего не значит, противник мог применить еще что-то. Отворачиваю вправо, влево, вверх, вниз. И земля почему-то молчит.

Экран чист, если не считать несильных помех, создаваемых, видимо, все тем же разведчиком. Но на истребителе установлена отличная система защиты, которая автоматически обеспечивает работу прицела в любых условиях. Спасибо нашим конструкторам, они создали нам превосходную технику.

Почему молчит КП? Не уверены или есть основания?..

— Ноль двадцать первый, двадцать влево, высота восемьсот…

Что за чертовщина! Неужели нарушитель перехитрил меня?

Снижаюсь на восемьсот, прижимаю лоб к тубусу прицела — чисто. Вожу носом истребителя по сторонам, по высоте — та же картина.

— Ничего не вижу! — в сердцах сообщаю на КП.

— Правильно не видите, — весело говорит Пилипенко. — Цель поражена, возвращайтесь на свою точку. Учтите, погода усложнилась.

Это уже другой вопрос. Главное было — уничтожить противника, а сесть как-нибудь сумею. Круто разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и беру курс на свой аэродром…

Примечания

1

ГПК — гирополукомпас.

2

Вариометр — прибор, показывающий вертикальную скорость самолета в метрах в секунду.

3

3М — 1М = скорости звука.

4

САРПП — система автоматической регистрации параметров полета.

Content

На острове нелетная погода

Часть 1 КРЫЛАТЫЙ ДЕЛЬФИН

Глава первая

ВСТРЕЧА С «ДЕЛЬФИНОМ»

ДЯТЛОВ

ИННА

Глава вторая

«МЕЧ» И «ЩИТ»

«ДЕЛЬФИН» НАРУШАЕТ ГРАНИЦУ

Глава третья

АРЕСТ

СУД ЧЕСТИ

Глава четвертая

ТУМАН

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава пятая

ШАР-ШПИОН

КАТАСТРОФА

СНОВА ШАР

КОНЕЦ «ДЕЛЬФИНА»

Часть 2 ТАЙФУН

Глава первая

НЕБО ХМУРИТСЯ

СОЧИ. ШЕСТЬ ЛЕТ НАЗАД

НА КДП

Глава вторая

ДУСЯ

КТО ВИНОВАТ?

СОЧИ. ШЕСТЬ ЛЕТ НАЗАД

КТО ВИНОВАТ?

Глава третья

В ПОИСКАХ ИСТИНЫ

СОЧИ. ШЕСТЬ ЛЕТ НАЗАД

В ПОИСКАХ ИСТИНЫ

ОКТАВИН

НОВАЯ ВЕРСИЯ

Глава четвертая

В ПОИСКАХ ИСТИНЫ

ВОЛОГУРОВ

НАДЛОМ

РАЗВЯЗКА

Часть 3 НА ОСТРОВЕ НЕЛЕТНАЯ ПОГОДА

Глава первая

ВЕДУЩИЕ И ВЕДОМЫЕ

ВОСПОМИНАНИЕ О ПРОШЛОМ

Глава вторая

КОНФЛИКТ

СОБРАНИЕ

СВЕТЛАНА

Глава третья

НАКАНУНЕ УЧЕНИЙ

ЛЕТНО-ТАКТИЧЕСКИЕ УЧЕНИЯ

ОТКРОВЕНИЕ

В НОЧНОМ НЕБЕ

НАРУШИТЕЛЬ

ИСПОВЕДЬ СВЕТЛАНЫ

ПРИКАЗАНО УНИЧТОЖИТЬ

Примечания