Леонид Орлов

Галстук с тугим узлом

На основе реальных событий

Пролог

— Останови здесь, Джерри, — Коулман хлопнул водителя по плечу и повернулся на сиденье старенького открытого джипа, вглядываясь в заросли кустарника по обе стороны дороги.

В кронах низкорослых изогнутых дубов метались птицы, то ли пытаясь поделить добычу, то ли отгоняя от гнезд змею. Здесь, на Никарагуанском нагорье, было прохладнее и суше, чем в нездоровом климате болот Москитного Берега. И Коулман назначил встречу именно здесь, в департаменте Чонталес, севернее городка Эль‑Чиле, чтобы хоть немного отдохнуть от назойливых насекомых, вечного липкого репеллента на коже и излишней потливости, когда рубашка на спине и под мышками всегда остается мокрой.

Широкоплечий светловолосый Джерри Эптон, в прошлом морской пехотинец, держался уверенно. Это была его третья по счету операция за пределами Штатов. Начальство говорило, что из парня будет толк, что у него хватка настоящего разведчика‑диверсанта и что его просто надо немного направить и подучить. Нужный опыт приобретается в практической работе, а не в учебных аудиториях Вест‑Пойнта.

— Встреча пройдет здесь? — с удивлением спросил Эптон и достал карту.

— Здесь, здесь, — пробормотал Коулман и выбрался из машины на каменистую дорогу.

Встреча на глухой дороге была назначена по всем правилам конспирации за два часа до этого. Даже здесь, на территории, контролируемой никарагуанскими контрас, следовало вести себя осторожно. Коулман вытащил из бокового кармана куртки рацию.

— Эмилио, вперед! — передал он. Сквозь треск помех ему ответили на очень плохом английском.

— Босс, — Джерри показал рукой в сторону кустов, — может, я загоню машину вон туда, от глаз подальше? Вдруг по этой дороге поедет кто‑то из местных? Или правительственные войска вдруг решат провести армейскую операцию в этом районе?

— Спокойно, сынок, — хмыкнул Коулман, присаживаясь на крыло машины и постукивая рацией по руке. — У нас там свои люди. Если правительство задумает что‑то предпринять, мы узнаем об этом первыми. И потом, неужели ты думаешь, что я не позаботился о том, чтобы перекрыть эту дорогу с двух сторон… Вот тебе и первое сообщение!

Голос из рации стал вызывать американца:

— Оцелот, я Дятел. В вашу сторону проследовали два «Доджа». Всего четырнадцать человек, вооруженных автоматами.

— Принято, Дятел. Веди наблюдение, — ответил Коулман и подмигнул помощнику. — Ну вот, а ты боялся. К нам едет сам генерал Сертано.

— Генерал? — усмехнулся Джерри.

— Не надо иронии, сынок. Они сами себе присваивают высокие звания, и это их право надо уважать. Они ведь патриоты, они борются с коммунистами и хотят выглядеть героями. Да и солдаты с большим энтузиазмом идут в бой, когда их отправляют на смерть генералы, а не лейтенанты. Надо понимать специфику гражданской войны.

Первыми из‑за деревьев появились два открытых «Доджа» времен Второй мировой войны. На переднем рядом с водителем сидел коренастый черноволосый мужчина с короткими усами и в черных очках. Зеленый армейский берет был свернут и сунут под погон армейской камуфляжной куртки.

— Генерал Сертано! — Коулман спрыгнул с крыла джипа и пошел навстречу никарагуанцу, протягивая руку для пожатия. — Как видите, я держу свои обещания.

— Я не вижу оружия, Георг, — пожимая руку американца, ответил генерал.

— Машина уже подъезжает, — кивнул в сторону подъема американец. — У нас есть хорошая поговорка: не стоит все яйца хранить в одной корзине. Так что и подарки свои я вам доставляю по частям.

Из низины с натугой выбрался грузовик и подкатился к стоящим на дороге машинам. Солдаты Сертано с энтузиазмом загалдели, размахивая руками. Коулман подумал, что наивность патриотов сродни наивности детей. И те и другие радуются игрушкам. Только взрослые игрушки стоят дороже. Он снова повернулся к никарагуанцу:

— Сорок гранатометов, сто двадцать автоматов и патроны. И, естественно, обещанные шестьсот тысяч долларов для вашей бригады. Если вы, конечно, не передумали, генерал.

— Где деньги? — Сертано снял с носа темные очки и сунул их в нагрудный карман.

— Деньги у меня в джипе, — небрежно пожал плечами американец и повернулся к своему помощнику. — Эй, Джерри, крикни парням в грузовике, чтобы шли сюда. Отсюда машину поведут революционеры. И прихватите мой кейс под сиденьем!

Эптон нагнулся и вытащил из‑под сиденья толстый черный кейс. Махнув рукой водителю и охраннику в кабине грузовика, он выпрыгнул из машины и важной походкой с чувством превосходства двинулся к Коулману и генералу повстанцев.

— Ваш кейс, — сказал он хозяину и двумя пальцами отсалютовал Сертано. — Генерал!

Двое никарагуанцев выбрались из грузовика и неторопливо пошли к своему американскому боссу.

Эптон стоял с глупой улыбкой на лице, ожидая распоряжений. Он даже не успел понять, что происходит, когда Сертано вытащил из желтой кобуры пистолет и выстрелил ему в живот. Один раз, второй, третий! Бывший морской пехотинец согнулся пополам и с вытаращенными от боли и недоумения глазами повалился на дорогу. Две автоматные очереди свалили водителя грузовика и его охранника.

У водителя еще подергивались в предсмертной судороге ноги, когда Коулман повернулся с холодной улыбкой к генералу:

— Ну, как и договаривались? Половина вам, половина мне. Вы все подготовили? Часа через два сюда приедут представители военной миссии и журналисты, чтобы засвидетельствовать, как коммунисты напали на гражданскую машину и убили иностранного журналиста. А я подтвержу своему начальству, что деньги пропали.

— Конечно, — солидно кивнул генерал и сделал знак своим солдатам.

Из «Доджа» вытащили тела двух солдат правительственной армии, убитых сегодня утром. Их уложили возле зарослей кустарника, вложив в окоченевшие руки автоматы Калашникова. Эти тела должны стать свидетельством того, что Коулман геройски отстреливался, когда убили его напарника. Несколькими аккуратными выстрелами в джипе разбили ветровое стекло, сделали пробоины в кузове и крыльях, имитируя, что машина попала под обстрел.

— До следующей встречи, генерал, — махнул рукой американец, садясь за руль своей машины. — Постарайтесь остаться в живых, чтобы можно было с толком потратить деньги. Война войной, но надо думать и о будущем.

Сертано не ответил. Он выдавал своим солдатам заработанные деньги — две пачки долларов на всех.

Глава 1

Особняк на Кенсингтон Палас Гарден, 13[1], стоял в эту дождливую ветреную ночь 22 августа 1985 года с темными окнами, как будто вымерший. Ни одного освещенного окна, ни звука, ни движения. И только мечущийся свет уличных фонарей в бешеном танце листвы на стенах особняка да шум ветра в кронах деревьев кенсингтонских садов. Лондонская погода переменчива: к утру ветер наверняка утихнет, и плотное одеяло туманов ляжет на город, закроет Темзу, будет стекать по городским улицам. И даже бледный рассвет уныло взглянет тусклым кругом солнца на влажный город и сонно замрет в низких облаках.

Двое мужчин в строгих деловых костюмах в каминном зале второго этажа особняка за плотно прикрытыми жалюзи изредка перебрасывались короткими фразами, то и дело посматривая на циферблат больших напольных часов в дубовом корпусе.

Коротким тревожным звоном часы известили, что прошло еще тридцать минут и близится полночь.

— Что могло случиться? — нервно стукнул кулаком по подлокотнику большого кресла один из мужчин. — Он должен был прилететь еще утром. Ни связи, ни информации. Так же невозможно работать.

Мужчина, один из советников посольства, немного грузный, с волевым широким лицом и глубокими залысинами надо лбом, произносил за сегодняшний вечер эту фразу в различных вариантах уже не первый раз. Второй мужчина, высокий брюнет, чью спортивную фигуру только подчеркивал строгий костюм, быстро глянул на собеседника и снова промолчал. Когда ничего сделать нельзя, то лучше ничего не делать. Нужно просто ждать момента, когда ты что‑то сможешь предпринять. И вот этого момента пропустить никак нельзя.

Начальник отдела безопасности посольства хорошо знал эти прописные истины. Его тоже одолевали сомнения и подозрения, но он не считал возможным нервировать ими окружающих.

Еще утром из Осло в Манчестер должен был прибыть специальный представитель МИД СССР Николай Иванович Быстров, курировавший вопросы внешней политики страны на Ближнем Востоке. Никто из сидящих сейчас в каминном зале посольства не знал причин такой срочности. Почему Быстров так срочно свернул свои дела в Швеции, почему он прилетал не в аэропорт Хитроу, а летел через Манчестер? И что за информация, полученная резидентурой Первого главного управления КГБ[2], так взбудоражила внешнеполитическое ведомство Советского Союза.

Во внутреннем помещении посольства, блокированном от всех возможных способов прослушивания и электронного слежения, сидел представитель советского Внешторга Виктор Романович Головатов и торопливо готовил шифровку. Она ляжет на стол министра иностранных дел и на стол заместителя председателя КГБ Крючкова, который лично возглавлял Первое управление. Головатов имел звание полковника КГБ, его появление в посольстве было фактом нежелательным, но в данной ситуации, видимо, необходимым. Хотя Головатов умел приходить и уходить незаметно.

— Машина. — Начальник отдела безопасности поднялся на ноги одним пружинистым движением и поправил на ухе маленький блок коммуникатора.

— Прибыл Быстров, — прошелестел в ухе голос одного из сотрудников охраны. — Все в порядке.

— Понял, спасибо, — отозвался начальник отдела безопасности и повернулся к советнику. — Я пойду встречать. Как видите, причины могли быть и вполне объективными.

Советник посольства Александр Григорьевич Акимов был хорошим работником. Он владел информацией, у него была феноменальная память, он хорошо готовил документы, но никогда ему не приходилось на дипломатической работе принимать самостоятельных решений. Он был хорошим, высокопрофессиональным помощником. И сейчас его очень огорчал тот факт, что произошло что‑то из ряда вон выходящее, а посла не было в стране. Он знал, что это понимают и в Москве, поэтому в Великобританию срочно прилетел особый представитель МИДа Быстров с полномочиями заместителя министра.

Быстров вошел в комнату для совещаний, на ходу стряхивая капли дождя со своего плаща. Высокий, немного сутулый, с большим прямым носом, он был похож на аиста, даже шаги делал такие же широкие. Но взгляд у представителя МИД был острый, цепкий. Это был взгляд коршуна или сокола, высматривающего со скалы добычу.

— Здравствуйте, Александр Григорьевич. — Быстров бросил плащ на спинку кресла и протянул руку Акимову. — Времени у нас мало, а обсудить нужно многое. Не могли бы вы распорядиться насчет кофе?

— Да‑да. — Советник торопливо подошел к телефону на маленьком столике и набрал внутренний номер. — Мы так беспокоились. Почему вы так долго, Николай Иванович? Тут ехать‑то… Машенька, принесите кофе в комнату для совещаний. Лучше сразу три прибора.

— Черт, — Быстров посмотрел на часы, — а где Головатов? Совершенно нет времени!

— Он в шифровальной комнате, — положив трубку, ответил советник. — Уже должен подняться сюда. Ему сообщили, что вы прибыли.

Быстров резко повернулся, когда открылась дверь и вошла миловидная молодая женщина в белом передничке с подносом. Он потер руки и благосклонно покивал головой.

— Вот чудно! Кофе — это сейчас для меня эликсир жизни. Представляете, Александр Григорьевич, столько лет в аппарате министерства, а заграничные привычки так меня и не оставляют. Все кофеечек да кофеечек. Совсем чай перестал пить. Вкуса не чувствую. Хотя нет, в прошлом году привезли мне товарищи из Грузии настоящий чай, который собирают для элитных сортов. Три верхних листочка с куста. Вот это чай!

— Надо было вам Попова отозвать с Мальты, — с нервной угрюмостью сказал Акимов.

— То, что ваш шеф по совместительству является еще и послом на Мальте, вызвано серьезной необходимостью, — строго ответил Быстров. — И сейчас здесь у нас разговор не о британских делах, так что… черт, где Головатов?

Дверь неслышно открылась, и в кабинет мягкой походкой вошел светловолосый бледнолицый человек. Он улыбнулся Быстрову и виновато развел руками, держа в одной из них черную кожаную папку.

— Прошу прощения, — тихо сказал вошедший мужчина. — Но я должен был закончить шифровку. Сегодня ее придется отправлять с дипломатической почтой, потому что решение готовить сейчас нам с вами, а принимать его будут все равно в Москве. И я должен быть убедительным. А что вы так задержались?

Энергичный и порывистый Быстров с появлением Головатова как‑то сразу стал спокойнее, как будто попал под влияние этого улыбчивого и немного флегматичного человека. Быстров вздохнул, уселся в кресло и, наконец, закурил. Он терпеть не мог курить в состоянии возбуждения. И только когда напряжение спадало, когда атмосфера становилась спокойнее, Быстров брался за сигарету. Это было привычкой еще с тех времен, когда он работал в Европе.

— В Манчестере произошла авиационная катастрофа, — задумчиво произнес Быстров, чиркая зажигалкой. — Нас посадили в Честере, и мне показалось, что за мной была слежка.

— Вы уверены? — насторожился Головатов и тут же превратился из невзрачного, улыбчивого клерка в жесткого бойца с холодным умным взглядом.

— Я же сказал, мне так показалось. Но учитывая цели моей миссии, я не счел возможным отправляться на встречи в Манчестере. Сейчас вопросы нашего влияния на процесс конфронтации Шотландии с центральной властью могут подождать. Вопрос назревал веками, и за неделю ничего не случится, тем более что лидеры шотландской оппозиции сами заинтересованы в нашей встрече.

— Николай Иванович! — Головатов постучал ногтем по крышке стола. — Вы понимаете, что эта катастрофа могла быть подстроена специально для того, чтобы сорвать вашу встречу с лидерами шотландской оппозиции? Более того, это могло быть прямой попыткой покушения на вас лично. Вы уверены, что за вами было наблюдение?

— Пожалуй, — нахмурился Быстров. — А что, у резидентуры есть какие‑то основания полагать, что…

— Самолет загорелся на взлете[3]! — чеканя каждую фразу, ответил Головатов. — Его остановили в положении, препятствующем любым попыткам взлета или посадки других воздушных судов! В результате катастрофы погибли десятки людей. Вам просто не дали там сесть. Они хотели быть уверены, что вы там не сядете!

— Боже ты мой, — тихо сказал Акимов, но на него никто не посмотрел.

— Даже так? — Быстров вскинул брови. — Ладно, учтем и это. Значит, вы полагаете, что речь идет о попытке срыва наших переговоров с оппозицией? Значит, спецслужбы Ее Величества пронюхали. Неприятно! Ну, ладно, об этом мы подумаем завтра, а сейчас выкладывайте, что у вас там появилось по Ирану.

— Все очень плохо, Николай Иванович, — нахмурился Головатов. — Мы отстаем на шаг. Речь идет, оказывается, не просто о поставках оружия в Иран. США интересует не столько расширение ирано‑иракской войны. И не только поставки оружия афганским душманам. На сегодняшний день можно признаться, что мы проворонили хитрую и многоступенчатую операцию спецслужб США. У этой медали есть и оборотная сторона. На деньги, вырученные от продажи оружия на востоке, США производят поставки вооружения в Никарагуа.

— Та‑ак, — медленно протянул Быстров. — Значит, закулисный кукловод не просто дергает за веревочки, он еще и помогает контрас оружием. И вся наша поддержка сандинистов[Участники вооруженного конфликта в Никарагуа 1981–1988 годов: марксистское правительство СФНО (Сандинистский фронт национального освобождения) и вооруженные формирования контрас] уходит как вода в песок. Какими фактами вы располагаете?

— Два дня назад здесь, в Лондоне, встречались сотрудник Совета национальной безопасности США Майкл Ледин и генеральный директор МИД Израиля Давид Кимхи.

— Да, я знаю об этой встрече, — кивнул Быстров. — Контакты на таком уровне не спрячешь. Да они не особенно и прятались. У вас есть сведения об истинных целях этой встречи?

— Да, есть. Учитывая, что Кимхи в прошлом являлся заместителем директора МОССАДа[

МОССАД (ха‑Мосад ле‑модиин у‑ль‑тафкидим меюхадим — «Ведомство разведки и специальных задач») — политическая разведка Израиля.

], мы не выпускаем его из поля зрения. Разведчики бывшими не бывают. Подобраться вплотную нам не удалось, однако мы получили информацию о том, что в процессе этой встречи Кимхи получил от американца секретный код для информирования участников о ходе некой секретной международной сделки.

Быстров тихо застонал и потер виски пальцами. Видно было, что дипломат напряженно думал, что бессонная ночь и перипетии сегодняшнего дня сказывались на его самочувствии, но информация ложилась на известную схему в его мозгу, и теперь схема менялась, появлялись новые связи. Международная обстановка — система шаткая, быстро меняющаяся. Учесть и спрогнозировать движение частей этой системы сложно, потому что не всегда известно количество игроков. Марионетки порой выходят из повиновения одного кукловода и начинают послушно двигаться в угоду другому. Или другим.

— Значит, Израиль тоже включился в игру, — сказал Быстров, опустив руки. — Вы уверены, что игра не коммерческая, а политическая? Может, это только бизнес?

— Хотелось бы так думать, Николай Иванович, — развел руками Головатов. — Но судя по контактам, к этой сделке имеют прямое отношение известные израильские торговцы оружием Швиммер и Нимроди. А еще в их компании оказался некто бывший офицер морской пехоты США Оливер Нортон.

— Нортон, — Быстров покачал согласно головой. — Нортон там, где идут грязные игры. Я знаю его. Он все время появляется там, где можно заработать и не платить налоги. Значит, речь идет о поставках оружия Ирану в обход эмбарго, наложенного ООН. Механизм вам известен? Или только догадки?

— Есть предположения, Николай Иванович. — Головатов, подумал и стал наливать себе кофе. — Мы решили, что сделка подобного масштаба не может проходить полностью подпольно. Не тот уровень и не те объемы. Значит, у них должна быть хоть и «липовая», но серьезная «крыша». Нужно юридическое прикрытие этой операции. Нужны официальные счета, нужен официальный партнер. И когда мы покопали вокруг, то нашли это прикрытие. Если честно, мы были в состоянии шока. Они действительно успели развернуться по полной программе. И одному богу известно, какие выходы будет иметь эта их афера. Мы нашли эту фирму. Точнее, вычислили ее. Это «Энтерпрайз». Они успели открыть уже несколько офшорных банковских счетов и дочерних торговых контор по поставкам оружия.

— Кто выступил учредителями? Это вы смогли установить?

— Смогли, — отпивая горячий напиток и усаживаясь с чашкой в кресло, ответил разведчик. — Учредителей двое. Один — отставной американский генерал Ричард Секорд.

— Секорд всегда был связан с ЦРУ, — не сдержался и стукнул кулаком по столу Быстров. — Черт, только этого нам не хватало.

— Второй учредитель, — продолжил Головатов, чуть улыбнувшись столь эмоциональной реакции Быстрова, — иранский эмигрант Альберт Хаким. Естественно, он не просто эмигрант, он связан с определенными политическими и деловыми кругами не только Ирана, но и всего Ближнего Востока. Но не это самое скверное, Николай Иванович. На стадии подготовки мы могли бы попытаться поставить им палки в колеса. Но сейчас система уже работает. Она отлажена, и подобраться к ним будет чрезвычайно сложно. Весной этого года первая партия оружия, приобретенная через «Энтерпрайз», была передана иранцам.

— Ну, вот мы и получили с вами долгоиграющую горячую точку, Виктор Романович, — задумчиво потер подбородок Быстров. — Даже две. Если ваше предположение подтвердится и в Никарагуа потечет оружие, закупленное на деньги, вырученные от этой коммерции в Иране. И ведь не подкопаешься. Частный бизнес. Тут оружие дорого покупают на нефтяные доллары, туда в большом объеме оно поставляется, и ничей бюджет не задействован. Государственные структуры вроде бы и ни при чем. Так, давайте думать, что мы сможем предпринять в этой ситуации. Я должен буду завтра докладывать и предлагать наше совместное решение.

— Вопрос заключается в том, а чего мы, собственно, хотим добиться? На какой результат вы ориентируетесь? Вы же понимаете, Николай Иванович, что войну спецслужб устраивать нам не позволят. Противостояние и так на сегодняшний день слишком серьезное. Тут, как бы это лучше сформулировать, надо снять плащи и отложить кинжалы.

— Да‑да! Вы правы, Виктор Романович. — Быстров вскочил из кресла и принялся мерить большими шагами кабинет для совещаний. — Такую серьезную проблему схваткой двух‑трех государств не решить. Это будет затяжной конфликт, перетягивание каната. Отложить кинжалы и снять плащи, говорите? Именно так мы и будем действовать. Нашим оружием будет гласность. Американцы действуют вопреки всем решениям и инициативам ООН и в Иране, и в Никарагуа. Значит, мы должны доказать нарушения международного права конкретными лицами и их принадлежность к конкретным госструктурам.

— И вам будет нужна не оперативная информация, а документальное подтверждение, с которым ваше руководство смогло бы выйти на трибуну в Совбезе ООН. И прищучить кое‑кого. А кого, я вам даже могу подсказать. Не думаю, что очень уж сильно ошибусь, если назову несколько фамилий высокопоставленных чиновников администрации США. Элиот Абрамс, например.

— Абрамс? Помощник госсекретаря? Хорошо, это дискредитирует внешнюю политику «мирового жандарма».

— Джон Пойндекстер, — медленно проговорил Головатов, потягивая кофе из чашки.

— Адмирал Пойндекстер, советник президента по национальной безопасности. Отлично. Еще?

— Еще один советник президента США, Роберт Макфарлейн. Я бы назвал даже министра обороны Каспара Уайнбергера, но он в любом случае окажется замазанным, потому что окажутся замазанными его подчиненные. Неплохо было бы доказать участие ЦРУ в поддержке никарагуанских контрас.

— Хорошо, Виктор Романович. — Быстров остановился посреди комнаты, засунув руки глубоко в карманы брюк и задумчиво глядя на разведчика. — На том и порешим. Детали отработаем позже, это уже формальности. Внешняя разведка пусть добывает нам оперативную информацию о причастности тех или иных лиц к нарушению установленных международных юридических норм на Ближнем Востоке и в Никарагуа, а мы… Мы отправим в Центральную Америку толкового сотрудника. И поставим ему задачу собрать официальные доказательства причастности аппарата президента США и американских спецслужб к поддержке контрас и поставки туда оружия вопреки требованиям ООН. С этими доказательствами мы сможем выйти на Совет безопасности ООН, и кое‑кому придется свернуть свои делишки. Вот так‑то. Без стрельбы, без атак спецназа и ковровых бомбардировок.

— Трудно это будет, — покачал головой Головатов.

Станислав Сергеев, вытирая лицо полотенцем, вышел из вагонного туалета и посмотрел в окно. Через полчаса пограничный контроль в Пеньяс Бланкас, и дальше поезд двинется уже по территории Республики Никарагуа.

За окном тянулись зеленые холмы и озера. Проплыли мимо дома́ в мавританском стиле и мощенные камнем улочки небольшого приграничного городка. Тихая сельская жизнь, любопытные глаза, провожавшие пассажирский состав редкой для этой страны железной дороги, повозка, запряженная мулами, и тут же новый дорогой пикап. И вездесущие смуглые дети с велосипедами.

Сергеев въезжал в Никарагуа через Коста‑Рику. Это было удобно со всех точек зрения. Коста‑Рика является единственным во всей Америке нейтральным государством, которое еще в 1948 году полностью отказалось от использования армии. Единственной силовой структурой в стране остается полиция. Политика государства максимально лояльна к соседям и Советскому Союзу. Даже уровень преступности в Коста‑Рике относительно низкий, эта страна считается одной из самых безопасных в Латинской Америке.

До Манагуа ехать было уже недолго, но для пограничной проверки Станислав решил все же надеть костюм. Не пристало сотруднику дипломатической миссии щеголять перед пограничниками в шортах и майке. Духота. Влажная, напоенная запахами джунглей и ветрами с океана, но все же духота. Так бывает, когда в жарком климате испаряемость повышает влажность воздуха почти до «точки росы».

Состав остановился очень плавно, чуть качнулся, как будто проверяя крепость тормозов, и замер окончательно. Уже завязывая галстук и натягивая пиджак, Сергеев посмотрел в коридор. Пограничников еще не было в вагоне, но на перроне уже мелькали погоны. Распоряжался, активно жестикулируя, один из офицеров с короткими усами. Около него стоял мужчина в светлом летнем костюме и что‑то горячо говорил, чуть склоняясь к уху офицера.

Сергеев замер в дверях купе и стал всматриваться в европейское лицо незнакомца. Что‑то в нем было неуловимо знакомое. Станиславу очень не понравилось, как этот человек общался с пограничником и что спустя пару минут они оба ушли куда‑то в голову поезда. Эту спину, это движение лопаток дипломат уже где‑то видел. Нет, не в этом светлом костюме. Кажется, на той спине была рубашка. Цветная, навыпуск. Но вот это движение лопаток чуть сутулой спины он запомнил хорошо.

Станислав знал, что память его подвести не могла. Он тренировал ее с юности и теперь мог с чистой совестью называть фотографической.

Где он его видел? В Испании, откуда сегодня прилетел сам? Уже здесь, в Панаме? Или в поезде? Этот человек был пассажиром этого поезда. Сергеев совершенно точно видел эту спину, когда человек неторопливо проходил по коридору. Потом остановился у окна в конце вагона. И это было вчера, когда состав только тронулся.

Станислав машинально глянул на часы. Поезд простоит на пограничном пункте не больше часа. Отсюда до столицы ехать не больше двух часов, а на вокзале его встретят сотрудники миссии. Чем опасна слежка? А ведь это слежка! Неприятно, что вся секретность его приезда в Никарагуа летела теперь в тартарары. Скрыть приезд дипломатического работника в страну сложно тем, что миссия его всегда официальная. Но вот отсрочить внимание к своей персоне иностранных спецслужб и местной оппозиции все же хотелось.

Где‑то захлопали тамбурные двери, послышались быстрые реплики на испанском. Значит, пограничные наряды пошли по вагонам. Сергеев подумал, что солиднее для его статуса было бы вернуться в купе и сесть с самым независимым видом у окна. Но спина того незнакомца в белом не давала покоя.

Спину он опознал, а вот лицо… он видел его раньше. Где? Вспоминай, дипломат, уговаривал себя Станислав, это важно. В Испании? Нет. И не в Панаме. Сергеев видел артикуляцию губ этого человека, когда тот разговаривал с местным пограничником. Этот человек не принадлежит к испаноязычной нации. Это Станислав теперь понял окончательно. За несколько лет работы в Испании он хорошо научился определять по артикуляции, родной испанский язык для собеседника или нет. Даже если произношение того безупречно.

У этого типа на платформе была артикуляция человека, для которого родным является, скорее всего, английский язык. А вот это плохо. Если английский язык, то, скорее всего, он американец. А если учесть, что Сергеев прилетел в Центральную Америку как раз для выявления участия США вообще и ЦРУ в частности в поддержке никарагуанских контрас, то появление этого типа в белом может оказаться серьезной помехой, препятствием, угрозой для его миссии.

Мозг работал четко, привычно оперируя известными фактами, связывая их с возможными событиями. Память перебирала лица и фамилии людей. Кто этот человек? Дверь тамбура открылась, и в вагон вошли трое пограничников.

В первом же купе, коротко козырнув, офицер начал проверять документы. Его помощник с сержантскими нашивками держал открытой какую‑то папку. Возможно, со списками нежелательных для пересечения границы лиц, вещей или чего‑то еще, что находится на особом контроле в пограничной зоне. За себя Сергеев не беспокоился — его охранял дипломатический паспорт со всеми вытекающими для его обладателя правами.

Я его не видел ни разу лично, сделал очередной вывод Сергеев, я его видел на экране, в какой‑то справке, в каком‑то ролике. В связи с чем? Сделав одно незаметное движение, Сергеев оказался на несколько сантиметров ближе к выходу из купе, в поле его зрения попал весь коридор до самого тамбура.

И снова он увидел того самого человека в светлом летнем костюме. Только держался он теперь незаметно, все время перемещаясь так, чтобы оставаться за спинами пограничников.

Пограничный наряд оказался возле купе Станислава. Офицер пробежал цепким взглядом по лицу, фигуре пассажира, по купе и снова по лицу.

— Прошу предъявить документы, — с холодной вежливостью потребовал пограничник.

— У меня дипломатический паспорт, — ответил Станислав, небрежно вытягивая из внутреннего кармана пиджака паспорт и подавая его офицеру с вежливой улыбкой человека, понимающего свое положение.

Процедура была знакома Сергееву по сотням подобных проверок на пограничных переходах, в аэропортах, вокзалах. Но сейчас он был внутренне собран как никогда. Ему очень не нравилось, что за спиной третьего пограничника, который по правилам находился чуть в стороне от своих товарищей и должен был прикрывать их в случае нападения со стороны проверяемых, маячит тот самый незнакомец с платформы. Чего он здесь трется? Это не зря. Что‑то должно произойти. Провокация?

То, что произошло дальше, было грубым нарушением всех норм международного права, касающихся неприкосновенности дипломатических работников. Офицер не вернул Станиславу его паспорт, передав его своему помощнику‑сержанту. Сергеев не изменился в лице, лишь плотнее уперся ногами в пол и плечом в дверной проем купе.

Старший наряда в глаза пассажира уже не смотрел. Его взгляд скользил по стенам купе, по газете на столике, по небольшому чемодану, лежавшему здесь же на диване.

Теоретически Станислав был готов к следующему шагу пограничника. Подобные моменты они проходили еще во время учебы в Институте международных отношений. Да и коллеги рассказывали во время прохождения практики.

— Прошу предъявить для осмотра ваши личные вещи, — потребовал офицер, сделав ударение на слове «личные».

Пограничник попытался сделать шаг вперед, оттеснить русского дипломата и войти в купе. Этого допускать было нельзя. Разумеется, в вещах Сергеева не было ничего такого, что можно было объявить контрабандой, не было вещей, запрещенных к перевозке через границу данной страны. Естественно, что перед поездкой дипломаты учли все особенности пересечения границы и между Панамой и Коста‑Рикой, и Коста‑Рикой и Никарагуа. Расчет здесь был явно на то, что молодой русский дипломат «даст слабину», пропустит пограничников в свое купе, позволит осматривать свои вещи. Зачем им это?

Привычка анализировать даже самое незначительное событие и увязывать его с общим положением дел заставила Станислава взглянуть на создавшуюся ситуацию с точки зрения ее развития. Американец в поезде от самой Панамы. Американец знаком по линии МИДа. Американец возле старшего офицера пропускного пункта железнодорожной станции. Американец за спинами пограничного наряда возле его купе.

— Вы не имеете права осматривать мои вещи, — веско и с напором констатировал Сергеев. — Это нарушение международных договоренностей, под которыми подписывалась и ваша страна.

— Особые обстоятельства заставляют меня немного нарушить правила, — нахмурился офицер и протянул руку, чтобы взять дипломата за плечо.

— Стоп! — Станислав весело рассмеялся и развел руками. — Вы хотите применить силу? По отношению к иностранному дипломату? А вы уверены, что в этом вагоне не едут мои коллеги, что они не фотографируют эту сцену?

— За моей спиной стоит целая толпа фотографов? — попытался улыбнуться пограничник, но улыбка у него вышла не совсем уверенная.

— Вы не знаете о существовании микрофотоаппаратов? А также устройств, записывающих звук? Вы думаете, что найдете себе работу в стране с населением в четыре миллиона человек? Когда вас уволят. Офицер, президент Альфаро будет рад вашей помощи!

— Какой еще помощи? — процедил сквозь зубы пограничник, уже не зная, как себя вести с этим словоохотливым и очень уверенным в себе русским. А за спиной стоял настырный американец. И русский говорил такие вещи, о которых стоило подумать.

— Вы ему этой выходкой здорово помешаете в сложной и кропотливой работе на международной арене. Вы знаете, что ваша страна активно участвует в деятельности ООН и Организации американских государств? А за скандал с иностранным дипломатом, которого вы хотели обыскать и у которого вы отобрали паспорт, вашу страну могут лишить права голоса в этих организациях. Вашу страну могут лишить права голоса в Межамериканском суде по правам человека и Институте Мира и во многих других международных организациях, связанных с правами человека и демократией. Президент вам в ноги поклонится и повысит вас в звании, потому что вы один окажете ему такую скверную услугу.

— А если у меня есть серьезные основания…

— То по положению о пограничной службе вы обязаны уведомить об этом свое руководство и пригласить советского консула. И только потом, с согласия обеих официальных сторон, вы осмотрите мои вещи, обыщете меня и сделаете все, о чем договоритесь. Но не раньше! Мой паспорт, офицер!

Сергеев протянул руку, глядя в глаза пограничнику со снисходительной улыбкой. Сейчас решалось все. Произойдет ли подготовленная провокация против советского дипломата, или этот человек откажется участвовать в международном скандале. Ведь его убедили, что скандала не будет. Наверняка его в этом убедили.

— Верните паспорт, офицер, — покачал головой Станислав. — Поверьте, что те деньги, которые вам пообещал тот господин в костюме, не спасут вашу семью от нищеты. И не спасут вашего начальника от военного трибунала. А я забуду ваше лицо!

С этими последними словами Сергеев весело подмигнул пограничнику, продолжая держать руку в ожидании своего дипломатического паспорта. Пограничник, не глядя, выдернул паспорт Сергеева из руки своего помощника, сунул его дипломату и, резко козырнув, прошел к следующему купе.

Американец к этому моменту исчез, и Сергеев не смог разглядеть его в окно на перроне. Ну вот! А ведь они хотели что‑то найти у меня. Просто обыск привел бы к дипломатическому скандалу. Любое необоснованное насилие под выдуманным предлогом никого из местных деятелей не спасло бы от санкций сверху. Тогда что могло означать все произошедшее здесь? Они знали, что найдут у меня нечто!

А я хорошо просчитал этого пограничника. Он спасовал, когда я надавил на здравый смысл. Его просто уговорили. И уговорили на скорую руку. Наверное, тот американец очень торопился, у него не было времени все хорошо подготовить. Значит, о моем приезде узнали случайно и только недавно. Кто же он такой? Заметная сутулость, активное движение локтями при ходьбе, чуть выворачивает ступни. У него просто слишком большой размер ноги для его роста. Стоп, стоп, стоп. Что‑то тогда прозвучало, когда мы смотрели эти ролики? Нет выправки! У него не военная выправка, выправка не майорская…

Сергеев не столько услышал, сколько почувствовал, что рядом с ним остановился человек. Женщина. Ни запаха духов, ни косметики, но уж слишком сильный запах солнца и моря. Так пахнут женские волосы, когда они длинные и густые, успел подумать Станислав и повернул голову.

Он узнал ее сразу. Как будто и не было этих десяти лет. Только под глазами еле заметные морщинки и складки возле упрямо сжатых губ. А волосы… волосы все те же. Непослушные, густые. И отбрасывает она их назад все тем же движением головы.

— Наташка, — тихо произнес Станислав и чуть улыбнулся.

— Стас, зайдем к тебе, — тихо заговорила женщина. — Это очень важно.

— Заходи, — Сергеев посторонился и пропустил ее в купе.

Наташа вошла, бегло осмотрелась и села на диван. Сергеев опустился напротив. Смотреть на девушку, в которую он был влюблен десять лет назад и которую вновь неожиданно увидел, было приятно. Теплое щемящее чувство волновало грудь, но тревога от того, что Наташа Цветкова сейчас с ним в одном вагоне поезда, следующего в столицу Никарагуа, не отпускала.

— Ты на дипломатической работе? — спросил он, продолжая мягко улыбаться.

— Стас… да! — Наташа дернула головой, как она обычно поправляла волосы, и громко зашептала: — Тот мужчина в светлом летнем костюме, видел его? Он стоял за спинами пограничников. А до этого он что‑то втолковывал их начальнику на перроне.

— Я знаю, Наташа, я видел, — кивнул Сергеев.

— Стас, я просто не могла тебя предупредить. Я не придала этому значения, а когда увидела его на перроне, а потом возле твоего купе, то поняла.

— Да что произошло? Расскажи.

— Пару часов назад он заходил в твое купе, — Наташа обвела рукой помещение, потом ухватилась рукой за диван, когда вагон мягко дернулся от толчка локомотива. — Я думала, что он с тобой, или знакомый, или… ну, из наших, что ли. А теперь поняла, что не зря. В его руке сначала был небольшой сверток, а когда он вышел, то свертка не было. Стас, кто этот человек?

— Наташенька, ты правда работаешь в нашем ведомстве? — попытался улыбнуться Сергеев, но девушка резко оборвала его:

— Да в нашем, в нашем! Что ты как ребенок, Стас. Я тебе о серьезном деле говорю. Я еду поступать в распоряжение советника по культуре Олега Ивановича Родионова. Тебя я увидела в поезде случайно, но решила не подходить. Для конспирации не хотела светиться рядом с тобой, потому что у меня нет дипломатического паспорта. И я не знала, с какой миссией едешь ты. Ну, ты меня понимаешь…

Сергеев кивнул. То, что Наташа знала Родионова, было доказательством, что она «в теме». Родионов был сотрудником Первого управления КГБ, только Наташа об этом, видимо, не знала, иначе не стала бы называть его фамилию вслух, да еще в поезде. И ехала она, видимо, действительно по делам культурного обмена между странами. Он вздохнул, на всякий случай похлопал себя по карманам пиджака, хотя был уверен, что в них нет ничего постороннего. Потом открыл свой кейс. Сверток лежал под свернутой белой рубашкой и папкой с бумагами. Обычный полиэтиленовый пакет, в котором виднелась пачка американских долларов, завернутая в обычную почтовую бумагу, исписанную мелким неровным почерком. Текст был написан по‑английски.

— Вот он! — обрадовалась Наташа и потянула руку к пакету.

— Тихо, тихо, — остановил ее Станислав. — Не вздумай даже прикасаться. Наших пальцев там быть не должно. Мы с тобой его не видели и не слышали. Посмотрим в посольстве со специалистами.

— А если по дороге снова кто‑то попытается устроить провокацию и досмотреть тебя?

— Я думаю, что мы не дадим им такой возможности. Да и не станут они снова пытаться. И так чуть не вляпались в скандал. Меня будет встречать посольская машина.

— О‑о, ты величина! — наконец улыбнулась Цветкова.

— Да какая там величина, — Стас махнул рукой. — Просто обычный специальный представитель МИДа с узким кругом полномочий. А встречать меня положено потому, что у меня дипломатический паспорт. Таков порядок. А ты по каким делам сюда? Если не секрет, конечно?

Наташа посмотрела на Сергеева и улыбнулась той улыбкой, которую он так любил в студенческие годы, когда они гуляли по Александровскому саду. Как будто и не было этих десяти лет.

— А я замужем, Стас, — как‑то уж очень виновато сказал Наташа.

Глава 2

Олег Иванович Родионов представился советником по культуре. Он встретил Сергеева, как только тот вышел из машины и вошел в холл посольства. Станислав поглядывал на этого полнеющего и лысеющего мужчину с ласковыми глазами и вкрадчивым голосом и проникался к нему уважением все больше и больше. Родионова ему назвали еще в Москве как сотрудника КГБ, который работал в Никарагуа под прикрытием дипломатического статуса уже восемь лет. Весь кризис он тащил на своих плечах почти с самого начала, работал с агентурой, добывал оперативную информацию, которая была так нужна нашим дипломатам, чтобы ориентироваться в этом послереволюционном хаосе, неизбежном для любой страны, когда там происходит переворот, после которого разгорается гражданская война. Фактически, если опускать дипломатические нюансы и теоретические политологические выкладки, в Никарагуа шла самая настоящая гражданская война, только без линии фронта, тяжелой артиллерии и бомбежек.

Они сидели в кабинете Родионова. Разведчик рассматривал состряпанное на скорую руку провокационное письмо, подброшенное Сергееву в поезде перед пересечением границы. Олег Иванович работал в белых хирургических перчатках с помощью пинцетов. Он что‑то рассматривал на страницах текста и на деньгах через большую ювелирную лупу, закрепленную на его круглом черепе, тихонько насвистывая «Из‑за острова на стрежень». Мирно гудел вентилятор, махал лопастями под потолком, гонял теплый воздух по комнате. Прохладнее от него не становилось. Сергеев не выдержал и снял пиджак.

— Да‑да, вы располагайтесь, — рассеянно пробормотал Родионов. — Я сейчас заканчиваю. В принципе, мне все ясно.

— Я не вижу особого смысла в этой провокации, Олег Иванович, — заметил Сергеев, обрадовавшись, что разведчик, наконец, закончил рассматривать «подарок».

— Ну, почему же. — Родионов снял лупу и аккуратно положил ее на стол. Он все делал не спеша и аккуратно. — Видите ли, при определенных обстоятельствах смысл в такого рода провокации есть, и довольно большой.

— Просветите, — усмехнулся Сергеев.

— Например, вы поддаетесь на провокацию и даете возможность пограничникам увидеть в ваших вещах пакет с незадекларированными деньгами. Даже на первый взгляд заметно, что купюры фальшивые. Их изымают, составляют протокол со свидетелями, хотя вы все время будете требовать представителя посольства и не станете ничего подписывать. А потом вами занялась бы контрразведка, потому что вы везли вместе с деньгами письмо для одного из лидеров контрас. Точнее, послание его командирам не щадить никого, истреблять, жечь и убивать. Ну, это я красочно вам пересказал смысл письма. На самом деле там все изложено в приличных выражениях, но по‑испански.

— Они не имели права меня задерживать.

— Ну! — тихо засмеялся Родионов. — Это граница, это вам не столичный департамент. Они запросто могли устроить вам и попытку к бегству.

— Даже так? — удивленно посмотрел на Родионова Станислав. — У вас тут доходит и до такого беззакония?

— У вас? — с улыбкой переспросил Родионов. — Нет, уважаемый Станислав Васильевич, привыкайте теперь говорить «у нас». Я знаю, что вы в горячих точках уже работали, имеете некоторый опыт, проявили себя хорошим, выдержанным и умным специалистом. Так вот скажу. Здесь вам все это предстоит применять и проявлять в несколько раз сильнее, чаще и эффективнее. Это не испанские баски, это метисы, индейцы, и южная кровь здесь даже у тех, кто имеет вполне европеоидную внешность. И потом, гражданская война — это всегда много крови и грязи. Потому что идет борьба за массы. А массы или покупают, или запугивают. Денег на подкуп миллионов крестьян у контрас нет, значит, остается запугивание. А правительство реформами не успевает заслужить полную симпатию народа. Очень много людей живет на границе, так сказать, сфер влияния и имеет убеждения такие же пограничные. А скорее — ни нашим, ни вашим.

На столе зазвонил телефон. Родионов снял трубку, стал слушать. Коротко ответив, что Сергеев у него и что они сейчас придут, он положил трубку на рычаг.

— Ну вот, нас зовет шеф. Постарайтесь произвести впечатление.

— Меня прислали из центрального аппарата, — начал было говорить Сергеев, но разведчик его перебил:

— Поймите, Станислав Васильевич, Шляпников здесь царь, бог и отец. От него зависит очень многое, потому что он большой специалист по этому региону, он — дипломат от бога. И если он сообщит в Москву, что вы здесь кого‑то чем‑то дискредитируете, или выразит какие‑либо претензии, то, уверяю, вас отзовут немедленно.

Сергеев смутился, но не подал вида. В последнее время ему часто стали поручать самостоятельную работу, он уже пару лет как перестал быть постоянным «помощником». Невелик статус «специального представителя МИДа», но все же это возможность работать самостоятельно, творчески. И как‑то за эти два года Станислав свыкся с тем доверием, которое ему оказывало руководство, и похвалы принимал как должное. И все чаще он ловил себя на мысли, что начинает привыкать к собственной значимости, забывать, что есть в дипломатическом ведомстве люди повыше и повесомее его. Оказывается, вот так запросто его могут отстранить от дела. И не московское руководство, а полномочный посол в той стране, в которую его направили работать. Посол, которому он формально и не подчинялся даже.

Взрослею, что ли, с грустью подумал Сергеев, идя по коридору посольства в сторону кабинета Шляпникова. Наверное, взрослею, потому что стал понимать это. Раньше я просто считал себя хорошим студентом, потом хорошим стажером, потом… и так далее. А жизнь вносит коррективы и расставляет все не только по принципу конечного результата, но и по принципу текущей деятельности. Слишком значим результат в нашей профессии, понимал Станислав, чтобы позволить сделать ошибку молодому, пусть и перспективному сотруднику. Сделать ошибку еще только в процессе работы, увидеть ее сразу.

Герман Евлампиевич Шляпников поднялся, тяжело и как‑то по‑профессорски опершись о крышку стола, внимательные глаза пробежали по лицу молодого сотрудника, широкая ладонь крепко сжала руку Сергеева.

— Рад вашему приезду, — твердым значительным голосом, который как‑то не гармонировал с его усталым лицом, сказал посол. — Читал ваши отчеты, Станислав Васильевич, читал. И по Испании читал, и по Карибскому бассейну читал. Толково. Умеете суть увидеть. Прошу садиться.

Повинуясь властному движению руки Шляпникова, Станислав сел в кресло. Он сразу почувствовал себя юнцом рядом с заслуженным дипломатом, профессором, человеком, проработавшим в Латинской Америке не один год. И сразу захотелось начать работать, проявить себя. Мальчишество, остановил себя Сергеев, сущее мальчишество.

— Я посмотрел эту «куклу», — присаживаясь рядом со столом Шляпникова, сказал Родионов и показал послу листки бумаги с неровным почерком и пачку фальшивых денег.

— Это подбросили Сергееву? — спросил Шляпников.

Станислав не успел удивиться, вспомнив, что приехал вместе с Наташей Цветковой и что она могла рассказать шефу о приключении на границе. Сейчас, на взгляд Сергеева, было важнее понять, кто стоял за этой провокацией и какого результата хотели добиться неизвестные. Он нахмурился и коротко изложил свой взгляд на положение вещей. Шляпников, чуть кивая, выслушал молодого человека, потом выразительно посмотрел на Родионова.

— Опишите, Станислав Васильевич, того типа, которого вы подозреваете, — попросил разведчик.

Сергеев старательно, в деталях описал внешность человека в светлом костюме, его характерные черты. Заодно он добавил, что вспомнил его по кадрам оперативной съемки, которую им демонстрировали в Москве. Где он этого человека и видел. Шляпников слушал, покусывая дужку очков, смотрел на Родионова. Советник по культуре сидел хмурый и лихорадочно что‑то прокручивал в голове, слушая Сергеева. Наконец, он перебил его:

— Георг Коулман.

— Майор, — оживился Сергеев. — Мне почему‑то запомнилось, что он майор. Нам перед отъездом показывали кадры и просили запомнить лица. Он там был.

— Совершенно верно, — кивнул Родионов. — Бывший майор морской пехоты. Сейчас работает на ЦРУ и на американское правительство. В кадрах нигде не состоит. Вольный стрелок, так сказать. Выполняет грязные поручения в горячих точках. Здесь он чуть больше полугода. Нам удалось подобраться к нему близко, но не настолько, чтобы знать о всех его делах. Он очень осторожен и осмотрителен.

— Это вы называете осторожностью и осмотрительностью? — Сергеев показал рукой на наскоро сделанные американцем документы и пачку фальшивых долларов.

— Не спешите с выводами, Станислав Васильевич, — мягко посоветовал Родионов и опять стал выглядеть как добрый заботливый дядька. — Во‑первых, Коулман мог получить приказ относительно вас в последнюю минуту. Например, приказ никоим образом не допустить, чтобы вы пересекли границу Никарагуа. Все, что он мог смастерить из подручных средств, он сделал. И это бы сработало, если бы не ваше упрямство и ваша твердость. Пограничники вовремя поняли, откуда будет больше неприятностей, и решили не связываться с дипломатическим работником из Советского Союза. Если все так, как я предположил, то он просто мастерски вывернулся, вы ему оказались на этот раз не по зубам. Опасайтесь его.

— Хорошо. Но теперь, когда я здесь, он, возможно, оставит попытки меня нейтрализовать. Да и какой смысл? Какова его цель? Ведь американцы не знают, с какой миссией я сюда приехал.

— Не знали, но могли догадываться, просто могли ждать подобного человека, который будет работать по связи с иранским делом. Может быть, Коулману просто приказали дискредитировать любого советского дипломата. Ему подвернулись вы. Так, я подниму досье на американца, там есть у нас его отпечатки пальцев. Попробую сверить, если удастся снять что‑то с этих бумаг. Короче, я у себя, если что.

Родионов поднялся, кивнул Шляпникову и вышел. Посол откинулся на спинку кресла и жестом пригласил Сергеева пересесть поближе к столу.

— Я хочу вас немного проинструктировать, Станислав Васильевич, — сказал Шляпников. — Вас ввели в курс дела еще в Испании, где вы работали в последнее время и откуда вас направили сюда. Но понимают ли там всю сложность обстановки? Вам ее надо не просто знать, вам ее надо чувствовать. Иначе вы или дров наломаете, или просто не выполните задание. Формально вы возглавите «кризисную группу». Вы знаете, что это такое. Ребята работают там, где существуют угрозы, опасность для советских граждан. В районах с нестабильной политической обстановкой, в районах стихийных бедствий. Их задача — отслеживать ситуацию и делать все, чтобы советские граждане не пострадали, чтобы вовремя вывезти их из опасной зоны, грамотно оценить степень опасности. Я вас познакомлю с ними. Игорь Андреевич Сиротин из латиноамериканского отдела МИДа, а Александр Владимирович Борецкий — чисто «кризисник». Но работа с ними — ваше прикрытие, фактически вы будете работать сами, привлекая их как помощников в крайних случаях и только с моего личного разрешения, как прикрытие вашей миссии.

— Не думаю, что мне удастся долго скрывать свои истинные намерения, — пожал плечами Сергеев.

— И я не думаю. Но ваше главное оружие — официальный статус дипломатического работника в горячей точке. Вы официальное лицо, и это для вас большой плюс, в отличие от работы нелегалов. Нелегалы поставляют для руководства страны оперативную информацию, наша же задача и ваша именно сейчас и здесь — документальное подтверждение оперативных данных разведки.

— Трудно здесь? — спросил Сергеев.

— Контрас начали боевые действия еще в ноябре 1980 года. Я чувствовал тогда, что ситуация меняется, но предпринять мы ничего не могли. Мы убеждали сандинистское правительство, мы работали со всеми официальными и неофициальными лицами, кто имел хоть какое‑то влияние здесь, в стране, и в регионе в целом. Мы могли помогать законному демократическому правительству и пытаться создать основу для переговорного процесса. А в восемьдесят первом контрас начали проводить систематические рейды на подконтрольные правительству территории. Мы пытались погасить этот зачаток гражданской войны. Ведь это были лишь первые столкновения. Диверсии, террористические акты. Они пытались разрушить хозяйственные и стратегические объекты, атаковали подразделения народной милиции и сандинистской армии.

— Нам рассказывали, что контрас обучали аргентинцы. Есть якобы такой «аргентинский метод» борьбы с коммунизмом.

— Все правильно, — кивнул Шляпников. — Мы сообщали об этом. Повстанцам удалось привлечь на свою сторону часть крестьян, индейцев. Они создали по всей территории несколько своих баз. Им частично помогает местное население. Неизбежное расслоение. По этому поводу мы уже готовили ноту от нашего правительства правительству Аргентины. Речь шла о военных базах Лепатерик и Килали, где боевиков готовили опытные аргентинские коммандос из 601‑го разведывательного батальона. А «аргентинский метод» — это и есть метод террора, метод запугивания населения, метод, густо замешенный на крови.

Из всего, что Станислав Сергеев знал о Никарагуа раньше и что узнал уже здесь, в стране, из уст посла и Олега Ивановича Родионова, у него в голове сложилась вполне определенная картина. Страну раздирают на части внешние силы, хотя внутренние демократические круги пытаются нивелировать эти воздействия и стабилизировать ситуацию. Надолго ли? Вполне очевидно, что уверенности в окончательной победе демократии в стране у большинства населения нет. Да что населения! У государственных функционеров такой уверенности может не быть. И обоснованно.

Спецслужбы США слишком активно взялись помогать контрас, опасаясь, что сандинистское правительство свернет на социалистический путь развития. Помощь Советского Союза налицо, он помогает Никарагуа открыто, но как раз это и пугает многих сторонников демократии в стране. А если американцы помогают контрас из‑за содействия Советского Союза действующему правительству? И потом, СССР помогает экономически, предоставляет гуманитарную помощь, а вот чем помогают контрас США, не знает никто. Только догадываются. А то, что не понятно и не лежит на поверхности, всегда пугает. Это в природе человека.

Сергеев был почти уверен, что в недрах муниципальной власти, да и в государственных структурах Никарагуа многие не захотят пойти на прямой контакт с советским представителем. Идут на такой контакт лишь те, кому это предписывается служебным положением и должностными инструкциями. А кто‑то просто будет опасаться за свою жизнь, ведь контрас могут не простить любому из чиновников контактов с представителем советского МИДа. Нападения на учреждения власти не так уж и редки. Простой принцип запугивания всегда лежал в основе повстанчества. Азы, так скажем, любого антигосударственного движения. А тут еще и «аргентинский метод»!

Попытка войти в контакт с представителями Департамента местных самоуправлений не увенчалась успехом. Станислав пытался организовать встречу с одним из заместителей директора департамента, полагая, что сам директор — лицо слишком заметное. А советскому дипломатическому работнику с таким заданием, как у Сергеева, лучше все же оставаться до времени в тени. Но ни один из трех официальных заместителей на контакт не пошел, найдя вполне логичный повод уклониться от встречи.

Не хотел Сергеев прибегать и к помощи Родионова. Он понимал, что стоило ему хоть раз, хоть мельком «засветиться» по каналам советской внешней разведки, и вся его миссия будет мгновенно раскрыта. Он не сможет вообще ни с кем в Никарагуа наладить диалог, а тем более получить документальное подтверждение тем или иным событиям. Только дипломатический статус и только личные контакты, полученные в ходе работы. Официальной, а не нелегальной оперативной.

Помня рекомендации Родионова и ценя его опыт разведчика, Сергеев стал искать нужного человека в среде простых исполнителей, которые сами не принимают решения, но через которых проходит широкий поток информации. Перебирая фамилии более или менее важных должностных лиц департамента, он вспомнил об информации, полученной им при подготовке к командировке.

С начала семидесятых годов по договору между СССР и Никарагуа в Москву отправлялись учиться группы молодежи. В основном это были студенты‑медики, летчики гражданской авиации и инженеры. Да, инженеры‑энергетики, строители. Там же была группа студентов, отправлявшихся в автодорожный институт.

Запросив визовый отдел, Сергеев получил нужную справку. Действительно, в июле 1973 года в Москву отправлялась группа студентов инженерного вуза для обучения в Московском автодорожном институте. Список группы прилагался. Пробежав глазами по колонке из двенадцати фамилий, Станислав остановился на Хесусе Уголино. Вот он, память не подвела. Хесус Августо Уголино, 1952 года рождения, Манагуа. А сейчас Уголино занимал пост начальника автотранспортного управления Департамента муниципальных самоуправлений.

Сергеев посмотрел на часы и позвонил Родионову.

— Олег Иванович, можно к вам сейчас зайти? Мне ваша помощь нужна в одном щекотливом деле.

— Ну… — помедлил советник по культуре. — Не знаю, смогу ли я вам чем‑то помочь, но зайти вы можете. Буду рад.

Сергеев насторожился, схватил справку и почти побежал к Родионову в его кабинет на втором этаже. Олег Иванович встретил молодого дипломата стоя у окна и помешивая ложечкой чай в чашке.

— И в чем у вас там загвоздка? — спросил он с мягкой улыбкой, грея Сергеева взглядом доброго дядюшки.

— Видите ли, мне для налаживания продуктивного контакта с одним из чиновников нужно узнать кое‑что о его связях в Советском Союзе, где он учился с 1973 по 1977 год.

— Хороший подход к работе, — Родионов кивнул головой, не спеша вернулся к своему столу, заваленному проспектами, бланками и цветными фотографиями с последнего фестиваля. — Вы сделали запрос по официальным каналам?

— Нет, — мотнул головой Сергеев, поняв, что ступил неосторожно ногой в трясину каких‑то межведомственных отношений, забюрократизированных до крайности.

— Ну, как же, Станислав Васильевич. Это ведь просто делается. Оставляете у секретаря посольства свой запрос на имя Шляпникова. Поскольку вы напрямую посольству не подчинены, а лишь относитесь к категории…

— Я понял, — нахмурился Сергеев. — Собственно, это понятно, что мы с вами из разных ведомств, я просто полагал, что для ускорения процесса…

Замолчав, Станислав остался сидеть, решая для себя: пора ему вставать и уходить или он все же получит от разведчика дельный совет вместо прописных истин, которые Сергеев и так знал прекрасно. Жаль, если не получится наладить хорошие, добрые, доверительные отношения здесь, в посольстве, со своими коллегами. Чего уж тогда мечтать о доверительных отношениях с местными чиновниками.

— Знаешь, Стас, — вдруг заговорил Родионов совсем другим голосом. — Не делай поспешных, а самое главное, неправильных выводов.

— Вы о чем?

— О том, что мое гражданство и твое гражданство уже повод для того, чтобы пить вместе водку. Что мой кабинет в этом здании и твоя миссия в Никарагуа — это уже повод просиживать вместе ночами под абажуром настольной лампы и с энтузиазмом шептаться о тайных делах и разведывательной информации из первых рук.

— Простите, Олег Иванович, — Сергеев встал и холодно посмотрел на Родионова. — И в мыслях не было фамильярничать или иным способом набиваться…

— Отставить! — вдруг командирским голосом рыкнул советник и кивнул на стул, с которого Сергеев только что встал.

Пауза повисла в кабинете невеселая, как показалось Станиславу. Нет ничего хуже, чем ошибаться в людях, на которых рассчитываешь, к которым пытаешься относиться так, как хотел, чтобы относились к тебе. Ошибаться в людях, с которыми ты готов делать одно большое и важное дело, а в результате получается, что ты потерял много времени, нервов, а работа не сдвинулась с места ни на сантиметр.

— Надулся как мальчишка, — усмехнулся Родионов и снова заговорил своим добродушным тоном: — Я же предупредил, чтобы ты не делал поспешных и неправильных выводов. А ты мгновенно их сделал. Хорошо, что я о тебе много знаю, Станислав. Это твое третье самостоятельное задание. Два ты выполнил с блеском, и поэтому тебе можно доверять. Но ты не усвоил одной простой истины: тебе никто не обязан помогать, тебя никто не будет хвалить так, как тебя хвалили преподаватели в институте и кураторы на стажировке. В каждом ведомстве свои правила, и каждое ведомство играет по ним самостоятельно. Все остальное — компромиссы, хотя кажется, что КГБ и МИД делают одно дело. Не принято делиться информацией и помогать без разрешения на то высокого начальства, которое видит ситуацию со стороны. Если мы начнем на нашем уровне все делать вместе, без разрешения сверху, мы перестанем быть разведкой, а вы — внешнеполитическим ведомством. И станем большим колхозом. Никому не нужным и бесполезным.

— Обнадежили вы меня, — усмехнулся Сергеев, хотя прекрасно понял, что имел в виду Родионов.

— На самом деле я тебя предупредил, проинформировал и подстраховал от ошибок в дальнейшем.

— Спасибо, Олег Иванович, за урок, — поднимаясь со стула, сказал Станислав. — Я действительно все понял. Признаю, с моей стороны обращение к вам было мальчишеством.

— Совершенно верно, — улыбнулся Родионов, — мальчишеством. Но все не так плохо. На этот раз мне приказано тебе помогать. Задание твое самостоятельное, но все мы как бы на подхвате, потому что работаем по одному и тому же делу. Просто… в другой раз такого не будет наверняка, а ты будешь рассчитывать. К хорошему ведь быстро привыкаешь, правда?

— Ладно, ваш урок я усвоил. Спасибо!

— Чем богаты, — кивнул разведчик и стал серьезным. — Значит, так, Станислав Васильевич. Ты ищешь контакты среди чиновников с тем, чтобы найти выход на тех, кто может обеспечить тебе документальное подтверждение помощи американских спецслужб никарагуанским контрас. На неофициальном уровне поговорить на эту тему могут откровенно многие, ты сам понимаешь, а вот что касается официальной помощи Советскому Союзу, то тут все сложнее. Кого ты наметил для вербовки?

— Начальника управления автотранспортного обеспечения Департамента муниципальных самоуправлений Хесуса Августо Уголино.

— Так, неплохо. А почему его?

— Он учился у нас в Союзе не так давно, допускаю, что у него в Москве остались вполне реальные симпатии. А если симпатии на личном уровне, то это может иметь продолжение и в виде симпатий к нашей стране.

— Молодец, хорошо вас там в МГИМО готовят, — улыбнулся Родионов.

— Сколько это займет времени?

— Сутки, думаю, не больше.

— Так быстро? — удивился Сергеев. — Хотя, я так понимаю, что спрашивать вас о ваших секретах и возможностях не рекомендуется. Можно опять нарваться на выволочку.

— Какие секреты? Ты и сам все знаешь про фототелеграф и ЗАС‑аппаратуру[ЗАС — засекречивающая аппаратура связи.]. А еще ты забываешь, что информация о таких людях, как твой Уголино, есть и у нас. Ладно, Стас, сутки!

Сергеев вышел из кабинета советника по культуре и направился в свою комнату, служившую ему и рабочим кабинетом. Вообще‑то, еще на семинарах в институте и во время стажировок кураторы говорили будущим дипломатам о разделении функций разведки и дипломатической службы. Хотя существует еще понятие дипломатической разведки. Чем сейчас, собственно, Сергеев и занимался. А разведчики с дипломатическими паспортами существовали всегда и во всем мире. Когда лидер твоей страны приезжает в другую страну для проведения переговоров, даже когда еще только готовится такая встреча, активно используются все способы получения достоверной информации, подлежащей аналитической обработке. Используется и оперативная информация, и документально подтвержденная.

Вот только смешивать их нельзя. И нельзя ни в коем случае давать повод заподозрить дипломатических работников в шпионаже. Поэтому сегодня Родионов и разыграл этот спектакль перед молодым дипломатом. Так быстрее запомнится. Дипломатия есть дипломатия, разведка есть разведка, и они должны пересекаться как можно реже, хотя работают на одну цель. Цель одна, а методики работы разные. В любой контрразведке работают не дураки, и они вполне могут отличить дипломата от разведчика по его поступкам, по его деятельности. И Сергеев будет все время на виду и будет заниматься тем, что разрешено, будет заниматься официально. И если он придет к кому‑то из граждан Никарагуа с информацией по линии разведки и будет его вербовать, то в нем сразу заподозрят разведчика и выдворят из страны в 24 часа. А это значит, что миссия его будет провалена и другому человеку на этом месте работать будет на порядок сложнее.

— Разрешите? — в дверях комнаты Сергеева появился высокий смуглый молодой человек лет тридцати пяти. — Моя фамилия Борецкий. Шляпников сказал, что вы хотели поговорить с нами.

— Да‑да, заходите. — Сергеев отложил в сторону сводки, которые получил от Родионова, и прикрыл их газетой.

Борецкий сделал шаг, кивнув кому‑то за своей спиной. Следом за ним в комнату вошел невысокий плотный русоволосый мужчина с круглым, типично славянским лицом и коровьими глазами без ресниц. Видимо, это был второй работник МИДа, о котором Сергееву говорил посол и с которым ему предлагали тесно взаимодействовать еще в Испании, когда готовили к этой командировке.

— Проходите, ребята, — Сергеев показал рукой в сторону окна, где стоял небольшой диванчик и кресло и где сквознячком очень уютно шевелило оконную гардину. — Вы, очевидно, Сиротин? — пожимая руку второму визитеру, спросил Станислав.

— Да, Сиротин Игорь Андреевич, — охотно заулыбался русоволосый. — Работаю здесь второй месяц по линии кризисного отдела. Можно просто Игорь. А вот Борецкий уже второй год.

— Да, я в курсе, — кивнул Сергеев. — Александр Владимирович из латиноамериканского отдела. Ребята, давайте на «ты» и по именам. Ей‑богу, так будет проще работать.

— Давайте, — еще шире заулыбался Сиротин. — Хоть с кем‑то по‑дружески пообщаться, а то в этих стенах что со своими, что с местными — все расшаркиваться приходится. Главное, нефть горит, людей спасать надо, наших инженеров трое суток найти не можем, а ты ножкой шаркай и вежливо улыбайся. Так и хочется матюгнуться! А нельзя.

— Много работы по линии вашего отдела?

— Когда как. Собственно, от нас с Сашкой зависит многое. Как будем мониторить ситуацию. Наша, точнее, моя задача — выявлять и оперативно вмешиваться, когда возникает непосредственная опасность для наших граждан в этой стране. Эвакуация, помощь, предоставление документации, обмен документацией, разрешение бюрократических вопросов. В принципе, если туристов в стране нет, то не так тяжело, хотя бывает нелегко.

— Да, я в курсе, чем занимается ваш отдел, — улыбнулся словоохотливому сотруднику Сергеев и повернулся к молчаливому Борецкому. — А вы, Саша, давно здесь?

— Второй год, — ровным, спокойным голосом ответил Борецкий. — До этого два года в Коста‑Рике работал.

— За что сюда сослали? — пошутил Сергеев.

— Так получилось, что еще в Коста‑Рике у меня получилось наладить хорошие связи с политическими движениями. Вы же знаете их официальный государственный девиз: «Да здравствуют труд и мир!» и принцип отказа от армии. Вот туда и лезут все кому не лень со своей революцией и независимостью от всего вокруг для единой Латинской Америки. Контакты хорошие получились, вот и перебросили сюда. Гоню в Москву аналитику, выполняю присланные мне предписания по взаимодействию с молодежными и общественными организациями.

— Ну, понятно, — улыбнулся Сергеев. — А я вот о чем с вами хотел поговорить, ребята. Мне ваши советы понадобятся, а может, и помощь. Меня прислали сюда в статусе специального представителя МИДа с особым заданием. Ни много ни мало я должен собрать документальные доказательства вмешательства спецслужб США, а может, и самой администрации Рейгана во внутригосударственные дела Никарагуа. В частности, найти факты помощи США никарагуанским контрас.

— Кто бы сомневался, — усмехнулся Сиротин. — А что это наше руководство зациклилось на Никарагуа? В мире полно горячих точек, куда лезут грязные руки американцев.

— Все куда сложнее, Игорь. Ирано‑иракский конфликт разгорается все сильнее, переходит в стадию открытой войны. Внешняя разведка засекла каналы поставок туда за нефтяные доллары большого количества оружия из США и Израиля. Явная афера заинтересовала наше руководство, потому что сам Рейган хоть и декларирует борьбу с распространением коммунизма на планете, но американское открытое воздействие не так активно, а тут… — Сергеев сделал паузу и посмотрел на ребят, оценивая, понимают ли они ситуацию. — А тут сразу создание международных корпораций, через которые текут денежки и товар. Да еще через третьи страны. Есть подозрения, что все же не по приказу Рейгана все делается, а в обход администрации президента США. Чувствуете разницу?

— Еще бы, — засмеялся Сиротин.

— Есть возможность кое‑кого из неудобных лидеров из Вашингтона руками самого же Белого дома взять за шиворот? — спросил Борецкий. — Под видом борьбы с коммунизмом кто‑то решил денежки заработать? А при чем здесь Никарагуа?

— На доходы от продажи оружия в Иран осуществляются поставки оружия сюда для контрас. Хитрая схема, в которой не присутствует бюджет какой‑то отдельной страны или секретного ведомства. Чистая коммерция с политическими целями. В таких объемах эта схема всплыла впервые. Поэтому я прошу вас, ребята, в своей работе помнить о том, что здесь незримо присутствуют американцы. И их дела нам надо задокументировать, чтобы было чем в Совбезе ООН стукнуть об стол.

— Трудно здесь работать, — сказал снова Борецкий, глядя в окно. — У меня возникает ощущение, что чиновники боятся с нами общаться. То ли верят, что контрас возьмут власть и начнется «охота на ведьм», поиски тех, кто якшался с советскими представителями. То ли уже сегодня покушений и наказания боятся. И вам трудно будет.

— Да, — поддержал коллегу Сиротин, грустно хлопая коровьими глазами. — По секрету шепнуть на ухо могут что‑нибудь ценное или полезное, но вот документы предоставить, подписаться под каким‑то имеющим место фактом — это уж извините. Но мы тебе будем помогать, Станислав, насколько сможем.

— Да, вы уж мне постарайтесь сообщать обо всех инцидентах и значимых событиях по вашему профилю. Не исключено, что мне понадобятся контакты и по ту сторону. Среди контрас. Не все же там ярые сторонники американского империализма и купленные головорезы. Их среда очень неоднородна. Там есть и фанатики, и наемники, и патриоты, которые искренне верят в то, что они сражаются за свою родину, за истинную демократию, какой они ее видят.

— Там достаточно и простых подонков, которые стремятся зарабатывать на всем, на чем можно, — хмыкнул Борецкий, посмотрев на Сиротина. — Помнишь, ты бился, чтобы наших инженеров‑нефтяников освободить.

— Что за история? — насторожился Сергеев.

— Месяц назад произошло нападение на строящийся нефтеперерабатывающий завод, — стал рассказывать Сиротин. — Повстанцы захватили несколько заложников из числа специалистов. Среди них оказались два наших инженера. Мы давай искать контакты через официальные круги, выход на этого генерала. У них там много генералов. Как банду свою сколотил, так, считай, уже генерал. Официально не получилось, а получилось через местных. Короче, завод просто выкуп дал и за наших, и за своих. И этому генералу на страну, свободу и демократию, как я думаю, плевать с очень высокой колокольни. Ему эта война как бизнес. Он готов кого угодно продать и предать.

— Что за генерал? — спросил Сергеев.

— Сертано. Личность не очень известная, но и не пустое место. В их среде вес имеет. Приглядись к нему, Станислав.

Глава 3

Сводки, которые Сергеев получил от Романова, подтверждали догадки Станислава и сложившееся в результате инструктажа перед поездкой мнение. Население, особенно проживавшее на границе зон влияния правительственных сил и вооруженной оппозиции, именуемой в международной терминологии «никарагуанские контрас», было частично запугано, частично просто выжидало, «чья возьмет». Наверняка было много таких, которым вообще все равно, какая в стране власть. Жили своим мирком, своей коммуной, кормились своим ремеслом или земледелием, и им было все равно, кто у них покупает их продукцию.

Оказывается, уже с 1980 года в оппозицию к сандинистам начинают переходить предпринимательские организации и умеренные партии, представители которых в 1980–1981 годах вышли из состава правительства и Государственного совета.

А вот это уже плохо, подумал Сергеев. Это просто недоверие. А ведь теперь в правительстве остались практически одни сандинисты, и со стороны этот факт выглядит именно как недемократический. Где многопартийность, где оппозиционные парламентские круги? Это на руку США.

И США не медлят. Они уже с 1984 года минируют территориальные воды Никарагуа, пытаясь преградить доступ в порты судам других стран. То, что в мае уже этого, 1985 года Вашингтон ввел эмбарго на все торгово‑экономические связи США с Никарагуа, Сергеев знал. Знал он и о том, что многие эксперты видят возникшую реальную угрозу прямой вооруженной интервенции США и соседних государств в Никарагуа. Действительно, понимал Сергеев, руководство в Москве не паникует, а реально оценивает ситуацию как критическую. Нужно срочно ударить по рукам тем, кто вот‑вот взорвет ситуацию в Никарагуа.

Участились нападения на муниципальные учреждения, на блокпосты правительственных войск, на подразделения национальной полиции. Имели место и нападения на сельскохозяйственные предприятия. Явная попытка запугать население, а заодно поднять бурю недовольства на международном уровне. Надо что‑то решать, вводить международные полицейские силы, активизировать национальные выборы, на которых сандинисты… не победят. Уж об этом американцы позаботятся.

Досье на Уголино представляло собой несколько листов обычной писчей бумаги, скрепленных канцелярской скрепкой. Листы были заполнены текстом, напечатанным на машинке. Вместе с последним листом был скреплен конверт. Станислав открыл его и вытащил две черно‑белые фотографии. На одной крупно — лицо Уголино. Волевое, с прямым большим носом и густыми, чуть вьющимися волосами. Взгляд насмешливый, даже самоуверенный. Фото сделано явно где‑то в Никарагуа, возможно, здесь, в столице, на фоне какого‑то учреждения. На обратной стороне надпись шариковой ручкой по‑русски: «Лето 1983, Манагуа».

На второй фотографии Уголино был снят в полный рост в спортивных трусах и майке на стадионе. Здесь он моложе, чем на первой фотографии. Ему здесь чуть больше 20 лет. Да это же «Лужники»! Ну конечно, спортивный праздник или соревнования. На обратной стороне тоже пометка, но почему‑то карандашом: «Май 1974, Москва, МАДИ».

А ведь мы с ним могли тогда встретиться. Станиславу показалось, что это был как раз тот день, те отборочные соревнования, на которых он познакомился с Наташей Цветковой. Нет, он лица Уголино не помнил. Вряд ли они сталкивались в тот день, да и в другой тоже. Он бы запомнил эти глаза, характерный насмешливый взгляд. А ведь они были совсем рядом тогда, и вот судьба сводит их снова. Нет, это точно тот самый день! Вон спина в свитере тренировочного костюма. Это преподаватель кафедры физкультуры Афанасьев. Он уже тогда был немолод, уже не выносил больших нагрузок, но как тренер, как методист не имел себе на кафедре равных. Добряк‑дядька.

Как мы тогда были беззаботны! Наверное, потому что были молоды, подумал Сергеев, с улыбкой вглядываясь в старую фотографию.

…В этот солнечный майский день 1974 года жизнь на стадионе «Лужники» кипела с особым энтузиазмом. Музыка из мощных «колоколов» лилась над трибунами бравурными потоками. Это были привычные праздничные, патриотические песни, которые должны были поднимать дух спортсменов, будить их молодые силы. И хотя мероприятие было скорее дежурным, чем праздничным, организаторы вложили в него много энергии. Музыка, транспаранты, флаги и не менее десятка фотокорреспондентов спортивных столичных изданий.

На беговых дорожках наматывали круги длинноногие девицы, где‑то с мегафоном суетились организаторы, пытаясь собрать в кучу группу, закончившую эстафету. Шумно и как‑то деловито‑весело, как это бывает всегда на стадионе во время спортивно‑массовых мероприятий, в которых участвуют студенты. Мелькают нагрудные номера, красные спортивные трусы с белыми полосками по бокам, флажки судей, дающих отмашки, хлопают стартовые пистолеты.

Стас Сергеев после неудачного прыжка в длину массировал ногу на лавке и смотрел на ребят из своей студенческой группы, которые окружили первокурсниц. Шли отборочные соревнования на право участия вузов Москвы в предстоящей VI Спартакиаде народов СССР. Спартакиада должна была пройти по всей стране, на самых разных площадках. И каждый сегодняшний участник соревнований понимал, что он никогда не попадет в список претендентов. На спартакиаду поедут мастера и кандидаты в мастера, которые были в институте на особом счету. Собственно, их основной задачей было не учиться, а тренироваться и побеждать на таких вот грандиозных состязаниях, защищать честь своего вуза. Но праздник есть праздник, а молодость есть молодость.

— Эй, прыгуны! — Стас поднялся с лавки, когда подошла его очередь прыгать, и махнул рукой однокурсникам. — С кого сегодня обед в столовке?

Парни мгновенно обернулись к Сергееву. Вместе с ними с интересом посмотрели на высокого стройного третьекурсника и девушки. Сегодняшний спор на дальность прыжка подходил к своему закономерному финалу. Стас держал лидерство и не собирался его отдавать. В группе он был сильнейшим в прыжках и беге на длинные дистанции. И сейчас его особенно волновала победа в их споре, потому что вон та девушка с темно‑каштановыми густыми волосами и тонкой талией смотрела на него. Ах, эти жгучие карие глаза. Стас еще раз проверил сустав, попрыгав на носках, и решил, что для одного прыжка вполне сойдет.

Они шли рядом по Лужнецкой набережной и оба старательно делали вид, что совсем не устали и совсем не хотят есть. Стас смотрел на профиль Наташи, на то, как она чуть щурит глаза, когда внимательно смотрит вдаль, и снова начинал думать о том, что этой девушке надо учиться в Институте кинематографии. Не в театральном, а именно на актрису кино.

— Наташ, а почему ты пошла в МГИМО? — спросил он, старательно нашаривая в кармане мелочь и пытаясь понять, хватит ли ее на то, чтобы угостить свою спутницу мороженым.

— А ты? — мгновенно ответила вопросом на вопрос девушка и с вызовом посмотрела Стасу в глаза.

— Нет, ты не подумай, что я имел в виду, что тебе не подходит этот вуз, — соврал он, — или что ты не сможешь стать дипломатом.

— Я еще не успела так подумать, — засмеялась девушка. — Ты так быстро просчитал варианты моей реакции. А я, кстати, собираюсь стать не дипломатом, а журналистом‑международником.

— Ну, тоже интересно, — солидно кивнул Сергеев.

— Представляешь, — Наташа взмахнула рукой, как будто раздвигала границы времени и пространства, — пройдут годы, мы с тобой встречаемся где‑нибудь в Южной Африке или Латинской Америке…

— То есть сейчас мы расстаемся? — усмехнулся Стас, старательно удерживая на лице беззаботную улыбку. — Или только после окончания?

— Слушай, — Наташа остановилась и со смехом посмотрела Сергееву в глаза. — С тобой страшно разговаривать. Ты любое гипотетическое или реально происходящее событие сразу рассматриваешь в перспективе его развития. А знаешь, чего ты не смог просчитать, будущее светило внешнеполитического ведомства?

— Чего?

— Того, что я сейчас потащу тебя есть мороженое, — засмеялась девушка, — потому что у нас с тобой в двух карманах сегодня вряд ли наберется мелочи на бутерброды или пирожки!

Стас вскинул брови, как это делают истинные английские аристократы, когда видят, что слуга принес к костюму для верховой езды не коричневые, а черные перчатки. Не опуская бровей и не снимая с лица налета легкого ироничного удивления, он двумя пальцами неторопливо вытянул из нагрудного кармана летней куртки трешку. Наташа, увидев купюру, сложила губы трубочкой и произнесла со стоном в голосе:

— Котлета… с макаронами.

Стас неопределенно дернул плечом. Какие вопросы, хоть с лимонадом! Родители всего две недели назад уехали на раскопки в Туркмению. Деньги, оставленные ему на три месяца для нормального питания и походов в кино и театр с друзьями, кончились два дня назад. Стас не удержался и купил, наконец, немецкий кассетный «Грюндик». У него не было выхода, потому что до конца лета такого магнитофона в Москве могло уже не появиться. Он четко рассчитал, на сколько ему хватит оставшихся денег. Но сейчас не хотелось думать о том, что это его последние три рубля. А жить до следующей стипендии еще две недели.

Информация из Москвы пришла на следующий день. Судя по тому, как Романов легко ориентировался в четырех листах текста с местами, датами и фамилиями, он успел изучить присланный ему документ основательно.

— Парень учился очень успешно, входил в студенческий совет факультета. Активно занимался спортом, — тут Родионов уловил, как Станислав хмыкнул и поднял на него глаза. — Ты чего? Не веришь в спортивное прошлое Уголино?

— Верю, Олег Иванович. Как раз по поводу его спортивного прошлого у меня и будут предложения. Так что там дальше?

— Дальше твой протеже был одним из организаторов фольклорных фестивалей «Звездные ночи» и «Костер дружбы». Это тебе отдельно список контактов, — Родионов перебросил через стол Станиславу лист бумаги. — Это те, с кем он был хорошо, а не шапочно знаком, с кем поддерживал постоянные отношения. Кстати, там есть ребята и из МГИМО.

— А была, по вашим данным, у него в Москве девушка? — просматривая список, спросил Сергеев.

— Серьезных отношений не было. Легкие увлечения, возможно, с кем‑то доходило и до постели, но мы этого не знаем. Он не кичился дружбой с русскими девушками. Я даже думаю, что он был верен своей невесте, что ждала его здесь, в Манагуа. Кстати, после приезда он в том же году женился на ней. Анна Мария Эстебан — его жена. Ну, на чем ты его собрался вербовать, Станислав? Передашь привет от кого‑то из старых московских знакомых? Я бы порекомендовал тебе напомнить ему дружбу… с Карлом Нойманном из ГДР.

— А чем примечательна их дружба?

— Дружбой, — улыбнулся Родионов. — Нормальной мужской дружбой, когда один за другого, не оглядываясь, впрягается в любой скандал. Там была история во время танцев в студенческом общежитии. Какой‑то наглый парень из Гвинеи пригласил русскую девушку танцевать. Она отказала, он ее схватил за руку, она стала вырываться, негр ее ударил.

— И все на это смотрели? — удивился Сергеев.

— Не все смотрели. Просто все так быстро произошло. Первым подлетел русский студент и чуть не врезал негру по физиономии. Между прочим, его бы за такую выходку, невзирая на суть, отчислили в два счета. Но, к счастью, успел подскочить Нойманн. Он удержал нашего парня и впечатал негру. Тот упал. На подмогу кинулся еще кто‑то из африканцев, но тут рядом с Нойманном появился плечом к плечу твой Уголино. Страсти сразу поутихли, потому что никарагуанец был хорошим спортсменом, это знали многие, а может, просто перетрусили против двоих выступать.

— Иностранных студентов не отчислили за драку?

— Нет, потому что это вопрос политический. Пожурили, конечно, надавили на братские чувства, которые они должны питать друг к другу, и замяли этот маленький мордобой.

— Знаете, Олег Иванович, у меня есть предложение поинтересней. Я тут посмотрел, что у Уголино в контактах больше половины — девушки. А с другой стороны, он примерный верный муж. Или таковым хочет казаться. Я смотрел его фотографию из того досье, что вы мне дали. Он снят в «Лужниках» на соревнованиях. Я был в тот день там, и Наташа Цветкова была там. Я с Уголино не пересекался, возможно, Наташа с ним была знакома или просто они могли запомнить друг друга по мимолетному разговору. Даже если они и не были знакомы, мы можем разыграть эту встречу много лет спустя. Позиция железная: Наташа сейчас замужем, я ее друг со студенческой скамьи, мы в одно время были в одном месте и… виделись там, общались. Он не сможет точно вспомнить, видел он нас там или нет. Это сработает, раз мы практически старые знакомые. А это уже доверительные отношения.

— Молодец! — одобрительно покачал головой Родионов. — А что, может получиться. Цветкова моя официальная подчиненная. Я подготовлю ей настоящую легенду для того, чтобы она могла столкнуться с Уголино прямо в стенах его управления. Но готовить ее морально придется тебе.

Дождаться Цветкову из поездки на восточное побережье в Бильви мне было в этот день не суждено. Сначала Наташа позвонила в посольство и сообщила, что представитель Государственного комитета по культуре отложил встречу, но предложил провести внеплановое мероприятие в детском санатории. Родионов, услышав это, поморщился, но разрешил. Все же с него никто не снимал обязанностей советника по развитию культурных контактов между СССР и Никарагуа, хотя эти обязанности и были его легендой, его прикрытием.

Потом выяснилось, что на перевале прошли сильные дожди и селевый поток нарушил автомобильное сообщение. За ночь экстренные службы обещали расчистить этот участок дороги, а это означало, что раньше утра Цветкова в посольство не вернется. Значит, и разговор с Наташей придется отложить на завтра, и «знакомство» с Уголино тоже откладывалось на неопределенное время.

Сергеев понимал, что быстрых успехов у него здесь не будет. Ситуация слишком напряженная, слишком настороженно относятся все стороны конфликта к иностранцам, слишком замкнулось в себе местное население. Нужно думать, думать и думать. И искать эти кончики, за которые, возможно, удастся вытащить хоть какую‑то ниточку.

Но поспать в эту ночь Станиславу не удалось. В половине первого к нему без стука ввалился Борецкий.

— Стас, вставай! — выпалил он, но, увидев Сергеева за столом, махнул рукой. — А… ты и не ложился еще. ЧП! В провинции Матагальпа контрас сожгли деревню.

— Ты едешь? — Сергеев вскочил на ноги. — Я с тобой!

Посольская машина вынесла их в ночной город и помчалась на север. Борецкий, сидя с Сергеевым на заднем сиденье, курил в окно и рассказывал торопливо, то и дело бросая взгляд на часы:

— На закате, когда должны были возвращаться машины из города, деревню окружили головорезы. Они просто шли и поливали вдоль улицы из автоматов и по окнам, бросали на крыши факелы и фальшфейеры. Никто не успел толком организовать сопротивление. Да что там организовывать…

— Там наши были? — спросил осторожно Сергеев.

— В том‑то и беда. Врачи из клиники. В том районе участились случаи пневмонии, были подозрения на туберкулез… Наши не хотели допустить эпидемии.

— Откуда информация?

— Из полиции. Патруль услышал стрельбу и взрывы… стемнело уже, было видно издалека. А потом к ним прибежал мальчишка с безумными глазами…

Из скудных сведений, которые поступили в советское посольство, было понятно, что на деревню Миррута, севернее Матагальпы, напал отряд бандитов. Классифицировать как контрас повстанцев иной политической окраски было рано. Но факт остается фактом: некто устроил резню с большим количеством жертв. Ехать было около сотни километров, времени на размышления более чем достаточно.

Дважды за те полтора часа, что машина советского посольства ехала в сторону Матагальпы, ее обгоняли полицейские и армейские машины. А через час стала слышна редкая стрельба. Или национальная гвардия с полицией настигли отряд контрас в горах и завязалась перестрелка, или кто‑то стрелял просто для острастки.

Картина горящего селения выглядела угнетающе. Метались люди, пытаясь из ведер заливать полыхающие деревянные дома. Часть домов уже сгорела, оставив после себя только черные прямоугольники обгоревших фундаментов да груду дымящихся головешек. Солдаты помогали защитить от огня оставшиеся целые дома. Из серьезных строений здесь была только церковь из белого камня. Остальная часть домов, точнее хижин, выглядела как временные жилища. Каркас из столбов и брусьев, стены из рифленого старого железа. Или плетеный каркас из веток, обмазанных с двух сторон толстым слоем глины.

Борецкий бросился к офицеру полиции, который распоряжался на месте, стал совать ему под нос свое удостоверение личности и торопливо объяснять, что здесь до нападения находились два советских врача. И что их нужно искать. Офицер не стал отмахиваться, увидев дипломатические документы, нехотя выделил несколько солдат, которые побежали по домам расспрашивать о русских.

Возле церкви Сергеев увидел сгоревший микроавтобус. Это была единственная машина во всем поселке, не считая полицейского и военного автотранспорта. Станислав подошел к обгоревшему кузову и заглянул внутрь. Это была медицинская машина, даже дюралевые ручки носилок сохранились в задней части салона и сток капельницы у окна. Тел в машине не было, и это давало надежду.

— Там машина сгоревшая, — догнав Борецкого, сказал Станислав. — Я думаю, та, на которой приехали врачи из медицинского центра.

— Только бы живы были, — проворчал Борецкий, вытирая лоб и размазывая по лицу сажу. — Пусть хоть в заложники… Договоримся, вытащим. С того света вот не вытащишь. Как же все не вовремя!

— Смерть всегда не вовремя, — поддакнул Сергеев. — А здесь правда могло дойти до эпидемии?

— Могло. И, судя по нападению, контрас знали о проблемах района.

— Избитый ход, — подтвердил Сергеев. — Искусственное создание гуманитарной катастрофы и объявление действующего правительства неспособным к управлению страной. А потом еще нарисуется государственный долг. И вот уже дефолт. Вон, смотри! Люди копошатся у зарослей.

Пробираться по улице приходилось, перешагивая через разбросанный скарб. Тела убитых уже оттащили подальше от огня, они белели в прыгающем свете пожара возле пальмовой рощи. Тел было много. Сергеев навскидку насчитал несколько десятков. Потом, когда они вышли на другой конец деревни, он увидел еще столько же.

Среди полицейских и военных Сергеев заметил невысокую женщину в белой блузке с темными короткими волосами. Она энергично пыталась наладить помощь пострадавшим. Но потом Сергеев увидел возле нее молодого человека с кинокамерой на плече. Журналисты!

Станислав сразу понял: не надо на этих вездесущих репортеров сердиться. Сейчас они для него очень важны. Вопрос в том, насколько объективно они будут освещать эти события. Но с ними потом. Повернув голову в сторону Борецкого, Сергеев увидел, что от группы никарагуанцев отделился высокий мужчина в очках и замахал руками.

— Александр Владимирович, мы здесь! — услышал он русскую речь. — Мы целы, все в порядке. Только раненых много. Попросите военных, пусть подгонят сюда машины, нужно срочно вывозить особо тяжелых. И нужны перевязочные средства. У военных они есть, пусть поделятся.

Сергеев подбежал к группе людей и увидел, как на корточках возле раненых суетится женщина в белом рваном халате, с лицом, перепачканным кровью. Борецкий убежал к военным, а высокий врач вопросительно посмотрел на Станислава:

— Вы из посольства?

— Да, Станислав Васильевич Сергеев.

— Моя фамилия Голубев. Олег Михайлович. Мы с Сонечкой, — он кивнул назад, — помогаем здесь, в эпидемиологическом центре, уже год. А сегодня вот такая беда… Столько трупов, столько трупов! И еще больше раненых, обожженных.

— Олег, скорее! — пронзительно закричала женщина. Голубев кинулся на голос. Сергеев подбежал и сразу понял, что у одного из раненых произошла остановка сердца.

Потом он, сбросив рубашку, помогал пострадавшим забираться в военный грузовик. Затем они с кем‑то из стариков собирали по поселку перепуганных детей и вместе с другими уговаривали их ехать в город. Потом они вместе фотографировали тела. Раздевали, чтобы были видны повреждения: пулевые и осколочные ранения. Сергеев пытался заговорить с местными, задать вопросы о контрас, о жизни здесь, на границе, но в ответ — только молчание, только глаза, отведенные в сторону. И это молчание говорило о многом, может, даже больше, чем откровенные жалобы.

— Скажите, — Сергеев коснулся локтя офицера полиции, устало усевшегося на подножку грузовика и вытиравшего платком фуражку изнутри. — Зачем они это сделали?

— Что? — офицер поднял глаза на советского дипломата. — А, это вы. Зачем, спрашиваете? А зачем вообще убийцы убивают людей? Вот жили тут люди, никому не мешали, пальцем никого не трогали. А эти… в голове все революцию держат и контрреволюцию, все бредят господством над народом.

Сергеев удивился. Сейчас офицер полиции в разговоре поставил рядом, фактически на одну доску и революционеров, и контрас. Любопытная философия!

Руки от сажи и чужой крови отмыть до конца не удалось, и Станислав держал рубашку на сгибе локтя. Ночь была душная, скорее всего, именно из‑за близкого пожара, который стал уже утихать. Сергеев потел, ощущая, как струйки пота бегут по животу и спине, оставляя черные следы. Хороший вид у советского дипломата для разговора с представителем местной полиции.

— Мне всегда казалось, — задумчиво произнес Сергеев, — когда я читал о вашей революции, что вы хотите как раз избежать господства, что стремитесь к равенству и братству.

— Ну да, марксизм, — кивнул офицер и, встав, натянул на голову фуражку. — Мне, конечно, приятно, что вы читали о нашей стране и о нашей революции. Только, когда речь заходит о таких вот поселках, где живут люди, далекие от идеологических догм и желающие только жить и работать, работать и жить, все догмы рассеиваются как утренний туман в горах. Они — разменная монета в чужих играх, чужой борьбе за власть. За кем они пойдут? За теми, кто им пообещает светлое будущее, кто даст им налоговые льготы или бесплатную землю? Они жили и без всего этого. А вот когда их поставят перед выбором — жизнь или смерть, им не останется ничего.

Офицер повернулся и пошел по черной улице между сгоревших домов. Машину обошел солдат, встал около Сергеева, отряхивая колени. Потом тихо сказал:

— Вы не думайте, он человек сильный. Просто у него здесь, в Мирруте, жила мать.

Возле машины водитель Михаил поливал из канистры на руки Борецкому. Приняв из рук водителя полотенце, Александр отошел, уступая место коллеге. Сергеев стал тереть руки, шею и грудь мылом, чувствуя, что тело почти не мылится из‑за грязи.

Мимо прошли те самые репортеры с кинокамерой. Женщина с короткой прической что‑то тихо и торопливо говорила своему оператору. Плюнув на все, Сергеев наскоро вытерся полотенцем и стал натягивать рубашку. Репортеров он нагнал, когда они садились в маленький микроавтобус с большими яркими красными буквами «PRESS». А ниже черным шрифтом виднелась другая надпись «Найт‑Риддер». Солидное издание, подумал Сергеев.

— Прошу прощения, — сказал он по‑английски, подходя к журналистам. — Можно с вами поговорить? Я Станислав Сергеев из советского посольства.

Оператор нерешительно остановился, занеся ногу на подножку микроавтобуса, женщина повернулась и посмотрела на незнакомца чуть прищурившись, с явным недоверием в глазах.

— Что‑то много этой ночью дипломатов на одну маленькую деревню, — язвительно заметила она.

— Здесь работали наши соотечественники, — спокойно сказал Сергеев, пытаясь застегнуть рубашку. — Мы беспокоились за их судьбу.

— Пожалуй, они единственные, кто занимался здесь действительно настоящим делом, — усмехнулась журналистка.

— А вы? — удивился Станислав. — Вы освещаете события для своего газетного треста, разве вы не делаете важное дело? Неужели правда о произошедшем здесь не важна для всех людей в мире?

— Вы могли бы не представляться, молодой человек, — снова усмехнулась женщина. — По вашим словам сразу можно догадаться, что вы из СССР.

— Чувствую в ваших словах сарказм.

— Неужели? — журналистка смерила Сергеева взглядом с ног до головы, потом сказала уже более миролюбиво: — Если хотите пообщаться, приезжайте завтра в отель «Вилла Ангело». Только не раньше девяти утра, я поздно встаю. А лучше вообще в одиннадцать. Вот моя визитка.

Станислав машинально взял в руки кусочек картона. Журналистка с оператором захлопнули за собой дверь, и микроавтобус тронулся, лавируя между обломками. Вернувшись к своей машине, Сергеев сел на сиденье и включил плафон освещения под потолком. «Дорес Батлер, журналист. Сан‑Хосе, Калифорния».

Разомлев после душа, в чистом белье, Сергеев вытянулся на кровати поверх покрывала и мгновенно уснул. Через три часа он открыл глаза и сразу начал восстанавливать в памяти события этой ночи. Он ждал возвращения Цветковой из Бильви, которая застряла там, на восточном побережье. Потом сообщение о нападении на деревню Миррута. Наши врачи, американские репортеры. Так, Цветкова! Приехала Наташа или нет? Глаза слипаются, но времени на сон сейчас нет совсем. Кофе, горячий крепкий «Марагоджип».

Кофе Сергеев любил, и в любой стране, где ему приходилось работать, он всегда пытался попробовать исконный национальный кофе, со всеми присущими ему вкусовыми оттенками и ароматами. Об этом сорте Станислав мечтал давно. Когда только еще решался вопрос о его командировке в Никарагуа. Он знал, что в сорте «Марагоджип» пониженное содержание кофеина, что его аромат зависит от местности, где он вырос. Об этом Станислав читал. И вкус его представлял себе по описаниям: эту вяжущую горчинку, гармонично соединенную с букетом фруктовых и цветочных привкусов, с тонкими винными оттенками и легкой кислинкой.

Вскочив с кровати, Станислав проделал несколько энергичных движений, разгоняя сонную вялость, и побежал на кухню, шлепая ногами по прохладному полу. Заваривал он себе кофе сам, стараясь получить настоящий никарагуанский «Марагоджип» по всем правилам. И вот он, этот счастливый миг, когда можно сесть у окна и потягивать из чашечки густой настой с коньячной сладостью, невероятно крепкий и моментально бодрящий. Неудивительно, что в Латинской Америке сорт из Никарагуа называют «бархатом». Несмотря на крепость, он мягко обволакивает тебя изнутри своим вкусом и шоколадно‑ореховым ароматом.

Бодрость приходила, но отогнать, как он ни пытался, видения прошлой ночи не удавалось. Трупы в кроваво‑красном свете пожара, истерические крики женщин, надрывный плач детей, гарь, вонь, грязь. И свои руки в копоти и крови он тоже видел. И врача Соню, с перепачканным лицом, лихорадочно пытавшуюся заставить биться сердце раненого никарагуанца. И детей, которые рвались из рук и не хотели садиться в кузов грузовика, он тоже помнил.

Станислав откинулся на спинку кресла и, потягивая кофе, смотрел на голубое небо над горами. Дети. Всегда страдают дети. Большие дяди делят страну, власть, а страдают дети. Хотя нет, как раз детям отдают последнее, их закрывают собой. Последняя крошка и последняя капля им. Страдают больше всего матери, которые пытаются защитить свой дом, своих детей, отдать все, вплоть до своей жизни. Женщины, матери. Они всегда между молотом и наковальней.

Интересно, как эта Дорес из «Найт‑Риддер» смотрела на события той ночи? Кому она сочувствовала? Уж больно смотрела на меня неприязнено, вспомнил Станислав, как на человека, который чуть ли не лично ответственен за все происходящее. А может, она и в самом деле считает, что виновником является СССР?

С этой дамочкой надо познакомиться поближе, окончательно решил Сергеев. Журналисты имеют нюх на всякие политические пакости. И у них, как правило, есть своя гражданская позиция. Правда, и среди журналистов встречаются беспринципные писаки, которые размахивают лозунгами, оплаченными их заказчиками. Хотя при чем здесь журналисты? Этим грешат и политики, и военные. Наемники — они из любой среды наемники. Ландскнехты! По женщинам и детям стрелять…

В дверь осторожно постучали, Станислав сразу понял, что это Наташа.

— Да‑да! Войдите! — он подскочил в кресле и чуть не пролил кофе на тренировочные штаны.

— Можно к тебе, Стас? — Наташа просунула голову и смешно наморщила носик.

Вид у нее был заспанный, глаза припухли и чуть покраснели. А еще Сергеев обратил внимание, что и юбка, и белая блузка были на Наташе мятые. Наверняка спала в машине, пока ехала сюда из Бильви. Сейчас Наташа выглядела почти так же, как в студенческие годы. Веселая, просто немного усталая девчонка. Но вот она отдохнет, выспится и снова будет заражать всех своим задором и энтузиазмом. Хотя, если приглядеться, мелкие морщинки вокруг глаз все‑таки выдавали ее возраст. И фигура немного отяжелела, нет уже былой стройности и гибкости.

Станислав смотрел на женщину с грустью. Правда, с грустью о прошлом. О солнечном, веселом, дружном. Может, это после прошлой ночи? После огня и крови?

— Ты что на меня так уставился? — удивленно спросила Наташа, оглянулась по сторонам и уселась в кресло, в котором Станислав только что сидел с кофе в руках. — А ты тут кофиями баловался, чаями уже не увлекаешься?

Опять она сказала это так же смешно, как в юности: «кофиями». Тогда, когда они дружили в студенческие годы, ему очень нравилась ее манера коверкать слова и произносить их по‑своему. А вот кофе она никогда не любила. Всегда предпочитала чай.

— Наташа, я понимаю, что ты не спала эту ночь. У тебя был напряженный вчерашний день и ночь в машине. У тебя все болит. Но нам надо срочно поговорить. Тебя ведь прислал Родионов?

— Ясновидящий? — устало улыбнулась женщина. — Да, Олег Иванович сказал, что это очень срочно и важно. И связано с твоей работой здесь. Что я тебе могу помочь. Нет, не так. Он сказал, что я должна тебе помочь.

— Да. Это очень важно. Здесь, в Манагуа, есть один человек, который может нам пригодиться. Но для этого он должен стать своим. Стать таким, каким он был в те годы, когда учился в МАДИ. Нужно ему напомнить то время. Мы с тобой разыграем случайную встречу, во время которой узнаем его, напомним о Москве. Он должен поверить, что мы тогда же встречались. Мы должны подружиться с ним.

— Мы? — Наташа странно посмотрела на Станислава, откуда‑то в ее взгляде вдруг появились оттенки неприязни, какого‑то разочарования и даже чисто женской обиды.

— Конечно, мы, — подтвердил Станислав, пытаясь понять, что происходит с Наташей. — Мне с ним придется потом работать, поэтому без меня никак нельзя.

— Ну, спасибо, Стас, — поджала губы Цветкова. — Или мне еще и Родионова пойти поблагодарить за такое доверие? Мы что, будем обманывать человека, который верит советским дипломатам и нашей стране? Будем ему врать? Это вы называете словом «подружиться»? А вы не придумали, чтобы я легла к нему в постель?

Сергеев посмотрел Наташе в глаза, и до него, наконец, дошло, что вообразила себе женщина и в каком свете она представила то, что они должны сделать. Первым желанием было нахмуриться, накричать на Наташу, отчитать ее как следует. Но увидев ее серьезные обиженные глаза, ее поджатые губки, он вдруг вспомнил и другие ситуации во времена их студенческой юности, когда она вот так же поспешно делала выводы, дулась, а потом долго не хотела признавать своей ошибки. И все сводила к тому, что ей плохо объяснили, что ее не смогли убедить. Одним словом, «переводила стрелки» на другого.

Да ничего она не изменилась, понял Станислав. Все такая же девчонка, только постарше возрастом. На серьезной самостоятельной работе, но все такая же. И Сергеев разразился громким хохотом. Он хлопнул себя ладонями по коленям, откинулся на спинку стула. И все‑таки опрокинул чашку и разлил недопитый кофе на столике возле кресла. И когда Наташа надулась еще больше, глядя на его неуместную реакцию, Станислав решил взять себя в руки. Он побежал в ванную комнату, принес оттуда тряпку и стал старательно собирать кофейную жижу со столика, все еще качая головой.

— Не перестаю тебе удивляться, Наташа, — сдерживая смех, заговорил Станислав. — Вот сколько тебя знаю, а все никак не привыкну. Узнает Родионов о том, как ты восприняла его поручение, он ведь кататься по полу от смеха, как я, не будет.

— А ты катался? — хмуро спросила Цветкова.

— В некотором смысле да, — вздохнул Станислав и принялся вытирать руки носовым платком. — Понимаешь, Наташа, ничего общего с тем, что ты подумала, в наших планах нет. Каких детективов ты начиталась, откуда у тебя в голове такие мысли? Ты знаешь, где я был сегодня ночью?

— Где? — серьезно спросила Цветкова, и Станислав понял: она все же повзрослела.

— В ста километрах отсюда отряд контрас спустился с гор и сжег деревню. Много погибших, Наташа, сожженные дома, женщины, дети. Мы с Борецким почти всю ночь там помогали. Там два наших врача работали, мы боялись, что они могли погибнуть, но все обошлось.

— Вот откуда этот запах. А я чувствую, гарью пахнет. Ты пропах весь… даже волосы.

— Наташа, это не единичный случай, это происходит постоянно. А знаешь, почему происходит? Потому что не все граждане этой страны готовы безоговорочно принять ту или иную сторону. А некоторые принципиально не хотят принимать ничьей стороны. Это основная причина того, что происходит в стране. В любой стране. Помнишь, как нам говорили на занятиях, помнишь старую поговорку, что каждый народ достоин того короля, которого имеет. Помнишь, как в Германии поднял голову нацизм? А все потому, что за ним пошел простой народ. Не все, были коммунисты, но их было мало, они выступили против.

— Я понимаю, Стас, — с мольбой в голосе ответила Цветкова. — Но обманывать даже из великих побуждений как‑то… Ложь во благо? Так, кажется, это называется?

— Я тебя понимаю, Наташа, — тихо ответил Сергеев. — Подло обманывать друга, но человека, который сидит и ждет, кто победит в стране, чтобы начать возносить ему хвалы, надо подталкивать к решению и действиям любым способом. Это инъекция социальной активности, если хочешь. И потом, наш меленький невинный обман спасет очень много жизней. Мы ведь должны прекратить здесь войну, остановить, схватить за руку американские спецслужбы.

— Может, нам и не придется обманывать этого человека? — с надеждой спросила Наташа. — Может быть, он не такой уж и пассивный?

Без пятнадцати одиннадцать утра Сергеев вышел из такси возле парка Лагуна де Тускапа, надел темные солнцезащитные очки и почувствовал себя уверенно. Уверенно, но глупо — такую формулу он вывел для себя самого несколько лет назад. Есть вещи, вполне убедительные и очевидные для кого‑то другого, для окружающих, но которые смущают тебя и мешают лично тебе в силу твоих собственных привычек или представлений. Темные очки — вещь вполне обычная и никого не удивляет в южной стране в солнечный день. Только вот Станислав Сергеев не любил прятать глаза, это мешало ему смотреть в глаза других людей, а в них он читал больше, чем в любом досье.

«Итак, — размышлял Сергеев, неторопливо идя по улице в сторону отеля. — Меня эта журналистка интересует как источник информации. Она американка, она может знать об участии администрации своего президента или спецслужб в поддержке контрас. Она работает здесь — это уже говорит о том, что ей это интересно. Заставить журналиста работать в неинтересной ему точке мира невозможно. Не таков этот народ, они без энтузиазма работать не могут». А энтузиазм Сергеев прошлой ночью в глазах американки видел.

Во‑вторых, она выезжает на происшествия, даже в зону боевых действий. Пока мы ехали к Мирруте, там еще стреляли. Они с оператором должны были это слышать. Значит, не по необходимости приезжала она в деревню, а по потребности своей творческой, а то и человеческой.

Остается третий вопрос: на чьей она стороне? Нет, безусловно, она жалеет никарагуанцев, сострадает семьям, потерявшим этой ночью близких. Но вот кого она в этом склонна винить, в чем видит причину напастей никарагуанского народа?

Мужчина, который шел впереди Сергеева, привлек его внимание. Сначала дипломат не понял, что такого примечательного в этом невысоком никарагуанце. Но когда тот в третий раз остановился, чтобы завязать шнурок на ботинке, Сергеев понял, в чем дело. Этот человек проверял, не следят ли за ним. Нет, скорее даже, он просто оценивал ситуацию. Много ли прохожих, есть ли полиция?

А почему он в куртке, у него же лоб в испарине? Сергеев понял, почему незнакомец в такую жаркую погоду одет в легкую просторную куртку. Когда тот наклонился, на миг за ремнем его брюк на пояснице обозначился рельеф пистолета.

«Так, спокойно», — сказал Сергеев сам себе. Этот парень может быть просто полицейским, агентом уголовной полиции на задании. Может, он выслеживает кого‑то или готовится к задержанию. Эта мысль не очень успокоила, учитывая, что сейчас Сергеев находился в стране, в которой фактически шла гражданская война.

А потом никарагуанец вдруг перепрыгнул через невысокий металлический заборчик, отделявший бульвар 5‑й Авениды от проезжей части. Еще минута, и он свернул за угол к отелю. Сергеев прибавил шаг, сам не зная почему, и вот уже снова увидел спину в светлой куртке. Мужчина дошел до отеля «Вилла Ангело», замедлил шаг, слишком быстро осмотрелся по сторонам и вошел внутрь.

Сергеев прибавил шаг, снимая очки. Зачем этот человек вошел в отель? Причин у него могло быть множество, в том числе и самых безобидных. Может, он телохранитель состоятельного клиента. Черт, в этом отеле состоятельные клиенты не живут. Уровень отеля не тот. А если учесть, что в «Вилла Ангело» живут журналистка и оператор, снимающие в этой стране вещи, которые нежелательно видеть мировой демократической общественности, по мнению тех же американских спецслужб?

В отель Сергеев вошел уже быстрым шагом и сразу двинулся к стойке портье. Выбора у него не было, учитывая, что на улице он сейчас не видел ни одного полицейского.

— Слушаю вас, сэр, — блеснула дежурной белозубой улыбкой девушка за стойкой.

— В вашем отеле есть свой детектив, сеньора?

— Конечно, — ответила девушка все с той же улыбкой, но, видимо, оценив великолепный испанский Сергеева, назвала его на местный лад. — Сеньор, у вас что‑то пропало из багажа?

— Я прошу вас срочно вызвать его сюда, — суровым голосом потребовал Сергеев, глядя по сторонам.

Наверх вела одна лестница, но коридоры от стойки уходили и вправо, и влево. Куда делся тип с пистолетом за ремнем? Не сейчас спрашивать об этом. Девушка нажала на кнопку под стойкой, наклонилась к переговорному устройству и попросила срочно подойти какого‑то Карлоса.

Вытирая рот салфеткой, из коридора справа появился смуглый никарагуанец с копной курчавых волос и густыми черными усами. Он мгновенно пробежал взглядом по фигуре молодого человека у стойки и оценил его не как жулика или хулигана, а как человека, у которого проблемы криминального характера. В глазах Карлоса появилось ленивое сожаление. «А ведь ты тут скучаешь, — подумал Сергеев. — Что ж, сейчас тебе будет встряска».

— Вы детектив? — спросил Сергеев на всякий случай.

— Да, сеньор, чем могу быть полезен?

— Секунду, — Станислав поднял палец и повернулся к девушке: — Скажите, незадолго до меня сюда вошел человек с темными густыми волосами в светлой летней куртке. Очень потный. Куда он прошел?

— Он поднялся по лестнице наверх, — девушка перестала улыбаться и вопросительно посмотрела на детектива.

— Слушайте меня внимательно, Карлос, — Сергеев взял детектива за воротник рубашки и притянул его к себе. — Только что в отель вошел человек, который прячет за ремнем пистолет. Он специально для этого надел в такую погоду куртку. Рост — на голову ниже меня, возраст около сорока. Не исключаю, что он пришел совершить преступление. Есть подозрение, что объектом нападения выбрана американская журналистка Дорес Батлер. Вы меня понимаете?

— Да, сеньор, я сейчас схожу в свой офис и возьму оружие.

— Обязательно, Карлос. И поднимайтесь наверх. Я пока отправлюсь в номер журналистки, может быть, ей нужна моя помощь. А вы поспешите следом за мной. Если не найдем того человека, обыщите весь отель.

— Да, сеньор, я быстро вас догоню, — кивнул детектив и мгновенно исчез в коридоре.

Ну, кажется, этот Карлос соскучился по настоящему делу, облегченно подумал Сергеев. Узнав номер американки, он торопливо стал подниматься на третий этаж.

«Черт, куда тебя несет? — мысленно ворчал на себя Станислав. — Что за игры в героев? Журналистка важна в твоем деле, но не стоит из‑за этого кидаться под пули».

Уговаривая сам себя, он поднялся на третий этаж. Двери по обе стороны коридора. Вот и номер журналистки. Оглянувшись по сторонам, Сергеев постучал в дверь.

— Входите, — послышался из‑за двери женский голос.

Помедлив, Сергеев толкнул дверь, позволяя ей распахнуться полностью, но входить не стал. Он не видел женщины, возможно, она была в другой части номера.

— Мисс Батлер, — громко позвал Сергеев. — Можно войти?

— Да, черт побери, — журналистка вышла на середину комнаты, одетая в белый халат, с мокрыми волосами и феном в руках. — А‑а, это вы — русский дипломат.

Судя по интонации, она не ожидала увидеть у себя Сергеева этим утром. А может, вообще не думала, что он придет. Его визит ее заинтересовал. Энергичная, очень эмоциональная женщина. Нет, она сейчас не на мушке бандита, она в номере одна, это видно по ее лицу. Уже хорошо. Если Карлос побегает по этажам и найдет неизвестного, то многое прояснится. Или все в полном порядке, или начнется стрельба. Еще бы знать, кто тут мишень.

— Да, это я. Моя фамилия Сергеев. Мне бы хотелось поговорить с вами, мисс Батлер.

— Если я не шокирую вас своим домашним видом, то можете проходить. Я сейчас высушу волосы, и мы с вами чего‑нибудь выпьем. Вы что предпочитаете?

— Кофе. Если можно, лучше обойтись без алкоголя, а то я, как и вы, ночью почти не спал.

Журналистка усмехнулась и снова исчезла, видимо, электрическая розетка была где‑то в изголовье ее кровати. Воспользовавшись тем, что остался один, Сергеев запер дверь изнутри на ключ, который положил в карман. Зашумел фен, это означало, что есть несколько минут, чтобы осмотреться в номере и подумать, как начать разговор.

Кровать у стены была не убрана. Смятая простыня, подушка выглядела так, как будто ее всю ночь страстно тискали. Наверное, американка спит беспокойно. На столике у окна — рекламные проспекты с картами, несколько блокнотов, в которых видны записи, сделанные размашистым почерком. На спинке стула висели белые женские трусики, это заставило Сергеева отвернуться. Американка, что с нее взять. Полное отсутствие комплексов и жизненная позиция: что естественно, то не безобразно.

Не думать о трусиках было легко, потому что где‑то совсем рядом по коридорам ходил тот самый незнакомец с пистолетом за ремнем. Хорошо, если Карлос встретит его первым, хорошо, если у Карлоса хватит опыта приказать портье позвонить в полицию. Должно было хватить, наверняка сам бывший полицейский, иначе бы его сюда на работу детективом не взяли.

Фен перестал жужжать неожиданно, и Сергеев весь обратился в слух. Ни шагов, ни беготни по коридорам, ни возбужденных криков. Ладно, будем тянуть резину, тем более что нам все равно надо поговорить.

— А вы садитесь, Сергеев, — откуда‑то из‑за его спины сказала журналистка. — У меня в номере кофе нет, но я сейчас позвоню вниз, и нам принесут.

Станислав обернулся как раз в тот момент, когда журналистка взялась за телефонную трубку. Интересно, а знают в кафе о том, что в коридорах возле гостиничных номеров, возможно, небезопасно? А если Карлос не предупредил?

— Не беспокойтесь, — Сергеев сделал равнодушное лицо. — Давайте просто поговорим. Да и жарковато сегодня.

— Ну, ладно, — усмехнулась журналистка, опускаясь на другой стул. — Так зачем вы пришли? Вы, советский дипломат, ко мне — американской журналистке?

— Вы произнесли все это так, — улыбнулся Сергеев, — как будто наклеили ярлыки, почтовые марки. Этот груз пойдет в Лиссабон, а этот в Квебек! Я советский, вы американка. И что, гражданством каждого из нас все определяется? Вы полагаете, что наши страны полярно противоположны, как и их граждане.

В коридоре послышался какой‑то шум. Сергеев стиснул подлокотник, но продолжал говорить ровным голосом, задавая риторические вопросы. Хуже всего сейчас было бы услышать выстрелы. И тогда придется бросаться на эту ничего не понимающую женщину, валить ее на пол, закрывать собой. А ведь не поймет сначала! Сергееву стало смешно, когда он представил себе, что Батлер воспримет все как попытку изнасилования, прежде чем разберет, что в коридоре и правда стреляют.

Громкие голоса и топот ног теперь уже привлекли внимание и журналистки. Она повернула голову, прислушиваясь, потом встала со стула и двинулась к двери.

— Я полагаю, что вам не стоит открывать и тем более выходить, — сказал Сергеев, следя взглядом за женщиной.

Журналистка удивленно подняла брови, потом посмотрела на дверь и сразу поняла, что в замке нет ключа. Буря эмоций, красочных подозрений и опасений тут же промелькнуло на ее лице. В дверь начали стучать кулаком с такой силой, что журналистка отскочила в сторону, не зная, то ли прятаться в ванной, то ли прыгать в окно. Раздался голос Карлоса, к которому потом присоединился еще один.

— Мисс Батлер! С вами все в порядке? Откройте. Это детектив отеля Карлос Задоро. Здесь полиция.

— Какого черта? — непонимающе закрутила головой американка. — Что здесь происходит?

— Мисс Батлер, это полиция, — послышался второй голос. — Вы можете открыть дверь? Мы должны убедиться, что с вами все в порядке.

Сергеев поднялся и двинулся к двери, вынимая из кармана ключ. Отперев, он пропустил в номер детектива и двух полицейских в форме. Журналистка продолжала хлопать глазами, слушая мужчин.

— Спасибо, сеньор Сергеев, — Карлос схватил руку дипломата и энергично затряс ее. — Это действительно был бандит. Его задержали. Теперь все хорошо. От имени администрации отеля я приношу вам благодарность. Все обошлось без стрельбы и без жертв.

— Так что ему было нужно в отеле? — поинтересовался Сергеев.

— Мы разберемся с этим, — заверил один из полицейских, закончив осматривать номер. — Просим прощения за беспокойство.

Когда все ушли, журналистка пристально посмотрела в глаза Сергееву. Теперь в ее взгляде было больше интереса к этому человеку.

— Так зачем вы пришли? — спросила она снова. — Чтобы спасти меня от пули бандита? Но мне что‑то не верится, что по Манагуа бегают разбойники, размахивающие оружием и ищущие, кого бы ограбить.

— Я тоже в это не верю. Первое, что я смог предположить, когда понял, что у никарагуанца под курткой пистолет, что он собрался шантажировать вас, угрожать, а может, и убить. Я предупредил администрацию отеля, а сам поспешил в номер, чтобы помочь вам, если придется.

— Хорошо, давайте побеседуем, но только не сейчас. У меня еще много дел в городе сегодня, а утро уже закончилось. Давайте встретимся завтра. Можем здесь, в кафе этого отеля. Скажем, в четыре часа. Вас устроит? Только вы сначала позвоните в отель. Может быть, я еще не вернусь к этому времени.

Глава 4

Сцена «случайной» встречи с Хесусом Уголино была разработана Родионовым до мелочей. Оставалось только догадываться о возможностях этого улыбчивого человека со статусом советника по культуре и объеме его связей и контактов. Как и обещал Олег Иванович, Уголино выйдет из кабинета заместителя начальника департамента ровно в 14.30. К этому времени Сергеев и Цветкова должны быть в приемной, где они заберут у секретарши ответ на запрос о возможности проведения фестиваля дружбы народов среди школьников и студенчества. Забрать ответ и прочитать содержимое этого документа здесь же, в приемной, если Уголино задержится в кабинете.

Но задержаться он не должен, совещание у заместителя главы департамента должно закончиться ровно в 14.30. Вопросов вынесено на совещание много, так что раньше никого не отпустят и позже нельзя, потому что в 14.30 начнется селекторное совещание по департаменту. Сергеев шел по коридору, развлекая сильно нервничающую Цветкову рассказом о никарагуанской кухне. Женщина кивала, но слушала невнимательно. Прежде чем войти в большую секретарскую комнату, Сергеев остановил Цветкову и стиснул рукой ее предплечье.

— Соберись, Наташа. Сделай естественное лицо, а то ты выглядишь так, как будто я веду тебя к электрическому стулу. И улыбайся, улыбайся. Ты представитель великой державы, Советский Союз здесь любят как братскую страну, а мы ее граждане. Улыбайся.

— Да, Стас. Прости, — произнесла Цветкова, и Сергеев почувствовал, что напряжение немного отпустило женщину.

На часах было 14.28, когда они подошли к столу. Секретарша, предупрежденная, что к ней придут из советского посольства, сразу засветилась лучезарной улыбкой, быстро нашла в папке нужный документ и подала визитерам. Несколько фраз для приличия, чтобы не уходить сразу, потом пара вопросов о том, что за чудесные цветы растут в больших вазах на полу и как за ними ухаживают. А потом, наконец, открылась дверь, и из кабинета стали выходить люди. Кто‑то подошел к столу, и дальше отнимать время у секретарши было неприлично. Сергеев незаметно дернул за руку Цветкову.

Она узнала его сразу. Такой же прямой, статный, со спортивной фигурой и уверенным взглядом.

— Хесус! — воскликнула Наташа, разыгрывая удивление с примесью радости. — Хесус Уголино!

Никарагуанец повернул голову и остановился. Он посмотрел на Наташу, на стоявшего рядом с ней молодого мужчину с деловой папкой в руках.

— Точно, — по‑испански поддержал Цветкову Сергеев. — А я вижу, лицо знакомое, а вспомнить не могу. Москва! Стадион «Лужники»! Соревнования по легкой атлетике!

И эти двое незнакомцев, судя по всему русские, двинулись к Уголино с радостными улыбками, протягивая для рукопожатия руки. Трудно представить себе человека, который в этой ситуации не ответил бы тем же и не попытался бы вспомнить ту часть своей биографии, которая связана с памятными местами. Родионов хорошо просчитал реакцию Уголино.

Махнув рукой мужчине, вместе с которым он вышел из кабинета, никарагуанец шагнул к русским.

— Здравствуйте. Мы с вами встречались в Москве? Рад видеть старых знакомых. Правда… я не совсем помню вас, но тогда в Советском Союзе у меня было столько знакомых и друзей, что просто невозможно всех запомнить. Москва — сумасшедший город, там все друзья, родственники, люди все время куда‑то бегут, торопятся.

Через час они сидели в кафе на площади возле капеллы Святой Марии. Уголино крутил в руках высокий стакан с прохладным соком и старательно улыбался, когда Сергеев рассказывал о том самом спортивном празднике, на котором их когда‑то якобы свела судьба. Никарагуанец явно приуныл. Иногда он принимался рассказывать о родном городе, о том, что правительственные структуры переехали на окраину после землетрясения 1972 года. Сейсмологи тогда дали прогноз, что разрушительные толчки будут происходить каждые 50 лет.

— Как хорошо, что мы все чаще встречаем здесь людей, которые были в СССР, учились в нашей стране, — заговорил Сергеев, пытаясь направить разговор в деловое русло. — Получается, что мы почти друзья, встречаемся с теми, с кем нас многое связывает.

— Да, мы благодарны вашей стране, Станислав, — машинально начал отвечать никарагуанец. — Вы нам очень помогаете, вы готовите специалистов по важным для моей родины отраслям.

— Послушайте, Хесус, — вставила Наташа, — зачем вы все время нас благодарите? Мы же вам помогаем не только потому, что ваша страна сейчас слаба, нуждается в специалистах, что нужно поднимать экономику, развивать промышленность и сельское хозяйство. Мы помогаем вам еще и потому, что мы вместе с вами боремся против зла, против империализма, против войны, в которую вас втягивают.

Сергеев с интересом посмотрел на Наташу, которая вошла в роль и, наконец, начала активно и, главное, правильно участвовать в разговоре. Печально, если бы она так и просидела все это время молча. «Давай, так его», — мысленно подбадривал спутницу Сергеев. Но Наташа снова сбилась на штампованные неубедительные фразы, и пришлось ее выручать.

— Хесус, что с тобой? — неожиданно спросил Сергеев.

— Ты о чем? — не понял никарагуанец или сделал вид, что не понял.

— Да просто разговор у нас какой‑то странный.

— А у нас вообще сейчас в стране все странно, — ответил Уголино. — Да, я все знаю, вы для нас спасение. Я имею в виду Советский Союз, и то, что он делает, невозможно переоценить. Только не все могут. Потому что интересы у всех разные.

— Нам вот кажется, что в стране, где идет гражданская война, у всех интерес один — прекратить ее. Все остальное вторично, не правда ли? Демократические выборы, большинство в парламенте, расклад политических сил и экономические преференции. Не так?

— Так, но только с одной стороны, — угрюмо отозвался Уголино. — А есть еще и другая сторона. Не только Советский Союз пытается повлиять на процессы, которые происходят сейчас в Никарагуа. И та, другая сила стремится, так же, как и вы, перетянуть на свою сторону определенные социальные слои. Бизнес все меньше и меньше поддерживает действующее правительство, бизнес‑сообщества выходят из совещательных органов, перестают участвовать в разработке и экспертизе многих государственных проектов. А это недоверие. Крестьяне или не хотят, или боятся поддерживать действующую власть. Нужны новые шаги в этом направлении, нужно восстанавливать доверие к власти. А у нас все силы уходят на вооруженную борьбу.

— Очень горячо, но не продуктивно, — покачал головой Сергеев. — Ты забыл, Хесус, кто мы и какова наша работа. Знаешь, зачем меня прислали в вашу страну?

— Скажи, — насторожился Уголино.

На Цветкову он больше не смотрел, наверняка понял, что встреча не случайна и не она тут главная героиня.

Сергеев облокотился на столик и пристально посмотрел в глаза никарагуанцу.

— Меня прислали сюда, чтобы я собрал документальные доказательства того, что спецслужбы США поддерживают деньгами и оружием контрас в вашей стране. И тем самым способствуют продолжению гражданской войны, а отнюдь не политической и гуманитарной стабилизации процессов. Понимаешь, документальные доказательства. И потом они лягут на стол нашего представителя в Совбезе ООН. И с этим уже не поспоришь. Сейчас моя миссия — единственный реальный шанс прекратить войну. Не оружием, не интервенцией извне и не введением международных полицейских сил. Мы просто ударим по рукам американцев, и им ничего не останется, как прекратить вмешательство. А потом уж как хотите. Садитесь за стол переговоров, вместе пишите новую конституцию, придумывайте меры по развитию сельского хозяйства и предпринимательства. Это уже ваше внутреннее дело. А мы поможем станками, машинами, специалистами. Почему не помочь стране, в которой строят мирную жизнь?

— Это реально, что ты сказал, Станислав?

— Мы уже работаем в этом направлении, — пожал плечами Сергеев и, снова взявшись за стакан с соком, откинулся на спинку стула. — Мы‑то работаем, а вот когда вы начнете?

— Но чем могу помочь я? — уже почти машинально спросил Уголино. — Я не имею влияния на тех политиков, которые определяют линию правительства.

— Да бог с ними, с этими лидерами, какими бы они ни были. Нам другое нужно. Поймать за руку американцев. Хочешь помочь? Я скажу как.

— Говори, конечно, — кивнул никарагуанец.

— Мне нужно знать обо всех случаях дезертирства из рядов контрас. И возможность допросить этих дезертиров. Официально! Второе, мне нужно знать обо всех готовящихся и уже ведущихся переговорах ваших официальных должностных лиц с командирами или лидерами контрас.

— Это сложно, Станислав. Я ведь занимаю вполне определенное положение, у меня транспорт…

— Я скажу как, — перебил его Сергеев. — Третье, мне нужно знать обо всех случаях обнаружения или захвата вашей полицией или национальной гвардией оружия, боеприпасов, снаряжения контрас. Равно как и их складов, а также путей транспортировки и случаев захвата транспорта. Мне нужны фамилии людей, которые имели контакты с контрас. Любые!

— Это серьезно, — кивнул Уголино.

— Да, очень. Теперь о том, как ты можешь нам помочь. Во‑первых, ты можешь сам случайно услышать или узнать из документов обо всем, что я перечислил. Тебе может быть известна цель поездки того или иного транспортного средства из правительственных гаражей. Да хоть машин вашего департамента. Отсюда ты можешь сделать полезный вывод. Во‑вторых, ты не в лесу живешь, у тебя масса знакомых, друзей, просто людей, которым доверяешь ты и которые доверяют тебе. Поговори с ними, но не сразу так откровенно, как я с тобой. Почувствуешь, что они настоящие патриоты, говори открыто.

— Как в шпионском фильме, — усмехнулся Уголино.

— В шпионских фильмах, Хесус, — вздохнул укоризненно Сергеев, — речь идет о шпионаже граждан одной страны в пользу другой. Быть осторожным я тебя прошу не потому, что я занят чем‑то предосудительным или незаконным, и не потому, что склоняю тебя к подобным вещам. Осторожность нужна потому, что контрас тоже имеют разведку в вашем правительстве и могут узнать о нашей с тобой договоренности. Нас могут убить. И учти, что ты рискуешь жизнью ради своей страны, как патриот, а мы вот с Наташей рискуем жизнями… не ради своей, а тоже ради твоей страны.

— Да, конечно, — улыбнулся Уголино. — Прости, я неудачно пошутил. Я буду помогать тебе. Нет! Не тебе, мы вместе с вами, Станислав, будем бороться за свою страну!

Сергеев поднялся из‑за стола, и никарагуанец заключил его в настоящие горячие абрасо[

Абрасо — крепкие дружеские объятия среди никарагуанцев, объятия близких друзей. Так же называется приписка в конце письма — «обнимаю».

].

Сегодня голос американской журналистки был немного теплее и любезнее, чем в прошлый раз.

— Сергеев, скажите, как вас зовут? — спросила она, когда он позвонил через портье в номер.

— Станислав.

— Красивое имя. Звучит очень величественно и без агрессии. Хорошо, если вы не против, то в четыре часа я жду вас в кафе отеля, как договаривались.

Интересно, подумал Сергеев, кладя телефонную трубку, она узнавала в полиции об этом типе, который зачем‑то пришел в отель с оружием? Ладно, у меня будет время расспросить об этом детектива Карлоса. Или через него узнать фамилию инспектора полиции, который занимается этим делом. Но журналистка, судя по голосу, спокойна. Значит, он приходил не по ее душу. Грабитель?

Потом, занимаясь сводками по стране, он забыл об этом вопросе. И только в три часа, когда, вызвав такси, он вышел из здания посольства и пошел неторопливо по дорожке к воротам, мысль о человеке с пистолетом снова напомнила о себе.

Выйдя из машины возле отеля, Сергеев бросил взгляд вдоль пустынной в этот час улицы и вошел через стеклянные двери в отель. Кафе призывно манило распахнутыми дверями, вкусным запахом, мельхиором посуды, белой и позолоченной лепниной на стенах и потолке и обилием орнаментов в стиле рококо.

Зал кафе был почти пустым. Посетители сидели лишь за тремя столиками. Сергеев посмотрел на наручные часы: без пяти минут четыре. Дама опаздывает, и это признак хорошего тона. Дама, которая приходит на встречу или свидание точно в назначенное время или даже раньше, поступает просто неприлично. Это почти светский обычай.

Сергеев прошел к столику у окна, чтобы видеть вход в отель и одновременно лестницу, ведущую на второй этаж. Рядом мгновенно появилась невысокая, коренастая мулатка.

— Что сеньор желает заказать?

— Сеньор ждет даму, — улыбнулся Сергеев одними уголками губ, как и положено джентльмену. — Принесите два меню. Я сделаю заказ позже.

Официантка удалилась. Сергеев посмотрел на лестницу и мысленно поворчал на дурацкие обычаи, которым нужно было следовать. Заказать кофе очень хотелось, но сидеть с чашкой, когда вот‑вот придет дама, неприлично. Нужно, чтобы кофе ждал и ее. Или не пить ничего сейчас, чтобы заказать напитки, когда придет она. На стол перед Сергеевым легли две книжечки меню.

М‑да, подумал он, кафе третьеразрядное. В приличном заведении одно меню положили бы перед ним, второе на столе перед стулом напротив, где сядет дама. Колхоз, хмыкнул про себя дипломат и снова посмотрел на часы.

Необходимости в этом не было, потому что он чувствовал время и без часов. Прошло не более пяти минут. Потом еще десять, и еще десять, но американки все не было. Когда истекли тридцать минут, Сергеев понял, что волнуется. Интуиция подсказывала ему, что дело не в традициях. Он поднялся и прошел через двери кафе к стойке портье.

— Соедините меня с номером мисс Батлер.

— Одну минуту, сеньор, — девушка за стойкой подняла трубку внутреннего телефона и пощелкала клавишами. Через несколько секунд она пожала плечами. — В номере не поднимают трубку. Видимо, мисс Батлер спускается суда.

— Черт! — Сергеев бросился к лестнице и, перепрыгивая через две ступеньки, побежал на третий этаж.

Уже от самой лестницы он увидел, что дверь в номер журналистки закрыта не плотно. Замедлив шаг и восстанавливая дыхание, он подошел к двери и прислушался. В номере было тихо. Достав из кармана носовой платок, Сергеев обернул им руку и плавно толкнул дверь.

В номере был откровенный беспорядок, это бросалось в глаза уже от входной двери. Сергеев посмотрел на пол. Следов нет, но это ничего не значит, следы можно рассмотреть в увеличительное стекло, при определенных навыках и оснащении можно даже собрать пыль, оставленную чужими подошвами.

Двигаясь вдоль стены, Сергеев прошел дальше. Как он и ожидал, в номере все перевернуто вверх дном, выпотрошен чемодан и дорожная сумка журналистки.

«Так, спокойно, — мысленно сказал себе Станислав, выбираясь из номера все так же, вдоль стенки и стараясь не наступать на середину комнаты. — Это еще ничего не значит, она могла просто очень торопиться. Например, съездить куда‑то по делу, чтобы успеть вернуться на встречу со мной. Черт, женщины так не торопятся, они торопятся аккуратно и не выворачивают при этом чемоданы наизнанку. Но она же американка! Нет, для американок характерно что угодно, вплоть до нежелания быть красивой и следить за ногтями, только не пренебрежительное обращение с вещами».

Портье смотрела на Сергеева вопрошающе‑равнодушно. Как и на всех клиентов отеля. Особенно беспокойных.

— Где Карлос Задоро? — спросил Сергеев.

— Простите, сеньор, но он, кажется, отъехал куда‑то по делам. Оставьте свой телефон, он вам перезвонит, как только вернется. Я обязательно передам детективу, что вы его искали.

Сергеев открыл было рот, чтобы ответить, но в этот момент увидел выходящим из кафе на улицу американского кинооператора, работавшего с Батлер. Того самого, с которым она была ночью в сожженной деревне Миррута.

Он не успел нагнать американца, тот остановил такси, сел, и машина тут же тронулась. Ругнувшись, Сергеев поднял руку, стараясь не выпускать из поля зрения предыдущее такси, которое он намеревался догнать.

Рядом остановилась легковушка, Сергеев открыл дверь и тут же получил сзади удар по голове. Жаркий никарагуанский день с тошнотворной болью поплыл куда‑то в сторону, и Станислав провалился во тьму.

Вернуться сознание заставила боль. Она пульсировала в районе затылка, отдаваясь остро и нестерпимо в левую руку. Сергеев осознал, что неудобно лежит, что его рука вывернута за спину и ее кто‑то с силой стискивает. Он осознал, что жив и что его куда‑то везут в чужой машине. Похоже, на заднем сиденье.

А потом появились голоса. Они были невнятными и гулко отдавались в голове. Стараясь не морщиться и не выдавать того, что он пришел в себя, Сергеев стал прислушиваться. Говорили по‑испански и без акцента.

— Пленки нет!

— Что будем делать? Босс велел все проверить тихо, а у нас этот советский здесь.

— Мы должны были его обыскать. Пленка могла быть у него. Он был в ее номере в тот день.

— Его надо убрать.

— Нельзя, он дипломат. Полиция и национальная гвардия весь город наизнанку вывернут. А потом босс вывернет наизнанку нас за международный скандал. Этот без сознания и ничего не вспомнит.

— А если…

— Нет! Сбавь скорость. Вон там за углом.

Из машины Сергеев вывалился спиной вперед. Несмотря на то, что в голове его шумело, а тело почти не слушалось, он умудрился сгруппироваться и упасть на асфальт верхней частью спины и плечевым поясом, не разбив затылок. Он почти не чувствовал боли, лишь странную ломоту во всем теле.

Машина удалялась. Он вынужден был еще какое‑то время лежать в неудобной позе, чтобы бандиты подумали, что он находится в бессознательном состоянии. И только выждав с минуту, Сергеев решился перевернуться и освободить руку, которую при падении придавил собственным телом.

Локоть был сильно ободран, рукав легкого летнего пиджака пропитался кровью. Болело колено и левое плечо. Но больше всего беспокоила голова. Хотя сильной тошноты он и не испытывал, это не означало, что нет сотрясения мозга. Тошнота появится, когда он откроет глаза или попытается встать на ноги.

— Сеньор, сеньор, — послышались рядом возбужденные голоса. — Помогите, сеньора сбила машина, он весь в крови!

Вот только насчет того, что я весь в крови, врать не надо, с привычным сарказмом подумал Сергеев и разлепил, наконец, веки. Над ним склонились пожилая никарагуанка и двое мужчин, судя по виду, строительные рабочие.

— Помогите, — попытался сказать бодрым голосом Сергеев. — Мне нужно срочно в отель «Вилла Ангело».

— Вы не ранены? — начала допытываться женщина. — На вас много крови. Вам нужно вызвать медицинскую помощь.

— Пустяки, — взяв за руки рабочих, Сергеев попытался подняться на ноги. — Это только глубокие царапины.

На 10‑ю Юго‑Западную улицу он вернулся на такси. Водитель покачал головой, но Сергеев как мог отряхнул брюки и снял с себя пиджак, прикрывая глубокую ссадину на локте. Только после этого никарагуанец сжалился и согласился посадить сеньора в свою машину, чтобы отвезти по указанному адресу. В машине Сергеев еще раз проверил содержимое карманов. Бумажник и паспорт на месте. Исчез блокнот и два буклета местных отелей. В том числе и туристический буклет из отеля «Вилла Ангело».

Так, что там было в блокноте? Голова раскалывалась от боли, но Сергеев снова и снова заставлял ее работать. Какие записи там были, куда они могли вывести похитителей, на кого, на чей след, на какие контакты? Американка? Нет, о ней он ничего не писал, пометок не делал, номер отеля он взял в справочнике. Уголино? Нет, его фамилии там не было, как не было и упоминания департамента, в котором он служил.

В блокноте Сергеев никогда не записывал ничего очень важного. Все важное он привык держать в голове. А там… на страничках была всякая повседневная мелочь и рисунки. Карандашные наброски улиц, аллеи парка и лица, которые ему по какой‑то причине запомнились. Просто тренировка руки и зрительной памяти. И телефоны, запоминать которые не было никакого смысла. Диспетчерская такси, кафе, мастерская по ремонту обуви…

Первое, что бросилось в глаза Сергееву, когда такси остановилось возле отеля, — топтавшийся возле входа оператор американской журналистки. Вид у молодого человека был обескураженный, как будто его коллега только что на его глазах растаяла в воздухе.

— Где мисс Батлер? — без предисловий и вступлений спросил Сергеев, хватая американца за плечо.

Оператор вздрогнул и обернулся. Внешний вид человека, стоявшего перед ним, поверг американца не столько в недоумение, сколько в ужас. Он отпрянул назад, ударился спиной о стену, продолжая таращиться на грязь и следы крови на одежде.

— Кто вы такой? — выдавил он из себя.

— Я советский дипломат. Вспомните, мы с вами виделись прошлой ночью в деревне Миррута, которую сожгли контрас. Помните? А на следующий день я виделся с вашей коллегой мисс Батлер здесь, в отеле. Черт, у вас совсем нет памяти на лица, как вы работаете репортером? Где Батлер?

Сергеев умышленно стал разыгрывать раздражение и злость, чтобы вывести американца из ступора. Тут явно что‑то произошло, и времени на церемонии не было. Он надеялся, что и его весьма потрепанный внешний вид правильно повлияет на американца.

— Она куда‑то пропала, — пробормотал оператор. — Я не знаю, я не могу ее найти. Она никогда не уезжала далеко и надолго, не предупредив меня. Я боюсь, что с ней что‑то случилось.

— Аллилуйя, онемевший разговорился, — сказал по‑русски Сергеев и перешел на английский: — Когда вы ее видели в последний раз?

— Утром. Я встал поздно и заглядывал к ней, чтобы позвать на завтрак. Дорес была у себя, одетая. Она раздраженно сообщила мне, что уже была в кафе и ей некогда. Я ушел.

— Куда вы выбегали из отеля полчаса назад? Я видел, как вы спешили на улицу.

— Я? — оператор снова с сомнением осмотрел собеседника, но потом решил, видимо, что лучше рассказать европейцу о своей беде, даже дипломату, если незнакомец не врет, а уже потом обращаться в полицию, в свое посольство. — Да… какое‑то ощущение тревоги. Ее же нет несколько часов.

— Пойдемте в ее номер, — Сергеев схватил американца за рукав и потащил в отель. — Я был там совсем недавно, тоже искал вашу коллегу. Там все перевернуто, рассыпано. Кто‑то обыскивал номер.

— Боже мой, — схватился руками за голову оператор, послушно идя к лестнице, подталкиваемый советским дипломатом.

Сергеев шел так, чтобы от стойки портье его закрывал американец. Нечего лишний раз возбуждать подозрения и нарываться на контакт с полицией. Пока роль самой полиции, точнее, отдельных ее представителей, в этом деле не ясна. По пути, чтобы не дать американцу впасть в состояние шока и прострации, Сергеев пытался его разговорить и засыпал расспросами.

Парень назвался Эдвардом Хеммиутом, рассказал, что с Батлер он ездит по миру уже два года, что они сработались и друг друга понимают с полуслова.

Смущало в Эдварде вот что. Оператор из крупного издания, ездит по горячим точкам и вдруг — такая впечатлительность. Обычно этой работой занимаются парни покрепче, эмоционально выносливее. А он раскис и мечется, как мальчишка. Но задавать вопросы пока не стоило. Сергеев дождался, пока Эдвард заглянет в номер Батлер.

— Боже мой! — снова схватился за голову оператор, увидев, в каком состоянии находится номер коллеги. — Что там произошло?

— Тихо, тихо, — Сергеев схватил за локоть Эдварда, не давая ему войти в номер. — Спокойнее, парень. Если что‑то и случилось, то разбираться будет полиция, наших следов там быть не должно. Ну‑ка! Рассказывай все по порядку. У тебя личные отношения с Дорес?

— Что? Какие личные? — насупился оператор, но Сергеев схватил его за рубашку и как следует тряхнул, хотя это движение отозвалось сильной болью в руке.

— Она твоя любовница? Я же вижу, как ты мечешься, ты голову потерял от страха за нее. Ну, любовники?

— Да, — опустил голову Эдвард и съехал спиной по стене, опускаясь на корточки и зажимая голову руками.

«Скверное дело, — подумал Сергеев. — Только похищения нам не хватало. Бросить все и бежать заявлять? Поздно. Прошло, наверное, несколько часов. За это время ее могли вывезти в любую часть страны, а то и за границу. Не следом за ней бросаться нужно, а думать, кому и зачем понадобилось похищать журналистку. И искать возможность ее освобождения. Если бы ее хотели убить, ее бы убили здесь. А раз рискнули выкрасть, значит, разговор не окончен».

Не окончен? А ведь точно! Сергеев обрадовался тому, что в голову пришла ценная мысль. Он схватил оператора за воротник и рывком поставил на ноги.

— Давай думать, Эдвард. Кому и зачем нужно было похищать Дорес? Пошли к тебе в номер, подумаем.

— Надо сообщать, надо ее искать, ведь дорога каждая минута. Вы не понимаете!

— Я понимаю больше твоего, парень, — оборвал его Сергеев. — Не искать ее надо, а соображать, кто, куда и зачем ее увез. Искать без информации мы ее можем год. Даже если подключим для этого целую армейскую дивизию.

В номере американца Сергеев первым делом осмотрелся, убедился, что и там неизвестные тоже провели обыск, правда, такого беспорядка, как в номере Батлер, они после себя не оставили, но тоже потрошили сумки оператора, шкаф и тумбочки. Что можно искать в шкафу и тумбочке одновременно? В шкафу все что угодно, вплоть до чемодана, а вот в тумбочке, которая стоит у кровати, поместится книга, пара книг, сложенная пижама, мужская электробритва, дамская сумочка.

Нет, не сумочка. Раз искали и здесь, значит, вещь имела отношение и к Эдварду тоже. Оператор снимал на штативно‑плечевой Panaflex. Пленку они искали, коробку с отснятой пленкой! Что‑то эти ребята сняли здесь не то! Ох, не то они сняли!

— Эдвард, что могли искать похитители в твоей комнате и в комнате Батлер? Какие материалы?

— Наверное, пленку, — после долгого молчания ответил американец. — Точно. Вы правы.

— Что на этой пленке?

— Говорил я ей, что нельзя нам было туда ездить, — покачал головой оператор и стукнул себя кулаком по колену. — А мы еще там всем на глаза попались. Нас быстро выставили с перевала. Всех журналистов убрали, но с камерой был только я один.

— Ну‑ка, давай подробнее, Эдвард! Куда вы ездили с Батлер, что вы там такого сняли важного?

— Я думаю, что речь идет о пленке, которую мы отсняли две недели назад на перевале в Чонталес, неподалеку от города Эль‑Чиле. Мы узнали, что там была перестрелка, погибли люди — местные и одни американец. Сандинисты якобы расстреляли международный гуманитарный конвой, который шел к крестьянам. Продукты, медикаменты. Сандинисты хотят помешать США помогать населению, якобы они пытаются убедить весь мир, что США против действующего правительства в Никарагуа.

— Откуда такие сведения?

— Ей из корпункта позвонили. Или кто‑то из знакомых. Я уже не помню. У журналистов всегда на местах находятся свои информаторы. Кто‑то мог узнать просто от рядового полицейского и сообщить другим. Понимаете, мы сняли те же самые машины, что видели в городе до этого. Они стояли возле полицейского участка, а потом при нас тронулись в южном направлении.

— А оказались ночью уже на севере, на перевале? — продолжил мысль оператора Сергеев. — Возможно, совпадение. Поехали на юг, взяли груз и двинулись на север.

— Дорес сказала, что ей не ответили, а нас выставили с перевала именно после того, как она начала задавать эти вопросы. И она видела там американца, который стоял возле машины рядом с другим американцем, которого потом на перевале нашли мертвым.

— Пленка была у тебя?

— Нет, — уныло помотал головой оператор, — она была у Дорес. Наверное, ее похитили из‑за пленки. Нет, надо ехать в посольство и сообщить обо всем.

В коридоре послышались неторопливые уверенные шаги. Человек шел и насвистывал вполголоса какой‑то мотивчик. Мотивчик показался Сергееву знакомым. Кажется, это из нового американского мюзикла «Сладкие грезы». Шаги замерли в районе двери номера Батлер. Сергеев дернул оператора за рукав и вышел в коридор. Эдвард последовал за ним с надеждой в глазах. Кажется, он верил этому русскому уже безоговорочно.

В коридоре стоял плечистый невысокий мужчина лет сорока или чуть старше. Голова его была обрита наголо и лоснилась в свете коридорных светильников, на плече покачивалась небольшая спортивная сумка. Мужчина стоял в дверях номера журналистки и таращился внутрь. Кажется, сейчас его изумление пройдет и сменится вполне уместным желанием войти и понять, что же там произошло.

— Гарри, не надо! — остановил лысого мужчину Эдвард. — Не входи туда.

— Что за дьявольщина, Эд? — гость уставился на оператора и стоявшего рядом с ним незнакомца в грязной одежде с пятнами крови. — Что у вас тут происходит?

— Зайдите сюда, мы вам все объясним, — кивнул Сергеев, возвращаясь в номер. — Мисс Батлер пропала.

— Как пропала? — Гость начал торопливо задавать вопросы. — Когда пропала? При каких обстоятельствах?

— Мы думаем, что ее похитили, — объяснил Сергеев, усаживаясь в кресло напротив двери. — А Эдвард даже знает, что похитили из‑за пленки, которую они сняли во время поездки в горы.

— Из‑за той, на которой вы снимали расстрелянный конвой на перевале? — спросил гость. — Когда был убит американец? А кто вы такой, сэр? Где это вас так отделали?

— Это русский дипломат… — начал было оператор, но Станислав его перебил:

— Моя фамилия Сергеев. Я специальный представитель советского МИДа. А в таком странном виде я примерно по той же причине. Меня похитили, но потом передумали и выбросили из машины. Они искали пленку. Перевернули все в номерах ваших коллег в этом отеле. Похитители знали, что я приходил к мисс Батлер, и подумали, что пленка может быть у меня. На основании этого я сделал вывод, что пленку они так и не нашли.

— Я Гарри Хейз, — лысый протянул Сергееву руку. — Я из «Майами геральд». А пленку они не нашли потому, что ее здесь не было. Она у меня.

— Как? — опешил Эдвард. — У тебя? Почему?

— Дорес попросила ее срочно проявить. У нас в корпункте есть экспресс‑лаборатория, а Дорес очень торопилась. Наверное, понимала всю опасность положения и хотела убедиться, что на пленке все получилось, и знала, что в проявленном виде ее легче спрятать, не засветив и не уничтожив изображение. Вот она.

Журналист снял с плеча сумку и вытащил из нее круглую металлическую коробку с пленкой. Он бросил ее на кровать рядом с Эдвардом и уселся в свободное кресло, разглядывая оператора и русского дипломата. Эдвард тут же открыл крышку, вытащил пленку и стал просматривать кадры на свет.

— Пленку надо срочно спрятать в надежном месте, — посоветовал Сергеев. — Лучше отвезите ее в посольство. А мы с Эдвардом съездим на то место, где случилась эта трагедия. Я хочу, чтобы он на месте показал, как и что там было. Эдвард, вы поедете со мной?

— Да, конечно. Пусть Хейз увезет эту пленку отсюда.

— А почему, собственно, в посольство? — осведомился журналист. — Вы, мистер Сергеев, полагаете, что на нас могут напасть еще раз? Или в сейфе отеля не так надежно? И почему вас так беспокоит эта пленка?

— Вы отличный репортер, Гарри, — усмехнулся Сергеев. — Вы успели сформулировать все вопросы за такой короткий промежуток времени и вывалили их на меня в строгой последовательности. Отвечать так же?

— А вы ответите? — удивился американец, поглаживая ладонью свой гладко выбритый череп.

— Раз вы привезли пленку сюда, то вы не замешаны в этом грязном деле с убийством на перевале и похищением мисс Батлер. В противном случае вы бы отдали пленку заказчику. Вы даже не в курсе тех событий, которые предшествовали ее появлению.

— Дорес намекала мне, что она видела эти машины и этих людей, которых там убили, раньше. Но я не успел ее расспросить. Мы срочно должны были выехать группой.

— Мне кажется, — вздохнул Сергеев, — что ребята сняли что‑то важное, связанное с вмешательством американских спецслужб в войну, которая здесь идет уже несколько лет. Моя миссия в Никарагуа связана с поиском доказательств того, что американские спецслужбы и некоторые должностные лица аппарата президента, военные и сенаторы активно помогают контрас.

— Это серьезно? — удивился американец, покосившись на Эдварда, который с воодушевлением пересматривал кадры на пленке. — Слушайте, и много вам удалось найти таких доказательств?

— Скажем так, я в начале пути! — улыбнулся Сергеев.

— Ну, если вы не врете, — Хейз вытер ладонь о свои штаны и протянул ее для рукопожатия Сергееву, — тогда я ваш друг. Потому что я и мои друзья не хотим, чтобы война на планете разгоралась только потому, что кто‑то в Капитолии или Пентагоне решил подзаработать на этом деле.

— А если дело не в подпольном бизнесе? — задержав руку журналиста, спросил Сергеев. — А если это политика вашего президента?

— Ничего подобного, — покачал указательным пальцем перед лицом русского журналист. — Рейган скверный актер и такой же скверный президент. Он не политик. Если бы они захотели, то сандинисты не продержались бы и двух недель. А грязь и кровь здесь тянутся уже годы. Понимаете? Годы!

— Эдвард, вы покажете мне это место? — спросил Сергеев оператора.

— Да, — не очень уверенно произнес Эдвард и вопросительно посмотрел на Хейза.

— Я вызову такси, — поднимаясь из кресла, решительно заявил журналист. — Мы забросим в надежное место пленку и поедем в горы все вместе. Что‑то мне не хочется вас одних отпускать. Вы — хорошие мишени, парни!

— Поэтому никаких такси, — покачал головой Сергеев и взялся за телефонную трубку. — Я вызову машину из посольства. А вам, Эдвард, лучше заявить претензию администрации отеля по поводу того, что творится в номере мисс Батлер. Пригрозите полицией, но не настаивайте.

Глава 5

За рулем посольской машины сидел Борецкий. Он всю дорогу пожимал плечами, отвечал крайне невнятно, но от вопроса, почему за рулем он, а не водитель посольства, Александр Владимирович все же ушел.

Сергеев махнул рукой на расспросы. Видимо, так распорядился Родионов, с которым они несколько минут разговаривали по телефону.

Через час начался длинный извилистый «тягун». Машина пошла вверх, натужно урча двигателем. Борецкий морщился, без конца переключая передачи. Сергееву очень хотелось расспросить Александра Владимировича об инструкциях, которые дал Родионов, но при американцах этого делать не следовало. И он терпеливо молчал, вглядываясь в камни и заросли по обочинам дороги. Хоть на крыльях и стояли советские флажки, указывающие, что это машина посольства СССР, но это могло и не защитить от подлого выстрела из‑за деревьев.

— Долго нам еще ехать? — спросил Сергеев, обернувшись к американцам.

— Еще метров пятьсот, — ответил Эдвард. — Как только поднимемся и начнется прямой участок, там уже будет видно. И стекла на дороге блестят, и ветви деревьев пулями посечены.

— Вообще‑то, мы рискуем, — продолжая крутить головой, сказал Хейз. — Думаете, что красные флажки остановят контрас? А если им нужен международный скандал? Скомпрометировать…

— Самих себя? — быстро спросил Сергеев. — Перестаньте, Гарри. Конфликт с Советским Союзом им не нужен. Да и как свалить на сандинистов такую акцию, когда действующее правительство принимает такую большую помощь от СССР. Никто не поверит.

Еще несколько минут ехали в полном молчании, пока машина, наконец, не выбралась на ровный горизонтальный участок дороги. Борецкий сразу разогнал ее, чтобы встречным потоком воздуха охладить радиатор, готовый вот‑вот закипеть. Но буквально через минуту оператор схватил Сергеева за плечо.

— Это здесь! Остановите машину.

Асфальта под ногами не было. Только камень. Укатанный тяжелой дорожной техникой, а потом еще и колесами машин. Правда, за последние годы транспортный поток по этой дороге сильно уменьшился. Наверное, неделями тут не проезжало ни одной машины. Сергеев ждал, пока Эдвард осмотрится. Наконец, оператор решительно остановился у большой скалы, нависавшей среди деревьев на склоне.

— Вот здесь стоял грузовик. Вот еще несколько щепок от ящика. Они, наверное, уронили его, когда выгружали.

— Выгружали? — переспросил Сергеев и присел на корточки. — Зачем на перевале выгружать из машины ящики? В другую машину? Почему было не угнать вместе с этой машиной?

Он поднял две щепки и стал рассматривать. С одной стороны осколок древесины был белый, с другой выкрашен масляной зеленой краской. Краска свежая. Этот ящик не был старым, затертым, десятки раз использованным. Новый! Это сразу наводит на мысль, что в нем тоже находилось что‑то новое. Оружие, например, если учесть, что осколок типичный для армейских патронных ящиков или ящиков, в которых с завода приходит оружие. Эти ящики зеленого цвета почти во всех армиях мира.

— А вот здесь лежали убитые никарагуанцы, — показал рукой Эдвард, пройдя немного вперед. — Наверное, водитель грузовика и его напарник или сопровождающий.

— Расскажи, как они лежали, в каких позах.

— Такое ощущение, что их расстреляли на месте. Просто поставили возле машины и расстреляли.

Сергеев стал рассматривать запыленные камни под ногами. Да, следов крови много. Именно следов, потому что саму кровь слизали за это время хищники. Он посмотрел на Хейза, который на другой стороне дороги что‑то искал. Борецкий расхаживал рядом с американцем, осматриваясь по сторонам.

— Здесь пятна машинного масла, — сказал он. — Такое ощущение, что здесь стояли две или три машины. Долго стояли, машины старые, и у каждой из картера подтекало масло.

— Гильзы, — изрек Хейз, держа свою находку двумя пальцами и демонстрируя ее спутникам. — Стреляли отсюда. Гильзы свежие, не прошлогодние. Это я вам совершенно точно скажу. Не первый день езжу по местам боев.

— Эдвард, а где лежал американец? — спросил Сергеев.

— Вот здесь, — показал рукой оператор.

— Как раз между машиной, со стороны которой стреляли, — прокомментировал Сергеев, — и убитыми никарагуанцами. Любопытно.

— И машина его стояла здесь же. Вся изрешеченная пулями, стекло разлетелось на куски. Но я не успел снять лицо убитого, его быстро закрыли. Но видел, что черты европеоидные.

— Любопытно другое, Станислав, — подал голос Борецкий, присаживаясь на корточки. — Там, где стояли другие машины, есть еще одна щепка от ящика. И на камне еле заметный след зеленой краски. Ящик ставили и шаркнули днищем по камням. Сюда эти ящики и грузили. В машину, которая тут стояла.

— Ладно, поехали. — Сергеев отряхнул руки и повернулся к американцам. — Ну, что, парни, покажете свое кино?

Эдвард вопросительно посмотрел на Хейза, потом, прикусив губу, — на Сергеева. Он явно не знал, как себя вести и какое решение принять. Наверное, в паре с Батлер он был в высшей степени подчиненным. Оператором он мог быть замечательным, даже гениальным, а вот как мужик — типичная «тряпка». А еще Сергеева поразил Хейз. Журналист, прищурившись, посмотрел на русских, потом неторопливо пошел к машине, где на заднем сиденье лежала его сумка с пленкой.

— Мистер Хейз, это и в ваших интересах, — сказал ему вслед Борецкий. — Мы хотим сообща разобраться в том, что тут произошло.

— Я думаю, у нас еще будет время обсудить эти вопросы, — открывая дверь машины, сказал американец.

Родионов поднялся из‑за стола, неторопливо прошел к окну и задвинул плотные гардины. Ткань тут же вспучилась от потока воздуха с улицы. Подумав немного, Олег Иванович все же закрыл окно и включил вентилятор. В помещении тут же стало душно, и теплый воздух, обвевавший лицо, больше был похож на поток воздуха из бани. Но лучше такое движение воздуха, чем никакого.

У Родионова, видимо, были основания закрывать окно. Не зря же он позвал к себе Сергеева, как только тот вместе с Борецким вернулся из поездки в горы.

— Рука болит? — спросил Родионов, глядя на пластырь на локте Станислава.

— Терпимо, — поморщился Сергеев. — Ссадина, хотя и глубокая. Вы что‑то срочное хотели мне сказать?

— Да, — кивнул Родионов, садясь за стол и потирая лицо руками. — Я тебе говорил, что у меня есть контакты в ближнем окружении Георга Коулмана? Так вот, та стрельба, в результате которой на перевале погибли никарагуанцы и один американец, произошла 28‑го числа. Коулман выезжал куда‑то с неким американским гражданином по имени Джерри Эптон именно 28‑го числа. Убитый на перевале американец, по нашим сведениям, которые просочились с американской стороны, это и есть Джерри Эптон. Бывший морской пехотинец, несколько лет назад уволившийся из армии.

— Значит, есть основания полагать, что Коулман был в тот день на перевале?

— Видимо, был. От журналистов это скрывают, от них почти все скрывают. Но у меня есть сведения, что Коулман писал рапорт своему руководству о событиях на перевале. О нападении на них сандинистов, о гибели напарника.

— Интересно, а что же они такого везли через этот перевал?

— Думаешь, что они что‑то везли? — улыбнулся Родионов. — А может, просто ездили на встречу с кем‑нибудь?

— Вам такие щепки ничего не напоминают? — Сергеев вытащил из кармана брюк носовой платок, достал из него три небольшие деревянные щепки.

— Ну‑ка, ну‑ка, — Родионов включил настольную лампу и поднес находки ближе к свету. — Ну, ты молодец, Стас. Гляди‑ка, нашел следы. Согласен, это оружейные ящики. Или патронные. Да и знал я, что они оружие и деньги могли передавать контрас. Коулман подобные задания давно выполняет, это его профиль. А еще мелкие провокации. Типа той, что он хотел провернуть с тобой в поезде.

— Это понятно, Олег Иванович, но почему погибли никарагуанцы, которые ехали на грузовике? Почему погиб его напарник, этот Эптон? Что там могло произойти? Журналисты приехали туда, когда тела еще не успели остыть, но их быстренько выпроводили. И информации никакой не дали.

— Ладно, поделюсь я с тобой кое‑чем, проныра. Только и ты уж не таи, что знаешь. Дело‑то общее делаем.

Сергеев хотел хмыкнуть и напомнить разговор, который произошел в день его приезда в Манагуа, когда тот же самый Родионов ему выговаривал, что разведка разведкой, а дипломаты дипломатами. Хотя тот же самый Родионов потом и намекнул, что ему приказали помогать специальному представителю МИДа Сергееву.

— Коулман, — снова заговорил Родионов, — а мне это доподлинно известно, перед поездкой закреплял на себе микрокамеру. Это специальная накладка, имитирующая пуговицу. Закреплял и проводил проверку качества съемки. Теперь давай подумаем, Стас, что собирался снимать Коулман, с кем он собирался встречаться и, самое главное, зачем он встречался и зачем ему понадобилась запись этой встречи.

— А не знал ли майор Коулман, что встреча закончится стрельбой и трупами? — спросил Сергеев. — Судя по тому, что вы мне про микрокамеру рассказали, он ее не часто использует.

— Не часто. Вещь хрупкая, причем она не записывает, а только передает информацию, а записывающий блок с приемником находится в другом месте. Ты правильно подумал, в нужном направлении. Встречаться он мог только с генералом Сертано. Это однозначно. На тот момент других командиров контрас в том районе не было, да и сейчас нет. Сертано, по нашим сведениям, не очень активен, он больше торговец. В частности, он замечен в посреднической деятельности между поставщиками оружия и другими командирами контрас.

— А ведь в этом есть логика, Олег Иванович, — улыбнулся Сергеев.

— Ну‑ка, ну‑ка, — поощрительно улыбнулся Родионов.

— Торговля оружием имеет место, это установлено нашим руководством, поэтому меня и прислали. Естественно, канал поставки не один, но Коулман — один из них. И вполне естественно его желание заработать на этих операциях лично. Не знаю как, но этот авантюрист нашел лазейки. А камера ему нужна была, чтобы снять нечто, что позволит держать того же самого Сертано на крючке. Компромат — вот что было его целью. А что будет хорошим компроматом на генерала контрас? Покупка оружия у американцев? Ничего подобного, они готовы это делать открыто, эти факты сами американцы прячут. Им не очень выгодно, чтобы мир об этом узнал. Значит, что?

— Генерал застрелил Джерри Эптона? А заодно расстрелял этих никарагуанцев возле грузовика?

— Ну, может, не лично он, а его солдаты. Вопрос, Олег Иванович, зачем это было нужно Сертано? Зачем он убил их или приказал убить, что не имеет для нашего дела существенной разницы? И тут же в голову приходит ответ. Сертано тоже хотел кое‑что скрыть. Например, Коулман вместе с оружием привозил для Сертано еще и крупную сумму денег. И часть этих денег, а может, и все, они решили с ним прикарманить, поделить на двоих. Как вам такой вариант? Так что убитые никарагуанцы и Джерри Эптон — это просто ненужные свидетели, которые сыграли роль жертв нападения сандинистов. Сандинистов выставляют заядлыми грабителями перед мировой общественностью, себя американцы выставляют, если уж что‑то просочится в прессу, поборниками демократии и борцами с бандитами‑сандинистами. И перед начальством Коулман чист.

— Если не каждый день такое проворачивать, то это вполне приличный способ обогатиться, — согласился Родионов. — А посадить Сертано на крючок — это вполне надежный способ иметь от него свои проценты за поставки. И гарантия, что Сертано не будет артачиться.

— Надо как‑то выйти на этого Сертано, — предложил Сергеев.

— С ума сошел?

— Почему? Олег Иванович, дело‑то обоюдное. Если удастся раскрыть Сертано глаза на аферу, в которую его втянули, мы можем заручиться его поддержкой. Вы же сами сказали, что Сертано не из самых активных командиров контрас. Он больше торговец. Уж он‑то точно не фанатик, а просто человек, который чует только свою выгоду. Сейчас ему выгодно быть на стороне контрас и зарабатывать, потом он сообразит, что выгоднее переметнуться. Амнистия возможна, если сандинисты додумаются, что это одно из решений вопроса прекращения войны.

— Часто этот ход себя оправдывал. Ну, ты и авантюрист, Стас, — Родионов покачал головой и задумался. — Нет у нас подходов к Сертано. Но надо поработать в этом направлении.

— Надо что‑то срочно придумывать, Олег Иванович, — вздохнул Сергеев и развел руками. — Я убежден, что Дорес Батлер похитили его люди из‑за той самой пленки. Или люди Сертано похитили, или люди Коулмана, или те и другие вместе, потому что она обоих засветила. Выход на Сертано нужен уже сейчас.

— Американская журналистка? Что ты так о ней печешься?

— Она ведь работает в «Найт‑Риддер». Это крупная и влиятельная корпорация. У Батлер обширные связи и огромный опыт. Если мы ее спасем, она нам поможет с информацией. Не забывайте, что она настроена так же, как и мы, против вмешательства американских спецслужб во внутренние дела Никарагуа. Мы спасаем ее, она помогает нам. Нормальная комбинация.

— Нормальная комбинация, — покачал головой Родионов, глядя на улыбающегося Станислава. — Хорошо мыслишь. Если ты уверен, что она сможет помочь тебе документальными фактами, тогда давай думать.

— Если не Сертано, то, может, у вас есть данные на других командиров контрас, с кем нам стоит начать переговоры?

— Сертано нам интересен тем, что он может оказаться на крючке у Коулмана, — напомнил Родионов. — И у него, судя по всему, в плену журналистка. А что касается других командиров… Сведения у нас, как ты выразился, есть на всех. Там вообще все очень сложно, поверь мне.

— Расскажите, я же должен владеть информацией.

— Видишь ли, Стас, вся нынешняя катавасия началась в августе 1981 года, когда была учреждена основная военно‑политическая структура контрас — «Никарагуанские демократические силы». Возглавили эту структуру бывший подполковник Национальной гвардии Энрике Бермудес, консервативный политик Адольфо и юрист Аристидес Санчес.

— Слышал, — кивнул Сергеев, — Triángulo de Hierro — «Железный треугольник».

— Точно. Базы они свои разместили за пределами страны, большую часть их ополчения составляли крестьяне из антисандинистской милиции. Из полевых командиров нам наиболее известны Исраэль Галеано, он же команданте Франклин. Ярый антикоммунист и толковый командир, стратег. Этот пачкаться мелкими делишками и взятками не станет. Этот метит высоко и будет драться за власть в будущем. Он и сейчас довольно успешный и активный. Этот на контакт не пойдет.

— Да, у этого в голове свое личное будущее, и довольно светлое, в его понимании, — согласился Сергеев.

— Есть такая личность, как Хосе Габриэль Гармендиа, он же команданте Яхоб. Это командир их спецназа. Отъявленный головорез. Проходил подготовку у инструкторов из аргентинского 601‑го разведывательного батальона, на базе ЦРУ и даже, насколько я знаю, у инструкторов израильского МОССАДа. Специализируется на военных диверсиях, засадах, скоротечных боестолкновениях, организации похищений.

— Может, Батлер у него?

— Она ему не интересна, — покачал головой Родионов. — Не его уровень. Есть еще Чаварриа, он же команданте Оцелот, есть Ортис, по кличке Самоубийца, но эти ничего не решают, с ними американцы дел иметь не будут. Даже Коулман не станет с ними сотрудничать.

Интереснее личность Оскара Собальварро. Он разочаровался в сандинистах и примкнул к контрас. Теперь, кажется, разочаровывается и в них. Его фраза: «Были необходимы перемены. Но не замена одной диктатуры на другую». Был сторонником Бермудеса, теперь поддерживает Галеано. Этот мог бы пойти на сделку, если бы увидел выгоду для дела. Для себя лично — нет, но для дела он мог бы пойти на многое. Но Собальварро далеко отсюда. Здесь его людей нет, а Сертано здесь сидит плотно. Сертано из младших офицеров гвардии Сомосы, его многие не воспринимают всерьез. А между тем конфликтов между лидерами контрас хоть отбавляй. И, прежде всего, противоречия между бывшими гвардейцами Сомосы и бывшими антисомосисовскими ополченцами, среди которых встречались и бывшие сандинисты. У них много острых внутренних конфликтов.

— И поэтому в мутной воде ловят рыбку такие, как Сертано?

— Это точно, — согласился Родионов.

Старый домик в районе Тикуантепе, на окраине столицы, стоял в ряду таких же невзрачных одноэтажных построек, но выглядел не в пример удручающе. Бедный квартал, грязные улицы, запах уныния, въевшийся, кажется, даже в стены домов и старую брусчатую мостовую постройки прошлого века. Тусклый свет заходящего солнца, казалось, только добавлял уныния в городской пейзаж.

— Вот этот, кажется, — подойдя к болтающейся табличке на стене дома, сказал Уголино.

— В окнах темно, — констатировал Сергеев. — Может, он тут уже и не живет? Может, он вообще уже умер? Спился и умер.

— В последний раз я видел его месяца три назад, — пожал плечами никарагуанец. — Выглядел он действительно не очень свежим. Но я бы не сказал, что он опустился и готов умереть в придорожной канаве. Может, снова нашел работу?

— И при каких обстоятельствах вы его видели? — Сергеев обернулся и посмотрел вдоль улицы, не привлекают ли они внимание местного населения.

— Он пытался наняться на работу к хозяину бара. Причем, как я понял, со своей машиной. У него был пикап, серый «Форд».

Сергеев подошел к двери и толкнул ее. Дверь оказалась запертой. Поискал глазами, нашел кнопку звонка. В глубине дома мелодично зазвучал сигнал. Выждав несколько секунд, Сергеев снова нажал на кнопку, но в доме ничего не происходило. Видимо, там никого не было. Торчать у входа на глазах у всей улицы больше не стоило. Правда, прохожих почти не было, машины проезжали редко, но это совсем не означало, что вокруг не было посторонних внимательных глаз и ушей.

В этом стареньком, просевшем на подмытом фундаменте небольшом доме жил отставной сержант Итан Миллер. Он служил на аэродроме Блуфилдс на побережье в пункте технической поддержки. Там до сих пор стоял незначительный контингент американских военных. После окончания срока службы он остался в Никарагуа, женился на местной и уехал с ней в Манагуа. В столице они открыли ресторан, долго пытались выбраться из долгов, но дело у них так и не пошло. Потом жена бросила Миллера и уехала. Говорят, что она сошлась с каким‑то красавцем летчиком. То ли американцем, то ли канадцем, то ли англичанином.

Миллер начал спиваться, хотя были у него и периоды просветления. Тогда он искал работу водителя. Несколько месяцев он получал заказы и от департамента, в котором работал Уголино, потом с ним расторгли контракт.

Жизнь у бывшего сержанта армии США не складывалась, но то, что он не так давно служил на военной базе, делало его весьма привлекательным для контакта. Сергеев подумал даже о том, чтобы оставить для Миллера записку под дверью, как‑то заинтересовать его предстоящей встречей.

Спасло Сергеева то, что он привык постоянно держать окружающее пространство под контролем. Его работа не была связана с перестрелками, засадами и нападениями, но он готовил себя к этому еще со студенческой скамьи, понимая, что дипломат будет работать в любых условиях — в горячих точках, в зонах военных конфликтов. Пару раз эта привычка спасала его в уличных драках, когда приходилось отбиваться от хулиганов. Сейчас произошло неожиданное, к чему Сергеев не был готов. Но спасла его именно реакция.

Черный запыленный «Плимут» резко остановился напротив входа в дом Миллера, качнувшись на мягкой подвеске. То, как машина остановилась, и еще мгновенно открывшаяся передняя дверь с появившимся из нее человеком, заставило на уровне инстинкта предположить самое скверное развитие событий.

Сергеев, схватив Уголино за плечо, рванул его на себя, падая на землю. Два негромких хлопка вместе с глухим лязгом пистолетного затвора — и две пули ударили в стену чуть выше головы Сергеева, высекая осколки камня.

До никарагуанца быстро дошло, что на самом деле происходит, и он следом за русским дипломатом перекатился за угол дома. Вскочив на ноги, Сергеев приложил многозначительно палец к губам и потащил Уголино дальше к каменному забору.

— Тихо, не шумите, — прошептал Сергеев, подставляя руки и помогая Уголино влезть на стену.

Топот ног неподалеку заставил поторопиться и его самого. Самое неприятное, что Сергеев не знал, сколько человек и зачем их преследует. Один, двое, трое? В кого именно только что стреляли? В него или в Хесуса Уголино? Понимание смертельной опасности придало сил, и Станислав забросил свое тело на двухметровый каменный забор одним движением. И уже спиной ощутил направленный на него ствол пистолета. Каменное крошево посыпалось на голову, как только он перевалился на другую сторону.

На ограбление это не похоже, привычно размышлял Сергеев, стараясь в любой ситуации не терять головы, еще бы знать, на кого они охотятся. Хотя какая мне разница? Все равно спасать надо и себя, и Уголино. Потом разбираться будем, в чем тут дело.

А никарагуанец уже схватил его за руку и потащил по соседней улочке вниз.

— Туда, Стас, — торопливо говорил он, пытаясь правильно произнести русское «Стас». — Это агенты контрас. Они не отстанут, им заплатили.

— Подождите, надо посмотреть на преследователя, — Сергеев вырвался из рук Уголино. — Мне показалось его лицо знакомым.

— Вы сошли с ума! — зашипел никарагуанец.

— Спокойно, Хесус, вы же в прошлом спортсмен. — Сергеев прислонился к стене дома и прижал рукой никарагуанца. — Если у него нет с собой фонарика, он нас не увидит.

— А если есть? Если он не один?

— Тогда нам крышка, — ответил Сергеев по‑русски. Потом добавил уже по‑испански с ободряющими интонациями: — Я задержу, сколько их там наберется, этих преследователей. Вы только на секунду отвлеките их внимание, когда они поравняются с этим местом.

— А как? — Уголино нервно вытер лицо.

— Спуститесь еще на два дома ниже по улице и оттуда бросьте что‑нибудь заметное. Главное, чтобы шум был. А сами за домом перебирайтесь на соседнюю улицу. И ни в коем случае не возвращайтесь к нашей машине. Черт с ней.

— А вы?

— Вот он, — Сергеев стиснул руку никарагуанца.

На улице стало заметно темнее. Тени домов и каменных заборов были уже почти черными. Сергеев понял, что голова над забором торчит уже около минуты. Значит, пока они здесь с Уголино разговаривали, киллер мог заметить, где они прячутся. Заметил, и что? Как он поступит?

Если он просто спрыгнет на эту сторону и побежит сюда, рассуждал Станислав, я успею свернуть за угол, а там… видно будет. Но, может, как раз и наступило время его выманить? Или их? Черт, с несколькими убийцами мне не справиться…

Сергеев решил для себя, что ввязался в ненужную аферу. Надо было просто наплевать на все и удирать зайцами. И никто бы не осудил. Даже, наоборот, похвалили бы.

— Смотрите, Стас, — Уголино шептал Сергееву в самое ухо. — Лопата. Вон, левее моей ноги. Видите?

— Вижу! Все, уходите… Да уходите же! Вдоль стены и потом за угол. Найдите там что‑нибудь. Например, консервную банку. Или разбейте стекло!

— Хорошо. — Уголино посмотрел на советского дипломата напряженным взглядом, потом, видимо, решившись, стал пятиться вдоль стены, пока не дошел до угла.

Сергеев старался следить и за киллером, и за Уголино, который тихо исчезал за домом. Маленькая улочка выглядела специально подготовленной для съемок шпионского фильма. Невзрачные приземистые дома. В окнах почти ни у кого нет света. Зловещая темнота — как в брошенном поселке из фильма про зомби. Как он там назывался? «Ночь живых мертвецов»? Бред голливудский.

Поймав себя на мысли, что он думает не о предстоящей схватке, а о какой‑то ерунде, Сергеев нахмурился. Темная фигура легко перевалилась через высокий каменный забор и исчезала в темноте. Вот, теперь ясно, что враг один. Кажется, один. Только бы не появился второй. И третий.

Сергеев внимательно наблюдал. Нет, никаких движений. Да и верхняя кромка забора под еще светлым небом была хороша видна. Он протянул руку назад и нащупал черенок старой штыковой лопаты.

И только теперь Сергеев осознал, в какую ситуацию он попал. Киллер мог быть профессионалом, опытным бойцом. А люди таких профессий, как правило, обладают не только хорошими боевыми навыками, но и незаурядными физическими способностями. Кроме того, хорошо видят в темное время суток и имеют превосходный слух.

Шорох одежды выдаст его убийце с потрохами. А тот приближался, вот уже слышно его дыхание. И крадется он как раз по темной стороне улицы, так что у Сергеева не хватало замаха для приличного удара лопатой. «Вот я вляпался!» — подумал Станислав с азартом.

Безвыходность ситуации становилась все очевиднее, темная фигура с пистолетом в полусогнутой руке — все ближе. Взмах лопатой, и неизвестный тут же за долю секунды поворачивает руку в сторону Сергеева и нажимает на спусковой крючок. Прыжок на врага из темноты тоже исключен, потому что первый же шаг привлечет внимание киллера, и снова последует тот же финал.

Но Уголино не подвел. Черт его знает, может, он лучше Сергеева видел в темноте и правильнее оценил ситуацию. Никарагуанец не стал бросать камней в стекла или консервных банок на дорогу. Он нашел старую тележку на разболтанных колесах, на которой возят строительные материалы, мусор или инструменты.

Громыхающая конструкция, готовая развалиться на части, полная старых тазов и бидонов, выкатилась на середину улицы и, роняя пустые емкости, покатилась вниз по дороге. Грохота было столько, что наверняка те, кто на этой улице не спал, кинулись к своим окнам. Неизвестный с пистолетом от неожиданности даже присел у стены. Сергеев не раздумывая, боясь упустить чудом выпавший шанс, со всего размаха опустил лопату в темноту.

Видимо, он все же попал, потому что человек вскрикнул от боли и опрокинулся на спину. Первое, что бросилось Сергееву в глаза, это отлетевший в сторону черный пистолет с длинным толстым стволом. «Глушитель», — понял Стас и бросился на киллера.

Лопата, которой он ударил неизвестного, переломилась от удара на две части, бороться пришлось голыми руками. Сергеев схватил противника за руки и только теперь узнал его. Это был тот самый пропавший детектив отеля «Вилла Ангело».

Сергеев скрипел зубами, пытаясь завернуть руки никарагуанца ему за спину. Но Карлос Задоро был тяжелее и, видимо, сильнее дипломата. Пару минут борьба шла с переменным успехом, но потом Задоро локтем двинул Сергеева в челюсть, столкнул его с себя и, вскочив на четвереньки, кинулся за пистолетом. Станислав едва успел схватить противника за ноги и дернуть на себя, заставив снова упасть на живот. Пальцы Задоро почти коснулись оружия, но Сергеев уже оседлал его. Еще минута борьбы, и никарагуанец снова оказался над Сергеевым.

На этот раз Задоро удалось дотянуться до пистолета. Станислав зарычал и, ломая ногти, рванул никарагуанца за рукав рубашки. Не успей он этого сделать, Задоро всадил бы в него пулю. Но рука никарагуанца опять оказалась зажатой. Он оттолкнулся ногами и перевернулся на спину, пытаясь стряхнуть с себя настырного противника.

Они катались по земле, рычали, пинали друг друга коленями и локтями. В какой‑то момент Сергееву удалось подмять под себя Задоро и дотянуться до оружия, зажатого в правой руке никарагуанца. Тот рванулся из последних сил, задыхаясь и теряя силы…

Выстрел прозвучал совсем тихо. Казалось, что надсадное дыхание, стук сердца, которое норовило выскочить из груди, раздавались на всю улицу, но выстрел с глушителем издал тихое «пок», звонко лязгнул пистолетный затвор, выбросив на камни пустую горячую гильзу. Задоро вдруг скорчился, обмяк и хрипло застонал в руках Сергеева.

Повезло, судорожно соображал Станислав, я не дал ему повернуть ствол в мою сторону, а на курок он все же успел нажать и выстрелил сам в себя. Или это я нажал на его палец?

Сергеев приподнялся и сел на бордюрный камень, тяжело дыша. Сверху по улице бежали двое мужчин и женщина. В доме напротив открылась дверь, на улицу вышел старик, опиравшийся на руку молодой девушки. Ясно, что свидетелей было — хоть отбавляй. Вопрос, кто и что видел. Точнее, смог увидеть при таком освещении. А внизу, наконец, закончила свой безудержный бег расхлябанная тележка, растерявшая по дороге все тазы и бидоны.

— Вызовите полицию, — попросил Сергеев, прикладывая пальцы к разбитым губам и пробуя ушиб языком, нет ли крови. Он кивнул на тело Карлоса Задоро. — Я пытался его остановить, но он все равно застрелился. Депрессия у человека.

Уголино не появлялся. Значит, он правильно понял совет Сергеева. Уходить и не показываться. Сергееву с его дипломатическим паспортом ничего не грозило. А вот чего полиция знать не должна, так это того, что Уголино был здесь. Да еще вместе с русским дипломатом.

В баре Vinoteca Barbechura было сильно накурено, потолочные вентиляторы еле справлялись с потоками воздуха. Запах дорогих сигар чувствовался метров за двадцать до заведения, которое облюбовали иностранные журналисты в Манагуа. Длинноволосый смуглый парень, самозабвенно склонившись над своей гитарой, выдавал сложную мелодию, покоряя слушателей техникой игры на инструменте. Сергеев остановился в проеме настежь открытой двери и осмотрел зал.

Гарри Хейз сидел один на высоком табурете у стойки бара и крутил в руках широкий стакан толстого стекла, наполненный на два пальца темно‑коричневой жидкостью. Его лысый затылок раскраснелся и блестел от пота. Сергееву показалось, что журналист был зол сверх всякой меры. Ждать, пока Хейз придет в эмоциональную норму, было некогда. Сергеев и так полдня искал его по всей столице. Не спеша, присматриваясь к лицам мужчин и женщин в баре, Станислав подошел к стойке и взгромоздился на соседний с журналистом стул.

— Пиво и пачку «Лаки Страйк», — небрежно бросил Сергеев бармену, пытаясь боковым зрением наблюдать за американским журналистом.

Кажется, Хейз узнал его, но головы не повернул. Значит, пойдем другим путем, подумал Станислав. Чего человека насиловать, если он говорить не хочет? Только у меня времени нет на чужие капризы. Распечатав пачку, он вытащил одну сигарету и поводил ею под носом, с наслаждением принюхиваясь.

— Говорят, что, когда Паттерсон в 1905 году купил табачную фабрику, — начал негромко рассказывать в пространство перед собой Сергеев, — на ней произошел пожар. И очень много табака на складах пропахло дымом, или он стал просто немного подгоревшим. Новый владелец добавлял подпорченный табак к хорошему и неожиданно для себя получил изумительный и вполне привлекательный вкус, который понравился курильщикам. Говорят, отсюда и пошло название этой марки?[Двусмысленное название lucky strike маркетологи обычно переводят с английского языка как «неожиданная удача». В 1917 году фабрика стала использовать слоган «It’s Toasted», который информировал клиентов о новой методике просушки табака — «обжаривании».]

— Очень интересная информация, — проворчал Хейз. — Вы изучаете историю табачного бизнеса?

— Как вам сказать, Гарри. Просто много читаю, когда есть время. Например, в дороге или перед сном.

— Перед сном лучше выпить, чтобы сразу отключиться. И не думать ни о чем.

— У вас что‑то случилось, — уверенно констатировал Сергеев.

— Вы, Станислав, как мне кажется, не понимаете своего счастья, — усмехнулся американец, и по его усмешке сразу стало понятно, что он сильно навеселе.

— А я счастлив? — изобразил недоумение Сергеев. — Вот не знал об этом еще сегодня утром. Знал бы, не ругался с начальством по телефону.

— Сарказм? — журналист сделал большой глоток из своего стакана, с шумом выдохнул и продолжил: — Сарказм — признак либо язвы желудка, либо прочного положения в обществе. Язвы у вас нет, это видно невооруженным глазом. А насчет второго я уже сказал. Вы счастливы тем, что занимаетесь делом, которое соответствует и вашим убеждениям, и приказам вашего начальства, то есть политике вашего государства. А я вот пытаюсь всю эту систему внутри себя привести в приличное равновесие.

— Получается? — серьезно спросил Сергеев.

— Если это хорошенько залить виски, то вполне можно существовать.

— Гарри, я хотел с вами поговорить. Я давно ищу вас по городу, уже часов пять.

— Да? Вам нужна пленка? А она всем нужна. И кто ее получит, того шлепнут первым. Невзирая на его статус, между прочим. — Хейз пьяно покачал поднятым пальцем.

— Да, я знаю, Гарри, — кивнул Сергеев. — Недавно меня здесь чуть не застрелили. И, как мне кажется, из‑за того, чем я здесь, в Манагуа, интересуюсь. А знаете, кто стрелял? Бывший детектив отеля «Вилла Ангело». Его зовут Карлос Задоро. Точнее, звали, потому что он погиб во время этого нападения. Если у вас есть связи в полиции, вы легко сможете выяснить обстоятельства его гибели. Но вот в чем я уверен, вы ни на шаг не приблизитесь к одной тайне. Знаете, к какой именно? Куда Задоро исчез из отеля после того, как в нем задержали вооруженного террориста, который намеревался напасть на вашу коллегу Дорес Батлер. И вот он появился уже на чужой стороне.

— Я должен вам верить, Станислав? — журналист, наконец, повернулся на стуле лицом к русскому.

— Желательно, чтобы поверили. Оператор Дорес, этот парень Эдвард Хеммиут, рассказал вам о том, как они встретили незадолго до трагедии на перевале в районе Эль‑Чиле те самые машины возле полицейского участка? А я вам сейчас расскажу еще кое‑что. Например, что никакой перестрелки в горах не было, не было никаких сандинистов. Ну, это вы и сами поняли после нашей совместной поездки туда. А вот то, чего вы не знаете! Коулман знал, что убьют водителя и сопровождающего грузовик с оружием. И что убьют его помощника Джерри Эптона. Все было спланировано для того, чтобы посадить на «крючок» генерала Сертано. Чтобы он стал послушным в руках Коулмана. А Коулман просто бандит. Он преступник по всем законам любого государства.

— Убил своего товарища?

— Думаю, что не он сам убил, думаю, что убили люди Сертано на его глазах или вообще сам генерал. А Коулман все это снял на микровидеокамеру. И ему теперь есть чем шантажировать Сертано.

— И зачем это все вам? Сертано — мелочь в масштабах никарагуанского кризиса.

— Сертано похитил Дорес Батлер, — напомнил Сергеев. — Вам, надеюсь, не все равно?

— А вас волнует судьба американской журналистки?

— Меня, Гарри, волнует судьба любого человека, который попадает в беду, тем более что Батлер честный журналист, она освещала события в Никарагуа, не искажая факты и не заигрывая с собственным правительством, местной оппозицией и другими заинтересованными кругами.

— А вы знаете, что большая часть наших коллег здесь поднимают проблему того, что гибнут не только мирные жители, а гибнут и граждане США, что нужно вводить международные полицейские силы, что действующая власть не в состоянии справиться с кризисом, нужна другая власть, которую одобрят международные политические круги? А это означает, что новую власть выдвинет США.

— И тем самым ваши коллеги формально одобряют ввоз сюда оружия, да?

— Не передергивайте, Станислав. Я этого не говорил.

— Вы говорили о том, что действующее правительство следует сменить. А кто сменит? Оппозиция? Вы хотите действовать ее руками?

— А чего хотите вы? — вдруг почти трезвым голосом спросил Хейз.

— Я хочу как можно быстрее прекратить гражданскую войну в этой стране и посадить за стол переговоров все конфликтующие стороны. И провести в стране демократические преобразования в интересах всех сторон. Никто из них ведь ничего сверхъестественного не хочет и не предлагает. Все просто рвутся к власти. Согласитесь?

— Я почти начинаю вам верить.

— Гарри, мне нужен выход на Сертано. Я смогу попробовать выдернуть из его лап Батлер. А заодно свалить Коулмана, убрать его с арены. Хотя бы один канал перекрою, а заодно добуду официальные доказательства того, что определенные политические круги и спецслужбы поддерживают контрас деньгами и оружием.

— Вы считаете, что я с Сертано за руку каждый день здороваюсь?

— Нет, я считаю, что вы умный человек и не первый день работаете в Никарагуа. У вас есть связи, есть доверенные люди во многих уголках этой страны и во многих областях деятельности.

— Ну, это да! — рассмеялся Хейз. — Ну, если вы не врете, Станислав, и если вы вытащите Дорес Батлер из лап контрас, то я весь ваш. С потрохами!

Глава 6

Их пропустили на машине американца уже через три блокпоста, только приветственно помахивая и пожимая руки. Сергеев воздерживался от комментариев, только благодушно кивал никарагуанцам. Хейз бегло болтал со всеми встречными по‑испански и смотрел вокруг через темные солнечные очки. Он вообще выглядел сейчас очень по‑свойски, рубаха‑парень. То ли все дело было в цветном платке, которым он по‑пиратски повязал свою бритую голову, то ли в умении журналиста всем нравиться. Гарри Хейз действительно знал многих офицеров в Департаменте Чонталес.

Судя по расспросам Хейза, он искал какого‑то майора Гарсию. В конце концов им указали на один из каменных двухэтажных домов на окраине поселка. Американец решительно повернул руль своей запыленной машины. Удивительно, но часовой в глубокой американской каске у входа тоже знал Хейза в лицо.

— Здесь майор Гарсия, приятель?

— Здесь, — засмеялся солдат. — С утра он очень ругался на иностранных журналистов. Уж не знаю, по какому поводу, но самыми страшными словами.

— Ничего, мы помиримся с майором быстро! — пообещал Хейз.

Сергеев шел следом за американцем по лестнице, видя, как тот кивает встречным офицерам. На втором этаже, поймав за рукав какого‑то сержанта со стопкой бумажных папок, Хейз выяснил, что майор сейчас в канцелярии батальона, в 21‑й комнате.

Дверь в комнату с табличкой «21» была распахнута, на столе, свесив одну ногу, сидел смуглый остроносый военный и что‑то втолковывал по телефону какому‑то лейтенанту. Увидев Хейза с незнакомым мужчиной, он кивнул, сделал знак войти и быстро закончил свой телефонный разговор.

— Гарри, давно тебя не было у нас, — пожал майор руку американцу, с интересом глядя на второго гостя, который вошел вместе с журналистом.

— Знакомься, Луис, это русский. Из Советского Союза. Его зовут Станислав.

— Здравствуйте, — дипломат пожал протянутую ему руку. — Станислав Сергеев. Из советского посольства.

— Из посольства? — удивился майор и жестом предложил гостям рассаживаться на стульях возле его стола. Сам он обошел стол и сел в старое обшарпанное кресло, забросив ногу на ногу. — Я уж думал, что Гарри снова решил написать большой репортаж с самой передовой позиции нашей армии.

— Нет, — вместо Хейза ответил Сергеев. — Гарри привез меня познакомиться с вами. Не лично с вами — майором Лисом Гарсия, а с одним из командиров армии, который не первый год воюет с бандами контрас.

— Даже так? И что же вам от меня нужно?

— Нам с Гарри нужна ваша помощь. Не знаю, может, данные вашей разведки, может быть, перебежчики, может, пленные. Одним словом, нам нужно выйти на генерала Сертано. Нужно вступить с ним в контакт.

— В контакт? — удивился майор. — С командиром контрас, действующим на этой территории? Да вы знаете, что он не щадит ни своих, ни чужих?! Даже американцев. Гарри, вы же помните, что не так давно на перевале вместе с нашими никарагуанцами контрас убили американца.

— Я помню, — кивнул Хейз. — А еще у него в плену находится американская журналистка. И у моего русского друга есть чем поторговаться с Сертано. Он может спасти женщину.

Хейз четко держался в рамках, о которых они с Сергеевым договорились заранее. Излагать все армейскому майору не стоило. И не потому, что могла произойти утечка информации или все, что они могли рассказать ему, было в высшей степени секретным. Как раз нет. Сергеев действовал официально и с этой своей позиции обращался к местным властям за помощью. Майор просто мог не понять до конца политических игр, которые велись вокруг сегодняшней ситуации. Излишние подробности запросто могли навредить делу. Поэтому легенда была максимально краткой, но убедительной.

После того, как майор понял, что его знакомый журналист и его русский друг рискуют самостоятельно и не заставляют рисковать его самого, он успокоился и начал думать конструктивно.

— Ну, хорошо, друзья. А если Сертано не пойдет на эти переговоры? Если вас просто застрелят в лесу и даже не доведут до него?

— Риск есть, но я думаю, что нам все же удастся встретиться с генералом. Самое главное — узнать, где его искать, найти людей, которые могли бы меня к нему проводить.

— Так вы вообще хотите идти в одиночку? — удивился майор еще больше. — Я не знаю, как Сертано относится к русским. К американцам, наверное, лояльно, они ведь помогают ему деньгами и оружием.

Произнеся эту фразу, Гарсия с усмешкой посмотрел в глаза журналисту. Хейз отнесся к этой колкости спокойно. Или у них не первый разговор на эту тему, подумал Сергеев, или Хейз частенько слышит в адрес своей страны подобные упреки. Промолчит? Журналист не промолчал.

— Вашим контрас помогают не американцы, Луис, — спокойно и немного устало возразил Хейз. — Вы часто пытаетесь ассоциировать любого американца с политикой действующего президента. А ведь некоторые силы в США действуют в обход и президента, и сенатских комиссий. Бардак, скажете вы? Нет, просто в любом законе любой страны, в любом государственном устройстве всегда имеются лазейки, которые некоторые политики и чиновники умудряются использовать с выгодой для себя или для своей партии.

— Я понял, Гарри, ты не одобряешь помощь контрас, — махнул рукой майор.

— Я от тебя этого и не скрывал никогда. Попадись мне в руки свидетельства, которые я смог бы обнародовать, я бы, ни минуты не колеблясь, сделал это. И не я один.

— Ладно, — Гарсиа встал из кресла и посмотрел в окно на пыльную улицу. — Мне пришла в голову одна мысль. У нас в подвале сидят несколько крестьян, которые сражались в рядах контрас. У них там много бывших крестьян, кто разочаровался в последней сельскохозяйственной реформе правительства. Так вот один, как мне кажется, из местных отрядов. Он вполне может знать, где находится Сертано.

— А разве вы их не отправляете в вышестоящий штаб? — удивился Сергеев. — Они же бывшие бандиты, ими должно заниматься следствие.

— Да какие они бандиты! — усмехнулся Гарсия. — Тут и боевых действий‑то толком не происходит. Так, стычки с группами мародеров. Сертано давно перестал вести активные боевые действия. Только имитирует их. Правда, не все это еще поняли. А что касается крестьян, то мы их просто отпускаем. Проверяем, конечно, не замешаны ли в каких‑то зверствах против местного населения, а потом отпускаем.

Майор открыл окно и приказал кому‑то внизу привести пленного. Через пять минут. А пока майор угощал гостей настоящими никарагуанскими сигарами. За это время Сергеев узнал, что такое настоящие Moduro, что кубинские сигары делаются всегда только из кубинского табака, а в Никарагуа и Гондурасе часто используют разные листы для внутренней части сигары и покровного листа. Поэтому никарагуанские сигары более душистые и разнообразные по вкусу и аромату.

В комнату вошел худощавый парень в зеленой солдатской куртке и рваных на коленях армейских бриджах. Длинные темные вьющиеся волосы спутались, пряди прилипли к потному лбу, из‑под них смотрели настороженные карие глаза. И что больше всего поразило Сергеева: в этих глазах не было страха. Была усталость, обреченность, но не страх.

— Вот, — кивнул майор на пленника, — поговорите с ним сами. Если удастся договориться, он ваш.

— Как тебя зовут? — спросил Сергеев, разглядывая парня.

— Алехандро, — неожиданно высоким голосом ответил пленник. — Алехандро Гомаро. Я из деревни Серена, с побережья.

— Как долго ты воевал?

— Я не воевал, — покачал парень головой. — Я и в бою почти не был. Я механик, меня взяли к себе те, — он кивнул головой на горы за окном, — потому что я в машинах разбираюсь. Ремонтировать могу.

— Значит, ты пошел в ряды контрас не по убеждениям, не потому, что ты противник существующей власти в стране?

— Не знаю, — парень пожал плечами. — Власть многие ругают. И крестьяне, и военные. Я не разбираюсь в этом. Мне хорошо платили, я чинил машины, трактора, даже танк починил один раз.

Хейз повернулся к Сергееву и, чтобы пленник не понял его, заговорил по‑английски:

— Мне кажется, в стране, где все друг друга убивают, бесполезно обращаться к совести человека или воздействовать на его мораль. Тут другие принципы. Видите, он про власть ничего толком не знает, но служил в контрас, потому что там хорошо платили. Ничего идейного, простое желание подзаработать.

— Алехандро, — Сергеев снова заговорил с пленником, — ты служил тем, кто борется с законной властью в стране. Это плохо, за это тебя могут наказать. Если бы ты был замешан в преступлениях против мирного населения, тебя бы просто расстреляли. Но ты помогал тем, кто жег деревни и убивал мирных жителей только за то, что они признавали законное правительство Никарагуа.

— Вы иностранец? — неожиданно спросил пленник.

— Да, из Советского Союза.

— Знаю, читал, — кивнул пленник. — А почему вы судите нас? Вы разве понимаете что‑то в нашей жизни?

— Я вас не сужу, — отрицательно покачал головой Сергеев. — Не имею на это права. Но в стране должен быть закон, и по закону нужно бороться за власть, а не жечь и убивать. Это мои личные убеждения. Я просто рассказываю тебе, каково твое положение.

— А зачем вы к нам приехали? — упрямо спросил Алехандро.

— Я приехал помочь быстрее закончить войну в твоей стране. А еще посмотреть, как вы живете, и передать это своему правительству. И оно будет оказывать твоему народу помощь. Не военную, не оружием, а продуктами питания, медикаментами, пришлет врачей, инженеров, чтобы помочь вам наладить жизнь, когда кончится война.

— Не понимаю, зачем вашей стране за океаном помогать моей маленькой стране?

— Затем, что мы не хотим, чтобы в мире лилась кровь детей, женщин и стариков. А с вашей страной мы хотим торговать и дружить. И для этого здесь должен быть мир.

— Вы чего‑то от меня хотите, — снова поразил Сергеева пленник своей догадливостью.

— Конечно, — пришлось согласиться дипломату. — Иначе бы я сюда не приехал. Майор Гарсия отпустит тебя, если ты поможешь мне. Мы пойдем с тобой к твоим бывшим начальникам, и ты познакомишь меня с генералом Сертано.

— Зачем вам генерал Сертано? Он же для вас враг?

— Мы хотим с ним поговорить. Даже с врагом нужно поддерживать контакт и уметь договариваться. Скажи, ты в детстве дрался у себя в деревне с другими парнями?

— Бывало, — продолжая настороженно смотреть на русского, ответил Алехандро.

— Скажи, всегда все решал кулак или вы все же иногда договаривались о перемирии, решали свой спор без кулаков?

— Всегда кто‑то сильнее в драке. Но даже если твой противник слабее, это не означает, что ты избил его и победил. Упавший не всегда побежденный.

— Умный, — хмыкнул Хейз.

— Вот и мы не хотим доводить до того, чтобы кто‑то из вас во время вашей драки упал с разбитым лицом в пыль. Пора договариваться, искать общее решение и общий путь к миру.

Что это была за машина и откуда он ее взял, Родионов не сообщил. Это был потрепанный полноприводный «Плимут» с широкой резиной и глубоким протектором. Родионов остановился возле Сергеева, вышел из машины и бросил ему ключи.

— Что я делаю? — проворчал он, глядя задумчиво на Станислава. — Как потом буду отчитываться за свое легкомыслие? Черт бы тебя побрал, «специальный представитель МИДа»!

— Все будет нормально, Олег Иванович, — улыбнулся Сергеев. — Сертано мне ничего не сделает по нескольким причинам. Во‑первых, я советский дипломат, а не представитель какой‑нибудь Народной Республики Мозамбик. Во‑вторых, с собой у меня нет никаких доказательств, которые можно уничтожить, убив меня. И, в‑третьих, я ведь ему предложу действительно выгодную сделку.

— Да, знаю, — буркнул Родионов. — Отпустил бы я тебя, не будь у меня надежды на успех. Ладно, поезжай. Помни о главном: если ты будешь держаться уверенно, если он почувствует в тебе силу, почувствует в тебе равного себе по характеру и по статусу, то у тебя все получится. Стоит ему только усомниться в твоем статусе, почувствовать, что ты простая пешка и ничем реально не располагаешь, тебе крышка. Как минимум ты ничего не добьешься, а журналистку убьют.

Алехандро Гомаро сидел на переднем сиденье и покусывал обветренные губы. Ведя машину к перевалу, Сергеев поглядывал не только по сторонам и на дорогу. Он пытался понять по лицу своего спутника, что у того творится в душе, каков его настрой. Ведь согласился он свести русского дипломата с генералом Сертано сразу, без лишних обсуждений. Почему?

«А не пытаюсь ли я усложнить простое мировоззрение этого крестьянина? — подумал Сергеев. — Он не решает в голове сразу несколько сложных задач, не пытается свести в одно уравнение несколько разрозненных неравенств. Ему это не нужно. Он решает одну задачу, насущную, актуальную на данный момент времени. Выжить! Вот и весь смысл. Выжить, а потом вернуться к себе в деревню с заработанными деньгами и поднять свое хозяйство».

— Расскажи мне про Сертано, парень!

— Он генерал, — солидно кивнул Алехандро.

— Это я знаю.

— А что же про него еще можно сказать?

— Скажи, он добрый или злой? Как относится к своим солдатам?

— Он строгий командир. Только я генерала почти не видел. Я видел его помощников, а они все злые.

— Понятно, — вздохнул Сергеев. — Тогда скажи мне, тебя многие солдаты Сертано знают в лицо. Нас пропустят, если остановит патруль или пост по дороге к вашему лагерю?

— Да, меня почти все знают. Я думаю, что пропустят, потому что я везу к генералу дипломата из Советского Союза. Это все равно что американского дипломата, хотя про Советский Союз у нас все говорят плохо. Вас боятся.

— Почему про нас говорят плохо и почему нас боятся?

— Вы поддерживаете правительство, а оно не заботится о народе. Вас боятся, потому что вы не боитесь американцев, а американцев боятся все.

— Как интересно сформулировал, — засмеялся Сергеев и тут же поперхнулся.

На краю горной дороги в зарослях кустарника стоял броневик, его башенка плавно поворачивалась по мере приближения автомашины, наводя ствол пулемета на цель. Сергеев толкнул локтем Алехандро и показал на броневик. Но никарагуанец не успел ничего ответить. Жерло толстого ствола вдруг вспыхнуло ярким огнем, и птичий гомон тропического леса перекрыла пулеметная очередь.

Дум, дум, дум! Несколько пуль прошили тонкий металл автомобильного кузова, рассыпалось лобовое стекло, но Сергеев уже резко повернул руль влево и сильно нажал на педаль акселератора, уходя из‑под огня. Заднее колесо громко лопнуло, машина сразу осела на одну сторону, продолжая вгрызаться железным диском в выщербленный камень дороги. В салоне сильно запахло бензином.

Сергеев ударом ноги открыл дверь, рванул за рукав Алехандро, который вдруг поник и ткнулся головой в приборную панель. Машину несло на заросший кустарником склон, от удара она должна будет перевернуться. Тормозить нельзя, потому что второй пулеметной очереди им уже не пережить.

Взвалив на себя обмякшее тело никарагуанца, Станислав вывалился на дорогу. Он ударился плечом, головой, защищая голову своего проводника, вскочил на ноги и, скрипя зубами от боли в ноге, потащил парня подальше от машины. Пулемет все стрелял, кричали люди. А Станислав думал только о запахе бензина и о том, чтобы успеть подальше оттащить Алехандро, пока не взорвался бензобак.

Когда машина ударилась в склон, перевернулась и взорвалась, они были уже метрах в тридцати. Громкий хлопок взрыва ударил по ушам, опалил нестерпимым жаром и бросил их обоих на камни и жесткую траву. Сергеев снова успел уронить тело Алехандро на себя, а не на камни. В горле першило, от вони сгоревшего бензина и копоти горящей резины было нечем дышать. Алехандро не мог идти сам, его нужно было тащить. Тащить потому, что бензин очень текуч. Горящий бензин растекается на десятки метров, и спастись от него сложно, потому что рядом нет воды, в которую можно было бы броситься с головой.

Наверное, он потерял сознание, хотя ему и казалось, что он все еще тащит никарагуанца на себе подальше от горящей машины.

Ноги в высоких ботинках на шнуровке появились возле лица, в голове, отдаваясь резкой болью, зазвучали слова на испанском. Сергеев хотел подняться и сказать, кто он и куда ехал, но удар ботинком в область солнечного сплетения заставил его с хрипом согнуться пополам. Рот наполнился рвотными массами, спазмы с содроганием скрутили живот в тугой узел.

Он видел дорогу, свои ноги. Он пытался двигать ими, но его все равно тащили под руки. Один раз его уронили, и Сергеев сумел увидеть, что Алехандро тащат за ним следом, только почему‑то за ноги. Черные как смоль волосы растрепались и напитались кровью. Руки парня безжизненно волочились над его головой. Потом Станислава подняло в воздух, и он потерял сознание.

Была сильная тряска, очень болела голова. Потом стало прохладно и влажно. Это было приятно. Правда, он чуть не захлебнулся от большого количества воды и долго кашлял, лежа вниз лицом. Потом наступил покой. Где‑то на грани подсознания у Сергеева проплыла мысль, что он, наверное, умер. Хотя это было бы обидно и немного не вовремя. Родионов очень расстроится. Как он сказал? Как он будет отчитываться за свое легкомыслие? Вот, еще одного человека подвел. Ах, как неправильно все. Надо выка… рабкиваться. Никого подводить нельзя. Вот только отдохну немного и начну выка… рабкиваться. Какое трудное слово. Не сразу и выговоришь.

Сергеев пришел в себя от того, что в глаза ему било солнце. Голова горела, горела грудь, лицо. Во рту было сухо, как в пустыне Сахара. А еще вокруг него воняло. Кажется, рвотными массами. И сразу все вспомнилось. Особенно то, как его самого вчера вырвало, как он надышался гарью, как его пнули в живот ботинком.

Он открыл глаза и увидел клочок неба, ветви палисандра и какие‑то палки. Оказалось, что это просто разрушенная крыша какой‑то хижины. А он лежит внутри нее на полу. Руки и ноги у него не связаны, но сильно болит колено, спина и голова. А раз болит, значит, он еще жив. И, кажется, даже вполне здоров. Сергеев поднял голову и осмотрелся.

Хижина больше похожа на временное жилище, даже пол в ней — каменный, покрытый вонючими старыми шерстяными коврами. Не хватало еще всяких насекомых на себя собрать, подумал Станислав, поднимаясь на ноги. Все болело, но ноги и руки вполне слушались. Болела голова, а перед глазами снова всплыла картинка, как двое солдат тащат за ноги тело Алехандро. Плохо! И парня жалко, и проводника у меня теперь нет. И документов тоже. Сергеев похлопал себя по карманам. Исчезло все. И удостоверение личности, и справка, выписанная в посольстве.

Мысль была правильная. Тащить с собой в горы оригинал дипломатического паспорта не стоило. Он мог бы пострадать от огня и воды. Потом была бы масса проблем с выездом. Родионов предложил изготовить удостоверение личности и справку из посольства о том, кем является ее предъявитель. Документы смешные, но они должны заставить задуматься любого, в чьи руки попал бы Сергеев. А в чьи руки он попал? Задумались ли те, кто забрал его документы?

Обойдя пустую хижину с остатками изломанной мебели, Сергеев нашел, наконец, в деревянных стенах щели, в которые можно было хоть что‑то увидеть. Небольшая поляна в джунглях. Справа поднимается горный склон, слева — накатанная грунтовая дорога. С третьей стороны — небольшой склон, покрытый кустарником. Что ниже по склону — не видно, но кажется, там шоссе. И людей почти нет в этом лагере или поселке.

Теоретически удрать отсюда легко, только надо очень тихо и осторожно выбраться из этого ветхого строения. Вопрос: зачем? Он ведь специально ехал, чтобы найти контрас, найти генерала Сертано. И вот… нашел! Теперь надо двигаться дальше по намеченному пути. Важнее другое. Ждать, когда за ним придут, или барабанить и требовать к себе командира? Черт, не шлепнули бы по житейской наивности и политической недоразвитости прямо у этой стены. А вот и голоса! Кто‑то, громко разговаривая, шел к хижине. Судя по голосам, двое. Ну, держись, Сергеев!

У дверей хижины, как понял Станислав из разговоров, был часовой. Те двое, что подошли к нему, отчитали солдата за то, что тот сидел и дремал на посту. Хижина зашаталась, когда отодвигали со скрежетом железный засов. Дверь открылась, впуская в прохладу хижины жар высоко поднявшегося над джунглями солнца.

Двое солдат, показавшиеся в дверном проеме, были одеты в зеленые бриджи, заправленные в высокие ботинки, на теле — черные майки. Свободная одежда, даже для бандитов, подумал Сергеев, или у них тут так принято?

— Выходи! — приказал высокий солдат с кобурой на ремне.

Его напарник с автоматом на плече посторонился и брезгливо осмотрел пленника с ног до головы. Руки связывать не стали. Первый солдат пошел впереди, Сергеев двинулся за ним, чувствуя взгляды второго на своей спине. Теперь он разглядел поселок, в котором располагалась эта группа боевиков. Несколько хижин возле леса, ближе к дороге — дома покрепче, несколько — каменных, сложенных грубо, но основательно. На крыше одного из домов красовалась антенна коротковолнового передатчика. К этому дому и свернули охранники, подталкивая Сергеева в спину.

— Кто ты такой? — сразу спросил крупный седовласый никарагуанец в темных очках, который сидел за столом в комнате, в которую ввели Сергеева.

— Я советский дипломат, — спокойно ответил Станислав, посматривая на стул, на который ему не предложили сесть. — Ваши люди расстреляли мою машину и убили Алехандро Гомаро, который ехал со мной.

— Это ложь! — уверенно заявил седой. — Что делать в нашей глуши дипломату, да еще советскому?

— У вас мои документы, можете с ними ознакомиться, — пожал плечами Сергеев. — А вот кто вы такие? И почему вы сначала стреляете, а потом спрашиваете?

— Здесь я задаю вопросы! — повысил голос никарагуанец.

— А я уже ответил на ваши вопросы. Теперь вы ответьте на мои.

Удар приклада под колени был болезненным и неожиданным. Сергеев не удержался на ногах и упал на четвереньки, закономерно ожидая нового удара, теперь уже носком ботинка по ребрам. Можно было упасть на бок и защититься руками, но кувыркаться перед этими типами как‑то не хотелось. Удара все же не последовало, и Сергеев набрался наглости и самовольно поднялся на ноги. Он даже демонстративно отряхнул колени, которые и без того были жутко грязными.

— Вам это доставляет удовольствие? — осведомился Станислав, мельком оглянувшись на солдата, который его ударил. — Если это допрос — спрашивайте. Какой смысл меня избивать?

— Вывести его к дороге и расстрелять, — холодно приказал седовласый. — А труп повесить за ноги, чтобы всем было видно, что тут делают со шпионами.

— Неумно, — покачал головой Сергеев, когда его схватили за воротник куртки и потащили из комнаты.

Он был горд тем, что смог произнести эту короткую фразу спокойно, даже равнодушно. Хотя, когда он услышал такой приказ, внутри, в области желудка, все сжалось в тугой комок, а по спине пробежала противная волна липкого холода. Разговоры кончились, теперь надо думать, как спасаться. Меня, кажется, всерьез не принимают? Значит, надо попытаться удрать. А что потом? Вернуться в Манагуа? Нет, такую идею — коту под хвост!

А если напасть на этих двоих, разоружить их, вернуться к этому типу в очках, снова начать разговор и потребовать отвезти меня к Сертано? А если он только рассвирепеет и снова прикажет меня расстрелять? Тогда второй номер с нападением на свой конвой и освобождением путем применения силы больше не пройдет. Тогда смерть. Пропади вы все пропадом!

— Стойте! — послышался голос седовласого, когда Сергеева довели до конца коридора. — Верните его назад!

Такой поворот дела не укладывался в голове Сергеева. Однако он мог сейчас только подчиниться. Когда его толкнули стволом автомата, он двинулся назад. Седовласый ухмылялся, стоя в дверном проеме и оценивающе глядя на русского.

— А вы хорошо держитесь, — уже другим тоном заговорил седовласый. — Вы что, в самом деле дипломат?

— В самом деле, — решил сдержать эмоции Сергеев и ответил тоже спокойно, хотя хотелось на этого типа заорать. — И вообще, я ехал сюда по делу, а не ради прогулки.

— Ладно, заходите, садитесь. — Седовласый повернулся спиной к русскому и вошел в комнату первым, продолжая говорить: — Вам, может быть, не понять всей ситуации, потому что надо родиться и вырасти в этой стране, чтобы иметь право судить ее граждан и оценивать их поступки.

— Я считаю иначе, — ответил Сергеев, с наслаждением усаживаясь на стул, потому что ноги его уже не держали. — Я считаю, что граждане любой страны должны придерживаться не столько международных норм, сколько основных принципов человеколюбия и гуманизма. Расстреливать или угрожать расстрелом человеку, вины которого ты не видишь, вина которого не доказана, аморально.

— Ну, на вашем месте и я бы считал примерно так, — засмеялся седовласый. — Меня зовут Родригес. Я здесь главный. На этом участке. И обычно с меня никто не спрашивает, сколько человек я здесь убил и почему. Мне доверяют, потому что я стою у истоков движения, я старый солдат и моя мораль — мораль солдата.

— Солдаты воюют с солдатами, а не с мирными жителями и пленными дипломатами. И солдаты не казнят невиновных людей. — Сергеев говорил, понимая, что его уже заносит и развивать эту тему не стоит. Родригес запросто может передумать и шлепнуть его прямо здесь, в комнате. Вот он и верхний ящик своего стола выдвинул. Не за пистолетом ли? Хотя пистолет у него в кобуре на ремне висит.

Седовласый достал из стола удостоверение, в котором Сергеев сразу узнал свой документ. Следом появился листок бумаги, на котором была напечатана справка посольства СССР. Оба документа были изготовлены на двух языках: английском и испанском. Родригес стал перечитывать каждый документ, потом небрежно бросил все на стол и посмотрел Сергееву в глаза.

— Так что вам понадобилось в этих краях? Да еще в сопровождении бывшего нашего солдата? Он попал в плен к сандинистам?

— Да, он попал в плен, и его отпустили. Но по моей просьбе Алехандро вернулся сюда, чтобы помочь мне встретиться с генералом Сертано.

— Даже так? — поднял удивленно брови Родригес. — И я должен в это поверить? Ваш Алехандро мертв, вы делаете голословные заявления, у вас довольно странные документы. Если бы был дипломатический паспорт, я бы, может быть…

— Вы серьезно полагаете, что стоит брать с собой в такое место и в такое время дипломатический паспорт? Испорченный или утраченный, он будет долго восстанавливаться, а мне еще работать в вашей стране. А в том, что погиб Алехандро Гомаро, вина не моя, а ваших вояк. Какого черта они начали стрелять по нашей машине? Давайте заканчивать этот разговор, который никуда нас не ведет. Я прошу сообщить генералу Сертано, что у вас находится специальный представитель МИДа Советского Союза, который хочет встретиться с ним лично.

— А у вас железный характер, — рассмеялся Родригес. — А если у меня нет возможности связаться с генералом Сертано?

— А какого черта у вас на крыше торчит коротковолновая антенна?

— Даже так? Ладно, черт с вами, пусть вами занимаются те, кому это положено.

Усмехнувшись, седовласый поднялся из кресла и вышел из комнаты. Сергеев почувствовал, что в комнату кто‑то вошел и стал у двери. Наверное, солдат. Родригес не верил, что русский не попытается сбежать. Или просто действует автоматически. Раз задержан, значит, должен находиться под надзором. Нервы снова напряглись от полной неизвестности.

Шли минуты, но ничего не менялось. Умом Сергеев понимал, что вызвать по рации человека недолго, просто он должен быть на месте, возле другой рации. Сертано мог быть занят, поэтому и не выходил на связь. А может, просто отмахнулся от этого сообщения. Какой еще советский дипломат, что за чушь?

Родригес так и не вернулся, зато двое новых конвоиров вошли в комнату и не очень вежливо предложили встать и идти за ними. Сергеев повиновался. На улице его без всяких объяснений посадили в машину, и она тут же тронулась. Оставалось надеяться, что везут его все же туда, где сейчас находился генерал Сертано или другое более высокопоставленное лицо в иерархии контрас, которое заинтересовалось появлением в этих местах советского дипломата. Не расстреливать же его повезли так далеко? Пулю в затылок можно было пустить и здесь.

Ехали около двух часов. Разбитые дороги, переправы через небольшие речушки по каменистым руслам. Машина то ныряла под кроны тропических деревьев, то снова выезжала на каменистое плато под палящие лучи солнца. В животе было пусто, как в старом бидоне, даже эхо там, казалось, гуляло. Хотелось есть, еще больше хотелось пить, но Сергеев решил не унижаться и сносил муки стоически. А когда впереди показались сложенные из каменных плит стены старинной испанской крепости, Станислав понял, что они приехали на место.

Дорога вилась между большими скалистыми выступами, почва была почти везде голой, лишь отдельные участки покрыты кустарником да редкие деревья виднелись неподалеку.

Два пулеметных гнезда Сергеев разглядел сразу. Караульные солдаты, ничего не спрашивая и не досматривая подъехавшую машину, оттащили в сторону деревянные ежи, обмотанные колючей проволокой. Машина въехала через большой пролом во внутренний двор крепости и остановилась.

Коренастый черноволосый мужчина в армейской камуфляжной куртке с засунутым под погон черным беретом посмотрел на подъехавшую машину через стекла черных очков. Отдав какие‑то распоряжения, он махнул рукой одному из офицеров и пошел к ступеням, ведущим в единственную уцелевшую башню. Офицер подошел к машине.

— Выходите!

Сергеев подчинился. Солдаты, сопровождавшие его, остались стоять возле машины. Сергеев двинулся следом за офицером, разглядывая с интересом крепость. Судя по следам на камнях внутреннего двора, сюда заходила даже гусеничная техника. Интересно, это были танки или строительная техника, расчищавшая развалины?

Тяжелая дверь была открыта. Из комнаты с высоким потолком и узкими окнами лилась музыка, судя по всему, работало радио, транслировалась музыкальная программа с англоязычной станции.

Комната была обставлена в старинном испанском стиле. Откуда сюда свезли раритетную мебель, оставалось лишь догадываться. Большие резные кресла, огромный длинный обеденный стол с канделябрами, на котором, кроме тарелок и бокалов, лежали развернутые топографические карты. Видимо, не убрали после последнего совещания. У дальней стены комнаты был выложен большой камин.

— Я генерал Сертано! — четко, по‑военному произнес мужчина с короткими черными усами и снял очки.

Помассировав переносицу, он внимательно осмотрел гостя. Настало время назвать себя Станиславу.

— Специальный представитель советского МИДа Сергеев, — объявил он. И добавил: — Я приехал в этот район, генерал, чтобы встретиться с вами. Я искал вас. Меня сопровождал один из солдат, попавший в плен к правительственным войскам. Его звали Алехандро Гомаро, он служил в подчиненных вам подразделениях механиком, насколько я его понял.

— Где сейчас Гомаро? — снова четко, по‑военному спросил Сертано.

— Погиб. Машину, на которой мы ехали к вам, расстреляли из пулемета люди командира Родригеса. Я еле успел выбраться из машины, прежде чем она взорвалась. Мои документы были у Родригеса, возможно, он передал их для вас с моими провожатыми.

— Солдаты гибнут, на то она и война, — сухо ответил генерал и повел рукой в сторону кресел, стоявших возле камина. — Прошу вас садиться. Зачем вы меня искали?

— Я хотел предложить вам сделку на взаимовыгодных условиях.

Генерал замер возле кресла, в которое намеревался сесть, и уставился на русского дипломата. А выдержка у него хромает, подумал Сергеев, слишком откровенные реакции. Правда, это может означать лишь то, что он сейчас на своей территории и что я в его руках, поэтому нет смысла скрывать эмоции. Посмотрим!

— Любопытно, — усаживаясь, наконец, в кресло напротив и доставая из нагрудного кармана сигареты, сказал генерал. — И что же вы мне можете предложить? Хотите сигарету?

— Нет, благодарю вас. Я могу предложить вам информацию, которая вас заинтересует.

— Вы уверены? — хмыкнул генерал, выпуская в потолок густой табачный дым.

— Абсолютно. Я настолько уверен в том, что эта информация вам нужна, что изложу вам все без предварительных условий. И только потом, когда закончу свой рассказ, попрошу вас об ответной услуге. А возможно, и о дальнейшем сотрудничестве.

— Вы меня вербуете? — коротко хохотнул генерал, но Сергеев уловил в его голосе нотку напряжения.

— Скорее, я вас перевербовываю. Вербовал вас Георг Коулман. Сначала он просто поставлял вам от имени американских спецслужб оружие и снабжал деньгами. А потом решил на этом политическом деле подзаработать немного денег. Обмануть своих хозяев, сделать вид, что на конвой напали сандинисты, которые забрали оружие и деньги. А охрану убили. И даже во время перестрелки, как он потом написал в отчете, погиб его помощник Джерри Эптон.

— У вас в Министерстве иностранных дел все такие фантазеры? — прищурившись, спросил генерал. — Даже не понимаю, о чем вы говорите.

— Не спешите с оценкой, генерал, — серьезно сказал Сергеев. — Коулман хитрее, чем вы думаете. Он записал вашу с ним встречу на перевале на микровидеокамеру. Я вам об этом говорю, потому что знаю, что Коулман обязательно воспользуется этой записью, чтобы держать вас в руках и действовать в своих корыстных целях. Я бы поверил в то, что он работает от имени американского правительства, что ЦРУ хочет вас держать в своих руках, но убийство американца, бывшего морского пехотинца Эптона, все перечеркивает. Это его личная операция, и он все снял на пленку. И сцену убийства тоже.

— Это голословное заявление, сеньор дипломат. Покажите мне эту запись, тогда мы поговорим с вами о сделке.

— А зачем мне ввязываться в шпионские игры, генерал? Это не моя работа — воровать микропленки. А пленку вам покажет сам Коулман, когда придет время поставить вам свои условия. Я же пришел вас просто предупредить об этом. Это жест доброй воли с моей стороны. И еще, генерал! Ни к кому другому я бы не пришел с этим разговором, не стал бы рисковать жизнью. Но к вам я пришел. Я навел справки и убедился, что вы не особенно‑то и воюете. Да, у вас есть свои подразделения, да, они иногда участвуют в операциях против нынешней никарагуанской власти, но самостоятельных операций вы не проводили очень давно. Да, я знаю, что через вас как через один из каналов идут оружие и деньги для формирований контрас. Я даже знаю, откуда и через кого идет это оружие, но вам это неинтересно.

— Вы хотите сказать, что я не патриот своей родины? — довольно вяло и беззлобно спросил Сертано.

— Патриот не тот, кто воюет и убивает. Патриот тот, кто что‑то делает для того, чтобы его родине было лучше, лучше своему народу. А борьба может быть не только вооруженная, она может быть экономическая, политическая. Так что дело не в патриотизме, генерал. Хотите, я честно вам расскажу, зачем я прислан в вашу страну?

— Да, Родригес мне передал, что у вас какой‑то интересный статус специального представителя советского МИДа.

— Именно. Об этом не принято говорить на каждом углу, но вам я скажу, потому что считаю вас патриотом, а не таким дельцом, как Коулман, который будет ради своей выгоды торговать чужой родиной и, думаю, своей тоже. Советский Союз хочет помочь прекратить гражданскую войну в Никарагуа. Он хочет, чтобы здесь перестали убивать, чтобы противоборствующие стороны сели за стол переговоров. И когда вы помиритесь, мы будем с вами торговать, заниматься новыми интересными экономическими проектами.

— Ваше посольство только об этом и говорит. А в чем же ваша работа? Вы‑то зачем приехали?

— Я приехал для того, генерал, чтобы найти документальные, официальные подтверждения тому, что некоторые американские политические круги, отдельные представители администрации США, Великобритании и Израиля активно поддерживают гражданскую войну в вашей стране, активно вмешиваются в политические процессы. И делают они это путем поставок оружия и финансовой поддержки контрас. Когда я получу эти доказательства, они незамедлительно лягут на стол нашего представителя в ООН и будут озвучены на заседании Совета Безопасности. Это единственный эффективный способ прекратить гражданскую войну в вашей стране.

Сергеев хотел было сказать еще, что так можно прекратить войну не только в Никарагуа, но и погасить ирано‑иракский конфликт. Но потом решил, что хватит Сертано и этих глобальных проблем. Генерал из него средненький, мыслить мировыми категориями он не умеет, да и нет ему дела до какого‑то там Ирана или Ирака. Все, что его волнует, происходит здесь и сейчас.

Сертано продолжал молча курить и смотреть в стену над камином. Ага, зацепил я его, подумал со злорадством Сергеев. Как ни хорохорься, а весть я тебе принес неприятную. Надо же так глупо попасться на крючок к американскому авантюристу. А еще генералом себя называет.

Сертано докурил и бросил окурок в камин. Медленно поднялся, заложил руки за спину и прошелся по комнате. Остановился у окна и стоял так несколько минут, глядя вниз на каменистую пустошь, тянувшуюся вдоль дороги.

— О том, что американцы поставляют нам оружие, знают все, — наконец, сказал он, не оборачиваясь. — Это не такая уж большая тайна.

— Знать — это одно. Точнее, догадываться, кому выгодна здесь война, кто хочет сменить режим, кто может способствовать поставкам оружия. Догадки и логические умозаключения к делу не подошьешь. А мне нужны доказательства, документы, свидетельские показания участников событий.

— И вы считаете, что я вам в этом помогу? — без всяких красок в голосе спросил генерал.

— Я считаю, что, узнав от меня о происках Коулмана, вы станете защищаться, захотите перестраховаться и упредить его шантаж. Ведь, кроме его показаний и его пленки, можно подготовить не менее впечатляющие доказательства того, что в его планах было не только присвоение денег, предназначенных для поддержки контрас, но и смерть американца Джерри Эптона. Это крах его карьеры, это пахнет для него электрическим стулом, генерал. Он, конечно, вывернется, его прикроют непосредственные начальники, чтобы не подставиться самим, но удар все равно будет страшным. Скандала не избежать.

— Значит, вы хотите моей откровенности в обмен на вашу откровенность? — Сертано повернулся и снова сел в кресло напротив камина.

— Не только. Я прошу вас отпустить заложницу — американскую журналистку Дорес Батлер. Я понимаю, что вы хотели получить от нее пленку, которую они с оператором сняли на месте тех событий на перевале. Поверьте, эта пленка ничего не добавит и ничего не убавит. К пленке нужны свидетельские показания американских журналистов. А я уверен, что для них важнее будет вывести на чистую воду Коулмана и прикрывающих его чиновников из Вашингтона, чем заниматься этим рядовым случаем на перевале. Важнее доказать, что США разогревает войну в Никарагуа, а не то, что некий Коулман — вор и авантюрист.

— Почему вы думаете, что Батлер у меня?

— Я так думаю по нескольким причинам, — вздохнул Сергеев и начал загибать пальцы на левой руке. — Пленка и комментарии журналистов опаснее для Коулмана, чем для вас. Коулман, а не вы организовал обыски в номерах журналистов в отеле «Вилла Ангело». Ему это сделать проще, чем вам. У Коулмана свои люди в полиции, он купил или запугал детектива того же отеля Карлоса Задоро. Коулману и его хозяевам, а не вам опасно допустить информацию о поставках оружия контрас и участии спецслужб США во внутреннем конфликте в Никарагуа. По приказу Коулмана, а не вашего Задоро пытался напасть на меня и на моего никарагуанского друга с целью убить нас. У него не получилось, и он погиб сам, но это уже не важно. И последнее, похищение Батлер — не ваша идея, я так думаю. Это идея Коулмана. И причиной того, что он вас еще не начал шантажировать, является как раз то, что он пока не нашел пленку Батлер. А пленку он не найдет, я ее спрятал надежно.

— М‑да, — покачал головой генерал и, наконец, улыбнулся. — Пожалуй, вы меня убедили. Хорошо, я отдам вам журналистку. Пообещайте убедить ее, чтобы она не писала об этой истории. Пусть займется разоблачением Коулмана и его хозяев. Кстати, с ней у меня обращались вполне прилично.

— Спасибо, генерал.

— И я дам вам одну подсказку. Я не совсем осведомлен о тех людях, которые напрямую связаны с поставками оружия. Я полагаю, что каналов много и не один Коулман занимается этим. Оружие ввозят тайно под видом товаров народного потребления и медикаментов, его сбрасывают с самолетов, завозят вертолетами в джунгли и оставляют на заранее оговоренных площадках по утвержденным координатам. Я дам вам дельный совет, Сергеев: обратите внимание на британскую военную компанию «KMC Ltd.». Ее представители базируются на аэродроме Блуфилдс на восточном побережье и в Гондурасе.

— И чем примечательна эта компания?

— Насколько я понял, она занимается как раз подбором пилотов для самолетов и вертолетов, которыми осуществляется заброска оружия на территорию Никарагуа.

— Интересными вы сведениями располагаете! — удивился Сергеев.

— Случай помог мне понять. Пара случайно подслушанных разговоров, перехваченные передачи Коулмана и способность сопоставлять услышанное и факты. Только вы не рассчитывайте, что я дам вам официальные показания. Пока идет война и пока не начались мирные переговоры между правительством и оппозицией, мне это не выгодно. А что будет завтра, даже я не знаю. Но я не исключаю, что, например, через три дня мне захочется дать вам показания. И не только вам, а даже на камеру американским журналистам. Тогда я расскажу, какими делами занимались тут американские спецслужбы. Вдруг через три дня или через неделю мне захочется нарастить свой политический капитал и поиграть в демократию? А заодно выставить свою кандидатуру воина, боровшегося за независимость страны, на очередных выборах, которые вы спровоцируете.

Пока Сергеев переодевался в чистую одежду, которую ему принесли солдаты Сертано, пока он умывался и с помощью доктора обрабатывал раны, привели Батлер. Журналистка была бледной и очень напряженной. Судя по ее внешнему виду, обращались с ней здесь действительно хорошо, но это не значило, что она не ожидала смерти. Может быть, ее даже пытались запугать расстрелом. Губы женщины были плотно сжаты, ввалившиеся глаза в черных кругах смотрели остро и прямо.

И только когда она увидела Сергеева, вытиравшегося полотенцем и натягивающего на себя рубашку, она вдруг обмякла, ее губы задрожали, женщина повалилась на землю. Если бы не двое солдат, успевших подхватить расслабленное тело, она бы упала.

— Все, все, Дорес! — с улыбкой проговорил Сергеев, опускаясь рядом с журналисткой на сиденье машины, куда ее положили. — Все закончилось. Я увезу вас в Манагуа. Вам больше ничто не угрожает.

Глава 7

Муниципальная больница 6‑го округа в Манагуа была местом не столько шумным, сколько суетливым. На первом этаже со стороны улицы Антамире работало поликлиническое отделение, здесь же размещался и травмпункт. По коридорам постоянно сновали люди, в воздухе стоял гул голосов — латиноамериканцы не умеют разговаривать тихо и без эмоций. В соседнем корпусе, связанном с этой частью здания узким переходом второго этажа, располагался медицинский стационар.

Здесь было меньше суеты, но все равно не ощущалось состояния покоя, к которому привык русский глаз. Больница — это место, где тебя лечат, где ты лежишь и скучаешь по дому. Где все читают, смотрят телевизор в общем холле отделения в одинаковых пижамах, где все ждут вечера, когда настанет время посещения родственниками. Все тихо, степенно и вполголоса.

В Манагуа же во всем чувствовался свой колорит. Даже болели здесь со вкусом, с эмоциями, ярко. На этом фоне в отделении хирургии очень колоритно возлежал на кровати небритый, взлохмаченный и угрюмый бывший сержант армии США Итан Миллер.

Сергеев прошел между койками общей палаты, где лежали индеец‑метис со сложным переломом руки и потомок конкистадоров со сломанными ребрами, и остановился, глядя на бывшего сержанта.

— Здравствуйте, Миллер. Наконец‑то я вас нашел.

— Вы кто? — насторожился сержант, глядя на гостя, который стоял над ним в приличном чистом костюме, гладко выбритый и с идеальной стрижкой. — Из налогового департамента? В этом месяце я заплачу, я же сказал вам еще в прошлый раз. До конца года я все заплачу.

— Я не налоговый инспектор, Миллер, — покачал головой Сергеев.

— А откуда вы?

— Знаете что, у вас тут так душно, а за окном такой чудесный парк. Пойдемте на воздух, я вам там все объясню. Зачем нам беспокоить ваших соседей по палате. Потом расспросами замучают.

— Какими расспросами? — садясь на кровати, пробурчал Миллер.

— Так они же все будут слушать, — улыбнулся Сергеев, кивнув на соседние кровати. — А в парке я вас познакомлю с одной интересной женщиной. Я, уж простите, не стал приводить ее сюда, в это средоточие боли и уныния.

Миллер довольно резво ковылял на одном костыле, идя рядом с Сергеевым и слушая его рассказ о том, как два года назад тот попал на прогулочной яхте в шторм в Бискайском заливе. Станислав резко оборвал свою историю, как только они подошли к лавке в больничном парке, где их ждала Дорес Батлер.

— Ну, вот, про свои приключения в открытом море я вам потом расскажу. А сейчас познакомьтесь. Это ваша соотечественница, журналист из «Найт‑Риддер» Дорес Батлер.

Батлер поднялась с лавки, протянула сержанту руку, заглядывая ему в глаза. Миллер смотрел хмуро, но вопросов не задавал.

Сергеев с довольным видом предложил всем присесть и спокойно поговорить на свежем воздухе. Он правильно рассчитал, что Миллер не станет сразу задавать много вопросов и отказываться от беседы с незнакомыми людьми. Разговор мог направиться в самое благоприятное для него русло. Например, на тему заказа на транспортные услуги или иной работенки. Пусть больница и муниципальная, пусть оплачивается из его страховки, но на некоторые лекарства все равно нужны деньги, да и больничная еда оставляет желать лучшего. А нога заживать будет еще недели две. И эти две недели надо как‑то прожить, потому что выпишут Миллера завтра или послезавтра.

— Ну, как вы здесь живете, Миллер? — спросила журналистка. — Не жалеете, что остались в Никарагуа после службы?

— Что теперь говорить, — хрипло ответил Миллер и откашлялся, прикрывая рукой рот с давно не чищенными зубами. — Дело сделано, прошлого не вернуть.

— Я знаю, что у вас здесь был свой бизнес в столице.

— Был! — криво усмехнулся сержант. — И бизнес был, и жена была. Хотя какая она жена, так, жили вместе. Она со мной жила, пока у меня дела шли хорошо. Пока я на базе получал приличные деньжата, чтобы с ней вместе открыть свой бизнес в столице. Одним словом, пока я был ей нужен. А когда стал не нужен, когда все рухнуло, она снова умотала на Москитовый берег искать другого олуха. И, говорят, нашла.

— Ну, в жизни всякое бывает, — философски заметил Сергеев. — Не надо отчаиваться. Надо просто снова засучить рукава и взяться за дело. В жизни все можно исправить, если очень захотеть.

— А вы кто такой? — решительно потребовал ответа Миллер. — Вы обещали мне что‑то поведать? Кажется, время для этого наступило самое подходящее.

— Про мисс Батлер я вам сказал. Теперь о себе. Я дипломат из советского посольства. И у нас с мисс Батлер есть к вам несколько вопросов.

— Дипломат? — опешил Миллер. — Из СССР? Это что, я попал в сети иностранной разведки? Слыхивал я, что здесь такие дела творятся, только вот самому сталкиваться не приходилось. Извините, господа, в шпионы я не записываюсь. Мое дело баранку крутить. Это все, что я умею.

Сержант попытался встать, но костыль скользнул по песчаной дорожке, едва не опрокинув своего хозяина на землю. Сергеев подхватил Миллера под одну руку, под вторую его взяла Батлер, сжав локоть бывшего сержанта. Они снова опустились на лавку.

— Послушайте, Итан, — заговорила она, — я могу вам помочь. У меня обширные связи, и я могла бы замолвить за вас словечко и помочь вам вернуться в Штаты. Вы ведь из Техаса? У вашей сводной сестры там ранчо. Она единственная из родственников, кто у вас остался. В Пентагоне, я это точно знаю, открывается новая социальная программа поддержки ветеранов вооруженных сил, служивших за пределами страны. Это как раз ваш случай. Можно попытаться даже пробить вам пособие.

— Вы что, в свободное от основной работы время подрабатываете волонтерами в Корпусе Мира?

— Нет, Миллер, — покачал головой Сергеев, — дело в другом. Просто мы привыкли с мисс Батлер хорошо делать свою работу. А еще мы честные люди, и нас беспокоит то, что война в Никарагуа идет не потому, что она нужна никарагуанцам. Она идет потому, что нужна кое‑кому за пределами этой страны. И нам важно найти доказательства, чтобы прекратить войну дипломатическим путем. Мы хотим, чтобы мировая общественность узнала правду, тогда в Никарагуа прекратится поставка оружия. Тогда здесь перестанут гореть деревни и не будут больше убивать женщин и детей.

— Больше всего мне сейчас хочется выпить, — потер горло Миллер, глядя с тоской на кроны деревьев за оградой больничного парка. — Но приходится держаться, потому что стоит только раз попасться, и меня тут же вышвырнут отсюда за нарушение больничного режима. А я сейчас сильно «на мели».

— Обсудим и это, — остановила его жалобы журналистка. — Вы служили на аэродроме Блуфилдс, в технической группе поддержки ВВС США?

— Да. Это не полноценная военная база на территории Никарагуа. Просто там был технический пункт. И когда там садились наши самолеты, мы их могли обслуживать.

— Через Блуфилдс шли военные поставки? — ухватился за эту мысль Сергеев.

— Военные поставки? Если вы имеете в виду техническое обеспечение, то оно шло и по воздуху, через Блуфилдс, и по морю, это через Бильви.

— Подразделение британской «KMC Ltd.» тоже базировалась в Блуфилдсе?

— Не знаю. Их представитель там был, на аэродром садились и британцы, и французы.

— У вас в Блуфилдсе в ангарах складировался груз для никарагуанских контрас? Оружие, боеприпасы, снаряжение?

— А‑а, — криво усмехнулся Миллер. — Вот вы о чем! Тогда вам точно меня надо отсюда вытаскивать. Если я вам расскажу, то мне тут крышка. Это в Штатах я могу в полицию обратиться, а здесь я человек третьего сорта.

— Итан, — Сергеев положил Миллеру руку на плечо. — Мисс Батлер вам уже пообещала помочь выбраться из этой дыры. Если понадобится, я тоже подключусь. В конечном итоге не важно, в какую страну уехать, лишь бы у вас была крыша над головой, кусок хлеба и индейка на Рождество. Или вы предпочитаете гуся в яблоках?

— Я бы предпочел Техас. И снова увидеть Джоан. Ранчо у нее, говорите? Думаю, ей понадобится мужчина с руками, как у меня. Ладно, дьявол с вами! Есть такое подразделение, которое называется «Оперативная группа № 160». Оно входит в состав 16‑й вертолетной эскадрильи сил специальных операций ВВС США. Я знаю точно, что как минимум восемь раз парни из этой группы участвовали в выполнении операций на территории Никарагуа. За все случаи говорить не буду, но по меньшей мере дважды они открывали огонь по подразделениям Сандинистской народной армии. Мы чинили после этого их вертолеты в ангарах в своем техническом центре.

— Это были чисто военные операции, боевые?

— Нет, транспортные. Они отправляли военные грузы контрас в джунгли. И пару раз сандинисты их крепко застукали за этими делишками. Нас предупреждали, что формально Штаты тут ни при чем.

— Вы были знакомы с кем‑то из пилотов, кто участвовал в такого рода операциях? — спросила Батлер.

— Да, конечно. Мы же общались. Вместе обедали, по вечерам пиво пили. Кто из них где сейчас находится и проходит службу, я сказать не смогу. Но вот двоих точно помню, кто отсюда уехал в цинковых гробах. Я сам запаивал. И бирки на гробы делал.

— Вы помните их фамилии?

— Да. Дональд Олни, пилот. Этот погиб в марте 1983 года. Хороший был парень. У него на базе в Гондурасе была девочка. Может, и врал, конечно. А дома у него остался отец.

— А еще?

— Аллен Дженнингс. У него жена осталась в Штатах. Он еще, помнится, фотографию ее показывал.

— Это поможет? — спросил Сергеев Батлер.

— Я смогу выяснить их послужной список и узнать адреса родственников. А дальше — дело техники. Думаю, это нам поможет, Станислав. — Журналистка снова повернулась к сержанту. — Когда вас выписывают, Итан?

— Сказали, что через два дня, если рентген покажет, что кость срастается нормально.

— Ну и отлично. Я заеду за вами на машине. К тому времени у меня уже будут кое‑какие данные, возможно, я свяжусь с вашей сестрой. Вы позволите передать ей от вас привет?

Батлер поднялась и протянула сержанту руку. Миллер смутился, неуклюже поднялся следом и сжал руку журналистки. Кажется, в его глазах появилась какая‑то надежда на перемены к лучшему. Наверняка он мог и сам организовать свое возвращение на родину, только вот не хватало сил, настоящего желания, чтобы преодолеть бюрократические рогатки. А может, главным было то, что Батлер пообещала связать его с сестрой Джоан. Может, там был какой‑то разлад и сам Миллер не решался поговорить с родственницей? Ладно, это было уже не важно. Эту часть заботы о бывшем сержанте с охотой возьмет на себя Батлер.

Сказав журналистке, что он ее догонит, Сергеев еще раз осмотрелся по сторонам. Кажется, никто не обращает на них внимания.

— Скажите, Итан, — спросил Станислав, когда журналистка ушла, — а что с вами случилось? Как вы сломали ногу?

— Авария. Еще одна беда на мою голову, — вздохнул Миллер. — Теперь у меня и машины нет, а я ведь на ней хоть как‑то зарабатывал на жизнь.

— Как это случилось?

— Две недели назад я поздно ночью возвращался из Гранады. Неприятность одна там случилась — я перевозил манекены и испортил один. Лицо повредил. Поругался с хозяйкой, вот ведьма краснокожая! Заплатила она мне гроши и швырнула в меня манекеном. А он ведь… ну целый же, только нос отбит да царапины. Такая злость взяла! А потом я подумал, вдруг смогу его починить? Тогда можно будет его со скидкой продать какому‑нибудь магазину. Вот и верну немного потерянных денег. А в кузове пикапа везти — это же снова его изуродовать! Ну, в кабину я его посадил с собой рядом, ремнем пристегнул, чтобы не падал. Еду, разговариваю с ним — все развлечение. А пару раз еще и дорожная полиция останавливала. Смеху было, вы не поверите. Они ж его за человека издалека принимали. Ну, в общем, настроение немного поднялось, когда к городу подъезжал. А недалеко от Тикуантепе меня тот гад и подрезал!

— Как это произошло? — заинтересовался Сергеев, думая о том, рассказывать или нет Миллеру, как на них напал Карлос Задоро возле его дома.

— Да просто. Как это обычно бывает на дорогах. Сначала долго ехал следом за мной, фарами в зеркала заднего вида слепил. То отстанет, то нагонит. А потом навстречу выехал грузовик. И этот гад не нашел лучшего момента, чтобы пойти на обгон, когда встречный грузовик был уже близко. Он поравнялся со мной, а потом резко вильнул вправо, в мой ряд. Что мне оставалось делать, когда его фонари вдруг оказались перед моим капотом. Я нажал на тормоз, машину занесло, а справа очень глубокий кювет. Одним словом, перевернулся я. Меня как‑то выбросило из кабины, а машина полетела кувыркаться дальше. Оглушило немного. Пока я в себя приходил, она взорвалась. Что уж там случилось, не знаю. Только этот гад остановился, дождался, пока машина загорелась, и только потом уехал.

— А вы?

— А что я? Голова трещит, в ноге боль дикая, и машина моя полыхает факелом. И так зловеще торчит в кабине среди пламени черная голова этого манекена. Сгорел. Не удалось мне его починить и продать. Теперь уже и машину не починить. Меня вот починили немного.

— А как вы до города добрались? Полицию вызывали?

— Не знаю, везение, наверное. Монашки две ехали, подобрали меня и сюда привезли. Я точно не помню, потому что от боли и ушиба головы сознание все время терял.

— Полиция к вам сюда не приезжала?

— Нет, а зачем? — насторожился Миллер.

— Ну, как же, ваша машина сгорела на шоссе за городом, они должны найти хозяина, поставить в известность. Убедиться, что вы живы, разобраться в причинах аварии.

— Дело в том, что машина оформлена на жену. По документам она владелец.

— Бетти Райт?

— Да. Может быть, они ее известили, а может, и нет. Я, например, представления не имею, где она сейчас и чем занимается. Если она снюхалась с тем летчиком, то искать ее надо на аэродроме Блуфилдс. А если она и его бросила, как меня, то… представления не имею… Может быть, в Бильви.

— Вот что, Итан. Вы из больницы — ни ногой. Ждите Батлер, когда она за вами приедет. И не звоните никому. Отсыпайтесь, отдыхайте. Вам надо выздоравливать. И еще. Прошу вас к алкоголю даже не прикасаться! Не нарушайте больничного режима.

— Ну, обещал же, — усмехнулся Миллер. — Чего же мне ссориться с персоналом и администрацией. Кормят, крыша над головой. Чего уж тут капризничать. Буду ангелочком.

Олег Иванович Родионов, румяный, улыбающийся широкой приветливой улыбкой, раскланивался направо и налево, поднимаясь по ступеням к дверям выставочного комплекса. Открытие нового павильона было совмещено с новой выставкой молодежного творчества. Кроме живописи, графических работ, фотографий, национальных ремесел, сегодня здесь должны пройти выступления молодежных фольклорных коллективов.

— Ты чего здесь? — прошептала в ухо Сергееву Цветкова.

— Привет, Наташа, — улыбнулся Станислав, оглядывая женщину, одетую в деловой костюм. — Много шума, газеты только и говорят, что о вашей выставке, которую вы намерены после отвезти в Москву. И организовать неделю никарагуанской молодежи в Советском Союзе.

— Нормальная работа, — проворчала Наташа, но по ее тону и блеснувшим глазам было видно, что она довольна. Еще бы, ведь это был от начала до конца ее проект. Родионов приехал только на открытие, как лицо официальное, как культуратташе. — А как у тебя дела?

— Тоже нормально, — кивнул Сергеев и принялся аплодировать вместе со всеми, когда Родионов перерезал большими ножницами ленточку, открывая выставку.

— Что‑то тебя не видно было давно, Стас. Все в разъездах по стране? Я за тебя волновалась. Особенно после того, как узнала, что ты ездил в лагерь контрас и освободил американскую журналистку.

— А‑а, — махнул Сергеев рукой. — Нормальная работа.

— Ничего себе «нормальная»! Сиротин и Борецкий знаешь как тобой восхищаются. А еще я сама слышала, как Шляпников в Москву составлял отчет и велел тебя в нем отметить с положительной стороны. Только мой шеф посмеивается и говорит, слава богу, что Герман Евлампиевич не все о твоих похождениях знает. Что ты там еще натворил, Стас?

— Шутит он, — поморщился Сергеев. — Какие там похождения. Встречаюсь с местными руководителями, задаю вопросы, убеждаю, письма пишу, запросы, получаю информацию, отправляю информацию. Скукота зевотная.

— Так переходи к нам, в нашу сферу. Знаешь как интересно заниматься культурными связями! В этой области люди совершенно иного покроя, духовности иной. У них лица даже светлее. В стране война, а они о возрождении культуры мечтают.

— Завидую я тебе, Наташка! — засмеялся Сергеев. — Скажи, у твоего шефа какое сегодня расписание? Мне бы его за полу пиджака поймать минут на пятнадцать.

— Ой, не знаю, Стас. У него после церемонии приглашение в правительство по поводу какой‑то программы культурного обмена. Он мне еще не говорил. Сказал только, что инициатива от правительства Никарагуа исходит, сам не в курсе.

— Наташ, будь другом, — улыбнулся Сергеев, — шепни шефу, что мне до зарезу надо с ним посоветоваться. Мне пару минуточек.

— Опять секретные дела? А к нашей епархии твои дела какое отношение имеют? А‑а, понимаю, сведения какие‑нибудь! Конечно, Родионов тут давно уже работает, у него связи знаешь какие!

— Конечно, знаю, — стал поддакивать Сергеев. — Поэтому и прошу тебя шепнуть. Посоветоваться надо.

Родионов вышел из здания выставочного центра через двадцать минут. Снова приветливо раскланиваясь и помахивая рукой, он степенно сошел по ступеням к ожидавшей его посольской машине. И только усевшись на заднее сиденье, он сокрушенно хлопнул себя по коленке и попросил водителя:

— Леша, будь другом. Совсем закрутился я сегодня, сам себя не помню уже. Сбегай в выставочный центр, там возле административного крыла Наташа Цветкова, ты ее знаешь.

— Знаю, Олег Иванович. А что надо?

— Да папку я у нее оставил. Черная такая, тонкая. Там текст моего выступления. А я уж убегался за сегодня.

— Хорошо, — улыбнулся водитель. — Я сейчас!

Когда Леша ушел за папкой, к машине подошел Сергеев и оперся локтем об открытую заднюю дверку.

— Здравствуйте, Олег Иванович. Вы просили срочно приехать. Что‑то случилось?

— Да, но давай все по порядку, Стас. И в темпе. У меня времени совсем нет, Наташа задержит Алексея не больше трех‑четырех минут. Так что поторопимся. Как прошла встреча с Итаном Миллером?

— Нормально. В пределах ожидаемого. Он дал информацию, Батлер возьмется за его возвращение в Штаты. Заодно она встретится с родственниками погибших здесь, в Никарагуа, американских военных, расспросит. Она профессиональный журналист, она их раскрутит на разговор.

— Хорошо, молодец. В нашем деле самим светиться надо как можно реже, а работать чужими руками — как можно чаще. Десять баллов тебе. А не смущает ли тебя, что вас к нему не хотели подпускать? Я про нападение на тебя и Уголино возле дома Миллера пару недель назад.

— Есть мнение, Олег Иванович, что нападение на нас было случайным и непреднамеренным. Вообще‑то, Задоро шел убивать Миллера. Не исключаю, что он имел приказ убрать его, а заодно и тех, кто будет с ним. Подвернулись мы. Может быть, мы на кого‑то похожи. У Задоро уже не спросишь.

— Откуда такая уверенность, Стас?

— Примерно в тот же день, точнее ночь, на Миллера было другое покушение. Может быть, Задоро должен был его ждать дома на случай, если не удастся убить Миллера на дороге и он все же вернется. Сегодня Миллер мне рассказал о том случае, когда он получил сотрясение мозга и сломал в двух местах ногу. Его «подрезала» ночью на шоссе другая машина, явно готовая к этому действию. Он видел, как она долго ехала за ним, а потом выбрала удачный момент, когда ее действия со стороны выглядели естественными для водителя‑лихача. Машина Миллера перевернулась, его выбросило через открывшуюся дверь. Он видел, что виновник аварии остановился возле его машины, которая уже валялась в кювете. Потом пикап Миллера взорвался. Он полагает, что загорелся бензобак, но я думаю, что машину подожгли или взорвали. Знаете, что было в машине?

— Что?

— На соседнем сиденье Миллер вез манекен из магазина. А чтобы манекен во время пути не падал, он его пристегнул к сиденью ремнем безопасности. Он боялся, что в кузове манекен повредится. И еще он говорил, что хорошо видел голову манекена в кабине, когда взорвалась его машина. Убийца подумал, что Миллер внутри, и не стал его искать. А его потом подобрали две монахини и отвезли в больницу.

— Так! Получается, что заинтересованные в его смерти люди не знают, что он жив? А он в больнице. Но полиция…

— Машина зарегистрирована на его бывшую жену, точнее сожительницу, Бетти Райт. Ее найдет полиция и убийцы. Если они решили убрать Миллера как источник информации, на который мы можем вот‑вот выйти, то они уберут и ее. Боюсь, что она знает теперь побольше Миллера.

— Не факт, — мотнул задумчиво головой Родионов. — Не думаю. Хотя чем черт не шутит. Они решат, что ты и на нее выйдешь. Но он служил на этой чертовой базе, а она нет. У нее только любовник — летчик. Что, и летчика они будут убирать? Бред. Хотя не уверен, что я прав. И времени, как назло, нет. Ладно, давай поступим следующим образом. Пусть твоя журналистка его не забирает. Я сведу тебя с человеком, который укроет Миллера до поры до времени здесь, в Никарагуа. Потом, когда ты все доделаешь до конца, он уже будет никому не интересен. С его бывшей женой решай сам. Я не могу тебе советовать в этой ситуации. Если будешь с ней общаться, намекни, что ее мужа хотели убить, пусть ведет себя поосторожнее.

— Хорошо, Олег Иванович. Что‑то еще? А то ваш водитель уже возвращается.

— Свяжись срочно с майором Гарсия. Они раздолбали в горах базу контрас и нашли склад нового, только с завода, оружия и боеприпасов. Возьми вот эту игрушку, — Родионов вытащил из внутреннего кармана пиджака маленький прямоугольный фотоаппарат. — Пользоваться умеешь?

— Minox? Приходилось, — кивнул Сергеев. — Сколько там кадров?

— Рассчитывай на тридцать. И береги камеру от воды, если попадешь в дождь.

Станислав чувствовал себя участником самой настоящей войсковой операции. Впереди ехал бронетранспортер с двумя пулеметами, потом — они с майором Гарсия на легковом автомобиле. Следом — два грузовика с солдатами. И вся эта колонна неслась по горной дороге с максимальной скоростью, которую только можно было развить.

— За свою машину не беспокойтесь, — покуривая в окно, говорил майор. — Ее поставят в гараж, она будет вас ждать столько, сколько нужно.

— Да я не волнуюсь. Она не моя, а казенная.

— Ваша, ваша, Станислав, — засмеялся Гарсия. — Вы на ней ездите, значит, вы за нее отвечаете и на нее рассчитываете. Вы же не хотите, чтобы она вас подвела в дороге? И вы о ней заботитесь, вы к ней внимательны, как к женщине, и ждете от нее такого же отношения к себе. Не так ли?

— Для майора армии вы, Луис, мыслите слишком образно и романтично, — засмеялся Сергеев. — Но вы правы, могу с этим согласиться. И все‑таки расскажите, что такого нашли ваши солдаты в горах?

— Ладно, какой тут секрет! — выбрасывая окурок в окно, ответил майор. — Одна из моих групп атаковала в горах лагерь контрас. Когда противник отошел, мы обнаружили среди всего прочего большой склад оружия и боеприпасов. Значительно больше, чем было необходимо личному составу того лагеря, в котором находился склад. Я полагаю, что это база снабжения других отрядов контрас или все это богатство просто не успели развезти по точкам. Где‑то в том районе это добро сбросили с самолетов американцы или завезли вертолетами. Интересно вам?

— Да, Луис, я вам очень благодарен. Это как раз то, что мне нужно. Далеко это место?

— Нет, не очень. Думаю, часа через три будем на месте. Это юго‑восточные предгорья Кордильера‑Исабелья, в районе Панкасана.

Немолодой уже лейтенант встретил Гарсию на окраине разрушенного лагеря контрас. Те устроили свою базу на участке, изобилующем каменистыми выходами и редкой древесной растительностью. Часть невысоких строений с покатыми крышами была сложена из камня, часть — из дерева, кроме того, было много простых армейских палаток. Сейчас, когда немного утих огонь и рассеялся удушливый дым, стало видно, что лагерь не был таким уж большим складом военного снабжения.

Собственно, для размещения солдат тут были приспособлены четыре строения, на 10–15 человек каждое. Два больших помещения для начальства, судя по дорогой обстановке, что‑то вроде тюрьмы или карцера. Самое интересное было сложено в центре лагеря прямо под открытым небом. Это ящики и авиационные контейнеры, укрытые брезентом. И все это взлетело на воздух то ли от сдетонировавших гранат, то ли просто загорелось во время боя.

Сергеев рассматривал закопченные камни, несколько обожженных и поваленных деревьев. В воздухе все еще летали черные паутинки. Они ложились на одежду, касались лица, норовили попасть в нос и глаза. Обгоревшие части оружейных ящиков, клочки брезента — до такой степени маленькие и хрупкие, что почти рассыпались в руках. Много было почерневших от копоти гильз, которые разбросало взрывом по всей территории лагеря. Определить, какие гильзы хранились на складе в этом лагере, а какие остались после перестрелки между солдатами контрас и сандинистами, было невозможно.

Сергеев поднялся на ноги, осматриваясь по сторонам. Да, деревья сильно посечены осколками. Досталось и домам, особенно деревянным. Но какие осколки и пули попали в результате взрыва, а какие во время перестрелки? Надо увеличить зону поиска, решил он. Все, что может представлять для меня интерес, скорее всего, разбросало на большое расстояние.

Солдатам было не до русского. Они собирали трупы, стаскивая их на окраину лагеря. Несколько своих погибших положили отдельно, укрыв их лица армейскими куртками. Солдат контрас клали рядами. Сергеев насчитал двадцать восемь тел и подумал, что в лагере должно было быть значительно больше людей. Может, половина или большая часть контрас просто отступили, ушли в горы или в джунгли? Не вернулись бы с подкреплением. Хотя эти ребята свою службу знают, раз накрошили здесь такого. Наверняка выслали дозоры, наблюдателей выставили.

На колючем кустарнике, к своему большому удовольствию, метрах в тридцати от места взрыва Сергеев, наконец, нашел ценное доказательство. Это был обрывок парашютного контейнера. Оболочка брезентового тюка, в который упаковывается груз для сброски его с самолета. В таких контейнерах могло быть все что угодно. От патронов и оружия до снаряжения, продуктов питания и прочего имущества воюющей армии. А вот и две последние цифры, написанные краской на брезенте контейнера. Хотелось бы найти, конечно, кусок ткани, на котором написано было бы «United States army» или «air force USA». Но это уж как повезет. А вот это похоже на обломанную предохранительную скобу от ручной гранаты. Хорошо. А это что? Это же надо так исковеркать. Похоже на магазин штурмовой винтовки «М‑16». Ладно, технари разберутся по способу штамповки и по сплаву металла.

— Луис! — позвал Сергеев майора, увидев, что тот находится неподалеку с двумя солдатами. — Тут граната, наверное?

— Что? — Гарсия тут же повернулся на голос русского и сделал знак всем оставаться на местах. — Граната? Где?

Подойдя к Сергееву, майор присел на корточки и стал рассматривать зеленый, чуть тронутый копотью цилиндр. Потом встал на колени и принялся ощупывать вокруг него землю, подсовывая пальцы снизу, проводя ими по всей поверхности с обратной стороны, умудряясь при этом не пошевелить находку. Наконец, он удовлетворился результатами обследования и взял цилиндр в руки.

— Она без запала, — сказал Гарсия, подавая находку Сергееву. — Странно, что не взорвалась, но так бывает. Просто отбросило взрывом.

— А почему она такая легкая? — подбрасывая гранату на руке, спросил Сергеев, одновременно читая надпись, выведенную желтым цветом: GRENADE HAND, OFFENSIVE MK3A2 TNT.

— Это американская ручная фугасная граната, — пояснил майор. — Для уменьшения веса изготавливается из плотного картона, начиненного взрывчаткой. Осколков почти не дает, но разрушительная сила взрыва просто чудовищная. Очень эффективна при использовании в закрытых помещениях, замкнутом пространстве. При взрыве такой гранаты, скажем, в комнате площадью двадцать квадратных метров всех, кто там будет находиться в момент взрыва, просто по стенам размажет.

— Отлично. Это нам тоже пригодится. — Сергеев вынул из кармана пиджака пластиковый пакет и положил туда гранату и другие мелкие находки.

— Сеньор, — подбежал один из солдат, отдавая честь, — мы нашли два парашюта!

— Где? — обрадовался Сергеев. — Показывайте!

— Там, — солдат махнул рукой в сторону грунтовой дороги, проходившей недалеко от лагеря. — Две поврежденные машины, одна почти сгорела, а во второй в багажнике мы их и нашли.

И тут воздух прорезала длинная пулеметная очередь. Почему‑то Сергееву показалось, что очередь была именно пулеметная. Уверенная, длинная, смертельная. Он мгновенно присел, прижавшись плечом к толстому стволу дерева, и стал искать глазами, откуда стреляют.

И тут стрельба началась, как показалось, со всех сторон. Кто‑то выкрикивал непонятные команды, солдаты занимали позиции и яростно отстреливались. Некоторые падали и больше не вставали.

Куда‑то пропал и майор Гарсия. От того, что его не было рядом, Сергеев почувствовал себя неуютно. Он верил майору, уповал на его профессионализм. Если и произошло что‑то из ряда вон выходящее, то Гарсия с ситуацией справится. В это Сергеев верил свято. А может, ему сейчас надо было просто во что‑то верить. Особенно когда две пули с противным визгом зарылись в землю, выбросив фонтанчики земли неподалеку от ног дипломата. Грохот стоял такой, что он уже не слышал голосов. А вот и разрывы гранат, от которых сразу стало закладывать уши.

Сергеев начал пятиться, озираясь на все 360 градусов. Все‑таки ему казалось, что с южной стороны не стреляли. Атаковали сандинистов с трех сторон. Атака была неожиданной. Как ни горько было это сознавать, но человек десять из отряда Гарсии и той группы, что была здесь до его приезда, уже погибли.

Сергеев подумывал о том, что неплохо было бы присмотреть и себе автомат. Но осознание своего долга отгоняло эту мысль. «Ты же дипломат, — ругал сам себя Станислав. — Тебе нельзя применять оружие. Ты вне внутренних конфликтов. Вспомни, как тебя учили! Даже если тебе угрожает непосредственная опасность, ты должен действовать в рамках международного права и законов о дипломатических статусах и отношениях. И твоя личная неприязнь не должна отражаться на твоем поведении, тем более не должна позволять тебе заниматься вмешательством во внутренние дела страны активно, да еще с оружием в руках».

Пуля ударила в ствол дерева, и на голову Сергееву полетела сосновая кора и хвоя. Вот тебе и вся наука, подумал он, ругаясь на чем свет стоит. Кто из нападавших будет разбираться в его статусе? Пристрелят, и все. А удирать как‑то стыдно, да и неизвестно, кто тут побеждает.

Сергеев перебрался к стене деревянного дома, из‑за которого открывался приличный обзор в двух направлениях. И ситуация его совсем не обрадовала. Солдат противника было слишком много. По крайней мере, создавалось такое впечатление. Стрельба велась уже короткими очередями, пули часто свистели совсем близко, Сергеев то и дело пригибался, и это мешало ему точно оценить ситуацию. Солдаты Гарсии и контрас были одеты очень похоже, в зеленые куртки и бриджи. Различить в горячке боя их было сложно. Кто наступал, кто отступал? Куда ему самому перемещаться? Надо все же уходить к дороге, решил Сергеев.

И тут он увидел спину майора. Гарсия пятился, прижав приклад АКМ к плечу, и бил короткими очередями по наступавшим врагам. Стрелял он метко. Одна, вторая, третья очередь. И почти после каждой кто‑то из наступавших падал на землю. «Он так открыто отходит, — с сожалением подумал Сергеев. — Пристрелят же! Найдется хороший стрелок или снайпер и свалит майора одной пулей».

Но Гарсия показывал себя опытным воином. Он не пятился назад как танк. Он начал быстро менять положение: то отскакивал к стене дома, то прятался за ствол дерева, резко опускаясь на одно колено и снова стреляя.

Следующий бросок с кувырком Гарсия сделал как раз в сторону дипломата. Он мельком посмотрел на Сергеева и стал отсоединять пустой магазин. Друг от друга их отделяло не более трех метров.

Гарсия почему‑то глянул на наручные часы и снова поднялся на ноги. Выставив ствол из‑за угла здания, он дал несколько очередей, но тут его сбил с ног человек, метнувшийся с другой стороны дома. Гарсия упал, выронив автомат, снова вскочил, стряхнув с себя крупного противника с черной короткой бородой. Но встать на ноги ему не дали. Нападавший снова навалился на майора, в его руке блеснул нож. Гарсия хрипел, удерживая руку противника, и медленно клонился назад. Еще миг, и этот человек опрокинет его на спину, ну а там и до кровавой развязки недалеко.

Сергеев больше не размышлял, отогнав на миг все сомнения, предписания и правила. Он схватил попавшийся под руку приличных размеров обломок доски и изо всех сил ударил солдата по голове. Точнее, удар пришелся одновременно по спине между лопатками и затылку. Гарсия свалил с себя безжизненное тело, потряс головой и снова глянул на часы.

И только теперь Сергеев услышал звук автомобильных моторов со стороны грунтовой дороги, проходившей неподалеку. И тут же стрельба с двух сторон возобновилась с новой силой.

— Ну, вот и продержались, — обнажив белые зубы, сказал майор. — Вовремя подоспели, а то вы у меня тут совсем озверели, сеньор дипломат! Но я никому не скажу. Из чувства благодарности. Здоровенный мерзавец попался. Что бы я без вас делал?

Мимо пробежали несколько солдат правительственного подразделения, за ними следом появились два офицера. Один из них подбежал к Гарсии.

— Вы в порядке? Мы зажали их и отсекаем от гор.

— Давайте, вперед, — махнул майор. — Заканчивайте здесь.

Он оперся на руку Сергеева и поднялся на ноги. Несколько десятков солдат, подъехавших и вступивших в бой, переломили ход короткого сражения. Сергеев подумал, что эта неожиданная контратака на правительственное подразделение, захватившее лагерь контрас, имела целью отбить доказательства того, чьи оружие, снаряжение и боеприпасы здесь хранились. Взрыв маленького склада не гарантировал уничтожения всех улик. Кто‑то из командиров контрас хотел убедиться, что улик не осталось. Иного смысла в этом бое Сергеев не видел.

— Чья это группа? — он кивнул на пленных, которых стали сводить к дороге. — Подразделения Сертано?

— Нет, его здесь нет. Сертано базируется северо‑западнее. Ну, что, Станислав, пойдемте посмотрим на парашюты, о которых нам сказали. Вам ведь все еще нужны улики?

Когда они подошли к брошенным на краю леса машинам, то увидели, что белое полотно парашютов кто‑то уже успел наполовину вытащить из багажника. Сергеев и Гарсия стали вытягивать его дальше, добрались до строп. Концы их оказались обрезанными.

— Спешили, — показал кусок стропы Гарсия. — Интересно было бы посмотреть на парашютную транспортную систему в сборе. Там на некоторых металлических элементах могла быть заводская маркировка.

— Я думаю, что эксперты смогут доказать и по самим парашютам, в какой стране они произведены и в какой армии используются. Сколько у меня еще времени? Я хочу обойти весь периметр и попробовать собрать то, что могло отбросить взрывом. Могут найтись интересные вещдоки.

— Я думаю, минут сорок могу вам на это дать.

Кивнув, Сергеев двинулся вдоль лагеря, прихватив солдатский рюкзак. Солдаты выносили с поля боя тела убитых и оружие. Но то оружие, которое было в руках контрас, сейчас Сергеева мало интересовало. Оно уже было использовано, всегда можно утверждать, что оно захвачено в бою у тех же самых сандинистов. А вот новое, в смазке, в заводской упаковке уже к таким заявлениям не приложишь.

Два изуродованных взрывом автомата он нашел на склоне. А через полчаса добавил к своей коллекции еще и пару фрагментов армейских ботинок. Абсолютно новых, только обожженных в результате взрыва. К концу осмотра в рюкзаке собралось много различных мелочей, в том числе натовский сухой паек. Все это могло наглядно подтвердить поставки из‑за границы.

Глава 8

Синие штаны из смесовой ткани, футболка и синяя кепка делали Сергеева похожим на человека, который работает на аэродроме в подразделении технического обслуживания. Прежде чем искать встречи с Бетти Райт, он почти день потратил в городе, подбирая в магазинах рабочей одежды и снаряжения то, в чем можно было легко затеряться в недрах большой инженерной структуры.

Каким образом Родионову удалось установить, что Бетти Райт работает на аэродроме Блуфилдс, Сергеев не знал. Оставалось только догадываться, что разведчик обладал в этой стране довольно обширной агентурной сетью. Большинство его агентов и доверенных людей даже не знали, что помогают советской разведке.

Любопытно было, что женщина, после того как рассталась с Итаном Миллером, снова вернулась на этот же аэродром. Подумав, Сергеев нашел тому объяснение. Ее тут знали, возможно, как хорошего специалиста и поэтому взяли назад с охотой. Ну, а после того, как Родионов сказал, что она специалист по логистике, все встало на свои места. Образование она получила в США. Опыт работы у нее большой. Вряд ли в Никарагуа наберется много специалистов в этой области.

Невысокая женщина с короткими непослушными волосами и довольно приятной фигуркой шла по пассажирскому модулю быстрой деловой походкой. Немного полноватые ноги, высокая грудь — все было со вкусом затянуто в прямую деловую юбку и белую блузку с голубым бантом под воротником. Многие мужчины оборачивались на Бетти. Большинству из них нравились такие эффектные формы.

Сергеев сдерживал улыбку, видя, как многие никарагуанцы чуть ли не пускают слюну, глядя на Бетти. Все, что они готовы с ней сделать, читалось на их лицах. О, а вот один из пассажиров получил журналом по голове за то, что пялится на постороннюю женщину. Однако надо догонять Бетти, и Сергеев тоже прибавил шаг, идя по другой стороне комплекса.

Нагнал он ее у грузового лифта, когда дверь должна была вот‑вот закрыться. Сергеев шагнул в лифт. Скользнул взглядом по Бетти, двум женщинам с папками технической документации в руках, специалисту‑электрику с тестером на шее и занял место у стены. Лифт опустился на первый, потом на технический этаж полуподвального помещения и замер. Пришлось выйти и остановиться, чтобы завязать шнурок. Бетти пошла к выходу из терминала. Остальные пассажиры лифта разошлись в разные стороны.

— Вы Бетти Райт? — догнав женщину, спросил Сергеев.

Американка резко повернулась к нему, окинула взглядом, и легкая усмешка промелькнула на ее губах. Кажется, она расшифровала незнакомца как не имеющего абсолютно никакого отношения к обслуживающему аэродром персоналу.

— Да, а вы кто? — не сбавляя шага, спросила она.

— Я друг Итана Миллера, — начал говорить Серегин и тут же замолчал, потому что женщина мгновенно остановилась как вкопанная.

— Что? Что вы сказали? — сузив глаза, она бегала взглядом по лицу незнакомца, было непонятно, то ли она подозревает его в чем‑то, то ли сразу и безоговорочно поверила.

— Вы давно получали сведения об Итане?

— Кто вы такой? — удивилась женщина, лицо ее странно дернулось, как от застарелой боли. И сразу же стало заметно, что эта привлекательная, миловидная и чертовски аппетитная женщина находится в возрасте «сильно за сорок».

— Если это для вас важно, мы могли бы поговорить. Только, наверное, не здесь, посреди ангара?

— Он жив? — Бетти стиснула сильными пальцами локоть Сергеева. — Скажите!

— Жив! — согласился Сергеев и тут же торопливо спросил: — Где мы можем поговорить?

— Идите за мной, — она торопливо застучала каблучками по бетонному полу.

Сергеев поспешил следом. Женщина открыла неприметную белую дверь с матовой стеклянной вставкой и пригласила спутника войти.

Коридор был пыльным. Видимо, им пользовались не очень часто и не для парадных приемов. Наверное, это коридор, соединяющий технические помещения, может быть, склады. Одну из дверей Бетти открыла своим ключом, беззвучно распахнула, приложила палец к губам и неслышно вошла. Здесь стены показались Сергееву другими. Что‑то наводило на мысль о хорошей звукоизоляции. Провода торчали из‑за вскрытых панелей. В следующей комнате у стен стояли строительные стеллажи, под ними виднелись банки с краской, грунтовкой и шпатлевкой.

Еще одна дверь привела их в относительно чистое помещение со столами, стульями и узкими окнами под самым потолком. Бетти развернулась к Сергееву.

— Поговорим здесь! — решительно заявила она.

Но тут ее что‑то насторожило. Женщина подошла к двери, в которую они только что вошли, открыла ее, прислушалась, потом вышла в коридор. Момент был очень удачный. Быстро оглянувшись по сторонам, Сергеев вытащил из кармана мини‑камеру и установил ее на шкафу, направив объектив вниз, на столы. Включив микрофон, он снова встал так, как и стоял до этого, засунув руки в карманы своего рабочего костюма. Если сработает, то подарок Родионова очень поможет. Мисс Райт может знать много интересного, и если она решит заговорить, то у Сергеева останется запись со всеми подробностями. Не надо будет надеяться на свою память, не придется бояться, что упустишь какие‑нибудь мелкие детали, которые в итоге окажутся решающими. Жаль, что эта поездка получилась без тщательной подготовки и не удалось запастись более компактным оборудованием, которое можно было бы разместить на одежде под видом пуговицы или на руке в виде часов.

Женщина вернулась очень быстро, лицо ее было крайне встревоженным. Она схватила Сергеева за руку и заглянула ему в глаза, пытаясь там что‑то прочитать. Кажется, она решала, верить ему или нет.

— Что случилось? — с улыбкой спросил Сергеев. — Мы можем, наконец, поговорить?

— Я не знаю, кто вы, но догадываюсь — откуда и откуда у вас информация о моем муже. В вашем обществе мне совсем не стоит появляться при тех людях, которые сейчас идут сюда.

— Кто? — насторожился Сергеев и быстро оглянулся, ища способ уйти незаметно.

— Не важно, — отмахнулась Бетти. — Один человек. Я думаю, что он из ЦРУ. Только их подозрений мне не хватало. Идите сюда!

Она открыла еще одну дверь, с сомнением осмотрела замок и потянула Сергеева за собой. Они оказались в маленькой комнате с такими же окнами под потолком, только из стен здесь торчало много разных труб и кабельных каналов. Какое‑то техническое помещение готовилось для размещения оборудования. Бетти осторожно повернула внутреннюю ручку замка и заперла дверь.

— Будем надеяться, что у них нет ключа, — прошептала она и указала Сергееву на стулья.

Усевшись, они стали ждать. Сергеева просто подмывало подойти к двери и найти щелочку, в которую он бы увидел лица этих людей, от которых они сейчас прятались. Человек, имеющий отношение к ЦРУ, — это очень важно.

Но он даже не пошевелился. Терпение и еще раз терпение. Аппаратура стоит на шкафчике, она запишет изображение и звук, если он будет. Только бы они не сунули нос сюда, только бы не обнаружили маленькую камеру на шкафу. Там был какой‑то хлам, так что камеру увидеть сложно, если не искать ее специально.

За дверью в комнате послышались шаги. Вошли, как показалось Сергееву, двое. Кто‑то задел стул, стукнуло тихонько что‑то по крышке стола. Как будто на него поставили портфель или кейс. Заговорили по‑английски.

— Что это за помещение? Куда вы меня привели? Нельзя было найти что‑нибудь более приличное?

— Любое приличное помещение может прослушиваться, — возразил второй голос. Человек явно обходил помещение по периметру и осматривал его. Вот он дернул ручку маленькой комнаты, постоял немного и пошел дальше. — А спонтанно выбранное помещение гарантирует, что в нем нет прослушивающих устройств.

— Ладно, давайте документы. Времени совсем не остается.

— Успеем, погрузка уже идет. Смотрите, вот это сопроводительные документы на электрооборудование, которое ваш человек предъявит в том случае, если начнется проверка таможенными службами. Но это крайний случай, потому что цепочка уже отлажена и сбоев пока не было.

— Хорошо. Что по корпорации Short Brothers?

— Здесь сложнее, Алан. Есть подозрения, что русские что‑то стали понимать в нашей схеме. Я отправил комплексы с Британских островов в Чили. Оттуда они вернутся сюда.

— Да, так будет надежнее. Сколько там груза?

— Не очень много, но думаю, что для времени «К» достаточно. Сейчас у сандинистов с авиацией не очень хорошо, но если вмешается третья сила, появится и авиация. И штурмовики и вертолеты.

— Речь идет о переносных ракетно‑зенитных комплексах?

— Да, 30 ПЗРК Blowpipe и 150 ракет к ним.

— Хорошо.

— Лоренс, вы тут третью мировую войну затеяли?

Сергеев слушал, прикусив губу и боясь пошевелиться или шумно вздохнуть. В еще большем напряжении сидела Бетти Райт. Кажется, ее немного трясло. Это было плохо. В таком нервном напряжении легко и нашуметь, а судя по теме разговора за дверью, люди там серьезные. Такая информация не должна попасть в чужие руки. Могут и убить.

— Руководство хочет перестраховаться. И не я затеваю. Я торговец, Алан, мое дело покупать, перевозить и передавать. А ваше — использовать. Так что это по вашей части — затевать или не затевать войну.

— Я тактик, а не стратег. Стратеги сидят этажом выше, — хмыкнул собеседник. — Кстати, о стратегии, вам не поступали рекомендации поработать с упаковками? Надо обходиться без заводской маркировки. Здесь снова всплыл склад с новым вооружением. Сандинисты работают все лучше и лучше.

— Ладно, подумаем. Это все?

— Да. Через пару недель встретимся в Пунтаренасе. Есть некоторые идеи, которые надо обсудить. Вы со своей стороны будете интересны как партнер.

— Хорошо, сообщите точную дату, когда она будет известна.

Шуршание бумаг, потом снова шаги, теперь уже удаляющиеся, и в комнате все стихло. Сергеев прикинул, в какую сторону ведет коридор, и решил, что эти двое сейчас выйдут на улицу или отправятся к лифту, чтобы выйти в пассажирскую зону. Он забрался на стол у стены, приподнялся на цыпочках и посмотрел через пыльное стекло на улицу. Двое мужчин в костюмах расходились в разные стороны. Оба с кейсами, в темных очках. Типичные деловые люди. Один двигался к автомобильной парковке, другой к грузовым терминалам. Сергеев спрыгнул на пол и посмотрел на Бетти.

— Ушли, — констатировал он. — Кого из этих двух вы знаете? Посмотрите.

— Того, что повыше ростом. Он часто здесь бывает.

— Ладно, теперь давайте о вашем бывшем муже, о Миллере.

— Вы скажете мне, кто вы такой? — прищурилась Бетти. — Чтобы я знала, верить вам или нет.

— На слово поверите?

— По глазам пойму, врете вы или нет. Вы русский?

— Да, русский, — ответил Сергеев. — Я в вашей стране официально. Моя работа здесь заключается в том, чтобы остановить гражданскую войну. Вы американка, от вас эти проблемы далеко.

— В этой стране я живу уже тридцать лет, хотя и родилась в США. Здесь жили, работали и умерли мои родители. Здесь мой дом, понимаете? Я знаю этих людей, этот народ. Черт вас возьми, что вы в душу лезете? Что с моим мужем?

— Он жив. Его чуть не убили, но он жив. И теперь в безопасности.

— Кто его хотел убить? Бандиты? Что там вообще произошло? Несколько дней назад до меня дошли слухи, что он пропал. Исчез куда‑то. А потом мне пришло сообщение из полиции, что нашли мою машину, что она сгорела во время аварии на шоссе.

— Успокойтесь, миссис Райт. — Сергеев хотел было положить свою руку на руку женщины, но удержался. Неизвестно еще, как она отнесется к этому жесту. — Вы все еще любите Итана?

— Да нет, какая, к черту, любовь! — без особого энтузиазма махнула она рукой. — Жалко его, дурака. Он парень неплохой, добрый, но слишком увлекающийся, что ли. Поддается влиянию, все время попадает в какие‑то истории. Вот и сейчас. Что там произошло?

— Не совсем понимаю, — вздохнул Сергеев. — Но каким‑то образом это связано с его прошлой службой здесь, на технической базе в Блуфилдсе. Сначала началась охота за какими‑то пленками американских журналистов, потом одну журналистку выкрали контрас. Мне удалось договориться и освободить ее. Потом ваш муж. Мы сделаем так, что он уедет к себе на родину и никто его больше не будет искать. А к вам я приехал, чтобы попытаться понять, что у него тут была за служба, какой хвост за ним тянется. Какого рода секретной информацией он обладал, почему ему угрожают ее разглашением. И какие еще есть причины у того, кто решил его убрать?

— Вы думаете, что это ЦРУ? — с недоверием в голосе спросила женщина.

— Нет, не думаю, — уверенно мотнул головой Сергеев. — ЦРУ так не действует. Захоти они его убрать, его бы никто не нашел. И уж точно бы никто не заподозрил их. Умер человек своей смертью или случайно погиб? Они такие штучки умеют проворачивать очень ловко. А здесь явно замешаны какие‑то личности, которые крутятся между спецслужбами и партизанами. И отслеживают свою выгоду. Боюсь, причина в этом.

— А вы что делаете в этой стране? — тихо спросила женщина после долгого молчания.

— Я отвечу честно, а то вы мне перестанете верить и не захотите больше разговаривать. Я пытаюсь доказать, что кто‑то из правительства США, в обход официальных каналов, кто‑то из спецслужб, без ведома высшего руководства и совместно с международными дельцами, активно поставляет сюда, в Никарагуа, оружие для контрас. И тем самым разжигает еще больший пожар гражданской войны. Докажем мы это, и тогда будет шанс, что официальный Вашингтон и Совбез ООН примут правильное решение и прекратят эти сделки.

— Вот, значит, как тут обстоят дела? — Бетти снова посмотрела на собеседника. — И где‑то здесь в этих делишках, конечно же, Итан. Не удивительно. Тем более что вы сами только что слышали, как эти двое говорили о контрактах и поставках. И о ракетах.

— Все еще хуже, мисс Райт. Здесь, на этом аэродроме, базируется небольшой авиаотряд, который используют для заброски партий оружия и снаряжения в горы для контрас. Они летают и отсюда, и с территории Гондураса. Отсюда, я так понимаю, стали летать реже, а в то время, когда тут служил Миллер, летали часто.

— Сейчас, наверное, не летают, — подтвердила Бетти. — Мой парень, он летчик. Я знаю, что у них нет дальних полетов. Да и из летного состава их осталось здесь очень мало. В основном они занимаются авиационной поддержкой американских судов, которые заходят в Карибский бассейн.

Родионов включил проектор. На экране появились двое мужчин, снятых немного сверху. Вот они вошли в комнату, один прошел к столу и поставил на него кейс, второй тоже поставил кейс, но принялся обходить помещение, прикасаясь руками к мебели, дергая за ручку двери, заглядывая за стеллажи.

— А ты, значит, сидел в это время вон за той дверью? Да, повезло тебе. Это называется, пошел охотиться на рябчика, а подстрелил тетерева. Знаешь, кто это такие?

— Нет. Судя по тому, что я слышал, они из ЦРУ?

— Не совсем. Из ЦРУ только вот этот, что повыше ростом. Мы его засекли в Коста‑Рике.

— То‑то они договаривались о следующей встрече в Пунтаренасе.

— Да, я слышал на пленке. Так вот, этот человек — координатор в регионе от ЦРУ. Его зовут Алан Фиерс. Кадровый разведчик, стаж более двадцати лет, оперативный псевдоним Клифф.

— А‑а, значит, ничего нового, значит, он вам уже известен?

— Не скажи, Станислав, не скажи, — улыбнулся Родионов. — Известна его личность, а ты вчера привез нам новые штрихи к общей картине темных делишек ЦРУ в Латинской Америке. И связь его вот с этим господином для нас очень важна. Второй — это бывший офицер армии США Оливер Лоренс Норт. Сейчас он активно работает в области международной торговли оружием. Тесно связан и с американскими фирмами, и с израильскими.

— Значит, эта пленка — доказательство того, что торговля оружием и поставка его сюда проходят под патронажем высокопоставленных сотрудников ЦРУ?

— Вот именно, — похлопал Сергеева по плечу Родионов. — И то, что для этого используется резидентура ЦРУ! Сама по себе эта пленка — не ахти какое доказательство, можно и поспорить, и поартачиться, а вот вкупе с другими доказательствами она очень ценна. Несколько таких вот штрихов, и кое‑кому в Штатах будет не отвертеться. Молодец, Станислав!

— Чистое везение, Олег Иванович! — засмеялся Сергеев. — Даже в мыслях не было мутить такую комбинацию.

— Везение в нашей работе, мой молодой друг, — с шутливыми поучительными интонациями заявил Родионов, — не бывает на пустом месте. Оно всегда есть продукт долгой и кропотливой работы. Хорошее везение всегда заранее подготовлено. Вот так‑то. Ты был готов к этому везению, ты сделал все, чтобы тебе повезло. И оно случилось!

Дорес Батлер вернулась через месяц. Жаркий ветреный сентябрь встретил американскую журналистку на трапе самолета. Придерживая рукой широкую юбку, мисс Батлер спустилась по ступеням на раскаленный бетон. Сергеев ждал ее на автомобильной парковке вместе с Гарри Хейзом. Посоветовавшись, они решили съездить в аэропорт и встретить Дорес без Эдварда Хеммиута.

Женщина заметно охладела к любовнику за последние недели после своего освобождения из плена контрас. Оператор еще пытался восстановить отношения с Дорес, но шансов у него, как считал Хейз, было немного. Гораздо больше их было, по его же мнению, у самого Станислава, но Сергеев клялся всеми страшными клятвами, которые выдумывал для него на ходу журналист, что у него с Дорес никогда и ничего не будет.

Аэропорт Лас‑Мерcедес был построен в столице в 1968 году. Но статусу международного он тогда соответствовал мало: не хватало комфорта, не хватало многих дополнительных услуг для пассажиров. К 1980‑м годам сандинистское правительство смогло изменить аэропорт и с помощью инвесторов довести его до уровня мирового класса. И как водится в странах, где происходили революции, обновленный аэропорт приобрел новое гордое революционное имя. Его переименовали в честь национального революционного лидера Аугусто Сесара Сандино.

В машине было жарко до ужаса, но Сергеев стоически переносил эти мучения, сожалея лишь о том, что долгое пребывание в машине в такую жару не добавляет его одежде приятных ароматов. И от него постепенно будет все больше и больше пахнуть потом. Конечно, в деле, с которым они с Хейзом сюда приехали, это никакой роли не играет, но вот перед женщиной было все же неудобно.

Наконец, стеклянные двери разъехались, появились американка и Хейз с дорожной сумкой на плече. Сергеев приложил к глазам бинокль и стал рассматривать через остекление стен внутреннее пространство аэропорта, насколько это было возможно. Наблюдателей заметить ему не удалось, никто не шел следом за журналистами, никто на них не смотрел. Сергеев понимал, что профессионально организованную слежку ему ни за что не заметить, но все же на душе стало как‑то спокойнее. Да и он сам из машины все это время не выходил. Так что их разговор может пройти незамеченным для посторонних. Тех, кто стоит за Коулманом, который, кстати, куда‑то пропал в последнее время. Даже Родионов не смог установить его местонахождение.

Они ехали по улицам Манагуа, петляя, объезжая квартал за кварталом, без всякой видимой цели. Хейз внимательно следил за дорогой через зеркало заднего вида. По его мнению, слежки за ними не было, прилет в столицу Дорес Батлер, кажется, никого особенно не интересовал.

— Парни, я умираю, хочу кофе, — заявила журналистка, перестав рассказывать о последних новостях из Соединенных Штатов, о которых не пишут в газетах и которые не показывают по телевидению.

— Поехали в Старый город, — предложил Сергеев. — Там есть одно кафе, которое держит турок. Лучшего кофе, чем у него, нет во всем Никарагуа. В это время у Мустафы бывает пусто. Посетители собираются по вечерам и по утрам.

Через несколько минут они сидели под навесом в тени крупных виноградных листьев и пили ароматный и очень крепкий кофе из маленьких фарфоровых, предварительно подогретых чашечек «финджан». Густой кофе с привкусом кардамона очень нравился Сергееву, и он заезжал к Мустафе, когда это было возможно.

— Ну, что удалось узнать? — спросил он, когда из‑за соседнего столика ушла пара пожилых англичанок и они остались на обширной веранде совсем одни.

— Да, я нашла отца погибшего в марте 1983 года пилота Дональда Олни. Старик очень обижен на американское правительство. Он хочет получать за сына повышенную пенсию как за офицера, который воевал в горячей точке за пределами страны. Ему в этом отказали, хотя сам Дональд рассказывал отцу, что их подразделение базируется в Гондурасе, откуда они выполняют полеты в Никарагуа.

— А какую причину смерти сына ему назвали? — удивился Хейз.

— Наплели какую‑то чушь, но в целом не отрицали его героической гибели в результате стихийного бедствия, когда он активно помогал гражданским. И даже вручили отцу медаль за погибшего сына. У него есть официальное свидетельство от Пентагона, я сняла копию.

— А кого‑то из родственников Дженнингса ты нашла?

— Да, его вдову. Унтер‑офицер Аллен Дженнингс при свидетелях говорил своей жене, что командование отправляет его в командировку за границу. С пенсией та же самая история, как и у пилота Олни. Я не понимаю тупоголовых генералов. Они хотят сэкономить бюджет Пентагона? Ведь это вранье всплывет, уже всплыло!

— Видишь ли, Дорес, — спокойно сказал Сергеев, ставя пустую чашку на стол. — Они ничем не рискуют, заявляя такое и используя откровенный обман. Кто послушает старика или убитую горем вдову? Такие же обыватели, как и они. Зато государственная машина пропаганды как ревущий паровоз пронесется по их костям с лозунгами, что наши парни спасают демократию по всему миру, но есть герои, которые погибают и в своей стране по тем или иным причинам. Все остальное только фантазия обывателя.

— Вы не любите США, Станислав, — улыбнулся Хейз.

— Я бы так не сказал, — серьезно отреагировал Сергеев, не приняв шутливого тона. — Я с большим уважением отношусь к вашей стране, я здраво оцениваю весь тот путь, что прошла ваша страна и ее граждане с первых лет экспансии на североамериканский материк. Много тяжелых испытаний выпало на долю вашего народа. И если я кого и недолюбливаю, то как раз тех, кто спекулирует на гордости граждан, кто ею прикрывается для того, чтобы набить свой карман. Я имею в виду в том числе и карман политический, а не только чисто финансовые доходы.

— Не придирайся, Гарри, — тихо попросила Батлер. — Это неуместно. Станислав очень много сделал и для этой страны, и для мира в целом. В конце концов, он и меня спас.

— Молчу, молчу, — вытянул вперед ладони Хейз. — Я только попытался пошутить.

— Вот здесь, Станислав, — Дорес вытащила из своей дорожной сумки небольшой пакет, обмотанный полиэтиленовой пленкой в несколько слоев, — записи бесед с родственниками погибших в Никарагуа военных. Там пленка и копии выданных правительством документов о гибели их близких. И свидетельства других людей тоже. Олни, кстати, присылал фотографии с аэродрома на фоне своего самолета. Там есть бортовые номера.

— Парень здорово рисковал, — покачал головой Сергеев. — Это должностное нарушение. Я думаю, что им запрещено было фотографироваться и хранить снимки, которые бы расшифровывали места командировок.

— Возможно, что‑то и нарушал, но нам от этих нарушений только польза.

— Конечно. Как дела у Миллера?

— Сестра очень обрадовалась, что он вернулся в Штаты. Дела на ее ранчо идут далеко не блестяще, но я думаю, вместе они поднимутся. Миллер, кстати, месяц уже в рот не берет ни капли виски. Его показания тоже в этом пакете.

— Я чувствую в ваших словах, Дорес, какую‑то затаенную грусть, — сказал Сергеев.

— Нет, все нормально, Станислав, — женщина опустила голову. — Точнее, все обошлось. Меня не хотели сюда отпускать, но вмешались покровители, и все уладилось. Я не так проста, господин дипломат, как вы думаете.

Последние слова были произнесены с улыбкой, но она Сергеева не обманула. Расспросить? А стоит ли? Все, что происходит на душе у каждого из нас троих, подумал он, не имеет к делу никакого отношения. И Дорес правильно сказала, что все нормально. Она ездила в США и сделала то, что намеревалась сделать. Остальное, как и риски, которые сопутствовали этой поездке, к делу отношения не имеет. Это уже личное.

Майор Гарсия честно выполнял свои обещания, данные Сергееву. Он сразу сообщал, когда к нему в плен попадал кто‑то из боевиков контрас, знавший генерала Сертано. Особенно тех, кого Сертано знал в лицо. После их последней встречи дипломат опасался повторять авантюрную операцию с приездом к Сертано просто так, на машине с одним из его людей. В прошлый раз Сергееву просто повезло, что его не застрелили. Погиб молодой солдат, который не должен был погибнуть, на таких, как он, распространялась амнистия. Он вернулся бы домой к своему земледелию и больше бы не ввязывался в политическую борьбу чужих ему людей.

Да и повод для встречи был нужен основательный. Сам Сертано, естественно, попыток связаться с Сергеевым не делал. Возможно, он уже раскаивался в том, что общался с русским дипломатом, поделился с ним информацией. Сергеев не стал исключать и такого варианта, что Сертано захочет убрать русского, владеющего компроматом на него. Не исключал Сергеев и того, что Сертано просто не готов, не нашел способа связаться с русским. Ведь в интересах самого Сертано прежде всего смена своей жизненной политической линии. Он не дурак, он хитер и должен понять, что Советский Союз всерьез взялся за никарагуанский конфликт и скоро здесь произойдут большие перемены. И где тогда будет бывший генерал контрас? Сертано это вряд ли безразлично. Сертано должен понимать, что внешние демократические силы усадят бывших оппозиционеров в Никарагуа за стол переговоров, что договариваться без оружия придется, и вот тогда начнут делить большой и жирный пирог, называемый «власть в стране».

В прошлый раз Сергеев и Сертано расстались без договоренностей дальнейшего сотрудничества. Но оба явно имели в виду, что в случае взаимной пользы такое сотрудничество возможно. А сандинистская армия имела сведения, что контрас давно не получали новых партий оружия и боеприпасов. Тот небольшой склад, что разгромили люди майора Гарсия, был чуть ли не первым за последние месяцы. Что это могло означать? Что зарубежные покровители решили больше не вмешиваться во внутренние дела Никарагуа? Нет, вряд ли. Они поняли, что СССР узнал об их сделках, и заморозили поставки? Очень сомнительно. Значит, самое время ожидать новых партий. И эта информация была очень нужна Сергееву. Где, сколько и, главное, от кого, какими доказательствами можно оперировать?

10 сентября майор Гарсия погиб. Сергееву сообщил об этом все тот же Хейз, позвонив в посольство.

— Как это произошло? — с горечью в голосе спросил Станислав, стиснув телефонную трубку в руке. — В бою?

— Можно сказать и так, — буркнул журналист. — Мы выезжали группой из пресс‑центра на север. Там боевики заминировали школу, ожидали большого количества жертв, но все обошлось. Оказывается, в этом районе готовили чуть ли не восстание, шла активная агитация. И когда все вскрылось, пригласили международную прессу.

— Где это произошло?

— В районе Тельпонека. Я только что вернулся оттуда.

— Гарри, вы должны мне обязательно рассказать об этом! Давайте встретимся где‑нибудь, поговорим?

— Как хотите.

Сергеев повесил трубку после того, как они договорились с Хейзом увидеться в кафе на берегу озера Лагуна де Тискапа. Странно, если действительно произошло такое значительное событие, если готовился антиправительственный переворот, то уж Родионов бы об этом точно знал. Но Олег Иванович молчит. И Гарсия ничего не сказал. Хотя майор мог сам до последнего ничего не знать. Их подняли по тревоге, и он поехал со своими солдатами.

Набрав номер дежурного, Сергеев узнал, что Родионов уехал в город и до сих пор не возвращался. О том, куда он уехал, Родионов не сообщил. Что ж, ему об этих событиях можно сказать и попозже. Может, он сам мне не успел сообщить, решил Сергеев, выходя из комнаты. Через тридцать минут он подъезжал на такси к кафе, где его должен был ждать американец.

Хейз сидел за столиком на обширной веранде, вынесенной на опорах над водой. Подходя к его столику, Сергеев понял, почему речь журналиста была такая невнятная и странная. Хейз был пьян. Он сидел за столом набычившись, его лысая голова склонилась почти до самого стола. Было ощущение, что американец пытается высмотреть что‑то в содержимом стакана и никак не может.

— Здравствуй, Гарри. — Сергеев подошел и уселся напротив журналиста. — Давно пьешь?

— Хотел бы начать еще пару лет назад, но упустил время, — непонятно проворчал журналист. — Теперь вот наверстываю, а опьянеть не могу.

— Расскажи, как погиб Гарсия.

— Глупо погиб! — вдруг повысил голос Хейз, но тут же сбавил тон. — А как погибают люди? Все погибают глупо. Глупо и не вовремя…

— Ты что? — удивился Сергеев. — Первый день работаешь журналистом, мало ездил по чужим войнам и смертей никогда не видел? Ты что раскис? Как все произошло, рассказывай!

— Когда мы группой приехали туда… нас было человек десять‑двенадцать. Там были… ну не важно, а то получится как у Диккенса. Там уже работали саперы. Мы покрутились, снимать стали, попытались взять интервью. А военные стали всех из зоны выгонять. Потом шум какой‑то недалеко. То ли машина врезалась, то ли еще что‑то. Потом откуда‑то стрельба. Женщины кричат, военные забегали с автоматами наизготовку. Выстрела никто не слышал, а Гарсия упал, и в голове у него вот такая дырка. Никто не понял, откуда стреляли и кто стрелял. Кто говорит, что снайпер, кто про шальную пулю со стороны гор. Неразбериха, а человека нет. Хорошего человека!

Журналист поднял указательный палец и стал смотреть на него. Потом разочарованно махнул рукой и снова уткнулся носом в стакан виски. Сергеев смотрел и не понимал, что творится с этим человеком. Помнится, в более непростой ситуации он повел себя мужественно и находчиво. И в глаза не смотрит. А ведь отношения у Сергеева с Хейзом стали уже почти дружескими и доверительными. Они были разными людьми, но уважали друг друга. А что сейчас? Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке?

Проклятье! Сергеев с горечью посмотрел на океанскую даль, синеющую вдоль горизонта, и поморщился как от зубной боли. Вот так теряют… друзей, подумал он. А ведь он мне был почти друг. И Хейз, и Гарсия. Один в непонятном состоянии сидит сейчас напротив, второй мертв. И Родионов ничего не знает, и Сиротина нет. И Борецкий уехал. А там произошло что‑то очень важное.

Сергеев хотел подозвать официанта и заказать себе кофе, но в этот момент увидел невысокого черноволосого никарагуанца‑метиса. Тот стоял за опорным угловым столбом террасы и пристально смотрел на Сергеева. Станиславу показалось даже, что черные глаза мужчины прожигают его насквозь.

Их взгляды встретились, и метис, приложив палец к губам, поманил Сергеева к себе. Интуиция подсказывала, что в этой напряженной странной атмосфере именно так и должна возникнуть подсказка. А она должна быть, потому что Хейз ему сегодня крайне не нравился. Если честно, он Сергееву и раньше не особенно нравился. Нагловат, циничен, хотя и профессионал хороший. И голова эта его лысая раздражала все время!

— Посиди, я сейчас вернусь! — Сергеев встал и похлопал американца по плечу. — Только руки помою.

— Руки помоешь? — проворчал журналист. — А они отмоются? Бывает, что и не отмываются.

Странная фраза, брошенная вслед. Сергеев расслышал, но не стал уточнять, что же Хейз имел в виду. Пьяный бред? Нет, по этому поводу мы уже вспоминали сегодня родную поговорку, усмехнулся Сергеев. Что бывает у пьяного на языке…

С такими мыслями он дошел до угла, но там никого не было. Покрутив головой, Сергеев увидел удалявшуюся вдоль тенистого зеленого забора одинокую фигуру. Вот она свернула за деревья. Эту часть территории кафе не видно с дороги и не видно с озера. Тот, кто манил его за собой, хорошо ориентировался в этих местах.

Еще раз оглянувшись по сторонам, Сергеев поспешил следом за незнакомцем. Он догнал его уже возле зарослей мальвы.

— Я здесь, сеньор, — тихо сказал метис. — Вам нужно отсюда быстрее уезжать.

— Кто вы такой? И почему мне надо уезжать?

— За журналистом едут двое. Они ищут человека, который встречался с Сертано.

— Что? — опешил Сергеев. — Вы о ком говорите? И кто вы такой? Откуда вы меня знаете?

— Много вопросов задаете, — блеснув черными глазами, сказал мужчина. — Волнуетесь? Я вам все потом объясню. Хейз вас продал кому‑то из спецслужб. Точно я пока не знаю. Но эти люди очень не хотят, чтобы вы снова встретились с Сертано. Наверное, скоро здесь развернутся серьезные события. Так считает и сам Сертано.

— Так вы от Сертано?

— Надо уходить. Нет времени разговаривать.

Верить этому человеку оснований было еще меньше, чем верить Хейзу. Но магические слова «Хейз вас продал» и «Сертано» подействовали на Станислава. Именно они сложили все осколки в один осмысленный узор. А ведь Сергеев чувствовал, что назревает нечто. Либо контрас готовят с помощью американцев решительный и окончательный удар по сандинистскому правительству, либо США или кто‑то еще готовят вторжение. Не может быть, чтобы советская разведка не имела сведений о подобной подготовке, но ведь все может быть. В конце концов, именно это и есть его работа, в этом его миссия здесь, в Никарагуа.

— Поехали, — решительно согласился Сергеев. — У вас машина? Я приехал на такси.

— У меня транспорт еще надежнее, чем машина, — непонятно чему усмехнулся мужчина. — Идите за мной, только быстро. У нас еще будет время все обсудить, и я вам все расскажу.

В зарослях их дожидались две оседланные лошади. Сергеев хмыкнул и легко вскочил в седло под одобрительным взглядом своего провожатого. Никарагуанец не знал, что каждый уважающий себя дипломат, готовясь к работе за рубежом, старался научиться нескольким вещам заранее. Столовому этикету, игре в покер, в большой теннис, гольф, езде верхом и хотя бы нескольким классическим танцам. Таким, как вальс, танго или фокстрот.

— Скажите самое главное, — попросил Сергеев, когда они отъехали на некоторое расстояние и стали подниматься в гору по извилистой звериной тропе. — Хейзу не угрожает опасность?

— Это для вас самое главное? — удивился провожатый.

— Этот человек мне доверился, мы с ним помогали друг другу. И вообще он просто до неприличия пьян и беспомощен.

— Вы жалеете сейчас человека, который вас предал. И не просто предал, а элементарно продал. За деньги.

— Это вам известно совершенно точно? Хотя зачем спрашивать, раз вы приехали предупредить меня. Раз вы знаете так много, то, наверное, располагаете и такой информацией. Может, вы скажете мне, как вас зовут?

— Меня зовут Рамон.

— Вы меня знаете в лицо? Откуда?

— Я видел вас в прошлый раз, когда вы приезжали в горы и беседовали с Сертано.

— Вы, следовательно, из его отряда?

— Меня прислал к вам Сертано, — почти не оборачиваясь в седле, ответил мужчина. — Мы едем к нему. У него для вас есть сведения особой важности.

— Это очень похоже на ловушку, — усмехнулся Сергеев, но натягивать поводья и останавливаться не стал. — И приманка хорошая, качественная — сведения особой важности.

— Сертано сказал, что вы можете и не ехать, если не хотите, — небрежно ответил Рамон. — Но тогда в стране ночь продлится дольше. Филинам ночь не страшна, а вот орел ночью видит плохо, ему нужен солнечный день и безоблачное небо.

— Ладно, ладно, — проворчал Сергеев. — Я еду. Что за страсть говорить витиеватыми намеками и средневековыми образами. Нельзя ли сказать прямо?

— Когда приходишь к танцору и смотришь на его мастерство, — отвечал Рамон, — то разговариваешь с ним языком танца. Когда приходишь к художнику и смотришь на его картины…

— Чтоб ты провалился, — буркнул Сергеев по‑русски. — Зануда несусветный.

Глава 9

То, что по дороге ему рассказал Рамон, Сергеева абсолютно не удовлетворило. Или этот человек от него что‑то пытался скрыть, или он просто не владел полной информацией. И то, что для Рамона было очевидным, Сергеев подвергал сомнению. Сомнительная связь была не между тем, что Сергеев побывал в лагере Сертано и беседовал там с генералом, а между его визитом к Сертано и сегодняшними событиями. Но дело было важнее, и Станислав решил не задавать вопросов Рамону, а дождаться встречи с самим генералом.

Погони не было. Или их не хотели догонять, или опасности не было вообще, а была она только в голове Рамона. Тем не менее два часа пути по горам верхом прошли абсолютно спокойно. Неудобно было только ехать верхом в летних брючках и легких ботиночках. Стременами Сергеев мгновенно натер себе ногу. К огромному своему облегчению, он узнал, что едут они не в лагерь контрас и путь займет не остаток дня и всю ночь. Рамон остановил лошадей у небольшой хижины в горах.

Это невзрачное, покрытое зелеными вьющимися побегами строение появилось перед путниками неожиданно, так, что Сергеев невольно стал озираться. Наверняка они проехали какой‑нибудь наблюдательный пост охраны. Не мог Сертано приехать вот так, без предосторожностей.

Пологий скалистый склон, покрытый густой порослью искривленных сосен, уходил вниз к реке. Большие валуны и зубастые скальные выходы были покрыты жалкими пятнами травы, редким кустарником. Сама хижина пряталась среди камней и сосновых веток так удачно, что увидеть ее можно было только со стороны реки. Когда Рамон остановил лошадей, из‑за сосен вышли двое боевиков в зеленых куртках, с автоматами наизготовку. Они кивнули ему и снова исчезли за деревьями.

— Я почему‑то верил, что вы приедете, — сказал знакомый голос.

Сергеев спрыгнул с лошади и только теперь заметил Сертано, сидевшего на большом камне, прислонившись спиной к стволу сосны. Вид у генерала был усталый. Небритые щеки ввалились, под глазами виднелись черные круги. Видимо, ему редко удавалось нормально поспать в последнее время. Но, несмотря на свой далеко не самый свежий вид, он был по‑прежнему одет с военным шиком, даже со щегольством. Полевой берет, торчавший из‑под его погона, был свернут аккуратно и являл собой небрежность профессионала, которому позволительно носить берет не на голове, а вот так.

— Ваш посланец не оставил мне иного выхода, генерал, — подходя к Сертано, ответил Сергеев. — Если верить его словам, то там меня могли убить, на меня охотятся какие‑то неизвестные люди. А американский журналист Гарри Хейз, судя опять же по словам вашего человека, получил за меня большие деньги и специально навел на мой след таинственных убийц.

— И вы ему, конечно, не поверили, — усмехнулся генерал. — Пойдемте в дом, Станислав. Во‑первых, там не так жарко. А во‑вторых, я думаю, вы не прочь подкрепиться с дороги. Да и я чего‑нибудь бы выпил. А уж за сытной трапезой мы поговорим обо всем.

Сергеев пожал плечами, но, прислушавшись к своим ощущениям, решил, что генерал прав. Поесть не мешало бы. Запыленное стекло пропускало мало света, но большие прорехи в кровле старой хижины восполняли этот недостаток. Деревянный замусоренный пол, дощатые стены, почерневшие от времени. Посреди единственной комнаты — большой грубый стол и самодельные стулья из дубового горбыля. Очаг у стены не разжигался, наверное, пару десятков лет. Столько же не ложились и на сгнившую деревянную кровать, с которой совсем недавно убрали истлевшее тряпье.

На столе, на куске чистого полотна, стояли тарелки с чанчо кон юкка — юккой с жареной свининой. Неизменные кукурузные лепешки, козий сыр и кислое молоко. Никакого спиртного Сергеев не увидел. Никого из людей генерала в доме тоже не было. Не заставляя себя уговаривать, Станислав уселся на расшатанный стул и накинулся на еду. Вместе с сытостью стал приходить и жизненный оптимизм. Генерал ел мало, больше крошил на стол лепешку и, поглядывая на русского дипломата, потягивал из большой глиняной кружки кислое молоко.

— Вы знали майора Гарсию, генерал? — наконец спросил Сергеев, вытаскивая из кармана брюк носовой платок и вытирая губы и руки.

— Вы упоминали его во время своего прошлого визита ко мне. Кажется, в связи с пленением одного из моих людей, который провожал вас в расположение моих сил.

— Совершенно верно. Его убили — застрелили в деревне, где ваши коллеги оставили большое количество взрывчатки в школе.

— Война, мой друг, — спокойно ответил Сертано. — А на войне убивают. И, кстати, мы это с вами в прошлый раз, насколько я помню, тоже обсуждали.

— Я помню. Только в тот момент не было никакого боя, военные пришли помочь жителям деревни. Снайпер застрелил майора Гарсию. Зачем?

— Вы так спрашиваете, будто подозреваете, что это я отдал такой приказ. Нет, это не мои люди минировали школу, там моих вообще не было. И я давно уже не участвовал ни в каких операциях и не планировал их. А что касается снайперов, то раскрою вам глаза, Станислав: эти бойцы как раз имеют своей целью офицеров, расчеты пулеметов и орудий. Это их работа — охотиться именно на этих людей. Ничего удивительного.

— Хорошо, давайте не я буду спрашивать вас, генерал, а вы сами расскажете мне, что происходит, какая опасность подстерегала меня и почему подстерегала. Я ведь не прячусь, я живу открыто, открыто перемещаюсь по столице и вообще по стране. Меня не нужно выслеживать, искать. Любой, кто захочет меня убить, должен немного подождать, пока я выйду пешком или выеду утром на машине из ворот советского посольства. А потом только один раз нажать на спусковой крючок. К чему такие сложности с подкупом американского журналиста, который вывел на меня убийц? И какой смысл меня убивать?

— Все? — спокойно спросил Сертано, в его темных глазах мелькнула ирония. — Это все ваши вопросы? Хорошо, я отвечу на них. Майор Гарсия, о котором вы мне тут говорили, видимо, убит снайпером случайно, потому что он был старшим командиром в том месте, где боевики заложили взрывчатку в школе. Хотя я не исключаю, что его убрали именно по той же причине, по которой хотят убить и вас. Он знал, что со мной встречался американец по фамилии Коулман, он знал, что ко мне с бывшим пленным солдатом Алехандро Гомаро отправлялись вы, Станислав. И знал зачем. Коулман хочет уничтожить все следы наших с ним дел, связанных как с поставками контрас оружия, так и наших с ним личных сделок. Это одна сторона проблемы.

— А есть и вторая? — удивился Сергеев. — Первая мне не показалась достаточно убедительной. В ней маловато логики. Убить одного из тех, кто знает правду? Она не исчезнет с моей смертью, доказательства, которые я собираю, со мной тоже не исчезнут.

— Вы не правы, — засмеялся генерал. — Застрелить с пяток человек, которые знают самую суть, которые держат в голове саму концепцию проблемы, — это очень эффективно. Остальные знакомы лишь с частями целого, проблема без вас рухнет. Он уберет и свидетелей, которых вы нашли. Вы же нашли их?

— Черт, а ведь так и есть — покушение на Миллера.

— Не знаю, кто это такой, согласен, что он весьма достойный человек. Но я ведь прав? А теперь о второй стороне проблемы. В Никарагуа готовится нечто внешними силами. Я хоть и нахожусь в статусе генерала, но всего не знаю. А все знают высоко над нами стоящие лидеры. А мы, сидящие внизу, видим результаты их телодвижений и умеем делать выводы. Скоро здесь будет шумно, Станислав, и все ваши потуги что‑то выяснить смоет, как смывает ветхие строения мощным потоком во время бури. О смертях и свидетелях никто не вспомнит, потому что надо будет убирать тысячи трупов, разбирать завалы и разрушенные дома. Так ведь всегда бывает после бури, правда?

— Вы о чем, генерал? — насторожился Сергеев. — В Никарагуа готовится вторжение?

— Не исключаю. Скорее, удар будет нанесен с двух сторон одновременно: извне и изнутри.

— Почему вы сделали такие выводы?

— После долгого перерыва готовятся большие поставки оружия, включая и оружие штурмового типа, а не только стрелковое. Уж поверьте, я разницу понимаю. Гарсия вам ведь говорил, наверное, что пару новых складов они уже накрыли. А это только начало.

— Вы уверены?

— Абсолютно. И мы скоро получим приказ, нам всем поставят задачи, и мы пойдем убивать.

— И вы?

— Я солдат, такой же, как и все, если вы об этом. А вот если говорить о моей гражданской позиции, то я сторонник того, что пора бы закончить игры в войну. Кто заработал на этом, пусть едет за границу, кто хочет власти, пусть дерется за нее с трибун. Кто устал от войны, пусть возвращается в поля и на заводы. Лично я воевать больше не хочу, я хочу теперь пожить мирной сытой жизнью и урвать свой кусок власти в нашей стране. Я заслужил мирной старости.

— Ладно, допустим, я вам верю. Вы поняли, что скоро будет всему конец, и решили отойти от дел. Так не разумнее ли встать на сторону сильного? А мощнее будет, видимо, сила извне, которая сметет правительство сандинистов.

— А я хочу, чтобы вы, Станислав, выполнили свою часть работы. Я передам вам информацию, которой владею, а вы постараетесь сделать все, чтобы этого вторжения не произошло. И тогда я стану мирным политиком, и никто не вспомнит, что Сертано был генералом. Поверьте, быть министром или сенатором приятнее. Возьмите вот этот пакет.

Сертано перебросил через стол Сергееву пакет, плотно запечатанный в вощеный конверт и упакованный в пластиковый пакет. Сергеев взял его в руки, взвесил на ладони и вопросительно посмотрел на генерала.

— Там перехваты радио и сведения о сроках и местах выброски груза с самолетов и вертолетов. С указанием бортовых номеров и кодов опознавания. Естественно, это не все, только часть того, что мне удалось узнать. Может, десятая часть всего потока, но по своей территории я владею информацией. И, главное, она достоверная. Используйте ее, Станислав, и крови прольется меньше. Я понимаю, вы смотрите на меня сейчас с недоверием. Вот, думаете, генерал, только недавно торговал оружием, воровал с мистером Коулманом деньги, которые должны были идти на вооружение контрас. Клеветал на доблестных солдат сандинистской армии, что они украли деньги! Не надо, Станислав. У каждого в жизни есть периоды, когда он стремится заработать, а есть периоды, когда он хочет выжить. И не просто выжить, а сорвать еще один куш, уже пожирнее. Куш власти!

— И много оружия сюда придет, чтобы ваши отряды ударили изнутри страны по сандинистам?

— Много. Я знаю только о партии оружия в количестве десяти тысяч автоматов АКМ, двухсот гранатометов РПГ‑7, шестидесяти крупнокалиберных пулеметов, двухсот 60‑миллиметровых минометов, кажется, еще пять 82‑миллиметровых минометов. Ах да, еще пятьдесят зенитно‑ракетных комплексов. И с формулировкой — «с соответствующим количеством боеприпасов».

— Десять тысяч автоматов, — медленно повторил Сергеев, глядя в окно. — Это десять тысяч человек, которые будут нажимать на курок в то время, когда по сандинистам ударят извне. И это когда уже имеющихся хватит, чтобы самим взорвать обстановку изнутри. Но ведь не рискнут же они вводить регулярные войска чужого государства. Это же нарушение всех международных норм. Для того, чтобы любой президент любой страны смог ввести свои войска в другую страну, ему нужно одобрение своего парламента, если он, конечно, не диктатор. Это раз. Второе, он должен получить санкцию Совета Безопасности ООН.

— Вы, Станислав, хорошо разбираетесь в мирной политике, — усмехнулся Сертано. — И поэтому вы забываете о том, что существуют частные военные компании. А от наемников открестятся любые правительства, чего бы они на захваченных территориях ни натворили. Не будет регулярных частей и не будет морской пехоты. Будут наемники, «солдаты удачи», «дикие гуси».

То, что этот звук — выстрел, Сергеев понял сразу. Наверное, в глубине души он не верил, что все завершится так гладко. Он не ждал выстрелов, но они его не удивили. И когда Сертано повернул голову и посмотрел в сторону окна, Сергеев понял и другое. Генерал не имеет к этой стрельбе никакого отношения. И еще. До него снова добрались, и Сертано не обманывал, не преувеличивал и ничего не путал. Кто‑то решил быстро и эффективно разрядить обстановку, убрав всех, кто знал о коммерческих делах Коулмана, которыми он не имел права заниматься. Советский дипломат узнал очень много, и все, кто ему помогал, кто был в курсе, должны быстро умереть, а последующие грозные события в стране заставят забыть о такой мелочи, как смерть нескольких человек, связанных друг с другом через Сергеева, через данные о поставках оружия. Какая мелочь!

— В окно! — рявкнул Сертано, вскакивая со стула и выхватывая пистолет из кобуры на поясе.

Наверное, это был действительно пока еще самый безопасный путь к спасению. Сергеев бросился в окно головой вперед, как когда‑то прыгал в бассейне с тумбы в воду. Он сильно ушиб плечо и кисти рук, которыми прикрывал темя. Но пакет из рук не выпустил. Осколки оконной рамы и стекла полетели вместе с ним на траву.

Приземлившись на плечо и перекувырнувшись через голову, Сергеев бросился в сторону реки. Там, где стояли их лошади и откуда они приехали с Рамоном, стреляли. Стреляли и сверху по склону.

Откуда здесь столько людей? Это же не меньше двух десятков автоматов! Или мне так кажется с непривычки и с испуга. Я же был в центре боя, когда спас Гарсию, огрев того боевика доской по голове. Тогда стрельба была страшная. А сейчас?

Споткнувшись, Сергеев упал, и это охладило его пыл. Куда я бегу? Это же нападение, они же защищаются, а я их бросил, я бросил Сертано, который мне доверился. Черт, ничего он мне не доверился, он искал свою выгоду, и ему было выгодно сотрудничать со мной. И опять не так, с ожесточением подумал Сергеев, поднимаясь с земли. Он использовал меня, как до этого использовал других. Это его стиль. И все равно уйти, когда другие в беде…

Двое солдат лежали на земле с пулевыми отверстиями в зеленых куртках. Это были люди Сертано. Сергеев попятился и уперся спиной в дерево. Окружили! Но кто? Он повернул голову в сторону хижины и увидел, как из нее, отстреливаясь из пистолета, выбежал генерал Сертано. Он выстрелил несколько раз и отскочил к стене дома. Было хорошо видно даже с расстояния в полсотни метров, как от бревен отлетают щепки, выбитые пулями. Сертано посмотрел на русского и махнул ему рукой: беги отсюда!

Сергеев уже поглядывал на труп солдата, на автомат АКМ, валявшийся рядом с ним, когда возле хижины раздался взрыв. Это не была ручная граната. Скорее всего, это был гранатомет, потому что взрыв был сильный. Он разворотил угол дома, вспучился огненно‑черной тучей. Сертано отбросило в сторону. Генерал отлетел, беспомощно и нелепо раскинув ноги и руки. Тело упало на камни без движения, немного сползло по гладкой поверхности и замерло в неудобной позе, подвернув правую руку.

Пакет выпал из руки Станислава. Посмотрев на него, Сергеев нагнулся, поднял и только теперь понял настоящую цену вопроса. Погибнут сотни и тысячи, десятки тысяч, если он останется здесь геройствовать. Его прислали сюда не воевать, не стрелять. Его прислали собрать доказательства и предоставить своему руководству. И сейчас в его руках часть таких доказательств. И он сделает свое дело. И тогда все кончится для этих людей. Он ни на чьей стороне, вот что главное! Он на своей стороне, на стороне своей страны, которая хочет прекратить вмешательство США в эту войну.

Сергеев сунул пакет за пазуху и, пригнувшись, побежал к реке. Пару минут он бежал спокойно, пока не услышал за спиной крики. Оказывается, там уже перестали стрелять. А потом выстрелы послышались снова. И когда несколько пуль ударились в землю совсем рядом, поднимая фонтанчики и рикошетом отлетая от камней, он побежал еще быстрее. Как только мог. Ему стоило огромных усилий не реагировать на пули, свистевшие над его головой.

Край скалы мгновенно вырос перед ним, открыв большой обрыв, а внизу — пенный поток, круживший и метавшийся между камней. Лимасе, приток реки Тума, вспомнил он карту. Там ниже по течению населенные места, там город, там войска сандинистов, полиция. Он прыгнул, выбрав почти единственное место в потоке, которое не бурлило и не было покрыто пеной. Там не должно было быть камней. В воду он вошел ногами, врезался в нее и погрузился, постепенно замедляя скорость падения. И когда он не почувствовал под ногами ничего, только бушующую вокруг воду, понял, что спасен.

— Сергеев, это немыслимо! — Наташа Цветкова, разрумянившаяся от волнения и жары в помещении, была красива как никогда. — Я и так разрываюсь на части, а еще должна бегать за тобой и звать тебя к телефону?

В столичном детском интернате проходил завершающий этап национального праздника, Дня независимости. Официально этот государственный праздник отмечается в стране 15 сентября. Но различные мероприятия в учреждениях и организациях продолжаются еще примерно месяц, потому что невозможно вместить в один календарный день весь энтузиазм и патриотизм народа латиноамериканской страны с такой богатой революционной историей.

— Сегодня, 5 октября 1986 года, — засмеялся Сергеев, — войдет в историю Никарагуа как день, когда женщина‑дипломат на сцене детского интерната побьет мужчину‑дипломата.

— Ну, правда, Стас, мне некогда, а тут ты со своими звонками. Иди скорее. В кабинете директора трубка лежит. Тебя к телефону ждет Хесус Уголино.

Сергеев мгновенно изменился в лице и, не сказав больше ни слова, быстрым шагом пошел к лестнице, ведущей на второй этаж здания. В кабинете было несколько человек, вместе со смуглой толстой женщиной‑директором. Все мгновенно замолчали и потянулись к выходу. Сергеев схватил трубку.

— Да, я слушаю! Хесус? Это Станислав Сергеев.

— Станислав, хорошо, что я тебя дождался. Нет совсем свободного времени, — послышался в трубке взволнованный голос Уголино.

— Сегодня всем некогда, — с улыбкой отметил Сергеев. — Что случилось?

— Наши солдаты на севере сбили американский самолет с военным грузом для контрас. Он упал на территории, контролируемой правительственными войсками.

— Где, Хесус? В каком районе? — Сергеев почти кричал в трубку, но тут же сбавил тон и прикрыл трубку рукой. — Точно назови место, я должен туда поехать.

— Пока не знаю. Я поспешил тебе сообщить, может, ты по своим каналам узнаешь точное место. Но если ты хочешь, чтобы я узнал, то не отходи от телефона. Я попробую.

— Да, я буду ждать. Поспеши, Хесус!

Сергеев положил трубку и остался сидеть, глядя в окно на детвору, которая резвилась на детской площадке. Дети в каждой стране одинаковые, независимо от цвета кожи, подумал он.

Но мысли сами по себе возвращались к важной новости. И сколько мне ждать? А если Уголино не узнает места? Может, оно теперь засекречено? Выйдя в коридор, он попросил директора интерната извинить его за неучтивое поведение, но попытался объяснить, что звонок был очень важен. Женщины посмеялись и снова вошли в кабинет обсуждать праздничные мероприятия.

Второй телефон с городским номером был в комнате педагогов. Сергеев уселся за стол и стал звонить — искать Родионова, потом Борецкого и Сиротина. Никого на месте не было. Дежурный в посольстве пообещал попробовать выяснить ситуацию со сбитым американским самолетом, но предупредил, что, скорее всего, она засекречена. Никто конфликтов с США напрямую не хочет. Это было логично.

Позже дежурный позвонил Сергееву и сказал, что Сиротин и Борецкий сейчас находятся в городе Серако, на западе Матагальпы. Там произошло землетрясение, рухнул автомобильный мост, много пострадавших. Есть основания полагать, что там могли быть советские граждане из числа рабочих горно‑обогатительного комбината.

Через час пришла уставшая Цветкова. Опустилась на стул рядом с задумчивым Станиславом.

— Ты еще здесь? Я думала, что ты уже уехал.

— Уехать я мог бы уже давно, — задумчиво ответил Сергеев. — На такси. А я решил, что с тобой на машине будет лучше.

— Ты чего такой, Стас?

— Какой? — Сергеев поднял на женщину удивленные глаза. — Если ты имеешь в виду, что я весь в себе, то отвечу сразу. Есть важное дело. И мне не придется ехать сегодня с тобой.

— Очень важное?

— Очень, Наташа. Правительственные солдаты сбили над территорией Никарагуа американский военно‑транспортный самолет с военным грузом для контрас. Понимаешь? Я должен срочно быть там, задокументировать груз и его принадлежность к спецслужбам США. Но мне пока не сообщили место падения самолета.

— Прости, я на тебя накричала недавно, — улыбнулась Цветкова и положила руку на пальцы Станислава. — Просто я с головой в своих делах. Они, конечно, тоже важные, как важны в нашей жизни дети. Но я не знала, что у тебя такая информация. Не сердишься?

— Не говори глупостей, — улыбнулся Сергеев.

— Знаешь, Стас, я часто вспоминаю студенческие годы.

— Почему?

— Наверное, потому, что самым ярким впечатлением тех лет было знакомство с тобой. Наша любовь. Подожди, не говори! — женщина встрепенулась, увидев, что Сергеев открыл было рот, чтобы ответить. — Не надо. Я знаю, ты скажешь, что мы не говорили о любви. Не говорили, но она между нами была. Незаметная, скромная, улыбчивая, как та первая весна на стадионе. Мы с тобой потом как‑то постепенно разошлись в жизни. Ты своей дорогой, я своей. Мы разные, я понимаю, нам трудно было бы вместе, а скорее всего, просто невозможно, вот мы и не были вместе.

— Ну, что теперь об этом говорить, — вздохнул Станислав и посмотрел на наручные часы.

— Мне почему‑то именно сейчас хочется все вспомнить. Нет, я ничего не хочу, просто… — Цветкова замялась на несколько секунд, потом решительно продолжила: — Ты очень сложный человек, целеустремленный, а я женщина. Мне нужно было что‑то еще, кроме целеустремленности. Нам не суждено было быть вместе, но я тебя любила.

Сергеев поднял на нее глаза, но тут распахнулась дверь, и директор интерната с виноватым видом позвала «сеньора Сергеева» к телефону. Его просит сеньор Уголино. Наташа замахала руками.

— Иди, Стас, иди! Не обращай внимания на женские глупости. Это важно!

Кивнув ей, Сергеев поднялся со стула и вышел. В трубке зазвучал совсем другой голос, который, впрочем, сразу объяснил ситуацию.

— Сеньор Сергеев, простите, шеф не смог дождаться и уехал в министерство по приказу начальства. Но он просил меня вам позвонить и оставить сообщение. Записывайте. Провинция Эстели, город Сан‑Николас. Севернее города старые горные выработки, их называют Карьеры Лимаи. Вам надо найти там полковника Клементе. Он там будет распоряжаться. Полковник уже выехал на место.

— Спасибо, передайте сеньору Уголино мою благодарность, — ответил Сергеев и прикрыл глаза рукой.

Так, если по шоссе, это примерно 150 километров. По прямой всего около 80 километров, но вертолета у меня нет и найти его проблематичнее, чем машину. Значит, надо сначала в посольство, и там… Там может оказаться, что нет ни одной машины в гараже. Эх, Наташка, была бы ты немного дальновиднее, я бы попросил тебя отвезти меня сейчас, но у тебя твои праздники и машина, полная подарков.

— Наташа, — Станислав вернулся в комнату педагогов, где все еще сидела Цветкова, присмиревшая и грустная. — Я понимаю, что глупо просить тебя об этом, но иного выхода я не вижу. Может быть, ты дашь мне свою машину? Мне надо в кратчайший срок отмахать сто пятьдесят верст в один конец, пока еще не поздно. Я вызову тебе такси, хочешь? Вопрос настолько серьезный, что я даже не берусь тебе объяснять.

— Сергеев, ты снова даже не берешься объяснять, как и десять лет назад. Ты почему‑то сразу уверен, что я не пойму, что буду возражать. А я не буду. Я поеду с тобой.

— Милая, — Станислав не удержался и с улыбкой обнял ее. — Прости, Наташка, я глупый, глупый. Не сердись, но я лучше один. Это неизвестно куда и неизвестно как. И там еще стреляют, там граничат территории контроля правительственных сил и контрас.

— Слушай, ты со мной не спорь! У меня полная машина подотчетных вещей, там подарки детям. Представь себе элементарную ситуацию, когда у тебя ломается машина. Ты же будешь вынужден бросить ее. В интересах дела. А что будет с подарками? Вот‑вот! А я останусь и сохраню, если что. Это же элементарно, Сергеев. Или со мной, или никак!

…Они ехали уже два часа. Цветкова болтала о прошлом и была какой‑то особенно странной. Она улыбалась Станиславу, как тогда, в молодости. Она вспоминала такие вещи, о которых он сам давно забыл. Она второй час, почти не умолкая, говорила. Сергеев вел машину, поглядывая в зеркало заднего вида. Он слушал спутницу, а думал о своем.

Странно, что Уголино поручил передать такое важное сообщение постороннему человеку. Пусть не совсем постороннему, пусть это особо доверенное его лицо, заместитель, друг, сосед, сват, брат. Но секретность сведений была очень высокая.

А ведь Сергеев не прятался после возвращения с пакетом от Сертано, когда ему пришлось прыгать в реку. Чудом он тогда спасся, а Сертано погиб. И кто его убил вместе с его немногочисленной охраной, не ясно. Сергеев с Родионовым полагали, что это дело рук Коулмана. Прятаться возможности не было, и тогда Родионов применил все свое влияние. Полиция и военные серьезно занялись розыском американца. Негласным, конечно, розыском.

Мог Коулман об этом узнать? Родионов как раз и надеялся, что Коулман узнает. Узнает и не сунет носа в Манагуа. Нанять убийцу для Сергеева? Не станет он так быстро этого делать. Постарается, чтобы все улеглось. Да и Манагуа — столица особенная. В ней у населения, переполненного революционным романтизмом, бдительность на уровне бдительности петроградских матросов 1917 года, когда в каждом хоть чем‑то подозрительном человеке сразу видели бывшего буржуя и немецкого шпиона.

Черт бы меня побрал, подумал Сергеев, зачем взял с собой Наташу! Не смог придумать причин, чтобы оставить ее в столице. Сопли распустил! Рассказов ее наслушался про юношескую любовь. Слюнтяй и сопляк! Надо позвонить в посольство и узнать, вернулся ли Родионов. Передали ему, что я уехал сюда, сообщили ему про американский самолет?

Машина, шедшая следом по шоссе, вдруг начала набирать скорость и почти прижалась бампером к машине Сергеева. Он сразу понял, что происходит. Нога мгновенно нажала на педаль акселератора, но мощность его «Крайслера» нельзя было сравнить с нагонявшим сзади «Плимутом». И ни одной машины впереди и сзади, пустынная дорога, которая сейчас начнет петлять в гористой местности, и видимость из‑за множества поворотов упадет до нескольких сотен метров.

Сергеев резко повернул руль, увидев справа съезд на грунтовую дорогу. Машина почти легла на левый борт, но мягкая подвеска все же удержала ее на четырех колесах. Прибавив газу и оставляя за собой широкий шлейф пыли, Сергеев погнал машину среди камней в восточном направлении. Наташа взвизгнула, вцепилась в приборную панель и стала что‑то кричать. Потом она замолчала и принялась оглядываться назад.

— Кто это, Стас? Что происходит?

— Помолчи! — крикнул Сергеев, с трудом увернувшись от большого камня, едва не зацепив его правым колесом. — Слушай меня и выполняй, что я скажу. Даже если я скажу прыгать на полном ходу.

— Стас!

— Молчи!

Они недавно проехали указатель на какой‑то населенный пункт. Надо попытаться грунтовыми дорогами вернуться к нему. Там полиция, там много свидетелей, там на них не рискнут нападать те, кто гонится сейчас в пыли, не сбавляя скорости. А на тяжелом «Плимуте» им будет нелегко, подумал Сергеев, энергично двигая рулем, объезжая большие камни.

Но тут справа и слева взметнулись фонтанчики пыли, потом с треском разлетелось заднее стекло. Сергеев ругнулся и бросил машину напрямик через каменистое поле. Колеса бились о камни, осколки каменного крошева стучали в днище машины. Он ощутил несколько ударов в кузов — пули! Все мысли были о том, чтобы ни одна из них не попала в бензобак или в двигатель.

Дорога резко пошла вниз, он увидел дома незнакомого поселка. Заправочная станция, несколько тяжелых грузовиков, выстроившихся вдоль дороги и… Только теперь он увидел, как мотается из стороны в сторону голова Цветковой, что ее пальцы судорожно пытаются вцепиться в приборную панель. И кровь на ее руке!

— Наташа! Ты ранена? Что с тобой?

Пытаясь не выпустить из поля зрения дорогу и одновременно посмотреть на Цветкову, он одной рукой схватил ее за плечо и прижал к спинке сиденья. Глаза у женщины были закрыты, она прикусила зубами нижнюю губу, а из уголка рта сбегала струйка крови. Наташа вдруг повалилась на него, мешая вести машину.

Следующий камень Сергеев объехать не смог. Он всем телом почувствовал, как от сильного удара треснула подвеска. Машина сразу осела на одну сторону, ее занесло, поднялся огромный столб пыли, все замелькало в глазах. Сергеев несколько раз больно ударился грудью о руль, потом головой о боковое стекло.

Он висел на ремне безопасности как будто в ином измерении, в чужом мире, где все плыло и гудело. Каким‑то непонятным чувством он ощущал себя в машине и в то же время видел себя со стороны. Тут же пришел страх, что он умер, что рядом была Цветкова и она умерла тоже. А как же его дело, а как же самолет, как же люди, которые ждут от него его работы, его начальство?! Нет, он не может умереть, просто не имеет права. А еще за ним гнались неизвестные и стреляли.

Он открыл глаза, прищурился и сжал лицо руками. Убрав руки, Сергеев посмотрел вперед. Вот в чем дело. Не зрение виновато, просто лобовое стекло треснуло и превратилось в непрозрачную тряпку, состоящую из мелких квадратиков. А машина ведь стоит на колесах. Сергеев перевел взгляд на Наташу. Женщина безжизненно свесилась на ремне безопасности, ее грудь была залита кровью. Он открыл рот и попытался позвать ее, но из горла вырвался только хрип.

Кто‑то отстегнул ремень безопасности. Чужие руки грубо схватили его за плечи и стали вытаскивать из машины. Он не сопротивлялся, он берег силы для одного последнего броска, если ситуация и судьба дадут ему такую возможность. Один шанс отомстить, проявить свою волю! Глаза не хотели смотреть на раскаленное солнце, перед лицом все время был чей‑то бок в потной рубашке. От человека, который его тащил, прижимая к себе, сильно воняло, а в скулу все время тыкалась кобура с пистолетом. И вдруг до Сергеева дошло, что кобура расстегнута. Да, ремешок, который должен быть перехлестнут через ребристую рукоятку пистолета, висел свободно.

В голове вдруг стало ясно и легко. Как будто он вынырнул из тягучего тяжелого сна или болотной тины на свежий воздух и вдохнул его полной грудью. Сергееву повезло, наверное, потому, что никто не ожидал от него такой прыти. Его посчитали находящимся в бессознательном состоянии. Но у него хватило сил и сознания, чтобы согнуть руку в локте, сжать рукоятку пистолета и дернуть оружие на себя.

Пистолет до конца из открытой кобуры не вышел, да это было уже и не важно, потому что дуло смотрело в бок его хозяина. Сергеев нажал на курок и сразу испугался, что пистолет мог оказаться на предохранителе. Но оружие послушно выплюнуло смертельный заряд вместе с кислым запахом сгоревшего пороха, ударившего в нос. Руки, державшие дипломата, тут же ослабли, и Сергеев рухнул на камни.

Коулмана он узнал сразу, тот стоял в трех шагах от него и указывал куда‑то вниз. Он очень быстро повернулся на звук выстрела, но было поздно. Сергеев сжал оружие обеими руками и нажал на курок еще раз, потом еще. Пистолет дергался в его руке, выплевывая огонь, бил резкими гулкими хлопками выстрелов по барабанным перепонкам. Сергеев с удовлетворением осознал, что первая же пуля попала в американца. Вторым выстрелом он промахнулся по падавшему телу, но третья попала в цель и четвертая тоже. А потом он услышал звук полицейской сирены.

Борецкий сидел рядом, обнимая его за плечи. Врач в белом халате убирал свои инструменты. Рука от уколов горела, но в голове уже достаточно прояснилось.

— Как ты, Стас?

— Нормально, — кивнул Сергеев и благодарно похлопал Борецкого по колену. — Спасибо, Саша. А как вы тут оказались?

— Позвонил Родионов, велел двигаться в Серка и найти там тебя. И про сбитый американский самолет рассказал. Велел помочь тебе срочно. Вот мы и рванули с Сиротиным.

— А у вас там как с землетрясением?

— Наши не пострадали. Отправили в столицу семьи инженеров, специалисты остались помогать в восстановительных и спасательных работах. Все как обычно, Стас.

— Наташа? Цветкова… умерла?

Этот вопрос дался с трудом, но Станислав все же выдавил его из себя. Выдавил и с тоской ждал ответа, хотя знал, каким он будет.

— Да. Ты держись, Стас. Родионов сказал, что тебя надо отправить в столицу. Вечером самолетом улетишь в Гавану. Там тебя в клинике будут ждать.

— Какая, к черту, клиника! — проворчал Сергеев. — Помоги мне.

Борецкий поддержал его под локоть, Сергеев выбрался из машины «Скорой помощи» на горячие камни. Посольская машина стояла в десятке метров справа с разбитыми стеклами и помятым капотом. Одного переднего колеса не было. Рядом с машиной на земле лежало тело, накрытое белой простыней, сквозь которую проступали пятна крови. Из‑под простыни виднелись женские ноги в дорогих туфлях. Цветкова любила красивую обувь. Она говорила, что только у дорогих туфель удобная колодка и на высоких каблуках можно проходить весь день.

Когда он шел к ней, то слышал за спиной, как Игорь Сиротин убеждал Борецкого, что Станислава нужно увезти отсюда. Борецкий возражал, что как раз стресс и активирует жизненные силы. Двое полицейских расступились, пропуская Сергеева к машине.

Он опустился на колени и отогнул край простыни. Наташа лежала с закрытыми глазами. На ее лице уже не было гримасы боли. Только как‑то обиженно искривлены губы да углубились складки возле носа.

— Прости, Наташка, — прошептал Сергеев. — Прости, что мечтали с тобой тогда, в молодости, прости, что хотели идти и переделывать этот мир и бороться за счастье всего человечества. На кухне у плиты, с детскими пеленками тебе было бы лучше. Ты бы была счастлива, потому что… Не знаю почему, но мне так кажется. Чушь говорю. Прости, что потащил тебя сюда, что не настоял, не оставил в городе. Прости, но ради тебя я должен поехать и доделать все до конца. Ты не должна погибнуть зря. Это будет моя месть. Я, кажется, застрелил этого Коулмана, но это не месть. Месть им всем, если мы сорвем их черные намерения. Не будет войны, и тогда я буду знать, что все было не зря. Прощай.

Он нагнулся и поцеловал ее в уже холодную щеку. Вокруг стояли люди и молчали. Когда Сергеев поднялся с колен, к нему подошел офицер полиции.

— Сеньор Сергеев, я могу вам чем‑то помочь? Мне звонили из Манагуа и велели оказать вам любую посильную помощь.

— Мне нужна машина. Я должен срочно ехать в Сан‑Николас.

— С водителем?

Сергеев хотел было возразить, что это опасно, что не стоит рисковать жизнью полицейского, но потом остановил себя. А с какой стати? С какой стати они, советские дипломаты, будут подставлять себя под пули, а правительственные структуры, которые призваны сражаться за свою родину, будут отсиживаться за их спинами. Нет, ребята, я о своих мыслях никогда и никому не расскажу, даже своим детям. Но сейчас, ради вот этой русской женщины, что лежит на камнях в вашей стране, я скажу «да»! С водителем и с охраной. И помощь вы мне окажете любую, и сражаться будете за меня, и помогать мне. И если надо, то и погибать, как Цветкова. Потому что мы все сражаемся за мир в вашей стране. Не в моей, а в вашей, ребята!

— Да, дайте мне полицейскую машину с водителем и несколько человек охраны. С офицером. Мне нужно беспрепятственно добраться в место севернее города Сан‑Николас. Там есть местность, называемая Карьеры Лимаи. В том районе ваше подразделение сбило американский военно‑транспортный самолет. Меня ждет там полковник Клементе.

— Я с тобой, Стас, — тихо сказал ему на ухо Борецкий. — Игорь Андреевич позаботится о нашей машине и о Наташе. А мы с тобой доделаем это дело.

Американский самолет «Фэйрчайлд C‑123 Провайдер» был удачной машиной, появившейся на свет еще в 1949 году, претерпевшей множество изменений и давшей воздушному флоту американской армии множество модификаций. «С‑123» использовались еще во Вьетнаме, потому что могли садиться и взлетать с небольших аэродромов, имеющих грунтовое покрытие. Сейчас Сергеев видел разбросанные по склону куски серебристого фюзеляжа, 33‑метровые крылья были сорваны и разворочены взрывом авиационного топлива.

Фактически целыми остались только кабина и часть хвоста самолета. Мощные трехлопастные двигатели застряли между камней, повсюду были разбросаны разбитые деревянные оружейные ящики, разорванные транспортные тюки. Сергеев обошел оторванные шасси с пневматиками увеличенного диаметра, обратив внимание, что резина была почти новой. Значит, самолет приводили в порядок перед полетами, может быть, даже проводили профилактику. Можно говорить о том, что это все в рамках большой подготовки серьезной операции с привлечением военно‑транспортной авиации? Не факт. Одна новая резина на колесах — еще не факт.

— Смотри, Стас, — Борецкий толкнул ногой тюк, из которого торчали плотно увязанные военные куртки, черные армейские ботинки с высокой шнуровкой. — А вон там разбитые ящики с нашими АКМ китайского производства. Есть американские «М‑16».

Высокий никарагуанец в военной форме без знаков различия быстрым шагом шел к русским дипломатам в сопровождении нескольких офицеров.

— Вы Сергеев? — спросил он, протягивая руку. — Полковник Клементе. Мы начали сбор образцов и описание.

— Откуда шел самолет?

— С территории Гондураса. Кстати, если вам интересно, то один из пилотов выжил.

— Что? — Сергеев от неожиданности остановился и уставился на полковника. — Выжил пилот сбитого самолета?

— Да. Он сейчас находится в нашей штабной машине, ему оказывают первую помощь. Но никаких повреждений, несовместимых с жизнью, он не получил.

— Вы допрашивали его?

— Нет еще.

— Полковник, мне срочно нужно допросить этого человека!

— Конечно, сеньор Сергеев. Мы вам дадим такую возможность. Что вы хотели еще осмотреть?

— Вы не поняли, полковник! — Сергеев прищурился, сверля никарагуанца взглядом. — Мне нужно допросить его прямо сейчас. Понимаете, пока он не пришел в себя. У нас есть кинокамера? Мы снимем его показания. Эти показания потом будут использованы против тех, кто его сюда послал, против тех, кто поставляет сюда оружие, против тех, кто поддерживает эту войну. Это нужно сделать прямо сейчас.

Клементе некоторое время молча смотрел на русского дипломата. Потом кивнул:

— Пойдемте. Я распоряжусь, чтобы его привели в палатку. Мы установили палатки для солдат, которые будут несколько дней прочесывать местность и собирать груз. Вам освободят одну из палаток для допроса и киносъемки.

В центре большой армейской палатки поставили складной дюралевый стол и несколько стульев. Борецкий распоряжался солдатами, которые открывали клапаны окон, откидывали входной полог, потом притащили два больших светильника на треногах, подключенных к передвижной дизельной электростанции. Наконец, все было готово.

Двое солдат поддерживали под локти молодого человека с перевязанной головой и обмотанной бинтами ногой. Окровавленная штанина была распорота до самого паха, американец опирался на толстую палку и шел, еле касаясь раненой ногой земли. Подпрыгивая и тяжело опираясь на палку, он морщился и что‑то шептал себе под нос, испуганно косясь на окружающих его никарагуанцев с автоматами. И когда его грубо усадили на стул посреди палатки под яркие софиты, он, наконец, увидел Сергеева и Борецкого. В лице летчика появилось недоумение, а в глазах мелькнула надежда.

— Кажется, с ним тут обращались совсем не любезно, — тихо сказал Борецкий по‑русски. — Запуганный какой‑то.

— Пережить авиационную катастрофу — уже чудо. Будешь тут запуганным, — ответил ему Сергеев. — А учитывая, какой груз нашли в разбитом самолете, он может и пожалеть, что остался жив. Ладно, давай начнем.

Подойдя к столу, Сергеев опустился на стул и положил диктофон. Летчик смотрел на него с недоумением. Он явно хотел спросить, куда и к кому попал, ведь эти двое очевидно европейцы или американцы. Он не понимал, что они делают среди никарагуанцев, и, следовательно, не понимал своего положения и дальнейшей участи. А еще он разглядел на лице Сергеева свежие ссадины и один кровоподтек на скуле.

— Назовите свои имя и фамилию, — приказал Сергеев по‑английски.

— Я лейтенант Юджин Хасенфус, — поспешно ответил пилот. — А вы кто?

— Вы понимаете, мистер Хасенфус, что вас сбили в воздушном пространстве чужой страны с грузом военного назначения? Сбили в воздушном пространстве страны, в которой идет гражданская война. А законное правительство не имеет контрактов с США на поставку оружия. Следовательно, вы везли оружие контрас, которых здесь, имея все основания, считают бандитами. Вы подпадаете под обвинение в контрабанде оружием с отягчающими последствиями, учитывая объемы груза.

— Я являюсь военнопленным, на меня распространяется конвенция… — торопливо начал пилот, но Сергеев его перебил:

— Вы бы являлись военнопленным, если бы Никарагуа воевала с вашей страной. Вы являлись бы военнопленным, если бы вас захватили во время ведения боевых действий и вы были бы одеты в отличающую вас форменную одежду. Но вас сбили, когда вы везли в чужую страну оружие для бандитов. Вы уголовный преступник, мистер Хасенфус. Вы понимаете это?

Пилот опустил голову. Он явно был испуган. Одно дело, находясь на территории США или, в крайнем случае, Гондураса, рассуждать о превосходстве своей страны и ее роли в мировой политике, о ее лидерстве на международной арене. Так можно было думать с гордостью, находясь в воздухе. Но когда сидишь ободранный и раненый перед людьми, которых твоим оружием должны были убивать, то ощущения, надо думать, не из приятных. Пришло время ответить на один из вопросов пленника.

— Вас, Юджин, могут судить и расстрелять. Вас могут просто отвести вон к тем деревьям и шлепнуть, как негодяя, — говорил Сергеев, сверля американца взглядом. — Может быть, так с вами и поступят. Но пока я имею возможность спасти вашу жизнь, хотя вы мне не нравитесь. Кто я такой? Я скажу. Но после того, как вы услышите мой ответ, у вас будет не очень много вариантов своего дальнейшего поведения, которое может спасти вам жизнь. Я специальный представитель МИД Советского Союза в этой стране. Моя задача собрать как можно больше доказательств того, что некоторые чиновники из высшего эшелона власти США, руководители спецслужб занимаются поставками оружия для никарагуанских контрас и тем самым разжигают еще больше пожар гражданской войны в этой стране. Они это делают в обход не только специальных решений Организации Объединенных Наций, но и в обход Белого дома. Вы понимаете, что стоите одной ногой на эшафоте, Юджин?

— Но я… Я не мог поступить иначе, я военный человек, я получил приказ и обязан его выполнить!

— Все правильно, Юджин. Все было бы просто замечательно, если бы ваши страны находились в состоянии войны, но вы влезли в чужую войну. И вы преступник. Мне снова вас убеждать?

— Не надо, — тихо ответил американец. — Чего вы хотите от меня?

— Рассказать на кинокамеру все, что знаете. В какой части вы служите? От кого вы получали приказы, как и какими силами велась поставка оружия в Никарагуа?

— Я после таких показаний лишусь карьеры. А мои близкие в США потеряют уважение других граждан, — тихо заявил пилот.

— Слушай, ты, герой! — Сергеев поднялся со стула и, опершись кулаками на стол, наклонился к пленнику. — Тебя беспокоит уважение к твоим близким? А меня беспокоит, что я скажу мужу и родителям одной женщины, которая была убита три часа назад твоим соотечественником, бывшим майором морской пехоты Георгом Коулманом. Именно Коулман координировал здесь вопросы поставок оружия для контрас. Именно он убил эту русскую женщину, дипломата, которая занималась вопросами культуры, которая везла подарки детям этой страны. И мне плевать на тебя и твою карьеру! У меня одна задача — прекратить эту войну! Ты летел сюда на пикник? Не знал, чем рискуешь?

— Я выполнял приказ, — почти прошептал пилот.

— Я тоже выполняю приказ, — опускаясь на стул, устало ответил Сергеев. — Но сейчас я могу его выполнить, а ты нет. Без твоих показаний я обойдусь, мне хватит эмблем, штампов и символов, которые разбросаны вместе с деталями твоего самолета по этим горам. Но с твоими показаниями будет лучше, поэтому я с тобой и разговариваю. Не хочешь, я отдам тебя никарагуанцам и забуду о твоем существовании.

— А если я соглашусь?

— Тебя передадут местным властям в столице, а потом представителю твоего посольства. И ты уедешь отсюда. Живой. А война все равно кончится. А вот когда разразится скандал в твоей стране и прижмут к стенке тех, кто поддерживал контрас, тогда героями станут их противники. И где будешь ты? Среди тех, кто против убийства мирного населения, кто поддерживает твоего президента, проповедующего на весь мир невмешательство в чужие дела? Или среди тех, кто обманул своего президента и за его спиной торговал оружием? Включать камеру?

— Да…

— От кого получало приказы командование твоего авиационного подразделения?

— От ЦРУ…

Эпилог

Постоянный представитель СССР при ООН Александр Михайлович Белоногов поправил очки и чуть откашлялся. Традиционно текст полагалось зачитывать, и он взял в руки листы бумаги. В зале заседания было шумно, многие представители демонстративно отворачивались, переговариваясь о чем‑то со своими помощниками. Явление обычное и почти уже обязательное, как протокол. Так бывает часто, когда выступает представитель СССР. Тем более с такими разоблачительными фактами.

Александр Михайлович читал и читал, перечисляя доказательства, которые ему были переданы из МИДа, он оперировал фактами и ссылками. Многие в зале знали о теме выступления советского представителя, но такого уровня подготовленности мало кто ожидал.

— …Что является прямым доказательством того, что Эллиот Абрамс, будучи помощником госсекретаря США, с 1980 года оказывал поддержку вооруженной борьбе никарагуанских контрреволюционеров против сандинистского правительства, вопреки прямому запрету конгресса поставлять им вооружение. Не возникает сомнений, что министр обороны США Каспар Уайнбергер и советник президента США по национальной безопасности адмирал Джон Пойндекстер были участниками этого коммерческого мероприятия. Иного мнения, что это был заговор с целью обмана правительства США, не может быть. Вскрыто и участие в поставках вооружений господина Алана Фиерса, кадрового сотрудника ЦРУ, советника по национальной безопасности Роберта Макфарлейна. Таким образом, Советский Союз настаивает на принятии соответствующего особого решения Совета Безопасности ООН по расследованию международной комиссией по международным преступлениям…

Сергеев поправил перед зеркалом галстук и критически осмотрел свое лицо. Да, след от глубокой ссадины все еще заметен и, наверное, останется навсегда. Как там говорили? Синяки и шрамы украшают лицо мужчины? Строгий, с плотно сжатыми губами, новый посол СССР в Никарагуа Вяльес подошел к нему и кивнул с одобрением.

— Вы не волнуйтесь, Станислав Васильевич, — сказал он. — О вашей работе, с которой я ознакомился за те последние полгода, что проработал в Никарагуа, я свой отчет отправил. Все все знают, вопросов не будет.

— Вот это меня и беспокоит, Вайно Иосипович, — развел Сергеев руками.

— Пошли, — кивнул посол на открывшиеся двери.

В кабинет Шеварднадзе вошли все вместе: руководители отделов и управлений, причастных к работе в Никарагуа. Министр кивнул входящим, заканчивая разговор по «белому» телефону. Потом поднялся и вышел из‑за стола. Грива его белых волос склонилась, взгляд пробежал по ряду работников МИДа. Сергеев встретился с взглядом Шеварднадзе и замер, почти по‑военному вытянувшись.

— Вы товарищ Сергеев? — безошибочно узнал министр и подошел вплотную, протягивая руку. — Наконец мне представили героя, а то все рассказы да рассказы. Прошу, товарищи, садиться.

Мягко ступая по ковру, все перешли к окну и расселись за длинным столом для совещаний. Шеварднадзе возглавил стол, сложил руки, сцепив пальцы, и снова пробежался глазами по лицам приглашенных. Его голос с легким грузинским акцентом зазвучал почти торжественно.

— Ну, что же, теперь можно действительно всех поздравить с успешно проведенной операцией. Не люблю этого слова, потому что оно отдает медициной. Мне больше по душе слова «работа», «долг». И все присутствующие свою работу сделали как надо и свой долг выполнили тоже. Лично хочу поблагодарить товарища Сергеева. Как мне доложили, он в очень непростых условиях сумел собрать необходимые сведения, документальные подтверждения, которые легли на стол наших сотрудников в ООН и дали нам в руки хорошие козыри в американском вопросе. Скажите, товарищ Сергеев, что вы считаете важным итогом вашей работы в Никарагуа?

Сергеев поднялся и откашлялся. Почему‑то ему вспомнилось мертвое лицо Наташи Цветковой, горящая деревня Миррута. Но говорить, видимо, следовало о другом.

— Я считаю важным итогом своей работы, Эдуард Амвросиевич, что уже 25 ноября прошлого года, как я узнал, президент США Рональд Рейган на своей комиссии рассмотрел наши доказательства. А с 1 декабря начала работу следственная сенатская комиссия под руководством Джона Тауэра. Дело получило название «Иран‑контрас».

— Неправильно, молодой человек, — улыбнулся Шеварднадзе. — Важным итогом этой работы было то, что мы показали всему миру: нельзя силой оружия решать политические и экономические мировые проблемы. Мы показали мировой общественности, кто несет людям мир, а кто везет оружие и разжигает войны. Два полюса и две системы мирового порядка. СССР показал, что не позволит никому решать вопросы таким образом. А то, что в Никарагуа война сразу не прекратилась, вы, Сергей Васильевич, не отчаивайтесь. Там продолжают работать наши товарищи. Да, вы были правы, как мне сообщал Вайно Иосипович. Да, массированные атаки контрас последуют, они активизировались в этом году. Но это ненадолго. Сейчас сандинистское правительство выступит с предложением конституционного решения вопроса, вступит в переговоры с оппозицией, предложит пути мирного решения, и все успокоится. Так было не раз и не только в Никарагуа. Сформируется переходное правительство, введут в его состав членов оппозиционных партий и движений, и все утрясется. Наступит мир, а Советский Союз, как всегда, поможет братскому народу Никарагуа.

Саша Борецкий встретил Сергеева в Александровском саду. Он глянул на наручные часы и торопливо взял Станислава за локоть.

— Ну, поехали. Мы уже устали тебя ждать. Как прошел прием? Награду обещали?

— Обещали, — не очень весело ответил Сергеев.

— А чего же ты не радуешься! Улыбайся. И поехали уже, ребята ждут.

— Я не могу, Саша, — поморщился Сергеев. — Смотреть в глаза ее мужу, ее матери. Рассказывать снова, как все это произошло. Я не смогу.

— Они именно тебя ждут. Ты был с Наташей рядом в последние минуты ее жизни, — тихо напомнил Борецкий.

— Я приду к ним, только не сейчас, — вздохнул Станислав и посмотрел в чистое морозное небо. — Не могу. Мне самому свыкнуться, сжиться со всем этим надо.

— С потерей друзей? — понимающе кивнул Борецкий.

— С работой, на которой теряешь друзей. — Сергеев посмотрел в глаза Борецкому и попросил: — Можно я побуду немного один? Просто пройдусь по Москве. Понимаешь, мне сегодня открыли глаза на некоторые вещи. Знаешь, что мне наша работа напоминает? Бокс.

— Бокс? Почему? Ничего вроде бы общего с мордобоем.

— Знаешь, что такое в боксе клинч? Это действия боксера, когда он вроде бы сковывает атакующие действия противника, как бы «связывает» его руки. Вот так и мы. И не деремся, а по рукам вяжем. Интересное сравнение, правда?

— Правда.

Махнув рукой, Станислав Сергеев медленно пошел по аллее, мимо лавок, мимо елей, пропуская обгонявших его туристов с картами Москвы в руках. Он смотрел на людей и думал, что вот они ходят, радуются, спешат по своим делам и не знают, что в мирное время идет незримая война. Никто ни с кем в схватку не вступает, но с огромным, порой нечеловеческим напряжением сдерживает усилия противника. Только так, потому что нам драться нельзя, мы дипломаты. Такая вот работа…

Примечания

1

Здание посольства СССР в Лондоне.

2

ПГУ КГБ СССР — внешняя разведка.

3

22 августа 1985 года на взлетной полосе аэропорта в Манчестере загорелся «Боинг‑737» компании British Airtours. В результате катастрофы погибло 55 пассажиров.

Content

Леонид Орлов
Галстук с тугим узлом

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог

Примечания