Елена Ларина

Служебный роман, или История Милы Кулагиной,

родившейся под знаком Овена

Любовь под маской похожа на огонь под пеплом.

Карло Гольдони

ПРОЛОГ

Мелкие снежинки тихо разбивались о лобовое стекло. Когда снега налипало слишком много, Глеб Евсеевич включал дворники, и они плавно ходили — вправо-влево. Чем не метроном, неумолимо отсчитывающий назад прошедшие годы? Страшно подумать, как давно все это было! Хорошо ехать по бесконечной дороге, не всматриваясь в очертания, проносящиеся мимо, наслаждаясь их смутной, нечеткой красотой. Хорошо, когда за рулем при этом сидит человек, надежный до мозга костей; хорошо, когда дома тебя любят и ждут… Как он сейчас, как там моя маленькая?

Господи! Прошло почти полтора года, но и сейчас я иногда с трудом могу поверить, что человек, которого я называю мужем, наша дочь и все, что нас объединяет — на самом деле. Я не люблю уезжать, особенно надолго — сразу начинаю скучать, но эта поездка нужна мне как встреча с прошлым, которое я слишком долго гнала и прятала от самой себя. Так долго, что до сих пор не могу привыкнуть к собственному счастью. Порой мне кажется, что я сплю. Зазвонил телефон.

— Здравствуй, родная.

Он что, слышит мои мысли?

— Здравствуй. Как вы там?

— Мы? Просто отлично. Тебя ждем.

Я уловила смешинки в его голосе, тем сильней захотелось обратно.

— Я приеду совсем скоро!

— Даже не думай! Лучше отдохни как следует. Обещаю — у нас все будет хорошо.

— Ладно. Целуй котенка. Я тебя люблю. И уже скучаю.

— Я тоже. Отзвонись, как доедешь.

— Обязательно.

Я отключила мобильник и умиротворенно вздохнула.

— Подъезжаем уже, — сообщил Ясенев.

— Замечательно. Только, Глеб Евсеевич, получается, сдернула я вас с места… Я бы отлично доехала на такси — а обратно с кем-нибудь из девчонок.

— Угу! Это вроде тех, что мы недалеко от Ольгино встретили? — невозмутимо отозвался наш бессменный водитель. — Обижаете, Людмила Прокофьевна! Нет уж, доставлю вас в целости и сохранности. Хоть на душе спокойно будет… Опять же, — он оторвал взгляд от дороги, быстро и лукаво глянув в мою сторону, — если с вами что случится — начальство же с меня голову снимет.

— Ох! — засмеялась я. — Уж прямо так и снимет!

Ясенев недоверчиво покосился на меня:

— А то вы не знаете!

— Спасибо вам, Глеб Евсеевич, спасибо за все.

Он слегка удивился:

— Да не за что, Людмила Прокофьевна.

Я улыбаюсь про себя: есть, Глеб Евсеевич, ох как, есть! Кто знает, что было бы тогда, в памятном сентябре, если б вы не оказались вовремя рядом? Я вспомнила, как он появился на пороге полутемного офиса: «Домой-то едем или как?» Но вот и «Вилла Евы». Оглядев двухэтажный домик (ничего себе «домик»!) в обрамлении елочек, я покачала головой. От Евы я ничего другого и не ожидала. Глеб Евсеевич уехал, пожелав мне хорошо провести время и взяв обещание вызвать его, когда соберусь уезжать. Я не торопилась. Хотелось глотнуть еще тишины — тем более, что засыпанный снегом дом казался стоящим на краю земли…

— Мила!

Вздрогнув, я обернулась. Незнакомая женщина — но удивительно знакомая походка…

— Марианна!

Смеясь, мы обнялись и вместе побежали к дому. Как легко оказалось вернуться в далекую, казалось бы, юность!

Оказывается, собрались уже все, кроме Белки и Василисы, которые умудрились «поцеловаться» вблизи Ольгина — оставалось лишь надеяться, что они появятся позже. Ева принесла камеру — записывать наши откровения «для истории». Гомон и гвалт стояли невообразимые. Десяти лет как не бывало — кажется, сейчас войдет наша строгая Эльга Карловна и приструнит расшумевшихся учениц.

Слегка ошалев от гама, я уютно устроилась в углу дивана. На душе было спокойно и ясно. От того, что мы собрались через столько лет, от того, что и теперь так же остро, как в детстве, пахнет новогодняя елка, от того, что ошибки и страхи прошлого больше не властны надо мной — а если они и пытаются снова поднять голову, рядом есть человек, который поможет мне преодолеть их.

Между тем решался важный вопрос — как определять очередность повествований.

— Вот! Просто и со вкусом, — объявила Чернова, гусарским жестом вливая в себя остатки шампанского и укладывая бутылку на стол. — Русская народная игра «бутылочка»!

Ох, любит Светка на пустом месте делать красивые жесты!

Бутылка двигалась неохотно, словно заржавленный турникет, одну за другой впуская наши истории. Блики звездочками плавали в озаренной свечами полутьме и отражались в затуманенных воспоминаниями глазах недавних девчонок. Как бы ни бежало время, а друг для друга мы, похоже, так девчонками и останемся…

…Когда очередная история была закончена и бутылочка вновь начала свое кривобокое вращение, я уже знала: сейчас она укажет на меня. Я грустно улыбнулась.

Даже не знаю, как смогу рассказывать с моей-то замкнутостью. Но слово, пусть и давнее, надо держать. Что ж, поведаю все, что смогу. Моя история, в отличие от большинства, совсем недавняя. Я мысленно возвратилась на два с лишним года назад, в промозглый декабрь две тысячи второго…

ВОЗВРАЩЕНИЕ БЛУДНОГО ПОПУГАЯ

«Заснеженные деревья медленно уплывали назад, исчезая за окном, словно за рамой картины, пропадая из виду, навсегда пропадая из жизни Людмилы Прокофьевны — бесследно, как все, что осталось за спиной. Дом, переставший быть домом, мужчина, переставший быть мужем, и пять лет жизни, пустившие глубокие корни в память, в душу, в планы на будущее — и сейчас, сию секунду нещадно, с кровью выдираемые. Прочь, прочь из отныне и навсегда ненавистного города».

М-да… Эк меня занесло… Как знать, умей я закрывать глаза на очевидные вещи, сколько лет своей единственной жизни убила бы на бесплодные попытки сделаться прекрасной женой, отличной хозяйкой, бледной тенью надутого ничтожества с помпезным именем Игорь Феликсович.

И ведь почти, можно сказать, получилось! «Кто там, в малиновом берете?.. — А, это жена Родионова…» Ни имени-отчества, ни биографии.

Фамилия — и та не своя.

Нет уж! Слава богу, теперь я опять Кулагина. Пусть не самая звучная фамилия, зато своя. Теперь уж никто не посмеет обвинить меня в том, что я сижу на чужой шее, пиявицей присосавшись к «великому человеку». Люди и впрямь ленивы и нелюбопытны — иначе заметили бы, кто на чьей шее сидел предыдущие пять лет. Удивительно, до какой степени может испортить человека первая же ступенька вверх. Но я и сама хороша — за пять лет не заметить, кого на груди пригрела!.. Целого словаря рептилий не хватит, чтобы в самых общих чертах обрисовать вчерашнего «бедного, но честного» правдоборца, а ныне «надежду отечественной политики» — то есть бывшего благоверного супруга. Кто бы мог подумать, что так разожраться и обнаглеть можно буквально в одночасье, ну чем не удав, заглотивший слона!

Хватит! — Судорожно нашарив платок, я вытерла лицо и с чувством высморкалась. — Пусть это нытье станет последним упоминанием И.Ф. Родионова. Так сказать, надгробным словом.

И точка.

Точка, я сказала!!!

Родной город встречал мокрым унылым снегом и слякотью — как всегда в декабре. Семейный, как известно, праздник Новый год предстояло встречать одной. Родители, похоже, прочно осели в окрестностях Торонто. Те немногие из друзей, кто вроде бы обрадовался, услышав мой голос, звали в гости, угрожая познакомить с женами, мужьями, детьми и престарелыми родственниками…

Мне же, хотя семейной жизнью я сыта по горло, не слишком улыбалось любоваться чужой идиллией, чувствуя себя явно лишней на этом празднике жизни.

«Родовое гнездо» выглядело сирым и обветшалым. Ладно, поставлю четыре свечки (больше все равно не нашла) — стены сразу отодвинутся в таинственный полумрак, и праздник неотвратимо настанет. Бой курантов, запах хвои и звон бокалов…

Собирая пластиковую елку, растерявшую еще не все облезлые ветки, я ощутила себя доктором Франкенштейном.

Бесконечна ночь с декабря на январь. Пережевывая рыбный пирог, которым я напрасно тщилась себя порадовать — сомятина, лучок, рис, хрусткая корочка, тонкая, как бумага и на вкус сегодня почему-то как оная, — я отчетливо поняла, что до сих пор жила неправильно. Считала себя серьезным, уравновешенным человеком, а осталась восторженной девчонкой. Стыдно, господа, разменяв четвертый десяток, оставаться наивной резвушкой. Альтруизм, как показала практика, замечают лишь для того, чтоб над ним посмеяться. Нет, забота о людях себя оправдывает — но только если правильно выбрать объект этой заботы. Без любви, говорите, не прожить? Чудненько. Буду любить себя. Всем сердцем. Примитивно — зато надежно.

Что говорят приметы? Как Новый год встретишь, так его и проведешь? А ведь год на дворе две тыщи первый — это что же, мне теперь все тысячелетие в этой разрухе сычихой сидеть?! Не дождетесь! Следующий Новый год я встречу… Услужливая память подсказала: так, что «живые позавидуют мертвым». Расхохотавшись, я впервые за вечер с удовольствием приложилась к бокалу с шампанским и закусила соленым огурчиком. Твое здоровье, Милочка!

Праздничные фейерверки еще осыпались разноцветными звездочками на скудный петербургский снег, когда «план захвата» был проработан в деталях и готов к претворению в жизнь.

Проработав массив объявлений из газеты «Работа» и с одноименного сайта, я решила: выберу самые многообещающие, навещу потенциальных работодателей и расскажу им о себе всю правду, за исключением ряда незначительных мелочей. Поразив кадровиков в самое сердце своим блестящим резюме, я оставлю их дозревать и засяду дома возле телефона — собирать урожай выгодных предложений. Из последних выберу самое выгодное и приму его, для порядка поторговавшись. И будет мне благо.

Нет, я, разумеется, понимала, что следует делать поправку на ветер и прочие выкидоны агрессивной внешней среды. Но поправку на ветер я собиралась сделать, когда придет пора. Заранее ожидая поражения, мы, как известно, на поражение себя и программируем.

Я настроила себя на действия в режиме «штурм и натиск»: налететь, очаровать, огрести пакет выгодных предложений, небрежно просмотреть, выбрать лучшее — и, поторговавшись, принять.

Реальные же поиски работы остались в памяти нескончаемой чередой адресов, маршруток, то роскошных, то заплеванных лестниц, кадровиков со скучающим взглядом, бестактных и неуместных вопросов вроде: «Ну и сколько вам лет?»

Время шло, ноги гудели, деньги кончались. Устав ожидать манны небесной, я решила форсировать процесс — еще не представляя, как это будет выглядеть, но приготовившись ко всему. Я всегда подозревала, что избитые формулировки и банальности — это незыблемые истины, которым нелегко пришлось в жизни. Возьмем, например, истасканную фразу «отчаяние придало мне сил». В конце концов, Овен я или нет?! А мы, Овны — люди аврала.

…Широко распахнув дверь, я задержалась на пороге, окинув офис неодобрительным взглядом, вскинула бровь и величественно прошествовала в глубину комнаты. Остановившись, я мельком оглядела ряд застекленных лицензий, утонувших в тяжелых рамках, и повернулась к человеку, ссутулившемуся за столом:

— Левинскис Борис Артемьевич?

— Он самый, — после легкой заминки ожил мой оторопевший было визави.

— Мне вас порекомендовала Татьяна Арнольдовна.

Татьяну я знала по Москве — нам случалось сотрудничать в области рекламного бизнеса. Расположившись в кресле для посетителей, я закинула ногу на ногу, неспеша оглядела помещение и продолжила:

— Судя по тому, что я здесь увидела, рекомендация была крайне своевременной. Для вас.

— Что, простите?

— Скромность, конечно, относится к достоинствам, но не в бизнесе. Для чего, дорогой мой, вы так замаскировали свое предприятие? Я бы поняла, если бы вы были иностранным резидентом, но вы ведь — директор агентства по продаже недвижимости.

— Вообще-то я директор целой сети агентств в разных городах…

— Тем более. И на двери каждого табличка величиной с ладонь? Тогда рядом надо лупу вывешивать — вдруг кто полюбопытствует, что вы там прячете?

Боже, что я несу? Сейчас он меня с лестницы спустит.

— Ну и наконец, любезнейший Борис Артемьевич, разве можно производить на посетителя настолько удручающее впечатление? Ведь глава фирмы, наподобие вашей, должен быть прежде всего актером. Это кухня, Борис Артемьевич. Клиента нужно брать в оборот с ходу — он должен стать вашим прежде, чем успеет это понять. После чего спокойно предлагайте ему все, что у вас есть. Времени для этого будет предостаточно. В противном же случае, сколь бы разнообразны и привлекательны ни были ваши предложения, это вас не спасет. Клиент может просто не позволить вам огласить их.

Не знаю, каким Борис Артемьевич был актером, но зрителем он оказался замечательным. Подперев подбородок ладонью, он внимательно слушал мой монолог, глядя на меня прямо-таки с детским любопытством.

В крови моей бродило отчаяние, переплавленное в лихость. «Теперь точно выгонит, — отметила я. — Но уж сначала я договорю! Пропадать — так с музыкой!»

— И потом, сколько времени ваше агентство существует в нашем городе? Что-то я не заметила, чтоб вы давали рекламу. Просто удивительно! К слову, оно у вас первое или последнее?

— Вы приняты.

— Что, простите? — притормозила я.

— Вы приняты, — Левинскис глядел на меня с иронией и некоторым злорадством.

— Вот как?

Усилием воли я подавила смятение и постаралась придать лицу и голосу деловитое выражение — роль приходилось доигрывать до конца.

— В таком случае хотелось бы обговорить условия.

В процессе дальнейшего обсуждения я поняла природу злорадства Бориса Артемьевича.

Все мои столь же блестящие, сколь бредовые выкладки мне же и было предложено применить на практике. Причем назначенная за этот трудовой подвиг зарплата оказалась весьма умеренной. Предполагалось, что основную часть моих доходов составит процент от продаж — что было бы великолепно при наличии таковых. Но беда в том, что агентство действительно находилось на грани гибели.

А я была назначена его директором.

Почему меня взяли на службу именно директором, а не специалистом по рекламе? Владелец, прибывший из первопрестольной анализировать ситуацию и настроенный по сути закрыть убыточное предприятие, мог позволить себе рискнуть. Почему бы и нет? Я оказалась неожиданно подвернувшимся шансом, и Левинскис решился на эксперимент в масштабе одного филиала. Если избиратели способны предпочесть компетентному политику актера в соответствующем амплуа, чем отличается наша клиентура? Директор, честность, компетентность и ум которого буквально написаны на лице (и больше нигде), чем не приманка? Пригодился и мой опыт пиар-технологий, и умение оценить потенциал подчиненных и распределить обязанности. А уж твердости и решимости нам, Овнам, не занимать.

Последующие два года пронеслись как бешеный мустанг по мощеной прерии. Времени практически не оставалось, зато нехватка денег постепенно перестала быть актуальной. Но все мои грандиозные замыслы по обустройству «родового гнезда» оставались лишь замыслами. Зато я почувствовала себя оцененной по достоинству и востребованной как никогда.

«В ЭТОЙ МАЛЕНЬКОЙ КОРЗИНКЕ…»

Осень в Питере ветреная и очень красивая. Впрочем, если по поводу первого вряд ли найдется желающий спорить, то со вторым, увы, согласится далеко не каждый. Вам укажут на утреннюю сырость, промозглые вечера и скупое солнце. Возможно, вы даже прислушаетесь. И уйдете, не обернувшись, — так и не увидев, какой редкой, резкой и больной красотой бывает она прекрасна.

Сама я люблю сочетание этого времени года и уголка планеты. Осень для меня воплощает лучшие воспоминания жизни: раннее детство, начало учебного сезона в школе, а затем и в нежно любимом институте… Словом, осенью как-то особенно хочется жить, и дрожащие от тумана улицы кажутся растворенными во времени.

Вот и сейчас, вглядываясь в легкую хмарь за окном, я невольно жалела о том, что уже ноябрь, и скоро неверный питерский снег затушует мою осеннюю сказку.

Отпуск отца обычно приходился на осень, и мы проводили его все вместе. А нынешняя осень была четвертой с тех пор, как я в последний раз видела родителей. Они звали в гости — но разве тут уедешь? Крутишься как белка в колесе…

Постойте! Белка в колесе?.. Я почувствовала какую-то неувязку — и вдруг со всей отчетливостью поняла, что постыдно живу прошлым. К этой мысли я оказалась не готова.

Поначалу, вытаскивая себя и контору из финансовой ямы, «причиняя реальную пользу реальным людям», ежедневно урабатываясь до полусмерти, я ощущала себя нужной, необходимой и незаменимой. Но сейчас, по прошествии почти трех лет, невзирая на сокрушительные успехи в работе я невольно начала казаться самой себе свадебным генералом и зампредседателем в одном лице. Ибо дело наладилось, бывшее трудовым подвигом стало рутиной, и в мое отсутствие работа в конторе шла так же споро, как при моем номинальном участии.

Размышления прервал телефонный звонок.

— Агентство «Шанс».

— Людмила Прокофьевна?

— Здравствуйте, Борис Артемьевич.

— Как прошли переговоры с «Тарой»?

— Превосходно. Думаю, они больше не рискнут к нам обращаться.

Трубка опасливо и недоверчиво произнесла:

— Вы с ума сошли?

— Нет, Борис Артемьевич.

— Вы внимательно ознакомились с их условиями?

— Полагаю, куда более внимательно, нежели вы. Надеюсь, это с вашей стороны была невнимательность, а не диверсия.

— Жду объяснений, — проговорил мой начальник так отрывисто, будто следом должно было прозвучать «считаю до трех, потом стреляю».

— Я отправила вам факсом копию договора, который вы так настойчиво рекомендовали мне подписать — обратите внимание на помеченные пункты. Думаю, вопросы отпадут сами собой.

— На их условиях да при их объеме намеченных работ…

— Вам нужен скандал многомиллионного масштаба? Препятствовать не смею. Но не через «Шанс». Эта, как вы однажды изволили выразиться, рискованная затея риском даже не отдает — здесь вас ждет верный провал. Гарантирую. Если вы любите риск — давайте поспорим. Вы какой суммой готовы пожертвовать?

Левинскис помолчал.

— Полагаю, за вашей беспримерной наглостью, Людмила Прокофьевна, что-то стоит.

— Крайнее удивление. Условия, предлагаемые этой вашей «Тарой», насторожили бы любого. Не понимаю, как вы это просмотрели? Дело даже не в том, что вы подзабыли специфику региона. Если вам не жалко своего филиала — подумайте о людях, которые на этой сделке потеряют все. Если вам кажется, что я позволяю себе лишнее, — можете меня уволить. Хоть сейчас. Но пока я здесь, контора не будет иметь ничего общего с этой строительной компанией.

— Я вам перезвоню.

— Сделайте одолжение.

Бросив трубку, я усилием воли взяла себя в руки. В солдатиков он не наигрался! Телефон на столе снова заурчал:

— Людмила Прокофьевна, тут звонит Анечка, говорит, что задерживается, там что-то с лавальским клиентом напутали. Спрашивает, приезжать ли с отчетом по результатам.

Нет, дорогие, сегодня все без меня — тем более что вы и сами справляетесь великолепно. Я нажала серую кнопку:

— Не нужно. Завтра придет на работу, тогда все и расскажет. Разумеется, если нет ничего серьезного. На всякий случай пусть ознакомит с результатами Анну Федоровну.

— Хорошо, передам. Ничего больше не требуется?

— Спасибо, Мишенька. Принесите отчет за октябрь, пожалуйста.

Мишенька у нас — «секретарша». Так уж вышло, и хотя он работает у нас больше года, должность его до сих пор служит для всех неисчерпаемым источником веселья.

По негласному правилу, царящему в «Шансе», клиентура поделена между агентами по принципу разумности — кто кого сможет обработать наиболее эффективно. Самые дотошные и недоверчивые клиенты, жаждущие, чтобы им показали и объяснили в документах каждую запятую — епархия Родиона Ивановича Козлова. Он юрист по образованию и человек старой закалки — предельно педантичен и полностью лишен чувства юмора.

Селектор снова зашевелился:

— Людмила Прокофьевна, Аня говорит, что отчет за октябрь еще утром на ваш стол положила.

— Хорошо, я посмотрю.

Ну вот, вместо того, чтобы в окна смотреть и ворон считать, лучше поинтересовалась бы, что лежит у меня под носом!

«Так поинтересуйся, — сварливо вклинился внутренний голос. — Вместо того, чтобы монологи разводить на три акта». Какие три акта? Впрочем, с этим товарищем лучше не спорить.

Я начала неспешно листать файлы. Вот они, мои сотрудники. Отчет — вещь безликая: договоры, документы, квитанции, — а между тем каждая сделка имеет свой почерк, свое лицо. Для меня это лицо агента, который ее ведет.

Вот например: сравнительно недорогая продажа, хотя район приличный — не центр, конечно, но и не дыра. Процент, впрочем, неплохой. Бывает и больше, но для Анны Федоровны это, можно сказать, норма. Дело тут не в низком качестве ее работы, а в специфике клиентуры. Анна Федоровна Лаваль у нас в основном «агент для интеллигентов».

В прошлом Анна Федоровна — преподаватель словесности. Не учитель русского языка и литературы, а именно «преподаватель словесности». Человек она мягкий и крайне благожелательный. Подозреваю, что в глубине души считает всех нас детьми — что, впрочем, позволительно, учитывая ее возраст.

Другая сделка. Тут все серьезно — район, этажность, метраж. Соответственно и проценты агентству зашкаливают. Это Мари постаралась. Маша Завадская, которую в конторе никто, кроме Лисянского, не зовет иначе чем Мари, работает преимущественно по клиентам с деньгами и с гонором. Она легко общается с ними, всегда находя варианты, которые устраивают всех.

Если Анна Федоровна олицетворяет собой век минувший, Мари — само воплощение современности.

Еще одна файловая папочка. Размен: двух- и однокомнатную на трехкомнатную с доплатой. Это, конечно, Лисянский Анатоль Эдуардович. «Агент-универсал», тоже юрист, он одинаково ловко справляется с разными требованиями, и его можно смело поставить в работу с любым клиентом.

Он знает свое дело, виртуозно умеет найти подход к клиенту и убедить его; даже оформление бумаг по его сделкам идет обычно почему-то быстрее, чем у остальных. Кроме того, у Лисянского почти всегда если не прекрасное, то по крайней мере хорошее настроение, он вечно готов шутить. В Лисянском гнездится неистребимый врожденный артистизм: он говорит, словно немного работает на публику. Признаться, поначалу меня это чуточку раздражало, но когда человек так вежлив и внимателен к людям, как наш Анатоль, на него невозможно сердиться.

Кроме агентов, по штату нам полагаются бухгалтер, замдиректора, курьер и секретарша. На должность водителя добровольно переквалифицировался бывший некогда агентом Ясенев Глеб Евсеевич. Глядя на него, можно подумать, что всю жизнь он провел за рулем — однако к тридцати шести годам Ясенев успел перепробовать неимоверное количество профессий.

Ясенев знаменит фразой: «Служебная машина — “лада”. Своя — “жигуль”».

Наш бухгалтер — Ольга Николаевна Ильина — редкий пример женщины, у которой все хорошо. Ей нравится работа, она любит мужа и детей (их у нее двое — мальчик и девочка), и в свои тридцать шесть не разучилась жить необыкновенно ясно.

Далее, а с учетом служебной иерархии даже ранее, следовало бы упомянуть моего заместителя, Снегова Рюрика Вениаминовича — как только у его маменьки язык повернулся эдак назвать сыночка!

Это человек средних лет, средней внешности и редкой работоспособности. Числясь моим заместителем, Снегов фактически совмещает это с обязанностями юриста, и в конторе о нем чаще вспоминают во втором качестве. При крайней необходимости он может работать и с клиентами, но не любит этого по причине замкнутости. Прямой до резкости, а порой даже до бестактности, Снегов, как уже говорилось, необщителен, что вкупе с некоторой угрюмостью делает его человеком довольно неприятным.

Впрочем, надо отдать ему должное, профессионализм и ненавязчивость в общении во многом сводят на нет его недостатки, попросту не оставляя им пространства для демонстрации.

К вящему моему неудовольствию, все, кроме разве что Оленьки, называют Снегова не иначе как его нелепым именем-отчеством. Хотя, боюсь, даже если б в один прекрасный день весь коллектив, как сговорившись, дружно стал величать его просто Рюриком, мне пришлось бы остаться в стороне. Ибо служебный этикет гласит: «Чем менее ты расположен к подчиненному, тем более должен быть с ним корректен и официален!» Что поделать, положение обязывает!

Такова наша «старая гвардия». Еще у нас есть курьер — Аня Тетерникова. Тихая, незаметная, патологически молчаливая, она в совершенстве умеет сливаться с ландшафтом. О ней никто ничего не знает, и ее безликие двадцать пять с легкостью могут сойти и за «около двадцати», и за «тридцать с копейками». Но в работе она незаменима.

Вот и вся моя жизнь — девять человек, которых я вижу изо дня в день. Я еще раз бегло просмотрела воображаемый список. Что ни говори, а в маленькой норушке вроде нашей многое на виду — если, конечно, вы не готовы, как Анечка, потратить полжизни на сокрытие малейшей информации.

Что, интересно, сказали бы все эти люди обо мне, доведись им так же на досуге составлять характеристики? Ладно, оставлю это на их совести. А что мне еще остается?

Я захлопнула папку. С отчетом порядок — его смело можно сдавать в архив. Итак, я вернулась к тому, с чего начала: все давно идет как по маслу.

Сбылись мечты идиотки — по крайней мере отчасти. А ведь в этих мечтах присутствовали и другие вещи. Отремонтированная квартира, например. Новый год, который я собиралась встретить лучше всех. Решено! Ремонт — это программа-минимум.

Я спохватилась: до декабря-то осталось всего ничего! Ладно, здесь я все равно не нужна. Еду домой — следует для начала оценить объем работ.

Сунув руки в рукава пальто, я подхватила сумочку и покинула кабинет.

«Секретарша» со своего рабочего места глянул вопросительно.

— Мишенька, если понадоблюсь, ищите меня по мобильнику. И вот что… Если по конторе пойдет гулять легенда: «Это было в тот день, когда директриса строила генерального» — я ни на секунду не усомнюсь, откуда дровишки. Хватит с меня уже дровишек.

Мишенька взирал с ужасом и восторгом. Безнадежно. Этого не переделать.

Выйдя на улицу, я поежилась — не май месяц — и накинула кожаный капюшон. А может… Эх, гулять так гулять! Я поймала такси. И замелькали улицы и деревья, облака, мосты, пешеходы… Так хорошо, так свободно было мне, будто САМОЕ ГЛАВНОЕ притаилось поблизости и ждет, когда я его найду. С минуты на минуту.

Я обошла родную квартиру, в первый (и, надеюсь, последний) раз разглядывая ее как «объект» — придирчиво и безжалостно.

Воспоминания обрушились разом, будто и не было шести лет, прошедших после того единственного ремонта, который мы с мужем затеяли его в крохотной московской квартирке на втором году брака.

Запах краски, побелки и клея, свежераспакованные обои, змеящиеся по всему полу, как кинопленка, комично сердитое перемазанное лицо Игоря и мой смех… Солнечные квадраты на полу, а впереди — бесконечная счастливая жизнь, полная предвкушений, жизнь, где все грядущие неожиданности будут приятными сюрпризами и невероятным приключениями… Этой вечности оставалось существовать меньше двух лет, но тогда-то мы об этом не знали. Я по крайней мере точно не догадывалась…

А ведь нет никакой необходимости снова во все это бросаться. У меня есть деньги и нет мужа-сквалыги. Стало быть, если я найму ремонтную бригаду, некому будет упрекать меня в бессмысленном мотовстве. И к Новому году вместо этих готических развалин у меня появится сверкающий чистотой и свежестью дворец. И я буду в нем королевой.

«РЕАЛЬНОСТЬ ЯВИ И РЕАЛЬНОСТЬ СНОВ»

Ремонтную бригаду я нашла быстро — всезнающий Глеб Евсеевич посоветовал фирму. Иногда мне казалось, что дело шло даже слишком споро: кавардак стоял жуткий, то и дело приходилось переносить вещи из комнаты в комнату.

Любимый компьютер примостился на кухне, и все свободное время я проводила там же, окончательно пристрастившись, к Интернету. Мне нравилось иногда порыться там просто так, наудачу, играя «поиском» или бродя по ссылкам, но основным местом моей прописки были два сайта, на каждом из которых я откопала себе по собеседнику. Не так уж мало на моем безрыбье.

На сайт историков-реконструкторов меня впервые занесло с абсолютно пустяковым и прикладным вопросом. Помнится, я хотела выяснить, есть ли в оружейных комплексах ну хоть какой-нибудь аналог легендарного молота Тора, главного бога скандинавской мифологии — этот вопрос занимал меня еще со времен Университета. Нет, я понимала, сколь неразумно проводить параллель между материальным оружием и божественным Молотом, которого никто, кроме древнескандинавских богов, в глаза не видел. Тем более что боги почему-то ни молота, ни схемы его не оставили. Понимала — и именно поэтому в толпу виртуальных незнакомцев выплыла робко, словно юный месяц, прикрываясь фиговым листком «сценического образа».

Вспомнив собственный водительский опыт, в котором мне больше всего помогала заведомая снисходительность серьезных дяденек в отношении глупой тетеньки, я выбрала себе имя «Леди». Имена вроде «Сладкой дурочки» или «Неизлечимой блондинки» показались мне слегка нарочитыми. На сайте я, как и ожидалось, огребла немало прибауток на тему «реликтовой общности, известной как советский народ, сражающейся серпами и молотками», образцом каковой объявлялся «андрогинный символ плодородия», прозванный современниками «Рабочий и колхозница».

Но получила (тоже как ожидалось) и вполне дельную, хотя и не без налета усмешки, консультацию некоего Бродяги — как выяснилось позже, официального историка-консультанта сайта. Какового я сердечно поблагодарила, заодно повинившись, что у моего вопроса при всей его некоторой идиотичности вполне уважительная подоплека — моя природная лень и нежелание делать заново то, что уже кто-то за меня сделал. За лень собеседник меня очень похвалил, напомнив, что все основополагающие изобретения были совершены по той же самой причине — мол, не будь в человеках лодырей, мы бы до сих пор трудолюбиво оббивали кремневые голыши. Если б не вымерли, конечно. Далее разговор потек сам собой и прерывался только редкими вопросами неделикатных оружейников, пытавшихся вырвать у меня из когтей собеседника и вновь черным волшебством обратить его в своего консультанта.

В следующий раз я вылезла к реконструкторам (или, вернее, к Бродяге) с вопросом о некоем убойном снадобье, которое простодушные викинги привезли из очередной турпоездки в земли богатых соседей, считая его то ли приворотным зельем, то ли вошегонкой. А возможно, и тем и другим: кто знает, может, истребившие на себе насекомых соплеменники пользовались у холодных красавиц севера повышенным спросом?

В ответ Бродяга назначил мне день и час для встречи в «привате». Сдается мне, приворотная вошегонка в сочетании с моими комментариями сразила его наповал.

После того бурного объяснения, в ходе которого собеседник главным образом заклинал меня не испытывать это ни на ком и вообще не брать в руки, а заодно вскользь коснулся еще десятка тем, все из которых я поддержала либо с энтузиазмом, либо со знанием дела, Бродяга предложил мне постоянные отношения. «В привате». Ибо для сайта реконструкторов, по его мнению, я была слишком хороша, а вот для его личного пользования — в самый раз. Впрочем, не желая выглядеть узурпатором, он порекомендовал мне еще два-три сайта, где компания подобралась не в пример интереснее и полезнее. А далее…

На третьем сайте я прилипла, как пешеход к свежему асфальту. Немногочисленные мифотворцы оказались знатоками фэнтезийных миров и при этом были настолько деликатны, что их невесомые творения вплетались в живое полотно чужого мира органично, не искажая рисунка, но делая его ярче. Не исключено, что добросовестность местных «мастеров» была воспитана здесь же, на сайте — жесткими (суровыми, но справедливыми) аналитическими статьями и безжалостными обсуждениями. Особенно беспристрастны и нелицеприятны — как и наиболее детальны и талантливы — мне показались отзывы некоего Профессора…

Лишь спустя пару месяцев я наконец решилась «подать голос», обратившись сразу и напрямую к Профессору. Мифотворцы знали меня как Туу-тикки.

Агентство между тем жило привычной жизнью. В середине дня ожидались застройщики, желающие обсудить условия крупного контракта. Поэтому с утра пораньше я была на месте — на всякий случай.

Появление «розничного» клиента энтузиазма не вызвало. Тем более что агенты пребывали в разгоне — то есть ожидались с минуты на минуту, но минута оказалась затяжной.

Мишенька направил пришельцев прямо ко мне. Первый был невысоким и субтильным «вечным юношей», второй — невозмутимым «шкафчиком» средних лет. Знакомя их со списком подходящих квартир в нужном районе, я все время ощущала на себе беспокойно-пристальный взгляд первого.

Едва я взяла паузу, как он робко проговорил:

— Людмила?..

Забыв, на чем остановилась, я недоуменно всмотрелась в лицо, словно застывшее на полпути между двумя взаимоисключающими гримасами. Не веря себе, спросила:

— Даня, ты, что ли?

— Фу ты! — сразу словно успокоился он. — Не ошибся! Мила, вот уж здесь никак не ожидал тебя встретить! Ты же, говорят, в Москву подалась…

— Я оттуда уже сбежала! Данька, если б не твои ужимки и прыжки, я бы тебя сроду не узнала… Дань, давай сократим церемонии, а то мы сегодня партнеров ждем, а тебе, насколько я понимаю, от нас какая-то польза нужна. Представь человека и быстренько расскажи, что есть и чего надо.

— Ой, Милка… Нужна-то квартира, представь себе…

— Уже представила. Денежек в обрез?

— Отнюдь! Мне грант выдали, Милка!..

— Да ты что!

— Точно! — вклинился «шкафчик». — Раз этот оболтус обо всем забыл разом, представлюсь сам: Александр Пантелеевич. Соавтор и подельник вот этого, — взмахом подбородка он указал на Даньку: — И грант, между прочим, не ему, а нам выдали.

Поняв, что меня вот-вот втянут в приятный светский треп часов на несколько, я обменялась с этим мальчишкой-переростком номерами телефонов, пообещала лично контролировать все, что только можно, и условилась о дальнейших многочисленных встречах. После чего, застенчиво разводя руками в адрес усмехающегося соавтора и подельника, начала подталкивать Даньку к выходу.

— Все понимаю, Даниил, но сделать ничего не могу. Служба, брат.

Выставив — с неимоверным трудом — это трогательное болтливое чудовище, я вернулась в кабинет и первым делом увидела на краю своего стола забытую визитницу. Наверное, они еще не успели отойти далеко. Я схватила чужое добро и поспешила в коридор.

Сделав несколько шагов, поняла, что Данька еще где-то поблизости — его торопливые взволнованные рулады эхом отскакивали от стен офиса, хотя ни его самого, ни «шкафчика» видно не было — не иначе, успели свернуть за угол. Почти дойдя до изгиба коридора, я прислушалась — и остановилась как вкопанная.

— Санька! — чуть не рыдал брат по оружию. — Если б ты знал, какая она была хорошенькая! Видел бы ты Милку Кулагину лет десять назад!

— Да она и сейчас вроде ничего, — утешающе пророкотал Санька.

— Нет! — перебил Даня. — Это вообще другой человек! Она же как замороженная. А был нежный, доверчивый ребенок! Она к тому же стихи писала, и какие! Наши даже сайт ей соорудили — правда, без ее участия. До сих пор небось висит.

— Старик, не так уж страшно она изменилась, раз я до сих пор тебя отсюда утащить не могу! Не грузись, ты тоже не молодеешь!

— Но ведь хрупкое, трепетное создание…

— Я не пойму: ты что, влюблен в нее был, что ли?

— Чего это сразу влюблен? — Данькин голос стал чужим и незнакомым. — И ничего и не влюблен.

— Так бы сразу и сказал! Пойдем уже, горе луковое!

Судя по ряду признаков, они все-таки уходят. Догонять их я не собиралась. Ох, Данька, Данька!

И тут из-за угла, оглядываясь вслед удаляющейся парочке, вышел Снегов. Увидев меня, он чуть вздрогнул и приостановился. Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Потом я опомнилась, ни слова не говоря, развернулась и ушла к себе.

Укрывшись за монитором, я перевела дух. Как по-дурацки получилось! Вот только Снегова мне на этом представлении не хватало! Судя по тому, как он растерялся, услышать ему удалось не меньше, чем мне. Хороша реклама…

Данька тоже хорош! Конспиратор чертов. Влюблен! Сроду бы не подумала. Пять лет вместе в Универе учились…

А ведь когда-то я была такая же, как он… Потому и не догадывалась. Данька — вот ведь чудо природы — умудрился остаться совершенно прежним. Разве что поблек слегка.

Хотелось бы знать, сколько в Данькиных воплях правды. Неужели я и впрямь так сдала? Однако неприятно… Нет, экскурсии в стародавние времена мне не на пользу.

Чтобы отвлечься, в ожидании застройщиков я вышла в И-нет.

Зима, ремонт и надежды исподволь настраивали на лирический, почти философский лад, и последнее время, возвращаясь домой, я чаще шла к Профессору — за его молчанием, неторопливыми рассуждениями и терпеливой снисходительностью. Последняя несказанно меня удивляла: сколь суров был он на форуме, столь же мягок «в привате». Первое время я терялась в догадках: была ли это обычная для него манера — или меня выделяют особо? Причем неизвестно, по какой причине — то ли ко мне относятся слишком тепло, то ли мои творения (замечу в скобках, довольно редко приводимые — исключительно к слову и в личном общении) считают вне критики как заведомо безнадежные.

С Профессором было спокойно. Он чувствовал глубоко, но, казалось, ничто на свете не способно вызвать в нем всплеск эмоций, любая экспрессия чуждалась его. За это, наверное, мифотворцы и уважали Профессора: он мог быть требователен, ироничен и безжалостен, но всегда объективен. Для него не существовало такого слова — «погорячился».

Одно время мне хотелось понять, что же это за человек; несколько раз я пыталась вызвать его на разговор. Но… Профессор не уклонялся от ответов — вот только до вопросов почему-то так и не доходило. То ли Профессор создавал вокруг себя особую ауру, войдя в которую, начинаешь жить по ее неписаным законам, то ли Туу-тикки волновали совсем иные вещи, нежели Людмилу Прокофьевну — так или иначе, разговору не суждено было состояться.

Порой мне и вовсе казалось, что он — бестелесный дух, неуловимо витающий в виртуальных дебрях сети. У меня не только не находилось ни: каких доказательств его материального пребывания в этом мире — я была почти уверена, что их и не может существовать в природе.

А если так — имеет ли значение, что вкладывает он в свои слова, его ли они, и, как ни странно, даже что он думает обо мне?

На работе я обращалась к Профессору исключительно редко — во-первых, его не так легко было застать в сети, а во-вторых, разговоры с ним обычно получались вдумчивыми и требовали времени. Но сейчас я решила рискнуть. После только что услышанного у меня остался некоторый осадок, и хотелось развеять его приятной, по возможности абстрактной беседой.

ТУУ-ТИККИ: Профессор, вы здесь?

ПРОФЕССОР: Тикки? Редко встретишь вас в это время суток, насколько я знаю, вы существо ночное.

ТУУ-ТИККИ: Вот ведь как бывает… Я всегда думала, что могу сказать о вас то же самое.

ПРОФЕССОР: Значит, сегодня зимние тени выползают из снежных долин, и мы, холодные ночные зверушки, не в силах противиться их зову, покидаем уютные норки. И стоим долго-долго или бредем, покачиваясь на ветру и сомнамбулически щурясь на солнце.

ТУУ-ТИККИ: Почему бы и не постоять, качаясь на ветру, когда не только век, но и год постепенно идет на убыль? Может быть, здесь, снаружи, не так гнетет тревога и ночь не так непроглядна, как если смотреть на нее из окна?

ПРОФЕССОР: Возможно. Но позвольте уточнить, Туу-тикки: какой век идет на убыль? В каком вы живете веке?

ТУУ-ТИККИ: <<смайлик-улыбка>> Сложно ответить определенно, Профессор. Думаю, этого вообще нельзя знать наверняка. Да и стоит ли? Время непостоянно в любом проявлении. Сравните час на рабочем месте в момент аврала, день в поезде у окна и пятнадцать минут, когда вы держите на руках ребенка, напевая ему колыбельную. Три вечности — но сколь несхожи они меж собой!

ПРОФЕССОР: Прекрасно сказано. И все же… Вы не считаете, что век уже пришел к логическому завершению?

ТУУ-ТИККИ: Напротив! Скорее я даже слегка поспешила спеть ему погребальную. Хотя охотно верю, что для кого-то он не только идет до сих пор, но никогда не закончится. Но это не про вас, Профессор?

ПРОФЕССОР: Не про меня. <<смайлик-улыбка>> Впрочем, на такие серьезные вещи, как века, я привык смотреть вне узкого контекста собственной жизни.

ТУУ-ТИККИ: В чем не усомнится никто, так это в вашей беспристрастности, Профессор! Вы считаете, что век следует списывать со счетов и сдавать в архив, как только нули промелькнут на счетчике календаря?

ПРОФЕССОР: Века вообще не следует списывать со счетов — иногда их отголоски живут тысячелетиями. И хотя смена веков — время интересное и сложное, его более верно считать отдельным периодом, где признаки перемешаны до полной неразличимости. Согласитесь, лицо века формируется ближе к середине.

ТУУ-ТИККИ: Пожалуй, соглашусь. <<смайлик-улыбка>> Есть такое восточное проклятие: «Чтоб тебе жить в эпоху перемен».

ПРОФЕССОР:

…Но это всегда непомерная тяжесть.

А легких времен вообще не бывает.

ТУУ-ТИККИ: Что касается «легких», мне кажется, некоторым людям комфортней всего именно в смутные времена — только там они могут полностью реализоваться.

ПРОФЕССОР: Забавно. Ваши слова чем-то напомнили мне яростный спор на одном форуме — о концепции общественной безопасности — слышали о такой? Вещь разумная, но довольно жестокая.

ТУУ-ТИККИ: Профессор, о чем вы говорите? История — вообще жестокая вещь. Разве нет?

ПРОФЕССОР: Ну, не спешите отказывать человечеству в человечности, Тикки.

ТУУ-ТИККИ: Нельзя отказать в том, чего нет и не может быть. Человечность — свойство, присущее индивидууму, но говорить обо всем человечестве сразу! Не кажется ли вам это явной натяжкой? Готова признать, что человек поднялся на определенные высоты в своем развитии. Но поскольку развитие это идет равномерно — в сторону как плюсов, так и минусов — не обесценивается ли достигнутое?

ПРОФЕССОР: Вроде бы верно — и все же, Тикки, мне кажется, вы слабо видите перспективу. Ну а отдельные люди в частных своих проявлениях? Даже лучшие из них не оправдывают, на ваш взгляд, существование вида в целом?

ТУУ-ТИККИ: Скорее напротив — как исключение лишь подтверждает правило. Среди людей есть совершенно потрясающие экземпляры — но скажите, Профессор, неужели, глядя на человечество в целом, вы готовы сожалеть о его грядущей гибели?

ПРОФЕССОР: Да, конечно. При всех мерзостях, присущих природе человека, он слишком неповторимое существо, обладающее огромным творческим потенциалом, способное на невероятную изменчивость. Признаться, я удивлен: мне казалось, что вы, Тикки, способны увидеть все это как никто другой.

ТУУ-ТИККИ: А мне казалось, что вы как никто умеете отделять личные пристрастия и впечатления от трезвой объективности. Что до всеобщей гибели… Вряд ли вам придется ее наблюдать — скорее всего, мы с вами до этого не доживем. Но я рада за ваших друзей, Профессор. Вы умеете прощать.

ПРОФЕССОР: А вы — нет?

ТУУ-ТИККИ: Не знаю. Но есть вещи, которых, безусловно, простить нельзя.

ПРОФЕССОР: Тикки, неужели, по-вашему, я стану с этим спорить! К слову о человечестве. Вы убеждены в неизбежности его гибели?

ТУУ-ТИККИ: Конечно. Гаснут даже звезды. Говорят, что и вселенные погибают. Разве не самонадеянно было бы считать, что наша участь может быть иной?

ПРОФЕССОР: Ну, если бы скромность была доминантной чертой поведения, мы ушли бы недалеко. Сколько великих открытий не состоялось бы!

ТУУ-ТИККИ: Как знать, возможно, оно было бы к лучшему…

Дверь распахнулась.

— Людмила Прокофьевна, делегация прибыла, — доложил Мишенька.

Спешно распрощавшись с Профессором, я выключила компьютер.

К появлению застройщиков подтянулся весь наличный состав агентства. Всем не терпелось узнать, что готовит нам день грядущий в их лице. Все до единого нашли себе дело в общей комнате. Никогда бы не подумала, что дела наши так запущены!

Ради приема клиентов подобного уровня агентство и держит официального юриста. Так что нелюдим Снегов сегодня должен был показаться из норки и выступить со мной дуэтом. Провожаемый заинтересованными взглядами коллег, он прошествовал в мой кабинет, захватив по дороге Ясенева. Не отрывая взгляда от папки с планами строительства, едва ли не сквозь зубы сообщил мне, что собственный инженер-строитель нам сегодня в хозяйстве не помешает.

Интересно, я в принципе не устраиваю чем-то нашего юриста? Например, своей почти абсолютной декоративностью в подобных случаях, поскольку ни юридического, ни строительного образования у меня нет, а скандинавская филология мало помогает в серьезных рабочих ситуациях. Или все-таки сегодня на него оказала воздействие ужасная правда о собственном директоре — нежном, доверчивом ребенке?

Гости, занявшие диванчик для посетителей, неуловимо напоминали повадками всех бедолаг, спешно переодевшихся в чужое. Уж не знаю, что с ними было не так, но тревогой от них несло, бесприютностью. Надо бы повнимательнее вникать во все, что будет говорить Снегов. И дать им чаю. Всем.

Мишенька придержал дверь для входящей с чайным подносом Анны Федоровны. Оделенный чаем Снегов поднял, наконец, голову от разложенных по столу бумаг и начал с места в карьер:

— Ну что ж, господа, мы ознакомились с вашими первичными планами и подготовили некоторые вопросы. Во-первых, насколько я понял, на настоящий момент денег до завершения строительства вам не хватает, так?

— Да как же не хватает, вон же там смета… — начал было гость.

Снегов не дал ему договорить:

— Говоря «не хватает», я имею в виду, что смета составлена для идеальных условий, то есть она подразумевает, что вам при реализации каждого пункта сказочно повезет. Не учтен рост цен, совершенно нереален процент потерь за счет брака и поломок, графы непредвиденных расходов я вообще не вижу. Так?

Гости цветисто и многословно, с кучей поползновений в сторону и ложных выходов подтвердили правоту Рюрика Вениаминовича. Он спокойно кивнул.

— Нормальная ситуация. Лучше было бы, если бы вы с самого начала представляли ее себе правильно. В подавляющем большинстве случаев так и бывает. Другое дело, что если кроме разрешения на строительство фирма не обладает ничем необходимым, затея кончится крахом обязательно. Смету надо переделать с учетом реалий и точно рассчитать, на каком этапе строительство заглохнет, если не заняться уже сейчас продажей будущего жилья. Это ведь ваш первый дом? Плохо. Клиенты предпочитают не связываться с теми, кто не зарекомендовал себя ни одним удачно завершенным проектом.

Ну и сами понимаете, при существенном финансовом дефиците риск агентства выше, стало быть, начальные условия совершенно другие. На тех, что вы предложили, с вами в вашей ситуации серьезная контора взаимодействовать не будет.

Гости дали понять, что не уполномочены давать окончательных ответов, но готовы передать наши условия на рассмотрение совета кампании, и откланялись. Оставшись в кабинете со Снеговым и Ясеневым, я все же не удержалась и спросила:

— Рюрик Вениаминович, вы считаете предложенный проект заведомой аферой?

— Нет, не заведомой, с чего вы взяли? Вот если мы наших сегодняшних гостей больше не увидим, либо если они вернутся с новыми смехотворными условиями — тогда уж не сомневайтесь: с ними иметь дел нельзя.

— Ну а если они от своих планов не откажутся, а поищут более сговорчивых посредников?

— Всех не предостережешь, Людмила Прокофьевна.

Снегов счел свои объяснения исчерпывающими и отбыл к себе, так ни разу на меня и не взглянув. Замечу в скобках, что дальнейшие события подтвердили его правоту. Как обычно.

Левинскис перезвонил, когда вышли все разумные сроки. Поскольку читать он умел, как и думать, я не сомневалась, что еще в день знаменательного противостояния по поводу несостоявшейся сделки он просмотрел мои пометки и сделал правильные выводы. Так что если он рассчитывал помучить меня неизвестностью, то выбрал ложный путь. Услышав, наконец, его более чем прохладное «Я обдумал ваши слова и склонен с ними согласиться», я нисколько не удивилась. Будь он себе врагом, сеть его агентств недвижимости давно прогорела бы. Удивилась я позже, когда он, помедлив, добавил: «Спасибо, Людмила Прокофьевна». Что за церемонии!

— Не за что, Борис Артемьевич. Я знала, что вы все поймете и без меня. Боялась только, как бы не слишком поздно.

Бедный Борис Артемьевич! Отдавая мне в руки одну из своих контор, он едва ли предполагал получить «вольный город» с весьма независимым и жестким предводителем во главе, регулярно выплачивающий дань, формально подчиняющийся — но и только. Иногда мне казалось, что он давно уволил бы меня, если бы я каждый раз не соглашалась на это так легко.

МАСКА, Я ТЕБЯ ЗНАЮ

Состояние счастливого ожидания, в которое приводит меня ремонт, сродни предпраздничной эйфории. Я говорила себе, что следует пригасить восторги и быть сдержанней. Но просыпаясь, смотрела в окно, где на однотонной подложке неба снег падал завораживающе медленно или крутился в порывах ветра — и ничего не могла с собой поделать. Махом съедала нехитрый завтрак (не могу по утрам есть много), запивала чаем и летела на работу.

Как-то утром, пребывая в отличном настроении, я стремительно вошла в офис с радостным «Всем доброе утро!» и получила целую охапку взглядов.

Лисянский, галантно склонившись в полупоклоне: «Людмила Прокофьевна, вы сегодня ослепительны!» — одарил меня взглядом озадаченно-восхищенным. Анна Федоровна, увидев меня, обрадовалась, как если бы я была ее ребенком, который наконец-то начал хорошо кушать. Снегов смотрел тяжело и задумчиво, словно видел меня впервые, и увиденное ему совсем не нравилось. И только Мишенькины глаза выражали привычную преданность. Остальные, слава всем богам Скандинавии, еще не пришли.

Дойдя до кабинета как под обстрелом, я спряталась в его недрах и стянула с себя шапочку. Уф! Сняла пальто, мельком заглянула в зеркало… Что-о? Оттуда неожиданно глянула Мила — так звали когда-то ту меня, о существовании которой я предпочитала не вспоминать. Этого еще не хватало!

События сегодняшнего утра подействовали на меня отрезвляюще. Решив отныне строже следить за эмоциями, я резко расправила плечи, стряхивая налипшую ерунду — мелкие снежинки, головокружение, лишние и неоправданные надежды. Все это мне ни к чему.

Так уж получилось, что от рождения слух у меня отменный и как-то ухитрился не слишком попортиться с возрастом. Увы, образцовая работа слухового аппарата всю жизнь скорее доставляла мне неприятности, нежели приносила пользу. В нашем офисе, например, звукоизоляция средняя, и практически все, что происходит в общем зале, так или иначе достигает моих ушей. Одно хорошо, когда дни выдаются напряженные, звуков слишком много, и они сливаются в единый фоновый шум. Но сегодня было тихо, поэтому ближе к обеду меня неприятно удивил разговор, услышанный из-за перегородки.

— Что такое сегодня с Людмилой Прокофьевной? — вполголоса спрашивала Мари.

— Да ну, — смущенно бормотал Миша. — Подумаешь, пришел человек в хорошем настроении, что такого? Анатоль небось наболтал? — И вдруг с энтузиазмом добавил: — У нее так глаза сверкали!..

Эх, Мишенька, и ты туда же!

Ничего серьезного сегодня не предвиделось, и в расстроенных чувствах я полезла на форум, надеясь выловить там Бродягу — а то забросила его, еще обидится — с кем мне тогда болтать легко и непринужденно?

ЛЕДИ: Приветствую вас, Бродяга!

БРОДЯГА: Здравствуйте, здравствуйте! Где вы были все это время? Совсем забыли старого друга.

ЛЕДИ: Простите меня! Дела, дела, столько дел — голова кругом.

БРОДЯГА: Ах, эта предновогодняя суета! Закружила мою бедную Леди в праздничных хороводах.

ЛЕДИ: Господь с вами, Бродяга! Какие хороводы! Работа, работа и снова она же — а вы говорите!..

БРОДЯГА: Ну-ну! Признавайтесь-ка, Леди, что у вас с настроением?

ЛЕДИ: Да знаете, надоели все!

БРОДЯГА: Как, все-все-все? Совсем все?

ЛЕДИ: Бродяга! Разумеется, вас я в виду не имела. <<смайлик-улыбка>> А вы что же это, напрашиваетесь на комплимент?

БРОДЯГА: Ни в коей мере. <<смеющийся смайлик>> Но все равно спасибо.

ЛЕДИ: Не за что, не за что. Ну а вы как тут без меня? Что нового в жизни и на форуме?

БРОДЯГА: Преимущественно все то же и так же — хотя мне гораздо больше нравится, когда и вы здесь.

ЛЕДИ: Что у вас случилось хорошего?

БРОДЯГА: Так, ничего особенного. Тем более хорошего. Но иногда вероятности кажутся переплетенными, и перестаешь понимать, где кончается одна и начинается другая.

ЛЕДИ: Давно хотела спросить. Не скажете ли, как вас зовут? Неловко в достаточно доверительном разговоре называть человека Бродягой. Согласитесь, это все же не имя.

БРОДЯГА: <<смайлик-улыбка>> «Леди» тоже не имя…

ЛЕДИ: <<смайлик-улыбка>> Зато это принятая форма обращения.

БРОДЯГА: <<смеющийся смайлик>> Ну и где же, в таком случае, вы настолько хорошо выучили русский язык, милая Леди? Восхищаюсь вашими успехами.

ЛЕДИ: <<огорченный смайлик>> Бродяга, вы когда-нибудь говорите серьезно?

БРОДЯГА: <<смеющийся смайлик>> Только по праздникам.

ЛЕДИ: Спасибо, что предупредили. Какой там у нас ближайший праздник — Новый год? Непременно приду посмотреть на зверька редкой породы — «Бродяга серьезный».

БРОДЯГА: Тогда поторопитесь — вид исчезающий. Теряет серьезность с каждым днем.

ЛЕДИ: Постараюсь не опоздать. До встречи!

А сегодня Бродяга какой-то странный. Хотела бы я знать, что у него случилось.

Через пару дней снова объявился Данька — на этот раз без группы поддержки. Очень удивился, увидев свою визитницу:

— Ой, вот она где!

— «А я думал, что забыл ее в пароходстве», — поддразнила я. — Ну, Даня, ты не меняешься. Чего нельзя сказать обо мне.

— Отчего же? Ты по-прежнему разговариваешь цитатами. Это ведь из «Собаки Баскервилей», да?

— Из нее.

Чувствуя себя крайне неловко (все-таки подслушивать нехорошо), я держалась суровее и резче, чем собиралась. Представив Даньку Анне Федоровне, попыталась сразу распрощаться. Но не тут-то было. Уже выходя, он полуобернулся в дверях:

— Миленок, а тебя здесь не обижают? — Я посуровела лицом, но Данька, похоже, не заметил: — Впрочем, у кого же рука-то поднимется на такого маленького зверька!

— Я не маленький зверек, я железная леди, балда!

Не уловив иронии, он изумленно уставился на меня:

— Мил, ты когда последний раз себя в зеркале видела? Ты маленькая, хрупкая и беззащитная.

Теперь оторопела я:

— На себя посмотри! Ладно бы кто другой, а от тебя я таких оскорблений терпеть не собираюсь. Да и других оскорблений, пожалуй, тоже.

— Да в том-то и дело! Со стороны — даже с моей — ты так и выглядишь. Маленькая, серьезная, изо всех сил держишь взрослое выражение лица. Возле тебя даже я кажусь себе почти Кинг-Конгом.

Я недоверчиво оглядела сушеные Данькины стати.

— Так вот почему я постоянно чувствую себя так, будто нахожусь в обезьяннике.

Данька попытался изобразить орангутанга и гулко побил себя в тощую грудь. И откуда он только взялся на мою голову?

— Данька, когда-нибудь я тебя прибью, — беззлобно пообещала я. — Невзирая на хрупкость и беззащитность.

— Мою или твою? — захохотал он.

— Обоих, — отрезала я. — До свидания, дорогие товарищи, до новых встреч.

— Понял! — отрапортовал Данька и исчез.

Закрыв дверь, я подошла к зеркалу. Неужели я в самом деле выгляжу так, как он говорил? Из зеркала на меня глянули настороженные глаза. Тьфу ты! «Хрупкая и беззащитная!» — передразнила я…

Что-то подозрительно часто у меня стали появляться дурацкие поводы смотреться в зеркало. Это не к добру. Или к дождю. Я поежилась. Отвратительная вещь — дождь в декабре.

Ненавижу ходить по магазинам! Из всех способов бездарно потерять время этот кажется мне наиболее утомительным и унылым. Поэтому необходимость поддерживать свой гардероб в соответствии с должностью кажется мне едва ли не самой тяжелой служебной обязанностью.

В Москве меня таскала по всевозможным бутикам Валентина — подруга скорей в силу обстоятельств, чем по зову сердца. После развода, порвав большинство связей, я с удивлением обнаружила, что не скучаю по ней. Но мне никогда не забыть мелькание бесконечных «расцветочек и фасончиков», от которых рябило в глазах. Я начинала смертельно тосковать уже через десять минут, тогда как Валя приходила в полный восторг и была готова часами обсуждать, разглядывать, примерять…

Сегодня же, вернувшись домой, я распахнула створки шифоньера и критически оглядела висящие в ряд костюмчики, блузочки и прочее. Результат озадачивал. Все было на уровне — но не было частью меня. Ничего индивидуального, никакой черточки, характеризующей вещь как мою. Самым печальным было то, что я уже и вспомнить не могла, каким оно было — «мое». Прогнило что-то в Датском королевстве!..

Последний разговор с Профессором оставил неприятный привкус. Сколько раз зарекалась вести подобные споры! Это не моя тема. Что ценно, Профессор не давил меня аргументами — хотя, я уверена, мог с легкостью сделать это. С ним я не только не рисковала быть втянутой в разборку с обидами, но даже имела шанс если и не найти истину, то, по крайней мере, явственно ощутить, что она где-то рядом. Я усмехнулась.

А ведь Профессор, по существу, и не спорил со мной, лишь изредка бросал фразы, достаточные для поддержания разговора. То есть не столько высказывал свою точку зрения, сколько неназойливо вызывал меня на откровенность, исподволь вытягивая мои незамысловатые взгляды. Как я не заметила этого раньше? Мастерская работа!

И все же, все же… Почти в конце разговора я уловила нотки достаточно холодные (причем с обеих сторон), чтобы испугаться. Подумать только! Неужели мы могли поссориться? Верилось с трудом. Тем не менее в следующий раз я обратилась к Профессору нескоро и осторожно.

ТУУ-ТИККИ: Добрый день, Профессор.

ПРОФЕССОР: Здравствуйте, Тикки. Давно поджидаю вас — вы исчезли, не закончив разговора, на полуслове.

ТУУ-ТИККИ: Я сожалею о том разговоре. Думаю, остаться незавершенным было для него наилучшим исходом.

ПРОФЕССОР: Вот как! Не хотите хотя бы объяснить, почему?

ТУУ-ТИККИ: Хорошо — но обещайте не настаивать на продолжении.

ПРОФЕССОР: Обещаю.

ТУУ-ТИККИ: Подобные разговоры тяжелы, бессмысленны и нескончаемы. Не знаю, как остальным, а мне они даются с трудом, всякий раз оставляя ощущение тягостной опустошенности. От них ничего не зависит и ничего не меняется.

ПРОФЕССОР: <<смайлик-улыбка>> А как же поиск истины?

ТУУ-ТИККИ: Какой истины? Любое глобальное явление — это зеркало, множащее отражения. О нем всегда будет тьма суждений и как минимум несколько из них непременно окажутся верными, но ни одно — единственно верным. Впрочем, что это я? Профессор, ведь вы откровенно смеетесь надо мной!

ПРОФЕССОР: Не над вами, Тикки, уверяю. Что ж, спасибо. Как видите, я держу слово и не настаиваю на продолжении.

ТУУ-ТИККИ: А разве оно вам нужно?

ПРОФЕССОР: Пожалуй, что нет.

ТУУ-ТИККИ: Вот и замечательно. Все, чего мы можем достигнуть подобными беседами — это испортить отношения.

ПРОФЕССОР: <<смайлик-улыбка>> Вы полагаете, для этого достаточно столь ничтожного повода?

ТУУ-ТИККИ: <<смайлик-улыбка>> Видимо, нет. Но я предпочитаю быть осторожной.

ПРОФЕССОР: Узнаю Туу-тикки. <<смайлик-улыбка>> Но пусть лучше ваша осторожность останется лишней и невостребованной — это мое вам предновогоднее пожелание. С наступающим, Тикки. Не забудьте приколоть к своей шапочке веточку остролиста.

ТУУ-ТИККИ: Спасибо, не забуду. А вы не собираетесь появляться в сети до Нового года? Все у вас хорошо, надеюсь?

ПРОФЕССОР: Не более чем обычно, но всерьез пропадать я не намерен. Возможно, меня не будет несколько дней. Конец года — беспокойное время. Вы же знаете, скоро декабрь. Он уже, можно сказать, вытирает ноги у самого нашего порога.

ТУУ-ТИККИ: А многие горожане спешат захлопнуть дверь перед носом гостя и сбежать к жарким берегам далеких земель. Какое счастье, что его не слишком задевает подобное обращение, по правде говоря, он вряд ли заметит их отсутствие.

ПРОФЕССОР: Вы, конечно, не окажетесь в числе невежливых хозяев и встретите пришельца как подобает?

ТУУ-ТИККИ: Куда же я из города, Профессор! Зима — не то время года, которое следует пропускать, покидая родные края. Тем более что я чаще сама ощущаю себя случайным гостем, которому посчастливилось ненароком попасть на праздник.

ПРОФЕССОР: Что держит вас в этой зиме?

ТУУ-ТИККИ:

В городах снега лежат на крышах,

Во дворах сугробы — не пройти;

В декабре здесь даже небо ниже,

И блестят трамвайные пути.

Ну а если выйти ранним утром,

От крыльца не тянется следов,

Изморозью, словно перламутром

Вспыхивая, стелется покров.

ПРОФЕССОР: Знаете, Тикки, где бы вы ни жили, я прихожу к выводу, что это хороший город. Если стихи — ваши, а последний факт не вызывает у меня сомнений, то плохой или пустой город просто не мог нашептать их.

ТУУ-ТИККИ: Не знаю, что скажет сосед по площадке или старушка из дома напротив, но вот девочка, что живет в соседнем подъезде, наверняка согласится: я живу в лучшем городе этого мира. <<смайлик-улыбка>> Во всяком случае, таких ветров уж точно нигде не бывает.

ПРОФЕССОР: Ну что ж, тогда пусть все ветра будут вам попутными.

ТУУ-ТИККИ: Спасибо. А чего пожелать вам?

ПРОФЕССОР: Я не знаю. Пожелайте мне… чего-нибудь.

ТУУ-ТИККИ: Вслух?

ПРОФЕССОР: Нет — может быть, тогда оно даже сбудется.

ТУУ-ТИККИ: Хорошо, Профессор.

«Я не знаю. Пожелайте мне… чего-нибудь», — сказал Профессор. Так может сказать человек, у которого либо есть все, либо… нет ничего. Неужели?.. Я не раздумывала над тем, чего ему пожелать. Конечно же, счастья.

Новый год стремительно приближался, квартира преображалась в том же темпе.

Нелюбовь к типовой обстановке наложила отпечаток на мои планы. Обставляя комнату (так у нас всегда называли то, что обычно зовут «гостиная» или «зал»), я постаралась максимально избежать стандартности — тем более, что назначение ее было далеко от гостинно-показушного (а мне и показывать-то особенно некому). В моем варианте комната являла собой помесь библиотеки, рабочего кабинета и места, где можно просто отдохнуть. Компьютер вместе с телефоном наконец перебрался с кухни на законный рабочий стол. И никаких ковров на стенах — стен вообще почти не видно за книжными стеллажами. Единственную неглубокую нишу среди полок занимал диван; возле окна — кресло с высокой спинкой. На пол ковер пришлось все же положить — не очень люблю их чистить, но как приятно ходить по ним босиком!

Со спальней было проще — обои в голубовато-серых тонах; шкаф, кровать, возле нее круглый вязаный коврик, навесная книжная полка, в углу маленький столик с зеркалом, уставленный вперемешку с косметическими флакончиками, баночками и тюбиками. Надзеркальную полочку украшала коллекция крошечных кувшинчиков… С удовлетворением наблюдала я, как мои прожекты становятся реальностью. Вот уже — ура, ура — половина моего «дворца» готова. Ну чем не повод испытать некоторую гордость за себя, любимую?

БРОДЯГА: Добрый вечер! Рад вас видеть (слышать, читать). <<смайлик-улыбка>>

ЛЕДИ: Взаимно. Но я забежала буквально пожелать спокойной ночи — сил нет совершенно.

БРОДЯГА: Что же у вас за несносная работа, Леди? Вы там вообще-то отдыхаете? Хотя бы иногда, в виде исключения?

ЛЕДИ: <<смайлик-улыбка>> Да. Ночью я, как правило, все же сплю.

БРОДЯГА: Ага. Если не шастаете по сети!

ЛЕДИ: Ах, все-то вы знаете! А в чем смысл жизни на Марсе? Как создать философский камень из вторсырья? И, наконец, скажите, у вас в роду случайно шпионов не было?

БРОДЯГА: Семейных тайн выдать не могу. А на остальные вопросы вам сразу ответить или по очереди? <<смеющийся смайлик>>

ЛЕДИ: Ой, лучше в следующий раз! Мне, пожалуй, пора. Сами знаете, праздники на носу, дел невпроворот…

БРОДЯГА: Ну что ж, тогда до встречи, Леди?

ЛЕДИ: До встречи. <<смайлик-улыбка>> Имени, значит, так и не назовете, даже в качестве подарка на Новый Год?

. . .

ЛЕДИ: Эй, где вы там?

БРОДЯГА:

Зачем бродяге, чей попутчик ветер,

Скитальцу, чьи пути лежат меж весен,

Тому, чей голос повторяет эхо,

Зачем ему, скажи на милость, имя?

Меня и так легко найти по звездам,

По верстовым столбам,

По междометью;

Меня без слов всегда окликнуть можно.

Но некому. Пролягут безнадежно

Пустынные, молчащие просторы.

Глубокие следы заносит снегом.

Смеркается. Но долог, слишком долог

Скитальца век. Зачем бродяге имя?

Что ответить, я не знала. Да и некому было отвечать — Бродяга уже вышел из сети. Я расстроилась, хотя даже не представляла, о чем разговаривать после этого. Но и оставлять человека одного в таком состоянии не хотелось. Потому, наверно, Бродяга и не предоставил мне выбора.

Не знала, что он пишет стихи — это с Профессором мы вечно обменивались экспромтами… Бродяга всегда был таким легким собеседником! Не было в нем раньше этой щемящей неприкаянности — по крайней мере, я ее никогда не чувствовала. Усталость и безнадежность, заполнявшие строки, поразили меня. Мне захотелось хоть как-то поддержать и утешить его. Но как? Не было у меня подходящих слов.

Я попыталась заняться делами, но навязчивое беспокойство не уходило. Снова сев за компьютер, я торопливо защелкала клавишами. Подходящие слова все-таки нашлись. Писалось быстро, но путано. Наконец, выстроив из вороха строчек окончательный текст, я отправила его Бродяге.

Кто-то однажды изрек как предрек:

Страннику спутник положен по штату —

Путь, обретенье, приязнь и утрата…

Я ли тебя не жалел, не берег?..

Рой беспородных бродячих певцов,

Видно, и правда недорого стоит,

Раз усыпает дорогу героя

Мертвою грудой немых бубенцов.

Боги, дороги под ноги стеля,

То ли Дороги хотели восславить,

То ли себя позабавить — добавить

Нас завитками к чужим вензелям.

Кто из нас замысел — чистый, сквозной —

Крест на распутье покажет в итоге.

Ломкий стилет одинокой дороги,

Я ли тебя не баюкал? С тобой

Я ли не пел во все горло, плюясь

Алыми розами с привкусом тленья?..

Спутник нечаемый, чье-то знаменье,

Я ли не жду тебя — даже сейчас?

От сердца слегка отлегло, но тягостное ощущение не проходило. Перечитала присланное стихотворение и меня словно прошило насквозь. Я знала эти интонации.

Все-таки стилистика страшная вещь. Образный ряд, характеристика индивидуальная, он слишком узнаваем. Как, впрочем, и ритмический строй. Бродяга, теперь я знаю, кто вы!

«НЕ ОЖИДАЛ, БРУТ?»

В конторах наподобие нашей последний месяц перед наступлением нового календарного года проносится в хлопотах — не обязательно пустых, но утомительных. Тридцать первого декабря мы с чистой совестью могли позволить себе явиться на работу попозже, дабы по быстрому отметить приближение праздника в кругу сослуживцев и уйти пораньше.

Офис был украшен сияющими гирляндами, заботливо припасенными Анной Федоровной и накануне развешанными Мишенькой под чутким руководством женской части коллектива. В общем зале красовалась маленькая аккуратная елочка — ценная добыча бесценного Глеба Евсеевича.

Прошлый (почти уже позапрошлый) год дался нам слишком тяжело и не располагал к празднованиям. Поэтому сегодня я не без любопытства тайком наблюдала за коллегами. Мишенька восхищенно поглядывал на Мари, чья классически-замысловатая прическа вызывающе противоречила зеленоватому цвету волос. Козлов на ту же Мари поглядывал скорее озадаченно и даже обеспокоенно.

Каждого из сотрудников кто-то где-то ждал. Думаю, что им также казалось само собой разумеющимся, что затаенно улыбающаяся директриса после корпоративной пирушки тоже устремится куда-то к кому-то… Я, естественно, не разубеждала.

Удивительно, сколь неодинаково отреагировали на приближение праздника мои сотрудницы. Стремительно изменившая масть, затянутая в зеленую кожу Мари произвела, пожалуй, меньший фурор, чем наложившая легкий, почти незаметный грим Анечка — кроме того, узел волос на голове последней был сегодня чуть изысканнее обычного, а строгий гарнитур юбка-рубашка-жакет оказался выдержан в ослепительно-белых тонах и включал тончайшую кружевную отделку и еле видимую серебряную цепочку. Оленька, казалось, пыталась воспроизвести Анну Федоровну — до того перекликались между собой их нарядные светлые блузки и сдержанных очертаний длинные юбки с узкими пиджачками. Но интересно, что облик Анны Федоровны с головой выдавал в ней невесть как угодившую на пикник школьниц классную даму (строгую, но справедливую, так что школьницам не поздоровится), а практически идентичный силуэт Оленьки казался изысканной маскировкой одной из этих школьниц, самой лукавой и озорной.

Ясенев и Снегов мало чем поступились перед напором новогодья. Оба сохранили свой неизменно строгий и корректный вид. Вот только Глеб Евсеевич тем самым вызвал у меня мысли о надежности и универсальности классики, а Снегов — раздражение. Любопытно… Казалось, Рюрик Вениаминович пребывает в ожидании чего-то тягостного и не особенно склонен скрывать свое настроение. Я ощутила вину. За то, что не люблю его, и даже если захочу, не смогу подойти и спросить, не случилось ли чего и все ли с ним в порядке. А ведь люди, включая, выходит, и меня, не прощают тех, перед кем чувствуют себя виноватыми.

Лисянский, как всегда, был на высоте… Он демонстрировал такую естественность, живость и обходительность, что я как-то далеко не сразу заметила, что сегодня плащом и камзолом ему служат бледно-голубые джинсы в сочетании с жемчужно-серым джемпером и ослепительно-белой рубашкой, кажется, расстегнутой сегодня на одну дополнительную пуговичку — дань то ли излишней духоте, то ли неофициальности мероприятия.

Удивительный все-таки человек! Никогда не думала, что можно совмещать в себе сразу столько положительных черт. За все время совместной работы — ни одного неуместного замечания. Любая интонация сообразна контексту. Мягкое неназойливое чувство юмора. Собеседники подпадают под его обаяние и оказываются в его руках, не отдавая себе в этом отчета. Последнее особенно беспокоило меня: я, естественно, то и дело оказывалась собеседником одного из своих сотрудников и лишь надеялась, что о своем влиянии на меня он не догадывается, а если (от чего избави бог) догадается, то не воспользуется им. По крайней мере, в совсем уж корыстных целях… Впрочем, довольно о Лисянском — сегодня он тут, слава богу, не один. И вообще — не рановато ли меня развозит на лирические измышления? С полубокала-то шампанского?

Покинув контору одной из последних, я оставила мысли о сослуживцах за ее запертыми дверьми.

Сегодня будет совершенно особенный вечер. И не только для меня. Моих единственных на протяжении последних двух лет собеседников — единственных, перед которыми у меня хватало смелости раскрыться, — ожидал сюрприз. Обоих. Я еще не до конца решила, в каком виде его преподнести, но…

Как-то они его воспримут? От мыслей об этом я словно летела в сладком замирании сквозь бесконечную пустоту. Что неудивительно: наш город — большая аэродинамическая труба.

Как уже говорилось, с некоторых пор я возвращалась в свой необитаемый дом, предвкушая приятное общение с приятным собеседником. Даже с двумя. Пусть я ни одного из них ни разу в глаза не видела, что с того? Мне же с них не икону писать, в конце концов. А виртуальный собеседник имеет перед реальным по меньшей мере одно неоценимое преимущество: его можно домысливать, не опасаясь, что фантазии разобьются, пардон, о грубую ткань материального мира. Да и самой мне неодолимое расстояние служило коваными доспехами, пусть утяжеляющими общение, но зато делающими его безопасным, а меня куда более обычного искренней.

Едва избавившись от верхней одежды и переселившись из сапог в тапочки, я выбралась в сеть и убедилась, что ни Бродяги среди реконструкторов, ни Профессора среди мифотворцев еще (или уже?) нет. Ощутив укол разочарования, я взбодрила себя тем, что еще не вечер, а начало новогодней ночи, так что все впереди, и набросала каждому сообщение в предпразднично-фривольном духе «Я пришел к тебе с рассветом рассказать, что ты с приветом…», сопроводив письмо Профессору стихотворением «в тему». После чего наконец занялась сервировкой.

Господи! Пусть не все в моей жизни стремится к идеалу, но сейчас, когда елочка в углу таинственно поблескивает спрятанными в хвое шарами, диван манит пушистым пледом, тихо-тихо поют из музыкального центра суровые норвежские ребята и ни один человек под Луной на меня не обижен — остается только поблагодарить тебя за все подряд. С праздником! И пожалуйста, помни о нас лучше, чем мы о тебе!

Рассказать, что было у меня на столе? Вкратце? Так и думала, что вы не захотите. Тогда скажу лишь (а вам придется поверить на слово), что все, буквально все было превосходным, и я больше не видела нужды деликатно имитировать, как на официальном мероприятии, отсутствие желудка. Я перепробовала все, не отказывая себе ни в чем, искренне себя похвалила, выпила за свои грядущие успехи и за мир во всем мире и отправилась с инспекцией в Интернет.

И — ура, ура! На этот раз меня там действительно ждали.

БРОДЯГА: Где пропадали, прекрасная Леди?

ЛЕДИ: С чего вы взяли, что я прекрасна, может, я уродлива, как ваши страшные сны?

БРОДЯГА: <<три смеющихся смайлика>> Страшные сны я видел только в детстве и, между прочим, они были довольно красивы: я лежу под деревом и смотрю в небо, а сверху опускается что-то большое и мягкое то ли кусок ткани, то ли ветер высоко-высоко листья несет. Медленно-медленно опускается, заворачиваясь огромными мягкими складками. И меня это почему-то страшно пугает. Пытаюсь закрыть глаза и не могу. А складки ложатся все мягче, выше… Вообще-то это было потрясающее зрелище. Не знаю, почему оно меня так ужасало.

ЛЕДИ: У меня со странными… Тьфу, со страшными снами тоже не все было просто. Жутчайший кошмар моего детства являл собой — вдумайтесь — мягкие зубы. Уточню: мои собственные мягкие зубы. А ужастик рангом пониже — собака с чрезвычайно подвижным лицом. То есть разговаривала она с настолько гипертрофированной мимикой, что как-то не по себе делалось.

БРОДЯГА: То есть сам факт говорящей собаки оставлял вас равнодушной, а пугало, что она при этом рожи корчит?

ЛЕДИ: Ну да. Кого в четыре года способна удивить говорящая собака? Да и сейчас, раз уж на то пошло, мало ли вокруг нас говорящих собак? А также говорящих козлов, свиней и прочих верблюдов гималайских. О присутствующих, естественно, речь не идет.

БРОДЯГА: Леди, что случилось? На работе не все ладится, что ли? Как-то вы сегодня разочарованны и печальны. Или я ошибаюсь?

ЛЕДИ: Не то чтобы ошибаетесь… Нет, не могу переходить с привата на интим с человеком, которого даже по имени не знаю. Лучше уж давайте порассуждаем о природе наших страшных снов с точки зрения матерых психологов.

БРОДЯГА: Предлагаю начать с Фрейда! Уж у него точно нашлась бы точка зрения! Подумать только — мягкие зубы!

ЛЕДИ: Не запугивайте меня! Ночь на дворе!

БРОДЯГА: И какая ночь! Первая ночь нового года. О полете моих ассоциаций, кстати, Фрейд тоже наговорил бы немало, игривый старичок! «Идея о праве Нового года на первую ночь…» Ой, что-то я сегодня расшалился.

ЛЕДИ: Как говорит героиня одного фильма: «Меня осенила догадка: вы пьяны?»

БРОДЯГА: Поразительно! От вас ничего не утаишь. Вы всегда правы. Я пьян, о правое чудовище. То есть нет, это же я чудовище. Ну хорошо: вы правы, трезвая красавица…

ЛЕДИ: Стоп! Я опять догадалась. Вы меня развлечь пытаетесь, а практика у вас в этом деле невелика, да?

БРОДЯГА: Ну допустим. Допустим даже, что вы угадали дважды. Я плохой солдат, но стараюсь. Потому что «Новый год, господа мои. Запах читрусов и хвои».

ЛЕДИ: Во-первых, не читрусов, а цитрусов. Следите за руками. А во-вторых, вот вы и попались, Штирлиц. Тот гималайский верблюд, которому я по огромному секрету сообщила, что такое Новый год, только что сообщила, не обнаружив вас на законном месте, звался не Бродягой, а вовсе Профессором.

.

ЛЕДИ: Эй! Что же вы молчите? С вами все в порядке?

БРОДЯГА: О, женщины! Чуть бывало опоздаешь, а они уже обмениваются романтическими стихами с каким-то прроходимцем, пррощелыгой каким-то!

ЛЕДИ: У вас, по-моему, клавиша «р» западает. И кто бы говорил, между прочим! Двойной жизнью живете, товарищ! Ну-ка признайтесь, где вы подцепили эту многозначительную молчунью с выспренными стихами, а?

БРОДЯГА: Вот только не надо о ней так говорить!.. Впрочем, я первый начал. Похоже, придется смириться с тем, что вы изменяли мне со мной же. С другой стороны, вы сделали мне к Новому году потрясающий подарок. Значит, я могу не рваться по всем швам между Леди и Тикки, да? Я вам открою сейчас тайну глубоко личного характера.

ЛЕДИ: Может, не надо?

БРОДЯГА: Нет, надо. Но если вы кому проговоритесь, мне придется убить вас, потом себя, а потом того, кому вы проговорились.

ЛЕДИ: Ну раз вы настроены серьезно тогда конечно. Открывайте.

БРОДЯГА: Сколько себя помню всегда на общение в сети смотрел скорее скептически. До того, как буквально зацепился взглядом за некую Леди. Она так старалась казаться уверенной и насмешливой особой. И именно за счет этого выглядела одинокой и беззащитной. Я просто не смог пройти мимо. А несколько месяцев спустя — Тикки… Там все было совсем иначе, но опять — не смог пройти мимо. Верите ли, селадоном начал себя ощущать. Пытался самоанализом заняться. На предмет того, что же мне нужно-то: вальса белое молчанье иль холодного моря шум.

ЛЕДИ: Ох, бедный вы, бедный… Но раз настало время страшных саморазоблачений, признайтесь уж сразу во всем. Сколько у вас всего <<ухмыляющийся смайлик>> любимых собеседниц? Вы, помнится, посылали меня на три… хм… сайта.

БРОДЯГА: Говорить всю правду или одну только правду?

ЛЕДИ: Хотите отшутиться? Не сегодня!

БРОДЯГА: Ох… Ну хорошо… Есть еще одна. Только она совсем сказочный персонаж. Самый сказочный.

ЛЕДИ: Что сие означает, коварный?

БРОДЯГА: Ничего особенного, поверьте. Просто и вы, моя дорогая, и Тикки, несмотря на то, что, возможно, я никогда не увижу вашего лица, мне куда ближе, чем эта персонажка. Потому что общение с вами гораздо более осязаемо, нежели мои с ней пустые «пожизневые» диалоги. Так что не берите в голову, милая Леди. К тому же… мы ведь никогда не виделись. А вдруг я страшнее, чем ваши мягкие зубы?

ЛЕДИ: <<три смеющихся смайлика>> Страшнее невозможно!!!

БРОДЯГА: Уж утешили так утешили! Благодарю вас!

ЛЕДИ: Да не за что! Приходите еще.

БРОДЯГА: Всенепременно!.. А вы, если вдруг утешение понадобится вам, вы ко мне придете?

ЛЕДИ: Вы же знаете, у нас, железных леди, всегда все в порядке! К сожалению… Лучше скажите все-таки, как вас зовут? Неудобно, знаете, в доверительной беседе называть человека без малого порядковым номером…

БРОДЯГА: Нет, милая Леди, не спрашивайте, эту леденящую кровь тайну я унесу с собой в могилу.

ЛЕДИ: Неужели не только вы сами, но и ваше имя — страшное, как… (Теряюсь в догадках…)

БРОДЯГА: Не то слово! <<смеющийся смайлик>>

ЛЕДИ: С вами просто невозможно разговаривать!

БРОДЯГА: Да, я крепкий орешек!..

ЛЕДИ: <<три смеющихся смайлика>> Ну вот вы и снова прокололись, Штирлиц! Будем знакомы, мистер Уиллис! Ничего, если я буду звать вас просто Брюс?

БРОДЯГА: Преклоняюсь перед вашими дедуктивными способностями, Леди.

ЛЕДИ: Ну вот, хоть кто-то, наконец, оценил по достоинству!

БРОДЯГА: Скажите, мой маленький друг, как вы себе видите наши дальнейшие отношения? Мне по-прежнему следует к моей современнице с переднего края науки девятнадцатого века обращаться как к Леди, а непознаваемое сказочное существо звать Тикки?

ЛЕДИ: А вам именно так больше нравится?

БРОДЯГА: Боюсь, что да. По крайней мере, еще некоторое время. Мне хочется сжиться с мыслью, что за одной из вас просвечивает другая. Можно?

ЛЕДИ: Сегодня я готова разрешить вам что угодно.

БРОДЯГА: Ах ты господи!.. Предупреждать же надо! Я бы подготовил длинный список просьб. А так что-то у меня окончательно голова выключилась от таких перспектив. Вы ведь, небось, завтра уже не будете столь сговорчивы, да?

ЛЕДИ: Разумеется. С другой стороны, вы что же собираетесь скончаться в ближайшее время?

БРОДЯГА: Да вроде нет.

ЛЕДИ: Я тоже пока совсем другое планирую на будущее. А коли так, не вижу оправданий вашему отчаянию. Плохо вы думаете о провидении и о себе, раз впадаете в уныние по пустякам. Пока мы живы, милый мой Бродяга, все возможно и ничто не потеряно.

БРОДЯГА: Это обещание?

ЛЕДИ: Нет.

БРОДЯГА: Спасибо. Вы меня очень обнадежили.

ЛЕДИ: Здорово! А теперь пойду и так же обнадежу Профессора.

БРОДЯГА: Стоять!

ЛЕДИ: Тиран!

БРОДЯГА: Я сам его обнадежу. Небось мало не покажется.

ЛЕДИ: Шалунишка.

БРОДЯГА: От шалунишки слышу. К величайшему моему сожалению, дражайшая Леди, дела внезапно потребовали моего присутствия в другом месте. Надеюсь, я вам за сегодня уже достаточно надоел?

ЛЕДИ: Идите-идите, не напрашивайтесь на комплимент.

БРОДЯГА: Ну тогда всего наилучшего, мой маленький друг, до новых встреч в кефире.

ЛЕДИ: Взаимно. Не пейте больше сегодня. По крайней мере, ничего крепче кефира.

БРОДЯГА: Мог бы успокоить вас, но предпочитаю быть искренним. Постараюсь, но не обещаю. Лучше уж весь оставшийся год буду примерным до отвращения… Целую ваши локоны.

ЛЕДИ: У меня их нет, раз уж речь зашла об искренности.

БРОДЯГА: О! Сейчас я разузнаю о вас немало. Ноги-то у вас есть?

ЛЕДИ: Ох, бродяга!.. Ну есть.

БРОДЯГА: Руки?

ЛЕДИ: Дурацкий вопрос. Чем же я, по-вашему, печатаю?

БРОДЯГА: О-о, вы не представляете себе всего богатства вариаций. Надеюсь, что не представляете. Что еще у вас есть?

ЛЕДИ: Квартира и работа.

БРОДЯГА: И больше ничего? Жаль, жаль. Ну что ж, на нет и суда нет. Тогда целую все выявленное, кроме квартиры и работы.

И на этой сомнительной любезности Бродячий Профессор (или Профессиональный Бродяга?) отключился.

Я щелкнула тумблером и блаженно откинулась на спинку кресла (а хорошее я себе креслице прикупила — мягкое и упругое).

Все получилось даже лучше, чем было задумано. Я так и не выбрала формы изобличения Бродяги-Профессора — но он сам подставился! А вот не читайте чужих писем, любезнейший!

Вот уж действительно вечер сюрпризов! Хотя не могу не признаться, что отдельные моменты поразили меня скорее неприятно. Как выяснилось, я оказалась гораздо глупее, чем привыкла считать: это ж надо, почти приревновать одного виртуального персонажа к другому, столь же виртуальному!

Впрочем, хоть перед собой-то притворяться не стоит. Настоящим потрясением стало не это. А тот внезапный шаг в мою сторону, невероятно сокративший расстояние между нами, нарушивший мое жизненное пространство не помогли и доспехи из стекла и пластика. Как бишь он сказал? «А вы, если утешение понадобится вам, вы ко мне придете?» Не «обратитесь», а «придете»… Боже, как я испугалась! А чего, казалось бы? Того, что, ответь я утвердительно, из экрана по плечи взметнулся бы… Кто? Моя единственная опора, человек, в общении с которым я только и бываю прежней? Тот, чье неназойливое, но постоянное присутствие не только помогло мне пережить одну зиму, но, если повезет, будет помогать и дальше?

А если бы я спросила: «Где вы сейчас находитесь? Мне как раз остро не хватает вашей руки в своей руке…» Что тогда?

Господи, да что это мне в голову лезет?.. Может, это меня и напугало — эхо сетевых бесед, проникшее в материальный мир, где, как я уже усвоила, все давно закончилось? Где мне осталась лишь работа и родовое гнездышко, куда более уютное, чем прежде, но все такое же пустое? В чем, если вспомнить, я и призналась сегодня в порыве нетрезвого откровения моему нетрезвому другу. «Что еще у вас есть?» — «Квартира и работа!»

Одно утешает: счет пока равный. Как оказалось, у собеседника ситуация сродни моей. Вот ведь ирония судьбы! Мало того, что я исхитрилась выловить в необъятной сети двух совершенно разных, но одинаково понравившихся мне человечков — а они возьми да окажись одним! Так этот один еще и оказался совершенно, вопиюще одиноким! Его личная жизнь исчерпывается тремя виртуальными контактами, двумя из которых оказалась я. Если, конечно, он не выдумал всего, что соизволил мне сообщить.

Но в том-то и дело, что я знала, печенкой чуяла: нет, не выдумал. Такие вот у меня в отношении безымянного моего друга прорезались параненормальные способности…

А теперь спать, пока утро не настало. Кроватка у меня не хуже кресла и дивана. Удобная и просторная — хотя последнее и не актуально.

Под сомкнутыми веками еще некоторое время мигали елочные огоньки и проносились смутных очертаний озаренные полуулыбками лица феи или эльфы, должно быть. Или Профессор, с которым я так и не поговорила… Запульсировали в ритме колыбельной почти забытые строчки:

Ночь, роскошная, как бархат,

И искристая, как хохот,

Снова мир заполонила,

Серый день пошел на убыль.

В небе — блестки, в сердце — ясность…

Ах, если бы, если бы…

«СЮРПРИЗ, ЦЕЗАРЬ!»

Все-таки моя работа и я идеально подходим друг другу. Я радостно иду на службу утром и радостно возвращаюсь со службы вечером. Сейчас я дождусь, когда народ потянется на обеденный перерыв, и выйду в сеть. А сама перекушу позже. А то и вовсе попрошу Мишеньку стать мне родной матерью и принести чашечку чаю прямо в кабинет. Он, добрая душа, еще ни разу не отказал распоясавшейся директрисе в чашке чая на основании того, что у нее у самой есть и ручки, и ножки… Не то что некоторые.

Припомнив последний разговор о ручках и ножках, я подавила смешок. Боюсь, этот разговор и стал причиной трехдневного молчания Бродяги. И Профессора. Хотя не исключаю, что с Бродягой мы просто разминулись, а Профессор, глядишь, что и оставил для меня — я же не проверяла…

Тьфу ты… Сама никак не привыкну, что эти двое — «два в одном».

Тишина. Даже за стеной, в кабинете Снегова, больше не слышны шаги.

ЛЕДИ: Привет дебоширам! Как самочувствие?

БРОДЯГА: Спасибо, добрая госпожа, по сравнению с тем, что было позавчера — превосходно.

ЛЕДИ: Поделом вам, старый бродяга! Впредь не пейте во вред здоровью. Берегите себя для ближних.

БРОДЯГА: Я, как правило, так и поступаю…

ЛЕДИ: Особенно третьего дня?

БРОДЯГА: Ох… Не добивайте, если сможете… Если уж вам без этого не обойтись тогда, конечно, добивайте.

ЛЕДИ: И не подумаю! Сами не маленький.

БРОДЯГА: Да и так уже… Примете ли вы мои извинения за все, что я позволил себе в ту роковую ночь?

ЛЕДИ: Вы, к счастью, по причинческим технинам не могли себе особенно много позволить. Вот если бы между нами не было монитора…

БРОДЯГА: Если бы между нами не было монитора, я бы не позволил себе нажраться… То есть, простите, злоупотребить. Меня, в сущности, развезло с непривычки.

ЛЕДИ: Все так говорят, милейший, абсолютно все!

БРОДЯГА: Нет, действительно, Леди, простите, а? Вы вправе потребовать сатисфакции, если захотите. Я вам ее с радостью предоставлю.

ЛЕДИ: О какой сатисфакции речь? Как вы себе это видите, голубчик? Я что же — должна теперь в отместку ваши, что ли, конечности перецеловать?..

БРОДЯГА: Ой!.. Не смею настаивать… Но отказаться тем более не смею.

ЛЕДИ: Ну нет, покладистый вы мой, этого, полагаю, не произойдет никогда.

БРОДЯГА: Никогда-никогда? Даже если в противном случае небо рухнет на землю?

ЛЕДИ: Да, неслабые у вас возможности!.. Впрочем, пусть его падает, мое, что ли, небо?

БРОДЯГА: Узнаю мою Леди. Непреклонна и нерасчетлива.

ЛЕДИ: Я, конечно, могу ошибаться, но по-моему, ваша давешняя распущенность не так уж вас и тяготит.

БРОДЯГА: Вы не можете судить. Ужасно тяготит. Другое дело, что я невольно приблизился к вам на крохотный шажок и не могу заставить себя удалиться на прежние позиции.

ЛЕДИ: Невольно?

БРОДЯГА: Хм!.. Да, был неправ! Но ведь был нетрезв. Да, уронил честь советского офицера… Ну и пусть себе валяется — моя, что ли, честь? Как выражается одна моя хорошая знакомая.

ЛЕДИ: Ваша знакомая, допустим, выражается совсем иначе. Впрочем… Вы, мой безымянный друг, похоже, и правда не совсем в своей тарелке. Может, если я по всей форме дарую вам прощение, вы переползете обратно в свою тарелку? Договоримся так: я никогда больше не напомню о вашем новогоднем разгуле, если вы не дадите мне повода. Иначе буду напоминать что ни день. А иногда и по ночам.

БРОДЯГА: Спасительница! Поверьте мне на этот раз я вас не подведу!.. А скажите, Тикки не была свидетельницей моего падения?

ЛЕДИ: Так вот что вас больше всего беспокоит! Хорошо же! Если вы не сдержите своего обещания — она будет первой, кому я сдам вас как стеклотару. То есть, естественно, открою на вас глаза. Впрочем, вы с ней разве знакомы? А чтобы в вашем буйстве участвовал Профессор не припомню.

БРОДЯГА: Ну еще бы. Он вообще нелюдим. Его на подобные мероприятия не выманить. А кроме того, этот спесивый, чопорный и рассудочный тип даже в одиночку и по медико-профилактическим показаниям не прибегнет к искусственным стимуляторам.

ЛЕДИ: Боже! Находка, а не мужчина.

БРОДЯГА: Да? Может, мне уйти?.. Впрочем, нет, так легко вы от меня не отделаетесь!

ЛЕДИ: Как вам будет благоугодно, милейший. Кстати, давно ли вы навещали объединивший нас сайт?

БРОДЯГА: Недавно. Там сейчас есть на что взглянуть любительницам посмеяться над пьяными выходками могучих скандинавских воинов. Вы, надеюсь, помните, что настоящие скандинавские пирушки были развлечениями для неслабых духом мужчин?

ЛЕДИ: В каком смысле? Что похвалившись всласть, они тут же, на месте начинали отвечать за свои слова?

БРОДЯГА: И это случалось. Но я имел в виду, что их любимый напиток содержал минимум дурманящих веществ и максимум сивушных масел. Так что напиться допьяна удавалось далеко не сразу и не всегда, а вот жутчайшее похмелье было бедолагам обеспечено. Оно было чуть ли не единственным гарантированным удовольствием от пира.

ЛЕДИ: Как же, припоминаю. Поделитесь своим частным мнением: для чего им это было нужно? Удовольствие-то, что ни говори, сомнительное.

БРОДЯГА: Предлагаю рассматривать «это» как экстремальный вид спорта.

ЛЕДИ: Может, это своего рода наркомания?

БРОДЯГА: Пожалуй, да, эмоциональная наркомания. Как человеку, так и его организму необходимы сильные чувства, необходима возможность выплеснуть невостребованную энергию. Ведь как большинство из нас живет?.. Боже, как большинство из нас живет, для чего и за счет чего!.. Вот вас, друг мой, что поддерживает на плаву? Что придает осмысленность вашей жизни?

ЛЕДИ: Ну, в данный момент — вы.

БРОДЯГА: Спасибо. А в прочее время? Вы любите свою работу? Своих друзей? Вас радуют перспективы?

ЛЕДИ: Если позволите, я вам на эти вопросы чуть позже отвечу. Пока скажу следующее: работу свою я люблю достаточно, чтобы не забывать о ней на весь рабочий день. Ваше общество меня действительно в большинстве случаев радует, но пора и честь знать.

БРОДЯГА: И то правда. Но потом-то вы мне ответите?

ЛЕДИ: Смотря чем и на что… <<улыбающийся смайлик>> А впрочем, конечно, отвечу. До встречи, Бродяга!

БРОДЯГА: До встречи, Леди.

Телефон зазвонил, едва я вышла из И-нета. Возможно, потому, что раньше было не прозвониться. Чувствуя себя школьницей, застигнутой учителем за чтением романа на уроке, я решительно объявила, в трубку.

— Агентство «Шанс».

— Здравствуйте, Людмила Прокофьевна! Рад слышать вас наконец! Это Левинскис.

— Здравствуйте, Борис Артемьевич. Чем обязаны?

— Узнаю своего лучшего локального директора. Сразу быка за рога.

— Сомневаюсь, что вы звоните просто поинтересоваться нашим здоровьем, а о делах мы вам регулярно отчитываемся. Так что…

Все правильно, Людмила Прокофьевна. Отчеты я получаю, финансы приходят вовремя, и тем, и другим я доволен. Так что сегодня скорее я сам перед вами отчитаюсь.

— Вот как?

— Да. Дело в том, что я собираюсь расширить сферу охвата своей центральной конторы — и саму контору, естественно, тоже. В том числе поменять офис, увеличить штат, внедрить новые виды деятельности… Ну, не вам все это объяснять. Кстати, ваши идеи и ваш опыт я активно использую. В общем, мне необходим второй заместитель. Младший. И поскольку из всех моих дочерних предприятий лучшим заслуженно считается ваше, я, естественно, подумал в первую очередь о вашей кандидатуре…

Как только в словах начальника для меня забрезжил смысл (а это произошло куда раньше, чем он договорил), я непроизвольно протестующе замотала головой.

— Борис Артемьевич, может быть, вы еще раз подумаете?

— Напрасно торопитесь, Людмила Прокофьевна. Дослушайте сперва меня. Я понимаю, что этот перевод выглядит как понижение в должности. Но сами посудите — ведь вы первое время будете, что называется, не в теме, вам придется вникать заново. Я знаю, что вникаете вы быстро и глубоко, однако все равно на это понадобится время, тем более что человек вы основательный. В дальнейшем же, по мере того, как вы будете осваиваться, вам откроются превосходные перспективы, каких на периферии у вас никогда не будет. — В голосе Левинскиса отчетливо промелькнули нотки превосходства. — А в финансовом смысле вы со временем значительно выиграете. Что вы скажете теперь?

Я очень, очень старалась не давать воли эмоциям. В конце концов, к этому меня обязывал не только устоявшийся имидж, но и собственные интересы: с холодной головой у меня было больше шансов отбояриться от почетной ссылки в чертову первопрестольную.

— Видите ли, Борис Артемьевич… Во-первых, «Шанс» я веду уже достаточно давно и каждый винтик в механизме знаю. Естественно, интересы предприятия, которое я чуть ли не с ложечки выкормила, мне на порядок ближе, чем кому бы то ни было («И чем контора в Москве, с которой я никаких дел не имела и впредь не собираюсь», — договорила я уже про себя). Так что для моего агентства сейчас нет лучшего директора, чем я.

— Отчасти оно, конечно, так, — покладисто согласился Левинскис. — Но я давно и внимательно слежу за вашими успехами, и, думаю, не погрешу против истины, если скажу: к настоящему моменту вы так все отладили в работе конторы, что теперь она и без вас способна неплохо функционировать. Использовать вас там, где может справиться любой, — непроизводительная трата высококлассных кадров. А вот в Москве, где многое придется начинать с нуля, вы мне действительно понадобитесь. Ну не капризничайте, Людмила Прокофьевна! Вы же понимаете, что я прав.

Я и впрямь понимала, что он прав, а я, увы, не права — но ни за какие пряники, ни под каким соусом не собиралась перемещаться в Москву!.. Я уже пробовала жить в этом городе и теперь точно знаю, что мы с ним несовместимы. Не хочу, не могу больше видеть эти улицы, этих людей, не могу каждую минуту ждать встречи с общими знакомыми, дабы выслушать подробнейший отчет о нынешнем положении дел и новом семействе бывшего мужа. Нет, ни за что!..

Левинскис меж тем продолжал:

— Людмила Прокофьевна, что вас по-настоящему держит в Петербурге? Жилье? Мы вам выделим казенное, ничуть не хуже.

«Вот теперь уж точно не выйдет, товарищ Левинскис, — подумала я. — Вы бы хоть взглянули на мое “родовое гнездо”, прежде чем давать опрометчивые обещания. Впрочем, обещайте, обещайте — я слушаю».

— Семьи у вас нет — я специально навел справки, — сообщил Левинскис, словно отвечая не на мои сдержанные слова, а сразу на агрессивные мысли. — Так что ни одного возражения, на которое я не мог бы ответить, вы мне сегодня не предъявили. Скажу откровенно: я действительно хочу видеть вас у себя, всерьез на вас рассчитываю и очень, очень обижусь, если вы откажетесь. Не хочу выглядеть деспотом, но все же напомню, что вы — сотрудник моего предприятия. Превосходный сотрудник, но едва ли незаменимый.

Я молчала.

— Если вам тяжело сразу решиться, не расстраивайтесь раньше времени: пока мой проект еще на стадии разработки, такие дела быстро не делаются. И хотя я твердо намерен его осуществить время у вас еще есть. В зависимости от того, как пойдет реализация планов, вы располагаете где-то полугодом, а то и годом на раздумье, подготовку дел к передаче, подбор достойной кандидатуры на свое место. Я ведь понимаю, что кому попало вы контору не оставите. У вас ведь есть заместитель, так? Не думаете его сделать своим преемником? Или он слишком хорош на должности заместителя?

— Если время у меня еще есть, я лучше действительно сначала как следует все обдумаю, Борис Артемьевич, — отозвалась наконец я.

— Вот и превосходно, Людмила Прокофьевна, — с заметным облегчением проговорил Левинскис. — Не обижайтесь на меня, пожалуйста. Я ведь и правда забочусь не только о себе, и насколько это от меня зависит, собираюсь пересадить вас на новую почву с минимальными потерями. Надеюсь, мы еще неоднократно созвонимся. Всего хорошего!

— До свидания. Послышалось или правда мелькнули в голосе босса почти неуловимые нотки злорадства? Уж не собирается ли он припомнить мне все, причем сразу? Слушая короткие гудки, я вспомнила собственные недавние сетования на рутину и налаженную жизнь, ностальгию по мобилизующим все силы авралам. Повесила трубку и обозвала себя идиоткой. А потом, подумав, еще несколькими словами близкими по смыслу, но куда более эмоционально насыщенными.

Я не собиралась ехать в Москву. И знала: что бы ни произошло, решение мое останется неизменным. А это значит, что, если мне не оставят выхода, придется искать себе новую работу. Жаль… Однако о дальнейшей судьбе агентства надлежит позаботиться в любом случае.

Естественным наследником моей должности является, по сути дела, Снегов. Он не из тех заместителей, которые, будучи превосходными ассистентами хорошего начальника, становятся совершенно беспомощными в «вольном плаванье». Я также не думала, что он откажется — безответственности за ним до сих пор не наблюдалось.

Но этот вариант я почему-то с самого начала рассматривала как аварийный. То есть ясно почему, хотя и очень неприятно в этом сознаваться: я не любила Снегова. Да и как можно было любить этого черствого бесцеремонного типа? Но серьезные взрослые люди не руководствуются в делах симпатиями и антипатиями… Что же делать?

Похоже, выбор мой был невелик. А потому я постановила сделать две вещи. Во-первых, собрать наконец сведения о… О любом достойном кандидате на должность директора, наличие которого позволит мне, если что аргументированно и с соблюдением всех приличий отказать Снегову. Во-вторых, обратиться к советчику, которого уже давненько не привлекала, дожидаясь, видимо, черного дня.

ВАША СЛУЖБА И ОПАСНА, И ТРУДНА…

Как хорошо порой определиться! Жаль только, что убаюканные принятым наконец решением, мы от облегчения сплошь и рядом забываем, что его необходимо еще и реализовать. Пока решимость не испарилась окончательно, я ненастойчиво тронула селектор. Он, увы, с готовностью проснулся.

— Мишенька, зайдите ко мне, когда освободитесь.

— От чего освобожусь? Я, собственно, уже сейчас могу зайти.

— Тогда почему мы все еще беседуем по телефону?

— Иду.

Почти сразу Мишенька оказался у меня в кабинете. Закрыл за собой дверь.

— Вызывали?

Я указала одновременно на кресло для посетителей и на неуместность его вопроса:

— О том, что я вас вызывала, слава техническому прогрессу и мощи вашего голоса, знает, по-моему, уже вся контора. Как и о том, что на рабочем месте вы занимаетесь неизвестно чем. С Машей небось болтали?

Миша побагровел: очевидно, я угадала. Забавно, если у них что-нибудь получится. Можно будет звать их «Маша и Медведь». Жаль только, что я этого могу уже и не увидеть. Господи, о чем я думаю! Если уж мои планы не кажутся образцом этичности мне самой, не могу представить, как отреагирует на них Миша, в котором все еще махровым цветом колосится подростковый максимализм. Нервно перебрав несколько формулировок типа «У меня к вам… поручение щепетильного свойства… Тонкого характера… Деликатная просьба…», я вздохнула и, словно кидаясь в омут, начала решительно и беспомощно:

— Мишенька, могу я на вас положиться?

Мне показалось, что Мишенька сразу ощутил себя взрослым и сильным.

— Что я должен сделать?

Вот так. Ни ерничанья, ни застенчивости. Переведя дыхание, я все-таки обреченно выпалила:

— У меня к вам поручение деликатного свойства. Мне совершенно необходимы… сведения об одном из наших сотрудников.

Мишенька подобрался.

— Вы… рассчитываете на компромат?

— Что вы, Миша, какой компромат! — перепугалась я. — Мне нужна совершенно объективная информация — но та, которой не подают в анкетах. Что представляет собой сотрудник за пределами конторы. Как человек, извините за банальность.

Мишенька кивнул.

— И о ком вы хотите узнать?

— О Лисянском.

Поколебавшись, Мишенька сообщил — похоже, опасаясь, что его слова могут быть истолкованы как отказ от участия в объединившем нас деле:

— У меня вообще-то нет опыта в таких вещах.

— Ничего страшного, у меня тоже, — успокоила я. — А рассчитывать нам больше не на кого. Профессиональных диверсантов привлекать не будем — из соображений конспирации. Да и в финансовом плане не потянем. Но неужели, проработав больше года в агентстве, вы все еще не осознаете себя агентом? Способным в непринужденном разговоре за чаем выманить агентурные сведения? — Господи, какую ахинею я несу от неловкости! — Лисянский, насколько я помню, учился в одной группе с Ольгой Николаевной. Попробуйте начать с нее. Если повезет, можете ею и ограничиться. А через пару дней приходите с докладом. Сумеете?

— Н-ну… Только знаете, Людмила Прокофьевна, когда здоровенный обалдуй вроде меня начинает вдруг легкомысленно щебетать и вообще проявлять неуместное любопытство, это выглядит подозрительно. Легко дождаться в ответ встречных вопросов вместо откровенности. Другое дело, если бы это была, — Мишенька преодолел вербальный ступор, — женщина вроде вас. Интересно, какое прилагательное он так неудачно проглотил, что чуть не подавился? Какая женщина?

— Вы, Мишенька, по-своему правы. Женщина вроде меня пошла бы нам на пользу. Я — нет. Когда директор с пытливым интересом ведет в коллективе расспросы о сотрудниках, в неумеренной любознательности его заподозрят в последнюю очередь. Это во-первых. Во-вторых же… За два года в должности я как-то ни разу не беседовала с коллегами на внеслужебные темы. И если сейчас вдруг начну — бдительность собеседника тем самым точно не усыплю. Уж очень оно не будет вписываться в мой сложившийся образ. Боюсь, эффект от моего легкомысленного щебета будет почище грома с ясного неба. Так что от меня как разведчика пользы никакой. Остается уповать на вас.

— Сделаю что смогу, Людмила Прокофьевна… Постараюсь.

— Спасибо, Мишенька.

— Да пока не за что. Вам, кстати, чаю не принести?

— А знаете, давайте. И пока не забыла: узнайте, будьте другом, час рождения Анатолия Эдуардовича… И Снегова.

В далекие студенческие годы я не была самым активным деятелем нашего астрологического кружка. Однако наработанный тогда автоматизм реакций и ныне при мне. Сдается мне, что некогда я выбрала звезды и планеты «стрелочником», на которого можно при необходимости возложить ответственность за что угодно, не опасаясь его этим задеть. Итак, что мы имеем? Свой гороскоп я помню наизусть, расположение звезд на текущий момент берем из программки «Zet-7», скачанной в свое время из многострадального Интернета. Ага, вот они, планетарные транзиты…

Ну разумеется! Видите: при прохождении злого солнца по девятому дому хозяин гороскопа (я, стало быть) несет энергопотери за счет распыления энергии в дальних поездках, сопровождающиеся творческой несобранностью и неприятными приключениями вдали от дома. Так я и думала! А оно мне надо?

Значит, и небеса не советуют мне уезжать. Впрочем, буду откровенна. Если бы звезды в один голос возгласили: «В Москву, Людмила, в Москву!» — я была бы вынуждена ответить им: «А шли бы вы, светы мои… небом».

Мишенька, похоже, так тяготился «спецзаданием», что постарался отделаться от него как можно скорее. Уже в конце следующего дня, сгрузив мне на стол пару исписанных листочков, схваченных скрепкой, он с облегчением направил стопы за секретарский стол. Нет, не для него нелегкий хлеб шпиона. И слава богу!

Мишенька — двоюродный племянник ясеневской жены или что-то в этом роде. Ясенев предложил мне взять родственника, головой ручаясь, что «парень дельный».

Впрочем, «предложил» — это очень, очень мягко сказано. Чуть не с ножом у горла уговаривал. «Надо помочь человеку» — и все тут! Но вакансий на тот момент не было. «Поймите же и вы меня, Глеб Евсеич! — не выдержала я, наконец. — Рада бы помочь, да куда я его дену, распрекрасного вашего парня? Нет у нас мест. Я вообще могу сейчас взять на работу разве что секретаршу!» К моему удивлению, Ясенев тут же согласился: «Ну и чудненько! Пусть он у вас и будет… секретаршей. Не пожалеете». Я подавилась возражениями и… согласилась. Мне очень хотелось сказать, что до сих пор я прекрасно обходилась без секретарши и не собиралась ничего менять. Но что оставалось делать?

Ясенев говорил правду: я не пожалела. Парень оказался и впрямь дельный, и уже через месяц мы не представляли офиса без его внушительной фигуры. Мишенька, самый молодой работник агентства (Мари старше него, кажется, на год или на два), выглядит достаточно представительно и мог бы сойти за секьюрити, если бы не его вечная приветливая, немного смущенная улыбка и общая неуклюжесть. Для всех он так и остался Мишенькой. Наверное, только Ильина — человек, ежемесячно выдающий зарплату — знает его фамилию.

Незамысловатая шутка про секретаршу неожиданно возымела большой успех и прижилась. Определение приросло к Мишеньке намертво. Два дня он ходил, стесняясь больше обычного, затем привык. Однажды, правда, был казус. Излишне настырный клиент, рвавшийся к директору, возмущенно спросил Мишеньку, отказавшегося пускать его без доклада: «А вы вообще кто такой?» — «А я ее секретарша!» — по привычке брякнул он. В офисе воцарилось гробовое молчание. Когда, обговорив со мной все вопросы, злополучный клиент, озираясь, вышел, грянул такой хохот, какого я, пожалуй, не слышала здесь никогда. Случай этот так и остался единственным. За полтора года я не припомню, чтобы Миша чем-то вызвал мое неудовольствие. Впрочем, у него все впереди.

Итак, просмотрев отчет, я ненадолго впала в ступор. Признаться, не ожидала.

Согласно «агентурным данным», Анатолий Эдуардович Лисянский, человек порядочный и законопослушный, устроился в агентство главным образом ради свободного графика. Ибо содержит мать-инвалида — одинокую деспотичную особу. Мамочка, ходят слухи, звонит ему что ни час. Поскольку проживают они в однокомнатной квартире, ему необходимо подыскать себе жилье — возле матери, ибо перепоручить ее некому.

Когда-то она стала первопричиной крушения его единственного недолгого брака, поскольку, как многие одинокие мамаши, всегда считала сына собственностью, а энергии, невзирая на плачевное состояние, ей не занимать. В общем, жизнь Лисянского предстала передо мной вдруг настолько нерадостной, что оставалось лишь удивляться его самообладанию. Как и тому, что профессиональные обязанности он исхитряется осуществлять с уму непостижимой выдумкой, легкостью и блеском.

Ну и ну!

Не знаю уж, под каким предлогом Мишенька узнал часы рождения «соискателей», но он сделал это. Хорошо поработал! Я достала необходимые принадлежности и принялась строить гороскоп Лисянского. Затем, не задумываясь над смыслом своих действий, приступила к гороскопу Снегова.

Теперь — отследить космический резонанс. Ну-ка, как воздействуют друг на друга информационные поля по имени Людмила Прокофьевна и Анатолий Эдуардович?

Не буду утомлять подробностями. Скажу сразу, что у Лисянского в отношении меня оказался жребий творчества. Что полностью отвечало его стилю работы, но вызывало легкое разочарование. Потому как творческая жилка, склонность и способность создавать новое вещи превосходные, но абсолютно безликие в эмоциональном и морально-этическом плане. То есть я получила подтверждение уже имеющимся сведениям, но не узнала ничего нового.

Однако впечатление от жребия Лисянского померкло сразу, едва я выстроила систему взаимодействия своего гороскопа с гороскопом Снегова. Звезды недвусмысленно сообщали, что мой сумрачный заместитель и без пяти минут преемник обречен стать мне предателем. Несмотря на реакцию отторжения, вызываемую у меня этим человеком, кем-кем, а предателем я его себе не представляла. А может быть, именно вследствие этого отчуждения? Ведь предать может только близкий человек. Поскольку же ни малейшего сближения между мной и Снеговым даже не намечается, то и его гипотетическое грядущее предательство обретает сугубо умозрительный характер. Он мог бы меня предать, если бы мы перестали быть чужими друг другу людьми. Но последнее совершенно невозможно — следовательно, этого не произойдет никогда. Другое дело — знать, что человек из моего окружения способен на предательство, в любом случае полезно. Думаю, можно считать это оправданием моего нежелания оставить агентство Снегову. Даже, если угодно, компроматом. Что ж — выходит, чрезвычайные меры окупились. Так-то, Рюрик Вениаминович! Я теперь предупреждена, а значит, вооружена…

Невзирая на браваду, на душе сделалось пакостно.

«ВЕСНА ЗАБЛУДИЛАСЬ В ПУТИ»

Неясные надежды и романтический флер новогодья сменились резкими чертами реальности. Звонок гендиректора вернул меня на матушку-землю — пусть не с небес, но тоже из неплохого места, хоть я и не знала его названия. Сделав несколько вялых телодвижений (да и то в основном Мишенькиными руками), я впала в такую тоску, что мстительно развернулась спиной к суровой правде, сделав вид, что мы незнакомы, и с упоением окунулась в простые радости жизни. Живет же на свете такая птица — страус.

Январь прошел под знаком выходных, выкинув из головы все неприятности, я читала вечера напролет, не вылезала из Интернета, по выходным пекла затейливые пироги, а музыка звучала в моем доме почти непрерывно. Словом, ударилась во все тяжкие.

С тех пор, как я разоблачила своих собеседников, отношения наши с Бродягой заметно изменились, став, я бы сказала, более легкомысленными, но, правда, вместе с тем и доверительными. А вот Профессор и Туу-тикки, к моему удивлению, словно бы не заметили произошедшего. Может, лишь чуть теплей стали их зимние монологи — а может, и нет. Жизнь текла легко и приятно — пока однажды в беседе с Профессором я случайно не написала:

И мир укроет мгла и марь,

И вновь предстанет он суровым.

Сегодня кончится январь —

И год быть перестанет новым.

И вдруг поняла: а ведь и правда, завтра уже февраль.

Итак, целый месяц я тяну кота за хвост. Бедное животное. С другой стороны, неужели после аврала последних двух месяцев прошедшего года я не имею права на несколько спокойных недель? Утешая себя тем, что Левинскис сам предоставил мне время на раздумья, и пока его более чем достаточно, я вынуждена признать, тем не менее, что с некоторыми вещами дальше тянуть нельзя.

Предстоит сделать выбор. Не очень-то мне помогли собранные сведения и гороскопы, даже наоборот.

Оставлять должность Снегову я не хотела. Хотя понимала, что он достоин ее. Мне был нужен повод, пусть и формальный, для отказа Снегову, и аргументы в пользу Лисянского.

И что же получилось? Как мне и хотелось, я получила подтверждение того, что один буквально состоит из положительных качеств, а доверять другому не стоит, но что дальше?

Лисянский. Я никак не могла выкинуть из головы историю с его матушкой. Кто бы мог подумать? Преданный сын, ухаживающий за больной матерью. Безусловно, это говорит в пользу Лисянского, представляя его в самом выгодном свете. Развитое чувство долга всегда вызывает уважение.

Парадокс в том, что теперь я вдруг задумалась, вправе ли я добавлять ему проблем? Да и с точки зрения рабочих интересов надежнее иметь директором человека, способного посвятить работе большую часть помыслов.

Выходило непонятно. Я узнала что хотела, утвердилась в прежнем мнении, но, невзирая на это, все получается не так, как мне хочется. А с другой стороны, какой у меня выбор?

Вызвав Снегова, я с места в карьер объявила:

— Рюрик Вениаминович, обстоятельства сложились так, что в течение ближайшего полугода вам, возможно, придется принять у меня дела.

Снегов посуровел и как будто ушел в себя — очень, очень глубоко.

— Насколько это вероятно? — спросил он наконец.

— Увы, весьма вероятно.

Он еще немного помолчал.

— Ну что же… Вообще-то меня более чем устраивает настоящее положение вещей. Но если избежать этого невозможно…

Снова пауза. Снегов словно забыл, обо мне. Затем все же продолжил:

— Тогда, конечно, я готов вас подменить — по крайней мере, пока не найдется более подходящей кандидатуры. Хотя, повторяю, я бы предпочел, чтобы все осталось как прежде.

— Вводить вас в курс дела, сами понимаете, нет никакой необходимости, вы и так осведомлены обо всем едва ли не лучше меня. Поскольку окончательный срок моего ухода зависит не от меня, назвать его я не могу. Просто имейте в виду, что это может случиться в любой момент. Как только сроки определятся, я вас оповещу.

Поднявшись, Снегов несколько секунд смотрел на меня непонятным взглядом.

— Могу я спросить о причине вашего ухода?

Я запоздало сообразила, что и вправду должна дать хоть какие-то объяснения.

— Меня собираются перевести в центральное отделение фирмы.

— В Москву?

— В Москву, — через силу повторила я.

— Насколько я понял, вы принимаете предложение?

— Независимо от того, приму я его или нет, дела мне придется сдать.

— Понятно…

Такое ощущение, что Снегов вообще не собирался уходить.

— Вы можете идти, Рюрик Вениаминович.

Он поднял голову, глянул непонимающе, словно пытался сообразить, кто я такая и как здесь оказалась.

— Да… хорошо.

Он вышел. Мне же оставалось только развести руками. Моего воображения не хватило на то, чтобы заранее представить себе реакцию Снегова, так что, не ожидая ничего, я, казалось, была готова к чему угодно — но его поведение все равно озадачило меня. Пожалуй, новость не слишком ему понравилась — но о причинах оставалось только догадываться.

Вполне возможно, что, на взгляд Снегова, должность юриста позволяет оптимально сочетать ответственность, обязанности и зарплату. Но пусть даже директорство кажется Снегову слишком хлопотным, это все же не объясняет его поведения.

К чему лукавить? Приходится признать со всей определенностью: два года, проработав бок о бок, я совершенно не понимаю своего заместителя.

«А то, можно подумать, ты хотя бы остальных знаешь!» — Внутренний голос не дремал. И ведь он прав. Что знаю я о них? Особенно — о Лисянском.

С тех пор, как мне стало известно о его семейных обстоятельствах, Лисянский сделался моей головной болью. Ну никак не увязывались тяжесть его положения и видимая легкость, с которой он шел по жизни. Как это у него получается, думала я, подавляя невольное восхищение. Но ответа не находила.

Москва, слава богам, молчала. Потихоньку я успокоилась. Чему быть, того не минуешь. Праздники я разлюбила еще в Москве, в то время, когда от мужа уже ушла, но официально оставалась замужем. Вот тогда-то и оказалось, что если в будни еще можно как-то держать себя за шкирку, то красные дни календаря созданы специально для того, чтобы окончательно не хотелось жить.

Эта же «троица» — четырнадцатое февраля, двадцать третье февраля и восьмое марта, пользовались особенной моей нелюбовью. К вящему моему удовольствию, двадцать третье в этом году приходилось вовсе на воскресенье, восьмое — на субботу, и оставалось только четырнадцатое — пятница. Мне повезло больше, чем я ждала — в конце недели было столько дел, что я попросту забыла о дурацкой дате — и не вспомнила о ней даже в метро, хотя и ощущала вокруг непонятную мне повышенную эмоциональность.

Дома я сразу пошла в Интернет.

ЛЕДИ: Ну, здравствуйте, что ли!

БРОДЯГА: Здравствуйте. Не томите, скажите сразу: должен ли я сегодня признаться вам в чем-нибудь — или вы позволите мне повременить хотя бы два дня.

ЛЕДИ: Скажу с удовольствием, как только вы объясните, что происходит и откуда такая спешка. В чем это вы собрались каяться?

БРОДЯГА: Каяться? Помилуйте, Леди, перед вами совесть моя почти чиста! Я имел в виду признания личного характера.

ЛЕДИ: Это еще зачем?

БРОДЯГА: Мало ли! Есть такое понятие — традиции… Вот только эту традицию я предпочел бы нарушить — очень уж она нелепая.

ЛЕДИ: А-а, вот вы о чем! Сегодня же четырнадцатое… То-то я смотрю, на улицах подозрительно много цветов и шариков в форме сердечек.

БРОДЯГА: Как! Вам тоже не нравится эта дата?

ЛЕДИ: Вы правы, не нравится. Равно как двадцать третье февраля и восьмое марта. Одинаково дурацкие идеи. Да, и еще первое мая.

БРОДЯГА: Чем вам первое мая-то не угодило?

ЛЕДИ: Конечно, только у нас день солидарности всех трудящихся могут сделать выходным!

БРОДЯГА: <<смеющийся смайлик>> В отмазывании от работы все трудящиеся солидарны! Но я рад общности наших интересов. Несказанно рад. Признаться, я боялся, как бы вы не обиделись.

ЛЕДИ: Какие глупости! Но мы, кажется, договорились подождать с признаниями?

БРОДЯГА: <<смеющийся смайлик>>

ЛЕДИ: И вообще, Бродяга, к чему нам эти реверансы? Мы с вами знакомы тысячу лет, какие тут могут быть признания?

БРОДЯГА: Вы еще скажите «В нашем возрасте»…

ЛЕДИ: Ну хорошо. В нашем возрасте… Не такая уж я и девочка-колокольчик. Полагаю, что и вы отнюдь не мальчик.

БРОДЯГА: Спасибо, Леди! Утешили, так утешили.

ЛЕДИ: Ну хорошо, хорошо! Хотите, я спрошу, в каком классе вы учитесь?

БРОДЯГА: <<смеющийся смайлик>> Ну-у… Школу-то я и впрямь успел закончить… Когда только успел?

ЛЕДИ: Признавайтесь уж до конца. Держу пари, что вы и универ закончить успели.

БРОДЯГА: Что вы! Я глубоко невежественный неуч.

ЛЕДИ: Это вы-то?! Не смешите меня, Бродяга!

БРОДЯГА: Тогда придется расколоться. Да, закончил. Целых два раза. И теперь коротаю часы почтенной старости за беседами в Интернете.

ЛЕДИ: <<хохочущий смайлик>> Теперь, когда мы окончательно выяснили то утешительное обстоятельство, что оба мы — заслуженные пенсионеры, тем более нет необходимости ни в каких признаниях.

БРОДЯГА: Леди, что у вас за манера все время затыкать мне рот!

ЛЕДИ: Ну знаете! <<возмущенный смайлик>> От вас странно слышать подобное. Кто из нас тиран, в конце концов?

БРОДЯГА: <<растерянный смайлик>> Да вроде бы я…

ЛЕДИ: Вот и позвольте отплатить вам той же гранатой. То есть монетой.

БРОДЯГА: Придется позволить. Что же мне остается…

ЛЕДИ: Пожелать мне всего хорошего и вернуться к чрезвычайно важным пенсионерским делам, от которых я наверняка вас отрываю.

БРОДЯГА: Всего вам хорошего! <<смеющийся смайлик>>

ЛЕДИ: Аналогично!

__________

Ясенев, стоя посреди комнаты с кружкой чая, вещал о прелестях колесного туризма. Прочие с интересом слушали.

— А Старая Ладога? Она достаточно близко от Питера по мурманскому шоссе до Кисельни, а там свернуть и еще с полчаса. Кроме того, это интереснейшая местность с исторической точки зрения. Сейчас об этом полюбили писать и рассказывать, но на всякий случай напомню: Старая Ладога — древняя столица Руси, еще доновгородского периода. Новгород был выстроен только при Рюрике… — Ясенев бросил взгляд в сторону плотно закрытой двери снеговского кабинета. — Тогда как Ладога, судя по археологическим изысканиям, жила уже за сто с гаком лет до пришествия на Русь варягов. Согласно легенде, как раз жители Старой Ладоги в восемьсот шестьдесят втором году призвали варяжскую дружину во главе с Рюриком.

Воинственно глянув все на ту же дверь, Глеб Евсеевич настойчиво повторил:

— Да, именно с Рюриком!

Кто-то хихикнул — думаю, Мари. Потом от порога кухни, из-за спин сидящих плотной кучкой сотрудников раздалось легкое позвякивание ложечки. Обернувшись, я увидела стоящего у косяка Рюрика Вениаминовича, который с самым благосклонным вниманием слушал Ясенева и помешивал чай в стакане.

— А что, Рюрик… Вениаминович, не свозите ли народ по весне к местам боевой славы? — не моргнув глазом, спросил Ясенев, — Знаете, как способствует сплочению здорового коллектива безобразный разгул под открытым небом?

Снегов вопросительно глянул на меня. Я пожала плечами:

— Почему бы и нет?

__________

Зима в этом году длилась необыкновенно долго до самой весны. Чем ближе она была, тем более мрачным становилось мое настроение. Да и чему радоваться? Жизнь мало того, что идет обыкновеннейшим образом, так еще и не сулит впереди ничего хорошего. Все, что может ждать меня впереди очередные поиски работы. И никого вокруг. Старые друзья оказались раскиданы жизнью, новых нет вовсе. Никогда еще я не ощущала себя до такой степени никому не нужной.

А весна не спешила сменить зиму на боевом посту. Зима мое время, но в этот раз я уже хотела и дождаться не могла, когда солнце растопит снега и засияет в полную силу. Как всегда «во дни тягостных раздумий», единственной отрадой был И-нет. В один из таких дней, когда все казалось особенно мрачным, я пошла к Профессору.

Т УУ-ТИККИ: Профессор?

ПРОФЕССОР: Да, я здесь.

ТУУ-ТИККИ: Расскажите мне о весне, Профессор.

ПРОФЕССОР: Вам — о весне? Что с вами, милая Тикки?

ТУУ-ТИККИ: Ничего. Но сегодня небо надвинулось особенно тяжело и низко. Сегодня последние сугробы грязными грудами высятся в подворотнях, тени чересчур непроглядны, а голоса птиц кажутся особенно резкими. И даже звезды выглядят тусклыми и далекими, а луна завывает от тоски над унылым, молчаливым миром — но никто не слышит ее воя.

ПРОФЕССОР: Тикки, Тикки, это черные ветры застят ваши глаза. Скоро они умчатся прочь, не оставив следа. Все еще будет как прежде — снега пушисты и белоснежны, травы — зелены и высоки, а листья — желты и прозрачны.

ТУУ-ТИККИ: Ничего этого я не вижу.

ПРОФЕССОР: Быть может, моя башенка звездочета чуть выше вашей купальни? Отсюда лучше видно.

ТУУ-ТИККИ: Возможно. Но здесь у меня только лед и запустение.

ПРОФЕССОР: Тогда приходите в гости.

ТУУ-ТИККИ: Никогда не знаешь, куда повернут твои дороги. Хотите, я угадаю ваш адрес?

ПРОФЕССОР: Очень хочу. Попробуйте.

ТУУ-ТИККИ: От сердца осени тринадцать градусов на Север?

ПРОФЕССОР: Почти угадали. Только сделайте поправку на ветер.

ТУУ-ТИККИ: Я боюсь ошибиться в расчетах.

ПРОФЕССОР: Хорошо. Тогда слушайте: я попробую рассказать вам о весне — так, чтобы вы услышали. Хотя, боюсь, это непростая задача. Самое главное весной — это запах. Сначала снега еще высоки, холодны воздух и солнце. Но однажды… Однажды выходишь из дома — вокруг зима, — но ты слышишь: запахло весной. Все, что будет потом, не заслонит этого первого, острого запаха.

ТУУ-ТИККИ: Наверное, так… Но мне видится другое.

Сегодня март, последний день зимы.

День слушать, как снега хрустят, прощаясь,

По городу кружить до самой тьмы,

В неузнанности ночи растворяясь.

И наконец понять, что ты одна —

И все-таки идти, не понимая.

А завтра начинается весна,

Как ветер бесшабашная и злая.

ПРОФЕССОР: <<огорченный смайлик>>

Чем мне утешить тебя в непогоду?

Как изменить направление ветра?

Разве пропеть колдовские напевы,

Разве посланца отправить за солнцем.

Разве поклясться — на собственной жизни,

Что переменчивы радость и горе,

Что возвратятся апрельские ветры

И отогреют озябшие пальцы.

И отогреют озябшее сердце…

ТУУ-ТИККИ: Спасибо… Теперь я знаю, что весна в самом деле придет.

ПРОФЕССОР: Тогда до встречи — когда она придет.

На душе полегчало. Профессор обладал удивительной способностью: он видел самую суть явлений и при необходимости воздействовал напрямую, затрагивая и незаметно видоизменяя глубочайшие, казалось бы, надежно запрятанные пласты сознания. Он делал это так легко, что я испугалась бы — не будь он Профессором.

Сквозь общий пиетет пробивалось любопытство. Я наугад назвала адрес, но меня очень заинтересовала эта башенка звездочета. Откуда она взялась? В который раз пришла печальная мысль: и о Профессоре я ничего не знаю.

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

Ох уж этот Снегов! И надо ж было Ясеневу обронить при нем, что, мол, хорошо бы провести неофициальное мероприятие для вящего сплочения коллектива! И надо ж было мне сказать «Почему бы и нет?» Откуда могла я знать, что он воспримет это как руководство к действию? Но вышло именно так. И вот мы уже полчаса торчим на этом болоте — и одному богу известно, сколько здесь еще пробудем.

А ведь начало не предвещало никаких бед. Поздним субботним утром, ближе к полудню, мы собрались у дверей агентства выспавшиеся, веселые и нагруженные снедью. Все переговаривались, и шум стоял такой, словно под началом у меня как минимум Большой симфонический оркестр — а то и целых два.

Ясенев бойко затормозил у тротуара:

— Автобус подан, господа.

И вот — остался позади город, мелькнули и пропали живописные коттеджи. Потянулись трогательные одноэтажные дачки из выцветших бревен, громоздящиеся на голенастых сваях. «Курьи ножки» уходили порой то в ил, то в стоячее озерцо, украшенное, точно открытка черного глянца, перевернутым изображением домика, неба и облаков. Наиболее длинноногими выглядели избушки, стоящие на суше.

Хорошая весна в этом году, ранняя.

Мелькание свай и телеграфных столбов сменилось мельканием чахлых болотных осинок, а там наконец и настоящий лес побежал вдоль дороги. Ажурные скопления берез с ниспадающими кронами, точно прорисованными на ярко-синем фоне тончайшей тушью; мрачные ельники, пронизанные островками липы, орешника, черемухи; взметнувшие надо всем этим «разнотравьем» корявые ветви столетние дубы. И небо, небо — такое, что поневоле верится: и нас не обойдет едва начавшееся пробуждение природы, а сияющая весна имеет отношение и ко мне, Миле Кулагиной… Руководящему работнику тридцати трех лет. Почему, собственно, нет? Ведь если лето — всего-навсего ожидание осени, то весна — ожидание чуда, чего угодно, всего сразу.

Кажется, жизнь налаживается!

Едва успело отзвучать под сводами моего черепа это опрометчивое до нелепости заявление, как автобус выскочил на заболоченное пространство, экономно декорированное редкими рощицами. Изредка всхлипывая, наш стальной конь протрюхал еще километра три и встал как вкопанный. Ясенев высунулся из кабинки и сообщил:

— Капитанским произволом объявляю привал. При малейших признаках беспочвенной паники буду пускать в ход оружие.

— Ну что вам стоило сломаться в березняке, Глеб Евсеич? — укорил водителя Мишенька. — Там сухо, свежо и с дровами проблем нет. И красиво опять же. Или в соснах. Там…

— И на какой срок рассчитана наша внезапная остановка? — не слишком дружелюбно вмешался Лисянский. — Успеем покурить и оправиться?

— О длительности привала вы узнаете из коммюнике, — сухо отрапортовал Ясенев. — Впрочем, по дружбе могу сообщить: на час рассчитывайте твердо. А то и поболее. Если захотите, успеете разложить костерок.

Народ, по моим наблюдениям, решил еще некоторое время подождать чудесного избавления, а там уж… Лишь Марточка, пятилетняя внучка Анны Федоровны, радовалась внезапной остановке и случаю побегать по осиновой рощице, шурша прошлогодними листьями. Но радость ее была так велика, что понемногу захватила и остальных. Вопли и хохот заполнили рощицу.

Погода меж тем не то чтобы вовсе испортилась, но облачка потихоньку затягивали небо. Вот тебе и ожидание чуда! Почему, интересно, стоит поверить в возможность чего-то лучшего, как тут же напомнят о том, что все хорошее в жизни, как видно, прошло настолько давно и безвозвратно, что глупо надеяться на повторение.

Марточка затеяла игру в догонялки. Мишенька, Анечка и Мари вовсю носились меж деревьев, бессовестно подыгрывая девочке. Было трудно разобраться, кто кого догоняет. Остальные от души забавлялись, наблюдая за ними.

Как ни банально, я почувствовала себя лишней на этом празднике жизни. Мне захотелось побыть в тишине, там, где никто и ничто не будет с такой бесхитростной очевидностью указывать на мою ненужность и чужеродность.

Я потихоньку побрела по едва заметной тропинке в сторону от дороги. Невеселые мысли вяло брели вслед за мной. Почему, интересно, ни Анна Федоровна (которая, кстати, гораздо старше меня), ни Козлов со своим ревматизмом, ни даже зануда Снегов не ощущают себя, в отличие от меня, такими безнадежно бессмысленными и искусственными, как кофейный напиток?

Что ни говори, даже будучи сильной женщиной, тяжело сознавать, что никому, никому нет до тебя дела. Куда ни глянь — пустота, пустота вокруг… Никого. Вся жизнь — одна работа — и ничего больше. А что работа? Что коллектив? С этими людьми я провела два года, плечом к плечу, день за днем. А дни-то были разные, ох, какие трудные и тревожные дни чередой шли в первый, беспросветный год! Из какой дыры вытянули мы это чертово агентство, как колотились! Как праздновали первые робкие успехи, а потом все более прочные достижения! В какие только ситуации не попадали, видели друг друга со всех, казалось бы, сторон. Разве все это не должно было нас сроднить? И что же? А ничего. Ни-че-го. Вокруг меня милые, приятные, но чужие люди. Абсолютно чужие. Вот оступлюсь сейчас, попаду в бочажину какую-нибудь — отряд, небось, и не заметит потери бойца. Да уж, хорошо я дело наладила! И жизнь свою тоже отменно построила, нечего сказать!

Нет, а правда интересно: заметит кто-нибудь мое отсутствие? И если да, то когда? Сдается мне, я теперь до конца жизни могу брести и брести по этой тропке, брести и…

Стоп! Тропка? Я огляделась: место было совсем незнакомое. То есть это, конечно, нормально, оно и не могло быть знакомым, я же здесь раньше никогда не была. Гораздо хуже, что тропка, похоже, закончилась давным-давно, и я понятия не имела, в какой стороне не только автобус, но и дорога.

Стало не по себе. Все сомнения, только что так горько терзавшие душу, вмиг показались надуманными и смешными. Нет, ну на самом-то деле они же будут меня искать? Ну хоть для галочки? Должен же кто-то вспомнить, что был у них директор!

«Да! — вдруг зазвенел внутри меня истеричный голосок. — Был директор и нет директора! Нет директора, нет проблемы!»

Прекратить! Подберите сопли, товарищ Кулагина! Вы ведь взрослый человек, в конце-то концов!

Взяв себя в руки, я выпрямилась, отрывая взгляд от хрупкой коричневой листвы под ногами, подняла голову и чуть не подпрыгнула. Прямо передо мной, неуместно реальный на фоне чахлых сосенок и осинок, стоял Снегов.

Стоял, не сводя с меня тяжелого взгляда, неотвратимый, как ангел смерти. И на лице его бушевала такая гамма чувств, что мне снова стало страшно.

Снегов шевельнулся. Опасаясь представить, что он сейчас способен наговорить, если успеет начать, я бросилась в бой.

— Что вы себе позволяете, Снегов?! Вы что, следите за мной, что ли? Или я уже не имею права шагу ступить, чтобы за мной кто-нибудь не крался? У вас, может, собственной жизни нет, что вы в чужую вмешиваетесь так беспардонно? Почему человек не может хоть недолго ото всех вас отдохнуть? В конце-то концов… Да я… Вы… Что вы себе позволяете?..

Тут я осознала, что повторяюсь, и замолчала. Снегов тоже безмолвствовал, видимо, ожидая продолжения. Подождав с минуту, устало спросил:

— Все?

Взгляд его был полон такой терпеливой укоризны, что вместо запланированной порции упреков я неожиданно для себя издала долгий нечленораздельный всхлип и сама не заметила, как оказалась уткнувшейся лицом в необъятный свитер своего заместителя — куда-то между плечом и подмышкой.

Говорят, что многие мужчины не знают, как вести себя с плачущей женщиной. Снегов, по-видимому, знал. Ни слова не говоря, он, чуть приобняв, погладил меня по голове, потом осторожно взял под локоть и повел к автобусу.

Когда он наконец заговорил, голос его был ровным и благожелательным. Этим-то голосом Снегов и сообщил мне, что сейчас все, за исключением Анны Федоровны и Ясенева (она при ребенке, он — при автобусе), плутают по болоту, разыскивая блудного директора. Почему? Потому что он, Снегов, пересчитав наличный состав по головам, обнаружил отсутствие одной из них, судя по дальнейшим событиям, самой хитроумной.

— Так что все ваши разоблачения разделите на семь. И подумайте о людях, которые еще не знают, что вы живы, целы и здоровы… — Тон моего собеседника становился все более резким. — Что вам просто захотелось пройтись… Невзирая на то, что вы — руководитель. Что вы, в конце концов, взрослый человек! К тому же при исполнении.

После всех глупостей, измышленных мной в течение последнего получаса, нарисованная Снеговым картина вызвала у меня резкую вспышку недовольства собой — настолько болезненного, что я автоматически огрызнулась:

— И вовсе не при исполнении! Во-первых, сейчас выходные. А во-вторых, это не я — это вы, между прочим, организовали нашу поездку, и вы же затеяли ту «зарницу» на болотах, которую пытаетесь поставить мне в упрек. И не я, а вы отвечаете за происходящее.

— Именно! Поэтому я и сам как лось носился по лесу, разыскивая вас, и людей гонял. К слову, думать об окружающих можно не только по долгу службы. Или как частное лицо вы о людях вообще не думаете?

— Отчего же, думаю!.. В том-то и дело… Но это едва ли вас касается.

Договорив, я почувствовала себя абсолютно выдохшейся. Поэтому не нашла в себе сил сопротивляться, когда Снегов вдруг с любопытством уточнил:

— Простите, я, кажется, недопонял. Что значит «в том-то и дело»?

Я вздохнула:

— Вы тут напомнили мне о возрасте… Так вот, на протяжении всей своей долгой жизни я ни разу не имела повода усомниться в следующем: нет в этом мире сволочи, которая бы обо мне испереживалась.

— Да?.. Хм… А о сволочах не от мира сего вы подумали?

Это было настолько неожиданно, что я не нашла что ответить. До автобуса мы дошли молча.

— Как успехи, Глеб Евсеич? — немного скованно обратилась я к ногам, торчащим из-под автобуса.

— Ничего! — бодро отозвались ноги. — Вот только починиться никак не могу!

Пока я в растерянности переваривала ответ, показались, обогнув кабину, Анна Федоровна с девочкой.

— Людмила Прокофьевна! Вы отыскались!

Тем временем выкарабкался Ясенев:

— А вы разве терялись?

Вместо ответа я начала багроветь, и слава богу, что вмешалась Анна Федоровна:

— Не важно, что терялась, важно, что нашлась. Хорошо бы теперь и поисковые группы собрать.

— Что ж вы мне сразу-то не сказали? Я бы посигналил, не было бы и нужды искать.

Мы со Снеговым оторопело переглянулись. Анна Федоровна, пытаясь сохранить невозмутимое выражение лица, начала давиться смехом.

— Посигнальте, Глеб Евсеевич, — суховато попросил Снегов, развернулся и отошел.

Я проводила его взглядом. Какой только ерунды не напридумаешь с перепугу! Откуда, скажите, взяла я этого «ангела смерти»?!

Еще раз этот вопрос я задала себе чуть позже, когда все наконец собрались, и я начала сбивчиво извиняться за невольно причиненное беспокойство — Снегов, не дав мне договорить, от лица коллектива ответил, что никто не держит на меня зла, обязал больше не пропадать и отправил всех разжигать костер.

Смеркалось. От автобуса то и дело доносились обрывки песен. Я отчетливо расслышала строчку «Лыжи у печки стоят». Очень своевременно, ничего не скажешь!

Костер разгорелся вовсю, но сидящие вокруг него выглядели довольно уныло. Только Марточка, несмотря на дождик, радостно носилась вокруг, напоминая в своем ярком плащике большую бабочку. Вот только бабочки, к счастью, не умеют летать с такой скоростью и, главное, издавать боевые кличи, на которые способен далеко не каждый индеец.

— А что это мы такие скучные? — Анатоль, похоже, вспомнил, что в детстве мечтал стать массовиком-затейником. — Раз уж мы все равно прочно засели на этой очаровательной… — Он демонстративно огляделся. — Комариной плеши, давайте возьмем от жизни все прямо здесь и сейчас.

— Начинайте! — хмыкнула Мари. — А мы подхватим… Может быть. Потом.

— Если я захочу? — радостно откликнулся Анатоль. — Заметано! Машенька…

— Можете называть меня просто Мари… Как все. — Тон ее, как ни странно, был одновременно угрожающим и медоточивым.

— Как прикажете, любезнейшая! — пропел Анатоль.

Козлов, до того достаточно индифферентно внимавший происходящему, вдруг просветлел лицом и с облегчением обернулся:

— Девочки, вы пришли спасти нас от голодной смерти?

По тропинке, напевая «У природы нет плохой погоды», гуськом шли «девочки». Возглавляла процессию Анна Федоровна в обнимку с накрытым вафельным полотенцем тазиком с пирожками. За ней семенила Анечка с большой плетеной корзинкой. Замыкала шествие Оленька, несущая четыре термоса.

— Блинчики, блинчики! — Марточка запрыгала вокруг тазика.

— Сейчас Евсеич с кружками подойдет, — весело пояснила Оленька, ставя термосы на траву. — Значитца, жить тут теперь останемся.

— С таким провиантом где угодно жить можно! — возликовал Родион Иванович, алчно поглядывая на корзинку. — А откуда это мяском тянет?

— Правильно смотрите на вещи! — рассмеялась Анна Федоровна. — В корзине шашлычки. И откуда только Глеб Евсеевич знал, что шашлык надо жарить заранее?

— Почто тут меня поминают незлым тихим словом? — беззвучно возникнув, откликнулся водитель.

— Да вот, народ хочет знать, откуда вам было известно, что не удастся поджарить шашлычки на природе? — голосом доброго самодержца спросила я. — Вы у нас часом не ясновидящий?

На миг разговоры прервались все разбирали пирожки с капустой, ватрушки и прочие слойки. Оленька разливала чай.

— Признайтесь, Ясенев, нарочно нас сюда заманили? — с набитым ртом продолжила Мари. — Отвинтили детальку и съели во благо родного коллектива?

— Это какого же такого блага? — нехорошим голосом спросил Козлов, отрываясь от пирожка.

— Ну как же? — удивился Мишенька. — Ничто не способно так сплотить, как смертельная опасность!

Козлов онемел.

— Не слушайте их, Родион Иванович, — вмешался Снегов. — Глеб Евсеич и не такое чинил. Возьмите лучше шашлычок — не пожалеете.

— Конечно! — бодро возгласил Евсеич. — Особенно если меня покормят немедленно. А что до детальки, так я ее не сам отвинтил, мне Снегов велел. А то чуть что — сразу Ясенев! Кто у нас, между прочим, организатор?

Слушая пикировку, я не сводила глаз с Козлова: тревога на его лице сменялась робкой надеждой на то, что все происходящее еще может оказаться шуткой. В конце концов я не выдержала:

— Прекрасная погода, товарищи!

За что люблю нашу контору — так это за понятливость и умение поддержать любую тему.

— Точно! — отсмеявшись, поддержал Мишенька. — Кстати о погоде. Идет как-то по телевизору передача с участием Вадима Егорова, ну, который бард. И вот он рассказывает, как пошел однажды в поход — то ли с альпинистами напросился куда-то, то ли еще что, точно не помню. Ситуация: им на вершину идти, а дожди льют два дня. Сидят они все в сырой палатке — бывают здоровые такие брезентухи, и вот инструктор берет гитару и с чувством поет «Я вас люблю, мои дожди». А дальше Егоров рассказывает: «Я радуюсь, думаю, вот он сейчас допоет, и я скажу, а это моя песня! И тут он допел, вдарил по струнам, прижал их ладонью и злобно сказал: “Эх, был бы здесь автор, поймал бы и в морду дал!” Ну, я почему-то и промолчал…»

— Вообще-то, когда эту историю рассказывал другой очевидец, — вмешался Снегов, — он уверял, что инструктор отлично знал, что автор песни сидит возле него.

Народ понимающе захихикал. Вечер переставал быть томным. Неожиданно Марточка, успевшая перепробовать все, что казалось ей достаточно вкусным, и заскучать, подергала Мари за куртку:

— Давай поиграем!

— И то правда! — Вытягивая салфетку из пачки, Мари обернулась к Лисянскому. — Тем более, что среди нас лучший пионервожатый всех времен и народов. Анатоль Эдуардович, вы, помнится, собирались взять все от жизни? Берите для начала бразды, организуйте нас и возглавьте.

— М-м-м… — Лисянский махом допил чай. — Легко! Марточка, ты любишь сказки?

— Люблю! — Перемазанное личико расцвело предвкушением.

— Замечательно! В какую сказку будем играть?

— В Винни-Пуха! — пискнула Марточка.

— В Муми-тролля! — бухнул, просияв, Мишенька. Увидев, что все взгляды обратились к нему, он смутился и попытался стать маленьким и незаметным — впрочем, без особого успеха.

Глаза Лисянского злорадно блеснули.

— В очередь… детки, в очередь! Итак, объясняю правила игры. Сейчас каждый из нас попробует найти свое место в сказке.

— Как это?

— Ну вот смотри, Марточка, — начала объяснять Анна Федоровна. — Кем бы ты могла быть в сказке про Винни-Пуха? На кого из героев ты больше всего похожа? Верно, Анатолий Эдуардович?

— Абс-ссолютно!

Марточка притихла, сосредоточенно хмурясь — похоже, задачу она приняла всерьез.

— Ну-с, кто начнет? — потирая ручки, Анатоль обвел нас взглядом.

Я наконец-то осознала, что сегодня его энтузиазм отдает чем-то нездоровым, изрядно меня раздражая. И не сдержала язвительной нотки:

— Инициатива наказуема, Анатолий Эдуардович. Идея ваша, вот и покажите коллективу пример.

— С превеликим удовольствием. — Он, кажется, не заметил иронии. — Я — Кристофер Робин, разумеется!

— И вовсе даже не разумеется! — медовым голоском пропела Мари. — Ну какой из вас Кристофер Робин? Если вы запамятовали, это мальчик, который таскал Винни-Пуха за ногу, бумкая головой по ступенькам. Не своей головой, что характерно. А поскольку кандидатура Винни-Пуха самоочевидна и дебатов не вызывает…

— А чего я-то сразу!.. — басовито пробормотал Мишенька, вновь обнаруживая себя в эпицентре внимания.

— …то еще вопрос вопросов, кто из вас кого в случае нужды протащит головой по ступенькам.

— А по-моему, даже и не вопрос! — рассудительно заметил Глеб Евсеевич.

У Мишеньки засветились в темноте уши.

— Ты — Тигра! — вдруг подала голос Марточка, ткнув пальцем в Лисянского.

— Устами младенца глаголет истина! — обрадовалась Мари.

— Эх, Машенька…

Мари с хорошим замахом хлопнула коллегу по плечу:

— Так и быть, Анатоль. Только для вас — Мария Авенировна.

Лисянский посмотрел на нее с укоризной, тряхнул плечом и невозмутимо продолжил:

— Так, замечательно, Винни-Пуха определили…

— А кто Винни-Пух? — требовательно вопросила Марточка, не заметив и не поняв наших экивоков.

— Я, — обреченно сказал многострадальный Мишенька.

— Следуя логике, сейчас мы должны найти Пятачка? — Родион Иванович, похоже, счел необходимым принять участие в общем разговоре. — Кто у нас Пятачок?

Повисло молчание. Все переглядывались, поочередно впадая в задумчивость. Наконец всеобщее мнение словно бы осело кристаллами, озвучил его, как ни странно, Снегов:

— А Пятачка-то у нас, выходит, и нет. Не вырастили мы, товарищи, Пятачка — упущение, однако.

Надо же… А мне-то казалось, что он нас и не слышит. Весь вечер он был особенно молчалив и задумчив.

— Чем оправдается отдел кадров? — Я обернулась к Оленьке.

Но оправдаться отделу кадров не дал Глеб Евсеевич:

— Как это «нет Пятачка»? Просто вы моего сына не видели!

— Ура! Отдел кадров докладывает: Пятачок найден! — закричала Оленька. И неожиданно сухо добавила: — Так что нечего на нас бочку катить. — Не выдержав роли, прыснула и тут же обратилась к Ясеневу: — Ну а вы-то у нас кто в таком случае?

— Известно кто: «Посторонним В.» я у вас. Пятачков, как выражается мой сын, предок.

— Ну-уу, так можно кого угодно обнаружить. И где угодно, — недоверчиво протянула Анечка. — Я в таком случае — родные и знакомые Кролика.

— Ух ты! — потрясенно пробормотала Марточка. — Одна тетенька — сразу все родные и знакомые Кролика!

— Да, Анечка, прямо скажу, не ожидал! Вы мне казались куда более цельной личностью. — Лисянский вновь подхватил упущенные было бразды. — Кто следующий? Родион Иванович?

Козлов нервно хихикнул. Видимо, он только сейчас понял, что и его очередь неминуемо должна была подойти.

— Да я как-то… Даже не знаю…

— Граждане, объявляю конкурс! Кто отгадает Родиона Ивановича?

Мне стало не по себе. И, кажется, не мне одной. Что и говорить, сплоченный у нас коллектив, все догадывались, кем должен оказаться Родион Иванович. Положение спасла Марточка:

— Давай ты будешь ослик Иа-Иа? — простодушно предложила она.

По лицу Козлова было видно, что ему решительно не хочется быть осликом, как бы его ни звали.

— А может быть, меня там вообще нет? — с надеждой спросил он.

— Да что вы, — с жаром начал Мишенька. — Иа-Иа потрясающий персонаж! Единственный обстоятельный и надежный человек во всем этом… зоопарке. И вообще он там самый рассудительный.

— Вы действительно так думаете? — слегка оттаял Козлов.

— Да! — решительно соврал Мишенька.

— А я тогда буду Совой! — азартно воскликнула Анна Федоровна.

— А я — крошкой Ру! — поддержала Марточка.

Анна Федоровна притянула внучку к себе:

— В таком случае, крошка, нам срочно нужна мама Кенга.

Маша как-то вдруг подалась вперед и с совершенно детским выражением лица — куда только делась ее дежурная ирония — сказала:

— Ольга Николаевна, вы будете мамой Кенгой!

— Конечно, деточка, — в тон отозвалась Оленька.

Видимо, каждый из нас, лишенных нормальной семьи, на всю жизнь остается ребенком, до старости испытывая тоску по маме, словно та отошла на минуточку, да так и не вернулась за нами. Конечно, в обыденной жизни мы солидны, уверены в себе (порой даже слишком), но стоит сгуститься сумеркам… Стоит дрогнуть сердцу… Стоит нам, в общем, расслабиться и утратить бдительность… Тут-то и выползает из атавистических глубин подсознания: «Мама-а-а!»

Мне, казалось бы, грех роптать — уж я-то росла в замечательной семье… Когда папу, а вместе с ним и маму не уносили черти с неблагозвучными именами «Соцзаказ» и «Загранкомандировка».

Ощутив, как тонка становится от этих размышлений моя скорлупа, я решительно встряхнулась и бодро спросила:

— Ну-с, кто остался необилеченным?

— Я! — Мари рассмеялась. — И раз уж у нас были даже все кроликовые знакомые и родные в одном флаконе, я, стало быть, могу стать Пчелами.

— Как, всеми сразу? Опять? — игриво ужаснулся Лисянский.

— Я на мелочи не размениваюсь, — небрежно отмахнулась Мари. — Ж-ж-ж…

— Это «Ж-ж-ж» — неспроста, — пробормотали из темноты.

— Рюрик Вениаминович, решайтесь. — Анна Федоровна разрезвилась как дитя, не хуже Марточки. — Кто вы у нас?

— Даже не представляю, кем я могу быть в этой сказке… Разве что Кроликом?

— А… что у вас общего с Кроликом? Извините… — озадачился Мишенька.

«Занудство, — подумала я. — Хотя на Кролика он все равно не похож».

— Ну, если у вас есть другие предложения — заранее готов согласиться.

Мишенька задумался, затем растерянно огляделся:

— Ой. А… других-то… и нет. Никого вроде не осталось. А как же Людмила Прокофьевна?

— Я почему-то уверен, что Людмила Прокофьевна выкрутится, — твердо сказал Снегов. — Кто вы, Людмила Прокофьевна?

Что-то в его тоне и взгляде показалось мне странным, как будто вопрос его имел второй, сокровенный смысл, двойное дно. Будто он был адресован не мне. От этого почему-то было немного грустно.

— Выкручусь-выкручусь. Спасибо за доверие, Рюрик Вениаминович. Так вот, дорогие мои, я буду зверем по имени Щасвирнус.

Коллектив протестующе взвыл.

— Нет уж, достаточно с вас на сегодня, — поспешно возразил Снегов. — Да и с нас тоже.

— Хорошо. — Я не могла не улыбнуться. — Таким образом, господа, поздравляю вас, Винни-Пуха мы добили.

— За что? — страдальчески вопросил Мишенька.

В ответ раздалось нестройное «ура».

— Тише! — шикнула Оленька. — Ребенок спит, разбудите.

Марточка и впрямь спала, устроившись на коленях у бабушки.

— Разбудишь этого ребенка, как же! Никогда не угадаешь, когда ей вздумается уснуть, но разбудить ее после этого задача не из простых, — добродушно успокоила нас Анна Федоровна.

— Ладно, ребята, — поднялся Ясенев. — Пойду-ка я займусь автобусом.

— А как же муми-тролли? — У Мишеньки словно отняли леденец.

Милый Мишенька! Я испытала внезапный приступ благодарности за то, что он вспомнил о славных зверьках — сама я постеснялась бы, хоть и нежно люблю Туве Янссон. Если в двадцать три года приверженность к детским сказкам выглядит мило, то в тридцать три — смешно. Но мне таки жуть как хотелось увидеть сослуживцев сквозь призму любимой книжки, и не поддержать начинания я не могла:

— Муми-тролли от нас не уйдут. Глеб Евсеич, определитесь и можете быть свободны. Я, как директор, вас отпускаю.

— Еще бы вы меня не отпустили, Людмила Прокофьевна! В противном случае вам как директору придется возглавить пеший переход до города. Этакий марш-бросок по болотам.

Массы вразнобой прокомментировали:

— «Куда ты завел нас, Сусанин-герой…»

— «Если рассудок и жизнь дороги вам, держитесь подальше от болот после заката, когда силы зла властвуют безраздельно…»

— Прекратите балаган! — оборвал насмешников Ясенев. — Вообще-то я не из этой истории, но если коллектив так решил, я буду Моррой. А теперь я все-таки пойду. Пока автобус не будет починен, можете считать эту… с позволения сказать, полянку островом доктора Морры.

Ясенев ушел во тьму с таким видом, будто готов был в клочья порвать любого, ставшего на его пути. Некоторое время мы завороженно смотрели ему вслед. Затем заговорил Снегов:

— Вернемся к Туве Янссон. Людмила Прокофьевна, вы кто?

— Туу-тикки. — Я ответила на автомате, прежде чем успела подумать, и почти с испугом уставилась на Снегова. И словно в зеркало посмотрела: его лицо застыло в растерянности и потрясении. Словно и его врасплох застали. Мне очень захотелось спросить, в чем дело, но я смутилась и промолчала, не знаю почему.

Тишину нарушил Мишенька:

— Можно я буду Муми-троллем?

— Нужно! — отозвалась Мари. — А я буду Мюмлой!

— Мы вас никем иным и не представляли, уважаемая Марья Авенировна! — встрял Лисянский.

— Надо же! — изумилась Мари. — Он запомнил!

— Право же, не нарочно. Просто я помню, что «Авенир» на иврите означает «Бог есть свет».

Мари уже собралась было ответить, но ее опередила Анна Федоровна:

— Вернемся к нашим троллям. Я, с вашего позволения, буду Филифьонкой. Похожа?

— Пожалуй. А я — Хемуль. — Родион Иванович мечтательно улыбнулся и пояснил: — Сын, пока маленький был, замучил нас с женой этими троллями. Я почти все сказки чуть не наизусть запомнил. И ведь хватало у него книжек! Нет же, стоило ему заболеть, а болел он по малолетству часто, сразу ныл: почитай да почитай про муми-троллей.

— Да, у меня та же история, — поддержала Оленька. — Только дочка больше Буратино любила, а сын — Конька-Горбунка. Они вечно спорили. Ну а что касается муми-троллей, то раз мамой Кенгой я уже была, то здесь, пожалуй, побуду Муми-мамой. А вы, Анечка, кем себя видите?

Анечка замялась:

— Если никто не возражает, я буду крошка Саломея.

Ну и дела! Первый раз вижу, чтобы Анечка проявляла какие-то эмоции. Неужели и для нее чудесный мир, населенный невероятными существами, был тайной, оберегаемой ото всех?

А вечер-то, похоже, удался. Вот только команда моя явно подустала. Я огляделась. Костер догорал, и вместе с ним догорали остатки энтузиазма. Аня и Оленька начали собирать посуду. Анна Федоровна, обняв, покачивала Марточку. Мишенька отрешенно созерцал мерцающие уголья. Лисянский и Маша вполголоса переругивались. Пригревшийся Козлов, кажется, начал задремывать. Снегов задумчиво вертел в пальцах веточку.

И тут появился Ясенев:

— Все. Автобус готов.

— В каком смысле? — встрепенулся Козлов.

— Во всех. Полной реанимации не подлежит, но до города доберемся. На выход с вещами, пожалуйста.

Все пришло в движение. Глеб Евсеевич загасил костер, подхватил Марточку и двинулся к автобусу. Остальные потянулись следом.

Уже в автобусе, передавая девочку Анне Федоровне, Глеб Евсеевич поинтересовался:

— Ребенка, небось, назначили малышкой Мю?

— Вы и назначили, — отозвался Мишенька.

Я обернулась к сидящему сзади Снегову:

— А вы ведь так и не представились.

— Я? — Он взглянул так, словно его спрашивали о самоочевидном. — Снусмумрик, конечно.

Снегов? Снусмумрик?

Додумать мне не дал Лисянский:

— А я… Подождите, кто же я?..

— Ой, вот только не надо говорить, что вы Туве Янссон! — сердито оборвала Мари.

Автобус рывком тронулся с места.

«ЛЕТО — ЭТО…»

Весна ворвалась в город, сокрушительно взламывая лед. Время, очнувшееся от зимней спячки, понеслось так стремительно, что я едва успевала понять, что происходит.

В начале лета молодежь ринулась в отпуска. Я начала подумывать, что ближе к августу неплохо бы последовать их примеру.

Дни пролетали незаметно, и должно было случиться что-то хорошее — или плохое — чтобы выделить хотя бы один из этого сплошного потока.

Наверное, стоял прекрасный июньский денек. Вот только оценить его я не могла: голова буквально раскалывалась. Я даже не старалась работать — сосредоточиться было невозможно. Около двух часов вышла на сайт — Бродяга частенько заходил в это время. Может, хоть разговор отвлечет немного, а то уже сил нет терпеть. Бродяги, однако, в сети не наблюдалось. Ладно, подожду, спешить мне все равно некуда. Ожидание оказалось не напрасным, где-то через полчаса он появился и бодро отсалютовал. Счастливец! Очевидно, ему были чужды мои проблемы.

БРОДЯГА: Здравствуйте, Леди! Не поговорить ли нам о погоде?

ЛЕДИ: Здравствуйте, Бродяга. Попробуйте.

БРОДЯГА: Прекрасная погода, не правда ли?

ЛЕДИ: Попробовали. Не получилось. Нет, не правда. Отвратительная погода.

БРОДЯГА: Чем она вам так не угодила?

ЛЕДИ: Жарко, душно и гроза собирается, да все никак не соберется. В такую погоду у людей с пониженным давлением голова готова взорваться.

БРОДЯГА: Бедная вы моя… Выпейте чаю только обязательно очень крепкого и с большим количеством сахара.

ЛЕДИ: <<несчастный смайлик>> И что, помогает?

БРОДЯГА: От головы лучше не бывает.

ЛЕДИ: Спасибо!!! Прямо сейчас и прибегну. Подождете?

БРОДЯГА: Ну, если вы прибегнете достаточно быстро… Минут хотя бы через десять…

ЛЕДИ: Гораздо быстрее!

БРОДЯГА: Жду!

Я нажала на селектор:

— Мишенька, голубчик, принесите мне чаю, пожалуйста! Только очень крепкого и с тремя ложками сахара. Понимаете, только глоток керосина спасет смертельно раненого кота.

— Бегу, Людмила Прокофьевна! — хихикнул Мишенька.

Я вернулась было в сайт, но в этот момент дверь открылась и вошел Снегов. Я еле успела отключить монитор. Предупреждать надо!

— Что-то случилось, Рюрик Вениаминович?

— Вовсе нет.

Ответ меня поразил. Он был не только не в тему, но и совсем не в духе Снегова. Снегов, впрочем, и сам, похоже, был не в духе. Я вздохнула:

— Слушаю вас.

— Видите ли… Э… Дело в том, что…

Я сняла очки. Что с ним сегодня?

— Рюрик Вениаминович, с вами что-то не так?

— Да! — радостно ответил он. — То есть нет! Со мной-то все в порядке, а вот Интернет у меня забарахлил. А мне нужно срочно навести справки по базе данных. Вы позволите воспользоваться вашим компьютером?

Этого еще не хватало!

— Хорошо, — покладисто сказала я. — Зайдите через полчасика, мне нужно кое-что закончить. Срочно.

— А пораньше никак нельзя?

— Я постараюсь, Рюрик Вениаминович. Закончу и сразу вас позову.

— Буду очень благодарен.

Да что же он не уходит-то? В дверях появился Мишенька с чашкой. Пропуская его, Снегов отступил, оказавшись чуть не у меня за спиной. Хорошо, что монитор отключен.

— Людмила Прокофьевна, ваш чай.

— Спасибо, Мишенька. Рюрик Вениаминович, у вас все?

— В общем-то да… — Он вдруг склонился надо мной, заглядывая чуть не в самое лицо. — А вы… хорошо себя чувствуете? Что-то вид у вас несвежий. Какая-то вы бледная.

— Спасибо, все в порядке! — ледяным голосом ответила я.

— Извините. — Снегов, кажется, смутился. И вышел.

Наконец-то! Я с наслаждением отхлебнула чаю. Теперь можно вернуться.

ЛЕДИ: Вы еще там?

БРОДЯГА: Где же мне быть? Как верный пес жду у ваших ног.

ЛЕДИ: Простите, меня задержали в пути.

БРОДЯГА: Кто посмел? Имя? Фамилия?

ЛЕДИ: Лучше вам не знать.

БРОДЯГА: Того, кто вас задержал, или его имя?

ЛЕДИ: И то и другое.

БРОДЯГА: Что, все так плохо?

ЛЕДИ: Не то чтобы совсем, но…

БРОДЯГА: Неприятный человек?

ЛЕДИ: Да. Но что-то вы сегодня слишком много вопросов задаете. Может, вернемся к погоде?

БРОДЯГА: Погода как тема себя исчерпала. Как ваша голова?

ЛЕДИ: Спасибо, Бродяга! Вы мой спаситель, в самом деле отпустило.

БРОДЯГА: Всегда рад услужить!

ЛЕДИ: Надеюсь когда-нибудь отплатить вам по заслугам.

БРОДЯГА: Страшно представить! <<мрачный смайлик>> Впрочем, уже отплатили.

ЛЕДИ: Каким образом?

БРОДЯГА: Выдали бесценную информацию. Сегодня я узнал сразу несколько ваших тайн.

ЛЕДИ: Заинтригована. Например?

БРОДЯГА: За примером далеко ходить не нужно. <<ухмыляющийся смайлик>> Оказывается, у вас есть голова. А то все руки, ноги…

ЛЕДИ: Скажите, Бродяга, я вас чем-то обидела?

БРОДЯГА: Меня? Нет.

ЛЕДИ: А в чем тогда дело?

БРОДЯГА: Так. Взгрустнулось. Не обращайте внимания.

ЛЕДИ: Может, и вам чаю выпить? Волшебный напиток, знаете. От всех недугов лечит мне один знакомый знахарь присоветовал, <<смайлик-улыбка>>

БРОДЯГА: Знаю я этого вашего знахаря… Кустарь и шарлатан!

ЛЕДИ: Вы несправедливы…

БРОДЯГА: Зачем мне быть справедливым, когда есть вы!

ЛЕДИ: Спасибо за комплимент.

БРОДЯГА: Уверяю вас, не за что.

ЛЕДИ: Бродяга, я могу ошибаться… Я не знаю, что у вас случилось… Но если вас кто-то обидел, то это, наверное, нехороший человек.

БРОДЯГА: Вы можете ошибаться. Но спасибо. И давайте закончим этот разговор.

ЛЕДИ: Тогда до свидания. Но вечером я жду вас «в привате» — хочу убедиться, что с вами все хорошо. И выпейте все-таки чаю.

БРОДЯГА: Не премину. До встречи.

Я отключилась от сети и вышла из кабинета. Постучалась к Снегову, услышала «Войдите» и открыла дверь. Да, похоже, проблемы с давлением не у меня одной. Вид у Снегова был больной. Я почувствовала себя виноватой: все-таки не надо было говорить с ним так резко.

— Рюрик Вениаминович, вы просили, компьютер свободен, — примирительно и несколько неловко сообщила я.

— Спасибо, — сухо поблагодарил Снегов, поднимаясь и вынимая из стопки одну дискету. — Надеюсь, я не слишком отрываю вас от дел?

Залившись легким румянцем (важные дела, ничего не скажешь!), я как можно мягче ответила:

— Нет, что вы, нисколько… — Потом не удержалась и добавила: — И не сердитесь, если я что не так сказала.

Он вдруг улыбнулся:

— Бог с вами, Людмила Прокофьевна, кто на вас сердится?

__________

Лето есть лето — и не обязательно уходить в отпуск, чтобы это почувствовать. Весь июнь и начало июля я бездумно наслаждалась жизнью, в выходные часами бродила по набережным или по тихим улочкам. Жаркая лень и прохладный ветер — вот сочетание, создающее ощущение лета.

Как и ожидалось, за июнем последовал июль. Лето продолжало дарить нас своими щедротами, но ближе к августу я начала уставать от однообразия. Все заметнее набирала силу то ли усталость, то ли щемящая пустота.

ТУУ-ТИККИ: Скажите, не кажется ли вам, что лето похоже на огромную пустоту?

ПРОФЕССОР: Зависит от того, откуда смотреть, наверное. Если снаружи — да, пожалуй. Но там, внутри, пустота эта наполнена солнцем, теплом, замкнутой на себя жизнью под невероятно высоким небом. Скорей это похоже на запаянную вечность, чем на пустоту.

ТУУ-ТИККИ: Вы как всегда правы, Профессор. <<грустный смайлик>>

ПРОФЕССОР: Отчего так невесело? Не грустите, Тикки — нам ли с вами предаваться унынию? Разве не такие как мы в одиночку противостоят целому миру? Даже лето лишь притворяется замкнутым, а вечность меняет обличья — настолько, что уже не разобрать — она ли это, другая… И только дорога, бесконечна и неизменна, петляет сквозь времена и пространства…

ТУУ-ТИККИ:

Мы с тобой одни на целом свете,

Наши души — наши якоря.

Мили между нами как столетья,

Миги между нами как моря.

Главные слова стоят стенами,

Каждая за каждой не видна.

Пропастью — дорога между нами.

Ты один — и я совсем одна.

ПРОФЕССОР:

Мы с тобой одним накрыты небом,

Мы — его опорные столбы.

Между нами — мир, который не был,

И мираж, который все же был.

В ярком лете, в раскаленной клети,

Праздника чужого посреди,

Мы с тобой одни на целом свете.

Ты одна — и я совсем один.

И ГРЯНУЛ ГРОМ

Ох, недаром говорят: «Не буди лихо, пока оно тихо». Как это у англичан — «Don't trouble trouble, until trouble troubles you»? Дословно: «He тревожь тревогу, пока тревога не потревожит тебя». Есть в этом переплетении некая стройность.

Стоило мне перед Новым годом посетовать, что жизнь стала чересчур спокойной, как позвонил Левинскис, и весь мой покой пошел прахом. За последовавшие полгода я так устала от неопределенности и нервотрепки!

Я хотела в отпуск. Вот когда спокойная и налаженная работа агентства сослужит мне добрую службу — можно смело оставить все дела заместителю и на целый месяц забыть обо всем.

Но не тут-то было! Стоило принять заманчивое решение, как события снова не заставили себя ждать.

Понедельник восемнадцатого августа начинался обыденно. В офисе было малолюдно. Все говорило о том, что день обещает быть тихим и ничего примечательного произойти не может.

Незадолго до полудня в офисе раздался звонок. Мишенька, бывший в тот день «барышней на телефоне», снял трубку и привычно отбарабанил: «Агентство недвижимости “Шанс”, добрый день, слушаю вас». В течение следующих пятнадцати минут говорить ему не довелось, зато выслушать пришлось немало. Время от времени он вставлял вежливые «да?», «мнэ-э…» и прочие междометья. Еще через двадцать минут, записав информацию и пообещав перезвонить в течение часа («Не беспокойтесь, мы во всем разберемся!»), Мишенька ворвался в директорский кабинет, плотно прикрыл за собой дверь и выпалил:

— Атас, Людмила Прокофьевна! У нас… это… ЧП!

Впоследствии эту историю мне пересказывали столько раз, что она до сих пор, кажется, во всех подробностях стоит у меня перед глазами…

…Когда иллюстрации и чертежи были наконец готовы, часы показывали без четверти шесть. Позади было двое суток за кульманом. Позвоночник не просто ныл — нет, он выл, визжал и просился в постель.

В постель было можно.

То есть в постель было нужно! Часов на четырнадцать, не меньше.

Когда около десяти утра над головой раздались удивленные и встревоженные голоса, ни сам Перов — без году неделя новосел и без пяти минут кандидат, — ни его организм прореагировать не соизволили. В конце концов, не один он, Перов, на свете, не бобыль, не сирота — так пусть родители или жена прикроют сморенного сном героя труда и разрешат все вопросы. Настойчивые сигналы из коры головного мозга относительно того, что семья все еще пакует вещи в Твери, не менее настойчиво игнорировались. Даже когда его взяли за плечо и неделикатно встряхнули, Перов сел — но не проснулся.

Туман перед глазами неспешно развеивался, являя взору незнакомого рассерженного мужчину и незнакомую женщину, беспокойно мерцающую за его плечом, а в дверном проеме две детские рожицы и силуэты нескольких чемоданов. Тишина, застрявшая в ушах, уходила медленнее. Звук от изображения отстает, деловито отметил про себя Перов. Изгнав остатки тишины усилием воли, новосел сварливо проскрипел:

— Что происходит?

Этот вполне естественный, казалось бы, вопрос сразил оккупантов наповал.

Первой заговорила женщина:

— Нет, ну надо же! Разговаривает!

На голос жены мужчина включился автоматически:

— Инна, отвлеки девчонок, пока реветь не начали. И сама не реви. Рано. — Затем, обернувшись к дивану, продолжил: — Вообще-то это была моя реплика. Я это должен был спросить. А ваше дело отвечать. Что действительно происходит? Почему вы как у себя дома расположились в нашей квартире? И, раз уж к слову пришлось, где наши вещи?

— Не знаю, о каких вещах вы говорите…

— О мебели из четырех комнат, бытовой технике, одежде, посуде…

— Игрушках! — прогремело из коридора.

— …архивах и библиотеке, если вкратце.

— Вещей не было, — упрямо договорил Перов. — А квартиру мы купили. Недели две уже как. Через агентство. Документы могу показать.

— Будьте любезны!

Не совсем твердо держась на ногах, Перов с пледом на плечах прошаркал к подоконнику, вытащил из стопки папок красную пластиковую, разложил ее на уголке рабочего стола и обнародовал наконец искомый файловый конвертик, сквозь который просвечивал мелкотравчатого узора казенный документ.

Видимо, дорога вымотала незнакомца не меньше, чем Перова — доводка проекта, да и нежданная встреча никого из участников не оставила полностью вменяемым. Иначе ситуация прояснилась бы куда раньше. С другой стороны, лучше поздно, чем никогда.

— Мы бы предъявили вам свой акт о покупке, да что-то я не вижу секретера с документами, — словно размышляя вслух, сообщил незваный гость (гость ли?) — Равно как и остальной мебели. Но у нас сохранились паспорта с пропиской, так что…

Выкопанные со дна безразмерного внутреннего кармана паспорта сообщали: «Горошков Марк Антонович, Горошкова Инна Ромуальдовна. Место жительства — город Санкт-Петербург, Ленинский проспект, дом 136, корпус 2, квартира 66».

— А кто такой Игорь Адамович Гловач, у которого вы купили нашу квартиру, не имею представления. Инна! — Горошков повысил голос, и оконные стекла отозвались дрожью. Певец или военный, вяло заинтересовался про себя Перов. — Ты не знаешь Игоря Адамыча Гловача?

— Какого Гловача? — Горошкова излучала в основном усталость, но отчасти и надежду — процесс-то идет, супруг добывает и перерабатывает информацию.

— Да хоть какого-нибудь! Он тут нашу квартиру, видишь ли, продал.

Горошков-супруг обличающим жестом указал на скупо присыпанный документами угол стола. Горошкова-супруга молча прошествовала и принялась читать.

— А девочки где? Что-то подозрительно тихо.

— Девочки спят. Я сдвинула два кресла, постелила одеяло, уложила их солдатиком. Сказала, чтобы отдохнули, пока мы разбираемся. Уснули почти сразу… Между прочим, Игорь, у нас шестьдесят шестая квартира. А здесь, — Инна Ромуальдовна помахала актом купли-продажи, — речь о шестьдесят пятой…

Убаюканный монотонным рассказом о способе укладки девочек, невыспавшийся Перов (как, видимо, и невыспавшийся Горошков) с опозданием осмыслил конец выступления предыдущего оратора. Фактически одновременно с подачей ответной реплики.

— Так вы из квартиры напротив!

— Нет, это вы из квартиры напротив, — с достоинством возразила Инна Ромуальдовна. — Посмотрите номер на двери.

— Последние две недели смотрю почти каждый день… — Вспомнив о двух сутках безвылазного сидения за чертежной доской, Перов задрапировался в плед и направился в коридор. Горошковы потянулись следом. Так табунком они и столпились под дверью, украшенной цифрами из тисненой латуни. Или жести. Как Перов ожидал и надеялся, то были цифры «6» и «5». Победно оглянувшись на чету Горошковых, он обнаружил их уставившимися на противоположную дверь. На утомленной физиономии Марка Антоновича расцветало нехорошее предвкушение.

— Вот скотина… — печально проговорила его супруга.

— Да не просто скотина, а еще и самоубийца. Хотя способ самоубийства он придумал сложноватый, ну да мы трудностей не боимся. Давно пора порвать подонка на заплатки.

Горошков решительно пересек лестничную площадку и вдавил кнопку соседского звонка. За дверью раздались заливистые трели, но иных признаков жизни не последовало.

— Открывай, Сова, Медведь пришел, — зловеще процедил Марк Антонович. — А может, сначала милицию надо было вызвать? Впрочем… — Подъе-е-ем! — заорал он и забарабанил в дверь.

— Подожди-ка, — супруга отодвинула разошедшегося Горошкова в сторону. — А милиция здесь, сдается мне, уже побывала. Квартира-то опечатана.

Вся троица тупо уставилась на клочок бумаги, придавленный печатью. Наконец Горошков обернулся к незадачливому владельцу спорной недвижимости:

— Звоните в свое агентство.

Встреча с Перовым и Горошковым состоялась около трех часов того же дня, когда прогремел злополучный звонок. Произошедшее между двумя этими событиями в прах разметало привычный уклад жизни нашего агентства.

Выслушав Мишеньку, я немедленно затребовала у Ольги и Анечки документацию по сделке. Но первым делом следовало разобраться с опечатанной квартирой. С милицией я общалась сама, благо за два года работы мы сотрудничали с этим отделением не впервые. Мне перезвонили довольно быстро — и, должна сказать, результаты запроса оказались, мягко скажем, озадачивающими.

Дело в том, что бывший хозяин квартиры, Гловач Игорь Адамович, три дня назад был обнаружен мертвым в своей квартире, причем, как это часто бывает, совершенно случайно. Многострадальные соседи снизу, увидев привычные потеки, угрожающе ползущие по потолку, и отчаявшись достучаться в квартиру товарища Гловача, вынуждены были привлечь милицию. Она-то, доблестная наша защитница, вскрыла двери и выяснила, во-первых, что источник потопа расположен этажом выше, а во-вторых, что Игорь Адамович пребывает дома — правда, в виде трупа. К слову сказать, изрядно несвежего. Судмедэкспертиза подтвердила диагноз — передозировка наркотических веществ.

Осмыслив информацию, я просмотрела документы. Они были в порядке — если не считать того, что, помимо договоров с продавцом и покупателем, в папке не было ни клочка бумаги. И если не придираться к тому, что при достаточно дорогой сделке (еще бы, квартира на четыре комнаты в престижном районе!) процент, полученный агентством, оказался весьма и весьма скромным. Но последнее не особенно настораживало — в нашей практике бывали подобные случаи. Если причина дешевизны данной сделки мне не известна, это еще не значит, что ее нет.

А вот что касается отсутствия в деле копий… Призванная к ответу Анечка сообщила, что через ее руки документы не проходили:

— Анатолий Эдуардович сказал, что клиент сам весь пакет подготовил. Вон, на папке пометка. А что случилось, Людмила Прокофьевна? Что-то не так?

— Да уж, случилось… Впрочем, Анечка, к вам у меня никаких вопросов пока нет. Спасибо, можете идти.

Анечка ушла, а я осталась размышлять над полученными фактами, вернее, над их отсутствием. Итак, сделку вел Лисянский. К сожалению, он сегодня показывал очередным клиентам очередную квартиру, так что поговорить с ним не представлялось возможным… Но ведь документы в любом случае должны были пройти через Снегова. Я нажала кнопку селектора:

— Мишенька, пригласите, пожалуйста, ко мне Снегова.

Ох, как хотелось верить, что этот разговор даст ответы на все вопросы!

— Рюрик Вениаминович, мне бы хотелось получить от вас консультацию.

— Слушаю вас, Людмила Прокофьевна.

Он спокоен? Скорее бесстрастен, как всегда. Держится из последних сил — или не знает за собой вины? А может, просто еще не догадывается, о чем речь? Пожалуй, я выгляжу более взволнованной, чем он. Несколько раз глубоко вздохнув, я собралась и вновь заговорила:

— Через агентство продана квартира. Четырехкомнатная, в хорошем районе. Не прошло и месяца после вселения новых жильцов, как из отпуска вернулись, судя по всему, настоящие хозяева жилплощади. Экспресс-расследование показало, что продавцом выступил сосед по лестничной площадке — там на каждой площадке всего по две квартиры. Он поменял местами номерные таблички на дверях и представил готовый пакет документов, строго говоря, на свою квартиру.

— И что мешает покупателям перебраться через лестничную площадку и занять то жилье, которое они приобрели по факту?

— Хороший вопрос, Рюрик Вениаминович. Теперь уже, что интересно, ничто не мешает. Продавец, он же единственный владелец, до сих пор проживавший на площади, ему уже не принадлежащей, как раз умер, так что воспротивиться естественному ходу событий может разве что милиция. Теперь у агентства появилось дополнительное обязательство перед клиентом — озаботить милицию скорейшим завершением расследования и передачей квартиры новым владельцам. Но это-то вполне осуществимо, так что, сами понимаете, проблемой не является. А проблема в том, что квартиры не идентичны. Якобы проданная, как уже говорилось, четырехкомнатная. Проданная в действительности — двухкомнатная. Ни стоимость, ни площадь ее совершенно не оправдывают затрат клиента.

— Могу я узнать, что собой представлял собранный продавцом пакет документов и кому он был передан?

Так, Кулагина, спокойствие и осторожность.

— Все необходимые документы были в наличии. Часть из них оказалась тщательно подделана.

— Насколько тщательно?

— Настолько, что сделка состоялась, Рюрик Вениаминович.

— Где? Через кого?

— Через прикормленного агентом нотариуса. Пока мне бы не хотелось называть имен.

— То есть вы сообщили мне все, что собирались?

— На настоящий момент да.

— И чего же вы от меня хотите? На настоящий момент?

— Хочу узнать, при каких условиях, на ваш взгляд, подобная продажа могла произойти.

Снегов чуть откинулся на спинку кресла, устраиваясь удобней, и уточнил:

— Исходить я должен из заведомо неполного объема информации, который вы мне предоставили?

— Именно.

— И сообщать мне причину этого вы не собираетесь?

— Пока нет.

— Ну что ж… — Снегов на несколько секунд замолчал. — Условием совершенно необходимым мне представляется злой умысел одного из участников сделки. Вернее, как минимум двух участников — продавца и кого-то из сотрудников агентства. Не исключено, впрочем, что и не одного. Это может оказаться либо агент, ведущий сделку, либо юрист. Нотариуса тоже нельзя исключить — но тут скорее халатность, а не должностное преступление.

— Почему вы так считаете?

— Потому, что любой нотариус исходит из совершенно оправданной посылки: сделка, совершаемая через агентство с устойчивой хорошей репутацией, практически не имеет шансов оказаться паленой. Честное имя посреднического агентства, как вы прекрасно знаете, — это его будущее, его хлеб. А поскольку мы кровно заинтересованы в результатах своей работы, насущной необходимости дублировать наши усилия нотариус порой не видит. К тому же он уверен: если по какой бы то ни было причине произойдет скандал, мы сделаем все от нас зависящее, чтобы его замять. То есть между нотариусом и неприятностями окажемся мы. Конечно, такое положение дел сильно ослабляет его бдительность…

— Убедительно.

— Все это вы и без меня знаете. Зачем вам этот ликбез, Людмила Прокофьевна?

— Чуть позже, Рюрик Вениаминович. Пока же давайте попробуем просчитать все, что сумеем. Значит, нотариус может и не оказаться злоумышленником. А как обстоят дела с сотрудниками агентства? Они не могут быть повинны только в халатности?

Мой заместитель поморщился.

— В принципе могут, но их халатность принято называть непрофессионализмом. Все, что я описал раньше, происходит порой и на нашей стадии работы. Здравый смысл говорит, что владелец жилья из одной только осторожности не должен пытаться провернуть через агентство сомнительную сделку. Ведь все его координаты мы сохраняем. И не из любопытства, а чтобы в случае чего привлечь его к ответу. Если он себе не враг, ждать от него серьезного подвоха не приходится. Вот только юрист, рассчитывающий на здравый смысл клиента и строящий работу на доводах разума, не может работать юристом. Да и любому специалисту в нашей области лучше исходить из того, что он имеет дело с сумасшедшими или самоубийцами. То есть ждать всех мыслимых подвохов, все проверять и перепроверять. Я подвинула к нему папку:

— Посмотрите, пожалуйста.

Снегов пролистал тощенькую стопочку бумаг, на миг чуть недоуменно поднял брови, просмотрел все заново.

— Все?

— Увы. Не помните этой сделки?

— Нет, Людмила Прокофьевна, не помню. И не могу помнить. Поскольку через меня она не проходила. Думаю, вам следует обратиться за разъяснениями к Лисянскому.

— Обращусь. А сейчас нам придется, как вы и сказали, сделать все, чтобы замять скандал. Ибо он уже близко. Значит, вы документов по этой сделке не помните?

Юрист холодно взглянул на меня в упор:

— Людмила Прокофьевна, документов по этой сделке я в глаза не видел. Что, сами понимаете, недоказуемо. Сложно представить свидетелей тому, чего ты не делал. Обратное гораздо проще. Поговорите с Лисянским. Возможно, он разъяснит все недоразумения. Не гарантирую, но возможно. С оставшимся в нашем распоряжении клиентом тоже не мешало бы поговорить. И могу я наконец узнать, от чего скончался продавец?

— От передозировки наркотических веществ.

— Понятно…

— Сейчас мне предстоит встреча с пострадавшим клиентом. Думаю, вам лучше принять в ней участие. Вы в состоянии?

Снегов, все это время разглядывавший меня чуть ли не испытующе, словно это я была главной подозреваемой, дернул плечом:

— Что со мной сделается? Другое дело, что формально именно я несу главную ответственность за этот… инцидент. Если все не прояснится в ближайшее время, вам понадобится привлечь другого юриста, и желательно не из наших сотрудников. По крайней мере, для разрешения обсуждаемой сделки — обязательно.

— У меня под рукой нет сейчас подходящего специалиста.

— Что ж, пока придется довольствоваться мной. Но, повторяю, не для этой сделки. Если нет на примете никого подходящего, обратитесь к Ольге Николаевне. Она может поискать.

— Спасибо за совет.

Я склонилась к селектору:

— Мишенька, как только появятся клиенты по четырехкомнатной на Ленинском проспекте, ведите их сразу ко мне. И предложите им чаю, что ли.

Уж не знаю, что именно помогло смягчить праведный гнев клиентов чай, объяснения и обещания Снегова или давнее знакомство Горошкова с покойным продавцом чужих квартир, — только перед уходом они все свои проклятия в один голос адресовали усопшему аферисту, напрочь отказываясь говорить о нем хорошо — либо ничего. Горошков вкратце живописал предыдущие подвиги изобретательного соседа и восторгался гениальной простотой последнего замысла. Вот только очень хотел обшарить опечатанную квартиру на предмет пропавших вещей, особенно документов.

Скажу, чтобы больше к этому не возвращаться: в ближайшие дни ему эту возможность предоставили, и кое-что действительно обнаружилось. Не все, конечно, но секретер с бумагами и игрушки гражданин Гловач поленился вынести на помойку, покупателя на них тоже не нашлось. Так что семейству Горошковых, можно сказать, повезло, а нам и подавно.

— Нет, это ж надо, просто перевесил номера! — Марка Антоновича распирало несколько истеричное веселье.

— Я бы его убил, — печально сообщил еле живой с недосыпа Перов. — Но он и сам умер. Вот отмазался, так отмазался…

Клятвенно пообещав незадачливому покупателю, что свои обязательства в отношении клиента агентство собирается выполнить, и не позже, чем явится из Твери все семейство Перовых (при этом слезно попросив максимально задержать выезд), мы довольно дружески распрощались и с ним, и с его новым соседом.

Перед уходом Перов еще раз подтвердил, что имел дело с агентом Лисянским.

Оставшись одна, я невесело усмехнулась: вот тебе и налаженная работа! Еще раз пересмотрела документацию и бухгалтерию за последнее время. Что, впрочем, было необязательно: я и так знала, что свободных денег в агентстве нет. Вернее есть, разумеется, определенный резервный запас на непредвиденные траты, но в данном случае его явно недостаточно.

В самой критической ситуации можно, конечно, попросить помощи у «центра», но делать этого мне отчаянно не хотелось. С Левинскисом у меня и так сейчас достаточно натянутые отношения. Вспомнилось, как он хвалил нашу работу. Вот тебе и лучшее дочернее предприятие!

Что ж, если другого выхода не будет, придется звонить Левинскису. В конце концов, в этом есть и свои плюсы — возможно, он пересмотрит свое отношение ко мне как ценному работнику, мрачно подытожила я.

Об отпуске можно забыть — на неопределенное время.

До родного Интернета я доползла совершенно измотанная. На общение с Профессором сил явно недоставало. Лучше уж обменяться парой шпилек или дюжиной-другой — как получится — с Бродягой.

К счастью, Бродяга оказался в сети.

БРОДЯГА: Приветствую вас, моя проницательная!

ЛЕДИ: Добрый вечер. За что с места в карьер такие комплименты? Впрочем, если объяснение слишком многозначительное, то, пожалуйста, не сегодня.

БРОДЯГА: Что с вами, моя грустная Леди? Вы печальны сегодня больше обычного.

ЛЕДИ: Разве? Вам показалось. Просто настроена на легкую, необременительную болтовню.

БРОДЯГА: Что ж, хорошо, коли так. А я было подумал…

ЛЕДИ: А вы не думайте, иногда это даже неприлично. <<легкомысленный смайлик>>

БРОДЯГА: Полагаете, сейчас именно такой случай?

ЛЕДИ: Возможно. Иногда ничего нельзя знать наперед.

.

ЛЕДИ: Бродяга, куда вы подевались? Где вы?!

БРОДЯГА: Простите, связь барахлит. Здесь мы.

ЛЕДИ: «Мы»? Что, Профессор тоже зашел на огонек?

БРОДЯГА: Есть такое дело. Ему уйти?

ЛЕДИ: Нет, почему же! Пусть остается, я соскучилась.

БРОДЯГА: Ветреница! Имейте в виду, я буду ревновать.

ЛЕДИ: О! Поостерегитесь, это тянет на диагноз. Раздвоение личности, знаете ли — дело нешуточное.

БРОДЯГА: <<смеющийся смайлик>> По себе знаете?

ЛЕДИ: Разумеется! Потому постарайтесь уж там между собой не перессориться, хотелось бы видеть в сети вас обоих. А лучше в сетях.

БРОДЯГА: <<многозначительный смайлик>> Профессор спрашивает, кого больше хотелось бы видеть?

ЛЕДИ: Это он меня спрашивает или Тикки? <<смеющийся смайлик>> И передайте, что это не его стиль.

БРОДЯГА: Сдаюсь! Два-три в вашу пользу. <<три смеющихся смайлика>>

ЛЕДИ: Смейтесь-смейтесь! Не забудьте только, что хорошо смеется тот, кто смеется последним.

БРОДЯГА: Спорная истина, Леди. К тому же, как ни крути, у каждого свое место и для слез, и для смеха.

ЛЕДИ: Вы, значит, не предпочитаете пропустить свою очередь?

БРОДЯГА: Нет. Но иногда ждать приходится слишком долго.

ЛЕДИ: Что-то вы захандрили, Бродяга. Попросить, что ли, Профессора приглядеть за вами? Вы оба все еще здесь?

БРОДЯГА: Конечно.

ЛЕДИ: Это хорошо. Тогда поручаю вас его заботам.

БРОДЯГА: <<смайлик-улыбка>> Ему не привыкать. Для меня ведь, в сущности, два «меня» — это норма.

ЛЕДИ: Объяснитесь!

БРОДЯГА: Я родился в июне. Близнецы мы.

ЛЕДИ: Ах вот оно что! <<смеющийся смайлик>> Это многое объясняет. Теперь я знаю еще одну вашу страшную тайну!

БРОДЯГА: Леди, вам еще не надоело?

ЛЕДИ: Простите? Не надоело что???

БРОДЯГА: Считать мои страшные тайны. Я не прошу ваших и не слишком прячу свои.

ЛЕДИ: Что, неужели вы готовы раскрыть самую страшную из них?

БРОДЯГА: Которую именно?

ЛЕДИ: «Открой тайну золотого ключика!». Вообще-то это следует спрашивать завывающим голосом: «Какую?», но сойдет и так. Имя, разумеется!

БРОДЯГА: Увы! Боюсь, эта тайна не совсем моя.

ЛЕДИ: Как! Вы еще и под чужим именем живете, двуличный вы тип?!

БРОДЯГА: Не судите слишком строго, прекрасная Немезида!

ЛЕДИ: А вы не подлизывайтесь. Что ж, значит, опять не судьба! Право, грешно так интриговать. Ничего, когда-нибудь вы меня вынудите, я сильно разозлюсь и догадаюсь сама. <<смеющийся смайлик>>

БРОДЯГА: Жду не дождусь! <<многозначительный смайлик>> А что до диагноза, о котором вы говорили… Дорогая, будьте спокойны, он у нас все равно один… на четверых.

ЛЕДИ: <<смеющийся смайлик>> Но вы уверены, что вас там только двое?

БРОДЯГА: Что вы имеете в виду?

ЛЕДИ: Ну… Это немного странно, пожалуй, даже смешно… Но поскольку нам обоим нет теперь веры… <<смеющийся смайлик>> Последнее время, когда мы общаемся, меня не оставляет ощущение, что по ту сторону диалога, кроме Бродяги и Профессора, есть кто-то еще.

БРОДЯГА: Интересно, что навело вас на эти мысли?

ЛЕДИ: Э-э, нет! Не уводите разговор в сторону! Признавайтесь, сколько вас там?

БРОДЯГА: А вы заходите как-нибудь к нам на огонек заодно и узнаете. <<смеющийся смайлик>>

ЛЕДИ: Ну, если буду проходить мимо… Может быть… подумаю.

БРОДЯГА: Как вы сегодня милостивы!

ЛЕДИ: Вот как, только сегодня? Вы что же, намекаете, что обыкновенно я — само немилосердие? <<рассерженный смайлик>>

БРОДЯГА: Простите великодушно. Ни сном, ни духом. Ну а сколько нас… Сколько вам угодно?

ЛЕДИ: <<смайлик-улыбка>> Сама не знаю… Может, мне хватило бы и одного. Вы разочарованы?

БРОДЯГА: Нет, скорее польщен. Но имейте в виду: сколько нас тут зависит только от вас.

ЛЕДИ: Вы говорите загадками?

БРОДЯГА: Что вы, загадки — по части Профессора. Просто помните об этом. Но я, кажется, утомил вас? Вы устали?

ЛЕДИ: Не то чтобы, но… пожалуй, в самом деле пойду. Завтра рано вставать.

БРОДЯГА: Как всегда?

ЛЕДИ: Как всегда.

БРОДЯГА: Простите, Леди… Боюсь, что легкой болтовни не получилось.

ЛЕДИ: Ладно, сама виновата, а потому прощаю. Я сурова, но справедлива — как и полагается Немезиде. <<смеющийся смайлик>> Передавайте привет Профессору.

БРОДЯГА: Непременно. Целуем ручки.

Чувствуя себя совершенно вымотанной, я быстренько приняла душ и уютно свернулась под одеялом, но уснуть не могла. Разговор оставил целый ворох смутных ощущений.

Разумеется, Бродяге я не поверила ни на грош: он явно что-то имел в виду. Определенно Профессор дурно на него влияет (вот уж в самом деле психиаторологи по нам плачут!) Смутное чувство не проходило. В длинных разговорах с моими виртуальными собеседниками я все чаще улавливала… нет, не третью личность, конечно (по-моему, и так уже вполне достаточно!), но почти уверенность в том, что происходящее укладывается в строгую линию, контуры которой мне смутно знакомы. Кажется, еще чуть-чуть, и вспомню, поймаю за хвост догадку, воспоминание, скользкое, как угорь… Но каждый раз оно в последний момент ускользает прочь, хлестнув по морде мокрым хвостом на прощание. Что-то очень похожее… Вот только спать очень хочется… Нет, надо попробовать еще… Завтра… Все завтра…

«ЕСТЬ УПОЕНИЕ В БОЮ»

Во вторник, будучи вызван на ковер, Анатолий Эдуардович, похоже, совершенно растерялся и только клятвенно уверял, что документы по сделке передал Снегову лично. Положил на стол в присутствии Снегова — правда, тот, кажется, в этот момент был занят чем-то другим, но объяснения выслушал и какие-то подтверждающие социальные звуки издал. Забирал папку Лисянский тоже сам. Зная дотошность нашего юриста, он не допускает и мысли, что бумаги могли остаться непроверенными. Готов понести любое наказание, но уповает на мою справедливость и божится в полной непричастности.

Подтвердить его слова, впрочем, тоже некому. Кроме, может быть, Снегова. Который слово уже имел, но использовал вовсе не для реабилитации Лисянского.

Пат.

Дома я побилась еще немного над проклятыми вопросами. Не представляю, где теперь искать ответы и какое принять решение! В конце концов я махнула рукой и подалась в И-нет к Бродяге — плакаться на жизнь. Вообще-то «железные леди» так не поступают, но мне уже было все равно.

БРОДЯГА: Здравствуйте, незабвенная!

ЛЕДИ: Оставьте ваши шуточки на сегодня, прошу вас! Я еще не настолько отошла от предыдущих комплиментов, чтобы получить следующую порцию.

БРОДЯГА: Не смею перечить! Но отчего вы мрачнее тучи? И что же я такого сказал, презренный, что опечалило мою маленькую Леди?

ЛЕДИ: Ничего, что можно было бы вменить вам в вину. Просто я более чем не заслуживаю тех пышных эпитетов, коими вы регулярно меня именуете.

БРОДЯГА: Неужели я ненароком сказал что-то обидное?

ЛЕДИ: Вовсе нет. Просто… Вот, например, не далее как вчера вы обозвали меня Немизидой. А какая из меня, простите, Немезида, если она богиня Правосудия (!), тогда как я порой не могу понять, где элементарная правда — не то что справедливость.

БРОДЯГА: Не расстраивайтесь попусту, дорогая. Вы все-таки, полагаю, человек, тогда как чистое знание — привилегия богов. А человеку, чтобы разобраться в происходящем, надо знать факты. Если же их у вас недостаточно и добыть не представляется возможным — разве это ваша вина?

ЛЕДИ: Пусть не моя — разве от этого легче? Чистой совести недостаточно для принятия верного решения.

БРОДЯГА: Ну, если в подобных условиях вам необходимо принимать решения — слушайте свое сердце и действуйте в согласии с ним.

ЛЕДИ: Вот неразумный совет! Не ожидала от вас, Бродяга. В делах сердце не лучший советчик. Не знаю, годится ли оно вообще в советчики.

БРОДЯГА: Это значит лишь, что вы не умеете слушать.

ЛЕДИ: То есть?

БРОДЯГА: Если говорить обобщенно, чувствами можно назвать все без исключения ощущения человека, причем самого разного порядка. Как сугубо физиологические, так и высшие. Голод, холод, боль, страх, тоска, радость, любовь, наконец — все это чувства. Эмоции же по сути являются психической реакцией человека на происходящее внутри него и вовне. Таким образом, эмоции — это трактовка чувств. Они субъективны. Возьмем боль: если человек привык к ней, он может и вовсе ее не заметить. В конце концов, что для одних — невыносимые страдания, для других — пожизненный фоновый дискомфорт.

ЛЕДИ: Вы объясняете это именно отношением, а не болевым порогом?

БРОДЯГА: Ну, вполне возможно, что одно гораздо сильнее зависит от другого, чем мы привыкли считать. А возьмите случаи, когда сильные духом люди неизвестным науке образом избавлялись от своих болезней…

ЛЕДИ: К ощущениям, как я поняла, вы относите чувство, не загрязненное мыслью?

БРОДЯГА: <<смеющийся смайлик>> Примерно так. Мы уже говорили о разнообразии ощущений. А есть ведь еще «седьмое чувство».

ЛЕДИ: И вы предлагаете мне в принятии серьезных решений руководствоваться интуицией? <<недоверчивый смайлик>>

БРОДЯГА: Если нет других ориентиров — да.

ЛЕДИ: Вы противопоставляете интуицию логике?

БРОДЯГА: <<улыбающийся смайлик>> Вообще-то это противопоставление старо как мир. Логика вообще по большому счету индивидуальна. Разные люди из одних и тех же фактов склонны делать различные выводы — и для каждого его вывод будет соответствовать логике. Есть, конечно, весьма сомнительные — якобы общепринятые — моменты, но их не так много, как может показаться.

ЛЕДИ: Не до такой же степени велики эти различия — как-то ведь люди находят общий язык!

БРОДЯГА: Во-первых, далеко не все. Человеку свойственно мерить все своей меркой — просто потому, что другой у него нет. На восприятие логичности или, соответственно, нелогичности явления, поступка или события влияет множество факторов: культура и обычаи, воспитание, возраст, пол, уровень развития, личный опыт, склад мышления — перечислять можно бесконечно.

ЛЕДИ: А еще логически можно доказать все, что угодно — и тут же доказать противоположное? <<унылый смайлик>>

БРОДЯГА: Не расстраивайтесь так, прошу вас! Да, и это тоже. Но если даже забыть о перечисленном выше, достаточно взять хотя бы основу: логические построения оперируют в основном фактами. И здесь мы с вами возвращаемся к тому, с чего начали — к вашей ситуации. Чтобы сделать правильные выводы, человек в идеале должен знать ВСЕ факты — но где идеал и где мы? Жизнь показывает, что в подавляющем большинстве случаев все факты учесть просто невозможно. И хорошо еще, если ты осознаешь, что владеешь неполной информацией — это, по крайней мере, оставляет пространство для корректировки. Хуже, когда уверен, что знаешь ситуацию досконально. Неясность, на мой взгляд, лучше, чем искаженные выводы.

ЛЕДИ: Не хочется почему-то соглашаться, но, видимо, придется…

БРОДЯГА: И заметьте: подобной системой люди пользуются изо дня в день, как кривым зеркалом — а потом удивляются, когда рушится их мир.

ЛЕДИ: <<печальный смайлик>> Вы нарисовали ужасную картину, Бродяга. А вы? Неужели вас не угнетает осознание полной невозможности адекватного восприятия? Скажите, как вам удается жить с подобными мыслями?

БРОДЯГА: Полно, Леди, не принимайте все так буквально. В жизни, надеюсь, все далеко не так мрачно. А защита… Для меня единственный способ защиты — это ежеминутно быть готовым к тому, что все окажется совсем не таким, как мне привычно видеть.

ЛЕДИ: Но это жестоко! Какая же это защита? Каждый день знать, что твой мир может рухнуть!.. Что же служит вам опорой в мире, где земля то и дело норовит ускользнуть из-под ног?

БРОДЯГА: Сознание того, что я сделал все, что мог. Оставаться собой — это тоже опора.

ЛЕДИ: Может ли человек быть достаточной опорой сам для себя?

БРОДЯГА: Вы ли это говорите, Леди? Разве не вы в одиночку противостоите миру?

ЛЕДИ: Может и так… Но иногда мне кажется, что этой опоры недостаточно.

БРОДЯГА: Наверное, и в этом вы правы тоже. Мы слишком слабы, и если все время рассчитывать только на себя — рано или поздно не хватит сил. Другое дело, готовы ли вы позволить кому-то поддержать вас.

ЛЕДИ: <<смеющийся смайлик>> Ну, слава богам, я еще не падаю!

БРОДЯГА: Очень рад! А то, знаете ли, чрезвычайно неудобно набирать текст, сидя на полу.

ЛЕДИ: Бродяга! Вы не меняетесь! <<смеющийся смайлик>> Это единственное, что утешает меня сегодня.

БРОДЯГА: Приятно слышать. Но, возможно, если б вы знали меня лучше, вы не считали бы, что я не меняюсь.

ЛЕДИ: Иногда вы говорите так странно, будто слова ваши имеют двойное дно. Вы меня дразните?

БРОДЯГА: Ни в коей мере. <<смеющийся смайлик>>

ЛЕДИ: Замечательно! Так спокойной ночи?

БРОДЯГА: Спокойной ночи! И мирных вам снов.

ЛЕДИ: Того же и вам!

Выключив компьютер, я долго сидела, обдумывая разговор. Бродяга удивил меня сегодня. Таким я его еще не видела (не слышала?). Наши тематические обсуждения всегда проходили весело, с неизменной иронией — а сегодня он говорил так серьезно и увлеченно! Хотя не могу сказать, что мне понравилось. «А разве на самом деле по-другому?» — спросил внутренний голос. Не к месту вспомнилось мое неудачное замужество (всегда не к месту). Как все просто и радостно начиналось — и куда делось потом? Воспоминания давно не были болезненными — но оставались неприятными. А, не буду думать об этом!

Я посмотрела на часы. Боже мой! Четвертый час! Срочно спать.

Среда прошла в судорожном поиске вариантов. Единственной относительно хорошей новостью был звонок от Перова. Жена с ребенком приезжают на днях, но родители уехали пожить к сестре — пока здесь все не выяснится, сообщил он. Видимо, наш многострадальный клиент, ученый горьким опытом, теперь боялся, как бы предложенный нами вариант не оказался невыгодным. Поэтому он предпочитал подождать пару лишних недель, но получить достойную альтернативу. Что ж, его можно понять.

Ладно, информацию к сведению приняли. Хоть какая-то передышка. Я, однако, понимала, что нас это не спасет.

Ближе к вечеру, готовя себе чай, я оказалась по соседству с Анной Федоровной. Вид у нее был задумчивый и отрешенный.

— И что же вы, если не секрет, обо всем этом думаете? — спросила она меня, помешивая ложечкой в чашке.

Я пожала плечами:

— Не знаю, что и думать, Анна Федоровна.

— И тем не менее?..

— Ну, в данной ситуации ничего нельзя сказать однозначно, — осторожно начала я, тщательно подбирая слова. — Но в первую очередь, безусловно, подобный прокол конторы бросает тень на юриста.

— То есть вы склонны более доверять Анатолию Эдуардовичу? — уточнила Анна Федоровна, словно размышляя о чем-то своем.

Я вздохнула.

— Пока не знаю. Будем искать…

Анна Федоровна посмотрела с сожалением, легонько коснулась моего плеча:

— Сдается мне, деточка, вы не там ищете. — И вышла.

Озадаченная, я осталась стоять посреди кухни, глядя ей вслед. Повернувшись к столу, я увидела чашку Анны Федоровны, она осталась нетронутой.

А если вдуматься, Анна Федоровна не одинока, взяв сторону Снегова в этой истории — большинство сотрудников, похоже, придерживается того же мнения, что и она. Только Козлов пребывает в полной растерянности, не в силах никого заподозрить. Несмотря на солидный возраст, он уверен, что среди его знакомых не может оказаться непорядочных людей.

Дотащившись до дома, я быстро и без настроения сообразила некое подобие ужина, сжевала его и устроилась на диване, по уши завернувшись в пушистый плед. Мне предстояло в последний раз обдумать сложившуюся ситуацию и принять наконец решение.

Замечательно теперь будет выглядеть мое гипотетическое увольнение: довела агентство до ручки, спровоцировала скандал и сбежала. Как крыса с корабля. «Чем это ты его, интересно, спровоцировала?» — въедливо спросил внутренний голос. «Попустительством, моя радость, попустительством!» — сурово ответила я. Не знаю уж, в чем оно проявлялось, но раз в подведомственном мне учреждении произошло что-то подобное, все равно я виновата — так или иначе.

Ситуация складывается отвратительная. А мне ведь еще предстоит, наверное, как-то разбираться с виновными. Но кто все-таки виновен — Снегов или Лисянский?

Вспомнился вчерашний разговор с Бродягой. Интуиция, ощущения, голос сердца! Я прислушалась. Ощущения говорили мне, что Снегов не виноват. А про Лисянского они просто молчали как зарезанные. Но поверить, что он в лицо обманывал, уверяя в своей невиновности, было выше моих сил.

А что там насчет логики? Слова Лисянского и Снегова прямо противоречили друг другу — значит, как ни крутись, а один из них говорит заведомую неправду.

Ошибка, нестыковка? Вряд ли. Мог Лисянский перепутать, представив Снегову папку по другой сделке? Нет, в этот период на стадии оформления у него была только одна квартира — я проверяла. Мог он забыть отдать документы на проверку? Нет, он уверял, что помнит, как отдавал их. Могло ему, наконец, показаться, что он уже ходил к Снегову? Конечно, нет, с головой у Лисянского всегда было хорошо.

А мог ли Снегов забыть, как Лисянский приносил ему папку? В принципе это более вероятно — но только не с нашим Снеговым. Этот человек никогда не упускает из внимания ничего, что касается работы. Могли документы проваляться у него на столе достаточно долго, чтобы можно было счесть, что все проверено? Исключено, на столе у Снегова царит абсолютный порядок, каждый вечер все документы сортируются и отправляются в соответствующий ящик. Мог ли он небрежно проверить документы или вовсе не проверять их, посчитав, что они в порядке? Скорее верблюд пройдет через игольное ушко… Снегов и небрежность — две вещи несовместные.

Итак, ответы «нет», «нет» и «нет» — всего этого быть не могло. Понять, кто говорит неправду, я даже не пыталась — затея заведомо безнадежная. Как верно заметил Бродяга, знать все факты нам не дано, того же, что есть, явно недостаточно. Ну и какой я после этого директор?

За окном темнело, дождь постукивал в стекло, делать ничего не хотелось. Завтрашний разговор с гендиректором нависал дамокловым мечом.

Лучшее, что я могла сделать, это лечь и уснуть. Тоскливо-то как! Хоть засни и не просыпайся. Даже идти в Интернет не хотелось. О чем я могу сейчас говорить? Бродяга, конечно, утешит, наговорит милой ерунды, но я и так последнее время позволяю себе слишком много слабостей.

Зарывшись в одеяло, я еще раз вспомнила последний разговор в привате. Бродяга, Бродяга! Что бы я без тебя делала? То есть без вас, конечно, поправилась я. Новый облик моего старого виртуального знакомца зацепил меня гораздо сильнее, чем я ожидала. Это было так неожиданно — услышать, как ирония в речах Бродяги исчезает, сменяясь вдумчивостью и глубиной.

Неожиданно и… волнующе. Он говорил суровые вещи — но сколько участия было в его словах!

В который раз с ужасом ощутила: это самый близкий мне человек. Я знаю его тысячу лет — и честное слово, мне кажется, что мы не раз встречались вживую. Мне почти помнятся бессчетные разговоры за чашечкой кофе в маленьких уютных забегаловках… Разговоры, которых не было.

Пронзило: кто я для него?

И еще одна мысль — не новая, но давно не навещавшая меня — окончательно обнажила всю иллюзорность моей личной жизни. Как там говорил Бродяга? «В любой момент все может оказаться не таким, как мы привыкли видеть». Перспектива нарисовалась с небывалой отчетливостью: однажды я выйду на форум — и не найду там Бродягу-Профессора. Никогда больше не найду. И даже не узнать будет, почему…

Захотелось плакать. Что-то нервы у меня последнее время никуда не годятся. Устала, устала! Бродяга прав — нельзя все время опираться только на себя, сил не хватит. Весь ужас в том, что кроме него, опереться мне вообще не на кого. Да и силы, похоже, на исходе.

Ах, как мне нужен отпуск!..

«И БЕЗДНЫ МРАЧНОЙ НА КРАЮ…»

— Людмила Прокофьевна, мне нужно с вами поговорить.

— Заходите, Рюрик Вениаминович.

Снегов был более обычного угрюм. Я ощутила смесь удивления и разочарования: неужели за аферой и впрямь стоит он? С таким видом, наверное, в милицию сдаваться приходят. И все-таки странно… Что-то не сходится.

Снегов, конечно, субъект непростой, так сразу в нем не разобраться, и за последние месяцы он показал себя весьма неоднозначно… Но ни в одном проявлении я не могла увидеть человека, способного на обман. Собственно, главным доводом против него было отсутствие доводов «за». В нашей ситуации по-другому и быть не может… Я не знала, кому из запятнанных подозрением тяжелее. Потому что не понимала, кто виноват. Такая вот абсурдная логика вещей: тому, на ком, помимо тяжести подозрений, лежит еще и тяжесть вины, могло быть легче. Тот же, кто знал о своей невиновности — и при этом об абсолютной невозможности оправдаться… Едва ли чистая совесть способна полностью утешить человека, увязшего в омерзительной и унизительной беспомощности.

Вот мы и пришли к тому, с чего начали: угнетенный вид юриста мог объясняться чем угодно. Он между тем занял кресло для посетителей и посматривал на меня с привычным неодобрением.

— Слушаю вас.

— Людмила Прокофьевна, я тут подумал о ситуации с семейством Перовых.

— Неудивительно… Я вот тоже о ней думаю.

— Наша часть проблемы распадается на несколько частей помельче. У агентства, как мы оба знаем, сейчас нет достаточных резервных средств. Но денежная компенсация клиента и не устроит. Перову в качестве возмещения ущерба надо предоставить другую квартиру.

— Рюрик Вениаминович, голубчик, да где ж мы ее возьмем! — Я раздраженно всплеснула руками. — Будь у меня собственная «левая» квартира, про запас, так сказать, я бы уже и ее с радостью отдала! Даже если б у нас нашлись нужные средства — страшно представить, сколько времени уйдет на поиск подходящего варианта и оформление документов! А Перов в отчаянии, у него со дня на день семья приедет, ему срочно нужно куда-то вселить четверых человек плюс он пятый, понимаете — сроч-но!

Снегов тяжело вздохнул.

— Видите ли, Людмила Прокофьевна… — сказал он, хмурясь. — Я подыскивал жилье… Мои обстоятельства… Впрочем, они тут не при чем. Словом, у меня есть в данный момент квартира. Моя собственная, пока пустующая, в состоянии ремонта. Правда, однокомнатная, — но в совокупности она и двухкомнатная Гловача по цене равны четырехкомнатной, указанной в договоре. Если ситуация настолько критична — а она, насколько я понимаю, именно такова, — мы можем вселить семейство клиента туда, а бумаги оформить позже. Возможно, этот вариант устроит их даже больше — ведь там, насколько я помню, родители… Это позволит растянуть решение проблемы во времени. Клиент получит недостающую жилплощадь, чем инцидент будет исчерпан. А финансовый вопрос, таким образом, можно будет решать по частям.

Чем дальше, тем интереснее. Что и говорить, предложение Снегова — сущее спасение, просвет в окружающем мраке. Если, конечно, я на него соглашусь… А что — у меня есть выбор? И все-таки, что стоит за этим самопожертвованием? Муки нечистой совести, попытки загладить причиненный ущерб — или гипертрофированное чувство долга? В первом случае, приняв предложение Снегова, мы в итоге из своего кармана оплатим его небрежность… Или его преступление?.. Нет, едва ли. Во втором же — к понесенным им моральным убыткам присоединятся еще и финансовые. Прямо даже и не знаю, в каком случае мне следует чувствовать себя хуже.

— Хорошо, Рюрик Вениаминович, я подумаю…

Зазвонил телефон. Характерный призвук — межгород. Как не вовремя!

— Извините, Рюрик Вениаминович. — Я сняла трубку. — Слушаю вас.

— Ладочка?

Ладочка? Кровь гулко бухнула в ушах, уводя пол из-под ног. Так меня звали только родители, там, в теплой глубине детства. В трубке между тем уже в голос рыдали:

— Ладочка, девочка моя!.. Я не знаю… У нас такое, такое…

— Мама? — Господи, что у нее с голосом! — Что случилось?

— Ладушка, ты только не пугайся, все устроится, все образуется…

Да, мама, — но она, очевидно, плохо понимает, что говорит — слова были совершенно не ее.

— Деточка, ты понимаешь, отец тут все ездил… Лада! — голос сорвался. — Он умирает!

Слова как-то разом оставили меня. Я только дернулась, крепче прижав трубку к щеке. Но мама и не услышала бы меня — горе и страх переполняли ее.

— Слышишь, умирает! Ладочка, что же теперь? Как мы будем жить? Как, что я без него?! — И вдруг отчаянно: — Ты приедешь, правда, приедешь?

«Она, как ребенок, боится остаться одна в темноте», — машинально отметило что-то на краю моего сознания.

— Буду.

Трубка легла на место, и вопреки обещанию я, кажется, перестала быть. Плотная чернота сгустилась вокруг.

Время спустя сквозь нее пробился звук, похожий на тиканье часов — но он словно задел во мне потаенную струнку, заставил шевельнуться. Потом я услышала, что меня вроде бы зовут, и окончательно пришла в себя.

Я сидела за рабочим столом, положив руки перед собой и уставившись в столешницу. Только что звонила мама. Надо ехать. Сделала движение встать — и почувствовала, что меня держат за руку (пальцы у меня, оказывается, ледяные). Подняла голову. Снегов. Ах да, Снегов. Кажется, он только что спрашивал, что со мной. Ища слова, способные объяснить все сразу, я решительно поднялась было — но он настойчиво усадил, не слушая возражений.

— Нет, Людмила Прокофьевна, все потом. Сначала вам нужно прийти в себя.

Нажал кнопку селектора:

— Миша, пожалуйста, принесите Людмиле Прокофьевне чаю. Желательно с молоком.

Сил действительно не было, но я сделала попытку:

— Все в порядке. Мне надо в аэропорт, срочно!

Снегов категорически отмел мои возражения:

— Десять минут потерпит любое дело. Выпьете чаю, успокоитесь, и Глеб Евсеич вас отвезет. Хотите, я позвоню в справочную?

— Хочу. — Я слегка клацнула зубами и добавила: — С… Спасибо.

Спустя пять минут, сидя на диванчике для гостей с чашкой душистого горячего чая (даже не предполагала, насколько это было мне сейчас необходимо), я слушала телефонные переговоры Рюрика Вениаминовича, а еще через десять — уже ехала домой в сопровождении Ясенева и все того же Снегова. Рейсов на сегодня все равно не было, и они настояли, чтобы я до завтра передохнула.

По дороге мелькание деревьев, зданий и машин не давало сосредоточиться, но дома я села на диван и в тишине наконец осознала происшедшее. Вернее, происходящее — наверняка ведь ничего не известно. В комнату заглянул Снегов. Надо же, а я и не обратила внимания, что он вошел в квартиру вслед за мной.

Он протянул мне кружку, и я послушно сделала глоток. Молоко с медом. Теплое. Таким мама поила меня в детстве, когда я болела. Мир был тогда теплым, как молоко, и надежным — а центром его был отец.

Большую часть года отец проводил в разъездах, без конца мотаясь по проектам. Мама же была рядом почти все время, изо дня в день. Если он задерживался более, чем на полтора месяца, она дней на десять оставляла меня у бабушки и ехала к нему.

У меня было хорошее детство, полное солнца, папиных шуток и всевозможных маминых придумок. Она проводила со мной очень много времени: рассказывала на ночь сказки, играла, шила платья моим куклам, пекла необыкновенно вкусные пироги, каких я ни у кого больше не пробовала. Конечно, я любила маму, но, видимо, подспудно слишком хорошо чувствовала, что она может исчезнуть в любой момент, бросившись за отцом, куда бы он ни позвал. Потом, став взрослой, я не могла отделаться от мысли, что была для нее лишь игрушкой, возясь с которой она старательно заполняла то время, когда его не было рядом.

Отец же и в отъездах оставался неизменен и никогда никуда исчезнуть не мог. Как ни странно, именно те четыре-пять месяцев, которые он был дома, давали мне ощущение надежности и покоя. С его приездом все словно становилось на свои места, жизнь приобретала устойчивость.

В детстве я принимала это как данность, не задумываясь о причинах.

Гораздо позже пришло понимание: мама просто любила его несоизмеримо больше, чем кого бы то ни было — в том числе и меня. Иногда мне казалось: случись с ним что-нибудь, она может и не вспомнить о дочери.

И теперь это «что-нибудь» случилось. Давным-давно я не жила с родителями, даже вспоминала о них редко — и только теперь поняла, что привычно незримое присутствие отца оставалось той основой, что до сих пор держала меня на плаву.

Абсурдно, но забытая, детская часть меня не могла не отметить с затаенной радостью: а все-таки мама обо мне вспомнила. Судя по всему, первое, что она сделала — это бросилась звонить мне.

И вот я глотаю молоко, заслоняясь от настоящего привкусом детства. Но рано или поздно все кончается — закончилось и молоко.

Снегов забрал у меня стакан.

— Людмила Прокофьевна, — мягко заговорил он. — Вам бы сейчас отдохнуть, выспаться, а когда проснетесь, будет уже другой день.

С усилием вникнув в смысл сказанного, я покачала головой:

— Нет, уснуть я сейчас не смогу.

— Тогда хотя бы полежите.

— Да, пожалуй.

Почти механически я пошла в спальню, переоделась, достала необъятный пушистый плед. Вяло подумала: а если бы мне сейчас сказали, что надо повязать, потому что вязание успокаивает нервы — я достала бы спицы и обложилась клубками?

Вернувшись в комнату, я застала Снегова сидящим в кресле возле стеллажа, с книгой в руках. Казалось, он полностью погружен в чтение. Закутавшись в плед, я с ногами забралась на диванчик. Уют и тепло обволакивали, становилось немного легче.

Снегов перевернул страницу. Я скосила глаза: что он читает? И с удивлением узнала корочку: Эрленд Лу, «Лучшая страна в мире». Кто бы мог подумать?

Прислонившись к диванной спинке, я сидела, перебирая неясные блеклые мысли, больше похожие на расплывающиеся образы. Медленно, как в калейдоскопе, сменялись картины детства, учебы, замужества… Отъезд родителей. Все это виделось отстраненно, как не свое…

В глубине души я понимала маму. В такие дни лучше не быть одной. Даже если чье-то присутствие раздражает, это все-таки лучше, чем неприкаянным волком ходить из угла в угол. Однако прислушавшись к себе, я обнаружила, что присутствие Снегова вовсе не раздражает меня — скорее напротив.

Было только грустно, что в самый тяжелый час рядом со мной оказался человек почти чужой. Вот когда довелось понять, что такое одиночество.

Впрочем, Снегову я была благодарна. Более того, втайне боялась, что сейчас он закроет книгу, скажет: «Людмила Прокофьевна, вижу, вам уже лучше», — встанет и уйдет, оставив меня наедине с тишиной. Прикрыв глаза, вслушивалась я в успокаивающее шуршание страниц.

Я тоже боюсь оставаться одна в темноте.

Трезвон будильника прорывался в сон требовательно и тревожно. Что-то в нем было не так. Окончательно просыпаясь, я поняла, что это телефон. Вскочила, путаясь в пледе, бросилась к столу, схватила трубку. Звонила мама. От волнения я поначалу плохо понимала ее. Мама, видимо, успела слегка успокоиться, она извинилась, что напугала меня, и объяснила наконец, что произошло. Возвращаясь из аэропорта после очередной командировки, отец взял такси. Шел дождь, и машина попала в аварию. Со множеством повреждений отца доставили в больницу. По словам врачей, ему повезло — водитель вообще лежит в коме, — пояснила мама. В конце она добавила, что приезжать не нужно.

— Мам, ты уверена?

— Конечно. Я уже в норме, а ему ни ты, ни я не можем сейчас помочь. Врач сказал, что состояние стабильно тяжелое, а оно длится иногда до нескольких недель — и только потом станет понятно, сможет ли он выкарабкаться.

Заверив, что готова приехать в любой момент, как только в этом будет необходимость, я положила руки на стол и опустила на них голову. Остатки сна быстро рассеивались.

Надо же! Я и не заметила, как уснула, — а ведь была уверена, что не сомкну глаз. Снегов, вероятно, ушел, пока я спала — благо замок у меня английский. Сколько же сейчас времени? Подняв голову, посмотрела на часы — семнадцать седьмого — и увидела Снегова, все так же сидящего в кресле.

— Хорошие новости? — невозмутимо поинтересовался он, поднимая голову от книги.

Я вкратце обрисовала ситуацию. Не сказать, чтобы слишком хорошо, но по крайней мере появились ясность и надежда. В моей ситуации этого не так уж мало.

— Не переживайте так, будем надеяться, что ваш отец справится. Я уверен, он сильный человек.

Я кивнула, изумленно глядя на Снегова. Откуда он мог знать?

— В таком случае, убедившись, что вы поужинали и вполне успокоились, я с легким сердцем смогу пойти домой.

Съесть что-нибудь и правда не мешало. Роясь в холодильнике, я виновато подумала: он ведь наверняка голодный. Хорошо, что у меня всегда есть запасы — готовить совершенно не хотелось. Блинчики с грибами и луком (свежие — в воскресенье пекла) были извлечены из морозилки, разогреты и съедены со сметаной.

Теперь, пожалуй, я готова остаться одна.

Взяв с меня обещание вести себя хорошо и пораньше лечь спать, Снегов собрался уходить.

— Спасибо вам, Рюрик Вениаминович, — несколько неловко сказала я.

— Что вы не за что! — весело ответил он. — Я всего лишь блюду интересы фирмы.

— То есть? — озадаченно переспросила я.

Он сощурился:

— Ну, Людмила Прокофьевна, подумайте сами: директор нам нужен здоровый, спокойный и не убитый проблемами.

Я улыбнулась. А он тихо добавил:

— И по возможности счастливый. Так что если завтра вы не будете чувствовать себя достаточно хорошо, лучше отдохните денек. Один день ничего не решает.

Проснулась я рано и уснуть уже не смогла. Вчера я честно выполнила обещанное — легла спать почти сразу после ухода Снегова и не собиралась идти на работу. Но в десять часов поняла, что сидеть дома больше не могу. Здесь слишком много тишины — уж лучше пойду в офис.

С головой окунулась в привычные дела, которые можно делать почти бездумно. Не заметила, как прошел день. Но он прошел. Ехать домой не хотелось. Две станции я прошла пешком, потом спустилась в метро и поехала к себе на Заневский.

Без аппетита сжевав пару бутербродов, я не нашла, чем занять себя, и легла спать.

Утро субботы немногим отличалось от вечера пятницы. Впереди два дня, которые решительно некуда девать. Все валилось из рук. Даже идти в И-нет не могла. Да, наверное, и не хотела — только слово «хотела» было где-то далеко.

Кресло стояло посреди пустоты, на самом краю бездны, и пустота с каждым мигом становилась все просторней, а пропасть — ближе. Прямо передо мной мертво маячил экран обесточенного монитора. Казалось, что внутри него тоже бесконечная чернота. Ужас подкатил незаметно — в который раз. Стало страшно, что эта темнота поглотит меня. Правда, страх, как и все остальное, сейчас лишь исподволь просачивается сквозь тягучую стену апатии, но все равно не по себе. Надо бы включить свет.

Двигаться не хотелось, поэтому я ограничилась тем, что заставила себя дотянуться до тумблера. Экран помигал заставками и выдал фон — крупные осенние листья, разметавшиеся по земле. Привычная картинка, хорошо, это успокаивает.

Страх отступил. Пожалуй, лучше бы оставался — он, по крайней мере, отвлекал от той давящей пустоты, что прочно обосновалась в моем доме. Неопределенность положения держала меня в подвешенном состоянии. Все плохо, но непонятно, насколько плохо. Я не могу горевать — не потому, что надеюсь на лучшее, а потому, что нельзя оплакивать человека, пока он жив. Но и нормально жить не получается тоже.

Пространство и время казались медленными и тягучими, мне приходилось прикладывать усилие для любого движения. И перемещаясь в этом замедленном мире, я каждый миг ощущала, что жизнь моего отца подобна сейчас стеклянному шару, скатившемуся на край каменного уступа и замершему в раздумье: вот-вот он либо остановится, либо сорвется вниз, чтобы разбиться на мелкие осколки. И чем бы я ни была занята, краем сознания постоянно видела его глянцевитую поверхность.

Мне казалось, что скоро станет легче. Но минуты тянулись, складывались в часы и дни, а ничего не менялось.

И тяжесть подступила к самому горлу.

Из беспросветного мрака проступило — так ясно, будто слова прозвучали рядом: «А вы — если утешение понадобится вам — вы ко мне придете?»

Я поняла, что сил не осталось — совсем. Подключилась к Интернету, вышла на сайт. Холодными, чуть подрагивающими пальцами набрала три слова:

— Профессор… Мне плохо.

Этого должно хватить.

И снова бессмысленно уставилась в экран.

Не знаю, сколько прошло времени — полчаса, час… Ровно гудел компьютер. Профессор не появлялся. Никаких эмоций это не вызывало — видимо, их просто не осталось, последнее осмысленное действие опустошило меня до дна.

Из оцепенения вывел звонок в дверь. Равнодушное недоумение: кто? Я никого не жду, причем давно. Всунула ноги в тапочки, включила свет. С замком возилась почему-то очень долго. Наконец дверь открылась. Снегов. Я тупо смотрела на него, пытаясь сообразить, что к чему.

Ну конечно, Снегов. Он из агентства (легкое ощущение дежавю). Наверное, там случилось что-то еще. Я прикрыла глаза: этого мне только не хватало.

— Добрый вечер, Людмила Прокофьевна! — невозмутимо возгласил Снегов и, не дожидаясь приглашения, прошел в квартиру.

— Здравствуйте.

Я ожидала объяснений, но тщетно. Силой встряхнув себя, спросила:

— Что случилось? У нас очередное ЧП? Или, вернее, внеочередное?

— Нет, зачем же, — сказал он, снимая обувь, все в относительном порядке, по крайней мере, ничего нового не произошло.

— Уже хорошо. Но тогда?..

Я замялась. Как-то неудобно спросить напрямую: «Зачем пожаловали?» Но Снегов, похоже, догадался.

— Людмила Прокофьевна, — он серьезно посмотрел на меня, — вам и правда не приходит в голову, что я пришел узнать, в порядке ли вы?

Смешавшись, я отвела взгляд.

— Спасибо. Я в порядке.

— Да? — Он глянул насмешливо и обеспокоенно. — Заметно. На вас лица нет. Голосок едва слышен. Когда вы последний раз ели?

Я равнодушно пожала плечами. Какая уж тут еда!

— Ну вот, — примиряюще резюмировал он, заходя на кухню и заглядывая в чайник. — Я так и думал. Поэтому сейчас вы поедите, выпьете чаю и перестанете быть похожей на привидение.

Ну вот, еще и бледной немочью обозвали!.. Сначала я растерянно наблюдала за его перемещениями, затем, наконец, слабо возразила:

— Я не хочу чаю и есть тоже не хочу. И вообще, Рюрик Вениаминович, вы меня поражаете…

— Очень рад! — желчно отозвался Снегов. От неожиданности я потеряла дар речи. Это так непохоже на Снегова! Его обращение всегда было суховатым, подчеркнуто официальным, что порой немало действовало мне на нервы, но я и предположить не могла, что в его тоне может звучать столько язвительности. Он, однако, казался, весьма доволен произведенным эффектом.

Внезапно я поняла: он специально пытается разозлить меня, чтобы хоть как-то вывести из апатии. Я ощутила прилив благодарности тем большей, чем менее я заслуживала заботы и смутилась, вспомнив, с каким, пусть тщательно скрываемым, недоброжелательством всегда относилась к Снегову.

Он тем временем отмывал сковородку (а посуда-то третий день лежит в раковине немытой горкой). Мне стало неловко.

— Рюрик Вениаминович, я благодарна вам за беспокойство, но это совершенно лишнее… — начала я.

К моему удивлению, он зло развернулся:

— Мне безразлично, что вы обо мне думаете. Если для вас это так важно — можете завтра меня уволить. Но сейчас вы выпьете чаю и поедите. И не спорьте, все равно не получится — уж поверьте мне.

Я посмотрела на его ожесточенно нахмуренное лицо и поверила: не получится. Непонятно только, почему он вдруг так разозлился. Вроде бы я не сказала ничего плохого. А впрочем, все равно.

Сев за кухонный стол, я отрешенно наблюдала, как он деловито ополаскивает заварник, ищет соль, что-то передвигает…

Вскоре по квартире разнесся непередаваемый аромат жареной рыбки. Я потихоньку включилась в процесс, нарезала хлеб и салатик. Снегов на мои манипуляции с ножом поглядывал бдительно, но молчал.

Когда обед — если, конечно, обед может быть в одиннадцатом часу ночи (а впрочем, неважно: в любом случае еда впитывалась организмом без следа еще при глотании, не доходя до желудка), подошел к концу, Снегов о чем-то спросил меня. Убейте — не помню, о чем. Своего ответа тоже не помню — помню только, что был он развернутым. В себя я пришла около трех, когда поток слов начал иссякать. Мы все так же сидели за столом, и я цепко сжимала руку Снегова. Он смотрел на меня внимательно, видимо, ожидая, что еще я скажу. Смутившись, я выпустила его пальцы (ужасно хотелось сделать это незаметно, но увы!), сбивчиво проговорила:

— Извините, Рюрик Вениаминович, я совсем вас заговорила. А у вас ведь, наверное, были свои планы.

— Нет, что вы, я как раз никуда не спешу.

Показалось мне или правда тончайшая ирония промелькнула в его словах?

Я виновато улыбнулась:

— Ну, куда-либо спешить уже в любом случае поздно.

Я постелила в гостевой и отправила Снегова спать.

Самой же мне не спалось. Страшная вещь одиночество! Стоит чуть-чуть утратить контроль над собой — и вот малейший камешек взывает целый обвал. Мне было чудовищно стыдно. Три часа безостановочно грузить человека совершенно ненужными ему вещами! Кажется, я взахлеб рассказывала что-то об отце, о своем безоблачном детстве и взаимоотношениях с миром.

Наконец заснула и я.

Утром, уже уходя, Снегов выразил надежду, что все у меня образуется. Я еще раз поблагодарила его.

— Да, вы позволите взять? — Он кивнул на томик Лу. — Не успел дочитать.

Я улыбнулась.

— Конечно, Рюрик Вениаминович.

ТЯЖЕЛЫЙ ХЛЕБ ШПИОНА

Возможность выговориться, долгий сон и душистые травки сделали свое дело: в понедельник я была готова с новыми силами встретить рабочую неделю. Усевшись за родной стол, я принялась пересматривать свежую стопку бумаг, принесенных Мишенькой. Первый же документ вызвал мое недоумение. Не вникая как следует, я для начала вызвала своего секретаря.

— Объясните, Миша, что это?

— Документы по квартире на Грызуна, — осторожно ответил Миша.

Мне не понравилось, как он при этом посмотрел на меня.

— Где? — Что за дурацкое название…

— Ой, ну то есть на улице солдата Корзуна.

Такой сделки я не помнила.

— А почему не указано, кто занимается?

Мишенька испуганно уставился на меня.

— Так… Людмила Прокофьевна… Это же по сделке с Перовым квартира. Вы же сами вчера, то есть в пятницу… долговое обязательство подписали…

— Что-о?!

— И оф-формить велели…

Долговое обязательство? Я пробежала документ глазами. Да, действительно, выдано агентством «Шанс» Снегову Рюрику Вениаминовичу. Подпись моя. Та-ак… Хотелось бы знать, что еще я тут наработала.

— Миша, мне нужны все документы за пятницу. И пусть меня никто не беспокоит.

Слава богу, больше никаких особенных сюрпризов я не обнаружила. Зато через пару часов позвонила мама. Отец пришел в себя, и врачи обещают, что дело медленно, но верно идет на поправку. Можно жить дальше.

Когда я вышла из кабинета, Мишенька доложил, что в офисе успели побывать чуть ли не все сотрудники, но буквально каждый проносился метеором и отбывал в своем направлении. Ольга Николаевна, в частности, отправилась с приглашенным на разовую работу юристом в регистрационную палату — дабы на месте перепроверить ситуацию по нашей скандальной сделке. Юрист этот, будучи плотно задействован по основному месту работы, сам назначил время встречи, причем в последний момент. Анечка в РОНО, Мари собирается бежать на коллективный показ, остальные кто где.

Словно подтверждая его слова, Мари вышла из кухни, поздоровалась и направилась к выходу — но по дороге автоматически взяла трубку звякнувшего телефона:

— Агентство «Шанс»…

Прикрыв ладонью микрофон, она обернулась к Мишеньке и невинно вопросила, играя чертиками в глазах:

— Это кто тут у нас Михаил Израилевич?

Ответив ей лишь укоризненным взглядом, Мишенька отобрал трубку и получил в нагрузку прощальный поцелуй, побагровев до полупрозрачности. Однако!

— Да! Как, прямо сейчас? Ой, нет!.. И что — больше некому?… Ну тогда… — Он отчаянно и бегло глянул на меня. — Полчаса подождешь? Постараюсь, конечно.

Положив трубку, он растерянно спросил:

— Людмила Прокофьевна, может, вы придумаете, кому можно перепоручить одно дельце…

Оказалось, что минут сорок назад, когда в конторе, не считая меня, пребывали только Мишенька и Ольга Николаевна, на мобильник последней поступило сообщение, с которым она тут же ознакомила единственного, кто оказался под рукой.

— Миша, беда! Мой, как вы однажды выразились, любимый однокорытник до глубокого вечера увяз в переговорах с пострадавшим в той сделке на Ленинском проспекте. А у него, если помните, маменька. Так вот, если ее не удастся нейтрализовать, она через пару часов начнет обрывать ему телефон. Отключиться он не может, поскольку ждет важной информации, а прерывать сегодняшнюю встречу разборками с мамой тоже не может себе позволить. Я бы взяла ее на себя — нам уже приходилось общаться, — но мне пора убегать, и не уверена, что освобожусь к нужному времени. Мишенька, порадей за контору, а? Я напишу адрес — съезди, пожалуйста, успокой старушку. Главное — ни в коем случае не подпускать к телефону. Зовут ее Кассандра Антониновна.

Мишенька не без трепета согласился, а теперь оказалось, что некому везти в роддом родственницу, раньше времени неизвестно с чего вздумавшую рожать…

— Давайте бумажку и бегите, — прервала я поток панических излияний.

Проспект Ветеранов пересекал множество идиллически зеленых улочек с грозными милитаристическими названиями. Помнится, на одной из них, а именно на улице Солдата Корзуна, располагалась квартира, одолженная агентству Снеговым. А неподалеку, на улице Партизана Германа, обитают, стало быть, Лисянский с матерью.

Отыскав перекресток Ветеранов и Партизана Германа, я вытащила из сумочки изъятый у Мишеньки помятый листок — освежить в памяти адрес и имя хозяйки…

Неприятно вступать в контакт с человеком, о котором довелось узнать много лишнего, по преимуществу плохого. С другой стороны, теперь я сумею предстать во всеоружии и начать с домашних заготовок. Трудно угадать наверняка, что окажется сильнее в женщине, прикованной к инвалидному креслу и давно лишенной нормального общения, — разумная осторожность или желание поговорить. Требуется, чтобы победило второе. Следовательно, впечатление я должна произвести безобидное, но интригующее.

Нажав на кнопку звонка, я приготовилась ждать. И не ошиблась — не знай я наверняка, что хозяйке негде больше быть, кроме как дома, решила бы, что мне давно пора уходить. Затем дверь все-таки приоткрылась — на длину цепочки.

— Кассандра Антониновна? — обратилась я к девически ясному зеленому глазу в образовавшейся щели.

Молчание стало мне ответом, но не обескуражило: все шло согласно плану. Я решительно продолжила:

— Здравствуйте. Я коллега вашего сына. Так получилось, что сегодня часов до десяти вечера он не сумеет вам позвонить, поскольку будет плотно занят на выезде и одновременно в важных телефонных переговорах. Он попросил Ольгу Николаевну зайти к вам и все объяснить, но ей в последний момент пришлось заняться разрешением авральной ситуации по своему профилю. У нас в конторе сейчас не самый легкий период, знаете ли… Так вот, Ольга Николаевна вынуждена была обратиться ко мне — с тем, чтобы я, раз уж мне все равно по пути, заменила ее и ответила на все ваши вопросы. Если они у вас, конечно, возникнут.

После минуты возни, шороха и лязга дверь открылась. В раме дверного проема я увидела громоздкое кресло с гнездящейся в нем маленькой, слегка полноватой женщиной. Голова в живописных кудряшках, кукольное, чуть увядшее личико, наивные ярко-зеленые глаза. Вот только на самом дне этих праздничных глаз не то угадывалась, не то чудилась жесткая непреклонность. Знакомое выражение — словно в тяжелый момент собственной жизни я неосторожно заглянула в зеркало…

Крутанув левое колесо своего средства передвижения, моя визави отодвинулась вправо:

— Заходите.

— Спасибо.

Зажав меня в угол, Кассандра Антониновна вновь погромыхала замками и освободила полутемную прихожую, исчезнув в ответвлении, ведущем, по всей видимости, на кухню.

— Переобувайтесь и проходите в комнату. Я поставлю чайник и присоединюсь к вам.

— Хорошо.

Сдается мне, с первых слов наш диалог с хозяйкой дома стал операцией по прощупыванию сил вероятного противника — на уровне тончайших голосовых модуляций. К счастью, я давно и, смею думать, неплохо владею искусством говорить «мягко, но твердо».

В довольно просторной комнате абсолютно на всем лежал неистребимый отпечаток Кассандры Антониновны — и нигде ни следа ее сына. Впрочем, нет — среди фотографий над диваном, среди многочисленных неразличимых лиц, в том числе трогательно-щекастых младенческих, я обнаружила совершенно неожиданный снимок. Изображенная на нем троица, казалось, не позировала, а случайно забежала в кадр — держась за руки, переговариваясь и посмеиваясь. Несмотря на некоторую нескладность и юношескую мягкость черт, ошибиться было невозможно — это были Оленька, которую тогда еще никто не звал Ольгой Николаевной, невероятно хорошенький, весь светящийся Лисянский и… Снегов. Интересно, как его тогда называли?.. Из них троих он был наименее опознаваем, но…

— Удачный снимок?

Кассандра Антониновна, оказывается, умела порой подбираться абсолютно беззвучно.

— Потрясающий, — искренне отозвалась я. — Ваш?

— Мой, — удивленно подтвердила она. — Как узнали?

— У женщин свои секреты, — усмехнулась я.

В самом деле, не объяснять же ей, что люди ее склада так живо интересуются только вещами, за которые, как им кажется, вправе ждать похвалы. В данном случае, впрочем, вполне заслуженной. Пришлось срочно переводить разговор.

— А я и не знала, что они вместе учились.

— Они тогда почти все вместе делали. Оленька эта, прости господи, таким сорванцом была!

Я, видимо, заметно удивилась. Ольга Николаевна?

— Ну, сейчас-то, конечно, никто и не подумает. Мать семейства. И сотрудник небось ценный?

— Хороший сотрудник, — подтвердила я. — И человек приятный.

— А вы там, если не секрет, какую должность занимаете?

— Не секрет, — вздохнула я. — Директорскую.

— Надо же! Тоже юрист?

— Как раз нет. Единственный в конторе специалист совсем другого профиля. Думаю, за нетривиальное видение меня и держат. В смысле за взгляд из нетипичного ракурса.

— Поняла. И что окупаются ваши нетипичные взгляды?

— Знаете, пока да. Сразу скажу: и мне, и конторе они идут на пользу в равной степени.

Сообразив, что этак любознательная дама вытянет из меня все, что я знаю и чего не знаю, я решила, что пора брать ситуацию под жесткий контроль.

— А скажите, Кассандра Антониновна, вы астрологией не занимаетесь? Или рунной магией?

— Нет, — озадачилась моя словоохотливая собеседница. — Сроду ничем подобным не интересовалась. А почему вы спросили?

— Потому что носителю вашего имени на роду написано стать пророчицей. Вам разве никто об этом раньше не говорил?

Она посмотрела на меня с почти суеверной робостью.

— Говорили… Но знаете, как-то не попадались мне знатоки в этой области.

— Бывает…

Взгляд несостоявшейся пророчицы наполнился проницательностью.

— Ох, сдается мне, дело не только в имени… Ваша полезная редкая специализация случайно не лежит в области рунной магии?

— Нет, что вы!.. Вот к астрологии я имею некоторое отношение. Знатоком, правда, себя не считаю, но у меня был правильный учитель. Так что в случае крайней нужды могу и преподать начатки, хотя предпочитаю рекомендовать список литературы и ряд полезных сайтов в Интернете. Сейчас много появилось желающих знать, что происходит, всех не научишь. Да и построением гороскопов народ любит побаловаться — просто для развлечения. Это действительно очень забавно. Однако я уже довольно давно не располагаю для этого достаточным временем.

Кассандра Антониновна деловито кивнула:

— Тогда не будем его терять. Выпьем чаю и приступим. Вы ведь успеете объяснить мне вкратце?

Мученически заведя глаза, я ответила:

— Разве что вкратце. Лучше я вам хорошую книгу занесу. В конце у нее — список литературы. Пойдете по списку — и сами всему научитесь. Хотя несколько практических занятий, конечно, будут необходимы…

— Да уж куда без практики. Опять же добыватель книг из меня тот еще, сами видите, а Рюшик вечно занят. Разве что сами вы и занесете что-нибудь… Ну, идемте чай пить.

— Охотно.

Следуя за хозяйским креслом на кухню, я попыталась осмыслить прозвучавшее только что. Рюшик?

Попивая чай, заученно перечисляя и растолковывая Кассандре Антониновне ключевые понятия астрологии, я получила передышку, столь мне необходимую. Это что же получается?.. Рюшик? Едва ли это уменьшительно-ласкательное от «Анатолий». Это в чьем же доме я нахожусь?..

— Простите, Людочка, я не поняла: что такое «Доминус генитива»?

— «Владыка рождения». Самая сильная планета гороскопа. В норме именно она определяет жизнь человека. Хотя считается, что ее влияние можно победить силой характера.

— То есть это сильная, но не благоприятная планета?

— Именно так. Не добрая и не злая. Однако может быть как доброй, так и злой. При совпадении с алькокоденом… Я говорила, что такое алькокоден?

— Самая добрая планета гороскопа?

— Да. Так вот, если владыка рождения по совместительству оказывается алькокоденом, то жить хозяин гороскопа волей-неволей будет долго и счастливо. А вот если владыкой рождения стала анарета — то есть самая злая планета — тогда жизнь клиента будет крайне тяжелой, но, по счастью, недолгой. Любая мелочь может стать в его судьбе первопричиной катастрофы. Самые невинные события способны будут спровоцировать невероятные трагические последствия…

Меня несло. Кассандра Антониновна завороженно слушала, прижав ко рту кулачок. А едва я замолчала, чтобы перевести дух, она тут же спросила, чем я еще увлекаюсь в жизни, кроме астрологии и продажи чужих квартир. Я как на духу ответила, что скандинавской мифологией.

— Вы не вместе ли с Рюшиком учились?

Мучимая неотвязным ощущением дежавю, я, боюсь, посмотрела на нее неласково.

— Я имею в виду — вы не на истфаке познакомились?

Мысленно посулив себе что угодно за удержание невозмутимого лица хотя бы до порога этой квартиры, я качнула головой:

— Нет, я филологический заканчивала.

Посмотрев на часы, я сочла свой долг — в отношении Рюрика Вениаминовича и конторы в целом — исполненным. А потому обнадежила любезную хозяйку, пообещав заходить и заносить хорошие умные книжки, и распрощалась.

Ну, Мишенька! Ну, шпион-дилетант! Ну, жертва генетиков-изуверов!!! Жди — я иду к тебе.

__________

Явившись с утра на службу, я позвала в кабинет своего незадачливого информатора. Едва дождавшись, пока за ним закроется дверь, жестом предложила ему сесть и спросила:

— Ну как у вас вчера обошлось с роддомом? Все нормально?

Мишенька вкратце поведал о том, как два бестолковых недоросля, совершая уйму бессмысленных жестов и нелепых телодвижений, тем не менее достигли неплохих результатов: один отвез другого к трезвым и компетентным специалистам, а те ничего не испортили. Результатом стало появление на свет живого и здорового человечка — Мишенька запомнил вес и рост новорожденного, но не обратил внимания на его пол. Я не запомнила и того: все мое внимание ушло на то, чтобы хотя бы выглядеть заинтересованной и сочувствующей. Я не могла заговорить о своей доле вчерашних приключений, не убедившись, что бедный мальчик без потерь выпутался из своей. Когда Миша закончил, я указала ему на наличие разницы полов (он, естественно, покраснел и сконфуженно посмеялся), а затем сдержанно поинтересовалась:

— Мишенька, а как вы, извините, раздобыли зимой те сведения? Откуда они у вас появились?

— Да как вы и предложили. Подошел к… Ольге Николаевне… И что-то спросил о ее любимом однокашнике. Мол, а всегда ли он был таким как сейчас и сильнее ли похож на человека на воле… Ой, то есть за пределами конторы… Она как будто слегка расстроилась и ответила, что для своих обстоятельств он очень даже неплохо держится и просто поразительно похож на человека. Мало кто так похож на человека. Ну и рассказала все то, что я для вас законспектировал. А что?

— Получается, никаких имен не называлось?

— Н-не помню. Вроде нет… А что?

— А то, Мишенька, что вчера посреди визита к Кассандре Антониновне — матери своего сотрудника, я вдруг внезапно поняла, что нахожусь в доме у Рюрика Вениаминовича.

Миша оторопел.

— Да, Мишенька, именно так. Мне повезло, что я не успела назвать имени человека, по поручению которого явилась. Это помогло мне избежать жуткого конфуза. Но представить себе последствия во всей красе я успела. И это мне, — я свирепо уставилась на Мишеньку, — ничем не помогло. Разве что седых волос прибавило. Если бы седые волосы можно было по выгодному курсу менять на деньги, я бы сегодня сказала вам, Мишенька, большое человеческое спасибо. А так — воздержусь.

Бедный Мишенька выглядел совершенно убитым. Смягчив свой голос насколько смогла, я заговорила вновь:

— Не переживайте так, все обошлось. Хоть могло бы и не обойтись, — не удержалась я от последнего упрека. — Извините, что свалила все на вас… Но я просто не в состоянии и дальше носить это приключение в себе. А с кем еще я могла поделиться?

— Может, вам принести чего-нибудь? Чаю, скажем? — сочувственно спросил Мишенька.

— Нет уж, спасибо! Кто знает, что я получу вместо чая, путаник вы наш! Вдруг действительно принесете «чего-нибудь»? Я уж лучше сама…

Посмотрев в Мишины виноватые глаза, я ободряюще улыбнулась и добавила:

— Я лучше последую вашему совету и попробую пощебетать с Ольгой Николаевной. Думаю, вчерашнее потрясение послужит мне оправданием. Вы ее, кстати, не Оленькой ли зовете?

— Да… Она не протестует и вроде бы не обижается.

— Не обижается или «вроде бы»? Ох, Миша, будьте внимательнее. Внимание — главное в нашем деле.

Таким образом выведя мораль на пустом месте, я отправилась на кухню, по дороге спросив Оленьку, не хочет ли она, часом, составить мне компанию за чаем. Та согласилась, по-моему, несколько заинтригованная. Убедившись, что подслушать нас некому, я рассказала о том, при каких обстоятельствах и с каким сопроводительным текстом попало ко мне ее поручение, и о дальнейших событиях. Разбавив мой нервический смех собственным, куда более веселым, Оленька спросила о впечатлении от Кассандры Антониновны, кивнула и ударилась в воспоминания.

— У нас ее даже в деканате побаивались. Однажды, когда мы были на третьем курсе, Юрика вздумали было то ли на сборы призвать, то ли вовсе в армию забрать. Я не успела всерьез вникнуть, потому что тут же возникла Кассандра в своей коляске. Очень вежливо, холодно, но так, что слышно было на трех этажах, она сообщила декану, что ее сын — единственный кормилец немощной матери. Это вообще-то истинная правда, но в ее устах сразило всех буквально наповал. Так вот, проинформировав о положении вещей, этот божий одуванчик спросила декана, отследит ли он сам разрешение недоразумения или ей следует заехать на военную кафедру и поиграть там в штурмовую танковую бригаду — благо она «на колесах». Было совершенно очевидно, что ей ужасно хочется проверить военную кафедру на профпригодность и что она всерьез рассчитывает разнести там все к чертям. Декан предпочел сделать все, что от него требовалось, без ее участия.

Воспоминания оживили того «сорванца», которым, согласно Кассандре Антониновне, была когда-то наша Оленька. Стало заметно, что к матери «любимого однокорытника» она относится в лучшем случае с уважительной неприязнью.

— Небось Снегову от маминых вмешательств вреда было не меньше, чем пользы? — предположила я. — Не посмеивались над ним добрые однокурсники?

Оленька задумчиво и печально покачала головой.

— А вот знаете — нет! Его не то чтобы очень любили, но… А впрочем, и любили тоже. Кто был в теме — сочувствовали. Впрочем, сам он не рассказывал никогда о своих обстоятельствах…

— Кассандра Антониновна упоминала истфак. Не объясните, что это значит?

Оленька улыбнулась.

— Попробую. На третьем же курсе Юрик подал туда документы, сдал экзамены и начал параллельно учиться на двух факультетах. На втором, конечно, заочно. У нас с историками на начальных курсах были общие предметы, так что он весьма быстро закончил и исторический тоже. Чуть ли не одновременно с юридическим. Сдается мне, Кассандра не ошибается, когда говорит, что два диплома «Рюшика» — исключительно ее заслуга. Только не поясняет, что учился он как бешеный для того, чтобы дома проводить поменьше времени и мамочку видеть пореже. Исключительно властная и беспринципная особа!

— А выглядит достаточно безобидной.

— Ну да. Со стороны. Вы знаете, что Юрик был когда-то женат?

— Теперь знаю…

— Так вот, брак этот просуществовал несколько месяцев и распался под напором его трогательной маменьки. Причем та история оставила у Снегова такой осадок, что, насколько мне известно, он больше никогда не пытался не то что семью создать — даже просто наладить нормальную личную жизнь…

Оленька, кажется, была немного смущена. Еще бы! Разбуженные моим рассказом давние воспоминания ослабили ее бдительность и подвигли на перемывание костей старому другу в компании едва знакомой директрисы. Поэтому она поспешила закончить:

— Эта немощная особа, боюсь, всех нас переживет. И меньше всего шансов у самого Юрика. Как заметил в своем сочинении неизвестный школьник, не будь Герасим так закрепощен, он утопил бы не Муму, а свою барыню. Но он, боюсь, никогда от нее не освободится. Из ложно понятого чувства долга.

Я поняла, что говорит она не о Герасиме.

Не успели мы закончить разговор о Снегове, как он появился собственной персоной и с порога поинтересовался моими делами. Я с удовольствием поделилась новостями из Торонто.

Странно было видеть моего заместителя теперь, когда внезапно выяснилось, что пресловутая «маменька Лисянского», оказывается, не имеет к Лисянскому никакого отношения. И вообще все, что я привыкла в этой связи относить на счет последнего, теперь можно смело переадресовать Снегову. Ой, бедная моя головушка!

Хотя из рассказа Оленьки следовало, что всем, кому «рассудок и жизнь дороги», следует «держаться подальше» от маменьки нашего юриста, я не вняла предупреждению. Видимо, из того же ложно понятого чувства долга. В конце концов, я обещала подбросить ей литературы на астрологическую тему.

На этот раз на улице партизана Германа меня встретили оживленно. Кассандра Антониновна едва не с порога препроводила меня на кухню, усадила за чай и начала делиться успехами. Успехи, что любопытно, и вправду были. То ли преподаватель из меня получился замечательный, то ли у тезки легендарной пророчицы и впрямь была предрасположенность к занятиям астрологией. Она даже сама обнаружила несколько оставшихся неупомянутыми факторов, которые необходимо учитывать при построении гороскопов, и указала мне на них.

— Людочка, вы не задумывались над тем, что, живи мы с вами лет двадцать назад, нас за наши гороскопы вполне могли бы забрать куда следует?

Ага, уже «мы».

— А нас-то за что?

Кассандра Антониновна понимающе усмехнулась, из чего следовало, что анекдот как явление культуры не был ей чужд, как и привычка изъясняться цитатами.

— Ну как же! Для составления гороскопа необходимо знать точное время рождения того, чей гороскоп составляется, так?

— Можно обойтись без часа рождения, но тогда точность совпадения резко снизится.

— Иными словами, для настоящего гороскопа час рождения все-таки нужен!

— Желателен.

— А не означает ли это, что необходим знать и место рождения? Для учета часового пояса?

Я глянула на Кассандру Антониновну с интересом.

— Если мы выстраиваем детальный гороскоп, естественно, имеется в виду, что нам известно время рождения по Гринвичу. То есть часовой пояс учитывать необходимо… В книге, которую я вам принесла, обо всем этом говорится. Но вы сами успели сообразить. Превосходно.

Улыбнувшись не без самодовольства, Кассандра Антониновна продолжила:

— Ну вот, а место рождения во многих случаях считалось неразглашаемой информацией. Тех же, кто ищет на свою голову неразглашаемую информацию, не очень-то любили. Да и сейчас! Времена, конечно, изменились, но работа составителя гороскопов не так уж и упростилась.

— Наша служба и опасна, и трудна?

— Сомневаетесь?

— Что вы! Отнюдь. А что навело вас на эти мысли?

— Знание жизненных реалий, Людочка. Вот послушайте: моя троюродная сестра родилась на Кубе, а в паспорте местом рождения указана Москва. Племянница родилась в Монголии, а по документам в Чите. Так было принято. Да нет, какая династия шпионов, Людочка, что вы такое говорите… Вот как бы вы узнали, что мой Рюшик родился в афганском приграничье, причем по ту сторону границы? Сам он, естественно, помнить об этом не может и меня небось не слушает… Да я и не настаиваю. Это сейчас, знаете ли, никому ни до чего дела нет. Но времена могут и измениться — они уже столько раз менялись! Вопрос только в том, при нас они изменятся или позже.

Я проявила вежливое любопытство и в ответ удостоилась невероятной истории о том, как совсем молоденькая (но уже взбалмошная!) Кася отправилась к супругу, служившему консультантом по каким-то там вопросам на таджикско-афганской границе. (Говорила же — династия шпионов!) Поскольку супруг денно и нощно был занят по службе, скучающей Касе взбрело в хорошенькую (но совершенно безмозглую!) головку принять участие в ознакомительном походе по знаменитым карстовым пещерам. Невзирая на то, что была она на седьмом месяце беременности. Видимо, вопросы, по которым консультировал супруг юной Кассандры Антониновны, были не совсем уж пустяковыми. Потому что в поход ее взяли, невзирая на объективнейшие доводы против. Далее начался и вовсе приключенческий роман: Кася отстала от группы и заблудилась, но не пропала в бесконечных извилистых подземных пещерах, а обнаружила новый путь наружу — тот, как показали дальнейшие события, заканчивался в афганском приграничье. К тому времени, когда любительницу пеших прогулок удалось обнаружить и вызволить из афганской тюрьмы (как бы ее там ни называли), вместе с ней пришлось вызволять и крошечного Рюрика Вениаминовича.

Полагаю, у меня на лице не было написано, что я думаю о ранних браках, молодых мамашах и лично о Кассандре Антониновне. Иначе она распрощалась бы со мной куда менее тепло и не зазывала в гости с такой настойчивостью.

ВЕЩАЯ КАССАНДРА

ЛЕДИ: Здравствуйте, милейший!

БРОДЯГА: Здравствуйте и вы. Помнится, в феврале я обещал вам признания.

ЛЕДИ: Да уж! Помню как сейчас — речь шла о двух днях отсрочки. Что-то долгонько вы вспоминали о своем обещании — а посему, я думаю, в этом нет уже необходимости. К тому же мы, вроде бы, уже тогда разобрались с этим вопросом.

БРОДЯГА: Э, нет! Я человек слова, обещал — значит сделаю.

ЛЕДИ: Мне уже страшно. Хорошо, раз вы настроены столь решительно, что с вами поделаешь! Начинайте свои разоблачения.

БРОДЯГА: Начинаю. Иногда, идя по городу, я боюсь, что могу пройти мимо вас, но в этот момент случайно посмотреть в другую сторону — и разминуться.

ЛЕДИ: <<смеющийся смайлик>> Вряд ли вы узнали бы меня, даже если б столкнулись лицом к лицу.

БРОДЯГА: Вам-то откуда знать? А я узнаю вас даже с закрытыми глазами.

ЛЕДИ: Это как же, интересно?

БРОДЯГА: По интонациям.

ЛЕДИ: Вот и гадай после этого — сделали вы мне комплимент или отпустили колкость! Но вы ведь не знаете — может, мы живем в разных городах?

БРОДЯГА: Опять же: почему вы думаете, что не знаю?

ЛЕДИ: По крайней мере, полгода назад точно не знали — вы сами говорили об этом.

БРОДЯГА: Ошибочка-нестыковочка. Обознались, дорогая. Это, может, Профессор не знал (а может, уже и он догадался). Нет, Леди, интонации этого города, как и ваши, моя бесценная, не спутать ни с чем.

ЛЕДИ: Ну, если вы так уверены назовите его.

БРОДЯГА: О нет… <<смайлик-улыбка>> Я-то уверен абсолютно, но куда приятней оставить вас в сомнении относительно моей осведомленности.

ЛЕДИ: Ничего себе признания! И как прикажете вас понимать?

БРОДЯГА: Снова и снова: как вам будет угодно!..

ЛЕДИ: Бродяга, прекратите! Вы меня пугаете!

БРОДЯГА: Ну что вы, Леди! Поверьте, я далек от этого как никто другой. Ваше спокойствие мне дороже всего — примите это как еще одно признание.

ЛЕДИ: Благодарю. Не многовато ли на сегодня, если мое спокойствие вам так дорого?

БРОДЯГА: Неужели оно страдает оттого, что кому-то небезразлично?

ЛЕДИ: А вы думали! Конечно, страдает. Как специалист по эмоциям вы должны знать, что спокойствие вообще крайне легко спугнуть.

БРОДЯГА: В таком случае не смею тревожить вас более.

ЛЕДИ: Что совсем? Вообще-то я не хотела зайти так далеко.

БРОДЯГА: <<смеющийся смайлик>> Как уже неоднократно упоминалось, легко от меня не отделаться.

ЛЕДИ: Рада.

БРОДЯГА: Но сейчас-то вы позволите мне откланяться?

ЛЕДИ: А что я могу вам запретить?

БРОДЯГА: Можете. Но ведь не запретите?

ЛЕДИ: Нет, разумеется. До встречи, Бродяга.

БРОДЯГА: До встречи.

Следующая встреча с неуемной маменькой Рюрика Вениаминовича состоялась исключительно по ее инициативе, и более того — настойчивой просьбе. Услышав в трубке служебного телефона знакомый голос, я несколько опешила, но виду не подала:

— Людочка, пожалуйста, зайдите ко мне в субботу, в середине дня, — жалобно попросила она. — Мне нужна ваша помощь.

— Может, я смогу оказать вам ее раньше? Через посредство Рюрика Вениаминовича? — обеспокоенно спросила я.

— Нет, Людочка, нет. — В голосе собеседницы прорезались стальные нотки. — Посредничество Рюшика в данном случае исключено. Так вы сможете зайти?

— Зайду, Кассандра Антониновна, но едва ли раньше двух часов. Вас это устроит?

— Если раньше никак, то выбирать не приходится. Только вы уж обязательно приходите.

— Хорошо. До встречи.

И вот я сижу за уже привычным кухонным столом и готовлюсь выслушать очередную леденящую душу историю. Однако Кассандра Антониновна задумчива — словно не решается начать разговор. Ну же!

Кассандра Антониновна, словно услышав мои понукания, подняла голову и посмотрела на меня молча и пытливо. Будто ждала сигнала.

— Я слушаю вас, Кассандра Антониновна.

Очередной вздох — и наконец любезная хозяйка разразилась речью.

— Девочка моя… Я вас сосчитала!

— ?

— Я построила ваш гороскоп, сверила его с моим — и обнаружила, что вы приходитесь мне Исцелителем… И тогда я поняла: если вы не поможете мне, то и никто другой этого не сделает. Я ведь специально позвала вас сегодня, пока нет Рюшика. Дело касается его… Давайте я налью вам чаю.

— Спасибо. Лучше я. Вам тоже?

— Да. Пожалуйста.

— Как в прошлый раз?

— Да, я всегда такой пью. Берите баранки — они сегодня свежие…

Мне стало тревожно от внезапного доверия моей непредсказуемой приятельницы. Она меж тем, отхлебнув чаю, заговорила снова.

— Рюшик собирался в эти выходные делать ремонт в том доме на Корзуна — вы о нем осведомлены?

Я кивнула.

— Так вот… Конечно, из него и слова не вытянуть, но поверьте мне: я-то знаю этого оболтуса всю его жизнь… Для меня он совершенно прозрачен, и все его трепыхания абсолютно понятны. И вот что я вам скажу: его кто-то совершенно заморочил. Он держится как неумный влюбленный мальчишка.

Я чуть язык вместе с баранкой не откусила. Сама концепция влюбленного Снегова настолько неожиданна и абсурдна!.. Полагаю, вид у меня стал недоверчивый и обескураженный. Кассандра Антониновна заговорила настойчивее:

— Поскольку он все дни с утра до ночи проводит на работе, подозреваю, что именно там она и угнездилась. У вас ведь не слишком многолюдная контора?

— Нет.

— Может, вы сумеете выявить ее? Ну, присмотритесь, послушайте, что происходит. Пожалуйста, Людочка! Вы понимаете, сын — это все, что у меня есть. Последние семнадцать лет, с тех пор, как нас оставил его отец, у меня нет больше ничего и никого. Я просто не могу уступить единственного ребенка какой-то интриганке… Или, может, вы уже что-нибудь заметили?

Я совершенно искренне призналась, что до сих пор не замечала ничего подобного. И пообещала подумать над услышанным и присмотреться ко всем и вся. (А вот доложить о результатах не пообещала, и Кассандра Антониновна этого не заметила).

Вдруг подумалось: судя по компьютерному столику в углу, книжным полкам и прочим самоочевидным деталям, в этой однокомнатной квартире именно кухня является апартаментами Снегова. И вот сейчас мы сидим на его территории и строим против него козни. Не так уж важно, что я их не поддерживаю. Я принимаю пассивное участие в происходящем.

Между тем Кассандра Антониновна делится идеями относительно выявления и разоблачения интриганки с последующим искоренением в зародыше заведомо преступной страсти. Я вслушиваюсь мельком, поражаясь тому, куда девалось здравомыслие хозяйки, ее чувство юмора, а ведь было же! И как мне избежать дальнейшего разговора? Ведь еще немного — и я могу не совладать с эмоциями по поводу этой оголтелой, обезумевшей эгоистки!

От необходимости ломать голову на эту тему меня избавил звук открываемой двери. Кассандра Антониновна замолчала.

Я замерла с баранкой в руке. Ну вот, дождалась!

Из темной прихожей возник Снегов. Недоверчивое выражение на его лице заставило меня с новой силой ощутить неуместность своего пребывания здесь. Я опустила глаза.

— Рюшик! Уже вернулся? — фальшиво пропела Кассандра Антониновна.

Прислонив к блюдцу надкушенную баранку, я поднялась.

— Здравствуйте, Рюрик Вениаминович. Мне, пожалуй, пора, Кассандра Антониновна. До свидания.

Стараясь не смотреть на Снегова, я неловко выскользнула мимо него в прихожую. Проследовав за мной, он открыл многочисленные замки, распахнул дверь.

— Всего хорошего, Людмила Прокофьевна.

Кивнув, я спешно ретировалась.

Ну и денек!

Мне всегда легко думается в движении. Вот и сейчас, отмахав половину проспекта Ветеранов и идя через лесок, я вспомнила программу, которую пыталась внедрить в меня Кассандра Антониновна — и тут же принялась ее осуществлять. Нельзя, конечно, забывать, что когда у Кассандры Антониновны вышибает предохранители, она становится совершенно невменяемой. А их вышибает всякий раз, когда дело касается ее сына.

Вспышкой встала перед глазами фотография, сделанная когда-то еще здоровой и относительно молодой Кассандрой: собранный и решительный, но при этом мягко улыбающийся Рюрик… Твердый рисунок его губ… Судя по тому, что у них с матерью ничего общего, он может здорово напоминать своего отца. Человека, прожившего с Кассандрой Антониновной более двадцати лет и оставившего ее незадолго до собственной смерти. Хотелось бы знать, что усадило ее в инвалидное кресло: его уход? Его смерть? А может, страх повторения в дальнейшем едва не убившей ее ситуации? Желание избежать ее любой ценой, намертво привязав к себе хотя бы сына этого человека. Ни одной фотографии которого, замечу, в доме не наблюдается. Какой Вениамин? Не было никакого Вениамина. А вот Рюрик был, есть и будет.

Кстати, в свете особенностей Кассандры Антониновны поступок Вениамина Снегова выглядит не столько предательством, сколько запоздалым всплеском инстинкта самосохранения… То есть нет, и предательством тоже — но по отношению к Рюрику…

Стоп! Я ведь не об этом собиралась подумать. Влюбленный Снегов. Хм… Попробуем исходить из того, что у Кассандры Антониновны был период просветления, и ее гипотеза содержит рациональное зерно. Кро-о-охотное такое зернышко. Что тогда? Вернее — кто? Отметаем как ни с чем не сообразные кандидатуры Анны Федоровны, Оленьки, Мари, Анечки и мою. Кто у нас остается? Никого. Значит, я иду неверным путем.

Пробуем снова. Итак, меня отметаем потому, что я точно знаю: у меня романа со Снеговым нет. Анну Федоровну — хотя бы по возрастному показателю. Оленька — женщина, счастливая в семейной жизни, к тому же объединенная со Снеговым многолетней дружбой. Суровой мужской дружбой. Нельзя считать эти обстоятельства неодолимой стеной, но… шансов мало. Мари? Если бы это была она, все давно бы обо всем знали. Мари — не такой человек, чтобы скрытничать и хоть что-нибудь таить в себе… А вот Анечка именно такой. Что мы знаем об Анечке? Практически ничего… Интересно… Наверное, и правда стоит присмотреться. Хотя если за два года ничего не высмотрела…

Кстати, не исключено, что я снова иду неправильным путем. Кассандра Антониновна может неплохо знать собственного сына, но исходит ли она хоть из чего-то помимо этого? Вся «интрига» может замыкаться на нем. То есть не исключено, что он действительно в кого-то влюблен, но совершенно безответно. Тогда Оленьку и Мари в список придется вернуть. А вот меня — не придется, ибо я и Снегов — две вещи несовместные. Вернее, Снегов и я… Неожиданно остро царапнуло сожаление.

Ну вот наконец и метро. Домой.

Теперь — по привычному маршруту: в душ, затем в И-нет. Там (не в душе, естественно) меня поджидал Профессор. Мы успели как следует пообщаться — когда он вдруг начал говорить весьма неожиданные вещи…

ПРОФЕССОР: Да, кстати. Знаете, Тикки, есть такой город — Питер. Он как шкатулка с драгоценностями — но я не перестаю удивляться тому, как он умеет прятать в потайных ящичках главные, неброские свои сокровища. Возможно, не каждый увидит их и оценит по достоинству. Для меня же они бесценны. Есть, например, такое место — Лермонтовский проспект. Там на углу, чуть не доходя до улицы Декабристов, среди невысоких домиков стоит Большая хоральная синагога. Удивительное здание, производящее совершенно грандиозное, предполетное впечатление — легкость и мощь! Плавные линии, ажурная резьба, предельная соразмерность. И все это совершенно незаметно, пока не встанешь лицом к лицу — со всех иных сторон эта жемчужина заслонена маленькими домиками. Колдовство!

ПРОФЕССОР: Или вот, тоже например, есть такой старый, обжитой район — Заневский проспект и его окрестности. Там, среди давно привычных деталей городского пейзажа, среди прочно пустивших корни панельных домиков, незаметно течет маленькая, местами заросшая ивами и камышом речка Оккервиль…

.

ПРОФЕССОР: Что же вы молчите?

ТУУ-ТИККИ: Боюсь потревожить тишину.

ПРОФЕССОР: Это прекрасно! В таком случае я продолжу… Впрочем, продолжать можно бесконечно. Даже окраины этого удивительного города полны очарования — не говоря о пригородах. Поэтому мой вам совет, Тикки: если вам случится побывать в Питере — не покупайте путеводителей и не ходите маршрутами, а закройте глаза, вслушайтесь и ступайте туда, куда позовет вас сердце. Или просто идите наугад.

ТУУ-ТИККИ: Профессор, вы словно прощаетесь. Что это? Быть может, вы уезжаете? Почему тогда не расскажете мне о том заповедном крае, где расстояние становится преградой общению?

ПРОФЕССОР: Уезжаю? Этого никогда не знаешь наверняка. Надеюсь, однако, что еще успею в случае чего послать прощальную весточку.

ТУУ-ТИККИ: Значит, башенка звездочета опустеет…

ПРОФЕССОР: Вам кажется это неправильным?

ТУУ-ТИККИ: Не знаю… Боюсь только, ночи станут беззвездными.

ПРОФЕССОР: Я оставлю фонарик зажженным.

ТУУ-ТИККИ: Не надо. Ему будет страшно одному в темноте.

ПРОФЕССОР: …Тогда мне придется остаться.

ТУУ-ТИККИ: Тогда до встречи.

Не дожидаясь ответа, я отключилась от сети, вскочила, но не смогла сделать ни шагу и, спрятав лицо в ладонях, судорожно разрыдалась. Только сейчас поняла я, как далеко все зашло. Насколько невозможна моя жизнь без Профессора (а значит, и без Бродяги). Мне стало страшно.

И еще… Могло ли быть случайностью, что перечисляя «жемчужины Питера», Профессор упомянул основные места моего обитания Заневский, где я живу, и Лермонтовский, где работаю?

Ох, неправильно я живу! Совсем окопалась в доме, только и общения с внешним миром, что короткие вылазки на работу. А лето между тем не стоит на месте — сегодня последнее августа.

В конце концов, завтра начинается осень.

Итак, прекрасным августовским днем я шла вдоль зеленой, в переливах желтых и красных оттенков улице, предоставив ветру поигрывать причудливо завязанным темно-зеленым шифоновым шарфиком, и чувствовала себя как много лет назад, в незапамятные универские. В воздухе уже заметен тонкий осенний привкус — изысканная, чуть заметная горчинка.

С хлопотами последних дней я совсем перестала смотреть по сторонам, забыла, какое это чудесное время — август, и теперь наслаждалась, глубоко вдыхая и с удовольствием ощущая на лице уже свежий ветер и еще теплое солнце.

Поднимаясь по лестнице, я слегка занервничала. Что за глупости! Я уверенно нажала кнопку звонка.

Послышались шаги, дверь открылась — и я забыла слова, уже готовые слететь с губ. Стоящий в дверях Снегов был настолько не похож на себя, что я едва узнала его. Просторная клетчатая рубашка с закатанными рукавами, видавшие виды джинсы, легкие сандалии. Темные волосы схвачены шнурком. Все это так не соответствовало привычному образу!

Снегов смотрел молча и выжидающе. Что-то еще пряталось в его взгляде, чего я не могла понять. Казалось, он не был удивлен. Наверное, мы довольно долго стояли так. Потом он посторонился, пропуская меня внутрь.

— Здравствуйте.

Опомнившись, я наконец пробормотала что-то вроде «Добрый день!» и вошла.

Снегов провел меня в комнату. Ремонт приближался к концу, но повсюду были следы побелки и мусор. Неповторимая смесь запахов и гулкость шагов создавали легкое ощущение ирреальности.

Положив широкую перепачканную кисть на стремянку, Снегов неспешно вытер руки полуистертой ветошкой и, прислонившись к стене, посмотрел на меня.

Он не интересовался целью моего визита, не задавал вопросов и вообще вел себя так, будто впереди у него безмятежная вечность, и мое присутствие нисколько не нарушает царящего равновесия — просто смотрел, спокойно, как смотрят в облака или на бегущую воду. Голова слегка кружилась (наверно, от запахов). Чувствуя себя неуютно, я сбивчиво заговорила:

— Я вот… Рюрик… Вениаминович, решила зайти… Посмотреть, как у вас тут дела… идут.

— Потихоньку.

Ощущая зыбкость окружающего мира, я попыталась нащупать разбегающиеся слова. Мысли путались.

— Вижу, у вас все идет к завершению… А с виду тут ничего… светло. — Я умоляюще посмотрела на Снегова, надеясь, что он подхватит ускользающую нить разговора… Если, конечно, это можно назвать разговором.

— В самом деле… — Казалось, он заговорил для того лишь, чтобы моя последняя фраза не повисла в воздухе.

Одежда его слегка припорошена, а по щеке от виска тянулся меловой след. Я глаз не могла отвести от этого следа — куда бы ни смотрела, взгляд каждый раз возвращался, натыкаясь на загорелую кожу, отчетливо проступающую сквозь неровные белые полоски.

— Вот только душновато немного… — Слов отчаянно не хватало. — Вы бы, может, окно…

Встретив его взгляд, я замолчала на полуслове.

— Форточка открыта… — отделяясь от стены, тихо сказал Снегов. И сделал шаг в мою сторону.

Дышать стало нечем — может быть, поэтому я качнулась ему навстречу… Ткань мира рвалась и заворачивалась вокруг нас воронкой. Единственной точкой опоры в колеблющемся и плывущем мироздании были руки Снегова на моих плечах. Его глаза были совсем близко — темные и абсолютно бездонные.

Губы его дрогнули, словно он хотел то ли что-то сказать, то ли улыбнуться, то ли…

— Рюшик! — раздалось из коридора.

Кассандра Антониновна?

Меня обдало плеснувшей от него тяжелой яростью. Он прикрыл глаза, медленно, через силу отпустил меня и обернулся на голос. Раздался скрип коляски. Оказавшись заслоненной, я успела собраться и сделала шаг в сторону.

— Ну, как вижу, все у вас здесь в порядке, — выходя из прикрытия, решительно заговорила я, не давая Кассандре Антониновне и рта раскрыть. — Надеюсь, на той неделе работу можно будет считать законченной. Здравствуйте, Кассандра Антониновна! — Я кивнула онемевшей матери Снегова и наконец подняла глаза на него самого. — Что ж, всего хорошего, Рюрик Вениаминович, рада была видеть вас, Кассандра Антониновна.

— До свидания, Людочка!.. — растерянно кивнула та.

Строевым шагом я вышла в подъезд, сбежала по лестнице, обогнула дом, на автомате прошагала почти квартал — и тут вся бравада разом покинула меня. Сев на покосившуюся скамейку, я обхватила голову руками. Несколько минут просидела без единой мысли. Сердце бешено колотилось.

Господи, что же это было? И было ли вообще? Меня не оставляло ощущение… Все, что происходило — происходило помимо нас. А что, что произошло бы, не появись его мамочка так несвоевременно и бесцеремонно? Я была уверена, что знаю ответ, но… Но это было совершенно непредставимо. Снегов? Этого не может быть, потому что быть не может. Никогда. Я прямо-таки вцепилась в эту спасительную мысль. Как ни странно, помогло.

Запоздало удивилась: как Кассандра Антониновна вообще там оказалась? И как попала внутрь? Снегов что же — забыл запереть дверь? Впервые на моей памяти Снегов что-то забыл.

И тут меня осенило: а ведь Кассандра Антониновна, похоже, решила осуществить свою идею и специально пришла выследить «коварную соблазнительницу». В чем и преуспела. Я нервно засмеялась — и осеклась.

Неужели речь действительно шла обо мне?

Снегов? Нет — потому что не может быть.

«И что ты теперь собираешься делать?» — спросил мой неотвязный собеседник.

А в самом деле — что я могу сделать? И нужно ли что-то делать? Задумавшись, я какое-то время сидела без движения. Вот что получалось. Все закрутилось само собой, без малейшего моего участия… Ну хорошо, с минимальным моим участием. Так пусть, если хочет, так же разворачивается и дальше — я не буду ни помогать, ни мешать. Все равно я напрочь не понимаю происходящего. При мысли о Снегове я словно расслаивалась: одна половина все еще плыла в зыбком, осязаемом пространстве комнаты — а другая недоверчиво тянула: «Снегов?» — и выразительно крутила пальцем у виска.

«Ты спрашивал, что я буду делать? — сказала я внутреннему голосу. — Так слушай: я ничего делать не буду. Ни-че-го».

Явившись на работу в понедельник, я попыталась как можно скорее оказаться в своем кабинете. Нельзя сказать, что мне совсем не хотелось увидеть Снегова. Но как себя вести, я не представляла.

Однако добраться до желанного прибежища было не так-то просто. Мишенька с порога чуть не набросился на меня с ворохом факсов и телефонограмм. Я отбилась от него серией кратких распоряжений, взяла факсы, чтобы бегло их просмотреть. Вот тут и вошел Снегов.

Как я испугалась!

Он посмотрел участливо и чуть вопросительно. Почудилось — или впрямь за спокойствием его взгляда промелькнуло что-то среднее между отчаянием и надеждой? На миг запахло свежей побелкой.

Сверхусилием взяв себя в руки, я ответила вежливым взглядом и кивнула со всей учтивостью, на какую была способна:

— Здравствуйте, Рюрик Вениаминович.

Несколько секунд он продолжал всматриваться. Наверное, весь мой вид говорил: «Ничего не было», — но каким напряжением это далось!

Снегов устало отвел взгляд. Потом глянул снова — тяжело и отстраненно: «Ну не было так не было». И ушел к себе.

«ЧТО В ИМЕНИ ТЕБЕ МОЕМ?»

Неделя выдалась ужасно длинная и тягостная. Близился квартальный отчет: подошло время «подбирать хвосты» — время бюрократической волокиты и нудной бумажной работы. Мелкие и незначительные дела отнимали уйму времени.

Забыть о воскресном происшествии не получалось. Напряженность, возникшая между мной и моим заместителем, сильно мешала работать. И не только.

Возвращаясь домой, я спешила закончить хозяйственные дела, упасть и забыться сном. Но время, как назло, шло медленно-медленно, и не было никаких вешек, за которые оно могло бы зацепиться. Только привычные переходы «подъем — офис — дом — отбой». Хотелось бы знать, сколько таких одинаковых дней я выдержу?

Начиналась осень, но ее приход отличался особой безрадостностью. Во вторник похолодало, зарядили мелкие унылые дождички. Упорство, с которым они царапались о жестяной карниз, наводило на мысль, что золотой осени, которую я так люблю, в этом году не будет вовсе.

Скрасить будни было решительно нечем.

Воскресный инцидент имел еще одно неприятное последствие: после него я не могла заставить себя выйти в Интернет. Просто ли из-за общей муторности не хотелось ни с кем общаться, или работа выматывала так, что не оставалось сил…

Нет, усталость тут ни при чем. В глубине души я отлично знала причину. Я чувствовала смутную вину перед Бродягой. Можно ли вообще использовать слово «измена» по отношению к виртуальному — не подумайте плохого — собеседнику? Не знаю. Как бы ни было, а «изменницей коварной» я себя ощущала. И не потому, что у меня чуть не произошло что-то со Снеговым… Из-за другого: вспоминая тепло его рук, я с небывалой ясностью осознала глубину пропасти между реальным событийным полем и виртуальным. Меня потрясло, как в несколько секунд отодвинулось все, решительно все! Одно почти случайное прикосновение совершенно заслонило два года… человеческого общения.

Так что же, черт возьми, происходит?

Я вспомнила, сколько раз Бродяга поддерживал меня, когда я готова была совсем опустить руки. И Профессор тоже… А теперь мне кажется, что я чуть ли не придумала их обоих!

Снегов же… Думать о Снегове не хотелось. Очень уж разные ощущения готовы были, всколыхнувшись, прорваться наружу. Было там и смущение, и недоверчивость… И головокружительное замирание… И недоумение… Беззащитность и страх… И, запрятанное глубже всего, — сожаление, что сродни разочарованию.

Нет, лучше не думать. Слишком болезненно даются попытки понять хоть что-нибудь.

К пятнице погода испортилась окончательно. Правда, на выходные обещали солнце — но кто же верит синоптикам?

Сегодня я слегка воспряла духом: конец недели — всегда конец недели. Впереди два дня спокойной жизни. Не надо сверять даты, номера платежек, не надо разбирать чужие отчеты и подгонять материалы для своего. Не надо наконец вздрагивать от каждого шороха за стеной.

К тому же сегодня я наконец нашла в себе силы и повод «вернуться» к Бродяге.

ЛЕДИ: Бродяга, здравствуйте, наконец! Как я рада вас видеть!

БРОДЯГА: Здравствуйте-здравствуйте. Не знал, что у вас есть встроенная видеокамера. «Наконец»! Можно подумать, это я пропадаю неизвестно сколько и неизвестно где! Что у вас за манера исчезать, чеширская моя?

ЛЕДИ: Бродяга, не будьте так суровы! Простите меня.

БРОДЯГА: <<смеющийся смайлик>> «Вернись, я все прощу!»

ЛЕДИ: <<смеющийся смайлик>> «Прости, я все верну!»

БРОДЯГА: О! Неужели все? И донесете?

ЛЕДИ: Хм! Ну, насчет «всего» я, может, и погорячилась, но кое-что у меня для вас есть. Ну, скажем, подарок.

БРОДЯГА: Как интересно! Подарок? А за что?

ЛЕДИ: Просто так. <<смеющийся смайлик>> Было бы за что — вообще убила бы.

БРОДЯГА: Обнадеживающе.

ЛЕДИ: Простите, если что не так — не хотела.

Иногда мой путь лежит долиной,

Что от века в век белым-бела —

Облака плывут лавиной длинной,

Эдельвейсов хрупкие крыла.

Засыпает белая долина…

Над зимою тонкие мосты —

Наши взгляды тополиным клином

В пустоту летят из пустоты.

Следуя путем своих пророков,

Снова разминемся на бегу —

Разве ты запнешься ненароком

О следы на тающем снегу.

Ты идешь почти за мною следом,

Просто ветер — нам с тобой не друг —

Застит путь твой яблоневым цветом,

Унесенным из моих же рук.

Но всегда — поземкой, птичьим клином,

Островком тумана над волной —

Нас находит белая долина —

Наш с тобой нечаянный связной.

Да, глупо, ну и пусть. Это мое «извини».

В пятом часу, когда я уже собиралась уходить, в кабинет заглянул Снегов.

— Заходите, — машинально произнесла я — и прикусила язык.

Поздно: он уже прикрывал дверь. Я было занервничала, но увидела книгу в его руках и сразу узнала знакомую обложку. Эрленд Лу, надо же — я совсем забыла о нем.

Снегов держался отстраненно. Причина его визита очевидна — отчего же мне так не по себе?

— Позвольте вернуть, Людмила Прокофьевна. — Он положил книгу на стол. — Спасибо.

Голос его был холоден, но любопытство во мне пересилило неловкость, и я не удержалась от вопроса:

— Как вам «Лучшая страна»?

Взгляд его чуть смягчился, и он снисходительно ответил:

— Вполне добротно. Однако «Наивно. Супер», на мой взгляд, гораздо сильнее.

Видимо, озадаченность слишком явственно проступила на моем лице. Ответить я не успела — он желчно продолжил:

— Вы, я вижу, удивлены. Наверняка до сих пор вам казалось, что читаю я, исключительно, деловые бумаги. — Он усмехнулся. — Хотя о чем это я? Вряд ли вы вообще могли забивать голову подобной ерундой, так как не привыкли думать о людях — ведь им, всем поголовно, на вас наплевать, не правда ли?

Я испугалась: скулы у Снегова побелели.

— К тому же, простите, забыл: вы ведь считаете меня еще и аферистом!

От подобных обвинений я настолько опешила, что, опомнившись, брякнула, не заботясь о формулировке:

— Рюрик Вениаминович, у вас вообще-то все дома?

— Нет, только мама! Но и этого более чем достаточно.

Очередное едкое замечание замерло у меня на губах. А ведь для него это не пустая фраза. Разом вспомнились Оленькины слова, Кассандра Антониновна во всем блеске своей властной бесцеремонности, тяжелый взгляд, брошенный Снеговым в сторону матери по возвращении домой…

Наверное, я слишком глубоко ушла в себя. Не знаю, как это выглядело со стороны, только Снегов вдруг встряхнул меня за плечи — обеспокоенно, почти с испугом:

— Что с вами?

Вздрогнув, я подняла глаза… и окаменела, встретив его взгляд. Такой взгляд я уже видела. Дважды. В смятении я отпрянула. Схватила сумочку, смела в нее очки и прочие мелочи со стола.

— Я… Мне нехорошо, мне нужно домой.

Снегов озабоченно смотрел на меня.

— Может, лучше Глеб Евсеевич вас отвезет…

— Нет-нет, — перебила я. — Мне по пути необходимо заехать… И вообще, нельзя же так злоупотреблять его терпением. В конце концов, — добавила я, видя, что он собирается возражать, — ведь добираюсь я каждый день на метро…

— Надеюсь, вы знаете, что делаете, — непонятно сказал Снегов.

Я пожала плечами, наматывая шарфик и стараясь не глядеть на своего заместителя.

Снегов открыл дверь, пропуская меня вперед, вышел следом и остановился. Под его взглядом я окончательно смутилась, неуклюже заперла дверь, несколько раз чуть не выронив ключ, и пробормотав «До свидания», едва не бегом покинула офис.

Дороги домой я не заметила. Мысли носились в голове как обезумевшие ласточки. Неясные ощущения, недодуманные мысли, непроявленные подозрения. Разрозненные кусочки, почти невидимые глазу, зашевелились, готовые вот-вот сложиться в картинку. Как это часто бывает со мной, значение своего маленького открытия я предчувствовала раньше, чем это открытие было сделано.

Когда я увидела глаза Снегова, мне ясно, как будто дело было вчера, вспомнилась поездка на Старую Ладогу. Игра в книжные ассоциации, голос Снегова: «Людмила Прокофьевна, вы кто?» Мой ответ и его лицо — растерянность и потрясение. Тогда я впервые видела такое выражение.

Вспомнился и другой взгляд — там, в доме на улице солдата Корзуна, полный нежности и неистовой силы… Нет, нельзя отвлекаться, мне нужно понять, собрать воедино обрывки догадок.

Второй раз — в тот злополучный день, когда из Торонто звонила мама. Глаза Снегова смотрят так же испуганно и тревожно, как сегодня, он держит мою руку… Но было что-то еще, что-то очень важное!

Я припомнила, как медленно рассеивалась тогда окутывавшая меня чернота — и всплыли слова, услышанные, но, по всей видимости, не зафиксированные сознанием: «Тикки!.. Что с тобой?»

Вот оно!

Дикое, невозможное подозрение, впрочем, сразу перешедшее в уверенность. Бродяга, он же Профессор, — словом, мой виртуальный собеседник — Снегов.

Я знала это совершенно точно. Как знала и другое: это невозможно. Невозможно — и все-таки есть. На этой мысли я поняла, что иду по кругу, и приказала себе остановиться.

Приказы, однако, выполнялись плохо. «Спать!» — решила я. Утро вечера мудренее. У меня впереди выходные, обо всем успею подумать. Справедливо полагая, что уснуть будет нелегко, я пожалела, что не держу в аптечке снотворного.

И тут, наверное, впервые вовремя, вспомнился Игорь. Он любил, бывало, пропустить рюмочку-другую на сон грядущий — «как лекарство, вместо снотворного». У меня имелось свое мнение о том, куда приводит подобное лечение, но в данном случае я решила воспользоваться рецептом бывшего супруга. Помнится, стоит у меня на кухне бутылочка «Хванчкары».

Налив полный бокал вина (вообще-то это была чашка, но «бокал» звучит куда лучше), я медленно выпила (надо же поздравить себя — не каждый день узнаешь, что ты полная идиотка) и отправилась спать. Средство не подвело: едва я легла, ночь моментально закружилась и исчезла вместе со мной.

Всю ночь мелькали вокруг меня неясные образы, отзвуки дневной жизни, но когда я проснулась, голова была ясная.

Приготовление роскошного завтрака (а то всю неделю грызла бог знает что), пробежка до магазина, мытье посуды. Только после того, как все это было сделано, я позволила себе подумать о том, что единственно интересовало меня.

Но и при свете дня вчерашние выводы казались такими же убедительными. Давно уже подспудное беспокойство не давало мне покоя.

Причем всех настороживших меня деталей я не то, что перечислить — даже вспомнить не могла: они оседали в подсознании, минуя рассудок, пока там же, в подсознании, количество не перешло в качество, и стало достаточно малейшего повода, чтобы края сошлись. Каждая мелочь становилась теперь неоспоримым доказательством моей правоты — и моей же глупости.

Я не могла простить себе, что так долго не видела очевидного. А ведь как близка была к отгадке, спрашивая Бродягу, точно ли их с Профессором именно двое — правда, я не имела в виду кого-то определенного. Но то и дело слышались в наших диалогах знакомые нотки, тогда еще неясно чьи. Вот почему и поведение Снегова казалось мне иногда таким «неснеговским».

Стоило предположить, что Снегов, Профессор и Бродяга — одно лицо, как все разом становилось на свои места.

Внимательно оглядев сложившуюся картину, я еще раз поздравила себя: головой вы, Людмила Прокофьевна, пользуетесь редко. И не по назначению. Вчера я сделала только половину вывода! Если Снегов — Бродяга и Профессор, он, выходит, прекрасно знает, что Леди и Тикки — это Кулагина.

Не может ли все это быть совпадением? Мало ли кто на меня как посмотрел! В тот момент ему могло придти в голову все что угодно. Ну, а то, что Снегов назвал меня «Тикки» — тоже совпадение? Конечно, он мог опираться на мое признание под Кисельней. «Кто вы? — Туу-тикки». Но именно «Тикки»?.. Не многовато ли совпадений для одного Снегова?

Бродяга сказал: «слушайте сердце». Сердце не сомневалось — оно знало, кто есть кто.

Едва помянула переписку — память тут же выдала целый ворох отдельных кусочков.

«Неужели ваше имя такое страшное? — Не то слово!» Я расхохоталась. Мне и в голову не могло придти… Да, с таким именем проще простого быть вычисленным.

«Боюсь, эта тайна не совсем моя». А чья же, Бродяга? Неужели Снегова Рюрика Вениаминовича?

«Вы несправедливы к себе! — Зачем мне быть справедливым, когда есть вы?» Я застонала. Боже! Что я там наплела ему о нем же? «Неприятный человек?» Интересно, он уже знал? Понимал, кого я с его подачи размазываю тонким слоем?

«Возможно, если б вы знали меня лучше, вы не считали бы, что я не меняюсь». Что да, то да! Святая правда.

Бродяга уверял, что знает, в каком городе я живу…

А Профессор-то, Профессор тоже хорош! Как он расписывал мне красоты Питера! Синагога! Речка Оккервиль!.. Я скрипнула зубами. Садист! А еще Профессор…

Что?!!

Профессор! Идиотка! Я же пропустила самое главное! Когда мне было плохо, я позвала Профессора — и пришел Снегов. Учитывая расстояние от его дома — прямо-таки примчался…

Больше у меня не оставалось сомнений.

Лес — любой лес — это, конечно, хорошо. Шум ветвей, гомон птиц, веселая компания, грибы, душистые травы, ягоды — в общем, пользы много, радости тоже. Но умиротворение приносит только море. Поэтому, почувствовав, что сделанное открытие мне не по силам, я сгребла его как попало и двинулась на залив — сидеть на камушке, бездумно смотреть, как бегут по поверхности ажурные морщинки, ждать, когда легкое солнце медленно коснется пенных верхушек и, напитываясь водой, начнет тонуть и растворяться, разливая слабеющее сияние…

И когда оно угаснет — я отправлюсь домой. И принесу с собой добычу — понимание и равновесие. И завтра отправлюсь на работу… О господи!..

Теперь, когда решение принято и отшлифовано плеском волн, можно было снова довериться течению событий, тем более, что мы с ними шли уже в одном направлении — или я надеялась, что в одном.

Есть в астрологии метод прогрессии — метод внутреннего воздействия, моделирования внешних обстоятельств. Меня всегда радовало его наличие, хотя я редко им пользовалась.

Собственно в астрологии меня привлекали скорей абстрактные знания. Если звезды могут дать совет и предостеречь от ошибки — значит, мне придется совершить какую-то другую. Так пусть уж лучше это будет моя ошибка — заодно и винить будет некого.

Меня всегда поражала Эльга Карловна, руководительница зодиакального кружка, считавшая звезды единственно верным советчиком, истиной в последней инстанции. Она хотя и соизволила однажды упомянуть о том, что любое, даже самое неблагоприятное влияние может быть преодолено сильным характером, но такое у нее было при этом выражение лица, что становилось ясно без слов, сколь мало следует верить в подобные профанации. Мне же как раз очень понравилась эта мысль.

А вот что мне не очень нравилось, так это выявленный у Снегова по отношению ко мне жребий предателя. Теперь я не могла уже принимать это всерьез, но было неприятно, как если бы мне наговорили о человеке дурного.

Вот что я скажу вам в ответ, светила небесные. Первое: что бы ни утверждала Эльга Карловна, в глубине души я уверена: вы тоже умеете ошибаться. Второе: как уже упоминалось, любой гороскоп, даже самый неблагоприятный, преодолевается силой характера. И наконец, третье: пусть даже теоретически Снегов может предать меня. Так что ж мне теперь, из-за этого предать его первой — в качестве упреждающего возмездия?

Нет уж, господа звездецы!

А впрочем, постойте, постойте… Где там, Кассандра Антониновна, расположены ваши карстовые пещеры? Афганистан?..

Мила, ты тормоз! Между Питером и Афганистаном три часовых пояса… То есть вообще-то от двух до четырех, но в интересующей нас точке… Раз Снегов родился не в Питере, значит, и космический резонанс должен быть другим!

Первое, о чем я вспомнила, проснувшись — это о том, какой сегодня день. Решимость дрожала внутри меня натянутой стрункой.

Бродяга был прав, говоря, что внутри каждого из нас звучит целый хор голосов. Возможно, кому-то хоть один из них и может служить оракулом. Мой же «основной» внутренний голос был существом глупым, трусливым и закомплексованным. Только я вышла из дома, как он робко и опасливо зашептал: «И все же это Снегов. Человек, которого ты, как выяснилось, совсем не знаешь! Опомнись, подумай, пока не поздно». «Я обещала тебе ни во что не вмешиваться? — спросила я у него. — Так вот: я тебя обманула!»

Встретившись утром, я поздоровалась со Снеговым вежливо и прохладно — как обычно. И глядя, как он уходит, снова не могла поверить себе. Составив вчера новый гороскоп, я обнаружила у Снегова по отношению к себе жребий Любви. Это казалось едва ли не более невероятным, чем прежний результат, хотя и обнадеживало.

Но раздумывать уже поздно. Весь день я ловила каждый шорох из соседнего кабинета. Время было медленным и напряженным.

В середине дня я не выдержала и отправилась караулить форумы. Бродяга отсутствовал, а вот Профессор был на месте и методично разносил творения очередного новобранца. Я робко постучалась в «приват».

ТУУ-ТИККИ: Добрый день, Профессор. Может, оставите от несчастного хоть кусочек?

ПРОФЕССОР: Разве что рожки да ножки. Вам хватит?

ТУУ-ТИККИ: Вообще-то я заинтересована не в нем, а в вас.

ПРОФЕССОР: Хорошо, пусть считает, что ему повезло. У вас что-то случилось?

ТУУ-ТИККИ: Не могу сказать, что ничего не случилось.

ПРОФЕССОР: Тикки, вы знаете, я всегда готов вас выслушать.

ТУУ-ТИККИ: Вряд ли я знаю такие слова, Профессор.

ПРОФЕССОР: Попробуйте стихами. А я помогу. Правда, Тикки, что-то давно мы с вами не говорили высоким стилем.

ТУУ-ТИККИ: В самом деле. Хорошо, давайте попробуем.

Глухими заборами да за город выбраться,

Дремучими борами — ни сбиться, ни вырваться;

Желание наглое — хоть насмерть, да свидеться;

Не выстоять — надвое располовиниться.

ПРОФЕССОР:

Не выстоять — значит, ночами морозными.

Разбить свое имя в осколки меж соснами.

Воспрянуть — стать вровень

с столетьями грозными;

Не выстоять — кануть под синими звездами.

ТУУ-ТИККИ:

Не вспомнить — и значит, слова затаенные

Останутся в горле непроизнесенные;

И значит, колодцы бездонные памяти

Камнями завалены; значит, на паперти

Стоять тебе, нищему, с ладонью дрожащею,

Протянутой жалко — дорога пропащего,

Дорога свернувшего в сень безопасную,

Забывшего ночь путеводную ясную.

ПРОФЕССОР:

Оставив сомненья, не верь эзотерикам.

Дорога моя пробирается берегом,

Рекой, островинами травомохнатыми,

Гремящими, шепчущими перекатами.

Поспешно — но ты не смотри укоризненно;

Борьба неизбежна, и все же прижизненно

И небо, что выше и цели, и истины,

И черные кедры с ветвями пушистыми.

ТУУ-ТИККИ:

Чье прошлое тощей собакою брошенной

Все следом таскается тенью непрошеной,

Тому, проклиная судьбу окаянную,

В потемках сырых прозябать безымянному.

ПРОФЕССОР:

Но тот, кто, внимая невнятному голосу,

Рискнет пересечь пограничную полосу,

Сквозь мшистые гати, болото горячее,

Минуя дуплистое дерево зрячее —

Ему, уходящему в черные заросли,

Да сбудутся самые смелые замыслы,

Да высветит память блужданья и тьму,

Да будет любовь оберегом ему.

ТУУ-ТИККИ: Ох… Если бы это была дуэль на стихах, вы победили бы, Профессор.

ПРОФЕССОР: Бог с вами, Тикки! Стать против вас? — неважно, вооружившись клинком или словом… Нет, это немыслимо. Так о какой победе вы говорите?

ТУУ-ТИККИ: <<смайлик-улыбка>> Профессор, у меня и в мыслях не было вызывать вас к барьеру.

ПРОФЕССОР: У вас бы это и не получилось.

ТУУ-ТИККИ: Рада слышать. Спасибо за стихи. Мне нужно идти.

ПРОФЕССОР: Будьте счастливы, Тикки.

ТУУ-ТИККИ: Ну, если вы этого хотите…

ЗАЧЕМ ТАК МНОГО МНЕ ОДНОЙ?

Народ потихоньку расползался по домам — и чем меньше оставалось людей, тем страшнее мне становилось. Весь день в голове крутились строчки: «Боже! Решение все-таки принято, дьявол его забери».

Вчера все выглядело ясным и правильным, но теперь, оказавшись перед реальной угрозой претворения своего плана в жизнь, я заколебалась. А что, если я все же ошибаюсь? Если это не он, если мне все показалось, приснилось, придумалось?.. Что тогда скажет Снегов? Я услышала его участливый голос: «Людмила Прокофьевна, у вас крыша поехала?» Как знать, Рюрик Вениаминович, как знать — может, и поехала.

А пусть даже и он — что тогда? О чем буду я с ним говорить? Оказавшись моим виртуальным собеседником, он не перестанет от этого быть Снеговым. И еще неизвестно, между прочим, как он отреагирует, узнав, что его Тикки зовут столь прозаично: «Людмила Прокофьевна».

«Так! — оборвала я себя. — Хватит клеить отмазки! Коль скоро Снегов и есть Бродяга, он наверняка понял все гораздо раньше тебя. То есть меня. И вообще: все это ты уже говорила. Вчера. И раз уж решила — иди». Легко сказать «иди». А если мне страшно? Одно дело обличать Бродягу на форуме, когда ты надежно отгорожена своим семнадцатидюймовым монитором — и совсем другое вот так, когда нельзя в любой момент выйти из Нета, и спрятаться в случае чего тоже некуда.

Как решительна была я тогда! «Вот вы и попались, Штирлиц»; «Двойной жизнью живете, товарищ!» А сейчас? Внутри что-то непрерывно дрожит. Ах, была не была, не до утра же мне тут вести диалоги с внутренним голосом!

Остальные уже разошлись. Чувствуя себя преглупо, я зачем-то сделала вид, что собираюсь и ухожу. Заперла кабинет, строевым шагом прошагала до входа, хлопнула дверью. Подождала, затаившись (нет, идиотизм все-таки!), сделала пару шагов и снова остановилась.

Дверь кабинета Снегова полуоткрыта. «Решайся! — А вдруг это не он? — Решайся!» Я помедлила, потом тихонько подошла (хорошо, что полы у нас не скрипят) — и замерла в дверях, опершись о косяк и не в силах перебороть волнение.

Снегов не заметил моего вторжения. Он сидел за столом, неспешно что-то чертил на листе бумаги (ручаюсь, это не имело к работе даже отдаленного отношения) и вдумчиво созерцал результат. А на лице его было выражение мягкой печали… Нет, это был не Снегов — это был Бродяга… или Профессор… или они оба. И как этого я раньше не видела? Совладав с непослушным голосом, я еле слышно позвала:

— Профессор!.. — На «Бродягу» у меня не хватило смелости.

Он даже не пошевелился, просто поднял глаза:

— Здравствуй, Тикки.

Спокойный, ласковый взгляд — и затеплившаяся в глубине нежность. Несколько секунд — или минут? — не было ничего, кроме этого взгляда, заполнившего собой все. Потом я пришла в себя — и удивилась его безмятежности.

— Ты знал?! — Неведомо откуда взялось это «ты».

— Конечно.

— И… давно?

Он встал из-за стола, подошел ко мне близко-близко (я не могла шевельнуться, будто приросла к косяку), посмотрел непонятным, пристальным взглядом. Так вглядываются в знакомое до боли, но долго не виденное.

— Давно, Тикки. Очень… Очень давно.

И обнял — так, будто мы вправду сто лет не виделись. Прошептал куда-то в макушку:

— Тикки, родная… Я нашел тебя.

Я почему-то ужасно смутилась, спрятала лицо в плотную шерсть жилетки, вдохнула запах — такой знакомый и теплый… И словно наконец попала домой.

Вдруг всплыло: лес, пасмурное небо, чахлые сосенки. Тогда я так же щекой ощущала колкую шероховатость. И ничто не дрогнуло, не подсказало!..

Я тихо засмеялась: если бы весной кто-нибудь сказал мне, что осенью я буду стоять на пороге кабинета в объятиях Снегова и думать, что это счастье… Да я бы, наверное, просто отправила бедолагу… к врачам!

Внутри шевельнулось опасение: не была ли я права тогда, а не сейчас? А, неважно. Я блаженно закрыла глаза. В любом случае еще одну маленькую вечность можно ни о чем не думать, а просто ощущать тепло и покой.

И все-таки, что дальше? Снегов будто услышал мой вопрос, позвал:

— Тикки…

Я подняла лицо. Он отвел прядь с моего лба, поймал взгляд, чуть улыбнулся. Я потянулась к нему.

Как это уже было однажды, мир стал медленно заворачиваться. Оставалось только ощущение его губ и рук. Мы целовались и не могли оторваться друг от друга. Поцелуи его были нежны, а то и дело прорывающаяся страстность заставляла меня забыть обо всем на свете.

Снегов мягко отстранился.

— Пойдем, провожу тебя домой.

Всю дорогу мы шли пешком. Улицы, каналы и скверы миражами проплывали мимо. Сначала я боялась заговорить, и только исподтишка рассматривала его, стараясь не делать этого слишком нарочито (по-моему, Снегов замечал мои маневры, но не подавал вида). Прямого покроя длинный плащ и намотанный в несколько оборотов шерстяной, но тонкий и совершенно невесомый шарф делал его похожим на сказочного персонажа.

Иногда мы и заговаривали — оказалось, что «живьем» говорить с ним совсем не страшно. Уж во всяком случае, не страшнее, чем с Бродягой на форуме.

— Что же это получается? — спросила я. — Мы два года перестукивались через стенку между кабинетами, воображая, что пишем в неизвестные дали?

Снегов рассмеялся:

— Выходит, что так.

— И ты, нет, вы, вы знали все и молчали? Как не стыдно? Трое мужчин на одну беззащитную женщину…

Снегов шевельнул бровью.

— На одну?

Настала моя очередь смеяться.

— И как мне теперь всех вас называть?

Он серьезно заглянул мне в глаза.

— Меня зовут Рюрик.

— Ну уж нет, бродячий профессор Рюрик, с окончательными выводами я пока подожду.

Чуть позже Снегов заметил:

— Между прочим, Бродяга был сильно озадачен твоим подарком.

— Что такое? Ему не понравилось?

— Очень понравилось. Только показалось, что подарок пришел слегка не по адресу.

— Ну да, все правильно, — как ни в чем не бывало, пояснила я. — Леди сначала присвоила Тиккин стиш, а потом переделала и подарила Бродяге.

— Остроумно. Ну, а на самом деле?

Я приостановилась, подняла на него счастливые глаза.

— Мы писали его втроем. А… кого ты сейчас во мне видишь?

Он на секунду задумался.

— У тебя глаза Тикки, повадки Леди, а все остальное от Людмилы Прокофьевны, — сказал он, целуя меня в сомкнутые вовремя веки.

— Наверное, сложнее всего поцеловать повадки Леди, — рассудительно заметила я.

Он тихо рассмеялся.

— Я не боюсь трудностей.

Когда мы подошли к моему дому, было поздно. Уже у двери квартиры Рюрик привлек меня к себе и легонько поцеловал.

— Спокойной ночи.

Я удержала его руку.

— Уже поздно. Метро не работает.

— Ничего. Я поймаю такси.

— Куда ты сейчас пойдешь? Домой, к маменьке?

Такая мрачная тень легла на его лицо, что я больше не раздумывала.

— Ты никуда не пойдешь. Я не отпущу тебя в такой час. Уж как-нибудь найдем, где разместиться. Гостевую комнату ты уже освоил…

Я говорила, он отвечал, звучали правильные слова, но оба мы знали, что они не имеют значения, все происходит само и будет так, как должно быть. Отперев дверь, я вспомнила:

— Опять же мосты… Их наверняка развели…

До развода мостов оставалось по меньшей мере два часа, но Снегов не стал на это указывать. Он спрятал усмешку и прошел внутрь.

Закрыв входную дверь, он убедился, что замок защелкнулся, и обернулся ко мне. В следующий момент я оказалась в его объятиях, и мы неудержимо целовались.

Оторваться друг от друга было совершенно невозможно, и все же я, приподнявшись на цыпочки, потерлась щекой о его щеку, шепнула, не открывая глаз:

— Может, все-таки дать тебе тапочки?

— Непременно… — Звучавшая в его словах ирония была столь же убийственна, сколь хорошо замаскирована.

Как мы умудрились выбраться из верхних шкурок и обуви, практически не выпуская друг друга? Его шарф показался мне нескончаемым. Пытаясь размотать и стянуть, я так запуталась, что Снегов, подавив смешок, осторожно отнял хвосты («Нет, ничего личного… Просто не хочу быть задушенным») и высвободился, другой рукой придерживая меня — словно боялся отпустить даже на миг.

Чуть не зажмурившись от смущения, я потянула его в спальню. Перешагнув порог, он обвел комнату внимательным взглядом, замечая, казалось, каждую деталь, потом взял мое лицо в ладони, нежно провел пальцами по щекам, по контуру бровей, коснулся нижней губы…

Дрогнув, я прижала к щеке его ладонь. Склоненное надо мной лицо приближалось завораживающе медленно; темно-карие глаза казались нездешне огромными. Не выдержав, я сама подалась навстречу, заходясь в поцелуе. Снегов встретил мой порыв такой страстностью, что я на мгновение оробела, но тут же забыла об этом, увлекаемая жаркой волной.

Я толком не помню, как мы оказались в постели и уже без одежды; замирало сердце, сознание заволакивало пеленой. Только помню, что когда впервые целиком соприкоснулась с ним всем телом, пронзило ощущение настолько острое, что меня буквально бросило ему навстречу.

Остатки застенчивости растворились в чувственном наплыве. От его поцелуев на груди оставалось легкое покалывание, он слегка царапал кожу подбородком, ощущение было необыкновенно волнующим. Я обмирала от каждого прикосновения, изнывая от нежности, целуя его лицо, осторожно дотрагиваясь губами до бьющейся жилки на шее, прикасаясь к плечам, груди… и всему остальному.

Теперь уже не было ничего естественней, чем обнаженность — наши тела казались продолжением друг друга; прижимаясь к нему, я задыхалась не только от страсти, но и от ощущения чего-то необыкновенно родного — от резкой морщинки между бровей до кончиков пальцев ног.

Его руки то медлительно интимно бродили по моему телу, едва касаясь, то ласкали безудержно и настойчиво, так, что я плавилась в его прикосновениях; оставалось только ощущение одновременной гладкости и шероховатости кожи и силы, которую излучало его тело.

— Рюрик!.. — выдохнула я.

Он судорожно всхлипнул, прижал меня к себе так, что я едва могла шевельнуться, стал быстро целовать мое лицо: нос, щеки, губы… Шептал:

— Тикки, Тикки…

От звука его голоса я задохнулась, чувствуя, что сердце готово выпрыгнуть из груди.

А потом меня выбило за пределы физической реальности, и я перестала ощущать себя, проваливаясь в пульсирующее пространство…

Когда я пришла в себя, Снегов смотрел почти с испугом.

— Тикки!.. Ты где?

Я потянулась к нему.

— Здесь… рядом… с тобой…

— Не пугай меня так больше!

Проснувшись, я плотнее завернулась в одеяло и долго лежала, баюкая обрывки вчерашнего сна. И совершенно не важно, что он мог присниться мне наяву — в данный момент я все равно еще сплю. Уловив несвязность в своих рассуждениях, я улыбнулась.

На столике рядом с кроватью была приколота записка: «С добрым утром. Я на работу. Не смог будить тебя — ты так сладко спала… Р.»

Я закрыла глаза. Сейчас, кажется, от счастья можно раствориться в солнечной пыли! Неужели все это — со мной?

Снова перечитала записку — материальное свидетельство приснившегося. Взгляд задержался на букве «Р». Рюрик. Рюрик Вениаминович.

Восторг переполнял меня. «Боже, какое счастье! — подумала я. — Теперь мне никогда больше не придется ломать язык о его дурацкое имя с еще более дурацким отчеством!..»

Впрочем, не выйдет: на работе придется оставить все как есть.

Не удержавшись, я села в кровати и безудержно рассмеялась. «Людмила Прокофьевна, я решительно вас не узнаю», — начала я, но тут же махнула рукой: бесполезно. Сегодня нет никакой Людмилы Прокофьевны, директора агентства недвижимости и железной леди — только незнакомая, безумно счастливая женщина, которую — не зовут — ласково называют: «Тикки».

Не помню уже, в какой момент стали сплетаться строчки, но никогда еще я такие не писала стихов. Так, словно свою душу, вынув и отряхнув, положила на всеобщее обозрение. Было жутко и отчаянно.

Стихи написались на одном дыхании.

Сама не знаю, откуда взялась отвага — но дальше я совершила, наверное, самый смелый поступок за всю свою жизнь. Я набрала текст, выйдя «в приват», зажмурилась — и отправила его.

ЛЕДИ — БРОДЯГЕ:

Не ты ли, цепная свобода,

Держала меня на плаву,

Чтоб я бесконечные годы

Хоть делала вид, что живу? —

Чтоб билась флажком на флагштоке

И птицей в сетях-силках,

И листиком в водостоке,

И сердцем в жестоких руках…

Успей, подхвати, заклинаю,

Меня из-под ног толпы.

Скажи, я очень смешная,

Лишенная скорлупы?

Я снова умею плакать —

Так плачет мир ледяной,

Очнувшийся, чтобы в слякоть

Оплыть, обнявшись с весной,

Любить — на собственной тризне —

До самой смерти — ее,

Отдать ей искорку жизни —

И снова в небытие.

Молчи, не думай об этом,

Я так сегодня смела!

Холодное ты мое лето,

Я вновь до тебя дожила…

Я долго сидела в кресле, боясь пошевелиться. Шаг сделан, и повернуть назад невозможно.

Большего я сказать не могла — даже если бы захотела.

Вечером я получила письмо.

РЮРИК — ТИККИ:

Ты и так — смешная, родная

И пугливая, будто тень.

Угасает осенний день.

Я любую тебя узнаю!

Для чего же, едва дыша,

Затаившись у самой кромки,

Ты бессонно глядишь в потемки?

Ты и так для меня хороша.

Легче шороха шаг тревожный…

Только скрипнет тихонько дверь.

Что мне делать с тобой теперь,

Осень, шепот мой осторожный…

Закрыв глаза, я медленно, про себя, повторила: «Осень, шепот мой осторожный…» Снегов, Снегов! Я отметила, кстати, что он намеренно сместил акценты: «Рюрик — Тикки». Похоже, это намек?

«Зачем бродяге имя», да?

Я задумалась. Имя, положим, действительно дурацкое — ну и что?

«Неужели ваше имя такое страшное? — Не то слово!» Стоит ли за этим что-то серьезное? Вообще-то в детстве у мальчика с именем «Рюрик» могли быть сложности. «Потому что на улице котенка по имени Гав ожидают большие неприятности…» Интересно, каким был он в детстве?

«Рюшик»! Я фыркнула: вот уж эту форму он наверняка терпеть не может — я даже и проверять не собиралась.

Лично мне собственное имя всегда казалось страшно нелепым. С таким именем нужно быть как минимум героиней былины. Вообще же оно несуразно и неудобно в применении. За всю жизнь я встречала только одну удачную форму сокращения — это «Лада», образованная отцом от «Людочки» через «Ладочку». Пожалуй, меня устраивала «Людмила Прокофьевна».

Другое дело, что имя и не мешало мне — просто не воспринималось как свое. Я существовала отдельно, оно — отдельно. В большинстве случаев это не создавало дискомфорта.

И вообще «Тикки» нравится мне гораздо больше. Даже не так… Это мое имя. Когда он говорит «Тикки», я слышу, что он обо мне говорит, меня зовет, меня произносит.

Но в отличие от меня, Снегов, похоже, воспринимает себя и свое имя как единое целое. Он так серьезно сказал мне вчера, что его зовут Рюрик. А я рассмеялась!

Пообещав себе впредь быть более внимательной, шевельнув мышью, я оживила угасший экран.

Неделя прошла как в тумане. Появившись в офисе в среду, я едва смела поднять на Снегова глаза.

— Доброе утро, Людмила Прокофьевна.

— Здравствуйте, Рюрик Вениаминович.

Никогда бы не подумала, что официальное приветствие может звучать так волнующе. Я не нашла, как заговорить о том, что было между нами, а Снегов, похоже, хотел дать мне время привыкнуть. Что ж, он был прав — перемена в наших отношениях и впрямь оказалась для меня слишком резкой.

Но в четверг я набралась храбрости и под благовиднейшим предлогом вызвала Снегова к себе. Переступив порог кабинета, он первым делом запер дверь, заключил меня в объятия и крепко поцеловал.

— Теперь я вас слушаю, Людмила Прокофьевна, — со всей возможной серьезностью сказал он, не выпуская меня из рук. Я тоже поцеловала его, и только потом начала:

— Не кажется ли вам, Рюрик Вениаминович, что за последние два года между нами возникло множество вопросов, которые следовало бы обсудить?

— Согласен полностью.

— Располагаете временем?

Снегов слегка задумался, скрывая лукавые огоньки в глазах.

— Пожалуй. Представьте себе, до пятницы я совершенно свободен!

— А меня, видите ли, как раз интересует, насколько вы свободны после пятницы.

Рюрик посмотрел ласково и насмешливо.

— Для вас, леди Тикки, у меня всегда найдется время.

— Даже сейчас?

Чувствуя себя девчонкой, я обвила руками его шею и еще раз поцеловала. Он с готовностью ответил.

Уикенд обещал быть долгим.

«МНЕ НЕКУДА БОЛЬШЕ СПЕШИТЬ…»

Проснулась я, наверное, очень поздно. Невесомая дрема еще накатывала мягкими волнами, и выбираться из нее не хотелось. В доме стояла какая-то особенная, субботняя полуденная тишина, нарушаемая только легким дыханием. Не открывая глаз, я всем существом ощущала тепло спящего рядом мужчины. По всему телу разливалось истомное блаженство. Испугавшись, что все исчезнет, я попыталась поглубже зарыться в сон.

Эффект был обратный: старания разогнали остатки сна. Проснувшись окончательно, я шевельнулась, удобнее устраиваясь в его объятиях, и мечтательно улыбнулась.

Открыв глаза, я первым делом увидела медленное перемещение пылинок, вспыхивающих на солнце. Тяжелые гардины были задернуты неплотно. Широкая полоса солнечного света, минуя складчатые потоки тюля, сбегала на пол, пятная его, и взбиралась по покрывалу.

Чуть повернув голову, я перевела взгляд. Профиль лежащего возле меня человека был одновременно превосходно опознаваем — и абсолютно незнаком. Видимо, потому, что прежде мне никогда не доводилось видеть его спящим.

Значит, не приснилось…

Осторожно, стараясь не разбудить, я выбралась из-под обнимавшей меня руки, села рядом и склонилась над безмятежным, смягченным лицом со слегка приоткрытыми губами. Господи!.. Память охотно отозвалась: «Спящий мужчина — зрелище, над которым плачут ангелы». До сих пор, не находя этому подтверждения, я не относила себя к ангелам. Что в целом не удивительно. Но сейчас, когда лицо моего Бродяги утратило все свои маски, доспехи и прочую бутафорию… Разглядывая беззащитного, не готового к моему любопытному вниманию Снегова, я с ликованием убеждалась: нравится! Мне не требуется прилагать ни малейших усилий к тому, чтобы принять его, что называется, во плоти. Более того: пожалуй, я в восторге от того, что он во плоти. Он кажется мне не идеальным, но единственно правильным, единственно возможным здесь и сейчас. Одновременно я знала наверняка, что не смогу сказать ему об этом. И с неожиданным беспокойством думала о том, что он видит во мне и думает обо мне.

Странно. Ночью у меня этого и в мыслях не было. Впрочем, ночью у меня и мыслей-то особенно не было.

Он открыл один глаз, потом другой.

— Не пора ли нам наконец познакомиться, Рюрик Вениаминович? Повод у нас вроде бы уже есть? — Поразительно, насколько ласково может прозвучать хамский, в сущности, вопрос. Не ожидала от себя.

Нечего сказать, интересно начался день у моего чудесного гостя…

— Здравствуй… — Он привлек меня к себе и поцеловал, видимо, желая дать еще один веский повод для знакомства. Меня такое развитие событий более чем устроило.

Дальнейшее запомнилось мне словно бы вспышками. Помню, что в разговоре порой возникали перерывы, почему-то совершенно не мешающие его плавному течению. С трудом отрываясь друг от друга и отвлекаясь на технические нужды (в основном на чаепития различной протяженности), мы вновь возвращались к отставленной ненадолго теме.

— Так вот, о знакомстве. Ну и когда же ты догадался?

— Первый раз меня тряхнуло на пикнике — помнишь…

— Да уж, «пикничок» получился что надо!

— Угу. Так вот, когда я спросил, кто ты, а ты ответила: «Туу-тикки».

— Видел бы ты в тот момент свои глаза!

Снегов усмехнулся:

— Но ты-то видела! И что? Чем это мне помогло?

— Да ведь я не то что подумать, а даже… во сне увидеть и то не могла! — горячо возмутилась я.

— Так, а вот этого не надо. Разбором твоих кошмаров мы уже занимались.

— Хорошо. А глаза… Мало ли у кого какие глаза! Люди вообще иногда очень странно реагируют на самые обычные вещи. Ты мне зубы-то не заговаривай. Что, услышал «Туу-тикки» — и сразу догадался?

— Нет, конечно! Даже нельзя сказать, что заподозрил. Но… мелькнула безумная мысль. Я был почти уверен, что выдаю желаемое за действительное — моя жизнь все более становится богата на совпадения, но не до такой же степени! И все-таки время от времени я возвращался к этой фантазии, бережно взлелеивал ее, пока она не стала надеждой…

— А потом… Помнишь, мы говорили о погоде, ты пожаловалась на жару и на головную боль, а я посоветовал тебе выпить чаю. Очень крепкого, очень сладкого. Ты ответила, что этим и займешься. — Мы улыбнулись друг другу, как заговорщики, и приподняли в салюте чашки. — После чего включился селектор, и ты попросила Мишу приготовить тебе чаю. Крепкого и с тремя ложками сахара. Угадай, где я был в этот момент?

— У меня за спиной?

— Да, в своем кабинете. Долго я там, конечно, не усидел.

— Как же, помню. Ворвался без стука, я едва экран погасить успела, понес какую-то околесицу. Гадостей наговорил.

Он вскинул брови:

— Каких это гадостей я наговорил?

— Сказал, что я плохо выгляжу! — склочно уличила я. — Тебя, между прочим, кто спрашивал?

— Да-а… Ты себя в тот момент не видела! Я еще мягко выразился — «бледная», ты вообще-то зеленая была! И в конце концов, должен же я был проверить свои подозрения!

— Ну и?.. Проверил?

— Почти убедился. Оставалось кро-охотное сомнение. Окончательно все разъяснилось, когда я к тебе вместо Профессора явился… Сайт у тебя был открыт во весь экран.

— Подожди, подожди… Помнишь, в Новый год ты проговорился о сказочном персонаже, с которым у тебя исключительно пустые диалоги. Боюсь спросить: уж не меня ли ты имел в виду?

Он покосился на меня с сомнением.

— Ну хочешь, я совру, что не тебя? Так ты ведь небось имя потребуешь… У тебя на этом вообще пунктик. И что это у нас голосок стал устрашающе кротким?

— Разве? Не заметила… Нет, имен, пожалуй, в самом деле достаточно. Ну, а если серьезно? Хорошо, диалоги были пустые. Внешность у меня тоже… Хм!.. — Он протестующе замотал головой, но я продолжила: — Ну а что тогда? По какому признаку ты зачислил меня в сказочные персонажи?

— Во-первых, относительно внешности ты судить не можешь — ты к себе необъективна, — начал Снегов.

— Нет уж, не надо отговорок, — перебила я. — Давайте по порядку. Когда вы меня заметили, при каких обстоятельствах и зачем? Отчитайтесь, Рюрик Вениаминович.

— Впервые я вас заметил, Людмила Прокофьевна, в марте две тысячи первого года, когда Левинскис представил мне моего нового директора. Вы что же — думаете, я мог этого не заметить?

— Рюрик!

Я истерически расхохоталась, а он продолжил:

— Я, конечно, всегда знал, что вы плохо обо мне думаете, но не до такой же степени!

Смеяться мне резко расхотелось. Я подобралась поближе, решительно отобрала и отставила его чашку, виновато заглянула в глаза.

— Тебе было очень тяжело?

Этот невероятный человек принялся гладить мою безнадежно глупую голову, словно это я нуждалась в сочувствии (может, за глупость и жалел?)

— Тяжело? Дело даже не в этом. Скорее за рассудок свой иногда начинал побаиваться. Представь: только что, в Интернете, ты была нежной и участливой, и вдруг — тут же, с разносом в несколько секунд — становишься мрачной и холодной, как… Думаешь, Снежная Королева? Да нет, как целый Каменный гость. И то и другое — по отношению ко мне. Я не меняюсь, а ты…

— Ты не меняешься?..

— Ну, снаружи, может, и меняюсь… Послушай, о чем мы говорим? У меня же на все ипостаси один физический облик. Если ты еще не заметила.

— Вовсе не один. Я только здесь и выяснила, что… У тебя, оказывается, вполне живая мимика. Да и сам ты вполне живой…

Я опрометчиво проверила собственное утверждение, прижавшись к Снегову в поисках тепла (диковато звучит, согласитесь). Тепла обнаружилось много. Разговор пришлось отложить.

Я на удивление быстро привыкла называть его Рюриком — хоть иногда и не без заминки.

— Порой у меня сбивались настройки. Когда мы на работе общались сразу и живьем, и по Интернету. Тогда я мог вдруг обратиться к тебе от лица Бродяги. К счастью, ты не слишком внимательна.

— Ну и почему ты ничего мне не сказал?

— Ну во-первых, просто не мог. Извини. Во-вторых, ты меня не очень-то поощряла. Когда вокруг тебя, скажем, начинал порхать Лисянский, ты всего-навсего отшучивалась. А стоило мне заговорить с тобой чуть теплее, чем ты привыкла, у тебя личико делалось таким, будто ты раздумываешь, не сдать ли меня в психушку от греха подальше. А то совсем распоясался.

— Ты меня сам приучил к определенному положению вещей. Лисянский тоже… Он мне, замечу, не особенно нравится.

Боже, как тепло, спокойно и уютно в его объятиях!.. Почему я не добавила, что он мне, в отличие от Лисянского, нравится просто ужасно?

— Я в курсе…

Что? А, понятно: он это о произнесенном. Обидно, что я не могу озвучить свои мысли.

— И что — ты собирался всю жизнь так издалека за мной и наблюдать?

Снегов посерьезнел.

— Видишь ли… Во-первых, я всегда знал, что предложить тебе ничего не могу, за исключением мамы, которую предложить не могу тем более. Я уже когда-то пробовал завести семью…

— Я знаю.

— Вот как?.. Впрочем… Ну, тогда скорее всего знаешь и о том, что из этого не просто ничего не получилось… Возле моей мамы все распадается стремительно. Такой уж у нее волшебный талант. Так что знать-то я знал, что тревожить тебя нельзя… Но иногда ужасно хотелось. И я, пусть не особенно настойчиво, пробовал…

— Да! — Меня слегка заколотило. — Как же, помню я твои… изуверские опыты!

— Тикки?.. — Кажется, Рюрик обеспокоился.

— Знает он, где я живу! Фонарик он оставит!.. Я чуть не в припадке билась… после твоих фонариков!

Он прижал меня к себе:

— Маленькая!.. Тикки, я не хотел ранить тебя. Слово за слово все пошло… куда-то не туда, а потом было уже поздно.

— Я испугалась. Не знала, как мне без тебя… Ничего не знала…

Снова увидела я перед глазами строки, из ниоткуда возникающие на экране.

— А что бы, интересно, ты сделал, если бы я не выдержала и открытым текстом спросила — у Бродяги, естественно — «Перестаньте мучить меня. Если вы что-то знаете — скажите прямо. Я больше так не могу». Что бы ты ответил?

— Я бы ответил: «Хорошо. Я знаю вас два года. Я вижу вас каждый день. Так неужели вы не знаете моего имени?»

Я представила — и мурашки забегали по спине.

— Боже мой… Мне бы пришлось понять… Знаешь, я когда поняла, что ты — это ты, начала на всякий случай крышу руками придерживать, а то знаешь, как оно бывает…

— Ой знаю! — усмехнулся Рюрик и подытожил: — Вот и выходит: тревожить тебя я не мог. Но и безучастно смотреть было выше сил.

— Попробуй еще раз.

— Потревожить тебя? — Он преувеличенно заботливо заглянул мне в глаза. — Ты правда не против?..

— Признайтесь, Рюрик Вениаминович, ведь вы пытаетесь сбить меня с темы.

— Признаюсь в чем угодно. Но хоть намекните, с какой.

— Ну как же: когда вы в своем директоре заметили исключительно пустого сказочного персонажа.

— Ох, Тикки… Помнишь, незадолго до Нового года ты появилась на работе — и все разом забросали тебя комплиментами…

— Помню, представь себе. Хотя в твоем изложении этот эпизод трудно узнать. Во-первых, не все, а Лисянский. Во-вторых, не забросал, а отпустил единичный комплимент, довольно банальный. В-третьих, вот не думала, что ты хоть что-то заметил. Взгляд у тебя был суровый и неодобрительный.

— Как же не заметил? На пустое место не смотрят сурово и неодобрительно.

— Точно! Как я сразу не сообразила?

— Тебя невозможно было не заметить. Ты влетела такая… одухотворенная! Вот тогда я тебя и вправду словно впервые увидел. И Лисянского тоже…

— Дался тебе этот Лисянский!

— Если б не он, я бы, может, долго еще не понимал, что к чему… А так вскоре мне показалось, что за Людмилой Прокофьевной проступает что-то еще. Что-то очень знакомое. Я вспомнил слова твоего сокурсника — про сайт. Решил поискать, благо имя-фамилия мне известны — и нашел, как ни странно.

— Не смущал бы ты меня, Рюрик. Тот факт, что стихи отбирала не я, оправдывает меня лишь отчасти. По-моему, там по преимуществу мусор.

— Согласен. Но не сплошь… А главное — после этого я уже точно знал, что к моему маленькому директору надо присмотреться повнимательнее. Ибо авторский почерк некоторых стихов был мне знаком. Просто безумие — знаю, что встречал подобное, но где, когда…

— И где, когда?

Профессор посмотрел укоризненно:

— Тикки, ты меня об этом спрашиваешь?..

Я почти вышла из кухни, когда Рюрик вдруг озабоченно окликнул:

— Послушай…

— Что? — Я резко повернулась, остановившись в дверях. Сердце вдруг упало.

Он прервался на полуслове, с изумлением глядя на меня.

— Тикки?

— Что?

Решительно водворив меня в объятия, Снегов усадил нас (иначе не скажешь) на диван и велел:

— А теперь давай по порядку. Что случилось?

— Ничего… — Я в самом деле не могла объяснить нахлынувшей на меня удушливой тоски.

— Когда «ничего», — терпеливо пояснил Рюрик, — у тебя не бывает такого несчастного испуганного выражения.

Я опустила глаза.

— А… Это так выглядело?

— Именно. Ты смотрела на меня как кролик на удава.

Прислонившись к нему, обхватив руками и спрятав лицо у него на плече, я смогла, наконец, заговорить.

— У тебя был такой голос…

Он спросил ласково, словно разговаривал с ребенком:

— Какой?

— Отстраненный.

— И ты испугалась?

Вопрос словно смел преграды.

— Да-а!.. — выдохнула я, обнимая Рюрика еще крепче, почти вцепившись в него — и заговорила торопливо и сбивчиво: — Да, испугалась. Сам виноват! — помнишь, ты мне говорил про изменчивость мира — я тогда ужаснулась и забыла, потому что все было как всегда и не о чем было жалеть, и не так уж страшно, и вообще было не до того — а теперь я постоянно об этом думаю, и кажется, что вот-вот все исчезнет — и мне страшно!

Выпалив это, я зажмурилась и застыла, приникнув к нему. Стыдно, стыдно! Как маленькая — такие глупости! Вот сейчас он скажет: «Какая же ты дура!» — и уйдет. Фактически так уже бывало в моей жизни.

— Глупенькая моя…

Слова я почти угадала — но сколько в них звучало нежности! Я тихонько всхлипнула, прижимаясь щекой к его груди, а он, водя рукой по моим волосам, вздохнул:

— Тикки, Тикки…

Мы просидели так долго, очень долго. Рюрик легонько укачивал меня, успокаивая; я снова ощутила себя маленькой девочкой, заблудившейся в огромном мире. Только здесь, в его объятиях, тепло и надежно, только здесь можно почувствовать себя так защищено, «в домике».

— Ты устала, — констатировал он, когда я смогла, наконец, волевым усилием отстраниться. — Маленькая моя железная леди… Тебе отдохнуть нужно.

— Какой уж тут отдых! — вздохнула я. — А ведь дня за два до того, как разразился скандал с Перовым, я как раз решила, что мне пора в отпуск. Дай-ка, думаю, свалю все дела на твои крепкие плечи и…

— «Мои крепкие плечи»? Что, так и подумала? — серьезно уточнил Рюрик.

Я счастливо рассмеялась. Почему-то в такие моменты, я готова безоглядно поверить, что он никогда никуда не денется.

— Скажи, Скандинавия является особым предметом твоего интереса или… — Он улыбнулся. — «Или». Скорее был период активного интереса. Ты ведь про Эрленда Лу? Для меня он скорее отголосок того периода.

— И часто у тебя бывают такие… отголоски?

— Время от времени. Ничто не проходит бесследно, да?

Я прижалась к нему всем телом.

— Пусть оно совсем не проходит. — Я имела в виду отнюдь не Скандинавию.

Он понял. Просто сказал:

— Теперь? Куда же оно уйдет…

— Я тут подумала… Снусмумрик и Туу-тикки скорее всего не понравились бы друг другу.

— Ты это к тому, что тебе не нравятся убежденные хиппи и прочие идейные бомжи?

— И это тоже… Но не только. Беда в другом. У них, в сущности, нет шансов узнать друг о друге… Может, встреча и получилась бы интересной, но… Снусмумрик и Туу-тикки никогда не встретятся. Ведь только когда наступает зима, Туу-тикки со своей шарманкой приходит в долину.

— Действительно. Тогда как Снусмумрик, напротив, покидает ее до прихода зимы. — Он на миг закрыл глаза. — Жаль.

— И уходит в осень, наигрывая на гармошке, — договорила я.

— Она всегда уходит чуть раньше, чем возвращается он… — Снегов улыбнулся неожиданно открыто и мечтательно, сгреб меня в охапку. — В таком случае хорошо, что я не только Бродяга, но еще и Профессор.

— А кто же тогда Рюрик Вениаминович? — с невинным видом уточнила я.

— Понятия не имею! — беспечно отозвался… даже уж и не знаю кто.

Глубокой ночью (уже под утро) я приподнялась и настороженно вгляделась. Спит? Да, спит. Я приникла к его плечу, скользнула губами по гладкой коже, по внутренней стороне руки спустилась осторожными прикосновениями до запястья и несколько раз поцеловала расслабленно согнутую ладонь. Оторвавшись от своего увлекательного занятия, поймала вдруг устремленный на меня взгляд — и сбивчиво пояснила:

— Вот… Решила подстраховаться… А то вдруг небо все-таки рухнет на землю. Что-то мне этого больше не хочется…

Реакцию Бродяги, пожалуй, описывать не буду. Уж очень она была непосредственной…

Почему, почему я несколько раз подошла к тому, чтобы раскрыться, выпалить мою последнюю «страшную» тайну — и ни разу не сумела? Неужели он не заслужил?

Впоследствии я еще не раз спрашивала себя об этом.

ЧЕРНЫЕ НОЧИ ГЕКАТЫ

На службе мы вновь совершенно естественно вернулись к прежней манере общения. По крайней мере, нам так казалось, что вернулись и что естественно. Однако порой я ловила на себе заинтересованные взгляды сотрудников, заставлявшие сомневаться в успешности нашей незатейливой маскировки.

Впрочем, день прошел достаточно спокойно. Вечером Снегов отправился домой, предстояло убедить мать, что неявка домой на выходные естественна для мальчика его возраста. По-моему, дело было заведомо безнадежным. Не знаю уж, что и как он сказал своей матушке в прошлый раз и спрашивать об этом не собираюсь.

Мне же следовало разгрести дела, которые я, признаться, в последнее время подзапустила. В частности, давно пора было начать работу над квартальным отчетом. Когда в дверях появился Лисянский, я вздрогнула. Не ожидала, что в конторе остался хоть кто-то, кроме меня.

— Вы нынче припозднились, Анатолий Эдуардович.

— Удивлены?

— Не особенно. — Я недоумевающе пожала плечами. Что-то в его поведении настораживало. — У вас ко мне дело?

— Я почему-то так и подумал, что вы не очень удивитесь.

Лисянский, усевшись в кресло, обдал меня таким взглядом, будто знал обо мне нечто предосудительное, если и не дающее ему власть надо мной, то позволяющее испытывать превосходство. Под этим взглядом я неведомо почему смутилась и почувствовала беспокойство. Может, он догадался об изменившемся характере наших со Снеговым отношений?… Ну и что с того? Ему-то какое дело? Мы оба давно совершеннолетние.

Но и под натиском рациональных доводов тревога не отступала. Что ему наконец нужно?

Лицо Лисянского отобразило гамму противоречивых чувств. Выдержав долгую томительную паузу, он заговорил:

— Дело? Да, пожалуй.

— Слушаю вас, Анатолий Эдуардович. — Я старалась если не быть, то хотя бы выглядеть спокойной.

— Видите ли, Людмила Прокофьевна… — Лисянский вскочил и начал расхаживать по кабинету. — Дело мое такого свойства, что изложение его совершенно не подразумевает, я бы даже сказал, исключает, наличие посторонних.

Что ж, начало многообещающее. Как ни странно, витиеватая формулировка успокоила меня. Не прерывая, я выжидающе следила за перемещениями Лисянского. Его всегда безупречные манеры сегодня вызывали в памяти пластику хищников семейства кошачьих, грация и скрытая агрессивность.

— Последние события, — продолжал между тем Лисянский, — недвусмысленно показали, что в прецеденте с фальсификацией документов вы определили свою позицию, сделав выводы, весьма для меня нелестные.

Он вдруг уселся на край стола и, склонившись ко мне, с промелькнувшей болезненной гримаской объявил:

— Вы меня считаете виновным, Людмила Прокофьевна. — Не дав мне возразить, он продолжил: — И в свете вашего решения я вижу для себя только один выход из сложившейся ситуации — а именно покинуть контору. Лишившись вашего доверия, я не нахожу возможным далее оставаться возле вас.

Легко спрыгнув со стола, он снова заметался, затем упал в кресло напротив меня, вздохнул и добавил:

— Но питая к вам, Людмила Прокофьевна, глубокое уважение… Больше, чем уважение… Чего вы, разумеется, не могли не заметить… Я, как бы неприятно мне ни было говорить вещи, способные вас задеть, не могу, уходя, не поставить вас в известность относительно ряда моментов.

Лисянский исподлобья бросил на меня вопросительный взгляд. Видимо, он ждал реакции, но я безмолвствовала, решив дать ему высказаться до конца.

— Речь пойдет о временах относительно отдаленных, — не дождавшись ответа, вновь заговорил он. — Итак… Нас с небезызвестным вам Снеговым Рюриком Вениаминовичем (или Юриком, как называли его в университете) объединяет общее прошлое. Можно даже назвать нас друзьями детства. — В его интонациях появилась язвительность. — Вот только, скажу вам, странная это была дружба. Долгое время я ничего не замечал… Но потом обнаружилась прелюбопытнейшая закономерность. Стоило мне чего-то по-настоящему захотеть, полюбить, потянуться, как Снегов жестом фокусника изымал объект моих устремлений буквально из смыкающихся пальцев. Причем в подавляющем большинстве случаев само по себе перехваченное не представляло для него интереса.

Он перевел дыхание.

— Особенно памятна мне история с бывшей женой Рюрика. Леночкой… — Глаза его недобро блеснули. — Это был на удивление скоропалительный и недолгий брак. Именно тогда я со всей однозначностью понял, что происходит. Понял, что уже давно являюсь объектом пристального внимания и маниакальной зависти своего однокурсника. Это не укладывалось в голове — но многочисленные факты говорили сами за себя…

Следующей паузы я не выдержала:

— И зачем вы мне все это рассказываете?

— Думаю, вы прекрасно понимаете, зачем я вам это рассказываю, — почти перебил Лисянский.

— Вы закончили? — Собрав все свое самообладание, я, кажется, сумела сохранить невозмутимый вид.

— Уже заканчиваю. Вы сделали свой выбор, Людмила Прокофьевна. Мне остается только смириться с ним и пожелать вам счастья… И хотя, учитывая мое к вам отношение, мне бы хотелось верить в искренность намерений этого человека, но в контексте вышесказанного мне трудно не опасаться за ваше благополучие.

— Мое благополучие вас не касается, Анатолий Эдуардович, — холодно проронила я.

— Разумеется. — Его губы скривила горькая усмешка. — Я не вправе давать вам советы — но и бесстрастно наблюдать за происходящим невыносимо. Потому я прошу избавить меня от этой необходимости и позволить мне уйти.

— Сейчас вы можете идти, Анатолий Эдуардович, — без выражения ответила я. — Что же касается увольнения — не горячитесь. И я бы попросила вас впредь постараться не смешивать работу и личные эмоции.

Лисянский посмотрел на меня, недоверчиво изогнув брови. Затем церемонно склонил голову и быстро вышел. Хлопнула входная дверь.

С минуту я сидела, не двигаясь, затем уронила лицо в ладони и заплакала. Сама не знаю, как мне удавалось держаться во все время разговора с Лисянским. Вероятно, я слишком привыкла считать его только сотрудником, и привычная выдержка сослужила мне верную службу. Теперь же, наедине с собой, освободившись от необходимости быть «железной леди», можно расслабиться.

От слез становилось легче. Постепенно уходило напряжение, вызванное разговором, но боль, напротив, становилась сильнее.

Боль? Постойте… От неожиданности я перестала плакать. Меня совершенно озадачила простая мысль: а о чем, собственно говоря, все эти горькие рыдания? Обдумав произошедшее, я окончательно убедилась, что поводов для отчаяния нет и не может быть.

Безусловно, я находилась в перепутанных чувствах. Я затруднялась ответить на вопрос, какие мотивы руководили Анатолем — но выдвинутым против Снегова обвинениям я не то чтобы не поверила… об этом даже и речи быть не могло.

Все, что я знала о нем — как раньше, так и теперь, — весь мой опыт, все мои представления о людях в один голос заявляли: это попросту невозможно. Ни суховатый, прямолинейный Снегов, которого я знала вот уже два года, ни заботливо-страстный незнакомец, открывшийся мне недавно, не могли поступить с человеком так, как о том говорил Лисянский. И уж вовсе это было не в духе Профессора или Бродяги.

Относительно же обиняками высказанных заверений в каких-то там нежных чувствах, будто бы питаемых ко мне Лисянским, я вовсе терялась, не зная, что и подумать. Мне было странно представить себя объектом серьезного внимания со стороны такого человека; его легкое ухаживание всегда казалось мне не более чем привычкой. С другой стороны, чего только не бывает на этом свете! Можно ли чему-нибудь удивляться после событий последних недель?

Разумеется, я прекрасно уловила намек на то, что нужна Снегову не сама по себе, а лишь как нечто, дорогое Анатолю — он говорил более чем прозрачно. Конечно, не очень-то приятное чувство: мне ненавязчиво давали понять, что я лишь пешка в сложной мужской игре. Но, к моему удивлению, это не особенно меня задело — видимо, потому, что я ни на минуту не усомнилась в Снегове. Царапало скорее намерение причинить мне боль — если то было осознанным намерением.

И все-таки что-то во всем этом определенно было не так — и мне никак не удавалось ухватить суть несоответствия. Тревожила даже не степень участия Рюрика в этой игре, а то смутное, что маячило где-то на краю сознания.

Что толкнуло Лисянского на подобную откровенность? Насколько правдива его история и представленные им мотивы? На что он рассчитывал и какого эффекта добивался? В самом ли деле он считает бывшего однокашника чудовищем и хочет лишь оградить меня? И если слова его — намеренная клевета, то кого она имела целью — меня или Рюрика?

Вопросы теснили друг друга, а главная загадка оставалась в стороне. Понять Лисянского не представлялось возможным и это почему-то пугало. Словам его я не верила, но не было похоже и на то, что он говорит заведомую неправду — выглядел он очень убедительно. Разве можно сыграть ненависть, сквозившую в его словах! С какой желчью он говорил, какая застарелая вражда читалась в каждом взгляде!

Несомненно, Лисянский ненавидел Снегова. Но почему тогда до сих пор ненависть эта не проявилась ни словом, ни взглядом? Опять не сходится! В этой задаче для меня слишком много неизвестных. И как минимум одно из них явно фальсифицировано.

Голова раскалывалась, мысли разбегались. Почувствовав, что больше так не могу, я решила считать происшедшее чем-то вроде недоразумения — тем более, что так оно, скорее всего, и есть. В любом случае иных, более убедительных объяснений пока не предвиделось.

Пребывая в замешательстве, я не сразу заметила глубоко притаившееся где-то глубоко внутри отчаяние, природы которого не понимала.

Об отчете не могло быть и речи.

Я уже собирала сумочку, когда на столе зазвонил телефон. Я нервно дернулась: кто может звонить в агентство ночью? А вдруг это снова Лисянский? Меньше всего на свете мне хотелось сейчас продолжать разговор с ним. Телефон не умолкал. Наконец я не выдержала и сняла трубку.

— Слушаю вас.

— Здравствуй, — мягко сказала трубка. — Ты где пропадаешь?

— Рюрик! — Мне хотелось снова расплакаться, на этот раз от счастья и облегчения. — Я так рада слышать тебя!

Его голос зазвучал удивленно и обеспокоенно:

— Что случилось? С тобой все в порядке?

— «Что случилось?» — это твой любимый вопрос. — Я улыбнулась. — У меня все отлично.

— Я звонил домой, но тебя там не было. Подумал: неужели до сих пор на работе? И угадал. Что тебя так задержало?

— Попробуй угадать еще раз. Ну право же, что можно делать на работе? Нужно ведь хоть когда-то и работать.

— Понятно. — Он усмехнулся. — Но теперь-то домой?

— Да, уже почти бегу. Выйдешь сегодня в И-нет?

— Обязательно. Ближе к полуночи, как обычно?

— Как обычно.

— Точно все хорошо? У тебя голос какой-то измученный.

— Устала. До встречи в сети?

— Непременно. Целую. — Он повесил трубку.

Но неприятный осадок не был единственным, что тревожило меня. Своим вмешательством Лисянский словно нарушил равновесие, напомнив о том, что не может все быть хорошо достаточно долго. Разговор маячил, как темная точка, знаменующая что-то очень недоброе.

Выйдя на форум к Профессору, я была, вероятно, в состоянии настолько упадническом, что в конце концов вместо Профессора появился отчетливый Рюрик:

ПРОФЕССОР: Тикки, что происходит? Хочешь, я сейчас приеду?

ТУУ-ТИККИ: Спасибо. Но ты не успеешь, мосты действительно разведут. Сейчас не та погода, чтобы добираться вплавь. Так что до завтра?

ПРОФЕССОР: До завтра. Обещай, что с тобой все будет хорошо.

ТУУ-ТИККИ: Все хорошо. Спокойной ночи.

ПРОФЕССОР: Спокойной ночи. Целую.

При мысли о том, что я могу его потерять, накатывало обжигающее отчаяние…

В результате вчерашних раздумий я чуть не проспала на работу, и собираться пришлось в ускоренном темпе. Вчерашнее мерзкое ощущение прошло, оставив лишь неприятный осадок. Рюрик то ли еще не появился, то ли успел скрыться в своей норе. Мне очень хотелось очутиться в его объятиях, чтобы окончательно забыть вчерашнюю сцену с Лисянским. Но я мужественно переборола искушение. Подождем. День впереди длинный.

Ждать пришлось недолго: едва я сменила туфли, как Рюрик собственной персоной нарисовался на пороге. Я подняла глаза. Сегодняшний Рюрик больше напоминал прежнего Снегова. Откуда эта замкнутая настороженность? Вчерашний осадочек легонько всколыхнулся, замутив вспыхнувшую было радость.

Несколько секунд Снегов молча всматривался в меня.

— Здравствуй. Как ты?

Я шагнула навстречу, торопливо спрятала лицо на его груди.

— Здравствуй.

— Что у тебя случилось? — хмуро и обеспокоенно спросил он.

Вздохнув, я обняла его, скользнув руками под пиджак.

— Ничего.

— Если бы в самом деле ничего, ты не писала бы вчера таких писем.

Мне стало ужасно тоскливо. Ну не хочу, не могу я об этом говорить! С ним в особенности.

— Просто вчера было как-то муторно.

— Тикки… — Рюрик сделал попытку заглянуть мне в лицо. — Тикки, я знаю наизусть каждую твою интонацию.

Я почувствовала себя смертельно усталой.

— Тогда просто поверь мне: не нужно сейчас ни о чем спрашивать.

— Хорошо. — Он отстранился и с укором добавил: — Жаль только, что ты, похоже, мне не веришь.

— Рюрик! — с отчаянием воскликнула я. — Ну что ты такое говоришь!

— Ладно. — Он вымученно улыбнулся. — Извини. До вечера.

Ну почему все сегодня так неловко и неудачно! А ведь день начинался неплохо, я почти перестала думать о неуместных и оскорбительных намеках Лисянского. Так нет же! И кто меня просил выходить вчера в Интернет! Не могла удержаться — а теперь придется расхлебывать. Я понимала уже, что с моей стороны было нечестно плакаться Рюрику, ничего не объясняя. Я опять недооценила этого человека: он в самом деле слишком хорошо меня знает. Но, с другой стороны, и он мог бы не вымогать объяснений так бесцеремонно.

Что, что я могу сказать ему? «Знаешь, любимый, тут заходил Лисянский, наговорил о тебе кучу гадостей — не подскажешь, что из них правда и зачем он это сделал?» Нет уж, лучше подождать — глядишь, со временем все уляжется.

Не думала, что Лисянский со своими признаниями так основательно выбьет меня из колеи. Если он добивался именно этого — надо признать, у него получилось.

Да гори оно все вообще синим пламенем!

Легко сказать «гори» — но в конце недели проклятый отчет должен быть отправлен, хоть ты разбейся.

Весь день работа шла через пень-колоду. Отчет продвинулся едва на четверть. По-хорошему, следовало бы остаться и поработать еще, но когда Снегов, заглянув в кабинет, спросил: «Идешь?» — я не могла ответить «Нет». Показалось вдруг, что если мы сейчас разойдемся — может случиться непоправимое. Впервые с неприглядной очевидностью замаячила возможность окончания всего — и я не могла понять причин.

Вечер прошел спокойно и мирно, даже по-домашнему. Мы поужинали, потом, как в старые времена (разве что более старательно), обсудили несколько отвлеченных тем и незаметно перебрались в спальню.

Все было чудесно — но в тихой страстности Рюрика, в исступленной нежности, с которой он покрывал поцелуями мое лицо и тело, сквозило что-то надрывное, словно он навсегда прощался со мной. И, замирая от страха, я тесней вплеталась в его объятья, крепче целовала, смелей отвечала на ласки. Каждое прикосновение шептало: «Я люблю тебя!..» Слова перекатывались на языке — но язык костенел и произнести их я не могла.

Глубокой ночью мы лежали, обнявшись. Только дыхание и тиканье часов нарушало тишину. Окна остались незанавешенными; завтра солнце разбудит нас спозаранку. Но сейчас небо темно и беззвездно.

«Неужели новолуние?» — рассеянно подумала я. Может быть… А ведь когда-то я сверяла по звездам каждый прожитый день. Господи, как это было давно! «Новолуние — период уменьшения жизненной активности и спада биоритмов». Интересно, какой сегодня день по лунному календарю? «Последний», — шепнула темнота.

«Двадцать девятый день — самый опасный и страшный день лунного месяца. — Память услужливо подсунула всплывшую невесть откуда цитату. — Это время черных безлунных ночей Гекаты, когда сгущается астральный туман, вершат свои темные дела ведьмы и колдуны. Необходимо позаботиться о надежной защите, избавляться от мрачных мыслей и беспросветной тоски».

Я всхлипнула. Вот она спит рядом, моя надежная защита — так откуда у меня ощущение, будто мы оба попали в чудовищную воронку, которая все глубже затягивает нас, неся навстречу неизбежности?

Повернувшись — осторожно, чтобы не разбудить Рюрика, — я спрятала лицо в подушку и тихо заплакала.

Проснулась я от того, что меня целовали. Почти сразу же зазвонил будильник. Какая жалость: надо идти на работу. Рюрик отключил вредную дребезжалку и шутливо чмокнул меня в нос.

— Тикки, пора вставать.

Я зажмурилась, потом медленно открыла глаза, разглядывая склоненное надо мной лицо, любимое до последней черточки. Я боялась шевельнуться. Каждая клеточка замирала от нежности. Наверное, я никогда не привыкну просыпаться рядом с ним.

— Вставай, соня, день на дворе.

— Ну, во-первых, еще утро. — Я скосила глаза. — А сегодня точно не суббота?

Еще минут пять мы все-таки провалялись, но и опаздывать в наши планы не входило.

К моменту выхода из дома мое летящее настроение несколько померкло. В подробностях вспоминался вчерашний вечер, очарование которого слишком напоминало последнее прощание.

За завтраком Рюрик задумчиво разглядывал кусок омлета, колышущийся на вилке. И могу поручиться, что не видел его. Физически ощутив, как мы сейчас далеки, я тоскливо поняла: не показалось. Вот оно — начало конца. Этого следовало ожидать — только что же в этот раз все заканчивается так рано?

Рюрик поднял голову.

— Ну что, поедем?

— Поедем.

Я заторопилась, стараясь скрыть, как мне невесело — если все пытается закончиться, пусть делает это как можно медленнее. Кого я пыталась обмануть?

У входной двери Рюрик подал мне плащ, надевая его на меня, обнял. Держа за плечи, развернул к себе. Позвал:

— Тикки?

Я молчала. Он не спрашивал ни о чем. Просто смотрел, будто никогда не видел меня, а теперь пытался запомнить. Я забыла обо всем. Работа, Лисянский — все отступило. Если бы он сказал сейчас: «Давай останемся», — я бы осталась. Я бы все ему рассказала.

Но он промолчал. Отпустил меня и выключил свет в прихожей.

Мы молчали и по дороге. В метро я старалась незаметно прислониться к нему. Он замечал, улыбался одними глазами и ближе привлекал к себе. Я немного смущалась, но заставить себя отстраниться не могла.

В офисе мы разошлись по кабинетам. Отчет надо сдавать завтра, самое позднее в пятницу — но ненавистный документ будто сглазили. Около часа, едва я разобралась с текущими делами и развернула файл на весь экран, как за спиной хлопнула дверь снеговского кабинета. Не очень сильно — но я насторожилась. Раздались голоса. Я прислушалась. Голосов было два. В одном, более низком, звучала сдерживаемая ярость. Это Снегов. Ему отвечал возмущенно-встревоженный. Лисянский.

Почему я испугалась так, словно у Лисянского есть на меня компромат? Видимо, то было чувство вины — как будто выслушав гадости о Снегове, я оказалась к ним причастна.

Голоса сделались громче, но слов было не разобрать. Раз в жизни я бы не отказалась от преимуществ моего обостренного слуха — так ведь нет! Ох, не нравятся мне интонации Рюрика. Голос Лисянского вдруг взвился почти до визга, одновременно раздался звук удара и чего-то падающего россыпью.

Господи, что у них там происходит? Я вскочила, чуть не запнувшись, и, миновав растерянного Мишеньку, распахнула дверь снеговского кабинета. Представшая взору картина была совершенно непредставимой здесь, в атмосфере образцового порядка. Я увидела ее не целиком, но как бы одномоментно совмещенными фрагментами. Горящие холодным бешенством глаза Снегова, перекошенное лицо Лисянского, притиснутого к стеллажу, рассыпавшиеся по полу папки.

— Рюрик!.. Вениаминович! Что здесь происходит? — опомнившись, вопросила я.

Обернувшись ко мне, Снегов пригасил взгляд и выпустил плечо Лисянского. Не глядя бросил ему:

— Свободен.

Лисянский, изящно поправляя пиджак (кстати, чуть разошедшийся у рукава), с достоинством отступил к выходу и отвесил иронический поклон в мою сторону.

— Мои извинения, Людмила Прокофьевна, за эту безобразную…

— Вон! — тихо сказал Рюрик.

Лисянский исчез, захлопнув многострадальную дверь.

— В следующий раз… — начала я и остановилась, поняв, что по привычке переключилась на «директорские» интонации. Максимально смягчив тон, я договорила: — Пожалуйста, не нужно устраивать на рабочем месте скандалов.

— Это все, что тебя волнует? — спросил Рюрик.

— Нет. — Я сдержалась. — Но об этом давай поговорим, когда ты придешь в себя.

— Я спокоен как удав.

— О да! Настолько, что переполошил полконторы, устроил погром в собственном кабинете, зачем-то Лисянскому пиджак порвал.

— Зашьет, — мрачно усмехнулся Рюрик.

— А глядя на тебя, я вообще удивляюсь, что он жив остался.

— Это поправимо.

— Рюрик, — устало сказала я. — Если ты не забыл, я все еще отвечаю за эту лавочку.

— Не беспокойся. — Он нахмурился. — Ничего я ему не сделал. Так… Поговорили слегка.

Преувеличенно спокойно подняв с пола папку, он оглядел ее и вдруг швырнул на стол.

— А что мне оставалось? Ты же не оставила мне выбора!

Чувствуя пробежавший между лопатками холодок, я тихо сказала:

— А вот кричать на меня не надо…

И почти выбежала из кабинета. Бросила растерянному, ничего не понимающему Мише: «Ко мне никого не пускать!» Собираясь закрыть дверь, я увидела, как бедный Мишенька, поднявшийся из-за стола выполнить мой приказ, был буквально сметен взглядом следующего за мной Снегова. Я благоразумно предпочла закрыть дверь не перед Рюриком, а за ним — сейчас его не остановил бы и замок.

— Что еще?

Усталость вдруг охватила меня, так что я вынуждена была опуститься на край диванчика. Еще немного — и меня просто не останется.

— Извини. Но пойми: неизвестность невыносима. Ты на себя не похожа, вздрагиваешь от каждого шороха и ничего не рассказываешь. Тут еще этот… Анатолий Эдуардович… строит многозначительные мины. Я рискнул предположить, что он знает больше, чем я.

Я слушала, но слова едва касались сознания. Снова все происходило помимо меня, только на этот раз в обратную сторону.

Рюрик опустился передо мной на корточки, взял мои руки в свои.

— Тикки, пожалуйста. Может, ты все-таки объяснишь? Что с тобой происходит, почему ты так закрылась, при чем тут наконец Лисянский? Неужели ты совсем мне не доверяешь?

Собрав остатки сил, я заговорила:

— Лисянский и правда приходил ко мне. Много всего говорил. В основном ерунду, словами непередаваемую. Поминал вашу общую молодость, сложные отношения и тому подобное. Общий смысл сводился к тому, что тебе, в отличие от него, я не нужна, и вскоре меня непременно постигнет участь твоей бывшей жены.

Рюрик растерялся, но как будто и обрадовался:

— Ты ему поверила?

— Я? Нет. Это было глупо, но очень неприятно.

— Видишь ли… Не знаю, что Анатоль имел в виду, — начал Рюрик, но я прервала его.

— Не надо. Хотя бы не сейчас.

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Тикки, я пытаюсь лишь объяснить…

— Не надо ничего объяснять. Пожалуйста.

— Почему?

— Я устала. Я не могу.

Выпустив мои руки, он поднялся, подошел к столу. Взял карандаш, рассеянно повертел в пальцах. Отрывисто спросил:

— Значит, все?

— Нет! — Отчаяние на миг прорвало бесцветную пелену и снова угасло. — Рюрик, о чем ты говоришь?

— О чем? Посмотри на меня! Ты же наглухо от меня отгородилась, мне к тебе не пробиться!..

Помолчав, добавил:

— Что ж тут сделаешь, если ты мне не веришь… Извини. Я тоже так не могу.

Я слушала — и понимала, нужно срочно что-то сделать. Нужно сказать что-то очень важное. Понимала — но ничего не могла придумать. В голове — ни мысли…

— Я говорю о нас, Тикки. Только нас, похоже, уже нет.

Я оцепенела. Все…

До дома я добралась в состоянии плачевном. Хотелось лечь и тихо умереть. Днем, после того, как Рюрик вышел из моего кабинета, я сидела, тупо глядя перед собой, пока не услышала за стеной его решительные шаги. Стало вдруг так больно, что подхватив сумочку, я бросилась из офиса, сказав Мишеньке: «Я наверх». Бессовестная ложь, между прочим. Словечком «наверх» у нас обозначалась ходьба по особо важным инстанциям — кстати, это мне еще предстояло. Вместо этого я поймала такси и поехала к себе.

Свернувшись на кровати калачиком, по уши натянув одеяло, я пропускала сквозь себя медленные болезненные мысли. Они тянулись, тянулись…

Вот и все. Он ушел… Почему? Я не слишком искала ответ на этот вопрос. В конце концов, что-то во мне всегда знало, что это должно случиться рано или поздно. Так не все ли равно — почему?

Проснулась я около четырех утра. Голова была ясная. Умылась и вышла на кухню поставить чайник. Рядом с раковиной сиротливо стояли две тарелочки. И с беспощадной ясностью увидела я весь ужас произошедшего.

Как такое могло случиться? Где все пошло наперекосяк, с чего началось? Неужели с Лисянского?

Но это нелепо! Его обвинения выглядели то ли слишком неубедительно, то ли, напротив, слишком уж убедительно. Но, быть может, я просто была невнимательна? Говорил ведь Рюрик, что Лисянский отчасти подтолкнул его: «Если бы не он, я бы может, еще долго не понимал, что происходит…»

Но это доказывает лишь, что в словах Анатоля есть доля истины.

Дело в чем-то другом. А может, я чересчур быстро поверила, что все слишком хорошо, чтоб быть на самом деле? Это уже больше похоже на правду. И все-таки — из-за чего, собственно, мы поссорились?

Почему-то на работе, попадая в стрессовые ситуации, я умею моментально взять себя в руки — но как только дело касается лично меня, в какой-то момент впадаю в ступор, выйти из которого долго еще не могу. Боюсь, что и вчера я была в состоянии крайней неадекватности.

В мельчайших подробностях припомнила я вчерашний разговор с Рюриком — и ужаснулась. Как я могла быть так глупа! Рюрик прав: я не оставила ему выбора.

«Неизвестность невыносима», — сказал он. Я начинала понимать, как выглядело со стороны мое молчание. С его стороны.

«Неужели ты совсем мне не доверяешь?» Вопрос был задан последним. О нет! Я даже не ответила на него — сразу начала о Лисянском! Получается, Рюрик решил, что я ухожу от ответа?

И самое, самое главное! Последние слова прозвучали отчетливо:

— Тикки, я пытаюсь лишь объяснить…

— Не надо ничего объяснять. Пожалуйста.

— Почему?

— Я устала. Я не могу.

И после этого он спросил: «Значит, все?»

Я схватилась за голову: он что же, решил, что я о нем — о нас — сказала «устала»?

Вчера у меня совсем не было сил, и я плохо понимала, что происходит — но как это могло выглядеть? Воображение живо нарисовало: вот я сижу с бесстрастным и безучастным выражением на словно окаменевшем лице. «Ты наглухо от меня отгородилась…» Я застонала.

Что я получила в итоге? Рюрик либо решил, что я поверила клевете и отказываюсь от него… либо что я готова закрыть на нее глаза. Да, еще неизвестно, что должно было больше его обидеть.

Безнадежность нахлынула душной волной.

Подожди, одернула я себя. Да что ж это происходит? Что я делаю? То есть наоборот — почему я ничего не делаю? Почему я позволила пустым давним страхам управлять своей жизнью? Даже самый негативный гороскоп можно преодолеть!

Надо сегодня же, сейчас найти его и все, все объяснить! Я глянула на часы, нет, прямо сейчас не получится. Ничего, до утра я подожду.

Сегодня предстояло множество дел вне офиса, поэтому я приехала пораньше в надежде застать Снегова. Но его не было. Не появился он и к полудню, когда я специально заехала еще раз проверить. Перед самым концом рабочего дня, возвращаясь с бесконечно длинных и пустых переговоров, я успела напоследок забежать в офис. Он был уже пуст и закрыт. Неизвестно на что надеясь, я открыла свой кабинет, посидела, зашла на форумы. Снегов там не появлялся — ни в каком качестве.

В десятом часу я погасила свет и заперла двери. Дальше ждать бессмысленно. Если Рюрик не вышел на работу, это может означать только одно: он принял решение, и оно неизменно. Все потеряно. Я опоздала.

Вздрагивая от холода, я шла по темной промозглой улице.

Теперь моя жизнь будет выглядеть так же — длинная и непроглядная, прошитая ледяными сквозняками.

Луна светила оплывшим огарком. Я горько усмехнулась: выходит, день-то позавчера, был вовсе не двадцать девятый, «опасный и ужасный». Судя по луне, где-то двадцать первый. Напротив, очень чистый и светлый день. Ну и чем это мне помогло?

«ПРОСТИ, Я ВСЕ ВЕРНУ»

На работу я пришла с опозданием. Контора оживленно гудела. Была чудесная солнечная пятница, и работать никто не хотел. На угловом диванчике расположилась скульптурная группа «Козлов пропагандирует саженцы». За столом Мишенька с Мари и Ясеневым разгадывали кроссворд.

При моем появлении все подняли головы, поздоровались и, убедившись, что немедленных репрессий не последует, вернулись к своим занятиям.

Кивнув, я прошла в кабинет. Жить не хотелось. Впереди был пустой, бессмысленный день. «Привыкай, лапочка! — пропел внутренний голос. — Теперь все дни будут такими». Я почувствовала, как слезы подступают к горлу, и поспешно включила компьютер. Разумеется, не ради работы.

Интернет пуст — Снегова нет и там. А если бы и был — что тогда? Я отключилась от сети. Перелистала ежедневник. О, черт! Мало того, что все из рук валится (как он говорил: «небо рухнет на землю»?), так сегодня еще и последний день подачи квартального отчета. Совсем о нем забыла.

Хорошо. Сейчас приму чаю («от всех недугов лечит») — и за работу. Мишеньку беспокоить не хотелось. Вернувшись с чашкой, я долго-долго размешивала сахар, вслушивалась в глухое позвякивание ложечки о стенки.

За перегородкой заливисто хохотал Мишенька:

— Представляете, читаю сейчас. «Транспортное средство Санчо Пансы». Четыре буквы, первая «о», последняя — «л». И тут меня заклинило… «Мул» не подходит, ишак — тоже. Я уж было решил, что этого доходягу звали Орел!..

Ответ Ясенева потонул в разноголосом смехе.

Я мученически возвела глаза и отхлебнула.

Какая гадость! Чай был несладкий.

Оставаться на месте стало выше моих сил. Я вернулась на кухню и вылила чай в раковину. Села.

— Людмила Прокофьевна! — обрадовался заглянувший Козлов. — Я же еще вам саженцев не предложил! Может, возьмете?

Вот только саженцев мне сейчас и не хватало.

— Какие саженцы, Родион Иванович? У меня и дачи-то нет.

— Не беда! Их и на балконе держать можно. Они знаете какие неприхотливые! Главное — им очень наш климат подходит. Где-нибудь, скажем, в Подмосковье они бы и не прижились, а у нас же как в Прибалтике — Гольфстрим недалеко…

Козлов разливался соловьем. Неужели это никогда не кончится?..

— Хорошо, Родион Иванович.

Он просиял:

— А может, вы тогда уж отпустите Глеба Евсеевича? Мы бы съездили сразу и развезли их по сотрудникам. А то завтра заморозки обещают.

— Конечно, Родион Иванович.

Козлов рассыпался в благодарностях и исчез. Господи… Спасибо и на том.

Спустя несколько минут меня по дороге в кабинет перехватил Мишенька. Сообщил, что положил на мой стол конверт, оставленный Снеговым. Я ускорила шаг.

Конверт был из серой плотной почтовой бумаги. Почему-то стало страшно. Подержав его в руках, я решительно извлекла на свет сложенный вдвое лист и развернула его.

Заявление об уходе. Сверху канцелярской скрепкой пришпилен зеленоватый бланк, долговое обязательство, выданное агентством «Шанс» Снегову Р. В.

Вернув бумаги в конверт, я ринулась к Мишеньке.

— Когда? — Я взмахнула конвертом.

— Ч-что «когда»? — ошалело переспросил Мишенька.

— Когда он это оставил?

— Да еще вчера вечером зашел.

— Ключи!

Он, не глядя, нашарил в ящике связку и протянул мне.

Открыв дверь, я ворвалась в кабинет. Он оставался вроде бы прежним, но при этом казался пустоватым. Исчезли мелочи, придающие помещению индивидуальность, делающие его «норой» Снегова. Со стены исчез небольшой зимний пейзаж — я так и не разглядела его как следует. Опустела книжная полка — раньше там стояли личные справочники. Не было ни его темной глиняной кружки, ни обуви на подставке.

На краю стола примостилась невысокая стопочка — должно быть, последние личные вещи Рюрика в конторе. Я растерянно постояла, потом торопливо перерыла ящики стола. Там лежало несколько рабочих папок.

Сев за его стол, я оживила селектор:

— Мишенька, вы не в курсе, Снегов никому дела не передавал?

— Н-не знаю… Вроде они с Козловым на днях сидели над документацией… — припомнил Мишенька.

— Козлов там далеко? Отправьте его ко мне, я у Снегова в кабинете.

— Да, я знаю, сейчас.

Родион Иванович подтвердил худшие мои опасения: в среду Снегов, ничего мне не объясняя, сдал ему дела.

— Так он же вроде уехать хотел, разве он вам не сказал?

— И надолго?

— Ну… — протянул Козлов. — Не знаю… Но мне показалось, что да.

Снова оставшись одна, я села в кресло. Его кресло.

Все…

В голове было пусто. Перебрала стопку: папки, книги… В самом низу — тетрадь в зеленых корочках. Машинально начала листать перекидные страницы. Я не вникала в смысл, просто всматривалась в строки, написанные его рукой. Не знала, что для меня настолько важно ощущать себя сопричастной ему — хотя бы так.

А ведь все было в моих руках! Господи, что я натворила!

Вспомнилось, что первые полгода, а то и больше, Снегов был, образно говоря, главным гвоздем в моем ботинке. Весь его облик выражал уверенность, компетентность и спокойствие, которых так не хватало мне. Как и остальные, Снегов прекрасно понимал всю иронию ситуации: директором конторы оказался человек, абсолютно не разбирающийся в специфике ее работы — единственный из сотрудников! Правда, продолжалось это недолго — но ведь было же, было…

Внезапно я отчетливо осознала: Снегов с самого начала нравился мне. Не образующие его характер отдельные черты (какими я их себе видела), а сам он, в целом. Что-то подсказывало мне: за внешними проявлениями было другое, составляющее его истинную сущность. Вот только я не слышала подсказок.

Слишком сильно меня уязвляло его невнимание. Да! Похоже, казенная вежливость Снегова и была тем, что настроило меня против него.

Что же это за сволочная особенность у нас Овнов!.. Среди множества бедолаг, предпочитающих на нас плевать, все-то мы норовим выбрать того, кто предпочитает на нас вместо этого не плевать и глаз отвести не можем! Вот только я нетипичный Овен, оказывается. Вместо того, чтобы кинуться завоевывать объект внимания, я предпочла выстроить защитную стеночку.

Перевернув очередную страницу, я ощутила смутное беспокойство: что-то там, две-три страницы назад, зацепило мое внимание. Я отлистала и увидела текст, разбитый на строфы.

Ты права. Безымянный и чуждый

(Неужели уже пора?),

Я помедлю.

Сквозь шелест вьюжный

Вдруг пробьется еще трава?

Вдруг пройдет стороной ненастье,

Снега черного полотно…

Вдруг разрушено, в одночасье,

Все, что выстрадано давно.

Тикки, милая! Вышли сроки,

Поздно, пройдены рубежи.

Отмирают последние строки.

Не прошу тебя: «удержи»…

Улыбнусь, уходя чужими

Бездорожьями стороной:

Мне отныне не нужно имя —

Я твое уношу с собой.

Бейся, память, умри, воскресни

Никому о ней не скажу,

Но шагаю, слагая песни

По предложному падежу;

По живому, по свежим ранам,

Череде беспросветных лет…

Назову ли самообманом

Затяжной многолетний бред?

Натяженность дорог осенних,

Жизни, связок голосовых,

Слов, запрятавшихся под сень их —

Все сведется в единый штрих…

И повиснет в ночи, качаясь,

Пустота, где больней всего

эхо носится, отзываясь

Звуком имени твоего.

Ухожу. Я тебе не нужен.

Оправдания ни к чему.

А следы твои

по одному

Тростником

прорастают

сквозь душу.

Сердце превратилось в горячий комок и, подпрыгнув, застряло в горле. Я задохнулась.

«Профессор, мне плохо». Однажды я позвала — и он пришел. Сейчас плохо ему. Он — не позовет.

Я пошла к себе, намотала шарф, накинула плащ, вернулась к столу, негнущимися пальцами затолкала конверт в тесноватую для него сумочку. Спохватившись, вернулась, попыталась разомкнуть на тетради тугие кольца. Они не поддавались. Черт с ними! Выдрала испещренный строфами лист, спрятала в тот же конверт.

Бросив на бегу: «Миша, меня нет!», покинула контору.

До угла проспекта Ветеранов и партизана Германа я добралась на одном дыхании. Взбежала на второй этаж, позвонила. Кнопка звонка показалась мне раскаленной — все чувства были перепутаны.

С каждой секундой становилось все очевиднее, что дома его нет. Когда его матушка наконец открыла, я уже знала, что она скажет. Плохо было другое: я не сразу сообразила, что и она захочет узнать, что скажу я.

— Людочка! — заулыбалась было Кассандра Антониновна, но осеклась. — Что-то случилось?

— Здравствуйте. Мне срочно нужен ваш сын.

— Рюшик? А его нет дома. Я думала, он на работе.

Кассандра Антониновна требовательно и выжидательно уставилась на меня, но я решительно выпалила:

— Как только появится — пусть немедленно позвонит мне. Очень вас прошу, проследите за этим. Извините, мне пора.

На лице моей собеседницы медленно проступало подозрение. Но я, не отвечая на него, кивнула, развернулась и кинулась вниз по лестнице.

Выбежав из дома, я остановилась. Достала мобильник, выбрала номер Снегова. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Идти было некуда и незачем. «А отчет?» напомнил внутренний голос. «Отчет? — тупо переспросила я. — Ах да». И поплелась на работу.

Когда проклятый отчет был наконец закончен и отправлен, часы показывали без двенадцати шесть. Я выключила компьютер, погасила настольную лампу и, сняв очки, потерла уставшие глаза. Сотрудники уже разбежались, в запертом офисе я была одна. Самое время подумать о том, что делать дальше.

И тут щелкнул замок входной двери. Я оцепенела. Спутать было невозможно — эти шаги два года раздавались у меня за спиной.

Почему я не вышла сразу? Не знаю. Двинуться не могла.

Пока я приходила в себя, пытаясь продышаться, вновь раздались шаги — тоже знакомые. И голоса.

— Ты? За вещичками, что ли, пришел?

И впрямь Лисянский.

— За ними. — Все во мне устремилось навстречу этому голосу! — Ожидал найти кого-то другого?

— Тебе ответить или сам догадаешься? — Вопрос источал злорадное торжество. — Должен же кто-то утешать оставленных тобой женщин!

Послышался резкий звук — должно быть, Лисянский отпрыгнул.

— Ты ручки-то при себе держи!

— А ты думай, что говоришь.

— Что, не понравилось? Ничего, переживешь как-нибудь. Не все же тебе у меня перехватывать!

— Не помню, чтобы я у тебя когда-нибудь что-нибудь перехватывал, — холодно отозвался Снегов.

— Конечно! — Анатоль издал придушенный смешок. — Зачем тебе помнить! У тебя вообще короткая память.

— Не жалуюсь. Если тебе есть что сказать — говори. В загадки я играть не намерен.

Шагов давно не было слышно. Я представила, как они стоят сейчас друг против друга. Стало не по себе.

— Да, мне есть что сказать. Давно есть. Только все случая не было. Взгляни на себя, Юрик, и взгляни на меня. Кто из нас заслуживает большего? Так почему же все всегда доставалось тебе? Вспомни университет, с первого курса ты держался особняком. Не участвовал в самодеятельности, не был общественником — но почему-то тебя все знали! Тебя! Невзрачного заумного молчуна! Даже те, кто тебя не любил, принимали тебя во внимание. У меня всегда язык был лучше подвешен — так почему, стоило тебе заговорить, меня переставали слушать?

— Да потому что ты чушь нес! И сейчас…

— Нет уж, дослушай! — неожиданно взвизгнул Лисянский. — Я долго молчал. Ты же ничем, ничем не лучше меня! Но тебе постоянно везло. Просто везло! И ты это знал. И всегда мне завидовал.

— Выводы твои абсурдны, но дело не в них, — перебил Снегов. — Другого не пойму, ты нарисовал себя никому не нужным, несчастным и одиноким. А насколько я помню, все было по-другому. Ты от чего угодно мог страдать, только не от одиночества — ты вообще никогда один не появлялся. Да и девушки тебя вниманием не обходили.

— Да, вниманием не обходили, но и всерьез не принимали.

— И в этом, конечно, виноват тоже я?

— Ты!.. — заорал Лисянский. — Хватит!

Некоторое время было слышно только тяжелое дыхание. Потом он выдавил:

— Да у меня всерьез только и было, что Ленка.

Снегов недоверчиво пробормотал:

— Вот оно что!..

— А то ты не знал! Да ты бы на нее и внимания не обратил, если бы не увидел, что она мне нужна.

— Нелепость какая!

— Да? Почему ж ты ее тогда так быстро бросил?

— Не твое дело!

— Мое.

Повисло молчание. Потом Снегов сказал:

— Не думал, что ты настолько несчастный человек.

— Вы посмотрите, бедный Йорик меня еще и жалеет! — нехорошо засмеялся Лисянский.

После очередной паузы Снегов тяжело проговорил:

— Значит, вот ты мне за что отомстить попытался!..

— Почему попытался? — Лисянский сразу успокоился. — Я и отомстил. А что мне оставалось? Смотреть, как ты займешь директорское кресло? Тебе-то ведь оно не нужно. Оно мне нужно. Но ты же не мог допустить, чтобы и мне что-то досталось!

— И ты меня подставил.

— Подставил, — легко согласился Анатоль. — Практически само получилось, говоря откровенно. Если бы этот наркоман не помер, я подставил бы сам себя. А так — мне осталось только вовремя перевести стрелки — на тебя. Но ты и здесь ухитрился мне подгадить. Все было так хорошо задумано: просто и ясно. Ты вылетаешь из агентства, а я остаюсь. Так ведь нет. Я Людмилу Прокофьевну полгода окучивал. А ты пришел и только пальчиками пошевелил. Зачем? Просто назло! Мне была так нужна ее должность! Я, может, даже жениться был готов на этой мымре!

Раздался короткий звук удара, затем треск и грохот. Я сжалась.

— Вставай. — В голосе Снегова звучало недовольство.

— Что, так добавить не можешь, чистоплюй?

— Руку давай, трепло.

Послышалась возня, видимо, Лисянского поднимали и отряхивали.

— Не сдержался, — ровным голосом констатировал Снегов. — Погорячился. За языком следи, а то опять не сдержусь.

Лисянский молчал.

— Ты забыл добавить, что я еще и дерусь лучше, — снова заговорил Снегов. — А теперь сядь и послушай. Весь ядовитый бред, который ты тут нес, порожден исключительно твоим же больным самолюбием. Я тебе никогда не завидовал и намеренно дороги не перебегал. Кто из нас чего достоин — не мне судить, но своей жизни я бы ни кому не пожелал.

Я задохнулась от жалости. За его безразличным тоном угадывалась такая горечь…

— Теперь относительно Лены. Что у тебя к ней что-то было, я сегодня впервые услышал. Я ее у тебя не уводил и тем более не бросал. Почему мы расстались — тебя не касается.

Лисянский издал невнятный звук.

— Что, нехорошо? — рассеянно спросил Снегов. — Я почти закончил. Ты тут говорил про Людмилу Прокофьевну. Видишь ли, Лисянский, ты все это время демонстрировал заинтересованность, за которой ничего не стояло. А я… ничего не демонстрировал. Что я к ней могу хоть что-то испытывать, никому, по-моему, и в голову бы не пришло. А я ее люблю. И уже давно.

Повисло молчание.

— Предпочитаю думать, что ты не знал, что ломаешь, — безжизненно добавил Снегов. — А теперь подымайся, пойдем.

Шорохи, шаги, щелчок запираемой двери.

Тишина.

Я долго сидела без единой мысли в голове. Потом они навалились все разом.

Услышанное ошеломило меня. Во время разговора я вся закостенела от напряжения, разрываясь между желанием отпереть дверь и броситься к нему — и пониманием, что делать этого нельзя. Я изгрызла костяшки пальцев, умирая от желания немедленно обнять, защитить, утешить.

Такая бездна усталости и застарелой боли открылась в его словах! «Своей жизни я бы никому не пожелал».

Чуть ли не так же сильно поразил меня и Лисянский. Я так и не смогла объяснить себе его недавние откровения, предпочитая забыть о них вовсе, но такого не ожидала. Нет, конечно, какая сволочь — но в какой портативный ад он загнал себя собственноручно!

Не могла я не признаться себе и в том, как передернуло меня при упоминании о его бывшей жене. Хотя с чего, казалось бы? Это было тысячу лет назад. Задолго до меня. В прошлой жизни. Никогда бы не подумала, что я настолько ревнива!..

Но главное не это. Куда большим потрясением стало для меня его нечаянное признание. «А я ее люблю. И уже давно».

Мы ни разу не называли словами то удивительное, что с нами случилось. Мне казалось, что произнесенное вслух, оно в тот же миг исчезнет, как пугливый утренний сон. Не к месту вспомнилось:

«…И значит, слова затаенные

Останутся в горле непроизнесенные…»

Я подавила подступающие рыдания, плакать будем потом. Сейчас я должна понять.

Да! Все это время меня не оставляло ощущение почти случайности происходящего и полной его нереальности. Я словно боялась, что однажды, придя на работу, скажу ему: «Доброе утро, Профессор!» — и увижу в ответ вежливый недоумевающий взгляд: «Простите, Людмила Прокофьевна?! Как вы меня назвали?»

Когда все распалось, я поняла: вот оно. Случилось то, чего я так боялась — но чего в глубине души ждала. Потому что не могло все это быть на самом деле. Просто не могло со мной происходить ничего настолько прекрасного — тем более так долго.

И вот теперь: «Я ее люблю».

Но, пожалуй, больше всего меня озадачила последняя его фраза: «Предпочитаю думать, что ты не знал, что ломаешь». Я-то была уверена: он ушел от меня сам, по собственному, пусть и не понятному мне выбору.

Но если непонимание между нами было вызвано чем-то посторонним, вклинившимся в наши отношения, не значит ли это, что став лицом к лицу, мы все-таки в состоянии друг друга понять?

Значит, не все еще потеряно?

Я набрала номер сотового: «Аппарат абонента выключен» и так далее. Позвонила домой. «Рюшик еще не вернулся», — ответила Кассандра Антониновна. Она, похоже, не узнала мой голос. На всякий случай отправила SMS-сообщение: «Рюрик, пожалуйста, позвони. Тикки». Отчета о доставке не последовало.

Все, что мне теперь оставалось, это ехать домой.

Дома, увидев себя в зеркале, я первым делом отправилась в ванную — смыть остатки косметики. Никакая тушь, даже суперстойкая, не выдержит нескольких часов почти непрерывного плача. Хорошо, что после возвращения в офис я не выходила из своего кабинета.

Умывшись, сразу пошла в Интернет. «Приват» был пуст. Оставив открытыми оба сайта — вдруг кто-то из них все-таки объявится, — я прилегла.

Внезапно меня будто что-то толкнуло. Я повернула голову и тут же вскочила: на экране появились строки:

Не может быть, чтобы все совпало.

Не ходят вместе зима и лето.

Все, что звенело и расцветало,

Забыто, выстужено, отпето.

Он возвращается с первым ливнем.

Она чуть раньше уйдет под вечер

По талым водам. Все время мимо.

Едва ли сбудется эта встреча.

По бездорожью — не оглянуться.

Едва ли зов долетит сквозь вьюгу.

Следы вот разве пересекутся —

И вновь хожденье вдвоем по кругу.

Магнитной стрелкой — на юг — на север,

Туда — обратно топтать пунктиры.

Но это разные направленья,

Противовесы-ориентиры.

И будет стужа. Мотив приманкой,

Но ветер звуки собьет ладошкой.

Она придет со своей шарманкой,

И он уйдет со своей гармошкой.

Ощущение непоправимого оглушило меня. Только я начала думать, что не все еще потеряно… А вот теперь, кажется, все. Предыдущее его стихотворение, найденное в зеленой тетрадке, пульсировало как живая, кровоточащая рана. А это было безжизненно, как некролог. Хуже — как эпитафия. Рюрик словно ставил им точку.

Что же делать? Отвечать поздно — «приват» пуст.

Сцепив зубы, я еще раз позвонила Кассандре Антониновне. Нет.

Я судорожно соображала. Почему-то представить себе Снегова сидящим в Интернет-кафе упорно не получалось. Значит… Остается одно, он сейчас на работе! Я заметалась по квартире, путаясь в рукавах плаща. Отчетливо осознала: не успею!

И в этот момент в дверь позвонили. Безумная алогичная надежда подбросила меня на месте. Я распахнула дверь.

— Вечер добрый, Людмила Прокофьевна! — На пороге стоял Ясенев. — А я вот вам саженцев привез. — Он протягивал мне укутанный в полиэтилен кулек. В голосе его звучала легкая укоризна.

После секундного разочарования я поняла: Ясенев был вторым в мире человеком, которого я сейчас была рада видеть.

— Глеб Евсеич, голубчик! — Я чуть на шею ему не бросилась. — К черту саженцы! Умоляю вас, скорей на работу! Не откажите в спасении!

Ясенев отставил кулек в угол:

— Поехали.

Уже в машине я с ужасом вспомнила, надо было оставить в «привате» сообщение — вдруг он заглянет туда еще раз? Почему я не сделала этого сразу? («Не успею, не успею!» — билось в голове.)

«Рюрик, ты только не уходи! — мысленно заклинала я. — Только дождись меня, пожалуйста, только не уходи!»

Обожгла страшная мысль, да его, наверное, давно там и нет; с чего я вообще взяла, что он там?!

«Рюричек, милый, пожалуйста — подожди! Рюрик!..»

Представить невозможно, что еще недавно мне не нравилось его имя! Да ведь это лучшее имя, какое я встречала за всю свою жизнь!

Ясенев как ястреб несся по вечернему Питеру. Потрясающий человек! Он не задал ни единого вопроса. Через десять минут машина резко затормозила у подъезда нашего офиса.

— Глеб Евсеич, я ваш вечный должник! — крикнула я, выскакивая из машины.

Поднимаясь по лестнице, я почувствовала, каким гулким стало пространство. Сердце разносило грудную клетку.

Дверь офиса открыта. Я остановилась, выдохнула и вошла.

В кабинете Снегова горел свет. Я приблизилась. Рюрик сидел неподвижно, устремив невидящий взгляд в потолок. Услышав шорох, он поднял голову. Во взгляде его что-то затеплилось. Я шагнула к нему — и он поднялся мне навстречу.

Меня затрясло. Ощущая жгучую смесь бешенства и облегчения, я медленно подошла, яростно, неотрывно глядя в глаза. Подойдя почти вплотную, остановилась, судорожной хваткой вцепилась в лацканы его пиджака и притянула к себе — так, что мы чуть не соприкасались лицами:

— Я тебе покажу «И он уйдет со своей гармошкой»!..

«МЫ С ТОБОЙ ОДНИМ УКРЫТЫ НЕБОМ»

Побелевшими пальцами я намертво держала его, раскачиваясь и порой пытаясь встряхнуть. Борясь с желанием одновременно придушить и зацеловать насмерть, я плохо понимала, что говорю:

— Я тебя никуда больше не отпущу. Слышишь? Никуда! Ни на шаг! — Рыдания подступали к горлу и прорывались наружу вперемешку с выкриками. — Как ты мог? Эти два дня… Я тебя искала… Ты где вообще был? Ты обо мне подумал? О себе подумал? Как ты без меня… Я тебе… Я тебя…

В голос зарыдав, я вжалась в него лицом. И только тут ощутила, что меня давно уже бережно обнимают его руки.

— Ну что ты, маленький, что ты… — Голос был бесконечно заботливым и усталым.

— Я… — всхлипывая, непослушными губами силилась выговорить все сразу. — Я…

— Тихо, родная, тихо… — Он крепче прижал меня к себе, поглаживая по голове. — Все хорошо, успокойся…

— Правда? — Я подняла голову, с надеждой вглядываясь в его лицо.

Он отвел прядку с моего лба:

— Правда.

Я закрыла глаза.

— Прости меня.

Невесомые горячие прикосновения к сомкнутым векам, к одному, к другому. Прерывистый шепот:

— Тикки… За что?

— За все…

Он тихо рассмеялся. Я удивленно открыла глаза: сквозь измученное лицо, на котором тенью лежала вся тяжесть предыдущих дней, явственно проступала мягкая ирония Бродяги.

— Нет, малыш, так не пойдет… За все — это слишком много. Давай сделаем по-другому: за половину всего я прощу тебя сразу, а за остальное ты отчитаешься по пунктам. Потом. Если захочешь… А там уж видно будет.

Счастливо засмеявшись, я, все еще всхлипывая, начала:

— По некоторым пунктам очень хочу отчитаться прямо сейчас. Можно? — Он кивнул. — Во-первых, твое заявление я, разумеется, не подпишу. Во-вторых, раз уж ты доверил мне на хранение настолько важный документ, как долговое обязательство, я решила, что теперь у тебя нет от меня секретов, и устроила в твоем кабинете обыск. Стихи — извини — реквизировала.

Рюрик резко покраснел, заморгал, затем поднял на меня глаза и, стремительно бледнея, спросил:

— И?..

Я притянула его к себе, бесконечную секунду смотрела в глаза.

— Я люблю тебя.

Мы оба застыли. И все вокруг словно остановилось. Даже время… Нет, время вообще перестало существовать.

Потом Рюрик преодолел разделяющие нас пару сантиметров и начал целовать меня. Я ответила — так, словно он вот-вот должен исчезнуть, истаять струйкой тумана. Его руки, как когда-то, были сомкнуты за моей спиной — я снова была «в домике».

Сквозь ощущение полной растворенности пробивался легкий дискомфорт. Чуть отстранившись, я поняла, что по-прежнему держу лацканы его пиджака сведенными пальцами. И не могу выпустить.

Рюрик проследил за моим взглядом, высвободил одну руку, другой продолжая обнимать меня, и, ласково улыбаясь, осторожно, по одному, отцепил мои пальцы. Я немедленно обвила его освободившимися руками и прижалась щекой к влажной рубашке:

— Хочешь, я выйду за тебя замуж и рожу тебе целый выводок Рюриковичей?

Он глубоко, от сердца вздохнул, прижался щекой к моей макушке и со счастливой обреченностью прошептал:

— Леди Тикки, вы не оставляете мне выбора.

ЭПИЛОГ

Понедельник — великолепный, лучший в мире понедельник — начинался на удивление буднично.

С утра я позвонила Левинскису.

— Борис Артемьевич? Здравствуйте! Вас беспокоит Людмила Прокофьевна Кулагина. Впрочем, последнее ненадолго. Дело в том, что я выхожу замуж и по семейным обстоятельствам, уж извините, остаюсь в Питере. Характер нашего дальнейшего взаимодействия предоставляю определить вам — меня вполне устроит любое ваше решение.

Я выслушала сбивчивые поздравления Левинскиса, поблагодарила и распрощалась.

Зашедший Козлов поинтересовался, как мне понравились его саженцы — оказывается, это были черенки чайной розы.

После этого я вызвала к себе Снегова. Лисянский сегодня на работу не вышел — он позвонил и нетвердым голосом сообщил, что слегка прихворнул. Правда, это было несущественно, по возвращении его все равно придется уволить. Так или иначе, а пришлось временно перепоручить Рюрику все не законченные Анатолием Эдуардовичем дела. Принимая из моих рук весомую стопку документов, Снегов тяжело вздохнул. Покосившись на него, я не без лукавства заметила:

— Не надо было моих сотрудников калечить. Особенно об декоративные столики.

Рюрик вздрогнул и опустил бумаги на стол. Понимание отразилось на его лице.

— Ты… Ты была здесь? И все слышала?

— Да.

Он замолчал и на глазах стал сникать, словно покрываясь ледяной корочкой. Но на этот раз я сразу поняла ход его мыслей.

— Нет! — Я покачала головой. — Ты снова все понял не так!

Подойдя, я обняла его. Горло сразу перехватило, голос сделался глуховатым:

— Господи, ты что, решил, что я только из-за этого тебе поверила? Я с самого начала чувствовала, что это не можешь быть ты. Вот только… Доказательств не было. Мне-то они были не нужны. Я и так знала. А толку?..

Я потерлась носом о его плечо. Жалобно добавила:

— Я весь день тебя искала. В офисе караулила, домой ездила, звонила тебе как бешеная! А ты, между прочим, телефон отключил! Пожалуйста, никогда больше не делай поспешных выводов. Лучше уж никаких не делай! Лучше я сама их сделаю!

Лицо его снова просветлело. Он приподнял бровь:

— Поспешные выводы?

— Именно.

Улыбка его стала ироничной и снисходительной.

Мы соприкоснулись лбами.

— Рюрик! — с нежностью прошептала я. — Милый, глупый Рюрик!

— Ну, если уж ты умудрилась полюбить мое имя, значит, мне нечего больше опасаться!

Его объятия стали крепче, он зарылся лицом мне в волосы, вдохнул и замер. Когда я снова увидела его глаза, они словно помолодели на несколько лет. Будто наконец ушло его настороженное «неужели?»

— Ты только никогда не называй меня Рюшиком, — попросил он и поцеловал меня. — И все у нас будет хорошо.

И знаете, он оказался прав. Все было хорошо. В дальнейшем разногласий между нами практически не было.

Если не считать хронического несходства мнений по длинному списку пунктов.

Но чтобы всерьез? Нет, не было…

Наступала зима…

ГОРОСКОП ОВЕНА

Женщина-Овен, охраняемая планетой Марс, имеет решительный характер, отважна в своих поступках и редко сомневается в принятых решениях.

Не встречался ли вам на днях исключительно дружелюбный человек с энергичными движениями, крепким рукопожатием, лучезарной улыбкой и готовностью тут же броситься на защиту справедливости? Если да, то можете быть уверены — это Овен. Он не побоится вступить в спор с полицейским или вооруженным бандитом, не думая о последствиях, хотя, возможно, и пожалеет об этом.

Если вы — Овен, вы прекрасно знаете: вы исключительно доверчивы и не умеете лгать. Хитрость, лукавство, скрытность — это не про вас. Порой вы беззащитны и ранимы как дети. Овны — вы самые добрые и сердечные люди в Зодиаке!

Женщины-Овены необычайно прямолинейны, им не присущи такие качества, как ложь и изворотливость. Но при всей их откровенности и прозрачности они часто проявляют почти детскую непосредственность и наивность, что часто может им навредить.

Она пунктуальна, патологически честна и справедлива. Но ее открытая дружелюбная улыбка способна обезоружить и сгладить впечатление, вызванное ее резким высказыванием или излишней прямотой.

Ей присущи внезапные вспышки гнева, но они проходят так же быстро, как и начинались, — женщина-Овен незлопамятна. Сгоряча она может обидеть, но после всегда готова принести искренние извинения. Политик из нее плохой: она не очень умеет скрывать от окружающих свои намерения, мысли и чувства, — да и не особенно стремится к этому.

Женщину знака Овена иногда трудно понять — она может казаться далекой, холодной и недоступной. Но в мгновение ока она способна превратиться в темпераментную особу, окутывающую собеседника облаком эмоций, обаяния и шарма. Женщина-Овен — великая актриса.

В женщине-Овене удивительным образом сочетаются реалистичный и идеалистический подход к восприятию мира. Насколько ее интересует день сегодняшний и момент настоящий, ежесекундный, настолько она готова отдаться романтике — женщину-Овена порой привлекают к себе поэтичность, сентиментальность, вера в чудеса.

Из-за привычки быстро принимать решения женщина-Овен порой может казаться слишком легкомысленной. Но это не так, просто она — человек действия. Ее активность заражает и привлекает, но иногда ее темперамент играет со своей хозяйкой дурную шутку: ее поспешные суждения нередко обижают людей.

Женщина-Овен, как правило, стремится сделать себе карьеру и обычно преуспевает в этом не хуже иного мужчины. Если у мужа возникнут проблемы с работой, она будет готова взять заботы по содержанию семьи на себя — временно, так как по большому счету считает, что ее избранник должен зарабатывать больше, чем она.

Из всех знаков Зодиака женщины-Овены легче всего обходятся без мужчин. Но не надо думать, что у этой женщины не существует идеала: он есть, просто практически никто из окружающих ее представителей противоположного пола не соответствует в полной мере. К тому же женщина-Овен в глубине души, даже обретя спутника жизни, все равно будет уверена в том, что сама может справиться с любой задачей.

Эта женщина Овен предпочитает быть лидером во всем — и в любви тоже. Мужчина, не проявляющий к ней должного, по ее мнению, внимания, интригует ее и способен серьезно заинтересовать; если она захочет добиться его, то совершит, все возможное и невозможное. Женщина-Овен всегда окружена кучей поклонников, но душа ее часто стремится к единственному недоступному мужчине.

Она отличается крайне стойкой натурой и никогда не унывает. Она может остаться одна, без чьей-либо поддержки, ее мечты рухнут, а планы потерпят фиаско — она не сдастся и переживет и это. Оптимизма и энергии ее хватит на десятерых.

Несмотря на сильные эмоции, женщина-Овен считает себя человеком разума и с радостью откликается, если обращаются к ее интеллекту. При общении с ней главное помнить, что не следует диктовать правила и ставить условия, и в этом случае она всегда готова понять, помочь или пойти навстречу.

Что касается карьеры, то женщины-Овены находят себя в бизнесе и созидательном творчестве. Трезвый взгляд и уравновешенный характер может помочь женщине-Овену стать хорошим организатором и даже большим начальником. Она достаточно честолюбива. В достижении своих целей эта женщина, находящаяся под покровительством Марса, не остановится ни перед чем — она в принципе не способна признавать поражение.

Справиться с независимым духом женщины-Овена может только сильный незаурядный мужчина. Но помыкать и командовать собой она никому никогда не позволит. Иногда партнеру проще согласиться с ней — женщина-Овен очень упряма и любит, чтобы все шло по ее сценарию.

Можно сказать, что женщина, опекаемая планетой Марс, влюблена в любовь и воспринимает секс как одно из бесподобных жизненных удовольствий.

Когда она полна желания, то может предаваться занятиям любовью где угодно и когда угодно — на заднем сиденье автомобиля, на диване в офисе или кухонном столе. В интимной жизни ей нравится делать нечто шокирующее, запретное, она обожает откровенное белье. Когда женщина-Овен воплощает свои заветные сексуальные мечты в жизнь, партнер ее находится на вершине блаженства.

Женщины-Овены хорошие матери, но они не отличаются сентиментальностью. Их дети всегда здоровы, умыты и чисто одеты, но с малых лет приучены к строгой дисциплине и не избалованы излишней родительской опекой.

Женщина-Овен неутомима во всем. Музыку она предпочитает быструю и энергичную, часто имеет превосходный аппетит, любит заниматься спортом. Лыжи, теннис, хождение на яхте, долгие пешие прогулки, танцы до упада — всем этим они занимаются с завидным удовольствием.

Женщину-Овена можно встретить там, где много народу; она любит людей, шумные пестрые вечеринки, веселые компании, песни у костра и необычные экскурсии.

Женщина-Овен чрезвычайно женственна, но это глубоко скрыто под внешним сильным и самоуверенным видом. Ее легко ранить, и ее постоянная улыбка — лишь маска, придающая ей сил в трудные минуты.

СОВМЕСТИМОСТЬ

ОВЕН — ОВЕН

В этом союзе каждый постарается стать лидером, и это может создать атмосферу ссоры и недоверия друг к другу. С другой стороны, сильная женщина-Овен нуждается в сильном мужчине, каковым в большей степени и является мужчина-Овен.

ОВЕН — ТЕЛЕЦ

Расчетливость мужчины-Тельца, который редко делает что-то импульсивно, может порой раздражать женщину-Овена. Но его внимательность, надежность и верность не могут не импонировать ей. Тем более что мужчина-Телец тот — с кем можно чувствовать себя финансово защищенной, а это важно для женщины-Овена.

ОВЕН — БЛИЗНЕЦЫ

Этот союз может оказаться чудесным, поскольку оба знака активны, энергичны и склонны к познанию. Изобретательный и постоянно меняющийся мужчина-Близнец способен сгладить такую черту женщины-Овена, как желание доминировать. К тому же мужчина-Близнец не имеет сексуальных предрассудков, и в постели с женщиной-Овеном его ждет полное удовлетворение всех его самых смелых фантазий и ожиданий!

ОВЕН — РАК

Отношения обещают быть бурными, но интересными. Острожный мужчина-Рак долго и кропотливо выбирает женщину, которая будет верной женой и заботливой матерью. Несоответствие темпераментов сильной женщины-Овена и романтичного мужчины-Рака, как ни странно, может привести к весьма устойчивому союзу.

ОВЕН — ЛЕВ

Женщина-Овен и мужчина-Лев агрессивны, стремятся к лидерству и поклонению. Если в этой сфере будет найден консенсус, отношения обещают быть пламенными, взрывными и ни в коем случае не скучными!

ОВЕН — ДЕВА

Сдержанный мужчина-Дева может быть слегка фраппирован самоуверенностью женщины-Овена. С другой стороны, такие особенности характера Девы, как выдержка, дисциплина и ответственность, не могут не покорить здравомыслящую женщину-Овена. В данном случае уместна присказка о том, что противоположности часто притягиваются друг к другу.

ОВЕН — ВЕСЫ

У этой пары возможны конфликты из-за того, что мужчина-Весы страстно любит давать советы, а женщина-Овен не приемлет того, чтобы ей объясняли, как ей следует поступать. Легкое отношение к жизни мужчины-Весов должно смягчить «мужской» характер женщины-Овена, тем более что оба знака — любители сексуальных удовольствий.

ОВЕН — СКОРПИОН

И мужчина-Скорпион, и женщина-Овен обладают неуемной физической энергией, решительны и действие предпочитают разговорам. Проблема в том, что оба они слишком независимы и не выносят контроля. Разногласия в этой паре подвергнут испытанию феноменальную способность обоих знаков уметь разделять страсть партнера. Главное в этом союзе — поиск и обретение компромисса!

ОВЕН — СТРЕЛЕЦ

Потрясающий оптимизм и отличное чувство юмора женщины-Овена способны преодолеть склонность Стрельца к унынию и внесут в отношения момент игры. Взаимопонимание, достигнутое в спальне, создаст благоприятную среду для отношений. Мужчина-Стрелец любит честно, а это как раз то, что нужно женщине-Овену.

ОВЕН — КОЗЕРОГ

Союз строится на противоположных чертах женщины-Овена и мужчины-Козерога. Она — властная, беспокойная, страстная, он — сдержанный, скрытный, строгий. Однако мудрый мужчина-Козерог в силах разглядеть истинную натуру женщины-Овена: за ее силой и уверенностью порой скрывается безоружность и уязвимость, нуждающиеся в поддержке.

ОВЕН — ВОДОЛЕЙ

Мужчина-Водолей по природе пассивен, и женщина-Овен может доминировать. Однако ей понадобится весь ее такт, чтобы справиться с этим крайне эмоциональным мечтателем. Связь хороша также и тем, что оба знака не зацикливаются на семье и доме — для них в мире еще так много нового и интересного!

ОВЕН — РЫБЫ

Глубокая интуиция поведения мужчины-Рыбы может чрезвычайно сильно заинтриговать женщину-Овена, а ее живой эмоциональный нрав поможет мужчине-Рыбе перестать быть застенчивым и скрытным. Необыкновенные фантазии мужчины-Рыбы поразят любительницу всего нового женщину-Овена и привнесут в отношения шарм и обаяние.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Елена Ларина
Служебный роман, или История Милы Кулагиной,
родившейся под знаком Овена

ПРОЛОГ

ВОЗВРАЩЕНИЕ БЛУДНОГО ПОПУГАЯ

«В ЭТОЙ МАЛЕНЬКОЙ КОРЗИНКЕ…»

«РЕАЛЬНОСТЬ ЯВИ И РЕАЛЬНОСТЬ СНОВ»

МАСКА, Я ТЕБЯ ЗНАЮ

«НЕ ОЖИДАЛ, БРУТ?»

«СЮРПРИЗ, ЦЕЗАРЬ!»

ВАША СЛУЖБА И ОПАСНА, И ТРУДНА…

«ВЕСНА ЗАБЛУДИЛАСЬ В ПУТИ»

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

«ЛЕТО — ЭТО…»

И ГРЯНУЛ ГРОМ

«ЕСТЬ УПОЕНИЕ В БОЮ»

«И БЕЗДНЫ МРАЧНОЙ НА КРАЮ…»

ТЯЖЕЛЫЙ ХЛЕБ ШПИОНА

ВЕЩАЯ КАССАНДРА

«ЧТО В ИМЕНИ ТЕБЕ МОЕМ?»

ЗАЧЕМ ТАК МНОГО МНЕ ОДНОЙ?

«МНЕ НЕКУДА БОЛЬШЕ СПЕШИТЬ…»

ЧЕРНЫЕ НОЧИ ГЕКАТЫ

«ПРОСТИ, Я ВСЕ ВЕРНУ»

«МЫ С ТОБОЙ ОДНИМ УКРЫТЫ НЕБОМ»

ЭПИЛОГ

ГОРОСКОП ОВЕНА

СОВМЕСТИМОСТЬ