ТЕРЕЗА ФИГЁР

ВОСПОМИНАНИЯ КАВАЛЕРИСТ-ДЕВИЦЫ АРМИИ НАПОЛЕОНА

Предисловие к русскому изданию

Военная история Франции богата подвигами, совершенными женщинами. Самой знаменитой из них, без сомнения, является Жанна д’Арк. А ведь были еще десятки отважных женщин-воинов, отличившихся на полях сражений, имена которых не так известны широкой публике. Одной из них является женщина-драгун Тереза Фигёр — главная героиня этой книги.

История не оставила нам ни одного ее изображения, так что о том, как она выглядела, мы можем только догадываться. Зато до нас дошли ее воспоминания, которые мы и предлагаем на суд читателей.

Настоящая книга представляет собой полный перевод этих воспоминаний. В оригинале книга называется «Кампании мадемуазель Терезы Фигёр, ныне вдовы Сюттер, бывшего драгуна 15-го и 9-го полков, с 1793 по 1815 год». Книга эта была издана в Париже в 1842 году и представляет собой литературную обработку рассказов Терезы Фигёр, выполненную неким Сен-Жерменом Ледюком.

Воспоминания эти интересны тем, что в них показана драматическая история Франции времен Великой французской революции, Консульства, Империи и Реставрации. Но написана эта история не профессиональным историком, а простой и бесхитростной непосредственной участницей всех этих событий. Это как бы история, увиденная «снизу» и соответствующим образом интерпретированная. Отметим, что Тереза Фигёр была настоящим драгуном, участвовала во многих боях, была ранена. Обстоятельства сложились так, что она была хорошо знакома с Наполеоном и его ближайшими соратниками. Характеристики, выданные Терезой всем этим людям, ее описания армейского быта и условий, в которых в то время содержались пленные, представляют большой интерес.

На русском языке воспоминания Терезы Фигёр публикуются впервые.

Глава I

Мое детство. — Маленькие красивые битки. — Барабанщик швейцарцев. — Первое причастие. — Мой отъезд в Авиньон.

Мой отец, Пьер Фигёр, был сыном мельника из Понтуаза. Он женился на Клодине Виар из деревни Талмэ, что находится в шести льё[1] от Дижона. У Клодины Виар в венах текла благородная кровь; ее мать была дочерью дворянина: я вспоминаю, как в детстве видела старинные дворянские грамоты, в которых он назывался сеньором де… и других мест, всего одиннадцати деревень. Моему отцу, хотя он и был крупным торговцем семенами в Эпинэ, рядом с Монморанси, пришлось преодолеть определенные сложности, чтобы добиться руки моей матери.

В момент моего рождения мать жила в Талмэ в своей семье. Поэтому я и получилась бургундкой, совсем как шевалье д’Эон,[2] хотя должна была бы появиться на свет в Эпинэ, в городе, где проказничал в это время в лавке родителей ребенок, который станет потом маршалом Мэзоном;[3] где сорок лет спустя выйдет из слесарной мастерской, унося с собой придуманные им и отлитые вручную орудия, господин Мюло,[4] который прославится тем, что пророет знаменитый Гренельский колодец.

Моя бедная мать умерла, произведя меня на свет, 17 января 1774 года. Таким образом, я была из тех детей, которые никогда не говорили нежно слово «мама», более того, я даже была из числа еще более несчастных, вынужденных называть «мамой» постороннюю женщину (мой отец снова женился через несколько лет).

Его второй женой была мельничиха из Жибе, что находится между Рюэйем и Нантерром. Мы жили на мельнице. Я искренне сожалела о конфетах мадемуазель Бертен, королевской модистки, о ее красивом доме и саде в Эпинэ, где я проводила время, обласканная ею, где аббат Латтеньян объявил, слегка похлопав меня по щеке, что я буду очень умной, когда подрасту.

Главное воспоминание, которое я сохранила о своей мачехе, состояло в том, что она совсем не обладала таким качеством, как трезвость. Возможно, у нее еще было и несколько более серьезных недостатков, так как мир в семье продолжался недолго. Мой отец оставил веселую мельничиху один на один с бутылкой, а сам арендовал мельницу в Шоффуре, рядом с Сен-Дени.

Мне было примерно девять лет, когда смерть забрала его у меня. Таким образом, я стала полной сиротой, без отца и без матери, одной во всем мире. На момент смерти моей матери опись того, чем обладал мой отец, увеличилась до сорока тысяч ливров,[5] по тем временам это была хорошая сумма; но его дела пошли неважно после второго брака. Мой опекун Пьер Ледрю, булочник из Монморанси, рассказывал об этом, и это меня не слишком испугало, уверяю вас. Моя мачеха не хотела и слышать обо мне, а мой опекун не мог разместить меня у себя; тогда месье Лефевр, мельник из Копена, что неподалеку от Шоффура, забрал меня к себе.

Я была поистине дьяволенком, обожавшим отцовских лошадей и изводившим мальчика, водившего их на водопой, чтобы он посадил меня у себя за спиной. Я умела кричать «Но!» и «Пру!», умела свистеть, умела швыряться камнями. Один военный, драгун, который часто заходил к моему отцу, подружился со мной и стал называть меня своей женушкой. А я называла его своим мужем и обожала надевать его каску себе на голову. Однажды, когда он поссорился с другим военным и они вышли, угрожая друг другу, я побежала за ними, заявилась на место предполагаемого боя, на поле спаржи; схватила руками их вынутые сабли; короче, я сделала так, что два противника обнялись, а мой «муж» взял меня, совершенно счастливую, на руки. Это было первым проявлением моего драгунского призвания. Небрежное отношение к деньгам имело к этому неменьшее отношение. За некоторое время до смерти мой отец дал мне небольшую свинцовую копилку, которую я приняла с благоговением. Позже из любопытства я проверила ее содержимое. Там находилось несколько больших белых монет, которые я переложила в свой фартук. Мне показалось, что они отлично подходят, чтобы быть битками для игры в классики на площади перед церковью. Первая белая монета, которую я достала взамен обычного камня, восхитила моих товарищей, а вскоре и алчность некоторых из их матерей. Тут же нашлись милостивые души, предложившие мне поменять каждую из моих шестиливровых экю на великолепное новенькое су.[6] Я, добрый ребенок, маленькая девочка, имевшая свои представления о жизни, не замедлила принять такое «заманчивое» предложение.

Это все, что мне досталось в наследство от родителей. Я полагаю, что мое состояние, если бы оно у меня осталось, преобразовалось бы в ассигнаты[7] из большой национальной копилки или во что-то другое примерно так же, как и мои белые битки преобразовались в красивые медные кругляши на мостовой.

Однако мой дядя, брат моей матери, которого звали Жозеф Виар, служивший су-лейтенантом в Дьеннском пехотном полку, забрал меня и отвез в дом месье Мюидебле, владельца прачечной в Рюэйе.

Даже сейчас, когда мне шестьдесят девять лет, когда мне случается вспоминать о тех счастливых годах, что я провела в этом доме в Рюэйе у добряка Мюидебле, глаза мои наполняются слезами. Там я познакомилась с Клеманом Сюттером, человеком, которого я любила больше всех на свете, человеком, чью фамилию я имею честь сейчас носить. Мой дорогой Клеман! Твой портрет, медаль и почетный крест — вот все, что у меня осталось от тебя.

Мне шел десятый год, Клеману было больше одиннадцати; он и его сестра-двойняшка Виктуар стали моими лучшими товарищами, моими настоящими сердечными друзьями. Представьте себе великолепного блондина, вполне напоминавшего уже мужчину в пять футов одиннадцать дюймов ростом,[8] которым он вскоре станет, кровь с молоком, со светло-голубыми глазами, смотрящими на вас удивительно нежно, во всем облике искренность, смесь спокойной отваги и доброты, которые я встречала лишь иногда у швейцарцев и немцев. Собственно, этот рюэйский блондин и родился от отца-швейцарца, служившего в швейцарском полку, стоявшем в этой деревне. Маленький Клеман стал барабанщиком. Его особым образом причесали, выдали униформу и почти плоскую треуголку, украшенную серебряным галуном, которую он стал носить, сдвинув на правое ухо; его припудренные и заплетенные в косу волосы были взбиты на голове при помощи расчески. Для того чтобы прически были единообразными, унтер-офицеры, солдаты и барабанщики носили с обеих сторон головы трубочки из белого металла, которые подходили к цвету напудренных волос. В его красивой ярко-красной униформе, стянутой на груди и с широкими фалдами, в его белом жилете с пуговицами из желтого металла, в его штанах и огромных белых гетрах с подвязками он сверкал, как солнце.

Служба одиннадцатилетнего барабанщика не была слишком суровой; Клеман также успевал работать помощником у кондитера, и его чаще можно было видеть в куртке и хлопчатобумажном колпаке. А кроме того, он ходил в школу.

Учителем в школе был сын владельца прачечной, который, помимо этого, еще помогал своим родителям оплетать соломой стулья. Я слышала разговоры о совместительстве при нынешнем правительстве; как видите, в те времена в Рюэйе это уже вовсю практиковалось. Наш замечательный учитель! Похоже, все остальные ученики не доставляли ему столько забот, сколько Клеман, Виктуар и я. Он зарабатывал с каждого ученика по десять-двенадцать солей[9] в месяц. Наша троица регулярно прогуливала уроки, это было составной частью наших принципов. Мы предпочитали чистое небо, свежий воздух, тропинки, обрамленные боярышником, дикую природу, а не темные противные стены и скучные страницы букваря. Когда звенел школьный звонок, мы хватались за руки и бежали в лес под Мальмезоном или, забирая чуть-чуть левее, к прудам Бержери, лесам Сен-Клу или Сен-Кукуфа. Виктуар собирала землянику и цветы, я же вооружалась палкой и рубила кусты, стараясь спугнуть зайца. Клеман бегал искать гнезда птиц и приносил их нам. Почти всегда Виктуар и я, пересчитав яйца, требовали, чтобы он снова лез на дерево и возвращал гнездо на место. Великолепный маленький швейцарец всегда соглашался и не заставлял себя долго упрашивать.

Только плохая погода удерживала нас в деревне, на беду ученому сыну владельца прачечной, который в это время вел уроки! Или на беду его хозяйке! Ведра, хозяйку и школьного учителя мы ненавидели одинаково. Тайком ото всех, прячась за изгородью, мы втроем налетали и переворачивали ведра, выбивая им дно. Мы попортили больше ведер, чем скамеек.

Не знаю, сколько проклятий принесли нам наши подвиги. К ним добавлялись и другие, благодаря которым нас не любил кондитер, у которого работал Клеман. Все пышки, все ватрушки, доверенные подмастерью-барабанщику, не доходили до положенного адресата. Некоторые из них попадали к его подружке Терезе и сестре Виктуар, некоторые — в желудок самого гурмана. Возвращаясь потом в кондитерскую, Клеман каждый раз придумывал что-то в свое оправдание: то огромная собака напала на него и повалила на землю вместе с корзиной, то еще что-то. Кондитер, заметивший во мне склонность к тому, чтобы всегда и при любых обстоятельствах говорить правду, подвергал меня допросу. Я краснела, что-то бормотала в ответ, а потом во всем признавалась. На следующий день Клеман говорил мне:

— Тереза, ты никогда не научишься врать. Из-за тебя я опять получил взбучку; но ничего, ты все равно храбрая девочка, и за это я тебя люблю.

Наше первое причастие было у нас троих в один день. После того, как мы начали изучать катехизис[10] и готовиться к исповеди перед господином кюре, наши подвиги с ведрами и пышками пришлось прекратить. В тот день я почувствовала настоящий прилив жалости; из самой глубины моего сердца и очень искренне я пообещала Богу быть умной и никогда не забывать его святого имени. Если первую часть этого своего обещания я выполняла не слишком строго, то что касается второй его части, то я не побоюсь заявить, что в течение всей моей жизни, полной приключений, я ни разу о ней не забыла. Клеман был в своей великолепной униформе, а его левый рукав был украшен широкой белой лентой, из которой был сделан пышный бант. Он показался мне еще более красивым, чем обычно. После церемонии я пошла на прогулку в своем белом платье и вуали.

— Боже мой, Тереза! — воскликнул Клеман. — Какая ты была красивая во время мессы! Ты была похожа на невесту.

Мое сердце погрузилось в нежное блаженство. Его и его сестру я готова была любить еще больше, если бы это было возможно. Ох! Как первое причастие привязывает людей. Не забывайте, что все это происходило до 1789 года.

Но даже у детей не бывает вечного блаженства. Первое причастие прошло, и наступило время расставаться! Однажды появился мой дядя и объявил, что собирается отвезти меня в Авиньон. Что за Авиньон? Никто в Рюэйе не мог ответить на этот вопрос. Мой дядя сказал, что это город в ста шестидесяти льё от Рюэйя: но это же целый мир, который встанет между мной и моими друзьями! Рыдая, мы вынуждены были попрощаться. Виктуар пообещала всегда помнить о своей милой Терезе. Клеман выругался, как настоящий солдат, стал пунцово-красным и выразил сожаление о том, что был ленивым и так и не научился писать. Со своей стороны, я не осмелилась проклинать наши прогулы: им я была обязана высшими удовольствиями моей жизни; но я дала молчаливый обет, гордость не позволила мне сказать об этом вслух, при первой же возможности продолжить образование, в котором я так мало преуспела.

Глава II

Я скучаю за прилавком. — Моя униформа канонира. — Федералисты и Аллоброгский легион. — Мой первый и последний выстрел из пушки.

Мне было одиннадцать с половиной лет, когда я приехала в Авиньон. Дядя поместил меня на содержание к одной торговке сукном. Я прошу у вас разрешения не называть ее имени, у меня есть на это причина. По мере взросления и по мере формирования моего сознания некоторые обстоятельства заставили меня потом подумать, что эта милая женщина не была в душе таким уж безжалостным скупердяем, и что в период моего пребывания в ее доме мне приходилось слышать не только звон монет, но и какие-то нежные слова. Я быстро пробегусь по этому периоду моей жизни, в который я немного наверстала время моего прекрасного детства, не скажу потерянное, но потраченное в основном на невинные развлечения. Я научилась отмерять локти,[11] вести бухгалтерию, шить, разбираться в тряпках и т. д. Но я должна признать, что не находила во всем этом особой прелести. Вкус к активной, бродячей жизни, рано развившийся во мне, каждый раз брал верх. Грудь моя требовала свежего воздуха; в лавке я страдала, за прилавком мне казалось, что я засыхаю.

Разразилась революция, но почти четыре года я почти ничего не знала о ней. Незаметно мне исполнилось восемнадцать лет. Моя мечтательность имела то преимущество, что отвлекала меня от большой политики. Однако я чувствовала себя склонной к роялизму. Что касается маленького Клемана, то с момента моего отъезда из Рюэйя я ничего не слышала о нем и теперь метала громы и молнии в адрес бандитов, убивавших швейцарцев 10 августа.[12] Из уважения к своему дяде я повторяла вместе с ним, что Франция обесчещена тем, что отправила на эшафот своего короля. Наконец, наступило 2 июня 1793 года и изгнание представителей партии Жиронды.[13] В Авиньоне, как и повсюду на юге Франции, вспыхнуло восстание против декретов Национального Конвента. Контрреволюционное движение направлялось роялистами, начавшими маскироваться под жирондистов.

А потом якобинская диктатура пала. Из тюрем начали освобождать «подозрительных», а на их места стали бросать тех, кого называли «убийцами». Средний класс — буржуа и торговцы — взялся за оружие, кое-как экипировался за свой счет и организовался в роты федералистов. Мой дядя, как старый военный, был избран командиром артиллерийской роты. Новоявленный капитан должен был постоянно бегать между нашим домом и фортом, который мы должны были оборонять, а его племянница не замедлила найти тысячу причин, чтобы постоянно его сопровождать. Положение восемнадцатилетней девушки было не из простых; все говорили о приближении армии Конвента, что было делать? Мой дядя решился разрешить мне носить мужскую одежду; таким образом, я могла спокойно повсюду следовать за ним, даже за городом. Мы приобрели в лавке отрез синего драпа и сшили мне униформу канонира. Она включала в себя широкие штаны в синюю и белую полоску, застегнутые с двух сторон по всей длине на пуговицы; такие штаны назывались шаривари. В нее входил также мундир, огниво на боку и республиканская треуголка, которую я носила, как настоящий сорвиголова. А еще я научилась распевать «Пробуждение народа»[14] вместе с основной массой наших канониров-федералистов. Мой дядя постоянно напоминал мне о любви к моему королю. Я же чувствовала совсем другое: я была веселой, бодрой, неутомимой. Я бегала от одной пушки к другой, передавая канонирам приказы капитана, а иногда и ядра, жестяные банки с картечью или зарядные картузы.[15] Этим я словно опровергала природу, которая неплохо позабавилась, сотворив меня женщиной. Мое призвание определилось: Тереза Фигёр — солдат.

Восставшие всех городов Прованса и Лангедока получили приказ собраться у моста Сент-Эспри, чтобы завладеть важным опорным пунктом на берегу Роны и соединиться с восставшими из Лиона; но представитель народа Дюбуа-Крансэ,[16] который из Гренобля руководил движениями армии, которая должна была противостоять пьемонтцам, быстро отделил от нее против нас генерала Карто с тремя-четырьмя тысячами солдат. Большей частью это был Аллоброгский легион.[17] Аллоброги защищали Галлию от римлян. В 121 году до н. э. они были покорены Квинтом Фабием Максимом, при Юлии Цезаре их территории вошли в состав Нарбоннской провинции Рима. Теперь эти земли стали департаментом, созданным Конвентом в Савойе и на территории Женевы после того, как эти земли вошли в состав Французской республики. Их любовь к свободе отличалась пылкостью, как и любая нарождающаяся страсть: они ревностно стремились сравняться по храбрости со своими предками, а посему сражались великолепно.

Наши авиньонские федералисты,[18] впрочем, как и марсельские, не блистали ни военной подготовкой, ни дисциплиной. После трехдневного плохо организованного сопротивления Авиньон принял решение открыть свои ворота Карто и его грозным аллоброгцам. Несчастные буржуа, скомпрометированные участием в восстании, вынуждены были оставить город и отойти к Марселю. Канонирской роте моего дяди, вышедшей последней, было поручено прикрывать отступление.

Не успели мы сделать пары переходов по дороге на Ламбек, как появились аллоброгские конные разведчики. Раздался крик «Спасайся, кто может!», и мы с дядей увидели, как все бросились врассыпную через поля и в мгновение вся колонна рассеялась. Дядя подбежал к орудию, схватил за руку одного из канониров и попытался его задержать. Все вокруг совершенно потеряли голову, никто его не слушал. Один обрезал упряжные ремни и вскочил на лошадь, другой бросил банник[19] в ноги своего капитана.

Тем временем аллоброгцы приблизились и пустились в галоп. Я находилась рядом с дядей. И тут мой мозг, как молния, прошила одна мысль. Фитиль лежал у моих ног, забытый в пыли. Одним движением я подобрала его. Сердце колотилось в груди, руки дрожали. Я поднесла вытянутую руку к пальнику пушки, заряженной картечью. Раздался выстрел. Сквозь пороховое облако я различила посреди темной массы солдат противника сильное смятение. Все произошло в одну секунду, все было как во сне. Придя в себя, я почувствовала, что меня тянет за собой мой дядя, и мы бросились бежать со всех ног.

И почему виноградники Прованса не утыканы кольями, как виноградники Бургундии? Виноградник, в который мы бросились, мог бы послужить нам надежным укрытием, но виноградные лозы, почти ползущие по земле, представляли собой лишь весьма скромные препятствия для лошадей: в результате пять или шесть аллоброгцев быстро окружили нас. Мой юный возраст (в униформе я походила на ребенка) удивил их и вызвал интерес. Я прижалась к дяде, мешая ему размахивать саблей, но одновременно с этим служа ему прикрытием.

— Отойди, малыш, — сказал один из кавалеристов, прицеливаясь в дядю, — дай-ка нам закончить наше дело.

Тут кто-то закричал:

— Я видел, как малыш выстрелил из пушки; убейте их обоих.

Но тут появился офицер и приказал оставить нас в покое. Мой дядя и я, оба мы обязаны жизнью этому благородному человеку, который оказался уроженцем Женевы по имени Шюстель, он был су-лейтенантом.

Вскоре я узнала о результатах моего первого и последнего в жизни выстрела из пушки, так как в тот же день моя служба в артиллерии и закончилась: восемь аллоброгцев были выведены из строя или лишились своих лошадей.

Нам связали руки, привязали нас к хвостам лошадей и доставили — нас двоих и орудие — в город Авиньон, который я покинула только накануне. Дядя шел с высоко поднятой головой, чеканя шаг, поражая меня посреди всеобщей подавленности готовностью радоваться этой возможности лишний раз попутешествовать. Военные совсем незлопамятны. Стояла удушливая жара. Наши победители, сидевшие на привале перед деревенским трактиром, увидев нас, преисполнились жалостью. Они проявили гуманность и развязали нам руки, чтобы дать моему дяде возможность выпить вместе с ними. Увидев его вместе с этими людьми, я возмутилась.

— Чокаться с такими бандитами, — сказала я ему громко, — для этого нужно совсем не иметь сердца.

Он ответил мне спокойно, протягивая стакан:

— Тише! Дитя мое, тише. Это же война, и ты в этом ничего не понимаешь.

Я с досадой отказалась пить и отошла на несколько шагов. Дорогой дядя, он был неправ! Мне так казалось после моего выстрела, который у меня неплохо получился. Во всей армии федералистов я не знала никого, кто понимал бы это ремесло лучше меня.

Глава III

Тюрьма. — Генерал Карто. — Как я присоединилась к аллоброгцам. — Мне воздают почести.

После прихода армии Конвента Авиньонской тюрьмы стало не хватать для содержания всех восставших и подозрительных,[20] будь то федералисты или аристократы. Тогда решили забаррикадировать с двух сторон один из пролетов старого моста, под которым больше не текла вода. Вот туда-то нас и запихнули в числе не менее нескольких сотен человек. Мы легли на солому. Тюремщик, которого звали Жан-Бар, раздавал нам порции хлеба и воды; тем же, кто мог хорошо заплатить, он не отказывал даже в добром куске колбасы. Время от времени вызывали по двенадцать человек на суд, а оттуда прямиком под пули или под «Великую национальную бритву» (так тогда в шутку называли гильотину). Я не припомню точно, что предпочитал местный начальник, ответственный за эту работу: возможно, оба способа нравились ему одинаково. Через две недели, устав от такой жизни, полной страха, я отвела Жан-Бара в укромный уголок и сказала, сверкнув блестящим корпусом часов, которые я предусмотрительно спрятала у себя на груди, когда меня брали в плен (в подобных обстоятельствах карманы менее надежны):

— Гражданин тюремщик, это тебе, но при условии, если окажешь мне услугу. Пойди и найди гражданина главнокомандующего, расскажи ему, что я девушка, и что я прошу снисхождения к своему полу. Пусть он отдаст приказ срочно покончить с этим делом, и пусть я пойду перед своим дядей.

Этот Жан-Бар не был злым человеком. Он растерянно посмотрел на меня, оттолкнул руку, протягивающую ему часы, а удаляясь, сделал жест, будто вытирает глаза обшлагом рукава своей куртки.

На следующий день утром моего дядю и меня позвали к генералу Карто.[21] Он сидел за столом в обществе своей жены, они как раз заканчивали завтракать. Это был человек высокого роста и самого воинственного вида, что подчеркивали его мундир, широкие отвороты и нашивки генерала Республики. Его огромные черные усы контрастировали с удивительной бледностью кожи. Говорили, что он не очень умен, но я не хочу так плохо судить об этом человеке; что я могу утверждать, так это то, что никогда такие черные глаза не выражали больше благородной искренности и решимости. Его жена была высокой блондинкой, мягкой и очень правильно сложенной, весь ее вид наводил на мысль о доброжелательности и понимании.

Едва дверь открылась, он сказал мне:

— Подойди, я знаю твою историю. Ведь это ты, гражданка, произвела выстрел из пушки, это ты так плохо обошлась с моими аллоброгцами. А, знаешь, ведь ты героиня!

Несмотря на суровость голоса, такое начало мне польстило. Я осмелела, встала в позицию канонира, прищурилась, засунула большие пальцы за пояс штанов и посмотрела генералу Конвента прямо в лицо.

— Ах, вот как! — продолжил он. — И что они тебе сделали, мои аллоброгцы, чтобы так на них сердиться?

— Это негодяи, — ответила я, — поджигатели домов, которые грабят и насилуют…

Юная девушка повторяла, особо не понимая, что говорит, то, что она много раз слышала в пресыщенном буржуазном обществе в Авиньоне. Генеральша улыбнулась, генерал же лишь пожал плечами.

— Федералисты, — сказал он, — тебя плохо настроили. Они завели тебя в скверную ситуацию. Ты так молода; не находишь, что обидно было бы умереть?

Я сделала движение головой, которое можно было трактовать по-разному.

— Ты храбрая. Не кажется ли тебе, что было бы лучше сражаться за Родину, служить Республике и Конвенту? Ну, как, ты пойдешь с нами?

— Невозможно, гражданин генерал.

— Почему?

— Потому что твоя Республика — это толпа убийц, потому что твой Конвент убил короля.

— Да ты просто бешеная. Ты сошла с ума.

И тут в разговор вступила генеральша. Она попыталась переубедить меня, начав излагать мне свои здравые идеи. По окончании этой проповеди генерал, поглаживая усы, сказал:

— Послушай, да или нет. Возвращайся в тюрьму, и черт с тобой, тогда я умываю руки, или присоединяйся к аллоброгцам, в этом случае я дам тебе возможность выбрать лучшую лошадь в моей конюшне.

Я не была пропитана закостенелым роялизмом; но дух противоречия и женское самолюбие взыграли во мне, меня задела эта манера давить на меня; к тому же канонир федералистов испытывал некоторое затруднение и не мог просто так взять и повернуть в другую сторону, что в глазах его первых товарищей по оружию выглядело бы не очень славно. Я попросила разрешения посоветоваться с моим дядей.

Бедняга все слышал из-за двери, которая оставалась полуоткрытой. Когда я подошла, он выглядел бледным и осунувшимся. Он живо и с силой обнял меня.

— Мое дорогое дитя, это сам бог посылает тебе спасение. Бог не хочет, чтобы ты умерла. Соглашайся, немедленно соглашайся.

Он поцеловал меня в лоб и втолкнул обратно в комнату. Я медленно подошла к столу.

— Гражданин генерал, я требую от тебя выполнения еще одного условия.

— Какого?

— Я требую свободы для моего дяди.

— Хм! Повезло ему иметь такую племянницу. Впрочем, ладно. Договорились.

— А теперь, прежде чем окончательно ударить по рукам, посмотрим на лошадей, из которых, как ты обещал, я могу выбирать.

Карто расхохотался. Генеральша сказала моему дяде, чтобы он вошел. Она сама налила нам великолепного бордоского вина. На этот раз я была вынуждена подбодрить моего дядю и заставить его чокнуться; эмоции лишили его слов и практически парализовали.

Потом мы все четверо спустились в конюшню. Там я присмотрела себе красивую кобылку серой в яблоках масти (потом мне показалось, что ее специально дрессировали для службы гражданке-генеральше). Мой выбор пал на нее.

— Эта лошадь твоя, — сказал мне генерал, — инструктор научит тебя на нее садиться. Пока же держись за пятый повод.

Мне пришлось объяснить эту старую шутку, такую популярную тогда в казармах, но которую я слышала впервые.[22]

Вскоре я была одета в униформу аллоброгцев: зеленая конно-егерская куртка, зеленые обтягивающие панталоны, полусапоги с кисточками, каска из черной кожи, украшенная меховым гребнем и султаном. Мой дядя получил похожую униформу, но у него были нашивки фурьера.[23] Бывший су-лейтенант королевской армии сделал оригинальный шаг в плане продвижения по службе. Потом речь зашла о том, чтобы дать мне боевое прозвище. Остановились на Сан-Жен,[24] это имя предложил су-лейтенант Шатель.

— Уверяю вас, — сказал он, — когда мы взяли ее в плен, она с нами ни секунды не церемонилась, называя нас подлецами за то, что мы собирались убить двух врагов, прекративших сопротивление.

Мои послужные списки свидетельствуют, что мое добровольное вступление в Аллоброгский легион состоялось 9 июля 1793 года, когда им командовал полковник Пинон.[25]

Когда Авиньон был в полной мере наказан и Карто счел себя достаточно сильным, чтобы идти на Марсель, он перешел через Дюране. Аллоброгские разведчики, в число которых входила и я, каждый день приводили в штаб пленных федералистов; большинство из них были богатые городские буржуа, которые, побросав ружья и мундиры, пытались спрятаться в бедных хуторах или одиноко стоящих лачугах. Я пользовалась благосклонностью, которую продолжал проявлять ко мне главнокомандующий, чтобы вызвать у него к этим несчастным чувство милосердия.

— Гражданин генерал, — говорила я, — это хорошие французы; они просто запутались, как и я в свое время.

Таким образом, было спасено много простых людей и дворян из Марселя. Этим они должны быть обязаны гуманности и мудрости генерала, но их признательность почему-то обратилась на меня: когда армия Конвента заняла Марсель, я вдруг стала очень знаменита среди его жителей. Гражданка Сан-Жен в униформе аллоброгского егеря действительно пользовалась успехом. Были приготовлены носилки, которые покрыли тканью и украсили листьями. Я заняла место на них, и меня стали носить по улицам с криками «Да здравствует Сан-Жен!» на плечах людей, энтузиазм которых кипел и бурлил, как кипит и бурлит все под небом Прованса. Прогулка закончилась на большой площади, где в мою честь произнесли речи несколько ораторов. Меня дружески обнял гражданин генерал Доппе,[26] а вместе с ним еще множество разных граждан, среди которых были члены муниципалитета в трехцветных шарфах, руководители секций и пр. Церемония завершилась патриотическим банкетом.

Разум мой совсем отказал бы мне, если бы я решила ответить на все тысячи поздравлений, адресованных мне, поднося стакан к губам. Я еще не была тогда старым солдатом, и к тому же мне никогда не нравилось пить.

Глава IV

Осада Тулона. — Меня не разжалуют. — Генерал Дюгоммье. — Начальник артиллерии. — Кого я назвала «цыганенком». — Я ранена.

Из Марселя мы двинулись через ущелье Оллиуль на осаду Тулона, попавшего в руки англичан, которыми командовал генерал О’Хара.[27] Одна дивизия из Итальянской армии располагалась на другой стороне города в Соллье и Ля Вилетте. Карто лишился командования и оставил нас; мне кажется, я была солдатом его армии, больше всех сожалевшим об этом. Его ненадолго заменил Доппе. Доппе сменил Дюгоммье,[28] который уже стоял во главе тридцати тысяч человек, так как численность армии значительно возросла.

Итак, мой первый бой произошел под Тулоном и против англичан; что ни говори, но мой выстрел из пушки на дороге в Ламбек был лишь безрассудной проделкой, а наш марш на Марсель — лишь охотой на людей, попавших в списки запрещенных лиц. Однажды меня послали отвезти суп на один из наших отдаленных постов. Несколько туазов[29] дороги простреливались огнем из форта, кажется, это был форт Мальбоске. Я прикрепила несколько котелков к седлу лошади, сообщила об этом дяде и своим товарищам и отправилась в путь, с решительным видом пустив лошадь рысью. Ехала я, громко напевая. Отъехав на некоторое расстояние, я услышала звук пушечного выстрела со стороны, где должен был находиться этот проклятый форт. Это заставило меня замолчать. Раздался второй выстрел: я огляделась, но вокруг лежала лишь бесплодная и абсолютно ровная равнина, какие обычно простираются вокруг военных укрепленных пунктов. Место, куда я ехала, было еще достаточно далеко, а проклятый форт был близко. Раздался третий выстрел: и тут до моих ушей явственно донесся свист, не было никаких сомнений, что это был звук ядра, которого я пока еще не видела; это заставило меня задуматься еще сильнее. Неожиданно моя лошадь остановилась, вся белая от пота и вся в пене. Раздался хохот. И тут я поняла, что нахожусь среди своих товарищей, которых недавно оставила, а полные котелки так и болтаются на седле лошади рядом со мной. Мой дядя был единственным, кто не стал смеяться; напротив, он посмотрел на меня очень сурово. Я так и не поняла, как моя лошадь смогла изменить направление движения и аллюр, перейдя от рыси к галопу, ускорив мое досрочное возвращение. Мой дядя до конца дня не произнес ни слова. Мне было стыдно, я была очень опечалена.

На другой день во время отдыха (такого времени бывает много во время осады) солдаты нашей роты собрались вместе. Мой дядя собрал их всех в круг и голосом, одновременно грустным и торжественным, обратился ко мне:

— Сан-Жен вчера испугалась, Сан-Жен показала себя трусихой, Сан-Жен следовало бы разжаловать; и мы разжалуем Сан-Жен.

Краска ударила мне в лицо.

— Ну-ка, — продолжал мой дядя, обращаясь к моему бригадиру, — выполняй свой долг; сорви пуговицы с ее мундира.

Бригадир приблизился ко мне, но я прорвала образовавшийся возле меня круг, бросилась к месту, где стояли на привязи лошади, и выхватила из седельной сумки пистолет. Меня окружили со всех сторон.

— Дядя, — закричала я, — вашу племянницу не разжалуют! Лучше я прострелю себе голову.

Мои товарищи расхохотались, но это был не издевательский смех: это был смех радости, добрый и даже ласковый. Мне сказали, что хотели просто позабавиться; мой дядя попросил, чтобы мне преподали этот урок, и никто не сомневается в моей храбрости. Когда они сами оказались под огнем в первый раз, они вели себя точно так же. А сколько других, гораздо более храбрых солдат, в первый раз выглядели даже еще хуже. Мой дядя, одновременно испуганный и растроганный моим поступком, пожал мне руку:

— Очень хорошо, Сан-Жен, очень хорошо. Когда солдат исправляет свою ошибку подобным образом, можно быть уверенным, что он никогда вновь не совершит ее.

Вскоре о произошедшем уже знал весь лагерь. Даже наш новый главнокомандующий генерал Дюгоммье зауважал меня. Каждый раз, когда мне случалось быть дневальной у дверей его штаба, он звал меня отобедать за одним столом с его сыновьями и штабными офицерами. Как-то утром месяца фримера (было серо, холодно и угрюмо) я явилась, чтобы получить наряд. Завернутая в плащ, я соскочила на землю и начала привязывать лошадь, но тут я услышала оклик, который несся с лестницы домика, жалкого жилища фермера, в котором располагался генеральный штаб. Я взбежала на несколько ступеней, а навстречу мне вышел какой-то офицер, протянувший мне пакет: это был приказ, который следовало срочно доставить по назначению. Я прыгнула в седло и пустила лошадь в галоп.

Возвращаясь назад, я вспомнила, что с утра не была на кухне, организованной недалеко от генерального штаба, посреди оливковых деревьев, как раз в том месте, мимо которого я должна была проехать. Моя лошадь и я сама, мы одновременно повернулись в сторону ярко горевшего огня. Хворост был набран в оливковой роще: какой же это был огонь! Я вдохнула в себя восхитительный запах бараньей ляжки, жарившейся на этом огне. Какой же аромат шел от этой ляжки, как же аппетитно она выглядела! Старший сержант Массена[30] и сержант Жюно[31] на этой кухне играли роли главного повара и его помощника. Они узнали меня и пригласили дать им несколько практических советов. Могла ли я отказаться! Я выпрыгнула из седла и расположилась на извилистом стволе оливкового дерева, я вытянула ноги к огню и набила желудок добрым куском баранины. Эта замечательная операция требовала времени. В результате я вернулась в генеральный штаб как раз в тот момент, когда выходил главнокомандующий: я отдала ему честь, а он ответил мне доброжелательной улыбкой и дружеским жестом руки. Я поднялась наверх в комнату, где находился штабной рабочий кабинет, чтобы представить расписку в получении доставленного мной приказа. Офицер, отправивший меня с поручением, стоял, опираясь на стол, полный бумаг и карт, в руке он держал компас. В комнате было светлее, чем на лестнице. Я увидела у него эполеты майора на артиллерийском мундире, он был щуплый, кожа у него была оливкового цвета, вся какая-то землистая, щеки впалые, а сам он был весь угловатый, но при этом лицо у него было такое, какие запоминаются навсегда. На столе лежала его шляпа, желтоватый султан которой показался мне ужасно грязным, что могло свидетельствовать о том, что ему часто приходилось находиться в пороховом дыму батарей. Не поворачивая головы в мою сторону, он достал часы:

— Тебе нужно было три четверти часа, — резко сказал он, — ты же потратила час десять. Отправляйся на гауптвахту.

Обычно гауптвахта представляла собой помещение в полицейском участке или в тюрьме. На этот же раз это была палатка, возведенная в пятидесяти шагах от генерального штаба. Я отправилась туда, сожалея, что кусок баранины стоил мне свободы. Прошли два, три, четыре томительных часа. Мой арест начал меня беспокоить. Особенно неприятно было то, что пришел час обеда в штабе, а я вместо вкусной еды в блестящей компании была вынуждена довольствоваться самой жалкой повседневной солдатской пищей. Но Провидение сжалилось надо мной. Молодой офицер, один из двух сыновей главнокомандующего, пришел и сказал пару слов часовому, охранявшему меня. Я могла быть свободна.

После этого мы отправились на обед, который, как мне казалось, уже был для меня потерян.

«Мой отец, — рассказал мне этот офицер, — спросил, сев за стол, а где Сан-Жен, которую он видел днем в штабе? Все стали искать Сан-Жен. Мой отец настаивал, чтобы тебя поскорее нашли. И тогда один артиллерийский майор вспомнил, что отправил какого-то юношу с депешей, а тот слишком долго где-то шлялся и теперь по его приказу находится на гауптвахте. В ответ на это мой отец воскликнул: „Как, майор, ты действительно осмелился посадить Сан-Жен на гауптвахту?“ Тот удивился: „А что, Сан-Жен — это сын полка или какая-то исключительная личность?“ „Сан-Жен, — ответил мой отец, — очень храбрая девочка, и она уже показала себя хорошим канониром. Хотя бы по этой причине, ведь ты же принадлежишь к этому роду войск, ты мог бы относиться к ней побережнее“. После этого он начал рассказывать твою историю, а я побежал тебя выручать».

Как только я заняла место рядом с главнокомандующим, он повернул ко мне свое вытянутое худое лицо и стал сверлить меня своими голубыми глазами:

— Как же так, гражданка, ты позволила посадить себя на гауптвахту! Ты же из аллоброгцев! Малышка Сан-Жен! Тебе не стыдно?

— Гражданин генерал, — ответила я, — не будем об этом, это была вопиющая несправедливость.

Потом я указала на того самого майора.

— Вот этот цыганенок устроил мне все это.

В окружении всех этих людей во мне вдруг проснулась женщина, а простой солдат куда-то исчез. Представьте себе сами, какой успех имела моя выходка и как она подняла настроение всем вокруг. Что касается меня, то я была разъярена и продолжала все больше и больше распаляться:

— Да, мой генерал, это цыганенок, настоящий цыганенок, мерзкий цыганенок. Посмотрите, он же еще грязнее, чем его плюмаж.

И генерал, и все офицеры штаба повели себя как школьники и принялись еще больше подстрекать меня. Должна отдать должное майору, он вежливо извинился, чего никак нельзя было ожидать, глядя на его словно отлитое из меди лицо. Он вынес огонь моих оскорблений с веселой и вполне дружеской покорностью. Мало-помалу мой гнев улетучился, и я полностью сконцентрировалась на своей тарелке. Большие штабные «шишки» оставили меня в покое, чтобы поговорить о более серьезных вещах. Артиллерийский майор говорил больше других, и все прислушивались к его мнению.

— А как его зовут? — спросила я, вставая из-за стола, у сына генерала.

И он мне ответил:

— Бонапарт. Он — корсиканец, отличный офицер, мой отец не даст соврать.

Воспоминание о моей трусости, когда нужно было отвезти котелки с едой, не прекращало мучить меня. Я стала искать возможность отличиться, любой ценой показать себя с самой блестящей стороны. И такой случай мне вскоре представился.

В месте, называвшемся Две Мельницы, мы поставили батарею и соорудили редут для ее защиты. Эта батарея сильно беспокоила господ англичан, и они решились на вылазку, чтобы попытаться заклепать орудия. Одна колонна солдат вышла из города, а в это же время другая высадилась на берег с их кораблей, и обе эти колонны двинулись на штурм батареи. В это время я находилась на передовом посту, откуда, хотя и с большого расстояния, мы могли наблюдать за развитием этой атаки. С тревогой прислушивались мы к огню наших: сначала это была громкая канонада, потом треск ружейной перестрелки. Стрельба, поначалу очень оживленная, мало-помалу начала самым угрожающим образом стихать.

— Скоро должны закончиться патроны, — понеслось по позициям.

— Нужен доброволец, чтобы доставить им патроны! — закричал офицер.

Никто не отозвался. Я там находилась с поручением. Вокруг меня была пехота, в основном новобранцы, почти все парижские детки, которые позднее будут драться, как дьяволы, чего о них нельзя было сказать сейчас. Хорошие времена все-таки были под Тулоном! Я развлекалась тем, что забегала в траншею, где прятались новички, и кричала испуганным голосом: «Ложись, бомба!» Было бы удивительно, если бы среди этих юнцов оказался бы хоть один, на кого мое предупреждение не произвело бы впечатления, и он не бросился бы ничком на землю. Как же я тогда хохотала! Вообще, осада — это очень весело! Но вернемся к нашему рассказу: итак, никто не отозвался. Все прикидывали, что придется преодолеть довольно большое расстояние, простреливаемое с кораблей, с которых был высажен десант. Офицер повторил свой призыв. И тогда я подняла руку и крикнула:

— Я! Я!

Мы разложили на земле платок, побросали туда пакеты с патронами и завязали платок четырьмя его концами. Вскоре моя лошадь и я, целые и невредимые, уже находились на редуте: на этот раз, несмотря на адскую пальбу, мы не испугались и не сбились с пути.

Храбрецы, продолжавшие защищать батарею, встретили меня, как дети встречают друга семьи, принесшего им подарки. Прибывшие подкрепления позволили вскоре предпринять наступление, и господа англичане были отброшены. В самом конце этой переделки я вдруг почувствовала какое-то легкое жжение в груди. Когда же бой совсем прекратился и я вернулась в лагерь, я вдруг заметила, что мой жилет весь испачкан кровью. Я оказалась ранена: к счастью, пуля попала в пряжку моей патронной сумки. Если бы она прошла на палец выше, военные кампании мадемуазель Сан-Жен здесь бы и закончились. Но мне было суждено войти в Тулон и еще во много разных городов, вновь увидеть маленького начальника артиллерии, но уже в совсем другом ранге!

Глава V

Гарнизонное приключение. — Как моему другу удалось выступить вместо меня. — Лионская красавица. — Субрани. — Я становлюсь почетным исключением.

После взятия Тулона аллоброгские егеря направились к Кастру, где находился сборный пункт драгун де Ноайя.[32] Нас включили в состав этого полка, который, став 15-м драгунским, сохранил большую часть своих старых офицеров.[33] Некоторые из них, заподозренные в связях с роялистами, потом нашли смерть на эшафоте или покончили с собой. Наше присоединение произошло 15 жерминаля Второго года, что соответствовало 4 апреля 1794 года.

В Кастре я получила военную подготовку. Я совершенствовалась в выездке. Я лихо прошла школу повзводных и поэскадронных перестроений. Я научилась брать препятствия, перезаряжать на скаку мушкетон и пистолет, владеть саблей и шпагой. У меня был вполне средний для французской женщины рост — четыре фута и одиннадцать дюймов.[34] Каблуки сапог добавляли мне еще примерно один дюйм. У меня были прямые и худые ноги, на которых, как мне говорили, отлично смотрелись кавалерийские панталоны с замшевыми вставками.

Я никогда не была той, кого принято называть красивой; оспа оставила небольшие следы у меня на лице, а мой нос, не будучи слишком большим, все же больше походил на греческий или римский. Глаза у меня были черными и очень живыми, кожа — белоснежной и здоровой, зубы сверкали белизной, лоб был высоким, форма головы — правильной (и это не считая моей пышной от природы шевелюры, ведь я была вся напудрена и носила косицу). Все это создавало облик, который можно было найти пикантным, в котором (говорю это без всякого тщеславия) можно было найти много беззаботной веселости, ума, оставшегося, правда, без большой культуры, и доброты. Простите, что я так сама себя расхваливаю; в моем возрасте, увы, право вот так спокойно говорить о достоинствах своей молодости дорогого стоит. Я обладала железным здоровьем, и хотя маневры следовали одни за другими в течение всей недели, я каждое воскресенье бегала на танцульки, чтобы поплясать там с хорошенькими девушками: я обожала танцы до упаду. Одно дитя шестнадцати лет от роду, дочка садовника, прекрасная брюнетка, наивность которой граничила с глупостью, но при этом исключительно очаровательная, стала моей излюбленной партнершей. Ее мать предоставила ей полную свободу, и надо было видеть, как она висела на гражданине драгуне (а это была я) и бросала на него томные и полные кокетства взгляды. Когда наступила ночь и нужно было возвращаться, я всю дорогу чувствовала, как рука этой бедной малышки дрожала в моей руке. Но я, целомудренный драгун, играла роль скромного и деликатного влюбленного, ограничивающегося нежными комплиментами и предающегося мечтаниям о блаженстве, которое может дать рука, сжатая в руке, не говоря уж о поспешном поцелуе в момент расставания.

Наша невинная любовь длилась некоторое время, и вот однажды в воскресенье, когда мне уже пора было собираться на танцы, мой бригадир отправил меня, не помню уж за какую провинность, на гауптвахту. Что же теперь будет с моим обещанием танцевать с малышкой дочкой садовника весь вечер, а потом погулять вместе до самой ночи? Я рассказала о своих затруднениях одному своему другу и попросила его выступить вместо меня. Предложение было охотно принято. Мой друг сыграл мою роль великолепно и, по правде говоря, даже лучше, чем я могла думать. Однако, будучи одним из немногих мужчин, скрытных в подобного рода делах, он не стал хвастаться этим перед другими, даже перед своим другом, которого он так удачно заменил.

Пролетело четыре месяца, в течение которых я вновь стала играть роль танцора, ограничивающегося одними вздохами, но при этом я поменяла место танцев и нашла там себе новую партнершу. Короче говоря, я поменяла малышку с одного конца улицы на такую же малышку с другого. Однажды после переклички ко мне подошел отец первой девушки и без всякого вступления заявил:

— Гражданин драгун, ты стоишь здесь гарнизоном в первый раз, это видно. Так вот, в Кастре, когда ухаживают за нашими девушками, на них принято жениться. Тебе придется стать мужем моей дочери.

Вид его и тон его голоса были неприветливыми. При первых же его словах я натянула каску на уши и сжала пальцы в кулаки, приготовившись дать хорошую оплеуху этому наглому штафирке.[35] Но предложение стать чьим-то мужем сменило мой гнев на безудержную веселость. Я даже про себя пожалела гражданина отца, а еще больше его дочку; но, уверенная в своей полнейшей невиновности, я все же послала и его, и ее ко всем чертям.

— Тогда я пожалуюсь гражданину полковнику, — сказал он, — и мы еще посмотрим.

Вскоре полковник вызвал меня. Я нашла его в салоне, сидящим рядом со своей женой, оба были серьезны, как судьи, заседающие в трибунале. Их позы, выражения лиц и бровей — все было очень сурово; одни лишь кончики губ не могли скрыть насмешливой гримасы. Прямо перед ними стоял отец, одновременно разъяренный и смущенный, нервно комкая свой колпак в руках. В нескольких шагах стояла мать, прямая и непреклонная, обе ее руки находились в карманах ее передника, лицо было холодным, озабоченным и бледным. Прямо за ней, словно приклеенная к материнской юбке, стояла несчастная девочка, щеки которой были красны и покрыты слезами, а голова была низко опущена на грудь. Одной рукой она прикрывала глаза, чтобы ничего не видеть или, скорее, думая, что так ее никто не будет видеть; другая рука безжизненно висела вдоль фартука, который был ей немного короток.

— Сан-Жен, — сказал мне полковник, — тебя обвиняют в чем-то ужасном. Защищайся, я здесь для того, чтобы воздать каждому по заслугам.

Мое присутствие усилило гнев отца, и он начал обвинения, глотая слова и брызжа слюной. Он кончил тем, что позвал в свидетели сначала свою жену, удовлетворившуюся неловким реверансом и покачиванием головой; затем свою дочь, которую он резко дернул за руку, которой та прикрывала глаза. Несчастное дитя, брошенное ко мне, она еще ниже опустила голову и разразилась рыданиями. Моя роль не была сложной. Я поклялась в уважении, которое я всю жизнь испытывала ко всем молодым девушкам в целом и к данной девушке в частности. Тогда мать слащавым голосом стала взывать к сердцу жены полковника. Она рассказала, как она сама никогда не давала повода посудачить на свой счет и теперь может с высоко поднятой головой ходить по улицам Кастра, как она всю жизнь внушала такие же принципы и своей дочери, которая до настоящего момента считалась самой городской добродетелью. Она заявила, что нужно было быть самим сатаной, чтобы разрушить этот шедевр воспитания, всегда бывший предметом восхищения и гордости всего Кастра. Закончила она тем, что стала взывать к жене полковника, чтобы она убедила гражданина полковника заставить развратника жениться на их дочери, в противном же случае пусть это исчадие ада отправят на гильотину. В те времена это было серьезной угрозой. Но она была встречена мною со смехом. Наконец жена полковника пригласила мать и дочь пройти вместе с ней в соседнюю комнату.

— Сан-Жен тоже пойдет с нами, — добавила она, — я не сомневаюсь, что Сан-Жен сможет дать нам объяснение и изменить мнение о своей нравственности.

Когда мы вчетвером оказались одни, я расстегнула две-три застежки своей униформы. Мать впала в оцепенение и стала бормотать проклятия. Она оказалась жертвой коварной комбинации, родившейся в ее собственном мозгу. Увидев, как за ее дочерью ухаживает молоденький щуплый драгун, молокосос, не умевший даже курить и по-настоящему ругаться, она стала льстить себя надеждой заполучить этого начинающего обольстителя. Она дала делу ход, закрыв уши и глаза, решив открыть рот и поднять шум, когда оно дойдет до возможности потребовать свадьбы в качестве компенсации.

Из Кастра нас направили в Перпиньян на усиление Восточно-Пиренейской армии. Эта армия, находившаяся под командованием Дюгоммье, должна была сдерживать испанскую армию, которая под руководством генерала Ла Уньона захватила часть нашей территории, включая Коллиур, Пор-Вандр и всю линию реки Тет. Пока в своем генеральном штабе, расположенном в двух-трех лье впереди города, Дюгоммье предпринимал меры для изгнания противника, а на аванпостах шла перестрелка, мы относительно неплохо жили в Перпиньяне. Три представителя Конвента — Субрани,[36] Прожан и Мильо — давали обеды, на которые я несколько раз имела честь быть приглашенной.

На одном из этих обедов я с самого начала была поражена зажатым видом всех приглашенных. Если разговор и начинался, то он был каким-то односложным. Утолив голод, я начала скучать, а потом обратилась к моему соседу справа, которым оказался Субрани:

— У нас у всех такой вид, — сказала я громко, — будто мы присутствуем на похоронах.

Он стрельнул в меня таким взглядом, что я предпочла не продолжать. Потом, когда он счел, что наступил подходящий момент и на наш разговор никто не обратит внимания, он почти шепотом ответил мне:

— Гражданка Сан-Жен, видишь вон ту женщину, сидящую между Прожаном и Мильо, это Лионская красавица, ее настоящего имени я не знаю. Она прибыла из Лиона с отрядом драгун, с храбрыми волонтерами и настоящими патриотами, но не думай, что все так уж безобидно. Она напрямую связана с Парижем. Обо всем, что кажется ей подозрительным, она тут же доносит; в Лионе и Ниме из-за нее лишилось головы больше сотни человек. Теперь ты понимаешь, почему перед ней все взвешивают каждое свое слово. Все ее боятся, и это не преувеличение. Даже мы, народные представители, хозяева в своих департаментах, не чувствуем себя уверенно; и ты тоже будь осторожна.

Я увидела молодую женщину огромного роста, одетую в платье из черного шелка, поверх которого был наброшен трехцветный шарф. На ней был красный колпак, а ее темные волосы волнами падали на великолепной красоты плечи: это было самое привлекательное в ней. Черты ее лица были правильными, и ее можно было бы назвать очень красивой, если бы подбородок был не таким тяжелым, а лоб — не таким прямым и чуть-чуть пониже. Ее почти круглые глаза были совершенно лишены огня, а мутный взгляд не отражал ни малейшего проблеска ума. Скажу вам, это был грустный спектакль — вид всех этих мужчин, многие из которых занимали высокие посты, а теперь дрожали перед этим созданием только потому, что она была сильна своей подлой и сумасшедшей жестокостью. Это унижение мужчин доставило мне некоторое удовольствие как женщине, но при этом я чувствовала себя неловко и мне было немного стыдно за мой драгунский мундир.

Я испытывала по отношению к ней неприязнь и страх, какой охватывает человека при виде ядовитого животного. С осторожным любопытством я следила за каждым ее движением, и моя неприязнь к ней от этого лишь увеличивалась. Когда подали десерт, она сняла свой фригийский колпак, достала большой самшитовый гребень и принялась спокойно расчесывать свои волосы. Я не смогла сдержаться:

— Гражданка, — закричала я, — доставь мне удовольствие, скажи, кто обучал тебя правилам поведения?

Субрани быстро схватил меня за руку.

— Я никого здесь не боюсь, — продолжала я. — Республика лишний раз подумает, прежде чем отправить на гильотину солдата, который любит ее и защищает. К тому же у меня есть сабля, и я обещаю неприятности тому, кто подумает донести на меня.

Прожан, председательствовавший на обеде, дал сигнал к его окончанию. Лионская дылда слушала меня с разинутым ртом, рука с гребнем застыла в воздухе, а сама она тупо уставилась на меня. Наконец из ее рта вылетели два слова: «Аристократка, давай!» После этого она оторвала свою тяжелую тушу от стула. Субрани и другие оттащили меня подальше от нее, призывая успокоиться и быть благоразумной.

Добряк Субрани! Когда я вновь вернулась на аванпост, я смогла лишний раз убедиться в его гуманности и справедливости. Однажды утром, на самом рассвете, я была в передовом отряде в районе Тюира. Наши лошади вдруг начали ржать, совсем близко раздалось ответное ржание. Нас было достаточно много, и мы помчались в том направлении. Так мы напали на испанский аванпост, который стоял за кустами и не успел отступить. Они беспорядочно побежали в сторону леса, оставив нам в качестве трофея несколько своих лошадей. Я тут же положила глаз на одну из них и взяла ее себе. Один наш офицер попросил меня продать лошадь ему, но я отказалась. Тогда он обратился к другому драгуну, которому повезло, как и мне. Но тот тоже отказался. Офицер разозлился и набросился на драгуна с кулаками; тот ответил ему оплеухой. Трибунал за это приговорил драгуна к расстрелу. Я нашла Субрани и живо объяснила ему суть дела, подтвердив, что первым начал офицер. Несмотря на все строгости военной дисциплины, мне посчастливилось добиться того, что народный представитель вмешался в это дело, и драгун был помилован. Если я не называю имени этого человека, это потому, что через какое-то время он показал себя неблагодарным и повел себя в отношении меня так плохо, что я была вынуждена схватиться за саблю, а он потом дезертировал и сдался противнику. Примерно в это время (я не могу назвать точной даты) Комитет общественного спасения издал указ, запрещающий женщинам служить в составе армейских полков. Высшие офицеры и генералы всей нашей Восточно-Пиренейской армии выступили в мою защиту. Так гражданка Тереза Фигёр, она же Сан-Жен, стала почетным исключением из этого правила.

Глава VI

Вступление в Фигерас. — Один из моих сабельных ударов. — Мои два пленных. — Генерал Ожеро. — Я ощипываю курицу, но так и не отведываю ее мяса. — Генерал Ноге. — Мой конь хорошо плавает.

Наступил 1794 год. Но мы находились под небом Испании, а там зима редко бывает слишком уж суровой, поэтому кампания не была приостановлена, как это обычно делали во время войн при прежнем режиме. Республика перестала обращать внимание на времена года и климат. После того как Белльгард[37] был нами взят 6 вандемьера,[38] французская земля была очищена от испанцев, и мы двинулись, напевая «Марсельезу», по всем дорогам и горным перевалам, ведущим в Каталонию.

Маркиз Ла Унион чувствовал себя в безопасности в своем укрепленном лагере перед Фигерасом. Мы постарались изменить это его мнение. К несчастью, эта победа стоила нам жизни нашего храброго главнокомандующего, убитого ядром. Это был траур для всей армии, а лично я просто плакала, думая о Дюгоммье.

Укрепленный лагерь, город и цитадель Фигераса[39] продержались всего девять дней, с 30 брюмера по 9 фримера.[40] Паника охватила испанцев. Я была в числе драгун, имевших честь первыми войти в город. Несмотря на самые суровые распоряжения, редко бывает, чтобы подобные обстоятельства не сопровождались грабежами. Наши позиции еще не определились, и я отправилась на поиски какого-нибудь офицера. Один гусар из Бершенийского полка,[41] шедший пешком (его лошадь плелась вслед за ним), подозвал меня к себе. Он приподнял полу плаща и протянул мне набитый чем-то вещмешок.

— Сан-Жен, — сказал он, — если хочешь, тут хватит нам обоим. Ты на особом счету у высших офицеров, подержи его у себя, пока нам не выдадут ордера на расквартирование; никому и в голову не придет тебя проверять.

— А что там? — небрежно спросила я с высоты своей лошади, поднимая вещмешок, который показался мне достаточно тяжелым.

— Да немало всякой всячины, просто целая часовая лавка. Это контрибуция, которую я насобирал с четырех или пяти улиц.

— Хорошо.

Как только вещмешок полностью оказался в моих руках, я что есть силы швырнула его об стену, ударившись о которую, он упал на мостовую. На этот двойной удар вся эта «часовая лавка» ответила жалким звоном.

— Вот что отучит тебя принимать меня за грабителя, — добавила я, — до свидания.

И я продолжила свой путь, предоставив этому подлому вору возможность самому собирать свои часы, которые, я в этом уверена, далеко не все смогли послужить ему.

Крупное испанское соединение, состоявшее из пехоты, смешанной с кавалерией, в беспорядке отступало по большой дороге на Жерону. Разведчики, в состав которых я входила, преследовали и обстреливали их, а с двух сторон от дороги двумя колоннами двигалась французская полубригада, правая из которых должна была обогнать противника и в указанном месте отрезать ему путь к отступлению. Время от времени кто-то из испанцев оборачивался и стрелял в нас, придерживая таким образом нас на расстоянии. Мы находились достаточно близко, чтобы понять, что эти храбрые люди, прикрывавшие отступление, не были испанцами, на них была униформа французских эмигрантов. Мои товарищи и я сочли своим долгом спасти их. Я направила свою лошадь поближе к ним и закричала что есть мочи по-французски:

— Бегите быстрее, бегите, или вы погибли! Уходите за холм, или вас отрежет наша правая колонна!

Те, кто меня услышал, пустились в галоп, другие последовали за ними, исключая одного человека, который, казалось, совсем не торопился. Я решилась приблизиться еще и возобновила свой акт милосердия. Вдруг он резко повернулся: это был красивый юноша, с грустным, но очень решительным лицом. Я никогда не забуду этого лица, оно не давало мне нормально спать в течение более чем года. Он прицелился в меня из своего карабина и выстрелил. Полная возмущения, я бросилась на него и воткнула саблю ему в горло; на военном жаргоне такой удар мы называли «свинским ударом». Я была настолько полна ярости, что после того, как он упал, я начала топтать его копытами моей лошади. Пуля царапнула по меховой отделке моей каски и оторвала часть волос с левой стороны моей головы.

Позже, к вечеру того же дня, один испанский офицер-квартирмейстер и его жена сдались мне в плен. Я поступила с ними по-доброму, защитив от возможного насилия. Они были совсем обессилены, я посадила их обоих к себе на лошадь и привезла к моему генералу, которым теперь был Ожеро.[42] Следуя порыву какой-то необъяснимой жестокости, один человек из штаба обрушился с бранью на беднягу пленника, который якобы плохо отвечал на его вопросы, выхватил саблю и даже нанес ему тяжелое ранение в руку. Потребовался весь авторитет генерала, чтобы успокоить этого сумасшедшего. Гражданин генерал Ожеро похвалил меня. Днем моего коня подстрелили, и из-за падения мой карабин сломался; таким образом, я стала безоружна. Генерал достал из седельной сумки один из своих пистолетов и показал его мне.

— Гражданка, — сказал он, — возьми это и вспоминай об Ожеро, который, в свою очередь, никогда не забудет малышку Сан-Жен.

Я попросила у него разрешения самой эскортировать моих пленных в тыл армии. По дороге женщина доверилась мне и показала мне свои драгоценности, спросив, как лучше спрятать их на себе. В первой же деревне, в которую мы пришли, я раздобыла иголку и нитку. Потом мы вместе с моей пленницей тайком пошли на конюшню, где я поставила свою лошадь, и мы зашили драгоценности в ее корсет. Хозяин, увидев, как из конюшни выходят солдат и женщина, состроил презрительную гримасу. Как добрый испанец, он начал скандалить и выражать моему пленнику насмешливое сострадание, как это часто делают в отношении обманутых мужей. Муж с женой и я здорово потом посмеялись над всем этим. Уезжая, я попросила французов, с которыми была знакома, втолковать этому дураку что-нибудь относительно невиновности маленького драгуна в недостойном поведении некоторых жен.

Хоть я и ненавидела воровство и проявляла безжалостность к грабителям, к мелким кражам я была вполне терпима. Несколько дней спустя я прогуливалась по деревне за стенами posada[43] в которой располагался штаб полубригады. Мы только что отбросили испанцев на другой берег Флувии. Вдруг из оврага я услышала крик: «Сан-Жен! Сан-Жен!» В кричавшем я узнала Домениля. Славный защитник Венсеннского замка не имел теперь гарнизона; на нем были нашивки сержанта. В компании со своим товарищем он заканчивал скручивать шеи нескольким курицам, неосмотрительно вышедшим за пределы двора posada.

— Если хочешь отведать курятинки, — сказал мне он, — иди помоги нам их ощипать.

Я присела рядом с ними в овраге; к счастью, он был достаточно глубок. Но все равно заниматься подобным так близко от штаба — это было настоящее безумие. Тут мы услышали шум; какой-то офицер шел прямо к нашему укрытию. Ситуация была критической.

— Поползли, — сказали мародеры, — к той стене в конце оврага; там мы сможем убежать, и нас никто не увидит.

А я к этому добавила:

— Я выйду навстречу офицеру, расскажу ему какую-нибудь ерунду, это позволит выиграть время.

Офицер, как выяснилось, искал исчезнувших кур; на них, и именно на них, базировались обеденные надежды всего штаба. Он стал обвинять меня, а я стала все отрицать. К несчастью, чтобы придать больший вес своим возражениям, я решила побить себя кулаком в грудь, как это делают все невинно обвиненные. Окровавленное перышко, прилипшее к рукаву, выдало меня. Офицер обрадовался и устремился к оврагу: наступила устрашающая тишина; там лежала куча перьев, но не было ни одной куриной тушки.

— Гражданин лейтенант, — сказала я гордо, — ты задержал виновного.

— Но наш обед, черт возьми, как же наш обед! — ответил он с ужасающим акцентом. — Лучше было бы найти хоть одно крылышко от наших куриц, чем какого-то дурацкого драгуна.

Чтобы наказать меня и отомстить за свой голодный желудок, он отправил меня в охранение. Так я помогла ощипывать курицу, но так и не отведала ее мяса.

Испанская армия прикрывала подступы к Жероне; мы же предпринимали попытки перейти на другой берег Флувии. После одного из боев мы отступили с большими потерями. Спешно и едва сохраняя боевой порядок, мы заняли наши первоначальные позиции. Меня отправили передать приказ генералу Мирабелю. Чтобы вернуться в часть, к которой я принадлежала, то есть к генералу Ожеро, мне нужно было пересечь открытое пространство, на котором за час до этого происходило сражение. Повсюду на земле лежали мертвые и раненые. Редкие калеки с рукой на перевязи или с перебитой ногой медленно тянулись в сторону наших позиций. Вдруг до меня донесся жалобный крик, я остановила лошадь и прислушалась. Крик раздался вновь. Я приблизилась к одному из лежащих тел. Судя по одежде, это был генерал, все лицо которого было покрыто кроваво-грязной коркой, так как он был тяжело ранен в голову. Я спрыгнула на землю и приподняла раненого, у которого сил оставалось лишь на то, чтобы стонать. Карабинер из 17-й полубригады проходил в ста шагах от нас. Я побежала к нему и стала просить о помощи. Он согласился мне помочь, но что он мог сделать, ведь у него самого была раздроблена кисть правой руки. Вдвоем, однако, нам удалось взгромоздить наш драгоценный груз на мою лошадь. Я имела счастье беспрепятственно доставить его в надежное место: это оказался генерал Ноге.[44]

На другой день, когда нужно было форсировать Флувию (а может быть, это была не Флувия, а просто какой-то ручей, разлившийся, как река: память не может в течение шестидесяти девяти лет хранить все названия), несколько драгун, и я в том числе, стали ангелами-спасителями для многих раненых пехотинцев из 17-й полубригады. Они начали тонуть посреди бурного потока. Я пустила свою лошадь вплавь, схватила обеими руками и помогла выбраться двоим несчастным. Потом я повторила свой маневр и несколько раз бросалась в воду, закончив свою работу, лишь когда моя добрая лошадь совершенно измучилась. Вечером, обтирая ее соломенной мочалкой, я двадцать раз поцеловала ее в знак благодарности.

Глава VII

Парламентер. — Бал у испанцев. — Накануне свадьбы. — Сбежавшая невеста. — Я привожу в ярость своего полковника.

Испанцы устали от войны, и начались переговоры о перемирии между двумя армиями. Один генерал-адъютант, позвольте мне не называть его имени, был послан из нашего лагеря в лагерь испанцев. Он выбрал меня, чтобы я его сопровождала в качестве ординарца. Парламентер и малышка Сан-Жен были приняты очень хорошо. Похвалы, галантные комплименты, маленькие услуги — все это без всякой меры сыпалось на сеньориту-драгуна. Наконец, наша миссия завершилась, и теперь наш долг требовал, чтобы мы быстро уезжали; но за те два часа, что обсуждались серьезные дела, прекрасные каталонки (они съехались целой толпой из Жероны и ее окрестностей) успели рассказать мне о бале, который затевался в честь нашего приема. И тогда я заявила генерал-адъютанту, что он может уезжать один, если ему так угодно, но я предпочитаю лучше дезертировать со всем оружием и багажом, чем пропустить такую замечательную возможность потанцевать. Мой офицер не был ни тигром, ни медведем; кроме того, он боялся потерять из виду своего ординарца (я еще расскажу, по какой причине, отнюдь не связанной с его служебным долгом). Он согласился, вопреки всем своим намерениям, продлить наше пребывание у испанцев и присутствовать на балу. Элегантный испанский полковник подарил мне пару белых шелковых перчаток, на которых серебром был вышит какой-то профиль. Он уверял меня, что это пытались выполнить его портрет. На балу я встретила одного из наших эмигрантов, носившего титул принца, который служил под иностранными знаменами, несмотря на то что имел полное право на освобождение от службы.

Мой офицер не удовлетворился уважением и подчинением, которыми я ему была обязана, будучи простым драгуном, уже давно он упрашивал меня навсегда добавить к ним уважение и подчинение иного, более нежного порядка. Мне показалось, что я поняла, что он от меня хочет. По возвращении в Жеронский лагерь он получил приказ ехать во Францию, и мы отправились туда вместе. Мы ехали, приняв решение пожениться в Перпиньяне. Тогда свадьба не требовала столько времени, как сейчас. Подготовка приданого и мои приготовления туалета были быстрыми. Просто я сказала себе, что ворот мундира, застегнутый до самого подбородка, не менее целомудрен, чем декольтированное платье новобрачной. Каска с конским хвостом представляла собой славный символ, прекрасное предзнаменование, вызывавшее в памяти Минерву,[45] а стало быть, и мудрость. Это выглядело никак не менее многообещающе, чем вуаль и банальные цветы флердоранжа.

Для девушки замужество — это серьезное дело, заставляющее хорошенько призадуматься. Накануне я не спала всю ночь. Ведь я навсегда должна была отдать кому-то свою свободу; я ведь не буду уже больше маленьким драгуном Сан-Жен, неугомонным, шумным, режущим правду-матку всем окружающим, избалованным ребенком, которому прощались тысячи капризов, танцующим по кабачкам после обеда в штабе. У меня будет уровень моего мужа, я буду гражданкой генерал-адъютантшей. А это значило, что необходимо будет соблюдать этикет; надо будет следить за собой, быть всегда серьезной. А мой муж будет показывать свою ревность, вести себя как тиран; а это означало бы постоянную борьбу, выклянчивание денег. Подобные мысли испугали меня. На минуту я вспомнила свои детские игры и моего маленького друга Клемана, день нашего первого причастия, когда я выглядела красивой, как настоящая невеста. Моя бедная голова к утру готова была расколоться на части.

Она была тяжелой и совершенно пустой, когда я одевалась и слушала последние советы своего дяди. Генерал-адъютант явился и объявил, что уже время идти в муниципалитет. Я не смогла удержаться и тяжело вздохнула. Мне показалось, что время летит слишком быстро. Наши свидетели и многочисленные друзья, окружавшие меня, походили на скорбный кортеж, готовившийся сопровождать жертву к месту казни. Когда мы пришли в зал, где нас ждал служащий муниципалитета, скамейки показались мне грязными, а стены — ужасно голыми; забавная притязательность, скажете вы, для невесты, проведшей часть жизни на гауптвахте; но покажите мне невесту, которая не была бы требовательной? Служащий был плохо одет, выглядел мерзко и всем своим видом портил настроение.

Новобрачные подошли к нему и встали перед ним, оба молодые, оба одетые совершенно одинаково: форменный мундир с белым жилетом, белые короткие штаны, шелковые чулки, золотые пряжки на башмаках; у обоих на боку висела шпага, оба под мышкой держали сверкающие каски. Служащий же явно был более привычен к большим различиям между новобрачными. Наша пара, представшая перед ним в одинаковой униформе, удивила его. Он счел хорошим тоном изобразить это удивление на своем уродливом лице. Потом он уставился мне прямо в глаза и сказал:

— Прежде всего я хотел бы спросить у стоящих передо мной граждан, кто из них невеста?

Все вокруг разразились диким хохотом. Я почувствовала, что бледнею от ярости, и уже подняла руку, чтобы врезать ему по щеке. Но тут я заметила, что и мой жених вполне разделяет всеобщее веселье; и тогда я вылила на него все свое негодование. Я заявила ему, что он пьян и может хоть обхохотаться, но я не хочу больше быть его женой; что я пришла сюда не по своему желанию, но теперь, к счастью, все кончено. После этого я резко повернулась, побежала к двери и выскочила на улицу.

Пока приглашенные на свадьбу продолжали хохотать, пока жених терял время, приходя в себя от изумления и пытаясь найти меня посреди толпы одетых в одинаковую униформу драгун, даже не предполагая, что я действительно могла так быстро уйти, я побежала в конюшню и оседлала свою лошадь. Через десять минут я уже скакала в белых штанах и шелковых чулках по дороге на Нарбонн. Я не останавливаясь проделала путь, отделявший Перпиньян от этого города, и явилась просить убежища у женщин, которые одарили меня своей добротой: они воистину были сестрами милосердия.

Моя выходка очень походила на дезертирство. Эти любезные женщины написали моему полковнику, чтобы уладить дело. Больше и речи не могло идти ни о какой свадьбе. Когда я вернулась в Перпиньян, я обнаружила, что моего жениха посадили в тюрьму Кастийе. Его дядя, генерал С.’,[46] воспользовался тем предлогом, что его племянник потерял полдня и целую ночь в испанском лагере из-за бала, от которого я не захотела отказаться. Строгость дорогого дядюшки на самом деле была вызвана экстравагантной попыткой своего племянника жениться. Другой причиной, по-видимому, было то, что он сам, противный старикашка, имел определенные виды на мой счет; впрочем, они не доходили до уровня руки, зато были остановлены на уровне моего колена. Чтобы охладить его пыл, я вынуждена была плеснуть в его красное лицо целую чашку чая. Тогда привычка пить чай еще не была всеобщей, но посягатель на меня был эльзасцем и чаевничал каждый вечер.

Избежав таким образом суровой жизни домохозяйки, малышка Сан-Жен вновь вернулась к своим повадкам повесы. Иногда мой полковник, великолепный гражданин Бодран, который уже был немолод, терял от этого голову. Я вспоминаю, как однажды, сидя на гауптвахте вместе с одним из моих товарищей, сохранившим, несмотря на имевшийся порядок, свою трубку и огниво, я подожгла солому, постеленную на полу, рискуя заживо сжечь и своего товарища, и саму себя, только потому, что мне не открывали дверь. Мою ярость можно было понять; в этот вечер должен был быть бал у жены генерал-инспектора, и я была на него приглашена. Тогда полковник запер меня одну в амбаре двухэтажного дома, который использовался для хранения фуража. Мне повезло, я нашла там несколько кем-то забытых ремней, несколько кусков веревки, и я воспользовалась ими, чтобы ночью выбраться на улицу. Я спрыгнула почти на спину часовому; он страшно испугался. Я побежала, несмотря на его крики: стой, стой! Мне удалось удрать, и я заявилась на бал. Было еще рано; хозяйка дома была окружена одними женщинами. Я рассказала свою историю и из женской солидарности получила общую защиту от гнева полковника. Из соображений благотворительности я всегда вменяла себе в обязанность танцевать с дурнушками, бедными девушками, перезрелыми незамужними дамами; поэтому хозяйка дома меня обожала. Несколько подобных женщин было там, и они, не признаваясь себе в этом, испытывали ко мне чувство признательности; мои услуги отважного танцора были вознаграждены. Было решено, что я спрячусь за диваном в ожидании прихода полковника. Как только он появится, десяток красивых ротиков выпросит у него мое освобождение.

— Вы не знаете всего, что она сделала, — сказал он непреклонным голосом, — она же — настоящая поджигательница.

— Однако если она вдруг появится здесь к кадрили, — заявила хозяйка дома, — и ее отправят назад, я не вынесу такого оскорбления.

— Ничего страшного, — ответил галантный полковник, — на этот раз я поместил ее в такое место, что ей вряд ли удастся оттуда выбраться.

Не успел он закончить фразы, как перед ним появилась малышка Сан-Жен, вытянулась в струнку, щелкнула каблуками и направилась поцеловать руку своей заступнице.

— Полковник, — сказала я ему, — я выражаю ей свою благодарность; впрочем, смотрите, я незлопамятна, я выражаю благодарность вам обоим… После того как я буду иметь счастье потанцевать с гражданкой, я доставлю тебе удовольствие, гражданин полковник, если ты, конечно, захочешь, и позволю потанцевать со мной.

На следующий день перед генерал-инспектором был проведен большой смотр, за которым должны были последовать маневры. Полковник, который хотел все же наложить на меня наказание, отдал приказ передать мою лошадь другому драгуну, а я, таким образом, не могла принять участия в смотре; это было очень унизительно. Полк вышел из города, а я пошла в конюшню, где осталось стоять всего одно животное; это была старая кляча, которую использовали для обучения рекрутов-новичков, она находилась при последнем издыхании, таких обычно называли карусельной лошадкой. Это было ужасное создание, дряхлое и измученное одышкой. Драгун, несший службу на конюшне, был страшным тупицей, над которым потешалась вся рота. Я ему сказала:

— Либо ты в точности выполнишь все, что я тебе скажу, либо нам придется скрестить клинки.

Потом я потребовала, чтобы он взял ножницы и обстриг, не оставляя ни единого волоска, гриву и хвост старой лошади, после этого я при полном параде взгромоздилась на несчастное животное и направилась туда, где должны были проходить маневры. Полк был построен в боевой порядок и стоял, ожидая приказа.

И тут полковник, находившийся рядом с инспектором по смотрам перед передней линией полка, услышал сконфуженное бормотание и заметил оживление в задних рядах первого эскадрона. Шум нарастал, и офицеры не могли навести порядок. Тогда он пришпорил своего коня и подъехал поближе.

— Что это за шум? — сурово спросил он. — Восемь дней ареста командиру эскадрона.

Но один офицер все же осмелился, повернувшись в седле, сказать ему, что для беспорядка есть серьезный повод:

— Мой бог, полковник, будьте добры, посмотрите сами.

И он показал пальцем на малышку Сан-Жен, которая, неистово работая шпорами и поводьями, вертелась на крупе этого смехотворного бесхвостого обрубка с бритой шеей. Инспектор тоже подъехал и захотел посмотреть. Я сказала ему, что очень обижена наказанием, которое придумал полковник; что я умоляю, пусть мне потом дадут хоть месяц гауптвахты, вернут мне мою лошадь и позволят занять мое место в строю. Мне не удалось получить свою лошадь, тут полковник проявил упрямство; но зато спешили одного из драгун инспекторского эскорта, и я смогла наконец пересесть на нее со своей карусельной лошадки. Потом полк начал маневр. Можете поверить, что я старалась изо всех сил. Мне потом рассказали, что инспектор постоянно поглядывал на меня, а полковник несколько раз ворчливо и одновременно умиленно говорил ему:

— Смотрите, как она управляется; она это делает лучше всех. Она не спасует и под огнем, это же настоящий дьявол.

Через некоторое время с Испанией был подписан мир. Мне захотелось поехать в родную Бургундию, в Талмэ, показаться в драгунской форме моему дедушке Виару, который ничего не знал о моих приключениях, так как мой дядя никогда не писал домой. Я получила отпуск. Два или три дня мне пришлось пробыть в Нарбонне, и там я получила письмо от одной женщины, которая находилась в тюрьме. Она говорила, что очень несчастна и рассчитывает на мою жалость. Я пошла посмотреть на нее; это была Лионская красавица. Репрессии, начавшиеся после 9 термидора,[47] воздали должное этой злой женщине. Она лежала на соломе и выглядела очень изменившейся. У меня было немного денег, и я дала ей несколько монет; но мне было трудно преодолеть отвращение, которое я испытывала к ней после нашей первой встречи, и я не нашла для нее ни слова поддержки.

В этой кампании в Восточно-Пиренейской армии я потеряла двух лошадей, убитых подо мной: одну убило после моего приезда в лагерь под Перпиньяном, во время разведки боем под Булу;[48] другую — возле города Росас. После того как я была ранена, поднося патроны под Тулоном, меня хотели произвести в бригадиры;[49] я отказалась, сказав, что мне лучше просто подчиняться, чем соглашаться брать на себя ответственность за командование еще кем-то.

Глава VIII

Я взята в плен австрийцами. — Эмигранты показывают себя славными ребятами. — Убитая лошадь. — Рыцарь пристегивает мне шпоры. — Еще одна убитая лошадь. — Я еще раз взята в плен австрийцами.

Мне нечего рассказать о прекрасных кампаниях IV и V годов[50] в Италии. К моему несчастью, в это время я постоянно находилась на гарнизонной службе в Милане и не имела возможности сыграть ни малейшей роли на этих полях сражений, ставших такими славными для «маленького капрала». Я была в числе французов, которые вошли в Швейцарию в VI году, и принимала участие во взятии Берна. Когда 15-й драгунский получил приказ погружаться на корабли для отплытия в Египет, я оказалась в числе тех, кто остался на сборном пункте в Марселе. 1 вантоза VII года (19 февраля 1799 года) люди со сборного пункта были включены в состав 9-го полка. Нас отправили пешим ходом проходить гарнизонную службу в Милан и в Лоди. Вскоре нам там выдали лошадей, и мы смогли принять участие в неудачных боях, которые привели к эвакуации из Италии.

Перенесемся в Пьемонтские долины между реками Стура и По в те далекие дни брюмера VIII года.

8 брюмера (31 октября 1799 года) войска генерала Давена,[51] в состав которых входила и я, были активно атакованы австрийцами и начали отступать в направлении Буски. Мы повстречали одного раненого карабинера, который испускал душераздирающие крики. Его бедро было разворочено штыком. Товарищи помогли мне положить его на мою лошадь, и я отвезла его в Буску, где находился госпиталь.

Менее осторожная, чем мои товарищи, я задержалась возле этого несчастного, желая убедиться, что он хорошо устроится и за ним будет хороший уход. Когда я вышла на улицу, думая о том, чтобы побыстрее пришпорить свою лошадь, в дверях я вдруг столкнулась с гусарами противника. Они захватили мою лошадь, а вместе с ней и меня, а потом отвели меня в свой штаб, который располагался на большой площади.

Напротив находился большой белый дом, который я заметила краем глаза. Генерал Давен долгое время занимал Буску; мне приходилось три или четыре раза бывать в этом доме, хозяином которого был пьемонтский дворянин, граф Белен де Буска, сочувственно относившийся к французам, как и многие его соотечественники, ожидавшие от нас освобождения своей страны. Гражданку Сан-Жен там всегда ждал чудесный прием, последний из которых был всего три дня тому назад. Я решила воспользоваться благородством хозяев этого дома. В момент, когда солдаты были увлечены поеданием супа и позабыли о пленном, я обманула внимание часового, медленно ходившего взад и вперед: я побежала, и никто из этих флегматичных австрийцев, похоже, меня не заметил. Дом я знала хорошо и быстро добралась до комнаты графа. Граф был немного удивлен; вероятно, ему приятнее было бы встретиться со мной где-нибудь в другом месте, ведь мое присутствие могло скомпрометировать его перед австрийцами, которые теперь хозяйничали в Буске, более того, это могло стоить ему жизни.

Однако его благородное сердце не позволило ему отказать мне в убежище. Мадам графиня решила, что мне лучше избавиться от драгунской униформы и переодеться в женское платье. Так действительно было бы меньше риска для меня; австрийские гусары никогда не признали бы своего недавнего пленника, переодетого соответственно своему настоящему полу. Для моих спасителей опасность также уменьшилась бы; не нужно было бы прятаться, ведь женщина могла показываться в доме и на людях. Мы перешли в комнату мадам графини, и там каждая из нас приложила руку к моему преображению. Время торопило, французские эмигранты из легиона де Бюсси уже стояли внизу с предписаниями на поселение. Графиня водрузила мне на голову здоровенный чепец; граф скомкал и бросил в шкаф мою униформу; воспитатель детей, человек в церковной одежде, развернул женское платье и помог мне одеть его. Перед тем как спуститься, я случайно взглянула на себя в зеркало; оказалось, что мы не учли лишь одного: отмыть мое лицо от пороховой сажи, в которой оно было с самого утра.

За обедом я заняла место рядом с графом, пообещав не открывать рта. Господа эмигранты показали себя остроумными, услужливыми, галантными; я же молчала, как дикарка. Со своей стороны графиня была предельно вежлива, но серьезна. Эти господа начали говорить о политике. Они начали хвастаться самым грубым образом о том, как они наподдали гражданам-солдатам республиканской армии. Они обещали быстро покончить с этими канальями и привести Францию в благоразумное состояние. Сдерживаться дальше было невозможно.

— Вы так говорите, — воскликнула я, натягивая на уши свой чепец, — потому что вы чувствуете, что у вас за спиной стоит вся Европа. Канальи, как вы говорите, — это несчастные, которые сражаются за свою родину. Республике наплевать на вас и на Европу. Я всего лишь женщина, но дайте мне саблю, и я берусь образумить каждого из вас.

Эмигранты переглянулись, граф Белен весь изменился в лице, воспитатель задрожал всеми своими членами; графиня силилась найти какие-то объяснения.

— Да, господа, — снова сказала я, сбрасывая свой дурацкий чепец, — вы видите перед собой француженку, гражданку, которая, к тому же, является драгуном Республики. Я не боюсь сказать вам об этом. Но если вы благородные люди, вы должны понимать положение людей, у которых я нахожусь. Они видели во мне лишь женщину, которая нуждается в защите; они были уверены, что принимают женщину, а не солдата. Я никогда не прощу себе, если мое пребывание в их доме доставит им хоть малейшую неприятность.

Эмигранты повели себя удивительно. Они успокоили хозяев дома, похвалили их за решимость спасти меня от австрийцев. Кроме того, они добавили, что хотели бы сами этому посодействовать. Они попросили меня рассказать о себе и выпили за мое здоровье; мы стали лучшими друзьями в мире.

На следующий день, 10 брюмера,[52] мне дали смышленого слугу и оседланную под женщину лошадь, а также большую сумку, в которой была спрятана моя униформа и каска. Из дома я вышла в женском платье. Я прошла мимо гусар, схвативших меня накануне; они пялились на меня во все глаза, но так и не узнали. Приблизившись к французским аванпостам, я приказала слуге оставить меня одну. Похоже, что даже в чепце и платье я сохранила воинственный вид, ибо один из моих лучших друзей, звавшийся Гальбуа, стоявший на часах, упорно пытался прицелиться в меня и дать выстрел из своего карабина.

В Дронеро я нашла генерала Давена, который был очень рад вновь увидеть меня. Я вбежала в комнату, как сумасшедшая, сделала реверанс, передразнивая великосветскую старорежимную даму, и заняла позицию для менуэта. Как же хорошо было снова быть свободной! Потом я сложила все это тряпье в сумку, отдала ее и лошадь слуге и попросила его передать моим спасителям выражение моей огромной признательности.

В одиннадцать часов наша дивизия приняла участие в деле. Генерал Давен выделил мне одну из своих лошадей, нагруженную тяжеленными сумками с дивизионными бумагами.

— Сан-Жен, — сказал мне генерал, — доверяю тебе эти бумаги. Старайся держаться в стороне, не подвергай себя риску.

Как только раздался первый орудийный выстрел и дело началось, я не могла уже оставаться на месте, подъехала к своей роте и встала в ряд. Вы не представляете, как работает голова, когда стоишь одна сзади без всякого дела в то время, как твои товарищи идут под огнем в атаку. Бой оказался для нас неудачным. Окруженные австрийцами, мы понесли большие потери и готовы были уже сложить оружие; а я чуть снова не попала в плен. Ошибка противника и решение нашего генерала спасли нас. Мы бросились в прорыв и сумели отступить. Самое ужасное заключалось в том, что мне пришлось спешиться, и я вынуждена была бросить дивизионные бумаги. Моя лошадь была ранена вражеской пулей и не могла передвигаться; сумка же была слишком тяжелой, чтобы у меня оставалась хоть какая-то надежда ее спасти.

К середине дня мы заняли позицию недалеко от Буски, где недавно находились австрийцы. Я не очень хотела попадаться на глаза генералу после досадного происшествия с утерянными бумагами; мне казалось более уместным воспользоваться случаем, чтобы еще раз поблагодарить графа и графиню Белен. Граф, увидев меня в плаще, с пистолетом в левой руке и карабином в правой руке, сказал, что выгляжу я довольно жалко. Он пригласил меня сесть за стол. Потом по его приказу привели очень красивую кобылу буланой масти, совсем молодую, которую, похоже, еще никто и не объезжал. Он попросил меня взять ее. Как настоящий рыцарь, он попросил меня оказать ему честь и позволить пристегнуть шпоры, когда я его покидала.

— Прощай, прекрасная француженка, — сказал он мне, — возвращайтесь в Пьемонт с победой и принесите нам свободу.

Моя прекрасная буланая кобыла! Как же я любила ее! Однако судьба не дала мне счастья попользоваться ею долго. На следующий день, 13 брюмера,[53] имело место сражение при Савильяно. Я с отрядом наших войск находилась в Чераско. Нас там было около сотни драгун и около тысячи пехотинцев, но лишь два орудия, чтобы отвечать на дьявольский огонь множества австрийских пушек. Это был один из самых несчастливых дней в моей жизни.

С самого утра мою кобылу ранили штыком в правый бок; штык прошил ее насквозь и погнул ножны моей сабли. У меня было время высвободить ноги из стремян, пока несчастное животное падало. Его кровь залила мне сапог, и части кишок зацепились за шпору. Я заплакала, увидев его на земле. Грустным утешением мне было лишь то, что оно недолго мучилось. А для меня началась малоприятная роль драгуна-пехотинца. Орудия били без перерыва, и вскоре вражеский огонь образовал вокруг нас полукруг. Я прибилась к группе, в которой находилось три генерала (их, черт возьми, было трое), и мы спрятались за небольшой часовней; это было единственное место, куда не долетали австрийские снаряды. Как жаль, что я забыла имя того из трех генералов, который командовал нами! А может быть, это и хорошо, так честь нации меньше пострадает от моего рассказа. Это был человек высокого роста с огромными бакенбардами. Он выделялся своим внешним видом, но отнюдь не умом и решимостью. Ему передали донесение, что генерал Дюэм[54] должен подойти с подкреплениями примерно в девять часов утра. Время шло, но никакое подкрепление так и не подходило. В пять часов вечера одно из наших орудий было разбито, а другое увязло в болоте, половина солдат была выведена из строя, а австрийцы все наседали и стреляли почти в упор. Ситуация становилась совершенно невыносимой. Генерал совсем потерял голову, он был очень бледен, постоянно со всеми советовался. Было очевидно, что если так будет продолжаться, то он так и не сможет принять верного решения.

Наконец он закричал:

— Вон там разведчики Дюэма, мы спасены!

Действительно, там кто-то двигался, и это было как раз в том месте, где еще оставался открытым проход, позволивший бы нам отступить. Через несколько минут я уважительно приложила руку к козырьку каски и, приблизившись к генералу, сказала:

— Мой генерал, позвольте заметить? Это не разведчики дивизии Дюэма, это противник. Это баркавские гусары и вюртембергские драгуны. Я научилась их различать с тех пор, как побывала на часах.

К несчастью, я оказалась права. Это привело нас в полное отчаяние. Каждому теперь оставалось рассчитывать лишь на быстроту своих собственных ног, чтобы попытаться спастись. Я бросилась бежать через поле, совершенно не зная, в каком направлении я двигалась. За мной устремилось несколько вюртембергских драгун. Я попыталась перепрыгнуть через какой-то овраг, но неудачно, и свалилась по пояс в липкую тину. Когда я добралась до твердой земли, драгуны меня уже поджидали. Они принялись рубить меня своими саблями по спине. Лезвия были плохо заточены, и они меня не порезали, но зато сильно травмировали, причинив боль, как от ударов палками.

Драгуны обшарили мои карманы и доставили меня к другим взятым в плен французам. На первом привале к нам приблизилось несколько пьемонтских крестьян. Мы сидели на земле, растянувшись вдоль дороги. Они начали нас оскорблять и грабить. Один из этих ничтожеств решил отобрать у меня сапоги. Я была вся промокшая после своего падения, сапоги и ремни не успели еще высохнуть; и у меня было впечатление, что бандит заживо сдирает кожу с моих ног. Боль от этого и от моих четырех ран была самой ужасной, какую мне когда-либо приходилось испытывать. Они оставили меня босой, в одних кальсонах, жилете и рубашке. Не понимаю, почему они не отобрали и мою каску.

Нас соединили с двумя или тремя сотнями других пленных и на ночь заперли в одной часовне, где лечь спать можно было только на влажный каменный пол. В дополнение ко всем этим бедам, я испытывала еще очень большую тревогу. Местный кюре, которого задержали за связь с французами и поместили вместе с нами, узнал меня. И он из самых лучших побуждений решил рассказать, что среди пленных находится девушка в солдатской униформе, которой требуется обхождение, соответствующее ее полу. И вот посреди ночи к нам в часовню стали ломиться жители окрестных деревень, требуя, чтобы им выдали девушку-солдата, переодетую в мужчину, чтобы они могли сжечь ее на костре, как ведьму! Мои товарищи помогли мне. Они раздобыли для меня какую-то дурацкую накидку, жалкую юбку и косынку на голову, которые одолжила одна из маркитанток, взятая в плен вместе с нами и имевшая при себе грудного ребенка. Я засомневалась из соображений гордости, а также потому, что мучения мои были таковы, что я почти желала смерти. Но они настояли на своем.

— Хорошо, — сказала я одному из них, к которому испытывала наибольшее расположение, — постарайся хотя бы спасти мою каску.

Он смял ее и сумел спрятать, как мне показалось, на дне корзины, которую оставили маркитантке.

В Карманьоле нас разместили в конюшне одного из постоялых дворов. Банда каких-то безумцев попыталась нас перебить. Своим спасением мы были обязаны французским эмигрантам, сопроводившим нас до самого Турина.

Глава IX

Эрцгерцог Карл. — Принц де Линь. — Я провожу ночь во дворце Кариньян. — Для чего нужно чтение. — Австриец проявляет себя чувствительным, но не очень чувствительным. — Я возвращаюсь во Францию.

В Турине нас заперли в какой-то церкви, даже не дав нам соломы, чтобы постелить ее на пол. Днем в определенные часы нас выводили подышать свежим воздухом. Когда опасность быть сожженной, как ведьма, прошла, я отдала маркитантке ее юбку и косынку. Я опять надела свою каску, штаны и жилет, и теперь сидела в самом углу площади, располагавшейся перед церковью; вместе с двумя моими товарищами мы занимались тем, что охотились на блох, этих гнусных неотъемлемых спутников жизни военнопленных. Эрцгерцог Карл[55] проезжал мимо. Он посмотрел на меня с некоторым состраданием и направил лошадь ко мне, видимо, приняв меня за ребенка.

— Вы начали службу очень молодым, мой юный друг, вам не повезло; но держитесь, скоро наступит мир, и вас обменяют.

И он протянул каждому из нас троих по серебряной монете.

Через несколько дней я сидела на том же самом месте, и со мной произошло другое счастливое происшествие. Я находилась рядом с нашей маркитанткой, кормившей грудью своего ребенка. Один прохожий засмотрелся на нее. Вместо того, чтобы пожалеть несчастную, он принялся насмехаться над ней, говоря по-французски:

— Еще одна богиня свободы! Ну, что же, здравствуй, гражданка богиня.

Бедная маркитантка заплакала, не находя, что ему ответить. Я подняла глаза на этого человека и узнала в нем некоего пьемонтца, странного типа и мерзавца, который сначала воевал во французской армии, а совсем недавно бросил нас, чтобы переметнуться к австрийцам. Я осыпала его всеми ругательствами, каких он заслуживал. Другой прохожий остановился, чтобы послушать мою тираду, а пьемонтец поспешил удалиться. Второй человек завязал со мной беседу. Он спросил, в какой части Франции я родилась. Я ответила, что в Бургундии. Тогда он сказал, что служит у принца де Линя[56] и что его хозяин часто рассказывал ему о Бургундии, где у того много знакомых и где он часто имел самый дружеский прием. Задав еще несколько вопросов, он удалился, попросив меня подождать на этом же месте его возвращения.

Вернулся он очень скоро.

— Я поговорил о вас со своим хозяином, — сказал он, — и получил разрешение привести вас к нему. Между нами, он очень любит французов. Он хочет познакомиться с маленьким пленником, который так ловко отшил этого пьемонтца и который к тому же родился в Бургундии.

Принц де Линь жил во дворце Кариньян.

Милосердный слуга провел маленького босяка длинной вереницей великолепных апартаментов до рабочего кабинета, где принц сидел за бюро в халате и вышитом шелковом колпаке. Принц поговорил со мной о Бургундии, а также о 9-м драгунском полке, который возник на базе полка драгун Лотарингии, в котором его отец (не думаю, чтобы я ошибалась) служил капитаном. Он расспросил меня о моей службе, соизволив показать интерес к маленькому драгуну Сан-Жен. Ободренная такой благосклонностью, я сообщила ему, что я женщина. Он вскрикнул от неожиданности и, не теряя времени на ответ мне, вскочил из своего кресла и потянул за веревку звонка. Он тут же начал раздавать распоряжения, чтобы к нему немедленно позвали господ таких-то и таких-то, графа де… барона де… Кабинет тут же наполнился людьми из дома принца. Каждый раз, когда появлялся кто-то новый, я должна была вновь рассказывать свою историю, и принц добавлял каждый раз:

— Слышали ли вы когда-нибудь о чем-то подобном? Она — женщина! На такое способны только эти черти французы!

Когда всеобщее любопытство было утолено, принц сказал мне, что я должна была бы очень страдать от моего плена. Он заставил меня поесть прямо у него в кабинете, на журнальном столике, потом он послал разыскать некоего графа Дево, французского эмигранта, который нашел, что шпага кормит его слишком плохо, и посему прибег к игле, став закройщиком. Господин граф обмерил меня с головы до ног. Вызванный хирург осмотрел мои раны, которые уже начали зарубцовываться, образуя на коже утолщения.

После стольких ночей, проведенных на камнях, отдых в постели был тем, что могло бы доставить мне наибольшее облегчение; меня привели в спальню, обтянутую богатой шелковой узорчатой тканью желтого цвета, и отдали в мое распоряжение огромную и великолепную кровать с балдахином. Мне было немного стыдно, а порядочность боролась с желанием. Я тихо сообщила принцу, что моя скромная персона находится во власти обоих бедствий, свойственных несчастному солдату, паразитов и чесотки, и что было бы обидно перенести весь этот гарнизон в столь красивую кровать. Принц здорово посмеялся над моей щепетильностью и призвал меня не обращать на это внимания. Мое сознание успокоилось после этого, и я испытала несказанное удовлетворение от того, что почувствовала контакт с бельем, столь же белым, сколь и тонким, и провалилась в этот мягкий пух. Я проспала двадцать часов без перерыва.

После пробуждения под позолоченными лепными украшениями дворца Кариньян я имела удовольствие порадоваться точности закройщика, господина графа Дево. Мне передали куртку и брюки из хорошего синего сукна, изготовленные в его мастерской. К ним добавили ботинки, белье и прочее. Сам принц, кроме того, подарил мне сорок пиастров.

Я вышла, чтобы купить хлеба и мяса, которые я хотела отнести в церковь моим товарищам, не имевшим счастья родиться, как я, в Бургундии и быть женщинами. Принц де Линь, узнав о том, как я потратила половину подаренных мне денег, решил оценить этот обыкновенный поступок дороже, чем он того действительно заслуживал, и дал мне еще двадцать пиастров.

Освобождение зависело от австрийского генерала, которого звали Кемс (если память мне не изменяет). Принц вручил мне письмо для него, а другое для капитана гусаров, стоявших в аванпосту в Пероса, который, возможно, выполнил бы миссию по моему обмену на французских аванпостах.

Австрийский генерал принял меня с высоты своего величия, вышагивая из одного угла своего кабинета в другой. Он прочитал письмо и сказал, не глядя на меня:

— Принц де Линь без ума от французов. У него под защитой всегда есть кто-то из французов. Он просит, чтобы вас обменяли, но это невозможно.

— Генерал, — ответила я, — если мой обмен невозможен, я прошу вас расстрелять меня.

— Но почему?

— Потому что я предпочитаю умереть от ваших пуль, чем вернуться гнить на полу в церкви. Вы содержите в ужасных условиях людей, которые имели несчастье попасть к вам в плен.

Генерал прекратил свое хождение и уставился на меня:

— Что за тон? — сказал он. — Ты еще слишком молод, чтобы так говорить.

— Генерал, пусть так, но мне приходилось читать старинные книги, и там много говорилось о гуманности.

Генерал улыбнулся и жестом отпустил меня.

— Хорошо, — добавил он, — можешь доложить принцу де Линю, что я сделаю то, что он просит.

Потом меня направили в Пероса, где должен был состояться обмен.

Принц в своем письме генералу не сообщил, что я женщина. Я думаю, он опасался, что генерал попытается удержать у себя пленницу из простого любопытства; или он боялся, что это обстоятельство задержит выполнение всех необходимых для обменного договора формальностей. Он верил, что обязан быть менее сдержанным в письме к капитану гусаров, надеясь, без сомнения, что тот обойдется со мной лучше и возьмет на себя хлопоты о женщине, но случилось совершенно обратное. Этот капитан оказался грубияном, который прежде всего вознамерился злоупотребить этой тайной, чтобы силой потребовать от меня дорожный сбор, подобный тому, какой Святая Мария Египетская предлагала, как говорят, одному лодочнику.[57] Я была в тот момент мало расположена к нежным чувствам, особенно в отношении австрийца и гусара этого проклятого полка, к которому я попала в плен в первый раз. Я послала его куда подальше. Он же задумал подлую месть. На самом деле, он, скорее, должен был бы быть мне признательным, если вспомнить о той щепетильности, которую я проявила в прекрасном дворце Кариньян. Он не обратил никакого внимания на письмо принца и ничего не сделал для женщины, которую ему столь хорошо рекомендовали, он лишь передал ее в распоряжение пяти гусар и трубача. Он отдал им приказ быстро отвести меня к французским аванпостам, хотя уже наступила ночь.

Едва мы оказались за пределами деревни Пероса, как моя персона соблазнила этих несчастных. Они отобрали у республиканского солдата не только деньги, данные ему принцем де Линем, но также куртку и брюки, изготовленные руками дворянина. Чулки и ботинки тоже не помиловали. Я вынуждена была бежать босиком, в рубашке и кальсонах, едва успевая за рысью их лошадей. Время от времени удар сабли призывал меня не замедлять моего бега. Мы добрались до небольшой речушки, которая также называлась Пероса; она разделяла расположения двух армий. Австрийский пост охранял разрушенный мост, который, однако, можно было пройти по оставшимся балкам. Трубач заиграл сигнал к переговорам. С другой стороны моста не послышалось никакого ответа. Он просигналил еще раз, но без особого успеха. Гусары начали волноваться. Они решили вернуться в Пероса и погнали меня за собой. Меня охватило отчаяние. Видеть свободу на другом берегу, а теперь поворачиваться к ней спиной — это было невозможно. Чтобы ускользнуть от моих палачей, я бросилась к берегу, спустилась к мосту и прыгнула в воду. Там были заросли и какие-то доски от разрушенного моста; цепляясь то за одну, то за другую, я стала продвигаться вперед, не беспокоясь о глубине и не имея никакой другой заботы, кроме как ускользнуть от австрийских гусаров. Не могу сказать, что произошло, возможно, река была очень мелкая, но когда я оказалась на другом берегу, я начала благодарить бога, не сомневаясь, что он совершил для меня чудо, и что я обязана своим спасением исключительно его доброй воле.

Французские дозоры, с которыми я надеялась встретиться на той стороне реки, куда-то исчезли. Я была настолько уставшей, что мне едва хватило сил, чтобы доползти до огня, слабые отблески которого я заметила вдали. Это был огонь бивака французского аванпоста; но никого вокруг него не было. Я упала на землю совсем близко от его головней.

Потом оказалось, что, услышав шум копыт австрийских лошадей и звук трубы, французский дозор поднялся по тревоге. Подумав, что это внезапная ночная атака, и не чувствуя себя достаточно сильным, чтобы оборонять разрушенную переправу, он решил отступить на некоторое расстояние. Потом офицер вернул своих людей на прежнюю позицию. Каково же было их удивление, когда они обнаружили у огня лежащего на земле человека, об этом можно только догадываться. Когда я назвала свое имя, началось всеобщее веселье, так как я была известна во всей армии. Тут же нашлись добровольцы, снявшие с себя одежду, чтобы согреть меня. Сделав носилки из ружей, меня донесли до какой-то хижины, где я тут же заснула, и это меня здорово поддержало. Я снова была свободна после двадцати смертельных дней плена.

На следующий день офицер дал мне большой пехотный плащ, плохенькую пару ботинок и три франка денег. Это были остатки его денежного довольствия и единственное из одежды, что весь аванпост смог мне выделить; наши республиканские солдаты никогда не жили в роскоши. В этом одеянии и с такими средствами я пустилась в путь в сторону Бриансона.

Добравшись до этого города, я явилась к генералу Дюэму; ему доложили, что прибыл маленький драгун Сан-Жен. Генерал выразил крайнее удовольствие, увидев меня. Я была тронута. Я рассказала ему обо всем, чего натерпелась у австрийцев.

— Черт возьми! — воскликнул он, обрывая меня на первой фразе, — это моя добрая звезда послала тебя ко мне. Ты прибыла из Турина, знаешь ли ты что-нибудь о моих лошадях и моем слуге? Ты видела их, их схватили?

Я ответила, что ничего об этом не знаю, и снова начала рассказывать о своих страданиях. Но он снова перебил меня:

— Мои несчастные лошади! Что с ними стало? Мои лошади, мои бедные лошади!

Ничего другого мне из него вытянуть не удалось. Однако его адъютант Дешам оказался более благородным; он дал мне двенадцать франков и рубашку. Не стану хвастаться и приемом у генерала С… Он сидел за столом, на котором был накрыт великолепный завтрак, когда я предстала перед ним. Но он не удосужился даже выразить мне самую банальную вежливость, какую выражают последнему из батраков. Он холодно выслушал рассказ о злоключениях солдата и отпустил его, не произнеся ни слова, не предложив ему даже выпить стаканчик вина. Все было не так, как в Восточно-Пиренейской армии, где все жили одной большой семьей, а генерал был для всех отцом родным. Теперь наши генералы стали воображать, что они сделаны из другого теста по сравнению с простыми солдатами. Я была бы неблагодарной, если бы не отметила знаки любви, полученные мной от некоторых моих друзей по полку, например от моего друга Фромана на этапе между Бриансоном и Эмбрюном. На пути нам встретился один канонир с фургоном. Фроман поговорил с ним, и тот открыл свой фургон и достал оттуда полное обмундирование канонира, которое я тут же напялила на себя. Одежда была очень большого размера и шла мне гораздо меньше, чем та, что сделал мне мой дядя в Авиньоне. На другом этапе я повстречала другого своего друга Демёля, он только что отдал свои сапоги в починку. Два франка, потребованных обувщиком в качестве аванса, были уже заплачены, но Демёль побежал и забрал свои сапоги, отложенные на починку, он взял свои деньги и использовал их на то, чтобы нанять для меня мула. В Эмбрюне, где я наконец-то догнала свою часть, мой командир эскадрона по имени Лори продал одну лошадь, чтобы обеспечить меня экипировкой. Как же я была рада вновь увидеть себя в униформе драгуна; не хватало только форменных пуговиц, которые оказалось невозможно найти.

Весь декабрь месяц мы воевали с партизанами (они назывались Barbets), восставшими много лет назад ради свержения республиканского правительства и появлявшимися постоянно в тылу наших армий: это были своеобразные шуаны[58] этой части Франции. Они спускались с гор, чтобы запастись фуражом, забрать баранов и разграбить соседние хутора. Отряд, в состав которого я входила, однажды даже отступил перед ними. Для этого нужно было пересечь овраг, наполненный водой; она была ледяная. Мое и без того ослабленное здоровье получило еще один серьезный удар, и меня отправили в Лонс-лё-Солнье, где формировался вспомогательный эскадрон для 15-го драгунского полка. Я оставила 9-й полк 1 плювиоза VIII года (19 января 1800 года), чтобы вернуться во вспомогательный эскадрон моего бывшего полка.

Глава X

Моя пенсия. — Я возвращаюсь на службу. — Мое представление в Сен-Клу. — Второй визит в Сен-Клу. — Я живу в доме Первого консула. — Мой друг Мусташ. — Как я упустила свою удачу.

Я почти умирала, когда прибыла в Лонс-лё-Солнье. Друзья посоветовали мне заняться служебными делами и обратиться за пенсией. Несколько месяцев спустя, 16 сентября 1800 года, мне была дана пенсия в двести франков. 29 октября я получила бессрочный отпуск. Я выбрала город Монтелимар для восстановления сил и поправления расстроенного здоровья. Весной 1801 года я перебралась в Шалон-сюр-Сон. Мэр этого города, благородный господин Буассело, настоял на том, чтобы я поселилась у него. В течение десяти месяцев я получала там необходимый уход и самое деликатное гостеприимство; могу смело сказать, что именно ему я обязана тем, что еще жива. Я покинула его 19 июня 1802 года, чтобы отправиться в Париж и там ходатайствовать, по его рекомендации и рекомендации других высокопоставленных граждан Шалона, о повышении моей пенсии.

Ремесло просителя далось мне плохо; как только силы вернулись ко мне, я сказала себе, что драгунская каска идет мне больше, чем чепчик, что двадцать восемь лет — это еще не возраст, чтобы отправляться в Дом Инвалидов, и я решила вернуться на службу. Полковником 9-го полка был молодой корсиканец, Орас С…,[59] родственник Первого консула, которого Сенат сделал пожизненным консулом. Я отдала предпочтение его полку, где в Пьемонтской роте у меня были друзья. Тем более что 15-й полк почти полностью обновился, а мои старые друзья по Восточно-Пиренейской армии были почти все убиты или с офицерскими эполетами перешли в другие части.

В то время, когда я вернулась на военную службу, 9-й драгунский полк занимал в Париже казарму Аве-Мария. Мой полковник полностью одел меня, заплатил за проживание в городе на набережной дез Орм, из расчета двадцать пять франков в месяц, и позволил питаться вместе с его заместителями. Перед всеми драгунами и офицерским корпусом он объявил о моем возвращении в полк, честью и красой которого я была; такими точно и были его слова.

Я стала очень модной в военной среде парижского бомонда. Каждый день я получала по нескольку приглашений на ужин к жене какого-либо высокопоставленного типа с эполетами. Все красивые дамы мечтали со мной познакомиться. Господин Денон стал одним из тех, кто проявил ко мне настоящий интерес; он говорил обо мне во всех салонах, именно он рассказал обо мне мадам Бонапарт. Та же попросила его привести меня в Сен-Клу; она сказала, что хочет сделать сюрприз Первому консулу.

Господин Денон привез меня в своей карете. Мадам Бонапарт приняла меня приветливо и с нежной благожелательностью, которой удостаивались все, кто имел счастье приблизиться к ней. Она предложила мне виноград и своей рукой выбрала для меня самую лучшую гроздь. Она показала мне мою спальню и сказала, что раньше это была спальня королевы Марии-Антуанетты. Она пригласила меня прогуляться в парке и дала мне ключ от того места, где находились ее газели. В тот же день старший адъютант моего полка должен был привести в Сен-Клу, к своей крестной, маленького Тибюрса С., которому было лет пятнадцать-шестнадцать и который был братом моего полковника. Нам накрыли стол на три персоны, а потом (Первый консул задерживался в Париже) мадам Бонапарт отпустила меня. Господин Денон только представил меня, а потом сразу уехал. Я вышла из замка очень довольная тем, что меня так хорошо приняли, и одновременно удрученная тем, что мне не удалось повидать моего могущественного и славного товарища по оружию из Итальянской армии, бывшего командующего артиллерией при осаде Тулона.

На следующей неделе мне повезло больше. Господин Денон передал мне письмо от мадам де Крени, любезной вдовы, которая вскоре вышла за него замуж. Это было письмо для мадам Бонапарт, письмо, которое должно было послужить мне входным билетом. В два часа я уже была под окнами замка.

Я была, как в первый день, в моей униформе, в моей блестящей униформе, в сверкающей каске с пышным черно-белым плюмажем; но теперь я еще была на лошади, и какой лошади, на офицерской, на великолепной белой лошади, полной пыла и жара. Она начала бить копытом, потом бросилась в сторону и встала на дыбы; это был какой-то адский шабаш, взбудораживший весь замок. Женщины устремились к окнам, мадам Бонапарт — вместе со всеми. Все узнали маленького драгуна, начали показывать на него. Большая часть этих женщин была испугана дикими скачками лошади, страх этот спровоцировал их крики, другие же испугались за всадника. Кто-то аплодировал мне и моей безупречной посадке. Я имела сумасшедший успех.

Когда я в достаточной степени потешила свое мелкое тщеславие, я утихомирила страшное животное и соскочила на землю. Я взбежала по лестнице с письмом в руке, показывая его каждой из женщин, которая попадалась мне на пути. Хотя я уже знала мадам Первую консульшу, я всех женщин принимала за нее, так я потеряла голову. Мадам Бонапарт, или Жозефина, это имя уже стало популярным[60] и мне очень нравилось, продемонстрировала ко мне такую же доброжелательность, как в первый раз. Она захотела, чтобы мы прогулялись вместе в саду, где она выращивала свои любимые цветы.

— Как я завидую вашей храбрости, — сказала мне она, — вы не боитесь ни лошади, ни пушки! Я же боюсь всего. Я боюсь в этом признаться, но это сильнее меня. Здесь, в этом парке, Первый консул захотел, чтобы я села рядом с ним на подушки открытого двухместного экипажа, которым он управлял. Когда мы поехали, я вся задрожала, я стала умолять его. Ему доставляло удовольствие нестись вдоль деревьев, и я пригибала голову под ветками, крича от ужаса. Он пустил колесо по самому краю водоема, я закрыла глаза, думая, что сейчас умру. Я едва не потеряла сознание. Мое дорогое дитя, как бы я хотела иметь вашу храбрость! Мой муж тогда перестал бы считать меня трусихой, он позволил бы мне сопровождать его повсюду, и я ездила бы с ним во всех его кампаниях.

Потом добрая Жозефина улыбнулась и попросила меня пересказать ей свою историю, особо подчеркнув те обстоятельства, при которых ко мне пришла храбрость.

В пять часов мне накрыли стол в комнате мадам Бонапарт. Я начала есть, разглядывая картины на стенах, но тут объявили, что из Парижа прибыл Первый консул.

Он еще не появился, но раздались крики на лестнице. Лакеи забегали вокруг меня, а один из них испуганно прошептал: «Ну вот, начался ураган». Прошло еще четверть часа, и все это время сердце мое учащенно колотилось в груди, можете мне поверить. Наконец пришел человек в черном и пригласил меня в салон, где меня принимали утром.

Жозефина сидела на диване рядом со своей дочерью Гортензией де Богарнэ.[61] Жозефина была в розовом платье, ее довольно короткие волосы были взбиты расческой. Я не очень люблю дамские туалеты; но этот показался мне исключением, до чего его элегантность была естественна и полна безупречного вкуса. Мадемуазель де Богарнэ была одета во все белое. Первый консул был в синей униформе с белыми отворотами, с синим воротником и красной выпушкой. Это была униформа конных гренадеров Консульской гвардии. Он сидел в кресле перед столиком, на который он опирался двумя локтями. Он посмотрел на меня своим чертовым взглядом, продиравшим до самой глубины души. Я никогда ни перед кем не смущалась, но, бог мой, перед ним я чувствовала себя менее уверенно, чем даже перед моим бригадиром. Не оставляли меня и угрызения совести, связанные с воспоминаниями о прошлом.

— Хорошо, господин Сан-Жен, — сказал мне он (он назвал меня как мужчину), — вы находите меня все таким же страшным, как во время осады Тулона?

Я покраснела до кончиков ушей, мне хотелось бы иметь возможность исчезнуть под столом. Однако я нашла в себе силы пролепетать:

— Мой генерал…

Но он, не слушая меня, обратился к Жозефине:

— Знаешь ли ты, что она назвала меня цыганенком! Она сказала, что я еще грязнее, чем мой плюмаж. Она была в ярости, она хотела драться со мной на саблях.

Он воспользовался ситуацией, чтобы с лихвой вернуть мне то глумление, которое ему удалось так благородно выдержать от меня за столом у главнокомандующего генерала Дюгоммье. Жозефина и ее дочь смеялись до слез. Наконец соболезновавшая мне Жозефина решилась пожертвовать собой, чтобы остановить поток насмешек, и сказала:

— Все равно я люблю ее и хотела бы иметь достаточно храбрости, чтобы находиться там, как она.

А ее дочь добавила:

— Речи ее были грубы, но все же она была хорошим солдатом.

И тут я, видя перед собой двух защитниц, и каких прекрасных защитниц, тоже позволила себе взять слово:

— У генерала хорошая память, и он, возможно, не забыл, как во время осады Тулона я доставляла патроны?

Первый консул, приняв серьезное выражение лица, удостоил меня короткой похвалы. Когда в тишине и лишившись почти всех моих боевых товарищей, я вспоминаю эту сцену, это лицо, ставшее вдруг таким величественным и добрым, этот дрожащий и отрывистый голос, мне кажется, что я вновь и вновь слышу эти три слова: «Мадемуазель Фигёр — храбрец». Кровь моя закипает, и мне начинает казаться, что я вырастаю на глазах. А потом я спрашиваю себя, бедную старушку, живущую в приюте для престарелых, неужели все это произошло со мной, не приснилось ли мне все это. Кончается все тем, что я начинаю думать только об императоре, о его падении и ужасной смерти. Сердце мое сжимается, я заливаюсь слезами и плачу в своем соломенном кресле, стоящем у окна в узкой и темной мансарде рядом с клеткой, в которой резвятся мои птички.

Лакей принес блюдо, на котором стояли два бокала и графин. Первый консул разлил напиток и оказал мне честь, предложив выпить вместе с ним. В тот день, равно как и сорок лет спустя, я не могу сказать, что это был за ликер. Жозефина говорила о моем будущем. Первый консул решил, что я должна остаться в Сен-Клу, что мне нет необходимости возвращаться в Париж.

— Сан-Жен будет твоей камеристкой, — весело сказал он Жозефине.

Я ответила, что согласна, но при условии, что продолжу носить мужскую одежду. Жозефина решила, что мне легко будет найти занятие либо при ней, либо в замке. Первый консул отдал приказ, чтобы мне приготовили комнату. В то время все зубы еще были у меня на месте и в прекрасном состоянии, как у молодой собаки. Жозефина спросила меня, что я делаю, чтобы ухаживать за ними, и какой порошок я использую, чтобы они были такими белыми.

— Боже мой, мадам, — ответила я, — все это потому, что я много лет ем армейский хлеб. Не желаете ли попробовать?

Тут Первому консулу доложили, что не могут найти жилища для женщины, что все подходящие комнаты поблизости уже заняты.

— С чего вы взяли, что это женщина? — спросил он. — Разве по униформе не видно, что это драгун? Поселите драгуна Сан-Жен рядом с Кафарелли[62] и Дюпа,[63] уверяю, что он не пропустит построения.

Человек, одетый в черное, проводил меня в мою комнату, неся мешочек с деньгами, который он положил потом на комод. Это был подарок мадам Бонапарт; там было девятьсот франков. Дом, в который я вошла, был хорошим, а дебют — многообещающим. В тот же вечер я имела случай говорить с генералом Виктором.[64]

— За обедом много говорили о Сан-Жен, — сказал мне он. — Первый консул желает ей добра, все тут благоволят Сан-Жен, удача находится в руках Сан-Жен.

Но провидение распорядилось по-другому. Оно дало мне авантюрный дух и потребность в активных действиях, что плохо вязалось с чудесной, но монотонной жизнью бездельника во дворце Сен-Клу. Когда я обошла весь парк и разведала все его аллеи, когда я поиграла со всеми газелями и выучила почти наизусть все книги, которые мне дал господин Денон, я начала испытывать несказанную скуку. Аппетит куда-то пропал, хотя обеды, подаваемые лакеями, и были великолепными, но есть-то мне приходилось в одиночестве. Господин Денон посоветовал мне закрыться ото всех. Совет этот, конечно, был хорош; такой образованный человек, как господин Денон, знавший все и обо всем, должен был знать, как нужно себя вести при дворе, будь то важная фигура или кто-то из слуг; но я находила ужасно тоскливым положение, при котором я должна была ото всех прятаться. Все эти придворные дамы, которых я встречала на каждом шагу, в каждой комнате и за каждым поворотом коридора и которые рассматривали меня, как какое-то диковинное животное, были мне отвратительны. На одиннадцатый день утром я проснулась с головной болью и сказала себе, что такая жизнь невыносима.

Я оделась и пошла подышать воздухом в парк. Мусташ, первый курьер Первого консула, проходил по той же аллее, что и я. Он догнал меня, и я, позабыв про все данные мне советы, открылась этому человеку с военной, как мне показалось, выправкой. Из всего моего окружения, в котором я вынуждена была находиться в течение этих нескончаемых дней, он один мог меня понять. Я рассказала ему обо всем, что мучило меня. Он предложил мне прийти позавтракать к нему домой, в маленький домик, который у него был в деревне Сен-Клу. Во время завтрака я не прекращала жаловаться, а он слушал меня, как старый и самый настоящий друг. За десертом я сказала:

— Все решено, мой дорогой Мусташ. Если вы испытываете дружеские чувства к храброму драгуну, который изнемог уже в своем несчастье, вы предоставите тому доказательство. Помогите мне найти карету, чтобы вернуться в Париж, и добудьте без скандала из моей комнаты мою дорожную сумку, где лежат девятьсот франков, которые мне дала мадам Бонапарт. Я хочу исчезнуть, ни с кем не попрощавшись; так как я очень боюсь, что меня вынудят остаться.

Первый курьер, который был военным человеком, но сумел найти в себе силы приспособиться к жизни при дворе, ответил, что все сделает, если я немного подожду. Он мог бы мне заявить, что уезжать так резко — это противоречит всем правилам вежливости, что у него было больше времени, чтобы привыкнуть к своему нынешнему блестящему положению, что я рискую показаться неблагодарной по отношению к столь благосклонным и знаменитым хозяевам. Но он даже не стал пытаться это сделать, он просто пожалел меня и посочувствовал мне. Без сомнения, его наивная душа, как и моя, полностью отдалась во власть ситуации и была неспособна думать и предусматривать последствия.

Когда драгоценная сумка была забрана из моей комнаты, я украдкой улизнула, почти бежала из прекрасного замка Сен-Клу, куда я совсем недавно попала столь шумно, на белом коне и с видом триумфатора. Вот так хорошие советы господина Денона, попавшие в неправильную голову, не дали никакого положительного результата. Вот так, несмотря на волю величайшего гения всех времен, человека, который даровал троны, пророчество генерала Виктора не сбылось, и мадемуазель Сан-Жен упустила свою удачу.

Девятьсот франков послужили мне, если выражаться по-солдатски, на то, чтобы набить животы драгун в казарме Аве-Мария. Мой полковник был рад моему возвращению и тому, что я пожертвовала удачей, отдав предпочтение воинской службе, он живо пожал мне руку. Он мне поклялся, что пока он будет командовать полком, его маленький драгун Сан-Жен всегда будет иметь кусок хлеба.

Глава XI

Подлый цирюльник. — Сан-Жен бьет привратников. — Мое пребывание в замке Ляуссэ. — Вам приснились голубки? — Мои шутки.

И вот я снова стала драгуном-добровольцем, поселившимся на улице де Фурси, приходящим в казарму Аве-Мария на перекличку, проходящим гарнизонную службу и ходящим на Королевскую площадь на пешие маневры; согласно приказу военного министерства, драгуны обязаны были служить как кавалеристами, так и пехотинцами. Нас также обучали плавать, как людей, так и лошадей. Мы переплывали Сену в районе острова Лувьер, рядом с местом, где сейчас находится Аустерлицкий мост. А еще нас обучали брать на лошадь пехотинца. Мы освобождали стремя с левой стороны лошади и оставляли его пехотинцу, который залезал на лошадь, как мог, и устраивался позади суконного чемодана.

Мне пришлось перенести тяжелое горе. Чтобы соответствовать пожеланиям Первого консула, командиры частей начали требовать от солдат стрижки их косичек и хвостов. У меня были очень красивые волосы; я носила напудренную прическу с очень длинным хвостом, который я, забавляясь, заправляла за ремень. Перро, полковой цирюльник, обстриг все головы, за исключением моей. Заманчивые предложения от моих начальников, обещания, угрозы — ничто не могло заставить меня капитулировать. Однажды утром Перро появился, как обычно, чтобы подровнять мне волосы. Я устроилась на стуле, а он набросил простыню мне на плечи и достал из кармана книгу.

— Я принес, — сказал он, — новую книгу, она очень интересная.

Я взяла книгу, это был роман. Я увлеклась чтением, и Перро куда-то исчез; мысленно я оказалась на сто льё от моей комнаты. Вдруг я почувствовала что-то холодное у себя на затылке; я тут же вернулась к действительности и к Перро. Помилуй, боже! Рядом с собой, справа, мои глаза различили огромный пучок моих прекрасных волос, валявшийся на полу. Я потянулась рукой к затылку; он был обстрижен, и я испытала чувство глубочайшей обиды, перемешанной с позором. Перро предусмотрительно выбежал за дверь на лестницу; я бросилась за ним следом, побежала по улице прямо в простыне и тапочках, но с саблей в руках. Но монстр был впереди меня и сумел скрыться.

Примерно в это же время я была приглашена к генералу Ланну.[65] Он показал мне свою ногу, покалеченную неприятельским огнем.

— Не правда ли, Сан-Жен, — сказал он, смеясь, — как обидно? Какая была красивая нога! Увы!

Он и не подозревал, что австрийское ядро очень скоро оторвет ему обе ноги под Ваграмом, что и станет причиной его смерти.[66] Потом он заговорил о ранах, полученных мной, о лошадях, которые были подо мной убиты. Я дала ему полный отчет об этом.

— Что меня больше всего бесит, — добавила я, — так это то, что из четырех убитых лошадей три были моей собственностью. Что касается той, на которой я возила дивизионные бумаги при Дронеро, то хоть она была и не моя, но и полку она тоже не принадлежала.

— Итого, как я понимаю, государство должно возместить тебе стоимость этих четырех лошадей. Ты же за них заплатила, не так ли?

— Я пыталась что-то сделать, но бюрократы все собаки или черепахи, и я отказалась от этой затеи.

— Ничего, я сам заплачу тебе за это. Завтра будет большой парад в Тюильри, приходи сюда пораньше, я возьму тебя с собой, и твое дело разрешится.

На следующий день действительно генерал посадил меня в карету вместе с собой, мадемуазель Геэнек,[67] на которой он вскоре должен был жениться, и отцом этой молодой и красивой девушки. Когда мы вышли у большой лестницы дворца, господина Геэнека и его прекрасную дочь встретила группа высших офицеров и адъютантов. Их провели к большому окну, из которого можно было наблюдать за зрелищем. Генерал сказал мне:

— Держись меня и не отставай.

Потом он вошел в большой салон, который теперь называется салоном маршалов. Привратники почтительно открыли перед ним двери. Я приготовилась войти вслед за ним, но привратники оттеснили меня, и дверь закрылась. Вы понимаете, что я не буквально поняла слова генерала: у меня был вид мальчика из хора на мессе, прислуживающего господину кюре. Понятно, что генерал и собирался довести меня только досюда; в противном случае хватило бы одного его слова, чтобы привратники пропустили меня. Но я разозлилась, обозвала привратников деревенщинами и штафирками. Они тоже разозлились, а я схватила одного из них за белый галстук. Они стали звать на помощь. Поднялся шум, это был страшный скандал. И тут дверь салона открылась изнутри. Генерал Ланн появился на пороге. Он посмотрел на потасовку, а потом обратился к Первому консулу, стоявшему в нескольких шагах от него:

— Смотри, это Сан-Жен собственной персоной. Посмотри, какой шум она подняла в твоем доме: она бьет твоих привратников.

Первый консул кивнул мне головой и спросил:

— Что ей надо?

Генерал ответил:

— Она просит, чтобы ей отдали деньги за четыре лошади.

Первый консул кивнул головой:

— Хорошо.

Я едва успела прийти в себя, и последних остатков запальчивости мне хватило лишь на то, чтобы спросить:

— Мне заплатят, очень хорошо! Но когда мне заплатят?

Первый консул улыбнулся и сказал:

— Опять недовольна, ты все та же, мадемуазель Сан-Жен.

— Все та же, мой генерал! — ответила я, приложив руку к сердцу. — К вашим услугам! У маленького драгуна Сан-Жен уже восемь кампаний в печенках.

Через две недели я получила деньги за все четыре лошади; неплохая получилась сумма! Из Парижа мы перебрались в гарнизон Компьеня. Там я повстречала брата генерала Ожеро, который служил у него адъютантом в чине капитана; его все звали Ожеро-младший.[68] Он отвез меня в замок Ляуссэ, принадлежавший его брату; он находился между Бовэ и Gisors. Генерал отнесся к маленькому драгуну, служившему под его командованием в Восточно-Пиренейской армии, как к старому товарищу. Его жена также вспомнила годы, когда все мы были на несколько лет младше и которые мы называли хорошими временами. Эта первая жена генерала была греческого происхождения: она участвовала вместе с ним в Каталонской кампании.[69] Она была очень красива, здорова и дала доказательства храбрости, профессионально держась на лошади и блестяще владея пистолетом. Я нашла ее все такой же красивой и душевной, но теперь вся ее храбрость была направлена лишь против своей неизлечимой болезни; одной из этих ужасных болезней, которые приговаривают женщину лежать на диване, не позволяя двигаться и погружая в мучительную и долгую агонию. Генерал был так добр, что сказал, что раз уж я упустила свою судьбу в замке Сен-Клу, то теперь я могу располагаться в замке Ляуссэ у своего бывшего командира. Его жена объявила, что берет меня адъютантом.

Она жила очень уединенно, очень редко выходила, и только на несколько минут, в салон; я составляла ей компанию в ее комнате. Она любила играть в карты, я играла с ней. По ночам, когда страдания не давали ей спать, а это случалось довольно часто, она посылала свою негритянку Зару разбудить меня, и мы до самого утра играли и вспоминали былые времена, проведенные в Восточно-Пиренейской армии.

Во время одного такого бодрствования она рассказала мне о скандале, произошедшем тогда в генеральном штабе после появления женщины из одной деревни из окрестностей Фигераса. Старая, уродливая, грязная, эта крестьянка утверждала, что является женой кузена генерала; она требовала, чтобы ее принимали со всеми почестями, как родственницу генерала и его жены. Все подумали, что она сумасшедшая. Ее выкинули за дверь, даже не проверив, может ли она хоть чем-то подтвердить свои претензии. Пока мадам Ожеро рассказывала это, я улыбалась; она поинтересовалась, почему я это делаю.

— А ведь это правда, — ответила я, — эта женщина стала вашей родственницей после свадьбы. Альбер, генеральский адъютант, и я, мы можем подтвердить это; ведь это мы двое по-своему поженили ее с кузеном генерала, служившим в службе снабжения армии. Альбер играл роль священника (мы серьезно подошли к делу), а я — роль мальчика из хора. Старуха была обманута, и никто потом не мог разубедить ее в том, что она не вышла замуж по-настоящему. Я сама придумала эту хитрость, чтобы отомстить ей за ее жадность и вытянуть из нее три-четыре хороших завтрака.

Пока Первый консул работал со своими сенаторами и трибунами, подталкивая их к решительным действиям по передаче ему короны, мы вели развеселую жизнь в замке Ляуссэ. Всего одиннадцать льё отделяли нас от Парижа. Генерал проводил время, деля его между своим служебным долгом в штабе на улице Гренелль, сегодня там находится Министерство общественного образования, и удовольствиями в Ляуссэ.

Весь этот мир военных обожал грубые шутки. Я там была среди своих, причем мои самые сумасшедшие выходки проходили удачнее всего. В день одного из собраний мадам Ожеро пришла в голову идея нарядить меня в женскую одежду: я надела красивое белое платье и велюровую шляпку с перьями. Она представила меня в салоне как одну из своих подруг, приехавшую из провинции, и все эти мужчины, которые часто видели меня, но в драгунской униформе, не узнали меня. Мы стали играть в разные игры. Я предложила сыграть в Жана-Мукомола, в свое время это была любимая забава дочери мельника Фигёра. Принесли большое блюдо, наполненное мукой, и мяч для игры в лапту. Я поставила блюдо на круглый столик, а мяч поместила в середине блюда, а потом объявила:

— Держу пари, что никто из вас не сможет взять этот мяч зубами и поднять его, не запачкавшись в муке.

В салоне находились генералы Ланн, Массена, Жюно, Лефевр,[70] Ноге, оба Гувьона[71] и др. Они заспорили, кто первый попытает счастья. Младший из братьев Гувьонов растолкал всех и первым пошел на испытание. Он широко расставил ноги, оперся руками о столик, широко раскрыл рот и стал аккуратно наклонять лицо к блюду. В тот момент, когда его зубы коснулись мяча, я сильно надавила рукой ему на затылок. Можете себе представить эффект. Лицо его стало белым, как маска Пьерро, глаза заморгали, и он разразился сухим кашлем. Едва он смог говорить, раздался крик:

— Это проклятая Сан-Жен, теперь я узнаю ее под этой шляпкой! Только она способна на такие выходки!

Мадам Ожеро была очень суеверной и верила в трактование снов. Однажды утром она сказала мне:

— Мне приснились две белые голубки, а это символ процветания. Я уверена, что мой муж вот-вот получит очередное повышение.

Но генерал уже прошел по всем известным ступеням военной иерархии, и я не видела, как надежды его жены могут воплотиться в жизнь. Я выразила свое сомнение, но мадам Ожеро не стала ничего больше объяснять. Я и не настаивала, хотя и думала, что генерал и так осыпан почестями, и если ему верить, то он сам несет этот груз без особой радости. Каждодневно он высказывался в том духе, что у него нет амбиций, что служит лишь из чистого патриотизма. Он считал Бонапарта амбициозным человеком, который, в отличие от него самого, никогда не был настоящим патриотом, настоящим республиканцем. А 18 мая 1804 года я вместе со всеми французами узнала о том, что сенат провозгласил Бонапарта императором. На следующий день объявили о восемнадцати назначениях в маршалы Империи, и в их числе оказался республиканец Ожеро; и я поняла, о чем возвещал сон с двумя голубками; а мадам маршальша, больше, чем когда-либо, почувствовала себя способной связывать судьбу со своими сновидениями. Что касается всего остального, то тяжелый маршальский мундир плохо шел Ожеро, который был очень красивым мужчиной, но лишенным достоинства, совсем как легкий мундир драгунского полковника, который он так любил носить в интимной обстановке замка Ляуссэ.

Я прекрасно провела там время, подшучивая над всеми, не исключая даже местного кюре. В прошлом году (1841) меня уверили, что этот замечательный человек еще жив и что он вспоминает о мадемуазель Сан-Жен. Благородный кюре жил и питался в замке. Он занимал часть первого этажа в левом крыле замка, если смотреть со стороны большого двора. Над ним находился арсенал: охотничьи ружья, пистолеты и т. д. Так как я любила охоту, я часто посещала этот верхний этаж, а пройти туда можно было, только минуя комнату кюре, который никогда не прятал ключ от двери. Однажды вечером, когда он играл в карты с маршальшей, а я вдоволь насмеялась над ним, обвиняя его в том, что он находит слишком большое удовольствие, исповедуя некоторых женщин из деревни, я предложила мадам маршальше проводить его до его комнаты; эта прогулка позволит ей развеяться и будет приятной. Она согласилась; кюре подал ей руку, а я пошла впереди, неся лампу. Мы пересекли двор. Я открыла входную дверь и дверь его спальни. И тут я удивленно и испуганно закричала:

— О, мой бог! Вот это скандал. В постели господина кюре лежит женщина!

Одновременно с этим я внесла в комнату лампу и направила ее свет на кровать. Под одеялом действительно вырисовывались женские формы, а на подушке были разбросаны женские локоны, настоящие женские локоны, в этом можно было не сомневаться.

— Как, господин кюре, — снова начала я, — подобное поведение с вашей стороны, со стороны человека вашей профессии, да еще в замке мадам маршальши!

Святой человек замялся, весь задрожал. Потом он начал оправдываться:

— Мадам… Я могу вас уверить… Я не понимаю, как… я слишком уважаю вас! Это какая-то дьявольская шутка.

А я в это время обратилась к лежащей в постели женщине и закричала на нее:

— Ах вы несчастная; вы и ваш святоша, ваш совратитель, вы будете наказаны. А пока же убирайтесь.

— Конечно. Выходите! — закричал, в свою очередь, кюре своим зычным голосом. — Выходите, несчастная, выходите.

И он бросился к постели. Но там он нашел лишь соломенное чучело, которое я предусмотрительно положила и прикрыла одеялом еще с вечера.

Все-таки у кюре была прекрасная душа. Он хорошо выполнял свои обязанности, заботился о бедных, ревностно и с наивным красноречием защищал их интересы перед маршальшей. Она же была очень добра, она много делала для деревни и ее окрестностей. Могу это засвидетельствовать, так как я была ее маленьким адъютантом и часто в этом качестве носила в деревню ее пожертвования. Кюре или я просили ее о чем-то для кого-то из местных жителей, минута, и все было решено! У меня было целое поле деятельности. Казалось, я отдавала все ее платья и все ее деньги. Это приводило в отчаяние некоего месье Брама, который исполнял при маршале функции адъютанта и делового представителя.

Порыскав по сараям, я нашла целое большое помещение со старой мебелью. Это была часть какого-то старого мебельного производства, входившего в состав замка до того, как маршал купил его у бывшего владельца господина Гризенуа. С тех пор замок был полностью обставлен новой мебелью и выглядел великолепно. Я воспользовалась тем, что месье Брам на неделю задержался в Париже по делам, и набрала в деревне всех, кто только умел держать в руках ножницы и иголку с ниткой. Я разместила всех в этом помещении и приказала резать старые выцветшие занавески и обивку старой мебели. Все это быстро преобразовалось в казакины[72] и юбки, куртки и панталоны: в это можно было вырядить все мужское и женское население деревни.

В следующее воскресенье маршал пригласил к себе много гостей из Парижа. После ужина было предложено пойти посмотреть на танцующих крестьян, которые, как это было принято, веселились возле ограды, под деревьями. Ланн, который хвастался тем, что знал толк в миловидных личиках и даже в корсажах, первым сказал Ожеро, показывая на одну из крестьянок:

— Вон красивая брюнетка и неплохо сложенная, но ее казакин — это же обычная обивочная ткань.

Это была желтая узорчатая ткань с цветами величиной с ладонь. Вскоре уже каждый подавал какую-нибудь аналогичную реплику.

— Посмотрите на эту мамашу, одетую в зеленую занавеску.

— Посмотрите на этого толстяка, одетого, как розовое канапе.

Маршал положил руку на плечо одного рыжего танцора.

— О! А вот это я узнаю; это большое кресло с узорами папаши Гризенуа. Я сиживал в нем, когда мы подписывали договор купли-продажи; во Франции нет второго кресла подобной расцветки.

Рыжий танцор задрожал всем телом и сделался еще меньше под рукой монсеньора маршала Империи, нахмурившего брови. Позвали месье Брама и спросили его о происхождении такого изобилия разнообразных костюмов. Месье Брам поднял глаза к небу и ответил:

— Это проделки мадемуазель Сан-Жен. Если вы строго не поговорите с ней, господин маршал, она потопит замок в крови или спалит его.

Маршальша решила встать на мою защиту. Она была так добра, что сказала, что вспомнила, как разрешила мне использовать таким образом старые ткани. Маршал, как мне показалось, хотел поругаться; но так как все вокруг покатывались со смеху, он тоже засмеялся. Бесился только месье Брам.

Это было время, когда формировался Булонский лагерь. Через нашу деревню часто проходили войска. Я заботилась о том, чтобы эти бравые ребята могли отдохнуть в тени возле ограды замка. На это я имела разрешение маршальши. Кончилось тем, что я поставила там палатки; а однажды я даже выставила им несколько окороков, гору хлеба и бочки вина. Месье Брам не выдержал; он заорал, что я разорю дом. Он написал маршалу, чтобы тот отругал меня по возвращении.

— Вы будете смеяться, — ответила ему я, — но у вас много общего с этими людьми. Они отдали свою кровь, чтобы вы получили свой маршальский жезл; неужели не справедливо, если вы отдадите им свое вино? К тому же они вас любят; жаль, что вы не слышали, как они кричали: да здравствует Ожеро!

Маршал смягчился, а месье Брам вновь остался взбешенным.

Это был не единственный урок, который я преподнесла маршалу. У него была репутация человека, не соблюдающего со скрупулезностью законы верности своей жене, которая, как я уже говорила, сильно болела. Его адъютант практически каждое утро мог видеть какую-нибудь новую просительницу с полуприкрытым лицом, которая появлялась у него в приемной и просила аудиенции у господина маршала, чтобы, как они все говорили, заверить у него какое-то прошение. Когда мне однажды довелось быть в Париже, адъютант попросил меня на полчаса заменить его в приемной и поотвечать приходящим. Я не отказала ему в этой любезности. Я сочла своим долгом выследить женским взглядом подозрительных просительниц и безжалостно отправить их восвояси, даже если они будут утверждать, что им официально назначено именно на это время. Уверяю вас, что я решилась на это только благодаря чувству признательности за доброту, которую проявляла ко мне маршальша.

Но так продолжалось недолго. Я пробыла в Ляуссэ всего шесть месяцев. Маршальша все это время относилась ко мне хорошо, но вот у ее мужа характер был сложный. Я постоянно страдала от его прихотей. И вот мое решение было принято. Я накинула свой плащ и вернулась в 9-й драгунский полк, который по-прежнему стоял гарнизоном в Компьене, но теперь им командовал полковник Мопти.[73]

Я уже вижу, как вы исподтишка смеетесь над моим внезапным отъездом из-за какой-то там прихоти. Ваша насмешка тратится впустую, ведь вы веселитесь над целомудрием мадемуазель драгуна Сан-Жен. Я вам обещала рассказ о своих военных приключениях, а не мою полную исповедь; однако, должна вам честно сказать, если вы настроены на какие-то неприличные предположения, вы ошибаетесь. Поверьте, женщина, показавшая себя достойной носить униформу, была способна заставить уважать себя. И если в моей солдатской жизни мне приходилось, да или нет, уступать нежным чувствам, то я в этом не обязана ни перед кем отчитываться; но могу заверить, что у меня никогда и в мыслях не было, чтобы такой высокопоставленный мужчина мог заслужить меня по простому капризу. У меня был принцип: это могло произойти только по велению сердца, в том числе и с его стороны.

Я не из тех женщин, которые умеют разделять зов сердца и зов плоти.

Глава XII

Тревожное предчувствие. — Я мщу маршалу Империи. — Я разочаровываю будущего монарха.

Из Компьеня мы двинулись в Страсбур. Пассивная гарнизонная жизнь сменилась наконец более активной, именно такой, какая мне нравилась гораздо больше. В первые дни сентября 1805 года пришло известие об объявлении нам войны со стороны Австрии и России. Наш союзник Бавария неожиданно была завоевана австрийской армией, и электор[74] был изгнан из своей страны. Мы пришли вовремя, чтобы защитить от подобной участи герцога Вюртембергского.

В боях, предшествовавших Ульмской капитуляции, в которой генерал Мак[75] сдал нам укрепленные позиции и всю свою армию, наш полк очень сильно пострадал.[76] Я расскажу вам о предчувствии смерти, которое довольно часто встречается у солдат, о предчувствии, которое, кроме того, имеет очень много шансов сбыться. Вагенмейстер[77] давно был в ссоре со мной. Это было связано с перебранкой, имевшей место еще в казармах Аве-Мария. Однажды, когда мы с несколькими товарищами играли в карты, этот человек вошел и объявил, что сбросил с моста свою любовницу, которая ему надоела, и несчастная, должно быть, погибла (на самом деле она отделалась лишь сломанной ногой). Этот хам кичился своим поступком. Все промолчали. Я одна взяла слово и обозвала его подлецом и жалким типом, который даже не краснеет после такой жестокости по отношению к женщине. Началась перебранка, я схватилась за саблю и, несмотря на его чин, вынудила его защищаться. На нас бросились со всех сторон и замяли это дело. С тех пор этот человек затаил на меня злобу. В то утро, когда забили пушки и мы вступили в перестрелку с австрийцами, я была очень удивлена, увидев этого вагенмейстера приближающимся ко мне и протягивающим мне руку.

— Сан-Жен, — сказал он, — у нас была ссора. Мне кажется, что со мной сегодня что-то случится, и мне было бы неприятно уйти, не помирившись с тобой. Я признаю, что был неправ, прими мои извинения и, прошу тебя, забудем прошлое.

Через час его разорвало вражеским снарядом.

А после следующей истории не подумайте, что я нескромно принимала участие во всех возможных котильонах.[78] Я вспоминаю, как началась ссора на одном из балов в Париже между одной мерзавкой и одним из наших драгун. Эта мерзавка дала пощечину драгуну, а тот вышел, не сказав ни слова. Я помчалась за ним и сказала:

— Товарищ, все не может так просто закончиться. Ты позволил дать себе пощечину какой-то плутовке, которая не является женщиной, так как ее ремесло лишает ее пола. Из уважения к униформе драгуна, которую я имею честь носить, я требую, чтобы ты вернулся и ответил ей тем же. В противном случае, защищайся!

Он сомневался, а я настаивала. Он понял, что я не шучу и подчинился. Честь униформы была спасена.

Я вошла в Ульм вся в грязи с головы до ног и вся черная от пороха. С пятью-шестью другими драгунами я объезжала улицы в поисках фуража, как вдруг оказалась лицом к лицу с маршалом Ожеро, которого я не видела с момента отъезда из замка Ляуссэ. Он узнал меня, хотя я и выглядела не самым лучшим образом.

— Вот так дела! — закричал он. — Если не ошибаюсь, это Сан-Жен! Как, Сан-Жен, ты здесь!

— Черт возьми, господин маршал, — ответила я, — а почему бы мне не быть здесь, как я была в Фигерасе? Не думаете же вы, что мне нужно ваше разрешение, чтобы дать себя убить?

Он пригласил меня пообедать вместе с ним; он жил в Бёф-Коароннэ, на большой площади, но я отказалась. Я сделала даже лучше: я пошла повидаться с его адъютантами и, из бравады, пригласила их пообедать со мной в постоялом дворе, пусть не таком роскошном, но все же. Они набрались смелости и пришли, а маршал, как мне рассказали, был смертельно уязвлен.

В день сражения при Аустерлице генералу Баррагэ д’Иллье пришла в голову неудачная мысль спешить самых старых солдат наших драгунских полков, заставить их сражаться в пешем строю, а лошадей отдать тем, кто имел за плечами меньше лет службы. Я оказалась с теми, кто остался конным. Наше поведение оказалось не таким, каким могло бы быть, и уж точно не благодаря нам день Аустерлица стал таким славным днем. При этом полк понес потери, в том числе мы не досчитались четырех офицеров.[79]

Дела службы привели меня в Вену, где я встретила генерала Дюпа,[80] с которым я познакомилась в Сен-Клу. Он предоставил мне жилье на три дня, был добр со мной и дал мне возможность осмотреть эту столицу. Вена показалась мне гораздо меньше, чем наш Париж. В памяти у меня сохранилась гробница Марии-Терезии,[81] там же мне рассказали ее историю. Это была достойная мать и решительная женщина. Если бы она была француженкой, уверена, мне было бы приятно сражаться за нее.

В Ляуссэ я познакомилась с маршалом Бернадоттом[82] во время его пятнадцатидневного визита к жене маршала Ожеро. Маршальша страдала сильнее, чем обычно, и меня позвали помочь ей за столом, так я несколько раз ела лицом к лицу с будущим королем Швеции. Он проявил ко мне благосклонность и, уезжая, подарил мне двадцать пять луидоров. Во время моего пребывания в Страсбург он имел доброту передать мне, что если я нуждаюсь в деньгах, то могу их получить у некоего месье Жилля, который был его банкиром в этом городе. Снова мы с ним увиделись в Линце. Он захотел иметь меня при себе и попросил моего полковника, чтобы я осталась при его штабе в качестве посыльного. Все это не очень-то мне улыбалось. Прошло несколько дней. И вот однажды утром явился негр маршала и сообщил, что тот требует меня к себе. Я последовала за этим человеком, который привел меня в спальню, где рядом с огромной немецкой фаянсовой печкой маршал заканчивал свой утренний туалет. Он уже был в мундире и, всегда заботясь о красоте своих рук, занимался тем, что полировал себе ногти. Как только мы остались одни, он сказал:

— Знаешь ли ты, моя дорогая Сан-Жен, — сказал мне он, — что ночью я не сомкнул глаз?

— Маршал, — ответила я, — это следствие усталости. Эта кампания вам тяжело дается.

— Нет, дело совсем в другом. Это ты, моя маленькая Сан-Жен, помешала мне выспаться.

— Господин маршал изволит смеяться.

— Нет, действительно, ты мне понравилась с первого взгляда. Я тогда ничего не сказал тебе, у меня на это была тысяча причин, но будь честной, ведь ты не могла этого не заметить.

Я опустила голову и ничего не ответила.

— Послушай, — снова заговорил он, — в сражениях мне необходимо женское общество. Мне нужна подруга. В Париже мадам маршальша почти всегда лежит больная. Увидишь, это не просто каприз: я позабочусь о тебе.

Говоря это, он все ближе притягивал меня к своему креслу, он обнял меня за шею и притянул мое лицо к своему, чтобы поцеловать в губы. Я высвободилась без усилия, без ярости, но ошеломленная и с искаженным лицом от чувства глубокой боли. Красивое лицо этого человека, такого возвышенного в званиях, его мундир, покрытый вышивками, украшенный бриллиантами орденский знак на груди, широкая красная лента внушали уважение, но одновременно с этим моя гордость была оскорблена такой пренебрежительной манерой идти напролом к своей цели, так легко воспользоваться мной, мной, которая, как и он, участвовала в боях с саблей в руках. Лицо мое сделалось красным от стыда. Я захотела ответить, но с трудом могла подобрать слова, а лишь нервно выдавила из себя:

— Женатый мужчина… Я так горда вашим благодеянием… Для вас я не храбрый солдат… Вы меня принимаете за последнюю шлюху!

Меня душило чувство унижения и досады.

Маршал, увидев, что я не играю (кроме того, он знал мои принципы, из которых я никогда не делала тайны), забеспокоился; возможно, он раскаялся, возможно, просто испугался скандала. Схватив аккуратно сложенный платок из очень тонкого белого батиста, он поднес мне его ко рту, чтобы заставить меня замолчать.

— Замолчи, моя дорогая Сан-Жен, умоляю, замолчи. Давай считать, что я ничего не говорил.

Я направилась к двери; он бросился к секретеру и достал оттуда большую пригоршню монет.

— Моя дорогая Сан-Жен, я не хотел тебя обидеть. Успокойся, львица, возьми это, но не для себя, ничего не подумай! Ты — хороший солдат, храбрый драгун, а это… это для твоих товарищей, для раненых, для бедных. Умоляю, успокойся.

Он сунул деньги мне в руки, распихал их мне по карманам. Наконец, я смогла выйти, чтобы успокоиться на свежем воздухе.

В тот же день, 16 февраля 1806 года, я попросила разрешения вернуться во Францию; путевой лист был мне выдан, и на следующий день я уехала.

Глава XIII

Моя лошадь играет со мной злую шутку. — Я служу сестрой милосердия и ординарцем. — Я хорошо отделалась.

В те времена подолгу не отдыхали. В октябре следующего года началась Прусская кампания. Я сыграла небольшую партию в огромном спектакле, который мы дали господам пруссакам 14-го числа на равнинах под Йеной.[83] Через несколько дней после этого я двигалась по Берлинской дороге, забитой нашей артиллерией. Немецкие дороги гораздо уже, чем в других странах. И вот я оказалась в месте, где она шла по возвышенности. Я захотела проскользнуть между краем дороги и артиллерийской упряжкой, но колесо зарядного ящика задело мою лошадь, и она вместе со мной рухнула в придорожную канаву. Когда меня подняли, оказалось, что, придавленная лошадью, я получила очень сильную контузию. К счастью, мы находились совсем близко от Берлина; но, в любом случае, моя поездка закончилась для меня плохо.

Отдаю должное гуманности маршала Бернадотта, получившего совсем недавно новый титул, его теперь называли князем Понтекорво.[84] Он находился в Берлине и, не знаю уж, каким образом, узнал о случившемся со мной несчастье. Он отдал приказ, чтобы я ни в чем не нуждалась. Едва встав на ноги, я пошла повидаться с ним. Он сделал вид, что не помнит о том, что между нами произошло, и не произнес ни слова, которое могло бы об этом напомнить, за исключением, пожалуй, одной фразы, посредством которой все, будь то мужчины или женщины, выражают сожаления о прошедших днях юности.

— Почести не спасают от старения. Как я сожалею о тех временах, когда был простым аджюданом-унтер-офицером в полку Пуату! Я был тогда счастливее, чем сейчас; тогда женщины сами бегали за мной.

Я обнаружила при нем негра Илера, человека преданного и наделенного тысячами талантов. Он учил танцевать сына князя, красавчика Оскара.[85] Этот проказник, которому не было и десяти лет, обожал солдат, и те платили ему тем же. Каждый день он просил у отца денег и оплачивал стаканчик кому-либо из гренадеров создававшейся гвардии.

Состояние моего здоровья ухудшалось и становилось просто удручающим. Медики говорили об абсцессе, угрожавшем мне в районе печени. Князь сказал мне:

— Скоро мы оставим Берлин и углубимся в болота Польши. Там мы перезимуем. Северный холод будет суровым; ты не в состоянии следовать за нами и выдержать все это. Тебе нужно вернуться в Париж.

Он выделил мне для охраны и забот на время переезда одного молодого артиллерийского офицера, получившего семнадцать сабельных ударов: многие из них пришлись на голову, и череп его был расколот. Несчастный находился в ужасном состоянии. Я забыла его имя; вроде бы он был племянником одного парижского фармацевта с улицы де Турнон.

Мы ехали в коляске с четверкой лошадей, их нам выделил князь. Проезжая через одну гессенскую деревушку, я обнаружила, что немцы испытывают к нам очень мало симпатии; это и понятно, ведь, начиная с 1792 года, мы ежегодно бивали какого-то из их принцев. Возмущение крестьян, столпившихся вокруг постоялого двора, где мы остановились, и искушенных возможной добычей, которую можно было получить с двух полуживых путешественников, нас сильно обеспокоило. Чтобы спасти жизнь моего товарища и свою собственную, мне пришлось продемонстрировать им все свое хладнокровие, подкрепленное дулами двух пистолетов. После этого, крепко выругавшись и дав взбучку ямщику, мы поспешно убрались оттуда, пока гессенцы, в свою очередь, не принесли оружия.

В Майнце мы продали коляску и четырех лошадей за девять луидоров,[86] что в военное время, уверяю вас, было вполне нормальной ценой. Спросите у солдат, которым приходилось продавать лошадей в подобных ситуациях. Мы очень торопились и поэтому решили воспользоваться почтовым дилижансом. В Меце я передала своего компаньона в руки его товарищей по артиллерийскому училищу, которые не позволили ему ехать дальше. Они устроили для меня вечеринку, на которой меня отблагодарили за то, что я была для раненого и сестрой милосердия, и ординарцем.

Прибыв в Париж, я явилась к маршалу Бессьеру.[87] Сборный пункт моего полка находился в Версале. Маршал стал возражать против того, чтобы я туда шла. Он порекомендовал меня одному из своих адъютантов. Я получила от маршала деньги, чтобы снять жилье у молочника с улицы Бургонь. Хотя эта добрая семья и заботилась обо мне, я все еще находилась в очень тяжелом состоянии, практически при смерти. Ко мне вызвали священника. К счастью, этот священник еще сохранил под черной сутаной военную выправку, и это сблизило нас. Раньше он служил в драгунах, был женат, но потерял жену и ребенка и в тридцать лет с горя подался в священнослужители. Ему удалось буквально вытянуть из меня исповедь, ведь он на самом деле любил Бога и своих ближних. Он говорил на таком языке, на каком мы изъяснялись в казармах. Он, например, сказал мне:

— Моя дорогая девочка, ваша душа уже накинула плащ и ждет лишь сигнала: «Седлай!» Она готова предстать перед господом; но это не причина, чтобы перестать думать о теле. Слава богу, я знаю одного доктора, месье Буайе, который может вас вылечить. У месье Буайе нет времени регулярно приходить проведывать бедного маленького драгуна, к тому же визиты врача могут вас разорить. Доверьтесь мне, дайте мне отвезти вас в лечебницу. Там вы получите заботы месье Буайе ежедневно и бесплатно.

Я испытывала отвращение к госпиталям; однако вынуждена была согласиться, священник сумел воздействовать на мои религиозные чувства, особо настаивая на необходимости смирения.

Адъютант маршала и священник занялись моим обустройством. Сестры милосердия приготовили для меня в отдельной комнате чистую постель, укрытую белыми занавесками. За мной так хорошо следили, меня так лелеяли, так баловали, что я начала выздоравливать и даже попросила месье Буайе не поднимать меня на ноги так быстро, а подержать меня еще немного в качестве больной, так мне было жаль расставаться с этими замечательными девушками. Я пробыла там одиннадцать дней, о которых у меня остались самые нежные воспоминания. Я обязана жизнью таланту месье Буайе; и я пользуюсь случаем, чтобы отдать честь его памяти.

Глава XIV

Я отправляюсь в Испанию. — Генерал Суле. — Генерал Кенель. — Генерал Каффарелли. — Как я проводила время в Бургосе.

Прошло более восемнадцати месяцев, а я едва выходила из моей комнаты. Все это время я находилась в обществе нескольких жен офицеров, которых знала еще по армии. Они проявили ко мне самые дружеские чувства; но, должна признаться, такая однообразная жизнь была не по мне. Мало-помалу силы вернулись ко мне, и к лету 1809 года мое здоровье наконец было полностью поправлено.

Как только я смогла выходить, я тут же повидалась со своими старыми товарищами. Некоторые из них еще служили в 15-м драгунском, моем первом полку, который принял меня после слияния с аллоброгцами. Я ходила повидаться с ними в Версаль, где был их сборный пункт; сам же полк находился тогда на юге Испании. Каждый раз, когда письмо приходило из-за Пиреней, мои старые товарищи не упускали случая показать его мне. Так мне удалось услышать тысячи всяких чудесных вещей об этих местах, и я решила, что было бы стыдно для меня знать лишь кусочек северной части этой прекрасной страны. Меня охватило желание вновь присоединиться к 15-му драгунскому. Несмотря на то что мне уже исполнилось тридцать шесть, я вновь чувствовала себя молодой и полной задора.

Я посоветовалась с генералом Суле,[88] моим старым добрым знакомым по Восточно-Пиренейской армии, где он был командиром батальона. Был март 1810 года. Генерал рассказал мне, что Наполеон, желая показать свое удовлетворение национальными гвардейцами северных департаментов, создал декретом от 1 января того же года полк из четырех батальонов, предназначенный для вхождения в состав Молодой гвардии; а ему, генералу Суле, было поручено формировать этот полк из добровольцев, взятых из когорт национальной гвардии, участвовавших в обороне побережья Фландрии и Ла-Манша, когда англичане высадились там в последние дни июля предыдущего года. (Это полк, названный полком национальной гвардии Императорской гвардии, в 1813 году стал называться 13-м полком гвардейских вольтижеров.)

— Их сборный пункт, — добавил он, — в настоящее время находится в Байонне, где идет его пополнение перед отправкой в Испанию. Я поставлю тебя на довольствие в этот полк. Езжай в Байонну, дождись там первой же отправки людей через границу. Позже, набравшись терпения, ты найдешь способ найти свой 15-й драгунский, который сейчас должен быть в Севилье. (Маршал Сульт[89] занял Севилью 2 февраля.)

Генерал подкрепил свой совет сорока луидорами, которые я приняла от своего старого боевого товарища с большим удовольствием. Я отправилась в Байонну в компании офицеров, которые, как и я, добирались до своих полков.

Во время первой поверки, в которой я приняла участие в этом городе, дождь лил, как из ведра. Генерал Кенель[90] явился инспектировать нас пешком, с зонтиком в руках. Посреди киверов полка национальной гвардии он заметил драгунскую каску и узнал мадемуазель Сан-Жен, бывшую в своей старой униформе. Он был со мной очень добр все время, пока я находилась при нем, то есть до ноября месяца. Потом, когда колонна солдат из полка национальной гвардии двинулась в Испанию, генерал присоединил меня к ней и дал мне рекомендательное письмо к полковнику этого полка. Его звали Куломье, и мне сказали, что он находится в Вальядолиде.

Вагенмейстером национальных гвардейцев был человек, который не очень хорошо знал свое дело, а скорее всего он был слишком стар, чтобы проявлять какую-либо активность. Он попросил меня помочь ему; я была самым старым солдатом среди всех унтер-офицеров; у меня был большой опыт прохождения службы. Я посчитала за счастье ответить на его просьбу таким образом, чтобы заслужить похвалы офицеров и уважение всех остальных. Наша колонна состояла примерно из пятисот-шестисот человек. Только в таком количестве мы передвигались по дорогам, где можно было получить пулю в спину из-за каждой скалы, из-за каждого куста. Дойдя до Виттории, мы потеряли всего человек восемь; можно сказать, нам здорово повезло.

В этом городе я встретила еще одного своего старого знакомого (не знаю, был ли в Европе в то время хоть один город, где я не встретила бы знакомого), это был генерал Каффарелли. Я пробыла при нем до 8 марта 1811 года. Генерал тоже дал мне рекомендательное письмо для полковника Куломье, который оказался не в Вальядолиде, а в Бургосе. Этот полковник принял меня прекрасно.

Что рассказать вам о нашем пребывании в Бургосе? Оно состояло из гарнизонной службы в самом городе и маленьких соседних городках вроде Вилла-Торо, где я оставалась пятнадцать дней, а также из периодического патрулирования наших коммуникаций между Вальядолидом и Витторией, сопровождения курьеров, конвоев с продовольствием и боеприпасами и т. д. Мы находились в своего рода блокаде и могли отходить от крепостных стен только в составе крупного подразделения. Любой француз, шедший в одиночку, рисковал быть захваченным гверильясами[91] знаменитого кюре Мерино, который орудовал в этой местности.

Я жила у одного кюре, который привязался ко мне, несмотря на ненависть, которую испанцы испытывали к французам. Его сестра и он сам видели во мне, женщине, нечто вроде охранной грамоты для себя лично. Что касается их маленького бедного домика, то он был разграблен и опустошен до основания. В компании этих благопристойных людей, которые посвятили всю свою жизнь добру, но которым, увы, Провидение не оставило ничего, кроме их доброй воли, я и сама чувствовала, как во мне крепнут чувства, которые природа вложила в сердца всех женщин. Я умоляла своих начальников выделять им побольше хлеба, мяса и т. д. Так я помогала жить брату и сестре, попавшим в самую глубокую нищету. Нищие (один бог знает, сколько нищих было тогда в Бургосе!) сохранили привычку появляться перед домом кюре. Я садилась у окна на первом этаже с ножом в руках и начинала резать хлеб и раздавать его всем нуждающимся. В этой ужасной войне победители страдали не меньше побежденных: нам хватало продовольствия, наши штыки позволяли нам набирать его понемногу повсюду; но вот ностальгия, дизентерия и тиф жестоко косили наши ряды. Бывали моменты, когда госпиталь был переполнен нашими больными. Боже, какой это был госпиталь! Огромные комнаты, двери в которых были сняты, в окнах ни одного стекла, нет кроватей, нет матрасов, только солома, кое-где куски старых тряпок и грязных одеял. Господь помог мне сохранить здоровье, чтобы выполнять свой долг француженки и христианки, чтобы ухаживать за моими соотечественниками, за всеми страдающими существами.

Вы будете смеяться, но посреди всех этих бедствий, поразивших несчастных людей, я нашла время для проявления интереса к животным. Я жалела собак. По санитарным соображениям, алькад[92] отдал приказ убить всех бездомных собак, бегавших по улицам. Я решила открыть для них приют в заброшенной конюшне, находившейся прямо перед моим домом. У меня постоянно находилось по пять-шесть подобных пансионеров. Я отдавала их нашим солдатам, проходившим через Бургос. Не было ни одного конвоя, который не хотел бы иметь собак. Днем и ночью, во время маршей по этим дорогам, полным засад и ловушек, собака становилась охранником, охотником по следу или, в крайнем случае, просто добрым сопровождающим для всего конвоя. Я польщена тем, что, сама того не подозревая, родила хорошую идею, разумную идею, уступив своему порыву сострадания. «Любые проявления сострадания хороши», — так я отвечала на шутки, которые сыпались на меня со всех сторон.

Один городской чиновник, которому, впрочем, неплохо платили за то, чтобы его сердце было не столь чувствительно, сильно переживал из-за того, что меня всегда сопровождала большая красивая левретка,[93] моя фаворитка, которую я обожала. Он выждал благоприятный момент и исподтишка нанес ей удар палкой. На визг несчастного животного, рухнувшего на мостовую, я обернулась. Я не была вооружена, у меня был в руке лишь бидон, полный горячего бульона, который я приготовила с сестрой кюре и который я несла больным в госпиталь. Ярость затмила мне рассудок, и я плеснула бульон в этого человека, который бежал прочь ошпаренным и скулящим сильнее, чем моя левретка. Когда я пришла в себя и увидела пустой бидон, я стала корить себя за содеянное. Вынуждена признать, что если любые проявления сострадания хороши, то есть и плохое в слепой вспыльчивости, которая заставила меня пожертвовать полезной вещью ради мести за собаку. Между тем бидон был еще со мной, левретка продолжала скулить, и в этот момент, без колебаний, я вылила остатки бульона. Объясните мне такие вот порывы человеческого сердца! Счастлив тот мужчина или женщина, кто умеет владеть собой!

Моя левретка, пережившая этот несчастный случай, не была единственной, кто воспользовался всей моей безумной нежностью. Она ее разделяла с прелестной маленькой галисийской лошадью, купленной мною еще в Байонне, и с барашком, с которым я познакомилась при его рождении, которого я растила, можно сказать, заботливо выхаживала. С тех пор, как я спасла его от ножа мясника, он стал великолепным мериносом, покрытым густым и длинным руном, белым как снег, и я регулярно мыла его. Мой Робин ел хлеб и сахар из рук своей хозяйки; а еще он любил суп и овощи, сваренные в солдатском котелке. Он даже пил кофе и ром с господами офицерами. Он резвился и прыгал, как сын богатых родителей, которому все вокруг потакают. Однажды, когда он сильно захмелел в кафе, выпив из блюдца добрую порцию «глории», он так боднул какую-то девушку на мостовой, на глазах у всего народа, что та даже упала. Он причинял мне множество хлопот, но все равно я страстно любила этого распутника.

Глава XV

Я попадаю в руки бандитов. — Я снова встречаюсь лицом к лицу со смертью. — Кюре Мерино. — Добрые шотландцы. — Благородные галерщики.

Прогулки вне города были для нас — французов — очень опасным делом. Имя Мерино и выстрелы ружей его бандитов заставляли быть осторожными даже самых отважных гуляк. Обычно мы ходили лишь к зданию, называвшемуся госпиталем, но которое было, похоже, монастырем и находилось в полульё от города. Гуляки шли туда в основном для того, чтобы поесть улиток. Я тоже часто гуляла в той стороне, потому что дорога там шла вдоль ручья, в котором я любила купать мою левретку, в то время как галисийская лошадь и барашек, тащившиеся за нами, как две другие собаки, могли, играя, найти там несколько пучков травы на берегу. Режим, которому я их заставляла следовать в Бургосе, оставлял им, можете мне поверить, очень мало времени между приемами пищи.

В конце одного теплого июльского дня 1812 года я гуляла таким образом в компании моих трех верных друзей. К несчастью, как обычно, я шла пешком, чтобы иметь возможность помечтать, ступая ногами по густой траве в тени деревьев. Левретка, только что искупавшись, носилась, как сумасшедшая; галисиец неотступно шел за мной, жуя что-то, а за ним шел Робин; я здорово напоминала сама себе пастушку из романов. Вдруг я услышала суровый голос, который крикнул мне на испанском языке:

— Стоять, французская собака!

Я подняла голову и потянулась рукой к сабле; но примерно двадцать испанских стволов разного калибра уже упирались мне в щеку. Никакого спасения, никакой возможной защиты, я попала в руки гверильясов жестокого Мерино.

Когда эти бандиты потащили меня по небольшому лесистому холму, с которого они так внезапно спустились, я с болью услышала вдалеке звуки музыки очередного французского полка, вступавшего в Бургос. Солнце садилось, и небо было все в огне, звучал блестящий духовой оркестр, а в это время я, окруженная злобными лицами, осыпаемая на каждом шагу оскорблениями и ударами, через какие-то заросли, царапавшие меня до крови, удалялась от своих соотечественников, от своих друзей, возможно, навсегда! С отчаянием я повторяла: «Прощайте, французы! Прощайте, французы!» Я пыталась разбить себе голову о каждое дерево, которое попадалось нам на пути.

Мы шли всю ночь. Меня привели в плохенькую деревушку, даже название которой я никогда не слышала. Другие бандиты держали там польского офицера, схваченного в окрестностях соседнего города. Я была в Испании уже довольно долго, поэтому многое понимала в разговорах; бандиты говорили, что собираются нас расстрелять. В ожидании этого нас привязали друг к другу, спина к спине, и оставили под охраной часового. Час спустя перед нами собралась целая группа каких-то людей: у этих не было ружей через плечо. Один из них дал нам знак, что пришел наш конец. На некотором расстоянии стоял большой деревянный крест, и я попросила разрешения подойти к нему, чтобы в последний раз помолиться. Меня развязали, и я встала на колени. Моя левретка, которая, казалось, убежала, прибежала, не знаю откуда, и бросилась мне на шею, пытаясь порадовать меня своими ласками; я стала покрывать ее поцелуями. Я заметила и моего галисийца, из-за которого спорили двое бандитов; я и его поцеловала. Только бедный Робин отсутствовал; подозреваю, что он уже нашел свою могилу или, точнее говоря, много могил в желудках этих испанцев.

Меня возвратили на мое первоначальное место; какой-то человек приблизился ко мне и, не говоря ни слова, протянул мне платок, что о многом говорило. Я солгала бы, если бы не признала, что испытала очень тягостное волнение. Это была очень плохая четверть часа, и я взываю к тем, кто прошел через что-то подобное. Остатки гордости меня еще поддерживали, я оттолкнула протянутый платок рукой и, несмотря на спазмы в горле, нашла в себе силы закричать:

— Не убивайте меня, пощадите! А если уж вам так надо убить меня, сделайте это быстро; не дайте мне страдать долго…

Пока я говорила, человек с платком рассматривал меня с большим вниманием.

— Эй! — воскликнул он. — Это же та девушка-солдат, что жила у кюре и была так добра к несчастным.

— Моя старая тетушка только и говорила о ней, — сказал второй.

— Она каждый день давала четвертуху хлеба моему старому отцу, — сказал третий.

— При том, что хлеб стоил в Бургосе одну добру,[94] она его раздавала испанским пленным.

Это было чудо. Вместо того, чтобы получить пулю в лоб, я вдруг начала принимать знаки уважения. Но чувство национальной ненависти не замедлило изменить эти хорошие намерения. Однако меня решили пока не убивать, а отвести к кюре Мерино.

Отойдя на некоторое расстояние, я услышала несколько выстрелов. Это был расстрелян несчастный польский офицер. Я в этом не сомневалась в тот момент, и очень скоро мне пришлось в этом убедиться. Эти звуки вонзились мне прямо в сердце, как удар ножа. Я зашаталась, потеряла равновесие и упала на землю, как если бы это меня только что расстреляли. Что стало с моей левреткой и моей лошадью, признаю, что в тот день я ими больше не занималась. Я подумала о них только на следующий день, да и то с сожалением.

Кюре Мерино был ниже среднего роста, коренастый, с квадратными плечами, черный как смоль, с лицом и руками, волосатыми, как у обитателя зверинца; его волосы на теле были длиннее ногтей на руках. Он был одет, как разбойник из старинной мелодрамы, на голове у него гордо красовался кивер, отобранный у кого-то из наших гусар. Не скажу, что он был красивым и добрым. Скажу просто, без намерения повредить его репутации холодной жестокости, которую он сам себе придумал и которой следовал с завидным рвением, что он соизволил из-за меня нарушить свои привычки. Он проявил ко мне почти благосклонность. Насколько я помню, деревня, где имело место мое представление этому грозному типу, называлась Барбадилла.

Меня должны были доставить местной хунте.[95] О какой хунте шла речь? Не могу вам сказать. Каждая провинция в Испании, каждый город и, возможно, каждая деревня имели свои хунты. Единственное, что я знаю, так это то, что эта выбрала весьма странное помещение для своих заседаний. Из деревни нам пришлось идти почти три часа через скалы, которые окончательно добили остатки подошв моих сапог, мы куда-то спускались, поворачивали, пока не добрались до какой-то пещеры. Любопытный, у которого появилась бы идея при жизни спуститься в ад, вполне мог бы воспользоваться этой дорогой. Я потом часто думала, что Мерино, ведя меня к этой хунте, подчинялся одной хорошей мысли: он имел намерение попросить разрешения отпустить меня на свободу, а не найдя там понимания, просто не захотел увеличивать мое разочарование, рассказывая мне об этой своей неудачной попытке. Иначе я не слишком понимаю, зачем надо было совершать всю эту малоприятную прогулку. Что касается хунты, то она даже не удостоила меня чести быть выслушанной.

По возвращении в деревню меня поселили у жены фармацевта, поменявшего свои склянки на ружье. Жители деревни показали себя очень гуманными людьми. Они меня кормили, и кормили хорошо. Один даже принес мне форель, другой яйца, третий — вино и сухие фрукты. Не проходило и дня, чтобы я не получала в виде продуктов того, чего мне могло бы хватить на неделю. Конечно, я с удовольствием поменяла бы все это на свободу, но там выше никто не слушал этих моих соображений. Тем временем я познакомилась с одним стариком, который ко мне очень привязался. Он ходил по моей просьбе к другим французским пленным, которые содержались неподалеку, но чьи охранники не были столь великодушны, как мои. Благодаря ему, плодами моего везения могли воспользоваться и другие мои соотечественники. Кюре из Бургоса, узнав о моих злоключениях, пришел меня навестить. Он принес мне кучку различных испанских монет, соответствовавших по ценности четырем наполеондорам.[96] Я так и не поняла, как он и его сестра сумели собрать такую сумму; но благотворительность иногда бывает так изобретательна! Я начала даже думать, что поговорка о том, что дающий счастливее того, кто получает, действительно не столь уж и неверна, как иногда кажется.

Мерино и его люди появлялись в деревне лишь эпизодически. В основном они занимались тем, что бродили без цели, рыскали вокруг занятых французами городов и подстерегали отставших от своих частей солдат. Когда пленников набиралось достаточное количество, из них составляли конвой и отправляли в армию Веллингтона.[97] Англичане же занимались тем, что переправляли этих пленников в Англию. Однажды я спросила у Мерино, скоро ли наступит мой черед уезжать. Он мне ответил, что хотел бы меня оставить и даже постарается самостоятельно отвезти меня во Францию, но все будет зависеть от того, как пойдут дела. Веллингтон тем временем перешел через Дуэро, отбросил французов от Вальядолида и осадил Бургос. Я ответила, что люблю свою страну и искренне надеюсь никогда больше сюда не возвращаться. Но моя страсть к путешествиям была сильнее меня. Мне уже доводилось много слышать об Англии. Не обращая внимания на то, что рассказывали о плохом отношении англичан к французским пленным и об ужасной жизни, которую они вынуждены были вести на понтонах,[98] я заявила, что хотела бы увидеть эту страну, и если у меня не будет никакой надежды обрести свободу, то я хотела бы извлечь хоть какую-то пользу из моей несчастной судьбы. Я успокоила бы себя немного, если бы имела, по крайней мере, возможность попутешествовать. Мерино уступил моим просьбам. Он приказал своим людям доставить меня на посты английской армии. Прощаясь, он выделил мне в дорогу мула, груженного провизией.

Меня доставили в штаб шотландского полка. Потом я была заперта в амбаре вместе с семью другими представителями моей нации (наконец-то я увидела французов!), среди которых был один врач и два чиновника продовольственной службы. Эти шотландцы осаждали форт, прикрывавший Бургос. Наш амбар находился достаточно близко от форта, и мы могли видеть мельчайшие детали атаки: это происходило во второй половине августа 1812 года. Я сильно страдала от этого жестокого спектакля, однако какой-то инстинкт, более сильный, чем я, не позволял мне оторвать от него глаз. Я подхватила лихорадку и чуть не умерла; к счастью, пришел приказ выдвигаться. Следовало бы сказать, к несчастью, так как если бы нас оставили до 20 сентября, мы могли бы хотя бы порадоваться тому, как надменный Веллингтон вынужден был снять осаду.

Нас присоединили к колонне пленных, состоявшей примерно из двухсот человек. Отряд шотландцев сопровождал нас на двух первых этапах. Это были храбрые солдаты, гуманные и даже вежливые, чего никак нельзя было от них ожидать, если судить только по их странной одежде и достаточно примитивной музыке, издаваемой их волынками. Придя в какой-то лес, где мы должны были разбить лагерь для ночевки, они передали нас португальцам. Для тех мы были как рабы. Они обращались с нами как с собаками, они кололи нас своими штыками просто ради развлечения и оставляли на целый день без малейшей пищи, в это время мы вынуждены были хоть как-то питаться ягодами и другими дикими плодами, которые Провидение посылало нам, когда колонна проходила через лес. Если вы думаете, что я преувеличиваю, скажу вам в качестве доказательства того, как мы страдали, что из двухсот пленных, вышедших из Бургоса, всего шестьдесят один смог добраться до Абрантиша; все остальные пали по дороге от истощения и дизентерии. Умерло бы, без сомнения, еще больше, если бы два последних этапа нас не сопровождал отряд шотландцев из другого полка, который был выслан из Абрантиша навстречу нам. Эти настоящие солдаты испытывали жалость к таким же настоящим солдатам, как и они. Чтобы хоть как-то поддержать нас, они разрешили нам охотиться на кабанов, которых мы жарили и тут же поглощали.

В Абрантише нас присоединили на реке Тежу к группе португальских галерщиков. Эти отъявленные преступники показали себя более милосердными, чем их соотечественники, претендовавшие на то, чтобы называться благородными людьми. Они делились с нами черным хлебом и луком. Без их поддержки мы бы все просто умерли с голода. Когда мы высадились на набережной в Лиссабоне, чернь стала бросать в нас камни и куски грязи. Чтобы эти люди стали такими жестокими по отношению к несчастным пленным, нужно было, чтобы они сами пострадали во время оккупации страны войсками генерала Жюно. Уверяю вас, мой вкус к путешествиям что-то стал притупляться, и я сильно разочаровалась в этом юге Полуострова, который еще недавно казался мне таким красивым, и где я нашла столько унижений и лишений вместо славы, на которую я рассчитывала под знаменем 15-го драгунского полка.

Глава XVI

Тюрьма в Лиссабонском форте. — У меня еще остаются силы кокетничать. — Ля Каролина. — Жестокий часовой. — Отъезд в Англию.

Когда Мерино передавал меня в руки англичанам, он проявил внимание к моей просьбе не объявлять, что я женщина, а представить меня в качестве офицера. Это избавило меня от тысячи неприятностей в пути, а уже в Лиссабоне позволило оказаться в форте, а не на понтоне, где содержались простые солдаты.

Невозможно относиться к пленным с меньшей гуманностью, чем это было в нашем случае. Мы лежали прямо на каменных плитах, нам не дали даже соломы и хоть каких-то покрывал. В качестве пищи нам раздавали так называемый пайки, состоявшие из полуфунта[99] риса, даже не приправленного солью. У нас на пять человек был один чан, в котором можно было варить этот рис, а в качестве питья нам давали плохую воду в бочках, которые должны были наполнять галерщики: мы могли черпать ее либо старым сломанным черпаком, либо башмаком.

Среди нас находились люди, сотрудничавшие в свое время с правительством короля Жозефа;[100] со многими были и их жены. Эти несчастные женщины были печальны и сильно подавлены; я посчитала необходимым поднять их дух, вселить в них смелость. Мне самой особо нечему было радоваться; однако природа иногда все же брала свое. Мне иногда удавалось стряхнуть отчаяние, и я принималась за свои любимые выходки. Наступило 6 января 1813 года. Сидя на земле, как обезьяны, мы доедали наши пайки риса, подбирая его пальцами со дна чана. Дно разбитой бутылки служило нам стаканом, который ходил по кругу. Когда чан стал пустым и волчий голод кое-как притупился этим подобием обеда, а мучения немного отступили, позволяя поговорить, не знаю, кто из нас первым начал вспоминать дни, когда он имел возможность поесть по-королевски.

— Эх, если бы я сейчас находился в моем Провансе среди моей семьи, — вздохнул кто-то.

— А если бы я был сейчас в моей Бретани у моей бедной матери, — сказал другой, — это был бы лучший из обедов.

— Я наелся бы от пуза.

— У нас там знают, что такое лакомый кусочек.

— Жаль, что мы здесь…

— Мои бедные родители!

— Моя бедная мать!

Каждый испустил тяжелый вздох, который мог бы перевернуть гору. Увы! Увы! Все погрузились в еще более тяжелое молчание. Вдруг я повернулась к бочке и показала пальцем на предмет, плававший на поверхности воды:

— Смотрите, смотрите!

Все подошли, встали вокруг бочки и стали смотреть. А я, сделав торжественное выражение лица, достала из воды карту короля червей, которую я сама туда незаметно подбросила, и закричала радостным голосом:

— Король пьет! Король пьет! Кто скажет, что и мы тоже не короли!

Вы скажете, что это было ребячество, настоящая глупость, однако, как бы все ни были измучены и унылы, никто не смог удержаться от смеха.

Нам сильно досаждали крысы. Они постоянно уничтожали или обгаживали наши порции риса. Я придумала против них военную хитрость, которая хоть и не принесла им того вреда, на который я рассчитывала, но во всяком случае на несколько дней дала нам неплохое развлечение. Я привязала на конец длинной веревки нечто вроде рыболовного крючка, обернутого катышком из риса. Этот катышек я положила на тарелку, поставленную в укромное место. Конец этой веревки я протянула далеко, очень далеко, а сама спряталась за бочкой, затаив дыхание. Со стороны это все выглядело великолепно. Но, к сожалению, опыты показали, что идея не так хороша, как на это можно было рассчитывать. Крысы — очень осторожные животные, они не заглатывают наживку, как глупые пескари. Крючка они касались лишь кончиками зубов, но он никогда не цеплял их за щеку. Мой способ ловли крыс тем не менее нашел немало последователей, которые предавались ему день и ночь, душой и телом. Без всякого сомнения, крысы — это то благо, которое Провидение посылает пленным, чтобы те могли поразвлечься, чтобы поддержать их силы.

В тюрьме мужчины перестают следить за собой; женщина же никогда полностью не откажется от желания выглядеть прилично, и в этом заключается ее преимущество над мужчинами. Мой драгунский мундир порвался на локтях, и я починила его при помощи двух кусков драпа от фалд; получилась неплохая куртка, которой не хватало лишь небольшого украшения. Мне показалось, что, если ее оторочить мехом, может получиться некое подобие гусарского ментика. Я несколько недель экономила порции риса, а потом продала его за примерно двенадцать су.[101] На эти деньги я купила у английского солдата меховую шапку, экономно разрезав которую, я получила великолепную оторочку для моей куртки. У меня было три рубашки, одну из них я использовала для того, чтобы починить две других и изготовить полдесятка подворотничков. Из аналогичных средств я соорудила некое подобие голубой кепки с тонким золотым галуном по краям. Я стирала белье в бочке и гладила его, усаживаясь на него сверху. Я старалась делать так, чтобы всегда быть одетой в чистое.

Нам разрешали гулять по террасе, откуда открывался вид на реку Тежу. Внизу находился понтон, на котором генерал Жюно во время своего пребывания в Лиссабоне[102] содержал португальских пленных, который теперь, по капризу судьбы, служил для содержания несчастных французских солдат. Я не думаю, что условия содержания, со всех точек зрения, могли бы быть худшими, чем у них; но все еще более усугубляла необходимость постоянно качать помпу, это была смертельно тяжелая работа, особенно под лиссабонским солнцем и под ударами палки. Сидя на лафете пушки, моем излюбленном месте, я часами смотрела на них, сожалея, что ничем не могу им помочь.

Однажды, когда я находилась на своем обычном месте, какая-то прогуливающаяся дама, одетая для конной прогулки, сделала несколько шагов в моем направлении. Она обратилась ко мне на плохом французском языке, заявив, что искренне мне сочувствует. Я подумала, что она португалка. В крайнем раздражении от вида своих соотечественников, с которыми так ужасно обращались, я сурово ей ответила:

— Занимались бы вы лучше своими делами, черт бы вас побрал!

Она посмотрела на меня без злобы, грустно улыбнулась и заговорила с одним из моих товарищей, офицером велитов,[103] которого звали Турнефор. После того, как она отошла, Турнефор сообщил мне, что она не португалка, а итальянка, Ля Каролина, первая солистка Лиссабонского театра. Два ее брата находились на французской службе, и она испытывала большой интерес к французам. Указывая на меня, она спросила Турнефора:

— Кто этот малыш, лицо которого выражает столько страдания?

Так как она показалась ему чувствительной и доброй, Турнефор не стал скрывать от нее, что я женщина. Через некоторое время она вновь проходила мимо меня и снова попыталась со мной заговорить. На этот раз я повела себя более любезно. Она от всего своего горячего итальянского сердца осыпала меня похвалами и предложила мне свою дружбу. Мы долго гуляли вместе, я дошла вместе с ней до самой крайней границы выделенного для нас пространства и увидела, как она села на лошадь и уехала.

На следующий день она вернулась в компании человека, несшего корзину, в которой находилась большая миска с макаронами, а также колбаса, мясо, хлеб и вино. Нас жило вместе около пятнадцати человек, и там было достаточно всего, чтобы насытить всех. Ля Каролина позаботилась о том, чтобы такая корзина была у нас каждый день. Она захотела, чтобы я приходила к ней обедать каждый четверг. У нее был превосходный дом, который она содержала вместе со своей матерью и третьим братом, который тоже пел в театре. Она получила разрешение губернатора; меня должен был сопровождать английский сержант, для которого этот наряд не был тяжелым; кроме того, он, так же как и я, весьма хорошо питался, вероятно, первый раз в жизни он так хорошо ел. Она сумела даже получить для меня разрешение прийти на праздник, который давал какой-то важный человек с Востока. Я неплохо развлеклась, рассматривая великолепные канделябры из массивного серебра, выставленные по всей длине лестницы, а также толпу турок с огромными бородами, и это были не какие-то там карнавальные турки.

Два-три раза в неделю моя новая подруга приходила повидать меня, принося мне книги и все, что было необходимо, чтобы хорошо выглядеть. Однажды, провожая ее и живо выражая ей свою признательность, я за разговором забыла о правиле, запрещающем пленным заходить за некий домишко, в котором располагалось жалкое кафе, обслуживавшее солдат, охранявших нас, и тех из нас, у кого были деньги. Это кафе находилось в двадцати шагах от ворот форта. Часовой, который был простым буржуа из коммерческой гвардии,[104] подобия нашей национальной гвардии, побежал за мной и без всякого предупреждения больно ударил меня прикладом в спину, а потом по голове. Я упала без сознания. Ля Каролина начала кричать; мои товарищи услышали ее и бросились мне на помощь. Они окружили меня, подняли и привели в себя, обрушив все свое негодование на несчастного, который только что чуть не убил меня:

— Ударить Сан-Жен, женщину!

— Женщину, которая проделала столько кампаний!

— Женщину, которую мы все почитаем!

— Женщину, которая всегда была матерью солдатам!

Упреки постепенно перерастали в проявления ярости. Вооружившись камнями и палками, французы атаковали пост гвардейцев. Английские солдаты, находившиеся неподалеку, появились вовремя и восстановили порядок…

На следующий день меня вызвали к губернатору. У меня было время сообщить об этом Ля Каролине, которая находилась в добрых отношениях с ним. Она была так любезна прийти к нему как раз в тот момент, когда меня, всю искалеченную и еле стоявшую на ногах, с перевязанной головой, раздувшейся до размеров буасо,[105] приволокли туда. Губернатор форта был французским эмигрантом, имя его я не могу вспомнить. Говорил он со мной вполне мягко; он был очень удивлен, что женщина, француженка, служит в армии, и даже сказал, что горд за свою Родину. Моя разбитая голова слишком сильно болела, чтобы вступать с ним в политические дискуссии, но я все же ответила ему, что господин эмигрант мог бы проследить за тем, чтобы мужчины его Родины, несчастные французские пленные, хоть они и находятся под английской администрацией, не так сильно нуждались. Несмотря на похвалы моей храбрости, он все же с грустным видом предложил мне поменять мою мужскую одежду на женское платье; английские правила, сказал он, не приветствуют женщин, переодетых в мужскую одежду. Я ему ответила, что с малых лет привыкла носить униформу, но, несмотря на это и на просьбы Ля Каролины, губернатор оставался непреклонным. Моим последним доводом было то, что у меня нет денег, чтобы купить себе платье; он сказал, что вырядит меня в какое-то ужасное конфискованное женское тряпье. Ля Каролина вынуждена была пообещать передать мне платье. Потом губернатор заговорил о том, что отправит меня в госпиталь; она пообещала, что будет посещать меня каждый день, и я ни в чем не буду нуждаться: не думаю, что можно было бы найти кого-то, кто был бы более милосердным и добрым. Закончил разговор губернатор следующим чудесным замечанием:

— Как же все это некрасиво. Часовой, виновный в этом жестоком поступке, заслуживает наказания, и он будет наказан; но мне очень прискорбно думать, что наказание падет на одного из крупнейших торговцев города, на добропорядочного отца семейства.

Я сказала, что прощаю этого человека, хотя он и совершенно напрасно считает, что следует проявлять жестокость, чтобы выглядеть настоящим солдатом; я лишь пожелала однажды увидеть этого штафирку во Франции в качестве пленника, и чтобы мне было поручено его охранять, тогда я могла бы показать ему, как настоящие солдаты обращаются с несчастными. После такого моего выступления слезы навернулись на глаза Ля Каролины. Господин эмигрант начал повторять, что, увидев во француженке столько добрых чувств, он испытывает все больше и больше гордости за свою родину, за то, что он сам француз. Я вышла, пожав плечами.

Теперь, когда мой пол стал известен официально, Ля Каролина начала уверять, что у нее достаточно средств, а у правительства — власти и доброй воли, чтобы дать мне свободу. Но наши надежды рухнули. После вышеописанного события едва прошло пятнадцать дней, как пришел приказ грузить пленников форта на корабли и отправлять их в Портсмут. Ля Каролина и я были очень опечалены, когда нам пришлось попрощаться.

Глава XVII

Ураган. — Мой образ жизни в Лимингтоне. — Госпожа Маршан.

Для нашей транспортировки зафрахтовали пять торговых судов. Плавание продлилось не неделю, как нам сказали, а тридцать девять смертельно мучительных дней, и произошло это из-за страшного урагана, сбившего нас с пути. Два корабля отделились от нас и исчезли, больше я о них ничего не слышала. Потом мы видели третий, совершенно потрепанный: прямо на наших глазах он ударился о скалы и затонул. Мы находились достаточно близко и видели на палубе отца, в отчаянии прижимавшего к себе двух своих девочек. Лодки, которые мы пытались послать им на помощь, не смогли удержаться на воде. Мы прошли потом мимо острова Мадейра, где смогли, наконец, прийти в себя и пополнить запасы продовольствия и воды.

Я вспоминаю и другую тягостную сцену, которая произошла в нашей каюте. Все предметы в ней летали из стороны в сторону и били нам по ногам, и среди них был один проклятый ящик, крышка которого разбилась и откуда высыпались сухофрукты, которые разлетелись по полу так, что он стал походить на лед. Надо было бы иметь железную скобу на каждой подошве, чтобы суметь простоять на ногах хоть минуту. Потом разбило бортовой люк, и нас облило с головы до ног; это было как пушечный выстрел и последовавшее за этим принятие душа. Я закричала. Один из наших товарищей, сержант императорской гвардии, совсем потерял рассудок; при этом это был храбрец перед лицом врага на поле боя. Вне себя от ужаса, он уцепился за меня:

— Мои гетры, — кричал он, — где мои гетры? Малышка Сан-Жен, найди для меня мои гетры, пожалуйста, я чувствую себя уверенно только в моих гетрах!

Сумасшествие этого человека отвлекло меня от моего собственного волнения.

— Черт возьми! — сказала ему я. — Лучше бы ты поискал свой ночной колпак; мы тут все скоро уснем, и самым крепким сном.

Подойдя к Портсмутскому рейду, наши два корабля получили приказ идти выгружаться еще на несколько льё дальше в маленький порт Лимингтон. Выгрузка происходила туманной и холодной ночью. Нас заставили спускаться в лодки по пять-шесть человек. Один из наших, Турнефор, увидев, как я дрожу, дал мне что-то вроде грубого покрывала, которое он нашел на дне лодки, и предложил мне укутаться. Я отказалась; тогда он приспособил его для себя. На рассвете мы заметили, что Турнефор стал черен, как повар Дьявола. Оказалось, что лодка и покрывало, а это была, скорее, большая сумка, использовались ежедневно для транспортировки каменного угля. И мы давай смеяться! Я вам рассказываю о пустяках, я это знаю; но для нас все тогда было событием. Небольшая радость посреди несчастий — это дорогого стоит!

Мои вещи выгружались позже меня; удивительно, но у меня действительно были вещи. Можете ли вы поверить, чтобы Ля Каролина позволила мне уехать без запасов, без чемодана? Она сделала даже лучше, боже мой! Она к этому прибавила полный спальный комплект. Ангел доброты, умру ли я, так и не узнав, как сложилась твоя судьба, жива ли ты еще на этом свете, где ты совершила так много добрых дел! Я, как сейчас, вижу себя на набережной Лимингтона, а рядом лежат два моих матраса, моя подушка, мои одеяла. Не зная ни слова по-английски, я останавливала за руку каждого прохожего, указывая ему пальцем на все эти предметы и тем же пальцем затем указывая на рот, чтобы намекнуть на мое желание обменять все это на что-нибудь, что можно было бы поесть. Говорят, именно так шла торговля у диких народов. Некий Джон Булл[106] не постыдился взять у меня все мое имущество за одну гинею,[107] без сомнения, посчитав себя при этом очень цивилизованным человеком. Из Лимингтона я отправилась в Болдервуд.

Эта деревня находилась между Лимингтоном и Саутгемптоном. Я дала честное слово прибыть туда, как и еще четыре французских офицера и четыре испанца, с тремя из которых были их жены. С нами достаточно хорошо обращались. Мы даже получали пять шиллингов[108] в день. Можно подумать, это много; но поверьте, наша жизнь весьма дорого стоила. В Англии коммуникации очень многочисленны, и сложилась средняя цена на продукты, которая почти везде одинакова, будь то в городе или в деревне. Мы платили за шесть фунтов[109] хлеба три шиллинга, за фунт мяса — один шиллинг. Англичане хвалят свое мясо, которое действительно очень красиво на глаз, но очень жирное; но по мне их огромные куски говядины, их чудовищные бараньи ляжки не так вкусны, как наши. Отличным я нашла лишь их пиво. Я каждый день пила добрую кружку, не жалея о потраченных восьми пенни,[110] что равнялось приблизительно шестнадцати французским су. При таком режиме несложно было и пополнеть.

Я жила у одного портного, который сдавал мне за шесть шиллингов в неделю маленькую, но очень чистую комнатку. Постель закрывалась в шкафу и доставалась откуда только на ночь. Я могла пользоваться садиком. Дети портного помогли мне построить из досок сарай, где я начала разводить кроликов. Дни проходили в работе в садике и в прогулках по окрестностям, где я собирала траву для своих новых подопечных. Таким образом, я вновь вернулась к подобию военной службы: у меня были часы сбора фуража, часы распределения рационов, часы перевязки. Невозможно быть более ревнивыми к своему праву собственности, чем это имеет место у английских крестьян. Когда мне случалось иногда сойти с тропинки, чтобы сорвать какой-то несчастный пучок травы, тут же прибегал какой-нибудь разъяренный тип и начинал кричать, потрясая кулаками: «My property!»[111] Я давала ему выкричаться и притворялась, что ничего не понимаю, до тех пор, пока моя операция не была закончена. Иногда, когда кричали слишком сильно, я забывала, что ношу юбку, я отпускала такое ругательство, показывая при этом лезвие ножа, что все завершалось очень хорошо: человек всегда успокаивался и отступал. Английский крестьянин не слишком закален; население Лондона, скажем так, имеет весьма сварливые обычаи; но весь их народ не поднимается, как наш, в мужественном порыве на военную службу на много лет. Он не боится удара кулаком, но лезвие ножа обычно производит на него впечатление. Я принадлежу к тем, кто полагают, что у Наполеона была очень разумная идея произвести высадку десанта в Англии, и что наша французская армия, ступив на землю, не встретила бы там длительного сопротивления.

Наша жизнь была однообразна, но я была бы несправедлива к Провидению, если бы не нашла ее раем по сравнению с тем, какую жизнь вели мои несчастные соотечественники на этих ужасных понтонах. Случай связал Турнефора с одним французским эмигрантом, месье де Какере, жившим в Лимингтоне и часто приходившим в нашу деревню. Это был бывший адвокат Парламента; он жил за границей, давая уроки французского языка. Офицер велитов говорил только о своем императоре; а этот бывший адвокат любил только старый режим, но это не помешало им сойтись в одном несомненном вопросе: в том, что французская нация выше всех других наций на земле.

Однажды месье де Какере прибежал к Турнефору с газетой в руке и, весь светясь от восторга, сказал:

— Посмотрите на эту английскую газету, это издание для женщин, которое рассказывает всевозможные занимательные истории. Я ее принес, так как здесь содержится нечто, очень меня заинтересовавшее, и я не могу не познакомить вас с этим. Слушайте.

И он перевел примерно следующее:

«В 18… году три французских офицера ехали в дилижансе из Шалон-сюр-Сон в Париж. С ними вместе ехали толстая крестьянка, служанка у кюре, а также еще один пассажир в пилотке, завернутый в плащ и выглядевший очень молодым человеком. Офицеры начали злословить, что заставило служанку кюре краснеть и ввело ее в замешательство. Юноша вступился за нее, полушутя-полусерьезно он поставил игривое настроение господ офицеров в рамки приличия. Вскоре возничий попросил всех спуститься на землю и некоторое время пройтись пешком. Офицеры закурили сигары и пошли отдельной компанией. Юноша шел, разговаривая со служанкой. Но вскоре та оставила его и подбежала к офицерам. „Этот господин в пилотке, — заявила им она, — женщина. Она сама мне это сказала; но вы понимаете, что я не стала болтать с ней долго. Женщина, переодетая в мужчину, не может быть порядочной; а это неприлично для служанки кюре — путешествовать рядом с непорядочной женщиной“. Эта служанка, безусловно, имела довольно специфическое представление о милосердии и особенно о признательности. Снова сев в дилижанс, офицеры стали вести себя все более и более вызывающе. Один из них взял длинную соломинку и принялся щекотать губы женщине-мужчине, закрывшей глаза, чтобы поспать. Та резко оттолкнула его руку, посмотрела на него в упор и сурово сказала: „Вы сошли с ума? Сейчас же прекратите эту игру“. Офицер решил начать все сначала; тогда она отвесила ему яростную пощечину, а он в ответ попытался поцеловать ее. Женщина, видя, что ее пол распознан, крикнула возничему, чтобы тот остановился, открыла дверь, спрыгнула на землю, сбросила плащ и осталась в униформе драгуна. „Месье, — сказала она своему противнику, — я женщина, это правда, но я еще и солдат, причем получше, чем вы, так как вы ведете себя, как обычный шалопай. Я требую сатисфакции здесь же и сию минуту“. Товарищи офицера готовы были вмешаться, но он решил не выглядеть глупо и принес свои извинения маленькому драгуну Сан-Жен. Таково было военное прозвище этой женщины, поступившей на службу в 1793 году».

Турнефор покорно выслушал до конца эту старую историю, которая с давних пор была известна во всей французской армии.

— А хотели бы вы, — спросил он, — познакомиться с маленьким драгуном Сан-Жен?

— Хороший вопрос.

— Так вот, она живет здесь, в Болдервуде.

— Возможно ли это?

— Вы могли ее видеть у меня два дня назад; та женщина, которая приходила за салатом-латуком — это и была Сан-Жен собственной персоной. Она с трудом привыкает ко всем этим нижним юбкам, которые англичане заставляют ее носить. Она очень страдает без своего драгунского мундира и своих штанов.

Месье де Какере захотел тут же побежать ко мне, но я в это время была на прогулке.

— Пообещайте мне, — сказал он Турнефору, — приехать с ней однажды в Лимингтон. После этой статьи в газете все наши дамы говорят только о ней, все они без ума от нее.

На следующее утро я была не у себя, и Турнефор не смог меня найти и рассказать обо всем этом. К пяти часам вечера я вернулась из леса, где я собирала фураж для моих кроликов. Я была в рабочей одежде и держала в руках корзину. Вернувшись, я увидела перед домиком портного красивую карету с кучером и лакеем в ливрее, и все это было натерто, начищено, отлакировано и сверкало, как это принято в Англии. Месье де Какере объявил мне, что собирается отвезти меня в Лимингтон к одной из своих знакомых, к госпоже Маршан, которая просто умирала, как хотела меня увидеть, и даже послала за мной свою карету. Мне едва оставили время для кормления моих кроликов и для приведения себя в порядок.

Госпожа Маршан была ирландкой, а ее муж был англичанином, но швейцарского происхождения. Муж был служащим в «Индийской компании» и очень много зарабатывал; а его жена была окружена прелестными дочерьми и содержала лучший дом в Лимингтоне. Каждый день она принимала у себя множество французских эмигрантов, живших в этом городе.

Меня встретили мать и дочки. Потом меня пригласили прийти еще раз, приходить часто, что я и сделала, так как мне в этом доме очень понравилось. Впрочем, из этого следует исключить дни, в которые я имела несчастье встречать там некую французскую эмигрантку графиню С., которая могла говорить только о Третьем сословии,[112] о Законодательном собрании, о господине де Лафайетте[113] и т. д. Имя Мирабо[114] приводило ее в состояние нервного кризиса. Она слышать не хотела ни о каких других именах, связанных с революцией, исключая Робеспьера. Императора она звала исключительно Буонапарте. Мне эта женщина внушала непрязнь, но из уважения к госпоже Маршан я слушала ее бредни, не позволяя себе раскрывать рот. Однажды она дошла до того, что заявила, что, как только она ступит на землю Франции, ее первой заботой будет уничтожить этих мужланов, которые имели наглость купить ее земли и ее замок, выставленные на продажу как национальное достояние. Она добавила, что все французы, которые не уехали из королевства после 10 августа,[115] — бандиты, которых необходимо истребить. Я больше не могла сдерживаться. Все пили чай; я поставила на столик свою чашку, которая была еще наполовину полной, и вышла из комнаты. Госпоже Маршан я сказала, что ни за что на свете не стану находиться больше в одной компании с этой фурией, что я слишком люблю свою Родину, чтобы спокойно сидеть, когда о ней говорят подобные вещи.

— Ваша родина! — воскликнула госпожа Маршан. — Но вам же во Франции не принадлежит ни кусочка земли. Какое вам может быть дело до Франции?

— Мадам, — ответила я, — если все коровы Франции вдруг умрут, я не унаследую даже одного их рога, это верно; но не менее верно и то, что я не могу жить без надежды хоть когда-нибудь вновь увидеть мою страну.

Госпожа Маршан и ее дочери продолжали выказывать мне знаки дружбы и доброжелательности, которые распространялись и на моих товарищей по несчастью. Две испанские женщины родили детей, и семейство Маршан дало им белье, сахар, хорошее вино и деньги. Я выполнила обязанности акушерки, и это было не первый раз в моей жизни. Во время нашего пребывания в форте Лиссабона у меня был случай поучиться этому у некоторых женщин, в том числе у одной бывшей монашенки.

Глава XVIII

Возвращение во Францию. — Гостеприимство генерала Денуэтта. — Я снова встречаю императора. — Что получилось с его последней услугой, оказанной мне.

Вслед за неудачами Наполеона в 1814 году последовало заключение мира. Нам объявили, что мы свободны, но я предпочла бы быть обязанной своим освобождением какой-нибудь другой причине. Я была охвачена глубокой скорбью, но при этом все же испытывала сильное желание как можно быстрее вернуться во Францию; я была без ума от радости. Мы получили приказ перебираться в Саутгемптон, где нас должны были ждать корабли для отправки во Францию. Относительно погрузки на корабли следовало обратиться к одному французскому эмигранту, бывшему священнику, назначенному комиссаром, отвечающим за соблюдение интересов французских пленных. Господин комиссар разделял мнение графини С. Он очень мало заботился о нас и объявил, что нужно набраться терпения еще на какое-то время; а когда мы позволили себе настаивать, он вспылил, назвал нас канальями и другими словами, которых, как мне кажется, нет в Евангелии.

В Саутгемптоне я остановилась у одного торговца фаянсом, который отнесся ко мне очень гуманно. Он сердцем понимал, что после двух лет плена я жажду вновь увидеть свою родину, и что длительное ожидание становится для меня мучением, которое может закончиться приступом ностальгии. Хотя его интерес и состоял в том, чтобы как можно дольше иметь квартиросъемщика, он все же отвел меня к одному англиканском пастору и попросил его поинтересоваться нашими делами и сделать все возможное, чтобы мы побыстрее смогли уехать. Пастор нашел капитана торгового судна, который отплывал к острову Гернси, что неподалеку от побережья Нормандии. Он говорил так убедительно и так вкрадчиво, что благородный капитан согласился взять нас на борт бесплатно. Тяготы морского путешествия я всегда переносила хорошо. Я занималась тем, что весело поедала кулебяку, которую одна английская дама, тоже находившаяся на борту, сочла благоразумным взять с собой, но оказалась неспособной даже отщипнуть кусочек.

В маленьком городке Сент-Питер на острове Гернси мы нашли население, которое, хотя и жило под управлением Англии, не забыло, что принадлежало к Франции всего за несколько столетий до этого, и продолжало любить французов. Человек двенадцать из нас остановилось на постоялом дворе «Три голубя», там мы прожили три полных дня; в момент же отъезда владелец постоялого двора и его семья отказались брать с нас деньги, а лишь сердечно пожали нам руки.

Хозяин корабля, который взялся доставить нас до побережья Бретани, в маленький порт Роскоф, что на самом краю Финистера, оказался не столь благородным: он запросил у нас по гинее с каждого человека и, будучи контрабандистом, потребовал, чтобы каждый из нас помог ему доставить во Францию контрабандный груз. Мои товарищи распихали под одежду куски ткани, набили карманы чулками, ножницами, пакетиками с иголками и т. д. Я одна получила привилегию не брать с собой ничего.

Описать, что я испытала, ступив на землю Франции, невозможно. Я побежала к первому же дому, начала обнимать всех, кто попадался мне на пути: мужчин, женщин, детей, даже собак и кошек. Мне дали хлеба и молока, отличного хлеба и отличного молока Франции. Я смеялась, плакала, ела, я делала все это одновременно.

Из Роскофа мы двинулись в Морле, где ежедневно собирались прибывающие пленные, а потом нас направили в Ренн колонной, насчитывавшей почти девятьсот человек. По выходе из Морле я стала свидетельницей жуткой сцены. Среди французов, которых привезли английские корабли, находились и те, кто не смог выдержать ужасной жизни на понтонах, уступили коварным предложениям охранников и согласились служить в английских войсках. Сами подумайте, как на них (а английские комиссары не позаботились даже о том, чтобы забрать у них униформу Брауншвейга) смотрели те, кто остался верен национальной гордости и сохранил славную трехцветную кокарду. Когда мы оказались в Морле, в их адрес начались претензии и угрозы; а однажды, когда мы шли по большой дороге, перешли к кулакам и ударам ножом. Многие перебежчики так там и остались, остальных же здорово потрепали. Я шла очень быстро, чтобы раньше других добраться до первой остановки. Я обратилась к местному мэру, чтобы тот предпринял меры для отдельного размещения одетых в злополучную униформу Брауншвейга, а также для их дальнейшего отправления на день позже нас.

На другом этапе (я умолчу о названии места, чтобы не заставлять краснеть французов, которые сегодня, без сомнения, уже позабыли про свой политический фанатизм) мы получили очень недоброжелательный прием, почти враждебный; а в том же месте, утром того же дня, испанских пленных, которых Франция возвращала Испании и которые двигались в сторону Нанта, встречали с очень большой заботой, почти услужливо. Их хорошо расселили и покормили. Нам же отказали в телегах для наших больных и тех, кто не мог идти. К счастью, благородная госпожа Маршан наполнила мой кошелек в момент прощания. Хоть эти крестьяне и не проявляли милосердия к солдатам бывшего императора, однако они были очень алчными. Деньги позволили мне раздобыть транспорт для моих бедных товарищей. Вознаграждена за это я была в Ренне, где мне выразили благодарность родители некоторых из них. Там устроили подобие праздника в честь моего, как они говорили, великодушного поступка.

Из Ренна я направилась в Сомюр, где находился бывший гвардейский конно-егерский полк. Генерал Лефевр-Денуэтт,[116] командовавший им, жил в замке по соседству. Я предстала перед ним. В течение месяца мне оказывали самое сердечное и самое благородное гостеприимство. Его жена была очень добра ко мне; я практически стала соперницей белой горлицы, с которой она не расставалась целыми днями. Генерал поправил мое финансовое положение, подарив мне сто экю,[117] но что больше всего согрело мое сердце, он дал приказ полковому портному одеть меня в егерскую униформу бывшей гвардии. Наконец, я могла избавиться от этих юбок. Я сложила в сундук все, что у меня оставалось от платьев и прочих шикарных носильных вещей, подаренных мне госпожой Маршан: большую их часть я раздала по дороге. Зато теперь у меня был зеленый форменный сюртук, подогнанный по росту, и тонкие сапоги с кисточками; посмотрев на себя в зеркало, я сказала себе, что и в сорок лет, которые вот-вот должны были исполниться, я выглядела еще очень неплохо.

При этом, однако, я не стремилась вернуться на службу, и это обмундирование было для меня лишь предметом моих фантазий. К тому же я не горела желанием сменить свою трехцветную кокарду на белую. Чтобы добраться до Парижа, я переоделась в женскую одежду. Те из моих друзей, кто видел меня в то время в платье, сужающемся книзу, и шляпке, больше похожей на лошадиные шоры (все это было продукцией одной модистки из Лимингтона), говорили, что я была очень похожа на Брюне, персонаж популярной пьесы тех времен «Смешные англичанки».

С момента, когда Наполеон вернулся с острова Эльба, и до июня месяца 1815 года различные обстоятельства мешали мне оказаться у него на пути. Наконец, 7-го или 8-го числа того же месяца генерал Лефевр-Денуэтт взял меня с собой в Тюильри, я была в униформе гвардейских конных егерей, и он посоветовал мне расположиться в саду, между павильоном с часами и первым большим бассейном. Через некоторое время показался император; он был верхом, выехал из дворца и направился к воротам Пон-Турнан. Едва я успела отдать ему честь, закричав «Да здравствует император!», он подъехал ко мне, а генерал Лефевр-Денуэтт, бывший рядом с ним, указал ему на меня.

— Мадемуазель Сан-Жен, — сказал император, повернув голову в мою сторону, — оставила драгун и перешла в конные егеря?

Генерал сообщил ему, что я вернулась из Англии, где долгое время была в плену.

— Ты позволила взять себя в плен! — воскликнул император.

— Увы, это так, мой генерал, — ответила я. (Я очень часто имела честь говорить с императором во время смотров, но я никогда не называла его «сир», только генералом: это была старая привычка, которую трудно объяснить, но это никак не было связано с недостатком уважения.)

— И у тебя нет денег? — вновь спросил он.

— Вы правы, мой генерал.

Он повернулся к одному из своих адъютантов:

— Летор,[118] выдайте ей чек.

И он продолжил свой путь, сделав мне прощальный жест рукой. Это был последний раз, когда я могла видеть этого благородного человека. На второй день после этого, кажется, он отправился в свою гибельную кампанию в Бельгию. Генерал Летор достал из кармана блокнот, вырвал из него листок и прямо на седле нацарапал на нем карандашом чек на сумму в тысячу пятьсот франков, а также адрес, где я могла предъявить его для получения денег.

Это была улица Сент-Оноре, недалеко от Сент-Рок. Я была там на следующий день к десяти часам. В квартире на первом этаже я нашла какого-то горбатого человека, который принял меня очень вежливо. Он внимательно рассмотрел чек, который я ему отдала, и предложил мне подойти к четырем часам. Ожидая назначенного времени, я стала прогуливаться. Когда я вернулась и позвонила в дверь, никто мне не ответил. Я чуть не вырвала звонок с корнем. Наконец появился портье.

— Все уехали два часа назад, — сказал он. — Пришел приказ срочно прибыть в армию. Мсье быстро собрался и сейчас уже находится в пути.

— А как же я? Я ведь оставила ему свой чек! — закричала я. — Что стало с моим чеком?

Я была взбешена. Возле входа стояли две страшные гипсовые статуи, и я достала саблю с намерением разнести их на мелкие кусочки.

— Месье, — спокойно сказал мне портье, — статуи принадлежат не тому господину, они принадлежат хозяину дома. Если вы их повредите, это будет стоить вам денег, но никак не вернет вам ваш чек.

И я отступила перед его доводами.

А через несколько дней «Монитор» сообщил о разгроме при Ватерлоо. Это было не менее ужасное событие, чем потеря моего чека. Вскоре враг был уже у стен Парижа. Я пришла в местный штаб и попросила, чтобы меня приписали к какой-нибудь части; но мне отказали в этом. Во время боя у Исси и Ванвра я побежала на батарею Вожирар, неся в руках корзину, набитую хлебом, а также бутылку водки, бинты и корпию.[119] Моя пилотка и униформа стали причиной того, что меня задержали, как подозревавшуюся в дезертирстве; но мне легко удалось объясниться, и в конце концов я все же добралась до равнины. Мне повезло, и я смогла быть полезной некоторым нашим раненым. Это было последнее поле боя, на котором мне довелось присутствовать; оно было первым, где я была не солдатом, а лишь простой санитаркой; оно было первым, где мне пришлось испытать одни лишь сожаления и боль. Но, великий боже! Как эта боль была горька! Сколько слез я пролила, узнав, что Париж сдан!

Глава XIX

Мадам Гарнерен. — Проявление признательности. — Клеман Сюттер. — Генерал Депинуа пугает меня. — Я выхожу замуж.

В 1815 году, в это грустное время я находились в Париже без иных средств к существованию, кроме моей небольшой пенсии в двести франков, жить на которые было невозможно. Моя путеводная звезда пожелала, чтобы я связала себя живой и очень искренней дружбой с одной женщиной, пользовавшейся большой славой из-за своей храбрости. Это была мадам Гарнерен.[120] Мне не доводилось видеть, как она одна поднимается в хрупкую гондолу, которую огромный шар готов унести за облака, но мне было очевидно, что для этого необходима была, по крайней мере, не меньшая отвага, чем для солдат, штурмующих вражескую батарею. У нее было несколько сотен франков, и она предложила мне объединиться, чтобы создать пансион с табльдотом.[121]

— Я ничего не смыслю в управлении, — сказала она, — а ты ведь выполняла обязанности вагенмейстера полка, ты наверняка сумеешь быть хорошей хозяйкой в доме.

Мы открыли наш пансион на улице Плюме, недалеко от казармы Бабилон, и его стали часто посещать офицеры королевской гвардии, офицеры караула и др. Наше небольшое дело мы делали неплохо.

Позвольте мне теперь рассказать вам один случай, который произошел со мной в этом доме на улице Плюме. О проявлениях признательности всегда приятно вспоминать. Однажды, когда я забавлялась у наших ворот тем, что стирала с мылом кое-какую мелкую одежду (я забирала у нашей единственной служанки часть работы, которая могла выполняться без особых усилий), один прохожий, солдат королевской гвардии, увидев меня, остановился. Я, в свою очередь, посмотрела на него. Потом он снова пустился в путь, но, сделав несколько шагов, повернулся и снова стал смотреть на меня.

— Простите, — сказал он мне, — но вы удивительным образом напоминаете мне одного человека, которого я не видел уже много лет и очень хотел бы увидеть снова. Это была девушка, служившая в драгунах. При нападении на конвой между Бургосом и Вальядолидом я был ранен и точно остался бы на дороге и попал бы в руки испанских бандитов, но эта девушка подобрала меня и довезла до бургосского госпиталя, где до самого моего выздоровления она каждый день приносила мне бульон. Как бы мне хотелось снова увидеться с моей спасительницей.

Некоторое время я наслаждалась неуверенностью этого славного солдата. Чем больше он говорил со мной, тем больше он настаивал на удивительном сходстве. Кончилось все тем, что я признала, что его спасителем была именно я, маленький драгун Сан-Жен. Он бросился мне на шею с выражением невиданной радости.

— Недавно я получил небольшое наследство, — сказал он. — Это четыре тысячи франков, и я хочу, чтобы вы взяли их в знак благодарности за жизнь, которой я точно лишился бы, если бы не вы.

Как вы понимаете, я отказалась. На следующий день он принес свои четыре тысячи франков, которые, несмотря на мои возражения, он все же оставил в нашем доме. Я отправила их ему. Он снова принес их, и так продолжалось три раза. Потом я тайком отнесла их его квартирмейстеру, попросив того сделать вид, что я приняла подарок этого благодарного человека, и не раскрывать правды как можно дольше.

Вот уже очень давно мы не говорили об одном человеке, которого звали Клеман Сюттер. Мы оставили этого барабанщика швейцарцев в казарме Рюэйя, огорченного моим отъездом, когда после нашего первого причастия нам пришлось расстаться из-за того, что в возрасте одиннадцати с половиной лет я поехала в Авиньон с моим дядей Виаром. (Я не стала рассказывать о смерти моего доброго дядюшки, которого я потеряла во время Итальянской кампании.)

Маленький барабанщик не погиб 10 августа. Позже, в годы Империи, он стал драгуном, потом элитным жандармом. Я вновь увидела его, его и его сестер, во время моего посещения казармы Аве-Мария. Сколько раз мы танцевали все вместе на праздниках на набережной Старых Вязов! Потом военная жизнь снова нас разлучила. Новость о том, что в Испании я попала в руки бандитов, привела его в большую печаль.

— Они убили бедную Сан-Жен, — повторял он одной из своих сестер, не Виктории, а Мадлен, торговке солью с набережной де ля Грев, ее он просто видел чаще, — они заставили ее страшно страдать, ты не знаешь, что представляет собой этот испанский народ.

Он рвал на себе волосы. А потом он вместе с Великой армией участвовал в походе в Россию, выжил в кошмаре отступления, на следующий год сражался под Дрезденом, стоял гарнизоном на севере Германии и был одним из тех наших солдат, кто смог вернуться во Францию только после Реставрации. В тот же день, когда он снова увидел свою сестру, он заговорил с ней обо мне и спросил, не знает ли она чего о моей судьбе.

— Если ты заплатишь за еду и дорогу, — ответила ему сестра, — я отвезу тебя к тому, кто тебе скажет, где ее найти.

И она привела его ко мне, когда я только что вернулась из Англии.

Прошли месяцы, а затем и годы, а Клеман все никак не мог выбраться из нищеты, в которую попало большинство военных всех чинов после увольнения из армии. В 1817 году он мне сказал, что, благодаря могущественному покровителю, он мог бы получить назначение в жандармерию, но у него нет необходимой суммы, чтобы купить лошадь и экипировку, поэтому нет и возможности воспользоваться доброй волей этого покровителя.

— Отчаяние охватывает меня, — добавил он. — Человек, который был в чине сержанта, не может заниматься чем попало, не может быть какой-то прислугой. У меня голова пухнет от всего этого.

У его сестер не было никаких денег. Я собрала все, что имела, драгоценности, кое-какие тряпки, все это продала и собрала сумму в полторы тысячи франков. Клеман купил лошадь, униформу и стал вахмистром в корпусе жандармов.

Прошел год. Однажды Клеман попросил дать ему мои бумаги; его полковник, которому он рассказал обо мне, очень захотел на них взглянуть. Он мне признался, что эти бумаги нужны ему для того, чтобы просить у полковника разрешения жениться на мне.

— Моя дорогая Сан-Жен, — добавил он, — бог — свидетель, в Рюэйе, с самого нашего детства, моей мечтой было иметь тебя своей женой. Когда я стал мужчиной и Провидению стало угодно, чтобы мы вновь нашли друг друга, эта мысль вновь стала преследовать меня. Долгое время, пока длилась война, я не мог и думать о женитьбе; потом долгое время, пока я жил в нищете, я не хотел соединять свою судьбу с твоей. Сегодня, когда времена стали не столь суровыми, хочешь ли ты стать моей женой?

На следующий день после этого признания конный егерь, посланный с поручением, появился в нашем пансионе на улице Плюме. Он спросил мадемуазель Сан-Жен и передал мне бумагу. Это был приказ срочно явиться к генералу Депинуа,[122] коменданту Парижа. Меня охватил страх, так как генерал Депинуа имел репутацию очень пылкого роялиста, который не ограничивался одними словами, и у меня не было никакой уверенности относительно моих слишком восторженных бонапартистских взглядов. Как раз накануне у меня была довольно живая дискуссия с одним адъютантом полка королевской гвардии, человеком, по сути, неплохим, но позволившим себе ради развлечения вывести меня из терпения, насмехаясь над отставными офицерами, получающими половинное жалованье, над либералами и буржуа национальной гвардии. Я встала на защиту всех этих людей, выступив, в свою очередь, против королевской гвардии; в результате я очень нелестно отозвалась о защитниках алтаря и трона. «Генерал Депинуа, — говорила я сама себе, — узнал об этом; он хочет устроить мне за это нагоняй. Только бы все это не отразилось на бедняге Клемане, ведь все знали, что он мой друг; только бы это не повредило ему!»

Мои ноги так дрожали, что я решила взять фиакр. Говоря свое имя дежурному адъютанту, я почувствовала, что бледнею. Адъютант принял меня с самой любезной улыбкой, галантно взял меня за руку и провел меня в салон. Это немного вернуло мне уверенность.

Генерал встретил меня с распростертыми объятиями:

— Это ты, моя бедная Сан-Жен, как же я рад тебя видеть! Ты теперь носишь юбки, и как ты смогла к этому привыкнуть?

Мой страх полностью улетучился.

Генерал рассказал мне, что в это утро он завтракал с одним жандармским полковником. Этот полковник сказал, что один из его жандармов обратился к нему с занятной просьбой. Он хочет получить разрешение жениться на старом драгуне.

Потребовались объяснения, и всплыло мое имя, и генерал не стал терять времени, отправив за мной. Я спросила генерала, помнит ли он Восточно-Пиренейскую армию, и мы немного поговорили о тех временах. Он напомнил мне случай, когда я имела честь обедать с ним за одним столом, я тогда ради шутки напихала персиков в карманы его униформы. Встав из-за стола, он вскочил на коня; персики подавились и превратились в мармелад; можно себе представить, что стало с его одеждой, панталонами и седлом.

— Черт возьми, генерал, — заявила я, — позвольте мне вам напомнить, что тогда вы повели себя не очень великодушно. Вы ни с кем не поделились персиками. Тогда я сказала себе, что вам не удастся полакомиться ими, пусть уж их лучше поглотят ваши карманы.

Генерал одобрил мое замужество.

— Это хорошая женщина, — сказал он моему жениху, — нужно сделать ее счастливой. Но, мой дорогой, держись, этой бабой трудно будет управлять.

Правила запрещали жандарму жениться на женщине, которая не могла представить за собой ренты в шестьсот ливров. Ради меня было принято решение отступить от этого правила.

Я испытывала к Клеману искреннюю привязанность; но такова уж была моя любовь к свободе, что утром дня, когда была намечена свадьба, я еще размышляла. Нас должны были поженить в полдень в мэрии 10-го округа, а я и в одиннадцать часов еще не начала одеваться, и стала заниматься этим только после того, как девушки с Центрального рынка принесли мне букет флердоранжа. В мэрии случилась кое-какая заминка. Имя моего отца было непонятно написано в копии свидетельства о рождении, а это требовало подтверждения и отсылки бумаг в Талмэ, в Бургундию, что повлекло бы отсрочку.

— Раз так, — сказала я, — я предпочитаю не выходить замуж. Я не выйду замуж.

Клеман и его свидетели уладили дело.

После того как все необходимые подписи были поставлены, я распрощалась со всеми своими мыслями о независимости и стала думать только о том, чтобы сделать моего мужа счастливым. Как настоящий военный, я решила больше к этому не возвращаться, а раз так, то мне не оставалось ничего иного, кроме как следовать данному мне приказу начальника. Приказ этот, впрочем, не был таким уж неприятным. Моим мужем стал человек храбрый, верный, умеренный во всем, порядочный и спокойный. Это был человек, перед которым я преклонялась, и при этом, что его совсем не портило, он был очень красивым, самым красивым мужчиной во всей жандармерии: ростом он был в пять футов одиннадцать дюймов,[123] широкоплечий, с огромной грудью, на которой блестели крест Почетного Легиона и швейцарская медаль, полученная за 10 августа, а его бедра были такими мощными, что, казалось, мой пояс мог бы опоясать каждое из них лишь один раз (этим сравнением я хотела еще и лишний раз напомнить вам, что сохранила стройность, несмотря на свои сорок четыре года). Добавьте к этому эполеты вахмистра и обещание генерала Депинуа использовать все свое влияние, чтобы поменять их на эполеты офицера.

Увы! Для чего строить планы, и что считать счастьем? Эполеты офицера так и не найдут нас. Я потеряю моего дорогого мужа. И другие печали навалятся на его несчастную вдову. Остаток дней ей придется бороться с нищетой. Сегодня мне шестьдесят девять лет, а у меня нет ничего. Вокруг меня нет ни детей, ни семьи; мне лишь остается с покорностью ждать смерти в приюте для престарелых.

Подтверждающие документы

ПЕНСИОННЫЙ АТТЕСТАТ

Французская республика. — Свобода, Равенство

ОСОБОЕ ПОСТАНОВЛЕНИЕ

Пенсия в двести франков для Марии-Терезы Фигёр, прозванной Сан-Жен.

Консулы Республики представляют постановление от 18 фрюктидора VIII года,[124] вступающее в силу в тот же день, согласно которому Марии-Терезе Фигёр, родившейся 17 января 1774 года в Талмэ, департамент Кот-д’Ор, определяется годовая и пожизненная пенсия в ДВЕСТИ ФРАНКОВ в качестве компенсации за ее отличное поведение в Восточно-Пиренейской и Итальянской армиях, где она служила драгуном в 15-м полку в течение почти восьми лет.

Предписывается, что вышеназванная сумма в двести франков будет выплачиваться двенадцатого числа каждого месяца, начиная с 18 фрюктидора VIII года, то есть дня публикации данного постановления, по его предъявлению и в соответствии с пенсионным законодательством.

Сделано в Париже, 29 фрюктидора VIII года[125] Французской республики.

Первый консул,

Подпись: БОНАПАРТ

От имени Первого консула, государственный секретарь,

Подпись: ЮГ-МАРЭ

На полях написано:

В соответствии с постановлением консулов от 17 мессидора VIII года,[126] эта пенсия, как национальное вознаграждение, должна выплачиваться, начиная с 18 фрюктидора VIII года, в размере одной двенадцатой части каждый месяц по ведомостям военных комиссаров и одновременно со всеми другими видами материального содержания.

Военный министр:

Подпись: КАРНО

СЛУЖЕБНЫЙ СЕРТИФИКАТ

15-й драгунский полк, эскадрон пополнения

Административный совет эскадрона пополнения 15-го драгунского полка настоящим подтверждает, что Тереза Фигёр, прозванная Сан-Жен, дочь Пьера Фигёра и Клодины Виар, родившаяся в 1774 году в Талмэ, департамент Кот-д’Ор, вступила в него в качестве драгуна во II году республики после включения в его состав Аллоброгского легиона, что она проходила службу с усердием и дала свидетельства своей храбрости, тем более замечательные, что они кажутся не характерными для особ слабого пола.

Ее самоотверженность и ее отвага, необычные даже среди мужчин, позволяют Административному совету рекомендовать ее всем гражданским и военным властям, которым она будет представлена.

Лон-лё-Солнье, 7 брюмера IX года.[127]

ПОСЛУЖНОЙ СПИСОК,

составленный в момент подачи прошения на повышение пенсии

15-й драгунский полк

Фигёр, прозванная Сан-Жен (Тереза), рожденная в Талмэ, департамент Кот-д’Ор, 17 января 1774 года, вступила в Аллоброгский легион 9 июля 1793 года. Вместе с вышеназванным легионом была включена в состав 15-го драгунского полка 12 жерминаля II года.[128]

КАМПАНИИ, БОЕВЫЕ ДЕЙСТВИЯ, РАНЕНИЯ

Она участвовала в кампании 1792 года в составе Итальянской армии, в кампаниях II и III годов — в составе Восточно-Пиренейской армии, в кампаниях IV, V, VI, VII и VIII годов — в составе Итальянской армии; затем в конце VIII года и в IX году[129] — служила в 9-м драгунском полку, в который она была включена на сборном пункте 15-го полка после отправки того в Египет.

В деле при Фондери 26… III года, преследуемая противником, она заметила на поле боя среди убитых и раненых генерала Ноге, который был тяжело ранен пулей в голову, спрыгнула с лошади, погрузила его на нее и доставила в место, где тому могли оказать помощь, в которой он нуждался. Тереза также спасла много раненых волонтеров 17-й полубригады, которые утонули бы без ее помощи. Она взяла в плен мужчину и женщину на дороге на Баскару; ее карабин был сломан, и она получила один из пистолетов генерала Ожеро.

Она была ранена пулей в левую грудь при осаде Тулона; ранена четырьмя ударами сабли в сражении при Савильяно, 13 брюмера VIII года.[130]

Под ней была убита лошадь во II году во время разведки боем на дороге из Перпиньяна в Булу, эта лошадь ей принадлежала; другая лошадь была под ней убита при осаде Росаса, еще одна — 13 брюмера VIII года в сражении при Савильяно; эта лошадь была дана ей графом Беленом де Буска, восхищенным ее неустрашимостью и доблестью.

Она была взята в плен 8 брюмера VIII года,[131] освобождена вышеназванным графом Беленом и вернулась в свою часть 10-го числа того же месяца. Причиной взятия в плен послужила ее удивительная отвага и человечность по отношению к карабинеру 17-й легкой полубригады, у которого была перебита нога, и которого она везла на своей лошади в госпиталь.

Во второй раз она попала в плен 13-го числа того же месяца под Савильяно, она была возвращена после двадцатидневного заключения при содействии принца де Линя, которому она открыла свою половую принадлежность.

Все это подтверждается членами Административного совета 15-го драгунского полка в Монтелимаре, 21 фрюктидора IX года.[132]

На полях написано:

Подтверждаю это.

Подпись: маршал ЛАНН

Удостоверяю, что драгун служил под моим командованием в Восточно-Пиренейской армии, и что она не раз давала подтверждения своей храбрости, не свойственной ее полу.

Подпись: маршал Империи Ожеро

Подтверждаю верность вышеизложенного и добавляю, что просительница всегда вела себя самым достойным образом.

Подпись: генерал НОГЕ

Дивизионный генерал Лемуан подтверждает, что все вышеназванные факты службы в Восточно-Пиренейской армии ему известны; что поведение драгуна Сан-Жен всегда заслуживало похвал высших офицеров и администрации армии.

Подпись: ЛЕМУАН

Внизу написано:

Я, нижеподписавшийся, подтверждаю, что все подписи принадлежат вышеназванным маршалам и генералам, и что всему изложенному можно верить.

За генерала Бруссье, командующего войсками Парижского гарнизона, гарнизонный командир батальона.

Подпись: ЛАБОРД

ПОСЛУЖНОЙ СПИСОК

9-й драгунский полк

Административный совет 9-го драгунского полка настоящим подтверждает, что гражданка Тереза Фигёр, прозванная Сан-Жен, была включена в состав полка 1 вантоза VII года,[133] что она находилась в нем до 1 плювиоза VIII года,[134] то есть до своего возвращения в 15-й драгунский, ее бывший, полк; что все это время она вела себя честно и порядочно, что она с отличием проделала кампанию Итальянской армии VII года и части VIII года, что в последней под ней была убита лошадь в сражении при Савильяно, имевшем место 13 брюмера, что она была ранена несколькими сабельными ударами и была взята в плен австрийцами; наконец, что во всех делах, в которых она принимала участие, она показала храбрость и неустрашимость, мало свойственные ее полу.

Париж, 9 фрюктидора X года.[135]

В числе подписей находится подпись Ораса Себастьяни, шефа бригады.

Мэр Шалон-сюр-Сон и его заместители также дают самую положительную аттестацию ее поведению.

Шалон-сюр-Сон, 14 мессидора X года Республики.[136]

Мэр Шалон-сюр-Сон подтверждает, что в течение десяти месяцев Тереза Фигёр, прозванная Сан-Жен, драгун 15-го полка, в котором она беспрерывно и с большим отличием служила с 1792 года, жила в этом городе, откуда сегодня она отправляется в Париж, чтобы добиться от правительства увеличения своей годовой пенсии в двести франков, которая была ей положена в IX году.

Подтверждаю также, что эта женщина, рекомендуемая всеми добрыми гражданами за свою военную службу, отмечена также и благородством поведения в своей жизни в этом городе; что она заслужила уважение властей и жителей, которые сожалеют о ее отъезде и желают ей более счастливой судьбы.

Вот в каких словах генерал Кенель рекомендовал ее в 1811 году полковнику полка национальной гвардии, стоявшего в Вальядолиде.

«Господин полковник,

Тереза Фигёр служила в 15-м драгунском полку под именем Сан-Жен. Я знал ее по Восточно-Пиренейской армии, где этот полк находился под моим командованием. В ходе кампаний этой армии она вела себя как честная женщина и храбрый драгун. Было много случаев, чтобы она показала свою отвагу. Теперь, когда она принадлежит к вашему полку, я рекомендую ее вашей благосклонности; ее военное поведение, несмотря на ее пол, достойно всяческих похвал».

Генерал Каффарелли писал по тому же поводу:

«Рекомендую вам, мой дорогой полковник, бывшего драгуна Сан-Жен, которая уверяет, что вы довольны ею. Я знаю эту женщину восемнадцать лет, и я не встречал более храброго солдата; вы сами убедитесь в этом, если представится случай. Я знаю мало людей, которые были бы более благодарными, чем она. Был бы признателен вам за все, что вы сделаете для нее».

Фотографии

Канониры занимают позицию

Генерал Карто

Полковой барабанщик

Пленные солдаты эпохи революции

Дивизионный генерал эпохи революции со штабом

Дюэм

Ожеро

Бернадотт

Первый консул Бонапарт

Жан Ланн

Императрица Жозефина

Атака гвардейских драгун в Испании

Испанский партизан-гверильяс

Шотландские горцы 42-го и 92-го полков

Веллингтон

Португальский ополченец

Примечания

1

Льё = 2000 туазов = 3898 метров.

2

Эон де Бомон, Шарль-Женевье, шевалье де (1728–1810) — знаменитый авантюрист, дипломат, тайный агент Людовика XV, работавший, переодевшись в женское платье. Добился расположения русской императрицы Елизаветы Петровны и сыграл большую роль в сближении Франции и России.

3

Мэзон, Николя-Жозеф (1771–1840) — уроженец Эпинэ, бригадный генерал (1806), дивизионный генерал (1812), маршал Франции (1829), министр иностранных дел и военный министр.

4

Мюло, Луи-Жорж (1792–1872) — уроженец Эпинэ, инженер, в 1838 году построил в Париже большой Гренельский артезианский колодец (глубина 548 метров) для снабжения города питьевой водой.

5

Ливр — старинная французская монета. После появления франка, в 1795 году, 81 ливр стал равен 80 франкам, то есть ливр — это практически эквивалент франка.

6

1 экю равнялся 6 ливрам, а в 1 ливре было 20 су. Таким образом, девочку обманули в 120 раз.

7

Ассигнаты — бумажные деньги, выпускавшиеся во время революции и быстро падавшие в цене вследствие спекуляции и нехватки товаров.

8

1 фут был равен 0,3248 м, а один дюйм — 0,0270 м. Таким образом, рост Клемана Сюттера составит примерно 1,92 м.

9

Соль — старинная денежная единица Франции (1 ливр = 20 солей, 1 соль = 12 денье).

10

Катехизис — общедоступный, изложенный в виде вопросов и ответов учебник исповедания христианской веры.

11

Локоть — мера длины. Во Франции она равнялась примерно 120 см.

12

10 августа 1792 года в Париже вспыхнуло восстание, сопровождавшееся избиением швейцарской стражи, охранявшей королевский дворец. Король Людовик XVI со своим семейством нашел приют в Законодательном собрании, но последнее в его же присутствии постановило отрешить его от власти и взять под арест, а для решения вопроса о будущем устройстве Франции созвать чрезвычайное собрание под названием Национального Конвента. Вскоре король был признан виновным в заговоре против свободы нации и казнен 21 января 1793 года.

13

Жиронда — партия буржуазных республиканцев, выражавшая интересы крупной торгово-промышленной буржуазии. Название это объясняется тем, что ее наиболее видные представители были выбраны в Законодательное собрание, а затем в Конвент от департамента Жиронда. До 2 июня 1793 года жирондисты занимали господствующее положение в Конвенте. После народного восстания 31 мая — 2 июня 1793 года к власти пришли якобинцы (левые экстремисты, сторонники революционной диктатуры) во главе с Робеспьером, Кутоном и Сен-Жюстом. Начался жесточайший и ничем не контролируемый революционный террор. Конвент сосредоточил в себе исполнительную и законодательную власти и стал управлять страной, как абсолютный монарх.

14

«Пробуждение народа» — песня, написанная Суригьером и Гаво в начале 1795 года. В ней содержатся такие слова: «Мы клянемся несчастной страной сразу всех извести кровопийц, сразу всех уничтожить врагов».

15

Картузы — заранее подготовленные дозы пороха, насыпанные в камлотовые мешочки, служившие основой артиллерийских зарядов.

16

Дюбуа-Крансэ, Эдмон (1747–1814) — член Конвента, якобинец, активно участвовавший в подавлении контрреволюционного мятежа на юге Франции.

17

Аллоброги — кельтское горное племя, жившее между Роной и Изерой, в северной части Дофинэ и Савойи до Женевского озера.

18

Федералисты — так якобинцы называли тех, кто выступал против политической централизации страны, противопоставляя Парижу, центру революции, провинциальные города (особенно Южной и Западной Франции).

19

Банник — цилиндрическая щетка на длинной рукоятке для чистки ствола артиллерийского орудия.

20

«Закон о подозрительных» был принят Конвентом 17 сентября 1793 года. Этот закон предписывал местным органам власти следить за действиями людей, ненадежных в политическом отношении, заключать их в тюрьму и предавать суду Революционного трибунала.

21

Карто, Жан-Франсуа (1751–1813) — бывший художник, дивизионный генерал. Командовал армией, осаждавшей Тулон, был сменен генералом Доппе.

22

По всей видимости, суть шутки заключается в том, что если оголовье было двойное (то есть во рту у лошади было две «железки» — мундштук и трензель), то тогда и повода было не два, а четыре. Каждый повод на вид как бы один, только на самом деле это два ремня, соединенные с помощью пряжки. Для управления лошадью это важно: правый повод, левый повод… Таким образом, «пятый повод» начинает звучать, как «пятая нога», «пятое колесо» и т. п. Что-то типа того, когда новичку предлагают продувать макароны, прежде чем класть их в кастрюлю. Сказать новичку: «Держись за пятый повод», и он будет, бедный, этот повод искать. Смешно…

23

Фурьер — военнослужащий младшего командного (унтер-офицерского) состава, исполняющий роль ротного или эскадронного квартирьера и снабжающий роту или эскадрон фуражом и продовольствием.

24

Сан-Жен (Sans-Gene) переводится с французского, как «Бесцеремонность».

25

Пинон, Жан-Симон-Пьер (1743–1816) — бывший лакей Людовика XVI, офицер национальной гвардии, полковник (1793), бригадный генерал (1794). В 1801 году был удален из армии по подозрению в получении взяток за освобождение призывников от воинской службы.

26

Доппе, Франсуа-Амадей (1753–1800) — дивизионный генерал. Командовал армией, осаждавшей Тулон, потом был переведен в Пиренейскую армию.

27

О’Хара, Чарльз (1740–1802) — британский генерал. Командовал войсками, осажденными в Тулоне, был ранен и взят в плен.

28

Дюгоммье, Жан-Франсуа (1736–1794) — дивизионный генерал, командовал армией, осаждавшей Тулон, потом армией в Пиренееях, где и был убит.

29

1 миля = 1000 туазов = 1949,04 м.

30

Массена, Андре (1756–1817) — уроженец Ниццы. Будущий маршал Империи, герцог Риволи, князь Эсслингский.

31

Жюно, Жан-Андош (1771–1813) — бургундец, как и Тереза Фигёр. Будущий дивизионный генерал, генерал-полковник гусар, герцог д’Абрантес.

32

Драгунский полк де Ноайя — так первоначально назывался 15-й драгунский полк, сформированный в 1688 году.

33

В 1794 году полком командовали де Клозелль и Буллан, а с 1797 года командиром стал бывший командир Аллоброгского легиона Пинон.

34

1 фут был равен 0,3248 м, а один дюйм — 0,0270 м. Таким образом, рост Терезы Фигёр составлял примерно 1,59 — 1,60 м.

35

Штафирки, шпаки, рябчики — так офицеры презрительно называли гражданских.

36

Субрани, Пьер-Амбаль де (1752–1795) — член Конвента, левый якобинец. В мае 1795 года был приговорен к смертной казни и покончил жизнь самоубийством.

37

Маленькая французская крепость в департаменте Восточных Пиренеев.

38

Соответствует 27 сентября 1794 года.

39

Фигерас (Figueras) — город в испанской Каталонии, в 20 километрах от французской границы. Его цитадель Сан-Фернандо служила главным ключом от Пиренеев и считалась самой сильной крепостью в Испании. Близ Фигераса осенью 1794 года произошло сражение (именуемое также сражением при Монте-Неро) между испанской армией маркиза Ла Униона и французскими войсками генерала Дюгоммье. Позиция испанцев была очень сильна в центре и на правом крыле и значительно слабее на левом. В ночь на 17 ноября французская дивизия генерала Ожеро обошла левый фланг противника, овладела фортом Санта-Маделена и заставила левое крыло неприятеля отступить к Эскаласу. Атаки против центра и правого фланга испанцев, однако, не имели успеха; сам Дюгоммье был при этом убит, и главное начальство над французами принял генерал Периньон. 18 и 19 ноября противники бездействовали, а 20-го французы опять перешли в наступление, ведя главную атаку на левый фланг испанцев. На этот раз атака увенчалась полным успехом; испанский главнокомандующий Ла Унион пал в бою. Следствием этой победы было взятие французами Фигераса.

40

С 20 по 29 ноября 1794 года.

41

1-й гусарский полк, учрежденный в 1720 году под названием «Бершенийский полк». Полк был частично сформирован из гусаров, набранных в Турции графом де Бершени, маршалом Франции. Потомки маршала вплоть до 1782 года наследовали командование полком.

42

Ожеро, Шарль-Пьер-Франсуа (1757–1816) — дивизионный генерал (1793). Будущий маршал Империи, герцог Кастильонский.

43

Posada (исп.) — постоялый двор, трактир.

44

Ноге, Жан-Франсуа-Ксавье (1769–1808). Бригадным генералом он стал в 1800 году. В 1792–1795 гг. был дважды ранен.

45

Минерва (Афина) — непобедимая воительница, богиня мудрости, ремесел, знаний, покровительница героев.

46

По всей видимости, речь идет о генерале Сенармоне. Он был эльзасцем, а его сын (не племянник) Александр де Сенармон, ставший бригадным генералом в 1806 году, как раз в описываемое время служил у него адъютантом.

47

9 термидора (27 июля 1794 года) была свергнута якобинская диктатура. Робеспьер был казнен, и на многих его сторонников была объявлена настоящая охота.

48

Сражение под Булу имело место 1 мая 1794 года. В нем была одержана победа над испанцами, что позволило очистить от них весь юго-запад Франции (они после этого ушли за Пиренеи). В сражении было захвачено 1500 пленных, 140 орудий и весь обоз испанской армии. Потери французов составили около 1000 человек.

49

Бригадир — воинское звание в кавалерии, соответствующее армейскому званию сержанта.

50

Обозначение годов дано по революционному календарю, что соответствует 1796 и 1797 годам.

51

Давен, Жан (1749–1819) — бригадный генерал с 1793 года. В 1799 году воевал в армии Больших Альп.

52

Соответствует 1 ноября 1799 года.

53

Соответствует 4 ноября 1799 года.

54

Дюэм, Филибер-Гийом (1766–1815) — дивизионный генерал (1794). Будет смертельно ранен в сражении при Ватерлоо.

55

Эрцгерцог Карл, Карл-Людвиг-Иоанн фон Габсбург (1771–1847) — брат австрийского императора Франца I. Фельдмаршал, с 1806 года — генералиссимус. Один из главных реформаторов австрийской армии.

56

Возможно, это был принц Шарль-Жозеф де Линь (1735–1814), в 1794 году после сражения при Флёрюсе перебравшийся в Австрию. В 1808 году он стал фельдмаршалом австрийской армии.

57

Имеется в виду щекотливый эпизод, когда Святая Мария Египетская, за отсутствием у нее денег для расчета с лодочником, предлагала ему себя вместо оплаты за перевоз.

58

Шуаны — так первоначально назывались крестьяне Жана Коттро, владения которого были расположены возле Лаваля (нынешний департамент Майенн). В насмешку над его предком, прозванным «Лесной совой» (Chathuant — отсюда искаженное chouan), крестьяне эти стали носить то же прозвище. Коттро был горячим приверженцем Людовика XVI и в 1792 году поднял своих людей против Законодательного собрания. Потом к крестьянам Коттро присоединились их соседи, потом другие округа, причем все восставшие тоже получали прозвище «шуаны». Вскоре вся Бретань подняла оружие против республиканского правительства. Затем отдельные сильные отряды были объединены в одно целое и стали руководиться и финансироваться английским правительством. Генерал Гош наголову разбил армию шуанов и к июлю 1796 года подчинил себе все западные провинции страны.

59

Себастьяни де ла Порта, Орас-Франсуа (1772–1851) — корсиканец, с 1795 года служил в 9-м драгунском полку, с 1799 года его командир. Бригадный генерал (1803), дивизионный генерал (1805). Будущий маршал Франции и министр иностранных дел.

60

На самом деле жену Наполеона звали Мари-Роз-Жозефа Таше де ля Пажери. Она была креолка с острова Мартиника, где ее отец владел несколькими чайными и кофейными плантациями. Там все звали ее Роз, а имя Жозефина она присвоила себе лишь во Франции.

61

Гортензия Богарнэ (1783–1837) — падчерица Наполеона, дочь Жозефины от первого брака с Александром де Богарнэ, казненным в 1794 году.

62

Кафарелли дю Фальга, Мари-Франсуа-Огюст (1766–1849) — бригадный генерал (1800), дивизионный генерал (1805), с 1805 года — губернатор Тюильри.

63

Дюпа, Пьер-Луи (1761 — 182) — бригадный генерал с 1803 года. В декабре 1805 года он был повышен в чине до дивизионного генерала. Граф Империи. Во время осады Тулона он был адъютантом генерала Карто, потом сражался в Италии и Египте. После возвращения во Францию был главным дворцовым адъютантом и полковником гвардейских мамелюков.

64

Виктор, Перрен-Клод (1764–1841) — бригадный генерал (1793), дивизионный генерал (1797). Будущий маршал Империи, герцог Беллюнский.

65

Ланн, Жан (1769–1809) — бригадный генерал (1796), дивизионный генерал (1799). Будущий маршал Империи, герцог Монтебелло. Ближайший друг Наполеона.

66

Маршал Ланн был смертельно ранен не под Ваграмом, а в сражении при Эсслинге 25 мая 1809 года. Австрийское ядро перебило ему обе ноги. Доктор Ларрей ампутировал ему одну ногу, но не сумел остановить гангрену. 30 мая Ланн умер, ему было всего сорок лет.

67

Геэнек, Луиза-Антуанетта (1782–1856) — одна из первых красавиц Парижа. Она стала женой Ланна 16 сентября 1800 года. От этого брака у них родилось три сына и дочь. Ее отец был финансистом, управляющим государственными водами и лесами.

68

Ожеро, Жан-Пьер (1772–1836) — брат Шарля-Пьера-Франсуа Ожеро (будущего маршала Империи), бригадный генерал (1804), генерал-лейтенант (1815). Тереза Фигёр ошибается: Ожеро стал капитаном в 1795 году, бригадным командиром в 1799 году, аджюдан-комманданом в 1802 году.

69

Граш, Габриэлла (1766–1806) — первая жена (с 1788 года) Шарля-Пьера-Франсуа Ожеро.

70

Лефевр, Франсуа-Жозеф (1755–1820) — бригадный генерал (1793), дивизионный генерал (1794). Будущий маршал Империи, герцог Данцигский.

71

Луи-Жан-Батист Гувьон (1752–1823) был дивизионным генералом с 1799 года, а его младший брат Лоран (1764–1830) был дивизионным генералом с 1794 года (в 1812 году он стал маршалом Империи).

72

Казакин — верхняя одежда, род укороченного кафтана с мелкими сборками у талии сзади и невысоким стоячим воротником. Обычно шился из сукна, ворот и рукава иногда обшивались тесьмой или галуном.

73

Мопти, Пьер-Оноре (1772–1811) — командовал 9-м драгунским полком с 1803 года. Отличился при Аустерлице и Йене. В 1806 году был произведен в бригадные генералы.

74

Электор — курфюрст Баварии. Им был Максимилиан I Иосиф Виттельсбах (1756–1825), сын генерала Фридриха Цвейбрюккен-Биркенфельда, графа Пфальцского. В 1799 году он стал курфюрстом Баварского Пфальца и герцогом Юлиха и Берга, потом был провозглашен электором Баварии. По Люневильскому миру 1801 года он уступил Франции Рейнский Пфальц, герцогства Цвейбрюккен и Юлих, а взамен получил епископства Вюрцбург, Бамберг, Фрейзинг, Лугсбург, часть Нассау — всего территорию с населением 1,1 млн чел. Баварские войска были союзниками Наполеона.

75

Мак, Карл (1752–1828) — австрийский фельдмаршал-лейтенант. В 1805 году потерпел сокрушительное поражение под Ульмом и капитулировал с 33-тысячной армией, 40 знаменами и 65 орудиями. После этого был лишен всех чинов и наград и посажен в тюрьму.

76

9-й драгунский полк воевал в составе 3-й драгунской дивизии генерала Бомона и участвовал в боях у Вертингена.

77

Вагенмейстер — во французской армии так назывался адъютант или фельдфебель, заведовавший приемкой и отправкой корреспонденции казенной и отдельных лиц своей части.

78

Котильон — танец, род кадрили с вводимыми между фигурами вальсом, полькой и т. п.

79

В 1805 году генерал Баррагэ д’Иллье командовал дивизией пеших драгун. 15-й драгунский полк под его командованием входил в состав 4-й драгунской дивизии генерала Бурсье.

80

Дюпа, Пьер-Луи (1761–1823) — бригадный генерал с 1803 года. В декабре 1805 года он был повышен в чине до дивизионного генерала. Граф Империи. Во время осады Тулона он был адъютантом генерала Карто, потом сражался в Италии и Египте. После возвращения во Францию был главным дворцовым адъютантом и полковником гвардейских мамелюков.

81

Мария-Терезия (1717–1780) — королева из династии Габсбургов, дочь императора Карла VI и жена императора Франца I.

82

Бернадотт, Жан-Батист (1763–1844) — маршал Империи, князь Понтекорво. В 1818 году стал королем Швеции и Норвегии под именем Карла XIV.

83

14 октября 1806 года Наполеон разбил прусско-саксонские войска генерала Гогенлоэ под Йеной.

84

Князем Понтекорво Бернадотт стал 5 июня 1806 года.

85

Сын Оскар родился у Бернадотта в 1799 году от брака с Дезире Клари. В 1844 году, после смерти отца, он станет королем Швеции и Норвегии.

86

Луидор (франц. Louis d’or — Золотой Людовик) — золотая монета, чеканившаяся во Франции с 1640 года по образцу испанского пистоля. Сперва луидор был равен 10, затем 24 ливрам. В 1795 году луидор был заменен 20- и 40-франковыми монетами, но слово «луидор» сохранилось в обиходной речи.

87

Бессьер, Жан-Батист (1768–1813) — маршал Империи, герцог Истринский. Был убит прямым попаданием ядра под Риппахом (Саксония).

88

Суле, Жером (1760–1833) — бригадный генерал с 1804 года. Граф Империи. С 1809 года командовал дивизией национальной гвардии в Северной армии. В Восточно-Пиренейской армии находился в 1793–1795 гг.

89

Сульт, Жан де Дьё (1769–1851) — маршал Империи, герцог Далматский, с 1830 года — военный министр и министр иностранных дел.

90

Кенель, Франсуа-Жан-Батист (1765–1819) — бригадный генерал (1793), дивизионный генерал (1805), барон Империи.

91

Гверильясы (исп. Guerillas, ополчение) — партизаны в Испании; особенное значение имели во время войн с французами в 1808–1813 гг.

92

Алькад — старшина общины в Испании.

93

Левретка — порода комнатных собак, близкая к борзым, с острой мордой, небольшими прозрачными ушами, длинной изогнутой шеей, длинными тонкими ногами, короткой шерстью и тонким отвислым хвостом с загнутым кверху кончиком.

94

Добра — португальская золотая монета, чеканившаяся с 1722 года (вес около 28,5 г). Монета эта у иностранцев более известна под названием дублона.

95

Хунта — так в Испании назывались различного рода объединения, союзы, комиссии и государственные органы.

96

Наполеондор (франц. Napoleon d’or — Золотой Наполеон) — французская золотая монета с изображением Наполеона достоинством в 20 франков, выпускавшаяся с 1803 года.

97

Веллингтон, он же Артур Уэлсли (1769–1852) — британский главнокомандующий на Пиренейском полуострове. Герцог Веллингтон. Неоднократно побеждал французов в сражениях при Вимейро (1808), Опорто, Талавере (1809), Саламанке (1812), Виттории (1813) и др. Герой сражения при Ватерлоо.

98

В Испании французских пленных часто содержали на понтонах, то есть в своеобразных плавучих тюрьмах — на старых кораблях без мачт, стоящих недалеко от берега. Самыми печально известными были понтоны Кадиса, на которых долгое время томились пленные из капитулировавшей в Байлене армии генерала Дюпона.

99

Полфунта риса — примерно 227 г.

100

Бонапарт, Жозеф (1768–1844) — старший брат Наполеона. В 1806–1808 гг. был королем Неаполитанским, в 1808–1813 гг. — королем Испании. После сражения при Ватерлоо эмигрировал в США.

101

12 су — это сумма, примерно равная 0,6 франка.

102

Армия под командованием Жюно в 1807 году захватила Португалию. Жюно стал ее генерал-губернатором и распустил португальскую армию. 21 августа 1808 года он потерпел поражение от британской армии герцога Веллингтона и вместе с армией был отправлен на британских кораблях во Францию.

103

Велиты — созданные Наполеоном в составе Императорской гвардии части, состоявшие из молодых людей (преимущественно из состоятельных семей). Здесь они проходили первичную подготовку, необходимую для последующего занятия офицерских должностей.

104

Королевские коммерческие волонтеры Лиссабона — это были такие части португальских нерегулярных войск, составленные из столичных торговцев и служащих. Наряду с частями милиции и ополчения (ордонанса), они стали образовываться в 1808 году для борьбы против французов. Отметим, что существовала даже такая экзотическая часть, как Корпус университета Коимбры, составленная из студентов и профессоров местного университета.

105

Буасо — старинная мера сыпучих тел, равная 12,5 литрам.

106

Джон Булл — шотландский автор, получивший большую известность за написание пяти брошюр с сатирическими памфлетами «Джон Булл» (1712 год), где был отражен характер Джона Булла, типичного англичанина.

107

Гинея — британская монета. Впервые была отчеканена в 1663 году из золота, привезенного из Гвинеи (отсюда ее название). В 1717 году была приравнена к 21 шиллингу, а в 1817 году заменена золотым совереном. Сумма в 21 шиллинг потом долгое время называлась гинеей и применялась в качестве расчетной единицы.

108

Шиллинг — британская денежная единица, равная 1/20 фунта стерлингов.

109

Британский фунт — единица массы, равная 453,6 г.

110

Пенни — старинная британская монета, чеканившаяся из меди и равная 1/240 фунта стерлингов или 1/12 шиллинга.

111

Моя собственность! (англ.).

112

Третье сословие — податное население Франции в XV–XVIII вв. (купцы, ремесленники, крестьяне, позднее также буржуазия и рабочие). Называлось третьим в отличие от первых двух сословий — духовенства и дворянства, которые не облагались податями. В узком смысле, это лишь та часть податного населения, которая была представлена в Генеральных штатах. Накануне и во время Великой французской революции буржуазия, искавшая союза с народными массами в борьбе с дворянством, провозгласила себя и народ единым Третьим сословием, олицетворявшим французскую нацию. В Генеральных штатах 1789 года депутаты Третьего сословия 17 июня объявили себя Национальным собранием. С отменой в период Великой французской революции сословных различий Третье сословие перестало существовать.

113

Лафайетт, Мари-Жозеф-Поль (1757–1834) — маркиз, деятель Великой французской революции. В 1789 году был избран от дворянства в Генеральные штаты и одним из первых перешел на сторону Третьего сословия. Командовал Национальной гвардией. Один из авторов «Декларации прав человека и гражданина».

114

Мирабо, Оноре-Габриель (1749–1791) — граф, деятель Великой французской революции. В 1789 году был избран в Генеральные штаты представителем Третьего сословия от Марселя. Блестящий оратор. Содействовал превращению Генеральных штатов в Национальное собрание, протестовал против его роспуска, пытался содействовать согласию между королем и Национальным собранием и снасти конституционную монархию.

115

10 августа 1792 года вспыхнуло народное восстание в Париже, был взят Тюильрийский дворец и свергнута монархия.

116

Лефевр-Денуэтт, Шарль (1773–1822) — дивизионный генерал, граф Империи.

117

Экю — французская серебряная монета, существовавшая со времени Людовика XIII до начала XIX века. Равнялась трем франкам.

118

Летор, Луи-Мишель (1773–1815) — дивизионный генерал. Во время Ста дней был адъютантом императора и командиром гвардейских драгун. Погиб в бою при Жилли в Бельгии 15 июня 1815 года.

119

Корпия — расщипанное полотняное тряпье, которое употреблялось для перевязки ран; ныне заменено стерилизованной марлей и ватой.

120

Жена Андре-Жака Гарнерена — изобретателя воздушных шаров и парашюта. Находясь в плену у австрийцев, он придумал подобие парашюта (гигантского зонтика), чтобы бежать из крепости Буда в Венгрии. Вернувшись во Францию, провел множество испытаний, в которых принимала участие и его жена.

121

Табльдот — обеденный стол с общим меню в пансионах и гостиницах.

122

Депинуа, Гиацинт-Франсуа-Жозеф (1764–1848) — бригадный генерал с 1794 года. После Реставрации занимал командно-административные должности.

123

Это составляет примерно 1,92 м.

124

Соответствует 5 сентября 1800 года.

125

Соответствует 16 сентября 1800 года.

126

Соответствует 6 июля 1800 года.

127

Соответствует 28 октября 1800 года.

128

Соответствует 1 апреля 1794 года.

129

5 октября 1793 года Конвент ввел в действие революционный календарь, в соответствии с которым первый год начинался с первого дня республики, то есть с 22 сентября 1792 года. Год делился на 12 месяцев по 30 дней в каждом. Оставшиеся 5 дней (6 — по високосным годам) объявлялись праздничными. Каждую декаду месяца завершал выходной день. Новые названия месяцев отражали особенности времен года: вандемьер (сбор винограда), брюмер (туманы), фример (изморозь), нивоз (снег), плювиоз (дожди), вантоз (ветры), жерминаль (всходы), флореаль (цветение), прериаль (луга), мессидор (жатва), термидор (жара), фрюктидор (плоды).

130

Соответствует 4 ноября 1799 года.

131

Соответствует 30 октября 1799 года.

132

Соответствует 8 сентября 1801 года.

133

Соответствует 19 февраля 1799 года.

134

Соответствует 21 января 1800 года.

135

Соответствует 27 августа 1802 года.

136

Соответствует 3 июля 1802 года.

Content

ТЕРЕЗА ФИГЁР
ВОСПОМИНАНИЯ КАВАЛЕРИСТ-ДЕВИЦЫ АРМИИ НАПОЛЕОНА

Предисловие к русскому изданию

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Подтверждающие документы

Фотографии

Примечания