Владимир Соловьев

Революция консерваторов. Война миров

Художественное оформление А. Дурасова

Фото автора на обложке Ш. Юлдашева

Организация «Исламское государство» (другие названия: «Исламское государство Ирака и Сирии», «Исламское государство Ирака и Леванта», «Исламское государство Ирака и Шама») признана террористической, ее деятельность запрещена в России решением Верховного Суда РФ от 29 декабря 2014 г. № АКПИ 14-1424С

Организация «Джебхат ан-Нусра» признана террористической, ее деятельность запрещена в России решением Верховного Суда РФ от 29 декабря 2014 г. № АКПИ 14-1424С

Организация «Аль-Каида» признана террористической, ее деятельность запрещена в России решением Верховного Суда РФ от 14 февраля 2003 г. № ГКПИ 03-116

Предисловие

История бесконечна.

Разумеется, эта фраза моментально вызывает желание ее оспорить.

Как может что-то быть бесконечным, если речь идет о человечестве? Вся наша жизнь указывает на конечность бытия. Ведь единственное обещание, которое дает жизнь и всегда выполняет, — это смерть.

Религиозно образованный читатель в этом месте наверняка захочет указать мне на радугу Завета как символ обещания, данного Господом человечеству после Потопа, что не прервется род Ноя. И на глубинное значение числа восемь как символа бессмертия, так как именно восемь человек пережили Потоп: Ной, три его сына и их жены. Оспорит и постулат о неминуемой смерти, указав на Еноха, Илию и Иисуса Христа.

Ни в коем случае не собираюсь вступать в религиозные дискуссии. Однако наше сознание устроено таким образом, что, будучи смертными и постоянно наблюдая процессы взросления, увядания и умирания, мы отказываемся воспринимать идею бессмертия и бесконечности. Потому-то и выглядят такими трогательными и наивными все попытки «остановить мгновение».

Процесс бесконечных изменений пугает нас, и мы пытаемся нащупать хоть что-то неизменное, стараемся создать общественные и социальные институты, призванные закрепить нас и окружающий мир в неких привычных рамках.

Горе, когда гордыня овладевает сознанием! И вот уже звучат заявления о Конце Истории, о том, что наконец-то человечество достигло некой высшей, а следовательно, конечной формы развития. Для закрепления этого мифа в массовое сознание вбиваются сваи ложных образов, а общественные науки вместо постановки новых вопросов и поиска путей развития дают услужливые ответы и прекрасно решают задачу получения грантов и признания от правящих элит, но всегда оказываются не готовы к очередному фортелю истории.

Чтобы примирить и верующих, и атеистов, я предлагаю принять за рабочую гипотезу, что История не закончена, пока не закончено существование человечества. Это абсолютно тривиальная мысль — но тем не менее западные элиты начала XXI века, пребывающие под мороком фукуямовского «Конца истории» и внимавшие Бжезинскому, как истине в последней инстанции, оказались к ней не готовы.

Доктрина, возникшая в 90-е годы прошлого века и принятая прогрессивным человечеством на ура, сводилась к простенькой идее, что есть некий абсолют Демократии и Соединенные Штаты Америки — его эталон и мера. Все, что ведет к демократии, — благо, а все, что не вписывается в эту модель, — зло, тьма, регресс. Разумеется, силы добра буквально обречены на победу, и вопрос только в том, как именно силы зла будут терпеть поражение за поражением и в какой очередности народы Земли будут вливаться в счастливое и светлое демократическое завтра.

Патологическая наивность американцев проявилась тут в убеждении, что если демократическая система работает для них, то почему бы и всем остальным народам ее не перенять? Ведь люди так похожи! Ведь в Америку приезжают самые разные языки и народы, но все выстраиваются под общие правила. То, что жизнь упрямо не хочет следовать этому милому детскому постулату, США не смущало — такая опция, как сомнение, отсутствует у правящих элит. Ибо аксиомы под сомнение ставить нельзя. А утверждение о демократии как высшей форме общественного развития — аксиома для американской политики и политической мысли.

Что ж, концепция совсем не нова. Просто раньше вместо термина «демократия» использовались иные.

Каждая великая империя с древнейших времен создавала, по сути, одну и ту же модель. Модель собственного величия — подчас с элементами сакрального. Каждая империя была убеждена, что она — венец творения, предмет зависти других народов. Самый яркий пример — великий Рим, хотя и до него, и после можно припомнить множество в высшей степени поучительных историй о расцвете и крушении коллективной человеческой гордыни.

Сегодня само присутствие слова «демократия» в политической повестке затрудняет анализ происходящего. Демократия стала своего рода волшебной палочкой, взмах которой моментально подводит конец дискуссии. У подкованных политических бойцов заранее заготовлен набор расхожих фраз — от набившей оскомину цитаты Черчилля «Демократия — наихудшая форма правления, за исключением всех остальных, которые пробовались время от времени» до столь же затасканного риторического вопроса «Но если там (то есть на благословенном демократическом Западе) все так плохо, что же все туда рвутся?». А их идеологические оппоненты непременно заметят, что Черчилль сам жил при монархии, а что касается Запада, то кто-то туда едет, а кто-то просто бежит от демократических бомб в попытке заставить страны-демократизаторы заплатить справедливую цену за причиненные ими несчастья. Аргументы убедительные, но, скажем честно, тоже не блещущие новизной.

Этот словесный пинг-понг закономерно приводит к потере логического контроля над ситуацией. То есть говорить что-то против демократии, равно как и трезво анализировать происходящее, нельзя, потому что демократия — это абсолют. Когда же внутри этого абсолюта происходит раскол, его никто не замечает, потому что иначе можно оказаться непрогрессивным во взглядах, а если ты оказываешься непрогрессивным в своих взглядах, тебя тут же начинают бить ногами. И напротив, за распространение демократии страна-распространитель радостно готова обеспечить тебе все необходимые блага.

Возникающая картина страшно напоминает фантастический роман братьев Стругацких «Обитаемый остров». Ощущение, что вещание идет изо всех углов: «Демократия, демократия, демократия…» При этом простой вопрос: «А что такое демократия?» — вводит всех в ступор.

Это мне напоминает классический анекдот про умирающего ребе, к смертному одру которого выстроилась толпа — от самого близкого ученика до последнего шлимазла. И вот первый ученик спрашивает учителя:

— Ребе, а что такое жизнь?

— Жизнь — это река, — отвечает ребе.

И все повторяют по цепочке: «Жизнь — это река… это река… река…»

До последнего шлимазла это доходит, и он вдруг спрашивает:

— А почему?

И все вдруг спохватываются: «Действительно, а почему? А почему… а почему… почему?..»

И уже практически на последнем выдохе ребе говорит:

— Или не река…

То же самое происходит и с термином «демократия». Демократия — это абсолютное совершенство. Или не абсолютное совершенство. Но рассуждать о ней никто не имеет права — потому что сам факт, что ты не то чтобы против демократии, но даже хотя бы отчасти в ней сомневаешься, тут же превращает тебя в фашиста, националиста, христианина, мусульманина и прочую страшную для воинствующих поборников демократии гадость с кровоточащими деснами.

Но послушайте, это несерьезно! Нельзя же вечно прятать голову в песок. Давайте просто попытаемся проанализировать обстановку и сказать правду — хоть и выясняется, что это в наше время немодно. Попытаемся уйти от клише, насколько это возможно, и порассуждаем о том, в каком мире мы живем, что им движет и каким он может стать в ближайшем будущем.

Блеск и нищета либеральной модели

Итак, демократия! Все или почти все говорят о демократии как о высшей ценности. Противники и сомневающиеся моментально записываются в ретрограды и враги всего человечества. Но как только ты пытаешься понять, что такое современная демократия, — сталкиваешься с казусами. Очевидно, что отцы — основатели термина, древние греки, пришли бы в ужас от того, как мы воплотили в жизнь их идеи.

Более того, сами греки были настроены к демократии крайне скептически, о чем свидетельствуют и их труды, и даже статья в Википедии:

«Платон в восьмой книге «Государства» утверждает, что избыточная демократия неминуемо влечет за собой тиранию. По Платону, демократия — это власть завистливых бедняков. Аристотель рассматривал демократию как правление большинства неимущих граждан в интересах исключительно данного большинства. Он считал демократию одним из трех искаженных политических режимов. Подобно тому, как тирания является искажением монархии, олигархия — искажением аристократии, так и демократия является искажением политии (республики, согласно переводу Цицерона)»[1].

Не будем также забывать, что демократия демократии рознь. Попытайся мы сейчас построить афинскую модель, где голосуют только мужчины и процветает рабовладение, на нас ополчился бы весь мир.

Так что же такое современная демократия? Власть народа? Да, но это определение довольно условно. В большинстве стран народ может непосредственно изъявить свою волю лишь путем голосования на выборах, которые не очень часты. Народ избирает власть — а уже дальше власть сама решает, что для народа благо, и поправить своих избранников избиратель сможет лишь через несколько лет ожидания.

Заметим, что голосование сегодня стало возможным и в странах, которые можно назвать демократическими лишь с большой долей условности. Поэтому в той части демократического процесса, которая касается власти и кандидатов во власть, появляются дополнительные вводные: сменяемость, прозрачность, конкурентность, равный доступ к СМИ.

В современных условиях практически ни в одной стране эти условия не выполняются. Так, цена участия в выборах президента США настолько высока, что этот де-факто имущественный ценз существенно ограничивает круг кандидатов, а скандалы выборной баталии Трамп-Клинтон помогли избавиться от иллюзии о равном доступе к СМИ, а заодно и об объективности изданий. Не случайно в одной из своих речей Дональд Трамп впрямую обвинил крупнейшие медиакорпорации в том, что они были членами избирательного штаба Клинтон. Несменяемость Ли Куан Ю не заставила никого усомниться в демократичности Сингапура, срок за сроком избирается на свой пост Ангела Меркель — список можно продолжать от страны к стране, от континента к континенту. Дикая фантазия современных политологов умудряется причислить к демократическим странам и Индию, и Египет, и Турцию.

Ну хорошо, скажет читатель. Возможности голосовать по каждому вопросу, конечно, нет, но если дела пойдут совсем уж не так, народ может выйти на улицы и снести власть. Это будет демократично. Так?

Не уверен.

Борьба за определение круга лиц, имеющих право голосовать, шла веками. Свободный гражданин? Мужчина? Способный пройти имущественный ценз? На сегодняшний день сложилось следующее общее понимание: гражданин конкретного государства (с определенными ограничениями по дееспособности, разнящимися от страны к стране) не моложе определенного возраста. Один из основных принципов современной демократии, практически ее святое правило, к которому с пиететом относятся во всех странах, называющих себя демократическими, звучит как «один человек — один голос».

Насколько в реальности свято это правило? Да, собственно, ни на сколько! Очевидно, что люди, выходящие на площадь, тут же его нарушают. Их ведь не волнует подсчет голосов. И вопрос сводится уже не к тому, сколько за кого проголосовало и как быть уверенным, что голос каждого учтен, а к тому, у кого больше активистов на улице.

Решение о том, что конкретно происходит на улицах — демократическая революция или попытка насильственного захвата власти, — находится в сфере внешнеполитических интересов «больших стран», которые и решают, кого и как величать, при полном отсутствии объективных критериев. Работает лишь один, главный, критерий, абсолютно субъективный: если флагман современной демократии признает бунт демократическим, то все страны-союзники выстраиваются в ряд и поют осанну новой демократии. Осуждают власть за применение силы против повстанцев и снимают вирусную рекламу. И не важно для страны-эталона — приходят после этого к власти «Братья-мусульмане», которые видели демократию в гробу в белых тапочках, как в Египте, или олигархи-бандеровцы, запрещающие компартию и СМИ и создающие списки врагов в лучших традициях своих гитлеровских предшественников, как на Украине.

Совсем иная картина, если недовольные выходят на улицах США или дружественных стран. Без малейших сомнений власть готова применить силу, и, конечно, никому и в голову не придет ее за это осудить, так как протестующие нарушили закон. И не надо пытаться проводить параллели и взывать к формальной логике. Бессмысленно.

Да и в самом-то деле — не надо все мешать в одну кучу! Есть страны демократические, к ним применяются одни стандарты. И есть многообразие иных, которых постоянно наставляют на путь истинный в духе телевизионных проповедников-миссионеров, используя для этого все возможные площадки и трибуны — от Госдепа до ООН. И подходить к ним с той же меркой, что и к настоящим, патентованным западным демократиям, просто глупо. Ну а как иначе?

Мир в американском представлении свелся к простейшей схеме. Есть великий учитель — Соединенные Штаты Америки, владеющий истиной в конечной инстанции, и есть все остальные, нуждающиеся в защите, наставлении или наказании за нежелание следовать указаниям учителя. Вся внешняя доктрина США свелась к постулату «что хорошо для США — хорошо для мира». Ни о каком равном диалоге речь не идет, любая попытка оспорить этот основополагающий постулат воспринимается как прямая угроза и вызов силам добра.

Вы спросите: «При чем здесь демократия?» И будете правы. Отчасти. Просто внешний фактор играет де-факто одну из главных ролей при переходе от демократии к следующей форме правления, а вот к какой «следующей» — вопрос совсем не праздный.

В современном мире концепция суверенного государства претерпела существенные изменения. Абсолютным суверенитетом обладают очень немногие страны. Само существование страны-ментора уже заставляет рассматривать наличие других суверенных стран как вызов современной концепции. В результате появляются такие трогательные пассажи, как, например, в этой статье Википедии:

«Международные организации (такие, как ООН, ОБСЕ, ЕС и др.) предполагают частичное ограничение суверенитета стран-участников, чтобы международное сообщество могло оказывать влияние на проводимую отдельными государствами политику, главным образом в сфере защиты прав человека»[2].

Бывший вице-президент США Джо Байден был гораздо честнее. 25 июня 2014 года он заявил, что защита прав сексуальных меньшинств является отличительной чертой цивилизованных стран и должна стоять выше национальных культур и социальных традиций.

Выступая перед группой поборников прав сексуальных меньшинств из США и других стран мира, Байден отметил, что президент Барак Обама поручил дипломатической службе США способствовать защите прав геев, лесбиянок, бисексуалов и трансгендеров во всем мире.

«Меня не интересует, какая у вас культура, — сказал Байден примерно ста гостям, собравшимся в его резиденции в Военно-морской обсерватории. — Бесчеловечность остается бесчеловечностью, а предрассудки — предрассудками».

В условиях, когда законы против геев приняты почти в 80 странах, Байден и другие высокопоставленные представители Белого дома провели ряд встреч с религиозными деятелями, правозащитниками и специалистами по работе с ВИЧ-инфицированными, которые собрались на форум, посвященный защите прав сексуальных меньшинств во всем мире.

Вице-президент заверил их, что сторонники прав геев и лесбиянок находятся в русле основного течения общественной жизни, а их противники являются маргиналами.

«Вы представляете большинство, а те, другие, — это троглодиты», — сказал Байден.

Вице-президент США сообщил, что все правительственные ведомства США получили указание уделять приоритетное внимание продвижению прав геев и лесбиянок за рубежом.

Страны, которые не укрепляют права представителей ЛГБТ-сообщества, должны «заплатить цену за бесчеловечность», предупредил Байден.

Защита прав сексуальных меньшинств является «сегодняшним этапом борьбы за гражданские права», сказал он[3].

Очевидно, что Святой престол с интересом узнал, что Ватикан и все его обитатели, включая папу римского, являются «троглодитами». Так же и саудиты страшно удивились. И вопрос здесь не в правах сексуальных меньшинств. Важен сам подход. Вице-президент США оказывается высшим мерилом культуры, человечности и прогресса. До такого додумывались лишь секретари по идеологии ЦК КПСС, но они ограничивались пределами СССР. Байден пошел дальше.

Соединенные Штаты считают себя вправе заниматься социальным инжинирингом по всему миру, относясь с презрением не только к границам, но и к индивидуальным особенностям. Как это часто бывает, бумеранг неожиданно прилетает назад. То, что происходит в последнее время в мировой политике, вне зависимости от результатов выборов в отдельных странах, показывает несколько очень важных закономерностей.

Во-первых, наивно считать, что качели летят только в одну сторону. Они всегда возвращаются. Сколько бы ни говорили о том, что есть некая идеальная форма правления, которая навсегда закреплена, — увы и ах. Формы общественного устройства живут по тем же законам, что и все существующее в этом мире. Поэтому проходят и период расцвета, и в конечном итоге доживают до периода заката и упадка.

Во-вторых, мы с вами живем в удивительное время. Время, когда скрытое становится явным. Время, когда люди устают от громко звучащих определений и пытаются понять — а что же в действительности они означают? Что происходит на самом деле? Ведь в России, в Европе и в Америке одни и те же термины будут обозначать совершенно разные понятия — как мы уже успели увидеть на примере термина «демократия». Слова — это всего лишь надстройка, пустой набор звуков. Важно именно то, какие реальные смыслы они отражают.

По большому счету можно все свести к двум понятиям — либерализм и консерватизм. И сказать, что либеральная глобалистская идея, восторжествовавшая в мире в последние десятилетия, внезапно начала работать в обратную сторону и произошел откат. И этот откат — консервативен. Но это опять-таки просто слова, не раскрывающие сущностных отличий. Что такое либеральный? Что такое консервативный? Почему происходят эти откаты?

Израильский автор и ученый Юваль Харари в своей книге «Сапиенс. Краткая история человечества» подчеркнул (и развивал эту мысль в своих последующих работах), что перед человечеством всегда стояло три основных страха: страх эпидемий, страх голода и страх войн. И по идее любая социальная модель, которая создается людьми, особенно та, которая претендует на универсальность и вселенское применение, должна решать эти три основных вопроса.

Действительно, если сравнить начало XXI века со всем периодом существования человечества до этого, то можно увидеть, что глобальные эпидемии, такие страшные, какими они были, например, во времена Средневековья или хотя бы во время Первой мировой войны (печально знаменитая «испанка»), вроде бы канули в прошлое. Действительно, сейчас в войнах и терактах ежегодно гибнет меньше людей, чем на дорогах от автомобильных аварий, а в некоторые годы количество всех смертей от насильственных случаев (не считая автоаварий) меньше, чем количество самоубийств.

Казалось бы, войны должны были совсем отойти в прошлое благодаря сдерживающему эффекту ядерного оружия. Но попробуйте рассказать об этом жителям Ближнего Востока, того же Йемена или Сирии, для которых война и гибель на войне — грубая и зримая реальность. Аргумент, что это зато всего лишь локальные конфликты, а не глобальные войны, звучит слабовато и уж точно мало помогает тем, кто каждый день в этих локальных конфликтах гибнет.

Да, конечно, в абсолютном выражении погибать от войн люди стали гораздо меньше, если сравнивать с потерями во Второй мировой войне. Да и голод сейчас — только политическое явление. Ясно, что технологические возможности позволяют сегодня вырастить и произвести сколько угодно еды — достаточно, чтобы решить проблему голода радикально. Но именно политики, исходя из своих омерзительных интересов, не допускают реальной помощи развитых стран беднейшим государствам, например Африки и Азии, из-за чего там и возникают жуткие гуманитарные катастрофы, и фактически устраивают голод в воюющих регионах.

Казалось бы, глобальная либеральная модель должна была окончательно решить все эти «проклятые вопросы», сделав совершенно счастливыми если не всех людей на Земле, то по крайней мере большинство из них. «Счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженным!..» Но оказалось, что все это лишь пустые ожидания. Главным образом потому, что счастье довольно сложно измерить. Если мы хотим, чтобы все люди были счастливы, наверное, было бы гораздо проще бесплатно раздавать им наркотические вещества. Тем более что этот опыт один раз уже проводился в истории капитализма — и привел к гибели 10 % населения Китая.

Так какие же реальные проблемы решает глобализм? Как известно, путеводной звездой, или, точнее, флагманом глобалистского движения является Америка. Можно предполагать, что по крайней мере воплощение глобалистской либеральной модели приведет не только к росту влияния Соединенных Штатов — потому что светоч свободы освещает своими идеями в том числе самые глухие, неразвитые и недемократичные уголки земного шара, — но и к тому, что американцы будут жить очень хорошо, ведь глобализм дает возможность Америке использовать экономические блага всего мира. Тем более что формально так и должно быть, — как нетрудно заметить, транснациональные корпорации чувствуют себя все лучше.

Но цифры, прозвучавшие на форуме в Давосе в 2017 году, выглядят совершенно ужасающе. Выяснилось, что уровень жизни средних американцев заметно снизился. Вот что говорят статистические данные: за последние несколько десятилетий численность населения со средними доходами оказалась ниже половины от общего количества жителей страны и составила 49,7 %, тогда как в 1971 году средний класс составлял 61 % населения. И это в Соединенных Штатах Америки, где, казалось бы, все отлично и вообще никакой проблемы нет. Оказывается, ничего подобного.

Вот уже два года как в США средний класс перестал быть доминирующей группой населения. Впервые с 2015 года он составил меньше половины. Поэтому, когда нам кокетливо говорят, что за последние 25 лет средние американцы стали жить лучше, это вранье. Они стали жить хуже.

Мы привыкли возмущаться тем, какие гигантские зарплаты получают у нас руководители компаний. А ведь в Америке та же самая история. Средняя зарплата американских топ-менеджеров превышает уровень зарплаты рядовых сотрудников в 130 раз. Расслоение между бедными и богатыми только нарастает — как в самой Америке, так и во всем мире. Глава компании, акции которой входят в индекс FTSE 100, зарабатывает столько же, сколько 10 тысяч рабочих в Бангладеш.

Вот вам реальная цена всех рассказов о том, что глобализация — это круто и замечательно, это свобода, демократия и открытые границы. Приведу еще одну цитату: «По всему миру люди остаются позади. Их зарплаты падают, а их боссы уносят домой миллионы долларов в качестве бонусов. У них ограничен доступ к медицине и образованию, а корпорации и самые богатые люди уклоняются от уплаты налогов. Их голоса игнорируют, а правительства подстраиваются под нужды бизнеса и богатой элиты». Вы думаете, это сказал Геннадий Андреевич Зюганов или Сергей Михайлович Миронов? Нет. Это слова Винни Бянима, исполнительного директора компании Oxfam со штаб-квартирой в Лондоне.

Доклад Бянима был процитирован в очень хорошей статье, которую по материалам исследования Всемирной продовольственной программы ООН написал журналист Петр Орехин, она опубликована на сайте Газета. ru[4]. Оказывается, если оценивать еду по самому справедливому критерию — количеству рабочих часов, которые необходимо потратить, чтобы заработать на простейшую похлебку и кусок хлеба, — то выясняется, что она стала безумно дорогой. Особенно в регионах, охваченных войной.

Статья меня, честно говоря, реально удивила. Цитирую: «По данным Всемирной продовольственной программы ООН, самая простая еда обходится жителям бедных стран значительно дороже, чем гражданам богатых государств». Понимаю, что вы сейчас возмутитесь и скажете: да ну, чушь полная! И будете абсолютно правы, если речь идет об абсолютных значениях. А если пересчитать на процент к доходу? Тогда выясняется, что разница может достигать 100 и более раз.

«Неравенство признано в настоящее время одним из самых главных тормозов экономического развития. При этом средний класс даже в развитых странах живет все хуже». Для иллюстрации предлагается провести некоторые подсчеты по такой необычной методе. Скажем, принято считать, что Швейцария — очень дорогая страна. А теперь давайте сравним. Обычная миска еды в африканском государстве Малави стоит гораздо больше, чем в Давосе, если измерять стоимость еды в процентах от среднего ежедневного дохода человека. Так посчитала Всемирная продовольственная программа ООН: «В исследованиях «Данные по горячему питанию» отмечается, что жители в развивающихся странах могут платить в 100 раз больше, чем жители богатых стран, за тарелку простой пищи».

Возьмем для примера миску тушеной фасоли — питательное блюдо, популярное в разных регионах и культурах. В Швейцарии она будет стоить 0,88 швейцарского франка — менее доллара. Отлично! Это составляет 0,41 процента от ежедневного дохода среднего швейцарца. Но в Малави за эту миску фасоли надо будет заплатить уже 41 процент ежедневного дохода. В пересчете на заработок среднего швейцарца элементарная миска фасоли обойдется почти в 87 швейцарских франков — порядка 78 долларов. То есть, как и говорилось, в 100 раз больше, чем фактическая стоимость этой еды в Швейцарии. А например, в Дейр-эз-Зоре, где уже долгое время идут бои, стоимость миски тушеной фасоли будет превышать весь дневной доход жителя и составит приблизительно эквивалент 250 долларов.

Однако ситуация вовсе не так плоха, как может показаться на первый взгляд. Да, численность среднего класса падает, но самые бедные стали жить чуть лучше. По данным Всемирного банка, число людей, живущих в крайней бедности, в 2013 году составляло 767 миллионов человек, то есть почти 11 процентов мирового населения, тогда как в 1990 году за чертой бедности жили 35 процентов населения земного шара — 1,85 миллиарда человек. Что такое крайняя бедность? Это менее чем два доллара в день, если быть точным — доллар и 90 центов. В пересчете на российскую валюту получается меньше 120 рублей в день, если считать по условному курсу 60 рублей за доллар.

Напротив, численность среднего класса, по подсчетам директора-распорядителя Международного валютного фонда Кристин Лагард, выросла с семи до 13 процентов. А теперь я вам задам вопрос: как вы считаете, средний класс — это сколько в денежном выражении? Сразу отвечу: по мнению Кристин Лагард, к среднему классу относятся люди, чей доход составляет от 10 до 20 долларов в день. То есть нижняя граница среднего класса — это 300 долларов в месяц. Иначе говоря, если в месяц вы получаете от 18 до 36 тысяч рублей, то можете считать себя средним классом. Вам не кажется, что это очень заниженная оценка?

Иначе говоря, теперь средним классом стали называть то, что, вежливо говоря, раньше бы так называть постыдились — то есть размыли понятие среднего класса. Ну что ж, хитрость понятна — если не получается выправить ситуацию, значит, надо с терминами поработать.

Любопытно, что эти мониторинговые данные появились ровно через 100 лет после всем известных событий, которые произошли у нас в стране. Конечно, это простое совпадение. Но ведь еще незадолго до этого всем казалось, что ситуация совершенно изменилась, что люди живут по-другому, что экономика работает иначе. И вдруг такая неприятность!

Мы помним, что 100 лет назад, в начале XX века, во всем мире существовал колоссальный запрос на справедливость. В этот момент вообще произошел крах всего мироустройства — после Первой мировой войны во всей Европе рухнули императорские династии, исчезла Австро-Венгрия, де-факто изменилась Италия, совсем другим государством стала Германия. И конечно, произошла революция в России. Вот этот запрос на социальную справедливость, глубинные людские порывы и чаяния, все это мятущееся осознание несправедливости истории со временем привело к возникновению целого огромного социалистического сектора. Впоследствии, правда, он тоже трансформировался, составлявшие его страны пошли очень разными путями, причем большинство из них вернулись в русло капиталистического развития и примкнули к процессам всеобщей либерализации и демократизации.

И вот проходит 100 лет. И вдруг мы говорим: «Ну и где? Где ваша хваленая справедливость, что дала ваша хваленая демократия? Де-факто вы восстановили монаршье управление, только теперь монархи не наследственные, а элитарные. И аристократия как правила, так и правит, но теперь она не родовая, а финансовая». Иными словами, неравенство, которое порождает несчастье — потому что именно осознание неравенства наиболее губительно влияет на человеческую психику, — отнюдь не становится меньше.

Именно этот кризис либеральной идеи привел к тому, что в Соединенных Штатах Америки неожиданно для многих победил Трамп. Здесь сыграли свою роль как технологические моменты, так и глубокие идеологические разногласия с либеральным курсом.

Относительно личности Трампа хочу сразу пояснить одну важную вещь. Давайте не будем наивными — Трамп никакой не «простой соседский парень» или «парень из народа». Американская политическая конструкция уже довольно давно выстроена таким образом, что, несмотря на все громкие крики о демократии, человеку с улицы президентские выборы выиграть нет никакой возможности. Система существующих по факту финансовых и административных фильтров такова, что никакой несистемный оппонент, а еще, не дай бог, без денег, пробраться наверх не сумеет при всем желании.

Трамп, конечно, плоть от плоти политической элиты США — просто другого ее фланга, консервативного. Он всегда любил играть в политику и всегда имел прекрасные отношения с политиками. Но при этом предпочитал относиться к политике как бизнесмен. Поэтому довольно забавно было слушать некоторых аналитиков, которые считали, что сейчас, придя к власти, Трамп будет покорно выполнять все установки, которые ему будут давать мудрые обитатели Вашингтона. Но знаете, не для этого 70-летний человек вкладывает такие бешеные деньги в свою предвыборную кампанию! Теперь он себя чувствует как мальчик в магазине игрушек и собирается играть до последнего.

Хотя, конечно, ему тяжело. Мы видим, как система с ним борется и делает все, чтобы его президентство стало как можно более коротким и как можно более несчастливым. Но это не наша война, а внутреннее дело Соединенных Штатов, вот пусть они этим и занимаются. Замечу, что, кто бы что себе ни предполагал, России по большому счету не надо ждать от Трампа ничего хорошего. Вообще ни от кого ничего хорошего ждать не надо. Надо быть прагматиками и реалистами, спокойно воспринимать жизнь, понимать, чего мы хотим, и не тешить себя пустыми иллюзиями. Для нас сейчас гораздо важнее понять, почему же Дональда Трампа услышали, а Хилари Клинтон — нет. Почему прислушались к, казалось бы, странным консервативным идеям, давно признанным либеральной общественностью устаревшими, загнившими и не имеющими права на жизнь?

Выбор человека

Главная особенность консервативных идей заключается в том, что они базируются на естественном представлении о человеке, о котором в последние десятилетия мы так старались забыть, а не отказывают человеку в праве быть самим собой. В самом деле, какой посыл дает человеку либеральная идея? «Ты — венец творения! Ты — центр Вселенной! Ты можешь быть кем хочешь!» Но ведь жизнь ему говорит иное. Человек, конечно, может сколько угодно считать себя центром Вселенной, однако он, как ни печально, по-прежнему весьма далек от совершенства и крайне ограничен в своих возможностях — как особенностями своего пола, так и тем, что он реально собой представляет как homo sapiens. Поэтому все, что говорят либералы, звучит прекрасно, но выводы получаются ужасающие.

Человек по своей природе далек от того, чтобы быть толерантным. Человек — крайне тяжелое, скажем так, в общежитии существо. И ему сложно отказаться от своего эгоизма, от агрессивности, от хищнических инстинктов. Да он и не должен этого делать. Строго говоря, он и человеком-то стал благодаря всем этим качествам. Человек таков, какой он есть, и попытки придумать, что он другой, заканчиваются провалом, сколько бы времени вы ни потратили на объяснения и убеждения. Все равно в какой-то момент он встрепенется и скажет: «Постойте, постойте. Я мужчина и рожден мужчиной. И я считаю, что правильно, когда есть мужчина и женщина, когда появляются дети естественным образом. И я не понимаю, почему я должен этого стыдиться? У меня есть собственный набор представлений о себе, о человечестве, о Боге, о природе, и я хочу ему соответствовать. А главное, — говорит человек, — я не хочу быть бесцельным!»

И вот это действительно самое главное.

Это как раз то, о чем забыли либералы, — что человеку недостаточно получать социальное обеспечение. Они забыли, что для человека важна работа. Ему важно чем-то заниматься. И если ему всего лишь обеспечивают минимально приемлемый уровень проживания и говорят: «Старик, тебе выгодней сидеть на пособиях, чем работать за низкую зарплату», — ошибкой будет думать, что человек ответит: «Вау, здорово!»

Человек рано или поздно неизбежно задается вопросом: «А зачем я тогда существую? Если мне не досталось роли важной единицы общества, которая делает реальное дело, если эта моя ипостась оказалась невостребованной, то зачем я есть? Для безделья? Чтобы быть животным?» Хотя ведь и животные не бездельничают. Животные тяжелейшим ежедневным трудом добывают себе пропитание. Хищники охотятся, загоняя добычу. Травоядные постоянно перемещаются с места на место, перемалывая бешеное количество травы. Конечно, я имею в виду животных, живущих в реальной природе, а не тех жертв капиталистического или любого другого воспроизводства, которые давно превратились в аппараты по превращению воды и комбикорма в молоко.

Однако я отвлекся. Итак, в чем смысл человеческого существования? Смысл — это всегда самое интересное и самое сложное. Нынешние попытки возвращения на консервативный путь, вызванные несовершенством современной модели общественного устройства, — это всего лишь попытки переосмыслить сущность и роль человека в новых условиях, когда вроде и еда есть, и вероятность погибнуть в войне существенно ниже, чем покончить жизнь самоубийством. И тем не менее человек упорно пытается ответить на вопрос, кто он, для чего он и чем он должен заниматься.

Недавно в Италии проходила конференция, организованная крупной юридической компанией, куда приезжал, в частности, бывший президент Соединенных Штатов — он по образованию юрист. На конференции обсуждали вопрос, каким образом выставлять счета клиентам за работу роботов. Позже прошло еще несколько конференций, на которых пытались определиться с тем, должны ли роботы платить налоги. Попутно выяснилось, что многие профессии, еще совсем недавно считавшиеся надежными и прибыльными, в чем никто даже не сомневался, рискуют в ближайшем будущем если не исчезнуть совсем, то сильно трансформироваться. Причина проста — человек в них заметно проигрывает роботам.

Для многих из нас уже не новость, что, по всей видимости, в довольно скором времени водителей-дальнобойщиков и таксистов заменит автопилот. Да и самолеты, судя по всему, тоже будет водить программа. Мы знаем, что уже сейчас война все в большей степени становится забавой скорее операторов за компьютерами, чем реальных военных, и она все дальше и дальше отходит от нашего представления начала — середины XX века о том, как ведутся войны и кто вообще воюет. Дикое количество дронов, роботов и тому подобного приводит к тому, что уже сейчас в вооруженных конфликтах собственно военных гибнет гораздо меньше, чем несчастных мирных жителей, которым не повезло оказаться в зоне боевых действий. Я уж не говорю про сборочные и другие механические операции, где реально появляется все больше либо машин-роботов, либо программ.

Это все понятно. Но, как выясняется, роботы грозят вытеснить и сотрудников, к примеру, адвокатских контор. Поверить в это нелегко. Как такое может быть? Да очень просто. Возьмем Америку — в ней действует прецедентное право. Зачем нужен живой адвокат, который долго и упорно будет перелистывать колоссальное количество дел, чтобы отыскать нужный прецедент, если программа сделает это за считаные секунды? Мало того, еще и отметит, какие суды какие решения принимали, исходя из чего выдаст вероятность победы в том или ином случае, в том или ином штате и у того или иного судьи. А это, к слову, означает, что, раз уж право прецедентное, то и судьи в какой-то момент времени станут не нужны — по крайней мере судьи низового уровня.

Более того — в чем прелесть программы? У нее не бывает забастовок, ей не надо отдыхать, ей не нужен отпуск, ей не нужны социальные блага. То есть мы получаем резкий, существенный рост производительности и эффективности.

Таким образом, у нас высвобождается большое количество людей, до того занятых в самых разных профессиях, в том числе и тех, которые принято было считать элитарными. И куда им всем деваться? На пособие? Получается, что человек, исходя из соображений производительности и эффективности, должен превратиться в овощ? Или для него все-таки найдется место в этом дивном новом мире? Но что такого необычного может человек, чего не может машина или программа?

Давайте подумаем, кто вообще такой человек. Человек по своей природе — уникальный, самый совершенный в мире интеллектуальный процессор, способный воспринимать абсолютно разноплановую информацию одновременно по нескольким каналам, обрабатывать ее на высокой скорости и создавать некие качественно новые продукты, зачастую нелинейным путем. Особый нюанс заключается в том, что более энергетически эффективной системы, чем человеческий мозг, в природе не существует. То есть этот процессор еще и полностью автономный, который сам находит себе пропитание и в пересчете на джоули потребляет меньше, чем лампочка Ильича, или сравнительно столько же. Ни один компьютер, способный хотя бы частично воссоздать или воспроизвести те операции, которые ежесекундно совершает человеческий мозг, несравним с ним по энергопотреблению и энергоэффективности.

Еще важно то, что человеческий мозг — уникальная самонастраивающаяся система. Непростая. Довольно долго адаптирующаяся. Необходимо 15–17 лет, чтобы эта система начала функционировать на полную мощность, набираясь знаний и постоянно их обновляя. Именно поэтому в обозримом будущем мы вряд ли даже близко подойдем к созданию полноценного искусственного интеллекта. В первую очередь потому, что не понимаем, как он должен функционировать: мы довольно плохо разбираемся в работе мозга. Мы всего лишь приоткрываем завесу. Но мы понимаем, что главная особенность, отличающая человека от любого другого животного, — это творчество. Способность творить — то есть придумывать нечто новое, будь то сплетни о соседях или атомная бомба, но в любом случае нечто такое, чего до этого момента не существовало.

Значит, существование человека имеет смысл именно в этом ключе. Суть продолжения существования человека — вот эта особая форма мыслительной деятельности, фантазия, которая порождает все вокруг. И новое качество жизни должно будет привести к тому, что только творчество станет определяющим. Получается, что человечество будет разделено на новые категории, и социальные формы не поспевают за этим новым, все явственней зарождающимся разделением труда. Мы по привычке продолжаем говорить: развитые страны, неразвитые страны. Все это ерунда. Деление будет совсем другое.

Новая разделяющая линия пройдет по уровню креативности населения, которая зависит от миллиона факторов. Не только от возможности получать бешеное количество знаний — сейчас это несложно: подключись к любой сети. Гораздо более важным станет воспитание искусства анализировать это знание и преобразовывать его в новое знание — то есть творить. И вот здесь все человечество и каждый человек в отдельности натыкается на сложнейший выбор. Кто ты? Балласт, который можно дешево и просто прокормить (для чего существует гигантская индустрия ГМО-продуктов), который можно заставить потреблять, но по большому счету главное — чтобы не мешал? Либо избранный, входящий в небольшую прослойку, которая, благодаря тому что получает другое по качеству образование — образование творцов, — начинает реально управлять миром и процессами, в нем происходящими?

Это разделение очень опасно, особенно учитывая то, что наша страна сейчас очевидно проигрывает в этой борьбе. Притом проигрывает из-за собственной глупости и расточительности. XX век характеризовался тем, что именно Россия оказалась, если можно так выразиться, разработчиком нового социального эксперимента и пыталась воплотить его в жизнь. Именно Россия привела к вовлечению в творческую орбиту нового и по-другому мыслящего типа людей. Да, это было сделано методами, которые современному человеку кажутся неблизкими, кровавыми и тяжелыми. Но тем не менее была создана та самая рабоче-крестьянская интеллигенция, которая поразила мир своей креативностью. И базировалось это в первую очередь на том, что широчайшим слоям населения было дано качественно иное образование. Творчество, креативность — это всегда пирамида знания. Всегда необходимо выстраивать пирамиду для того, чтобы на вершине оказался Эйнштейн. Невозможно найти одного Эйнштейна и сразу его вырастить.

Мы в какой-то момент времени сознательно ушли от этой идеи, отступив от системного образования и воспитания творческой личности. Именно творческой — что, казалось бы, странно, учитывая, что мы жили в тоталитарном государстве. Но уйдя от тоталитарного государства к псевдодемократическому, мы ушли от школы творческой к школе-угадайке, где творчество вообще не играет никакой роли, а вся задача сводится к тому, чтобы знать правильный набор ответов или хотя бы суметь угадать его. Вот и все объяснение того, чем отличается современное образование от прошлого.

Современное образование, как и сам по себе Интернет, — это всего лишь информирование. Но легкий доступ к информации не порождает автоматического умения анализировать. Если ты знаешь, как написать слово в поисковике, и думаешь, что сможешь понять полученный ответ, то попробуй почитать книги по высшей математике. Каждое слово в отдельности вроде бы понятно, а все вместе — дремучий лес. Недостаточно знать, как пишется слово, надо еще понимать, где искать, как искать, зачем искать и как полученный ответ вписывается в общую логику происходящего.

Трагедия на каждом шагу. Трагедия, которой мы пока не видим или не хотим видеть. Деградация, которая охватила наше общество, вызывает печаль и страх. Но только не у тех, кто до недавнего времени отвечал за образование. Нам говорили: «Перестаньте паниковать, старый подход просто устарел, современному человеку это не нужно!» Но это обман. Точно так же просвещенные европейцы когда-то обманывали китайцев, говоря им: «Да прекратите, ваше правительство борется со свободной торговлей, а мы просто ее поддерживаем!» Тогда под видом свободной торговли начали «опиумные войны»: привезли дикое количество опиума в Китай, убив тем самым значительный процент населения и надолго затормозив возможный прогресс китайского общества.

Мы начинаем проигрывать. Посмотрите: в России школьное образование, как и медицина, зависит от регионального бюджета. Это значит, что человек, родившийся в глуши, имеет меньше шансов получить качественное образование, чем тот, кто родился и живет в богатом регионе. А если учесть, что система социальных лифтов работает из рук вон плохо, а богатые давно осознали прелесть качественного образования и отдают своих детей в бесспорно элитарные школы, где образование стоит очень дорого, получается, что мы сами, своими руками создаем у себя в стране кастовое общество.

Этот же принцип работает и на уровне всей мировой системы и входящих в нее стран. Есть страны, которые навсегда обречены на то, чтобы плестись далеко позади, потому что их народы не способны творить — им не дают качественного образования. То, что они творят у себя дома, в мире не находит своего потребителя. Это значит, что все они отбрасываются заранее — низким уровнем образования, низким уровнем жизни, — в категорию вечных рабов.

Для чего нужны рабы? Не вопрос. Ни для чего. В крайнем случае, если попадаются здоровые образцы, их, наверное, можно использовать для суррогатного материнства — вынашивать плоды. Ведь цивилизованным, высокообразованным, креативным людям некогда будет терять время на беременность и роды. При этом мы хорошо понимаем, что успехи медицины таковы, что анализ того, что может случиться с человечеством в будущем, неожиданно включает в себя и вопрос, как это человечество будет выглядеть.

Большое количество людей сейчас вкладывают сумасшедшие деньги в развитие разнообразных технологий, связанных с увеличением продолжительности жизни. Но речь ведь не только о продолжительности жизни — а о ее качестве в целом, включая уровень заболеваемости. Например, в Великобритании уже разрешено рождение от троих родителей. Иными словами, это означает, что можно заниматься тем, что раньше называлось евгеникой. А это совсем другой расклад. Да, казалось бы, из медицинских соображений просто необходимо проверить — раз уж появилась такая возможность, — все ли гены будущего ребенка здоровы и подобрать правильную их комбинацию, поэтому участвуют не двое, а трое родителей. Но посмотрите — у нас есть лекарства, которые лечат от умственной недостаточности, и они же развивают мозг. Есть лекарства от мышечной дистрофии, которые наращивают мышцы. То есть человек проходит постоянный апгрейд.

Внедряются системы, которые дают человеку возможность лучше управлять своим телом, все более широкое распространение находят экзоскелеты, в том числе с возможностью оперировать несколькими парами рук. Но для того чтобы жить до 500 лет, чтобы быть больше, чем человеком, чтобы регулярно проходить апгрейд, чтобы все это себе позволить, ты должен родиться и вырасти в атмосфере богатства. Это очень дорогое удовольствие.

«Проапгрейдить» все человечество невозможно — на это просто не хватит денег. Возникает вопрос — а куда девать остальных? Что, скучающие миллиардеры будут тратить собственные деньги на генетические улучшения для нищих детей Африки? Конечно, нет. Таким образом, мы присутствуем при разделении человечества на типы, граница между которыми будет даже более жесткой и более страшной, чем в Средние века. Начинается новое расовое расслоение. В этом расовом расслоении будет сформировано общество вот таких замечательных улучшенных людей, которые живут по 500 лет и которые больше всего на свете боятся погибнуть, потому что смерть всегда дико пугает тех, кто обладает даром бессмертия: умереть ты не можешь, а вот пристрелить тебя могут всегда. Конечно, в твои планы это не входит, и ты начинаешь отделять себя от остального человечества. Ты должен создать для них некую форму гетто, но это должно быть гетто, обитатели которого не хотят бунтовать. Поэтому либо ты будешь заниматься евгеникой, выращивая дешевым способом людей с подавленной волей, либо ты должен дать им нечто, чем бы они довольствовались, бросить, как говорится, кость.

Можно было бы предположить, что эту послушную некреативную массу достаточно будет кормить и немножечко развлекать, чтобы она не мешала жить элитам. Но, как выяснилось, эта модель не работает. Выяснилось, что внутри человека все равно живет и дышит заложенная Богом — или, если кому-то больше нравится античная мифология, Прометеем — искра тяги к знаниям. Эта тяга к познанию, желание получить «пищу духовную» — неотъемлемое качество homo sapiens, мотивирующий фактор практически столь же сильный, как голод. Но если у человека нет возможности выражать себя в предлагаемых социумом обстоятельствах, если его начинают загонять в угол, он уходит в то, что воспринимается всеми остальными как абсолютно маргинальная активность, направленная в отдельных случаях даже против человечества.

Это те вызовы, с которыми нам надо будет что-то делать. Ведь не случайно люди создают деструктивные культы, не случайно именно среди тех, кто оказался на обочине цивилизационного прорыва, той самой либеральной модели, расцветают, в частности, такие феномены, как исламский радикализм — все равно творческие, хотя и представляющиеся нам неприемлемыми, идеи. Потому что, если ты не имеешь возможности творчески работать в позитивном русле, жажда духа найдет свой выход в негативе.

Повторю еще раз: творческое желание человека никуда не девается. Посмотрите на ту же Америку: у молодых людей, выросших в бедных и неблагополучных районах, оно может проявиться через бунтарскую музыку или занятия спортом — но может вылиться и в гангстерскую активность, и в незаконную деятельность. Как бы то ни было, человек не овощ — и этого никак не могут понять либералы.

Мир стремительно меняется на наших глазах. И встревоженный человек, ощущая несовершенство предложенной ему абсолютно, как оказалось, ложной идеи, пытается найти свои ответы. А найти эти ответы крайне сложно, потому что не ставится правильный вопрос — для чего живет человек? Общество, когда-то испугавшееся господствовавших в нашей стране идеологем, говорит: «Главное, не надо никакой идеологии! Ну что за вопрос — «для чего живет». Человек живет для счастья!» Но это же бред. Я уже говорил, что счастье — слишком неопределяемая категория. Человек не может жить для счастья. Мало того, если каждый начинает жить для собственного счастья, возникает тяжелейший конфликт между представлениями человека о себе и окружающем мире.

Известно немало примеров стран, которые считаются очень счастливыми и при этом отнюдь не могут похвастаться, например, высокими доходами. В 2017 году Россия вдруг поднялась на семь позиций в Международном рейтинге счастья и заняла, сразу вслед за Италией, хоть и не самое высокое место в списке — 49, — но тем не менее в верхней трети из 156 позиций. С ходу ответить на вопрос, почему это произошло, не получится. Что, мы стали лучше жить? Нет, все в один голос говорят, что в прошедшем году доходы населения падали так, как не падали многие годы до этого. Но люди почему-то счастливы. Может быть, счастье вообще никак не зависит от доходов? Люди моего возраста могут вспомнить, как они были бедными советскими студентами и вдруг впервые в жизни попробовали бигмак. Дикое счастье! А сейчас приходишь в дорогой ресторан и воротишь нос. Есть люди, которые вообще не бывают счастливы. Им все плохо, они хронически всем недовольны.

Счастье — очень субъективная категория, зачастую связанная с представлением человека о совершенно нематериальных вещах. Япония, которая вроде бы живет гораздо лучше, чем Россия, стоит в рейтинге счастья намного ниже. Как известно, там высок процент депрессивных людей, которые чувствуют, что не смогли добиться требуемого успеха, не смогли соответствовать ожиданиям общества, поэтому кончают жизнь самоубийством.

Конечно, критерии, по которым определяется рейтинг счастья, не известны широкой публике, поэтому его сложно понять и проанализировать. На первом месте там Норвегия — а ведь процент самоубийств и там очень высок. Зато Норвегия — очень комфортная страна. Но видимо, не только в комфорте дело. Есть страны, где уровень дохода не очень, а погода хорошая.

Я думаю, что, например, у наших граждан чувство счастья связано с чувством гордости за страну. С пониманием, что мы возрождаемся как великая империя. Которая, правда, к моему большому сожалению, уделяет недостаточно внимания экономике. И это очень опасно. Но нам, помимо всего прочего, мешает то, что мы живем в давно устаревших экономических догмах 90-х годов. Мир ушел далеко вперед, а мы по-прежнему преследуем то, чего уже нет. И никакой свободной дискуссии по этому поводу не наблюдается, потому что западная цивилизация до сих пор диктует нам, какими мы должны быть.

Давайте представим себе страшное: в России победит подход, который коротко можно выразить лозунгом «Ура, ура, да здравствует производительность труда». А куда мы население денем? Чем оно будет заниматься? Спиваться? Мы уже выяснили, что социальные функции зачастую намного важнее простых экономических показателей. Куда деть людей, которые будут высвобождаться? Какую альтернативу можно им предложить?

Человек — социальное животное, он должен что-то делать, чтобы ощущать себя полноценным членом общества. Поэтому, когда мы задаем себе вопрос, почему у нас такая неэффективная экономика, кроме всего прочего это связано с тем, что автоматизация — это, конечно, круто, но государство, может быть, не до конца понимая суть проблемы, может быть, не в силах преодолеть собственное разгильдяйство, но тем не менее решает важную задачу — чтобы люди были чем-то заняты.

Бесспорно, было бы лучше, если бы государство серьезно задумывалось над вопросом и целенаправленно предлагало реальные, полезные для общества занятия, а не абстрактное «пусть хоть что-нибудь да делают». К сожалению, я пока не вижу в России больших академических институтов, которые занимались бы проблемой проектирования будущего и выработкой понимания, куда мы идем и как мы идем. У нас горизонт планирования не как в Китае — сто лет, а — до обеда. Что само по себе, конечно, издевательство. Однако существующая на данный момент ситуация с занятостью хоть и не оправдывает дикого количества охранников по всей стране, зато четко поясняет, что русская народная поговорка «чем бы дитя ни тешилось» имеет глубокий философский смысл, — как это часто бывает с народной мудростью. Сами не ожидали, а оказались правы.

Вызовы, которые стоят сегодня перед человечеством, сопровождаются четким пониманием, что традиционные определения, традиционные модели уже не работают — ни «у нас», ни «у них». Нет универсального, проверенного временем рецепта, который способен на нынешнем этапе облагородить ситуацию. Это можно сравнить с прививкой против гриппа, которая блестяще работает с тем вирусом, который был в прошлом году, но не слишком сильно помогает в борьбе с мутирующим штаммом. Поэтому каждый год ее необходимо обновлять. Это нескончаемая война. А человечество в какой-то момент решило, что все решено, все отлично, все супер, все понятно. Но это обман. Хуже того — самообман. Именно поэтому мир находится на таком разломе. Этот большой разлом, не замечать существования которого просто невозможно, — отражение внутреннего разлома, который тоже проявился предельно ярко. Потому что человек не ответил на основные вопросы о себе.

Не собираюсь заниматься на страницах этой книги религиозной пропагандой — это дело бессмысленное и опасное. Но очевидно, что попытка поместить человека в центр Вселенной обречена на провал. Все-таки в центре Вселенной находится кто-то иной. Лично я считаю, что это Господь. Но представьте себе на минуту, что вам является Спаситель. И вы задаете ему вопрос. Ужас в том, что даже если Он даст ответ, вы не поймете друг друга. Потому что человек считает, что в центре творения — он сам. А Творец между тем уверен, что это и близко не так.

Но человек привык все подминать под себя и не хочет ничего понимать, когда ему дают ответ, который он не хочет услышать. Примерно так же, как когда ты, не дай бог, гадаешь по какой-нибудь книге и тебе выпадает ответ, который тебе не нравится. Ты будешь открывать книгу опять и опять до тех пор, пока не найдешь вариант, который понравится тебе больше. Это мне напоминает поход Леонида Ярмольника к знаменитому доктору Волкову, который в свое время занимался тем, что брал у людей анализ крови и говорил им, что можно есть, а чего нельзя, исходя из анализа. Леонид пришел к нему и сказал: «Вот вам сто долларов за анализ, и имейте в виду: я каждое утро ем творог с медом. И это должно продолжаться».

Подход отличный. Но с Богом такая тема не проходит. Наш эгоизм является одновременно и двигателем развития человечества и ограничением нашего понимания происходящего. Мы раз за разом наивно пытаемся застыть в каком-либо очередном состоянии, заявляя, что это идеал. Нет. Все находится в движении. В динамике. Все время нужно отслеживать вечно меняющиеся тенденции, анализировать их и делать выводы относительно того, куда движется мир. А движение всегда создает ощущение крайнего беспокойства.

Посмотрите — в мире неспокойно. Что, в общем-то, далеко не новость — в мире всегда было неспокойно. Но почему-то именно сейчас люди поверили в собственные сказки и считают, что чужаки приходят в их страну исключительно для того, чтобы люди, живущие в этой стране, стали жить лучше. Они на полном серьезе считают, что им таким образом несут счастье. Заботятся об их освобождении от какой-нибудь кровавой диктатуры. Но например, в результате освобождения от кровавой диктатуры Саддама Хусейна погибло больше иракцев, чем от самой кровавой диктатуры. Освобождение от кровавой диктатуры Муаммара Каддафи погубило некогда цветущую Ливию. Попытки освободить Сирию от кровавой диктатуры Башара Асада поставили эту страну на грань распада. И просвета нет. Но почему-то люди до сих пор поддаются этому обману.

Почему? Очень просто. Потому что их воспитали как людей необразованных. Что я имею в виду? Ну допустим, в начале XX века люди делились по совершенно однозначному критерию: грамотный ты или неграмотный. Внутри грамотного слоя расслоение было несущественным. Те, которые уже были грамотными, не сильно отличались друг от друга в интеллектуальном плане. Существовал довольно понятно очерченный круг знаний, к которому возможно было прикоснуться. И было ясно, что если, например, человек окончил университет — где бы он его ни окончил, — это уже интеллектуал определенного высокого уровня. Или по крайней мере у нас была такая иллюзия.

Сейчас ситуация другая. Образованные все — на каком-то уровне. Все оканчивают школу, умеют читать, умеют писать — в данном случае не так важно, с ошибками или без, главное, что умеют. Но при этом разрыв в качестве образования может быть колоссальным — и критически важным.

Сложность нашей жизни возросла настолько, что можно быть грамотным, уметь читать и при этом оставаться, по сути дела, необразованным — из-за отсутствия умения анализировать. Необразованный человек не в состоянии сопоставлять факты и видеть общую большую картину. Поэтому человека очень легко дурить. Притом методы обмана всегда одни и те же — зачем изобретать велосипед? Тебе говорят: «Ты живешь плохо, потому что…» И дальше называют, например, коррупцию. Ну хорошо.

Существует ли такое явление, как коррупция? Да, конечно. Всегда. В любой стране. Коррупция существует ровно столько, сколько существует человек. Как только мы начинаем вступать в отношения с теми, от кого мы зависим, сразу появляется коррупция. Существует ли ее приемлемый уровень? Конечно. Можно ли коррупцию побороть? Если мы под этим подразумеваем — «побороть полностью, окончательно и бесповоротно», то сделать этого пока не удалось никому, ни одной стране. Мало того, если опросить на эту тему жителей разных стран мира, каждый будет убежден, что его страна чрезвычайно коррумпирована. И все определяют коррупцию по-разному.

Что будет, если бороться с коррупцией? Наверное, ее можно будет привести к какому-то общественно приемлемому минимальному уровню. Но если переусердствовать, это может иметь фатальные последствия. Борьба с коррупцией напоминает борьбу с онкологическим заболеванием. Конечно, можно сразу, единым махом, побороть все онкоклетки. Проблема в том, что организму от этого, мягко говоря, нехорошо. То же самое справедливо и для любого человеческого общества. Не потому, что общество настолько зависит от коррупции, а потому что те, кто использует лозунг борьбы с коррупцией, зачастую ставят перед собой задачу не изжить это постыдное, но очень понятное явление как таковое, а уничтожить сам организм. Вопросов нет, давно известно, что лучший метод борьбы с головной болью — гильотинирование. Вот только результат получается не ахти. Но человеку не всегда легко понять и определить, как соразмеряются истерика и результат.

Приведу другой пример. Трагедия на Донбассе. И страшные крики: «Почему мы допускаем, что там каждый день гибнут люди?» Я согласен, это ужасно. Это правда ужасно. Но что вы предлагаете сделать? Чтобы не гибли эти люди, начать войну, в которой погибнет гораздо больше? Но люди не слушают, они снова начинают кричать: «Сделайте хоть что-нибудь, вы должны это остановить!» Как? Ответа на этот вопрос никто не дает, не считают нужным. Потому что поиск решения будет невероятно сложным, а люди тяготеют к простым ответам. И чем ниже уровень образования, тем ответы проще. Никто не хочет заморачиваться. Мало того, все же считают себя умными и думают, что правильные ответы им известны. Что нам мешает? Коррупция. Что нам надо сделать? Побороть коррупцию. Какую? Где? Как? Неважно. Все коррупционеры. Все вокруг. Притом неважно, есть вокруг реальные коррупционеры или нет. Важно первым крикнуть. Все это отнюдь не значит, что коррупция — это хорошо. Но когда ты лечишь болезнь, важно не погубить организм.

Скромное обаяние цветных революций

Простые ответы плохи тем, что разум воспринимает их как окончательные. Над простым ответом не хочется задумываться — а верен ли он вообще? Раз все просто и понятно, значит, так и есть. Человеку говорят:

— Знаешь, почему ты живешь плохо, а какой-то там абстрактный чиновник — хорошо? Да очень просто — потому что он ворует!

— Ах, вот оно что! Теперь все понятно.

Все, он уже попался на этот крючок простого ответа. Дальше спорить бесполезно. Спросишь его:

— Ну ладно, он ворует — но почему ты-то живешь плохо? Он что, у тебя ворует?

— Да, — говорит, — конечно, он ворует у меня.

Как он ворует? Каков механизм? Если у тебя что-то воруют, ты борешься не с коррупцией — ты идешь в полицию, чтобы она поймала вора. Ах, он ворует народное добро? Ну хорошо, пожалуйста. Был у нас когда-то светлейший князь Александр Данилович Меншиков, любимец Петра I. И умен, и храбр, только на руку нечист. Не раз государем императором был пойман на воровстве и бит страшно — но воровал-то с прибыли, а не с убытков. Потому и строил много, и преуспевал — пока не загремел в опалу.

Так где грань? Где определяющий момент? Ты на самом деле так плохо живешь, потому что вокруг тебя коррупционеры, или ты просто плохо работаешь, раз не способен обеспечить себе более высокий уровень жизни? Да, конечно, это далеко не всегда твоя вина: зачастую нет рабочих мест, неразвита экономическая инфраструктура, которая позволяла бы создавать достойные рабочие места. Но в этом-то виновата не коррупция. Даже кристально честные люди, поставленные в определенные экономические условия, точно так же не смогут дать людям возможности для развития, которые позволили бы им зарабатывать достойно.

Замечу, что понятие «зарабатывать достойно» тоже очень условно. Потому что это «достойно» — только по отношению к твоему соседу. Так ли тебе важно, что ты получаешь 100 500 миллионов, если твой сосед получает 100 500 миллиардов и исходя из этого твои 100 500 миллионов ничего тебе не дают? Ты же всегда сравниваешь себя с кем-то — если, конечно, мы не говорим о минимальном прожиточном уровне. То есть предполагается, что мы оторвались от нищеты настолько, что вопрос о каждодневном бытии уже не стоит. Хотя сейчас, если себя не обманывать, голод как таковой человечеству уже не грозит. Как я уже говорил, всякий раз, когда он возникает, это не технологическая проблема и не вопрос цены производства пищи, это проблема совсем иная — политических препон, которые мешают гуманитарным организациям доставить эту пищу в районы, пострадавшие от засухи или иных бедствий. Более того, надо помнить, что каждый день в мире гораздо больше людей умирает от обжорства, чем от голода.

Все радикальные движения и все революции хорошо работают, когда они апеллируют к самым низменным человеческим качествам. Зависть: хочу больше, чем у соседа. Жадность: почему у него есть, а у меня нет. Невозможность объективно оценивать себя. Считать, что у тебя, любимого, своровали то, что было твоим.

Хотя нередко бывает так, что никто ничего не воровал, — а просто у тех людей, которые выходят с протестами на площади, ничего другого в жизни не было. Есть такая очень специфическая категория граждан, которые могут реализоваться только в мутной воде революции, потому что на всех остальных поприщах потерпели неудачу. Во многих случаях именно это и отличает профессиональных революционеров. В самом деле, кто-нибудь в курсе, чем еще они занимаются? Понять, чем в обычной жизни может заниматься какой-нибудь Яшин, просто невозможно. Он кто? Гражданский активист. Что это за профессия такая?

Меня всегда удивляло само существование грантовой системы помощи гражданским активистам. Ведь простая логика подсказывает, что если как следует побороться с каким-нибудь злом, то зло исчезнет. Но тогда у борцов с этим злом больше не будет возможности получать гранты! Что же получается — они должны прийти к тем, кто их финансирует, и сказать: «Знаете, мы отлично справились с задачей. Всё. Зло повержено». А им говорят: «Ну хорошо, тогда денег нет». Но это же шизофрения. Получается, что основной смысл их деятельности заключается в том, чтобы говорить, что все плохо, плохо, очень плохо и будет еще хуже.

Фразы о продажных чиновниках и борьбе с коррупцией просты и потому звучат крайне привлекательно. Этот лозунг повсюду, буквально повсюду. При этом, как известно, зачастую те, кто сегодня требует бороться с коррупцией в России, еще вчера сами были страшными коррупционерами. Особенно умильно выглядит борьба с коррупцией, скажем, того же Навального, который совершенно не был замечен в противодействии коррупции, когда работал, если можно так выразиться, чиновником на общественных началах у губернатора Кировской области Никиты Белых, который впоследствии сам попался на взятке. Да и большое количество соратников Навального сами отправились отбывать сроки за разнообразные нарушения — там довольно любопытная статистика, кто из них за что «присел».

Или вот простой пример, который, должно быть, окажется очень неприятным для ФБК и Навального. Есть такой замечательный банкир Гусельников, которому принадлежал «Вятка-банк». Очень милый и дружелюбный человек — в частности, дружеские отношения связывали его с Никитой Белых, притом отношения настолько крепкие, что банк господина Гусельникова презентовал администрации Кировской области «Мерседес», за рулем которого Никита Юрьевич зажигал по городу-герою Москве.

Секундочку — скажете вы. Так это же очевидная коррупция! Просто к бабке не ходи! Ну, вообще-то да. Но это та коррупция, которая, как вы понимаете, не считается. Потому что если речь идет о своих, «классово близких», — то можно. Именно поэтому никогда ни ФБК, ни Навальный не будут задавать вопросы о коррупционере, который политически близок, который свой. Они будут мягко отводить глаза в сторону и говорить: «Ну, слушайте, мы боремся-то о-го-го с кем! Нам ничто другое не интересно!» Но в этом-то и соль. Дьявол всегда в деталях. Либо ты объективно борешься со всеми, начиная в том числе со своего ближнего окружения, либо ты не борешься ни с кем. Потому что когда ты борешься только с узким кругом по заказу, становится понятно, что реальная задача — не борьба с коррупцией, а либо ты сам собираешься занять место коррупционера, либо получил заказ на устранение того или иного человека с политической арены.

В любом случае суть в том, что коррупционная система была создана и видна невооруженным глазом, а вот системы борьбы с коррупцией даже близко создано не было.

Зато как красиво можно покричать! Сколько можно вывести детей на улицы! Поможет ли это поднять экономику? Даже близко нет. Да надо ли вообще говорить об экономике? Им — не надо. Им достаточно кричать, что все плохо.

Кстати, очень интересная сама по себе категория — «плохо». И интересно, насколько люди готовы руководствоваться в своих поступках ощущениями «хорошо» или «плохо» и к каким последствиям это приводит.

Предлагаю поговорить о цветных революциях. Многие авторы справедливо отмечают, что теория и практика свержения правящих режимов, описанная в ставшей знаменитой книге Шарпа, — российского происхождения. Именно большевики — зачинатели успешного цветного проекта. Но как бы то ни было, речь пойдет не о них и не об Октябрьской революции, а о гораздо более поздних событиях.

Начну с рассказа об «оранжевой» революции, которой не случилось. Опыт этой несостоявшейся «оранжевой» революции пытаются скрыть от широкой общественности. И хотя все слышали название, но, как писал Эдгар По, если ты хочешь что-то спрятать, размести это на самом видном месте.

Тяньаньмэнь. Врата Небесного Спокойствия. Самая большая площадь в Китае — или по крайней мере в Пекине; до XX века — самая большая площадь в мире, да и вообще одна из крупнейших площадей, которые себе вообще может представить воображение. 440 тысяч квадратных метров: 500 на 880. Гигантское пространство. В 1989 году эта площадь стала местом проведения скромной студенческой акции протеста — после чего ее название превратилось в нарицательное.

Существует несколько градаций плотности заполнения территории, на которой проходит митинг. Считается, что при очень плотной загрузке на одном квадратном метре может поместиться четыре человека, при слабой — один. Средние цифры — 2,5 человека на квадратный метр. Так вот, на площади Тяньаньмэнь с легкостью помещался миллион. А в пиковые моменты на площади и прилегающих к ней широких проспектах собиралось два миллиона человек. Люди постарше вспомнят собиравшие сотни тысяч человек митинги в Москве в 1990-м, через год после китайских событий. Тогда тоже был переломный момент, страна трещала по швам, советские граждане вовсю протестовали против номенклатурных привилегий и руководящей и направляющей роли КПСС. Чем все закончилось, мы знаем. Китайцев, выходивших на Тяньаньмэнь, волновали схожие проблемы: необходимость демократизации, ограничение власти одной партии, но в первую очередь — коррупция.

Сперва причиной для выступлений стала отставка Ху Яобана с должности генсека ЦК КПК — его обвинили в потворстве буржуазной либерализации, кроме того, именно на него Дэн Сяопин возложил ответственность за многие неудачи. И вот недовольная реформой Дэн Сяопина молодежь, студенты и рабочие стали собираться на митинги. Были они самых разнонаправленных политических взглядов, но всех объединяла жажда перемен. Одних возмутил отход от классической модели китайского социализма, другим не нравилось отсутствие социальных лифтов. Городские рабочие кричали, что реформы зашли слишком далеко, в стране инфляция, им самим угрожает безработица, а их семьям — нищета. Интеллектуалы, напротив, решительно требовали продолжения реформ, кричали, что правительство погрязло в мздоимстве и управляет страной тоталитарными методами. Студенты, как самые прогрессивные, требовали свободы. Но какими бы ни были другие лозунги, призывы к борьбе с коррупцией поддерживались всеми и всюду звучали радостно и громко.

Как эти люди ненавидели коррупцию! У них все было построено на том, что коррупция должна быть уничтожена. И если посмотреть на плакаты и лозунги, с которыми они выходили на площадь, начинаешь думать — действительно, какие правильные слова говорили люди! «Дадао тангуан!» — «Долой продажных чинуш!» Каждый ведь готов подписаться под таким лозунгом. Стоп, стоп, кто сказал «технологии»? Нет никаких технологий. Просто люди. Просто они недовольны.

Проблема коррупции в Китае всегда была гигантской и никуда не делась до сих пор. За коррупцию расстреливают — но она и не думает исчезать. Получается, что студенты были в тренде. Они кричали, что с коррупцией нельзя мириться, что все должно быть по-другому. И кричали, кстати, довольно долго. Протестующие ходили на Тяньаньмэнь с 15 апреля по 4 июня 1989 года, и в разное время их на площади собиралось от трехсот тысяч до, как я уже сказал, двух миллионов человек. Митинги шли и в других городах — но в Пекине они оказались самыми многочисленными. Был разбит палаточный лагерь — узнаваемая примета протестов, состоявшихся впоследствии в разные годы и в разных странах.

Что еще очень важно в этой истории — с митингующими студентами и рабочими откровенно заигрывала высшая чиновничья элита. Они им подмигивали, подогревали, помогали. Это роднит попытку бунта на Тяньаньмэнь с попыткой переворота у нас на площади Сахарова и Болотной, когда определенная часть российского правящего класса — к счастью, не слишком значительная — не только ходила с белыми ленточками, но и активно поддерживала этот цветной сценарий в России на рубеже 2011 и 2012 годов и использовала свои информационные ресурсы для его раскрутки. А картина там и сям усеявших площадь палаток подозрительно напоминает события на Украине в 2013–2014 годах.

Только в Китае все кончилось не по украинскому и даже не по российскому сценарию. Кончилось все тем, что Дэн Сяопин, фактически руководивший страной, принял решение беспорядки пресечь. Тот самый Дэн Сяопин, который сейчас воспринимается благодарными соотечественниками как абсолютный светоч, как воплощение всего лучшего в человеке и политике, как отец всех реформ и великий учитель нации (не путать с великим кормчим). Тот самый Дэн Сяопин, который заложил фундамент китайского чуда. Человек, благодаря деятельности которого китайская экономика сегодня конкурирует с американской за первое место в мире, китайская военная мощь производит впечатление, а сам Китай аккуратно, вовлекая в свою орбиту страны Нового Шелкового пути, выстраивает альтернативу «Большой двадцатке» и выглядит уже чуть ли не образцовой моделью развития, демонстрируя сумасшедшие темпы роста экономики. А тогда, в 1989 году, роль Дэн Сяопина и предпринятые им действия выглядели совсем иначе.

Вы когда-нибудь задавали себе вопрос, как подавили восстание на Тяньаньмэнь? Когда вы будете читать что-нибудь по этой теме, то с большим трудом найдете данные о том, сколько же на самом деле было студентов на площади, и уж совсем тяжело будет найти сведения о том, сколько там было военнослужащих. Так вот, в момент разгона, как говорят китайские источники, на площади Тяньаньмэнь находилось 300 тысяч человек. Для ликвидации протеста в Пекин были введены соединения и части десяти армий регулярных сухопутных войск из нескольких так называемых больших военных округов — общей численностью до 400 тысяч человек.

Здесь я должен сразу пояснить, что Народная освободительная армия Китая не является «народной» в нашем понимании. Она всегда была армией Китайской коммунистической партии — и китайское руководство, не задумываясь, использовало военнослужащих для решения внутриполитических проблем.

В городе официальным решением Госсовета КНР (так называется высший исполнительный орган Китая, эквивалент кабинета министров), подписанным премьером Ли Пэном, было введено военное положение. Известно, что за этим стояло решение группы высших партийных руководителей во главе с Дэн Сяопином. Военные взяли под свой контроль ключевые городские объекты: вокзал, аэропорт, телеграф… Решения по разгону демонстрантов были приняты совместно Военным советом ЦК КПК, Политбюро ЦК КПК и Госсоветом КНР. Есть много свидетельств того, что решение о вводе войск принималось долго и мучительно, и главная роль в этом принадлежала Дэн Сяопину, который постарался вовлечь в принятие этого решения и его реализацию максимальное число партийных руководителей и военачальников.

Когда в город вошла армия, в первый день ее отбросили назад — тогда оружие еще не было применено. 4 апреля у обеих сторон конфликта, говоря современным языком, сорвало тормоза. Действия НОАК встретили яростное сопротивление со стороны жителей Пекина. На прилегающих к площади улицах выросли баррикады, то и дело вспыхивали вооруженные столкновения. По ряду данных, всего за несколько дней было разбито и сожжено более тысячи военных машин, свыше 60 танков и бронетранспортеров, 90 полицейских машин, 120 троллейбусов и автобусов[5].

Сопротивлялись отчаянно. Демонстранты бросались на танки, закрывали смотровые щели и люки одеялами, обливали их горючей жидкостью и поджигали, использовали стальные балки из колесоотбойников, чтобы разрушать гусеницы бронетехники, — словом, делали все, что могли. Танки горели повсюду. В ответ китайские военнослужащие, не раздумывая, применили оружие. Армия не церемонилась совсем, вот просто абсолютно! Стреляли на поражение очередями из автоматов, давили танками и бронетранспортерами.

Никто не считал количество погибших, и точные цифры до сих пор неизвестны. Официальные данные скромно говорят, что жертв было около 200, из них 36 студентов, 10 солдат, 13 представителей силовых структур, восьми активистам вынесены смертные приговоры и приведены в исполнение. По неофициальным данным, в частности данным разведки блока НАТО, в беспорядках на Тяньаньмэнь погибло около семи тысяч, около тысячи из них — военнослужащие. Вы вдумайтесь в эту цифру — семь тысяч человек!

Потом уже на площадь вышли другие службы — для ликвидации последствий операции. Кровь и фрагменты тел смывали брандспойтами. Останки уничтожали, и никто даже не давал их захоронить. После этого начались политические гонения. Никаких иллюзий быть не должно: расправились с зачинщиками страшно. Многие организаторы и активисты протестного движения бежали за рубеж, в Гонконг, — туда была налажена тайная дорога по переправке «политических». Те, кому бежать не удалось, были схвачены.

Предполагается, что смертный приговор получили не восемь человек, о которых сообщили официально, а гораздо больше. Иностранцы дают очень большие цифры — по мнению Amnesty International, после событий на Тяньаньмэнь казнили около тысячи человек, огромное количество людей на долгие годы оказались в тюрьме. Говорили, что Дэн Сяопин учел нерешительность Горбачева во время и после разгона демонстрации в Тбилиси и понял, что таким путем он не пойдет точно. И потом благодарил наших товарищей, говоря, что «учитывая ваши недостатки, мы поняли, что на Тяньаньмэнь нельзя проявлять слабость».

Ни о каком милосердии речи даже не шло. Гайки были закручены полностью. Введен жесточайший контроль над СМИ. Понятие «свобода слова» применительно к Китаю отныне можно было использовать только в ироническом ключе. Напомню, что там до сих пор и Интернет очень сильно ограничен и нет социальных сетей, к которым мы привыкли, — вернее, социальные сети есть, но они не работают так, как мы этого хотели бы. Китай во многом остается крайне закрытым. Но благодаря решительности Дэн Сяопина китайцы сохранили государство — то самое ужасное, страшное и гадкое государство, вороватое, коррупционное, с давлением только одной партии и полным отсутствием демократических свобод.

При этом — колоссальный экономический рост! Бешеные темпы развития! Построена совсем другая страна. А в странах победивших «оранжевых» революций мы видим какую-то фигню. Причем, замечу: везде, где такие революции увенчались успехом, это ни в коей мере не привело к тому, чтобы с коррупцией разобрались. То есть основные лозунги, с которыми люди выходили на протест, почему-то так и остались нереализованными.

Международное осуждение Китая, конечно, было страшное. В самом деле, согласитесь, это же ужасно. Вы можете себе представить, чтобы в цивилизованной стране разгоняли студентов, введя в город 400 тысяч военнослужащих? Конечно, можно сказать, что необходимо сделать поправку на масштаб — все-таки дело происходило в Китае с его миллиардным населением. Ну хорошо, численность населения Пекина — 20 с лишним миллионов человек. 10 процентов жителей города выходили на улицы. И это не остановило китайское руководство в применении силы и жесточайшем подавлении волнений.

Обратный пример — Украина. Стопроцентное повторение — хотя и в гораздо меньшем масштабе — китайского варианта. Были ли какие-нибудь основания для того, чтобы проводить этот майдан? Да даже близко никаких. Сценарий — как под копирку. Вытащили студентов? Вытащили. Поставили палаточные городки? Поставили. На этом сходство закончилось. А ведь Янукович мог использовать опыт китайских товарищей и жестко разогнать студентов. Да, наверняка погибли бы люди и все кричали бы, что это преступление и Янукович подонок. Но ведь и так была «небесная сотня». И более 10 тысяч убитых на Донбассе. И гражданская война. И потеря Крыма. И отколовшиеся территории на юго-востоке, которые неизвестно кто, неизвестно как и неизвестно куда будет возвращать. Адекватная ли это цена за проявленную мягкотелость? Но Янукович думал о чем-то другом. У него не было этой страшной, всеподавляющей политической воли. Не было и понимания, что он достаточно независим от Запада, чтобы суметь использовать свои полномочия так, как они были использованы Дэн Сяопином.

На площади Тяньаньмэнь миру был показан самый яркий пример борьбы с цветными революциями. Ничего более устрашающего и более жесткого не было продемонстрировано ни разу. Да, можно сказать, что американцы точно так же разбираются со своими попытками раскачать ситуацию — всякие Occupy Wall Street и возмущения в Фергюсоне, если надо, давятся жесточайшим образом, и никто их цветными революциями не называет. Действительно, как сказал Роберт Бёрнс, «мятеж не может кончиться удачей — в противном случае его зовут иначе».

Напомню, что по большому счету целью, которую ставили перед собой участники и активисты Occupy Wall Street, была если и не борьба с коррупцией, то борьба с всепроникающим, подчинившим себе весь мир финансовым капиталом, от которого страдают все, кроме финансистов. Но дело закончилось пшиком. Потому что некому было снять трубку, позвонить руководителю страны и сказать, чтобы он не смел применять силу. Позвонить в Китай в 1989 году, конечно, можно было. Но боюсь, что этот звонок, даже если бы был принят, не был бы понят.

Дэн Сяопин — не единственный пример. Любимец многих Ли Куан Ю тоже славился весьма резкими методами. Но как выясняется, в истории победителей не судят. Даже не пытается никто. Давайте поглядим еще на несколько примеров.

Скажите, что вы знаете о восстании в Кванджу? Рискну предположить, что вот так, навскидку, не заглядывая в Википедию, мало кто сможет ответить на этот вопрос. У нас в стране широкой общественности действительно очень мало известно об этих событиях, практически ничего. Что ж, вот вам еще одна история.

После путча 1979 года в стране начались студенческие беспорядки. Власти отреагировали, объявив военное положение. Кроме того, было принято решение о закрытии Национального университета Чоннам. Университет блокировали армейские части. Возмущенные студенты устроили демонстрацию, на которую собралось 300 тысяч человек — примерно столько же, сколько было на площади Тяньаньмэнь в день разгрома восстания. Военные стали стрелять по толпе, несколько демонстрантов были убиты, кто-то получил ранения.

Город буквально взорвался. В течение следующей недели молодые люди громили военные склады и полицейские участки, сожгли здание телерадиокомпании. Им даже удалось вытеснить из города находившихся там военных. И тут подошло подкрепление. За 90 минут пять дивизий при поддержке авиации ворвались в центр города и полностью перехватили контроль над ним.

Дальше, как всегда, данные разнятся. Официально говорилось о 200 убитых. Правда, тут же через запятую кокетливо сообщалось о «других потерях», составивших почти тысячу человек, — подробности неизвестны, известно лишь, что в эту цифру входят люди, которые были серьезно ранены. Что касается неофициальных данных, то сами участники событий оценивают количество жертв как минимум в две тысячи человек.

Но мы об этом почему-то ничего не слышали. И я даже догадываюсь почему. Потому что произошло это не в гадком коммунистическом Китае, а в совсем другой стране — в славной демократической Южной Корее. Поэтому мировая общественность будет при любом удобном случае напоминать вам о площади Тяньаньмэнь, но станет активно умалчивать о расстреле, который состоялся за несколько лет до этого, и пострадали тоже студенты, но в Кванджу.

К чему я это веду? А к тому, что историю надо знать! И история — совсем другая, чем то, о чем нам пытаются радостно рассказывать. И двойные стандарты в подобных вопросах работают так же исправно, как и во всех остальных случаях.

Вот, например, события 1962 года в Новочеркасске — о них большинство моих читателей наверняка хоть краем уха, да слышали. Позорная страница в истории Советского Союза — восстание, жестоко подавленное силами армии и КГБ. Рабочие вышли бастовать против повышения розничных цен. Началось все с 200 человек, но вскоре количество людей, вышедших на улицы, достигло пяти тысяч. Ситуация быстро накалилась, начался полноценный бунт с погромами и стрельбой. Против бастующих действуют сводные части численностью до 200 человек, 50 военнослужащих внутренних войск, три БТР. В ходе подавления беспорядков 26 человек были убиты, 87 получили ранения, семерым зачинщикам вынесены смертные приговоры, еще 105 человек получили тюремные сроки от 10 до 15 лет. Запад нас тогда осудил страшно.

А вот восстание в Лос-Анджелесе в 1992 году. Началось оно по совершенно тривиальному поводу — полицейские избили афроамериканца по имени Родни Кинг. А потом суд этих полицейских оправдал. После этого тысячи темнокожих вышли на улицы и устроили демонстрацию, которая переросла в полномасштабные массовые беспорядки, продолжавшиеся два дня. Погромы, поджоги. 5500 зданий сгорели. 400 человек пытались взять штурмом штаб-квартиру полиции. Одним словом, славно повеселились. Потом веселье перекинулось на Сан-Франциско.

После чего власти ввели в город 7300 полицейских, 1950 шерифов, 9975 национальных гвардейцев, 3300 военных и тысячу агентов ФБР. 15 человек из тех, кто бесчинствовал на улицах, убили сразу, в тот же день, сотни были ранены, 12 тысяч человек арестованы. 12 тысяч! Но нет, это совершенно нормально, это же демократия. Подумаешь, вышел народ против полицейского насилия. Какая разница? Ведь честный демократический суд оправдал полицейских. Правда, ничто не помешало позже провести повторный суд над полицейскими — их признали виновными и уволили из рядов полиции за избиение. Так вот, нас убеждают в том, что разгон беспорядков в Новочеркасске — это кровавая страница истории кровавого Мордора, а события в Лос-Анджелесе 1992 года — это потому что демократия никому не позволяет подрывать свои устои.

Кстати, интересный вопрос. Почему Америка в середине 60-х вдруг вышла на передний план на мировой арене? Яркий пример этого выдвижения был продемонстрирован во время парижского восстания студентов весной 1968 года. Студенты, кстати сказать, были не только французские, а, если можно так выразиться, панъевропейские — в то время туда приезжали все. Но роль Америки для них тогда была гигантской.

Огромную роль в этом сыграло то обстоятельство, что Америка в период с 1945 по 1965 год вдруг совершила феерический прорыв в уровне жизни. То время стало легендарным: великая музыка, песни про розовый «Кадиллак», красивые женщины в платьях колоколом. Знаменитая американская мечта — зеленая лужайка, просторный дом, улыбающаяся жена и четверо розовощеких детишек — родом как раз оттуда, из тех лет. И казалось, что все это на самом деле есть у каждого.

Американцы смогли реализовать главную заповедь, изложенную Сунь-Цзы в трактате «Искусство войны». Выгода. Они извлекли из войны выгоду. И их народ реально легче задышал и стал чувствовать себя хорошо. А другие, те, кто смотрел на эту благостную картинку со стороны, воспринимали Америку как абсолютную модель и считали, что если изо всех сил бежать за этой моделью, то и у них может быть все то же самое, а если что-то мешает, надо сделать все возможное, чтобы это побороть.

Возникла уникальная ситуация. У всего мира сложилось четкое ощущение, что в Америке все есть, в Америке легко дышится, в Америке весело и здорово жить, и значит, наверное, в Америке нет ничего другого — то есть ничего плохого. Это при том, что в то время в Соединенных Штатах понятие прав афроамериканцев было еще очень, мягко говоря, условным, с положением женщин тоже не все было гладко, и существовало множество других внутренних проблем, — и война во Вьетнаме, и более чем странная политика Кеннеди, и бешеная, как теперь выясняется, коррумпированность власти. Все это было. Но эта темная сторона отошла на задний план — потому что был создан миф о великой Америке, который усиленно поддерживался в том числе Голливудом.

Американцы поступили очень просто. Для начала они попросту уничтожили саму возможность критиковать себя изнутри, полностью зачистив всякое инакомыслие и создав политическую систему, которая, если судить объективно, представляла собой своеобразный вариант эрзац-демократии, ее суррогат. Большей своей частью этот процесс проходил во времена правления президента Эйзенхауэра, но его визитной карточкой стала деятельность сенатора Джозефа Маккарти, в честь которого данный период американской истории и получил свое название.

Да — речь сейчас пойдет о том самом маккартизме, о котором у нас почему-то не так много известно и который продлился вовсе не пару лет, а около десятка — согласитесь, достаточно серьезный период времени. К слову, президент Эйзенхауэр чрезвычайно симпатизировал сенатору Маккарти и его деятельности и до поры до времени всячески его поддерживал.

Конечно, Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности занималась поиском и разоблачением неблагонадежных — тайных или явных сторонников левых идей — и раньше, с середины 30-х годов (и, кстати, благополучно просуществовала до 1975-го). Но после выступления Джозефа Маккарти с речью, в которой он заявил, что более двухсот сотрудников Государственного департамента США — коммунисты, кампания начала набирать обороты. Страна словно обезумела. Все это бешеное закручивание гаек получило еще одно меткое название — охота на ведьм.

В 1950 году Конгресс США принял закон о внутренней безопасности. Но этим дело не закончилось, и в 1954 году был принят Акт о контроле над коммунистами. Этот акт объявлял коммунистическую партию вне закона, лишая ее всех прав и привилегий, которыми обладали остальные партии. Людям запретили выдвигать своих кандидатов и участвовать в выборных кампаниях, получать загранпаспорта, состоять на госслужбе, работать в федеральных учреждениях и на военных заводах. Кроме того, закон устанавливал 14 признаков, определяющих причастность к коммунистическому движению.

Иностранцам, состоявшим в коммунистических партиях, запретили въезжать в Соединенные Штаты — они представляли угрозу. Тех, кто уже проживал в США, но не был натурализован, то есть не имел гражданства, выслали, чтобы не мешались под ногами. В список подозрительных лиц попали три тысячи чиновников, и государственный аппарат подвергся масштабной чистке.

В первые же месяцы были уволены 800 человек, 600 ушли в отставку сами. Маккартисты громили профсоюзы. Под их контролем находились все суды (это, к слову, чтобы не было иллюзий у тех, кто верит в рассказы о честных и независимых американских судах), в том числе Верховный суд и Министерство юстиции, и сотрудники судов, и сами судьи. Да что там суды! Они контролировали буквально все. Просто об этих интересных подробностях не принято говорить.

Из университетов увольняли профессоров, имевших неосторожность обладать левыми взглядами или симпатизировать социалистам. В стране было уничтожено 30 тысяч книг, потому что они были не того содержания. Просто сжигали книги. И ведь это не нацистская Германия! Это те самые горячо любимые всем прогрессивным человечеством Соединенные Штаты Америки.

Чтобы вам не показалось мало, добавлю, что около 300 деятелей искусства, которые определяли культурную политику страны и трудились на крупнейшей фабрике мечты — в Голливуде, — были лишены возможности заниматься своим делом. Все они также были высланы из страны либо подверглись гонениям в иной форме. Да, у американцев был свой собственный «философский пароход». И когда они потом лили крокодиловы слезы над тяжелой судьбой представителей бывшей советской интеллигенции, которые в разное время эмигрировали из СССР и которых они, видите ли, вынуждены были приютить, они не говорили о том, сколько собственных интеллигентов, включая Чарли Чаплина, выслали из страны за левые взгляды.

Это были масштабные, тяжелейшие гонения. В какой-то момент люди попытались протестовать. Под одной из возмущенных петиций поставили подписи 2,5 миллиона человек — и да, вы угадали, все они моментально попали под действие Акта о контроле над коммунистами.

Я назову хотя бы несколько фамилий — и сразу поясню, что это лишь малая толика от общего количества людей, которые были высланы из страны или занесены в черные списки и в той или иной степени подверглись давлению и преследованию. Понятно, что советские разведчики Розенберги оказались бы в черном списке так или иначе, однако идем дальше.

Знаменитые пианисты, композиторы и дирижеры Леонард Бернстайн и Аарон Копленд. Физики Дэвид Бом и Корнелий Ланцош. Цань Сюэсэнь (на минуточку, один из создателей межконтинентальной баллистической ракеты). Танцовщица и актриса Бетти Гаррет. Режиссер Жюль Дассен, отец всенародно любимого в СССР французского эстрадного певца Джо Дассена. Социолог Пауль Лазарсфельд. Артур Миллер (есть такой драматург, если кто не знает). Кинорежиссер, актер и писатель Орсон Уэллс. Кинорежиссер Стэнли Крамер (да-да, тот самый знаменитый Стэнли Крамер). Певцы Пит Сигер и Поль Робсон. Писатели: Говард Фаст, Дороти Паркер, Лэнгстон Хьюз. Востоковед Оуэн Латтимор и историк античности Мозес Финли. Экономист Пол Суизи и журналист Эдгар Сноу. Человек, казалось бы, олицетворявший американский кинематограф, — Чарли Чаплин. Ну и «на закуску» — «отец» атомной бомбы Роберт Оппенгеймер и создатель теории относительности Альберт Эйнштейн.

Да-да-да. Это та самая страна, которая сейчас запрещает всем ковырять пальцем в носу. Страна, где стоит гигантская статуя женщины с факелом и высеченными на постаменте словами «отдай мне своих угнетенных». И что-то эта статуя, подарок Франции, тогда молчала и слезы не лились по ее лицу.

В итоге те, кто реально мог бороться за власть, были удалены с поля. Мы ведь понимаем, что разница между республиканцами и демократами, объективно говоря, является в большей степени стилистической, то есть существенно меньшей, чем между любой из этих партий и теми левыми, которых американцы сажали и высылали из страны. Кстати, чтобы было понятно, — боролись ведь не только с коммунистами, но и с гомосексуалистами. Сексуальные меньшинства также подвергались преследованиям. В этом плане надо помнить, что маккартизм недалеко ушел от многих других проявлений абсолютно тоталитарных режимов. При этом, как это часто бывает, сам Маккарти оказался не вполне понятной ориентации. Америка жестко решала свои задачи, закручивая политические гайки до предела. Но что интересно — на этом мрачном фоне был достигнут заметный экономический рост.

Маккартизм вообще — весьма интересная тема. Сейчас наконец стали появляться фильмы об этом периоде, в частности драма 2006 года Good Night, and Good Luck («Доброй ночи и удачи») или комедия 2016 года Hail, Caesar! («Да здравствует Цезарь!»). В Калифорнийском университете в Беркли есть выставка, посвященная ученым — жертвам маккартизма. Но в целом американцы не очень любят вспоминать об этом времени.

В самом деле, зачем об этом знать? Ведь Америка — страна абсолютной свободы. А раз это страна абсолютной свободы, зачем говорить о неприятных и глупых вещах, которые произошли между концом 1940-х и 1957 годом? Ну зачем об этом рассказывать? Зачем интересоваться судьбами людей, которые прошли через это? Мы же знаем, что Америка — это истина в последней инстанции. А значит, все, что идет из Америки, не должно подвергаться ни малейшему сомнению. Как часто бывает, мы должны знать лишь то, что нам необходимо знать. А все лишнее, как нам объясняют, — происки, ложь и обман.

Да, сенатор Маккарти плохо закончил. Телевидение, которое, кстати, он вовсю пропагандировал, развернуло против него широкомасштабную борьбу и в конечном итоге его и сожрало. Раздавленный крахом своей карьеры, Маккарти запил (притом что он и раньше страдал от алкогольной зависимости) и в 1957 году умер от цирроза печени. Но это, конечно, не сильно помогло всем тем людям, жизнь которых он успел превратить в ад.

После этого нам продолжают рассказывать, что в Америке идеальная политическая система и там все хорошо. Конечно, все хорошо. И с прессой все отлично. И суды независимые.

Так вот, после того как Америка провела у себя тотальную зачистку, сводя тем самым на нет любую возможность проведения цветных революций, она постаралась не оставить ни у кого ни малейших сомнений в том, что готова использовать силу в любой момент, как только это потребуется. Если кому-то кажется, что американцы дадут возможность протестовать кому угодно, где угодно и как угодно, пусть поинтересуется, чем закончились Occupy Wall Street или восстание в Фергюсоне. Никаких игрищ. Власть крайне жестока. И никто в мире не смеет высказывать недовольство. А каждый, кто наивно считает, что пресса в Америке абсолютно свободна, пусть вспомнит, как легко и просто людей лишают возможности находиться в профессии, как только признают их опасными для государства.

И все равно, несмотря на все это, каким-то странным образом пробилась исподволь трамповская «революция» и Трамп пришел к власти. Не важно, что с ним будет дальше. Не важно, будет импичмент или нет. Это не играет никакой роли. Важно, что все равно этот росток пробился.

Таким образом, мы видим, что и Америка в своей истории пережила этап, схожий с реформами Дэн Сяопина, — как бы ни противно было в это верить. Было, все было. Закручивание гаек. Наступление на политические свободы граждан. Жесткий контроль прессы. Заказы от государства Голливуду. И при этом — рост благосостояния. Так что при всей несхожести внешнего антуража подход-то оказывается один. Как только ты не подчиняешься правилам цветной революции, не борешься с коррупцией путем митингов, а давишь колесами, или судебной системой, или страшными комиссиями тех, кто смеет мыслить иначе, ты покупаешь общественный покой, который принято называть «договором», всего лишь ценой жирного бутерброда. И все рассуждения о Левиафане и об общественном договоре — тут еще обычно вспоминают какого-нибудь Гоббса — оказываются абсолютной чушью. Выясняется, что всего лишь кормить надо — и не давать чирикать. Путь, который показала всему миру Америка. Но не все захотели всмотреться повнимательней. Многие наивно поверили рекламной брошюре, не осознав, что товарчик-то сильно отличается от того, что показано на красивой картинке.

Интересно, что любые революции и любые активные проявления недовольства возникают всегда на торможении, а не на голоде. Когда и так плохо, вроде бы и нет никакой разницы. Все молча терпят и только надеются, чтобы не стало совсем худо. А вот когда жизнь вроде бы налаживается, только все расслабились, только почувствовали первый жирок — и тут пришел кризис. Кошмар! Что творится! Власти над нами издеваются! Сразу надо пытаться сделать переворот. Ну и вот вам вариант Украины. Сделали. Теперь о том уровне жизни, который был во времена Януковича, можно только мечтать.

Но это не важно. Важно, что те, кто выступал заказчиками революции, довольны, а те, кто ее реализовывал, имеют возможность тупо грабить. И если убрать все заклинания по поводу Шарпа и все рассуждения по поводу движущих мотивов — что это якобы борьба за права меньшинств, борьба против коррупции, то выясняется, что истинный смысл любой революции всегда сводится к одному: дезинтеграция государства, в котором она происходит. Государство должно быть размолото, растащено по кускам и выброшено если не на свалку истории, то точно подальше из списка сколь-нибудь значимых исторических образований. Если государство упорствует и не понимает, ему объясняют силовыми методами, как сделали это с Ливией и пытаются сделать с Сирией.

Очень любопытно происходящее здесь и сейчас. Как вы думаете, почему такие жесткие санкции были в свое время введены против Ирана? Ну, наверное, были какие-то основания — хотя сейчас о них уже, кажется, никто не вспоминает. Какие же? Ядерная программа? Да что вы говорите! Я бы посоветовал всем, кто рассуждает о целесообразности введения санкций из-за ядерной программы, задать простой вопрос: а у Израиля есть ядерное оружие? Моментально выяснится, что получить прямой ответ на прямо поставленный вопрос вы не сможете. Начинаются кивки, смешки, улыбки. То есть все понимают, что, конечно, ядерное оружие есть у Израиля. Но никаких санкций по этому поводу нет. Почему? Потому что. Израиль ведь не Иран. Оказывается, никому другому, кроме Израиля, играть в эти игры нельзя.

А страны, у которых есть техническая возможность развернуть ядерную программу, говорят: минуточку, но ведь ядерное оружие дает возможность реализовать установку, существующую с конца 20-х годов, которую неоднократно повторяли все политики, в первую очередь британские, — что именно благодаря ядерному оружию в Европе нет большой войны. Только вот последний кризис в Северной Корее показал, что, кажется, это время сходит на нет. Потому что уровень развития вооружений сегодня просто фантастически высок. Современными видами оружия можно с такой скоростью нанести упреждающий удар по потенциальным местам дислокации ядерного оружия и его производства, по складам и пунктам управления, чтобы ядерная держава превратилась в анекдот, когда ядерное оружие есть, а использовать его невозможно — мешает колоссальное технологическое отставание.

Конечно, можно сказать, что у КНДР еще нет ядерного оружия как такового, а есть только ядерное устройство. Путь от ядерного устройства к боеголовке занимает несколько лет и делает страну, находящуюся на этом этапе разработок, крайне уязвимой. Израиль в свое время нанес удар по Ирану, когда понял, что иранская ядерная программа уже очень близко подошла к созданию реального оружия. Поэтому были начаты боевые действия.

И эта логика продолжает работать. Но если сейчас вдруг выяснится, что уровень развития новейших военных технологий позволяет обычным вооружением уничтожить ядерную державу так, что она не успеет использовать свой ядерный потенциал, — мир уже вздрогнет по-настоящему.

Пока такой возможности прямой войны не было, печальный опыт Советского Союза под руководством Горбачева показал, что, оказывается, можно побеждать и по-другому. Вновь был реализован один из великих принципов Сунь-Цзы из «Искусства войны»: «Наилучшее — сохранить столицу государства врага, на втором месте — разрушить его столицу. Наилучшее — сохранить его армию, на втором месте — разбить ее». Советский Союз не был разрушен — его просто забрали под себя невоенным путем и дальше дали ему возможность дезинтегрироваться и исчезнуть как историческое образование. А мы были наивны и считали, что все должно было быть совершенно иначе.

Наивность в мировой политике всегда жестко наказывается. Поэтому там, где ядерное оружие перестает представлять собой сдерживающий фактор — например, из-за уже упомянутой разницы технологического уровня вооружений намеченной жертвы и потенциального агрессора, — начинают проводить в жизнь сценарий цветных революций. И за каждой цветной революцией, за каждым призывом всегда в том или ином виде стоит иностранная помощь. Будь то финансовая или политическая, а зачастую и военно-политическая.

Вот в отсутствие ядерного оружия попытался Каддафи бороться со своей «оппозицией». И ведь говорил, объяснял, что никакая это на самом деле не оппозиция, что он воюет с «Аль-Каидой». Помогло это ему? Нет, не помогло. Ему объявили, что он уничтожает «демократических повстанцев», а международная коалиция почему-то решила, что надо ввести над Ливией бесполетную зону и что именно Каддафи является воплощением зла. И как мы знаем, практически все боеприпасы, выпущенные в сторону Каддафи и сброшенные ему на голову, были американского производства. И каков результат? Несчастный старик принял мученическую смерть от рук бандитов.

Потом эти демократические повстанцы жесточайшим образом убили американского посла и устроили в здании посольства свою резиденцию. Государства в Ливии де-факто больше не существует, причем Муаммар Каддафи и близко не уничтожил столько людей, сколько уничтожил развязанный и принесенный американцами хаос. Но это же пустяки, правда? Это никак не влияет на высокие идеалы демократии.

А чем был плох Ирак при Саддаме Хусейне? Ни одного объективного аргумента я так и не услышал. Есть только одна версия, кажущаяся наиболее правдоподобной: ни в Ираке, ни в Ливии цветные революции не сработали и никак не удавалось свергнуть «тиранов». Притом, напомню, в Ливии был самый высокий уровень жизни среди африканских стран. Но и это не спасло ее от разрушения — она все равно слыла ужасным авторитарным местом, а ее правитель — страшным тираном. Хотя понять, чем Каддафи как тиран отличался от какого-нибудь короля Саудовской Аравии, совершенно невозможно. Но факт остается фактом. Никто и не пытался понять, хотели только одного — уничтожить. И добились своего.

Есть ряд явлений и понятий, которые необходимо рассматривать не только как философские концепции, но и с учетом исторического опыта, при этом не придуманного, а реального. Необходимо всегда видеть за простым и милым призывом скрытый смысл, подняться на следующий уровень, посмотреть сверху, увидеть, к чему это приведет. И когда слова, которые на первый взгляд кажутся справедливыми и правильными, реализуются неверными методами, это приводит к страшным последствиям — страна исчезает, а причина возмущения остается. Когда болезнь не установлена, выписанные под копирку лекарства не могут привести к излечению от этой болезни — они лишь вызывают тяжкие побочные эффекты и еще сильнее разрушают здоровье.

В западном общественном сознании находится своего рода кривое зеркало, которое не дает смотреть на происходящие события объективно, просто анализировать их вне зависимости от того, где они происходят. Поэтому то, что случилось в Южной Корее, впоследствии, наверное, все-таки можно осудить, но не так сильно, как инцидент на площади Тяньаньмэнь. Но и про Тяньаньмэнь, пожалуй, лучше забыть, потому что с Китаем теперь дружат. Поэтому — «да, что-то такое неприятное было, сейчас в точности не вспомним». Россия, как и Советский Союз, — это кровавые палачи и ужас-ужас. Ну и про свой маккартизм так мягонько-мягонько: «Ну да, нехорошо. Но мужики-то справились».

Главное, что удивляет, — что раз за разом используется одна и та же технология, один из тот же сценарий. Никто даже не пытается придумать что-нибудь новое. И какие результаты получают? Да, собственно, каждый раз одно и то же. При этом вспомните: никогда массовые выходы людей на улицы не приводили ни к чему хорошему. А те, кто организовывал эти выходы, всегда плохо заканчивали. Даже после Октябрьской революции именно это и произошло — Сталин же, если вдуматься, совершил довольно крутой поворот в сторону от ленинского курса и практически полностью задушил ту гвардию, которая принимала наиболее активное участие в событиях 1917 года.

Трагедия в том, что нам изо всех сил пытаются объяснить, что у нас все просто ужасно, в то время как на самом деле ничего подобного даже близко нет. Если верить всему, что пишут и говорят теперешние наши СМИ, вы будете считать Россию бесконечно коррумпированной, кошмарной страной, где царит тирания, задавлены гражданские свободы, где молодежь мучается, не зная, как реализовать себя в жизни, потому что такое понятие, как социальные лифты, отсутствует напрочь. Однако, если вы посмотрите официальную статистику, представляемую, например, британской компанией Ernst & Young — одной из крупнейших и авторитетнейших аудиторских компаний в мире, — вы с удивлением узнаете, что Россия не входит не то что в пятерку, а даже в десятку наиболее коррумпированных стран в списке из 41 государства. Много европейских стран, которые гораздо более коррумпированы, чем мы. А самой коррумпированной оказалась Украина, где как раз победила «оранжевая» революция. Только вот как интересно: она ни в коей мере не переросла в победу над коррупцией.

Мир любит жить заблуждениями. Наши политтехнологи и политики в особенности. При этом все заблуждения и страхи придумывают себе сами, а дальше начинают ими наслаждаться. Стоило 26 марта 2017 года выйти на улицу людям крайне молодым, вплоть аж до школьников, как тут же все начали кричать: «Ужас, ужас, кошмар, мы проглядели! Где-то там, далеко, существует страшная страна Интернет, она неконтролируема! И там зреют такие заговоры, такие замыслы, такие помыслы и такие умыслы, что нам будет плохо-плохо, а потом придут они, молодые, и все захватят!» Пугали нас невероятным количеством просмотров фильма Навального в Сети. Говорили, выпучивая глаза от страха, что новое поколение наконец проявило активность, и это такая сила, такая сила, что теперь-то уж она точно всех победит, попробуй с ней совладай.

Я смотрел на этих людей и думал: «А с чего такая истерика? Чего они так бьются?» Фильм набрал 15 миллионов просмотров в Сети. И это конвертировалось менее чем в 60 тысяч человек на всю страну. Вежливо говоря, не впечатляющий результат. В процентном отношении этих людей недостаточно даже для того, чтобы избрать одного депутата в Государственную Думу. Ну да, вышла молодежь? И что?

Я уже говорил в этой книге об успехах современной медицины, следствием которых стал беспрецедентный рост продолжительности человеческой жизни. Люди еще никогда не жили так долго — даже Россия уже успела оправиться после демографического провала 90-х годов и вызванного им падения средней продолжительности жизни и вышла на показатели, превышающие 70 лет. И что-то мне подсказывает, что скорость, с которой продолжительность жизни будет возрастать в последующие годы, окажется уж точно не меньшей, чем темпы прироста населения. Ну и зачем так волноваться?

Стариков становится все больше, причем очень многих из них можно будет назвать стариками только по привычке. Люди сейчас с успехом сохраняют работоспособность и в 50, и в 60, и в 70 лет. В Японии уже обсуждается предложение пересмотреть границы возрастов и официально считать людей пожилыми, начиная с 75 лет, а не с 65, как сейчас. И эта тенденция будет нарастать и дальше. А это означает не только то, что молодым будет все тяжелее пробиться в этой жизни, но и, что самое важное, — в электоральном плане прослойка так называемых молодых будет уменьшаться относительно общего числа избирателей, а не увеличиваться. Потому что старики ну все никак не умирают — мало того, еще вполне способны дойти до избирательных участков, что и делают, притом гораздо активнее, чем молодежь.

Так что истерика на тему таинственного Интернета, в котором миллионы молодых просматривают разоблачительные фильмы, на мой взгляд, не более чем страшилка для обывателя. Те, кто «лайкает» ролики в Интернете, — это отнюдь не те же люди, которые приходят на избирательные участки. Так что завтра они не придут побеждать. Потому что завтра по-прежнему придут старички, которые, теснясь у избирательных урн, еще не скоро подпустят к ним молодежь, а когда молодежь наконец туда пробьется, она успеет заметно повзрослеть и даже постареть и ее будут волновать совсем другие проблемы.

Означает ли это, что не надо заниматься молодежью? Конечно, нет. Надо заниматься, обязательно надо. С ума не надо сходить. Всегда надо сохранять спокойствие, потому что, когда анализируешь происходящее с холодной головой, начинаешь замечать очевидные вещи. Почему в обществе проявляется недовольство? Потому что в России всегда сохраняется определенный уровень недовольства. Это свойство нашего национального характера — мы никогда не бываем довольны. Нам всегда чего-нибудь не хватает. Нам и вода недостаточно мокрая, и солнце недостаточно яркое, и соль недостаточно соленая, а про перцы вообще говорить не приходится. И эта особенность национального характера нас всегда кидает в крайние решения.

Но это же все не важно. Важно — поорать. Молодежь же не любит изучать, не любит разбираться, зачем? Они сейчас выходят на улицы, и им кажется, что это «прикольненько». Они не понимают, что функция предотвращения у нашей власти работает, мягко говоря, слабовато, но если дойдет до принятия жестких решений, то с нехваткой воли проблемы как раз нет. Вы хотите повторения Тяньаньмэня? Ну просто, чтобы не было иллюзий. Никакой Украины, никакого майдана здесь не будет.

Что, кто-то всерьез считает, что такие, как Мальцев и Навальный, способны раскачать страну настолько, что власть поднимет лапки и скажет: «Ой, все»? Да если надо — танками задавят. Потому что в такой стране, как наша, любое проявление слабости приводит к гражданской войне и всем ужасам, которые она с собой приносит. Только вспомните, что творилось в бывших среднеазиатских республиках Советского Союза. И уж кому чего, а высшей власти воли не занимать. Вот ребятам уровня пониже и вправду не хватает решительности не допускать. Но это «не допускать» не имеет отношения к борьбе с коррупцией. Это совершенно другая функция. И если уж называть вещи своими именами, то борьба с коррупцией — настоящая, а не ее популистская имитация — в нашей стране сейчас как раз пошла.

Тема коррупции сама по себе очень любопытна, поэтому всплывает вновь и вновь в связи с самыми разными сторонами общественной жизни. Как я уже не раз говорил, призывы к борьбе с коррупцией популистскими методами никогда не приводят ни к тому, что коррупция в стране оказывается побежденной, ни к тому, что страна начинает после этого жить лучше. То есть эта вечная мантра о необходимости борьбы с коррупцией, с одной стороны, конечно, справедлива, а с другой — абсолютно порочна по своей природе. Она напоминает призыв бороться с раковыми клетками путем уничтожения всего живого тела.

Вообще, если на то пошло, то призывать к борьбе с коррупцией путем митингов значит не понимать саму природу коррупции. Не понимать, как работает экономика, как функционирует чиновничий аппарат, как осуществляется связь между государственными и частными структурами. Коррупция же не исчезнет от того, что просто каких-то проворовавшихся чинуш отстранили от должности или даже посадили. Если не разрушить коррупционную схему, то кого бы ни назначили на освободившиеся места, — рано или поздно они все равно обрастут подозрительными связями. А значит, нужно докапываться до сути, выяснять, почему возникают коррупционные отношения, добиваться прозрачности, вводить контроль. Все это от митингов не появляется — нужна работа. Нудная, скучная, монотонная, незаметная стороннему глазу работа.

Между прочим, ни один из громогласных противников коррупции даже не пытается объяснить, как же все-таки бороться с коррупцией. Что, введением в Уголовный кодекс статьи 20 Конвенции ООН? Да чушь собачья. Статья 20 введена во многих странах, однако по уровню коррупции они находятся гораздо выше, чем Россия, то есть там коррупция существенно страшнее.

Выход на митинг с требованием кого-нибудь отправить в отставку производит очень трогательное впечатление, но не дает никакого результата. Точнее, дает, но совсем не тот, которого ожидали. Мы уже неоднократно видели, как в зависимости от национальной культуры после массовых выходов людей на улицы к власти приходят те или иные маргинальные группы. Именно поэтому в странах «Арабской весны» у руля по большей части оказываются «Братья-мусульмане» или приверженцы еще какой-нибудь формы радикального ислама, и в конечном итоге все заканчивается торжеством «Аль-Каиды», «Джебхат ан-Нусры» или того же «Исламского государства».

Что же касается других стран, то и там, как правило, проявляется самое мерзкое, что было до поры до времени спрятано в народной душе. Яркий пример — тот же украинский национализм. Ну а на что еще опираться? Когда ты разрушаешь здание государственности, ты сносишь его полностью, включая все идеологические основы, на которых оно было построено. А это и есть уничтожение самого организма вместе с раковой опухолью — потому что еще никому не удавалось точечно вырезать коррупцию, используя такое оружие массового поражения, которым в реальности являются «оранжевые» революции. Следствием их всегда оказываются хаос, анархия и насилие. И бешеный рост коррупции, расцветающей на обломках разрушенной страны.

Зонтичная демократия

Начну эту главу с напоминания о том, что никто не отменял такой простой и элементарной вещи, как борьба за выживание. Причем человек выживает не только в формате один на один. Люди, как социальные животные, так или иначе все равно сбиваются в организованные структуры, высшей формой которых является государство. И государства находятся между собой в постоянной конкурентной борьбе.

Верить на полном серьезе в мантру «государственные границы — это формальность, человек свободен; не важно, где ты родился, важно, где ты захочешь жить; все мы граждане мира» — это глубочайший самообман. Если вам кажется, что все мы граждане мира — ну попробуйте вот так запросто приехать и пожить в Америке. Внезапно окажется, что от вас требуется соответствие определенным критериям. Да и чисто экономический фактор вроде цены билета тоже оставляет большое количество людей за бортом.

Заявления о том, что все люди — братья, никак не повлияли на развитие гигантского мигрантского кризиса в Европе. Вдруг стало ясно, что все мы, конечно, братья, но все-таки, брат, ты куда лезешь? Давай сперва хоть определимся в понятиях. При этом, для того чтобы посеять в сердцах европейцев тревогу, оказалось достаточно сравнительно небольшого количества мигрантов, если сравнивать с теми громадными массами перемещенных лиц и беженцев, которые захлестнули Европу во время Второй мировой войны. А неадекватные действия нынешних европейских структур власти, зато́ченных под американское представление о демократии, только усугубляют ситуацию, приводя к пагубным последствиям.

И вот здесь мы подходим к важному моменту. Ключевые слова — представление о демократии. В самом начале этой книги мы говорили о том, как демократия хороша или плоха, что это такое и что бы случилось с великими древними греками, если бы они посмотрели, во что выродилось их детище. А если выразить проблему с помощью простых образов, то демократия сегодня напоминает европейский костюм, который пытаются натянуть на любого дикаря, из какого бы племени он ни был и на каком бы континенте ни был рожден. Говорят ему: «Нет, тебе это должно подойти. Смотри, это же классная мерка, она всем подходит! Все это должны носить!»

Если вы когда-нибудь видели, как на японцах сидит обычная европейская одежда, вы не сможете сдержать улыбки. Не только потому, что японская мода почему-то требует не отпарывать бирки, но и потому, что и рукава длинноваты, и брючины как-то странно морщат, одним словом, костюмчик не сидит. Да и цветовые предпочтения очень сильно разнятся, поэтому иногда кажется, что японцы выбирали себе одежду дорогих брендов, но в полной темноте. И так счастливы, что им достались дорогие бренды, что считают святотатством убрать хоть одну этикетку, в том числе и те, что пришиты снаружи. Так и продолжают ходить с длиннющими неподрезанными рукавами и неспоротыми лейблами — хорошо, что хотя бы без ярлыков с обозначением цены.

Схема работала очень просто: вы притворяетесь демократами, мы притворяемся, что вам верим, и принимаем вас в некое абстрактное братство народов. Для того чтобы это братство могло существовать, мы вам придумаем конструкцию, где все это будет работать. Назовем ее, условно говоря, Евросоюз. И будем туда подтаскивать всех подряд: то бывшие страны Совета экономической взаимопомощи, то, скажем, Турцию. Ведь Турция уже совсем другая, абсолютно европейская! Ну и все, еще шажочек — и она будет в Евросоюзе.

В самом деле, всем казалось, что еще вот-вот, еще чуть-чуть, еще капельку — и все, наконец-то Турция войдет в Евросоюз. И — вау! — больной человек Европы станет здоровым. Однако выяснилось, что ничего подобного. В Турции внезапно появляется такой президент, как Реджеп Эрдоган, который по факту, несмотря на то что Ататюрк умер уже довольно давно, реально похоронил его только сейчас.

Что произошло в Турции? После нашумевшей попытки государственного переворота летом 2016 года Эрдоган не остался сидеть сложа руки, а начал мстить всем, кто был причастен к тем событиям. В частности, разобрался со своим еще недавно духовным братом Феткуллой Гюленом, причем разобрался жестко. Так, что на это в той или иной мере отреагировали все, кто находился рядом, — тому же Азербайджану, как только рассорились Гюлен с Эрдоганом, моментально пришлось закрыть 25 школ и университет, принадлежащие движению Гюлена. Самого Гюлена неожиданно приютила Америка, хотя, казалось бы, этот деятель не имеет никакого отношения к демократии и, по сути, его взгляды от американской демократии далеки настолько, насколько это вообще возможно. Но в политике сдержек и противовесов, традиционной для Соединенных Штатов, очень полезно иметь что-то, что может воздействовать на внутреннюю структуру страны, которая формально находится даже в союзнических отношениях через блок НАТО.

И вдруг Эрдоган говорит: «Что-то не нравятся мне эти ваши игры в демократию. И то, что придумал в свое время увлеченный Европой Ататюрк, как-то мне тоже не близко». И действительно, то, что случилось 16 апреля 2017 года, можно назвать похоронами уже и политического наследия Ататюрка. Предварительно Эрдоган абсолютно полицейскими методами разгоняет оппозицию, разбирается с неугодными, записывает тех, кто с ним не согласен, в участников попытки переворота и буквально забивает их ногами, пересажав всех, кто мог оказать хоть какое-то сопротивление, и сломив их волю примерно так же, как во времена маккартизма поступали американцы. После чего на этом практически выжженном политическом поле проводит референдум об изменении конституционного устройства — без, как я понимаю, большого количества иностранных наблюдателей и глубоко наплевав на то, что скажут по этой теме на Западе. И сосредотачивает в своих руках такую силу, которая позволяет его сравнить уже с султаном.

Он что, не понимал, что делает? Понимал. Он что, не понимал, что Европа будет в бешенстве? Прекрасно понимал! Только есть ощущение, что народ Турции требует другого. Народ говорит: «А чего ты играешься в европейца, ты ж не европеец!» Так и японец когда-нибудь, рано или поздно, скинет плохо сидящий европейский костюмчик и скажет: «Знаете, мне как-то в кимоно комфортней. Я, пожалуй, в кимоно буду ходить. Или в одежде своих дизайнеров».

Нам очень долго казалось, что демократия — это такая замечательная одежка, которая всем подходит. Не важно, какая страна, какие у нее традиции государственности, какой культурный бэкграунд, — все равно общие принципы демократии работают для всех. Хотя подспудно мы все-таки хорошо понимали, что все воспринимают их по-разному.

И вдруг происходит странное. Президент Азербайджана Ильхам Алиев сначала проводит у себя голосование и отменяет ограничения по президентскому сроку. Первый звоночек. Европа не понимает. Потом Алиев поступает еще жестче — вдруг берет и назначает свою жену первым вице-премьером. Я спросил у президента Алиева — зачем? Он ответил: «А чтобы у них не было иллюзий, что мы такие же, как они. Мы другие».

Если посмотреть внимательно, то, конечно, сказать, что Азербайджан — это европейская демократия в классическом смысле, язык не повернется. Там куча своих особенностей, которые в совокупности дают очень серьезные отличия. Мало того, если вдруг начать играть там по формальным правилам демократии, то очень скоро демократическими методами к власти придут бородачи и сметут любую иллюзию светского государства на корню.

Не случайно многие лидеры государств с преимущественно мусульманским населением стараются вовремя прикрутить гайки и ограничить проявление свобод в определенных областях, хорошо понимая, что никакого политического ислама и близко нет. Под видом политического ислама все равно прорываются представители крайних взглядов, которые очень быстро отходят от принципов светского государства и устраивают в стране если не ад на земле, то уж точно глубокое Средневековье, которое мало кому может понравиться. Хотя, с другой стороны, учитывая поддержку «Исламского государства» населением территорий, на которых оно находится, понимаешь, что человек приспосабливается к любым условиям, ухитряясь в них не только выживать, но и каким-то образом устраивать себе определенный жизненный комфорт.

Так что происходит? А происходит то, что в разных странах независимо друг от друга общество отказывается от того, что в последние десятилетия считалось высшей формой общественного устройства — от демократии. Даже «Исламское государство» представляет собой не что иное, как отход от казавшейся уже традиционной демократической формы управления и возврат к еще более традиционной — фундаменталистской. Ведь Халифат существовал задолго до пришествия демократии в эти края.

Пойдем дальше. Посмотрим на бывшие советские республики — ну что, разве можно на полном серьезе считать, что где-нибудь в Таджикистане, или в Киргизии, или в Узбекистане в чистом виде демократия? Нет, конечно. Или то, что делает господин Лукашенко — демократия? Тоже нет. Это другие формы управления, которые не лучше и не хуже, просто они больше соответствуют национальному характеру. Да, они пока по-прежнему носят название, привычное западному уху. Но по своей сути уже очень далеко от него отошли. Если внимательно присмотреться к основным, определяющим моментам, понимаешь, что люди, в общем, и так живут неплохо и решают задачи экономического развития вне зависимости от того, как называется структура, которая ими управляет.

Ну вот, пожалуйста. В Арабских Эмиратах — демократия, что ли? Да даже близко нет. Однако темпы роста экономики были очень неплохие. Что, в Китае — демократия? Не смешите меня. В Китае контролируется Интернет, а ведущие мировые информационные агентства, если хотят выходить в ленту, выкладывают новости с запозданием либо разрешают себя редактировать. Довольно смешно здесь говорить о том, что основные принципы демократии соблюдены.

Но как только ты понимаешь, что происходит на самом деле, ты сразу начинаешь по-другому смотреть на все. Начинаешь присматриваться и задумываться. Вот, например, Латинская Америка — а что у них? А в Латинской Америке все то же самое. Они возвращаются к каким-то своим, наиболее им подходящим формам государственности, которые находят отражение и в языке, и в национальной культуре, и в особенностях вероисповедания. И конечно, все это пытаются сломать через колено, снова и снова стараясь распространять вирусы цветных революций. Как это сделать? Очень просто. Всегда же есть недовольные. Всегда есть те, кто чувствует себя случайно рожденным в этой стране. Им надо просто помочь. Через кого? Через некоммерческие организации.

Поэтому, как рассказывали мне многие президенты (звучит нескромно, но вполне соответствует действительности), в какой-то момент они вдруг решали проанализировать ситуацию и становилось ясно, что стоит лишь чуть-чуть, немножечко придушить каналы финансирования некоммерческих организаций из-за рубежа, как протестная активность моментально спадает. А если закрутить краник полностью, то на площадь выходят уже не сотни тысяч разгневанных граждан, а несколько десятков городских сумасшедших. Потому что за любой активностью все равно всегда стоят деньги. А еще, как правило, — местные оппозиционные круги, играющие с властью в кошки-мышки и больше всего на свете мечтающие сами занять ее место.

В точности то же самое было и у нас в 2011 году. Оппозиционные СМИ — ряд телеканалов или радиостанций, само существование которых изначально было возможно только благодаря поддержке либо государства, либо высокопоставленных людей, которые пропихивали эти телеканалы чуть ли не пальцем во все возможные системы распространения, — работали как штабы революции. Только революция почему-то все равно не состоялась. Почему? Власть проявила волю. Воля и возможность вывести на улицы большее количество людей, чем выводили оппозиционеры, сломали это движение «против».

Но есть еще один нюанс. Почему сейчас стала возможной победа — или по крайней мере временный успех — Эрдогана в Турции? Почему не сработали санкции против России? Почему развитие ситуации в Казахстане происходит именно таким образом? Почему Алиев отошел от проамериканского пути? Почему американский механизм все еще никак не срабатывает в Армении, несмотря на попытки диаспоры раскачать ситуацию? Как это объяснить?

Сунь-Цзы писал, что полководец, знающий себя и знающий своего врага, тысячу раз будет с ним драться и тысячу раз победит. Знающий себя, но не знающий своего врага раз победит и раз проиграет. А не знающий себя и не знающий врага обречен проигрывать всегда.

XX век был веком победившей демократии, что в переводе на русский язык означает, что феноменальное доминирование Соединенных Штатов после Второй мировой войны, когда на их долю приходилось 60 % мирового ВВП, подкреплявшееся также очевидной военной мощью, которой мог противостоять только Советский Союз, показало миру определенную модель. Под эту модель, получившую название «демократии», начали одна за другой подтягиваться другие страны — в первую очередь, конечно, те, где размещались американские военные базы, так что выбора у них было немного.

Направление идеологического развития казалось совершенно однозначным. Миру говорили: послушайте, давайте не будем себя обманывать, вот же есть единственно правильный демократический путь! И одна за другой страны начинали называться демократиями, даже если ничего демократического, кроме названия, в них не было. Но это было не важно. Важно было соблюдать правила игры и говорить: да, мы разделяем демократические ценности, мы идем к демократии.

Мы уже говорили о том, как понимание демократии изменялось со временем. Но применительно к народам и странам сложилась удивительная ситуация. Демократия оказалась, если угодно, своего рода зонтичным брендом, и в этой зонтичной структуре нашли себе место обломки самых разных предыдущих форм. Как правило, страны, которые отныне должны были идти по демократическому пути, оказывались разрушенными монархиями или нарезанными на куски бывшими колониями, которым сказали: «Все, отныне вы свободны, а мы придумаем, какой у вас теперь должен быть общественный строй».

Обществам, в которых еще вчера прочно держались родоплеменные отношения, пояснили: «Нет-нет, с племенными отношениями покончено. Вы больше не можете там у себя хитрым образом делить на всех добычу, вы теперь демократы. Понятно? Повторяйте за нами по буквам: д-е-м-о-к-р-а-т-ы. Уяснили? И будет вам благо. Вот ты — не важно, что ты на самом деле вождь, и какая у тебя религия, тоже не важно. Мы тебе говорим, что ты теперь президент. Так что давай быстренько всех своих приведи в чувство, избери себе какой-нибудь парламент или назначь кабинет министров, и все. Дальше заживете как хотите».

Советский Союз, надо заметить, играл в ту же игру, пытаясь, со своей стороны, придумать получившим новенькую, с пылу с жару, независимость государствам социализм. «Значит, так, мужик, — говорили мы. — Ты теперь не племенной вождь, а генеральный секретарь. А все твое племя — не просто племя, а члены местной коммунистической партии. Ты — пролетарий, повторяй по буквам: п-р-о-л-е-т-а-р-и-й. Тебе нечего терять, кроме своих цепей. Да, цепи у тебя золотые, мы видим, и, кстати, вытащи кольцо из носа. Но во всем остальном ты настоящий пролетарий. Что значит — «у тебя нет ни одного завода»? Заводы мы тебе построим, не забивай себе голову. Ты, главное, учи слова: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Что характерно, ни одна, ни другая предложенные модели не имели к этим народам никакого отношения. В течение какого-то времени они играли по навязанным правилам, тем более что каждая из элит проходила долгий и мучительный процесс коррумпирования. «Капиталистические» легко и радостно коррумпировались в западных университетах, их везде принимали в приличном обществе, и даже они сами начинали верить в то, что являются убежденнейшими демократами. Что не мешало им, правда, когда возникала необходимость, отрезать уши своим конкурентам или съедать их мозг ложечкой.

Представители «социалистических» местных элит выказывали себя столь же пламенными членами партии. Некоторые даже получали от СССР государственные награды — как, например, бывший президент Египта господин Насер, проводивший весьма жесткую и неоднозначную внутреннюю политику, включавшую, в частности, преследование египетских коммунистов. После этого награждения в народе родился ироничный стишок:

Лежит на пляже кверху пузом

Полуфашист, полуэсер,

Герой Советского Союза

Гамаль Абдель на всех Насер.

Но с течением времени под зонтиками демократии и социализма в бывших колониальных и развивающихся странах постепенно вызревали, а в конечном счете прорывались наружу совершенно иные формы общественного устройства. Народы попробовали, потыкались и поняли, что, как в советском анекдоте, «как ни собирай — получается автомат Калашникова». Иначе говоря, как себя ни назови, а привычная форма управления все равно проступит через любой демократический флер, хотя, в свою очередь, тоже претерпит изменения.

Когда случилось страшное и Советский Союз ушел с международной арены, вдруг выяснилось, что все эти «социалистические» страны не хотят быть социалистическими. Во-первых, потому что какой смысл быть социалистической страной, когда тебе за это не платят, а во‑вторых, они уже привыкли к тому, что кто-то их коррумпирует. Значит, надо искать следующего «большого папу», который будет заниматься их проблемами.

Выяснилось, что этот большой папа всегда был рядом и только и ждал, когда для него освободится вакансия. Правда, почему-то все наивно думали, что он придет и даст денег. Но капиталисты не дают денег — они дают в долг. А это далеко не одно и то же. Как говорил замечательный поэт Михаил Светлов, «берешь чужие и на время, а отдаешь свои и навсегда». Но многим странам казалось, что главное — это взять в долг, а там, глядишь, что-нибудь такое внезапное случится, можно будет кому-нибудь подмигнуть и долги возвращать не придется. Наивные! Они совершенно забыли (а может, и не знали) о том, как зарождался и развивался капитализм. Попробуй только денег не вернуть — жизнь сразу перестанет казаться медом.

После того как главный игрок соцлагеря сошел со сцены, элиты, которые в свое время с радостью коррумпировались и перестраивались из племенных в социалистические, моментально перестроились обратно, став не то капиталистическими, не то опять племенными. Лишь некоторые сохранили свое истинное лицо и поэтому могут являться примером для всех — например, Куба. Но это абсолютно отдельный случай — там всегда имела место некоторая изолированность.

А вот Китай в качестве однозначного примера рассматривать довольно сложно, потому что китайская модель все-таки не была настолько напрямую связана с Советским Союзом. Свою роль сыграла и собственная гигантская история, и деятельность Мао Цзэдуна — бесспорно, очень сильного лидера, который когда-то вовремя для себя разошелся во мнениях с советской властью, поэтому смог выстроить государство, в значительной степени независимое и от Советского Союза и от социалистической доктрины. Здесь китайцам опять-таки помог многотысячелетний опыт государственности и цивилизации.

Американцам после развала Советского Союза стало казаться, что главное уже сделано. И это ощущение довольно быстро отразилось на качестве специалистов, занимающихся международными отношениями, — дипломатов, страноведов и т. п. Произошло дикое падение профессионального уровня. Американцы решили, что можно больше не обращать внимания на национальные отличия, главное — это некие абстрактные глобальные тренды и процессы, институты и механизмы, которые везде действуют одинаково. Они перестали знать те страны, с которыми работают.

Вот эта потеря профессионализма и вера в то, что можно жить по модели Наполеона — «ввяжемся в драку, а там посмотрим», — привели к колоссальным ошибкам и проигрышам. Именно поэтому из орбиты США одна за другой стали выпадать страны. Именно поэтому, например, в какой-то момент времени американцы потеряли Египет — потому что потеряли представление о том, как нужно работать конкретно с Египтом. Поэтому появился генерал ас-Сиси, который казался настолько далеким от власти, насколько это вообще возможно. Притом что абсолютно неясно, зачем вообще американцам понадобилось так вероломно сдавать предыдущего президента Хосни Мубарака, который старался делать для Америки все, что мог. Совершили очевидную глупость в Ливии. Совершили очевидную глупость в Сирии. Понять суть претензий, которые предъявлялись и предъявляются этим режимам, как я уже говорил, совершенно невозможно. А Америка никогда не удосуживалась дать внятные объяснения.

Сейчас наступает новый этап в международных отношениях. Самое важное, что происходит на наших глазах, — влияние, которое прежде пытались оказывать в разных странах разнообразные грамотно организованные и подпитанные из-за рубежа структуры, тянущие за собой народы к абстрактной модели, постепенно снижается. Механизм начал пробуксовывать — главным образом из-за уже упомянутой потери профессионализма американскими специалистами по работе за рубежом и отсутствия у них внимания к деталям.

Вторым, не менее важным фактором стало то, что Америка начала терять свою привлекательность. И потому, что уровень жизни внутри страны стал падать все заметнее, и в силу ошибок, которые Америка совершает раз за разом. И эти ошибки, благодаря деятельности средств массовой информации, возможностям Интернета и открытости информационного общества, стали настолько заметны и настолько очевидны, что образ Америки, с таким трудом и старанием выстроенный раньше — образ страны абсолютной свободы и всеобщего процветания, — начал блекнуть и размываться.

Разочарование все сильнее, даже несмотря на то что большое количество людей по-прежнему едет в Америку в поисках счастья и лучшей доли. Вдруг выяснилось, что жить там тяжело. Пахать надо страшно. Но как бы ни выкладывались иммигранты, все равно того уровня достатка и комфорта, которого многие из них могли бы достичь у себя на родине, в Америке они достичь никогда не смогут. И это оказывается страшным открытием для людей, приезжающих в США из самых разных стран, не только из России. Оказывается, невозможно получить то, что было обещано как конфетка в обертке демократии.

Вообще надо понимать, что людям свойственно идеализировать тот исторический период, в котором они живут. Нам всегда кажется, что наше время самое критичное, самое тяжелое, самое важное. Как известно, надпись, гласящая, что молодежь совсем отбилась от рук, перестала учиться, не уважает старших, и страшно подумать, что вообще из нее вырастет, была найдена при раскопках в древнем Вавилоне. Это свойственно людям во все времена и во всех странах — думать, что молодое поколение никуда не годится, и при этом быть уверенными, что существующая форма государственного правления являет собой вершину общественной мысли и сохранится навечно.

Поэтому современному человеку кажется, что демократия — это навсегда, да и гегемония Америки представляется чем-то естественным. «Смотрите, — думаем мы, — нравится нам это или нет, но как долго уже Америка правит!» Но вообще-то, если разобраться, Америка правит крайне недолго. Даже если с большой натяжкой привязаться к периоду Первой мировой войны, все равно выходит меньше века, в реальности же ни о какой гегемонии Соединенных Штатов сразу после Первой мировой речи не шло даже близко.

А вот Китай, напротив, как раз доминировал на значительной части азиатского континента на протяжении трех с половиной тысяч лет. Но об этом как-то не принято сейчас говорить. Зачем нам думать о Китае? Он от нас далек и географически и культурно — мы ведь живем по большому счету в авраамической цивилизации. Где мы и где Китай?

Это очень удобно, очень выгодно — не думать ни про Китай, ни про Индию, просто взять и забыть. Но другая проблема, всплывающая, когда ты уже благополучно забываешь про Индию и Китай, заключается в том, что в этих двух странах, на минуточку, проживает чуть ли не половина человечества. И не так уж страшно, если ты забыл о них, — но вдруг они забудут о тебе? Вот это уже серьезно. А еще хуже, если они вдруг резко о тебе вспомнят и решат узнать, что же ты там такое себе задумал.

Идеализация моделей, характерная для сегодняшней американской внешнеполитической мысли, способна сыграть с нами злую шутку. Мой друг, замечательный российско-американский политолог и историк Николай Васильевич Злобин, часто говорит: «Если Россия считает, что существующий миропорядок ее не устраивает, пусть покажет пример! Предложите привлекательную модель мирового устройства». Но он упускает из виду, что именно этот подход и завел человечество в тупик, который мы сегодня наблюдаем.

Современная модель общества создавалась как единая для всех. Такой образ универсального будущего. Здесь важно следовать внешним правилам. Тот, кто выполняет условия, сразу считается дико демократичным, с ним будут дружить. Нюансы роли не играют. Иначе говоря, модель будущего — это зонтичная демократия, в которую ты встроился, и тогда все закроют глаза на то, что демократия у тебя какая-то не совсем настоящая, не очень правильная.

Несколько лет назад британский профессор социологии Колин Крауч написал книгу под названием «Постдемократия». Постдемократия — это такое состояние общества, при котором оно сохраняет внешние признаки демократии: «свободные выборы, конкурентные партии, свободные публичные дебаты, права человека, определенную прозрачность в деятельности государства. Но энергия и жизненная сила политики вернется туда, где она находилась в эпоху, предшествующую демократии, — к немногочисленной элите и состоятельным группам, концентрирующимся вокруг властных центров и стремящимся получить от них привилегии»[6].

Именно это мы и наблюдаем повсеместно. По большому счету эпоха, в которой мы живем, именно что постдемократическая. Постдемократия, как любая превращенная форма, постоянно порождает коррупцию в колоссальных масштабах. Потому что все понимают, что всё как бы немножко невсерьез. Значит, ситуация временная. И если раньше у местных элит была возможность открыто заявить о том, что те или иные блага принадлежат им по праву, то теперь они должны играть в какие-то странные игры. Нет бы сказать честно, откуда деньги, — мол, награбил. Хозяин я местный, все племя мне деньги приносит, уважение показывает. В демократическом обществе, конечно, так не принято, а в любом другом — еще как принято. Попробуй не принеси!

Своим можно все. На проделки своих всегда будут смотреть сквозь пальцы. Например, в зонтичной демократической модели требуется уважение к представителям сексуальных меньшинств. Ни в коей мере не оспариваю этот постулат. Правда, что-то не заметил никакого уважения к сексуальным меньшинствам в такой демократической монархии, как Саудовская Аравия. Даже близко нет. Я уж не говорю о правах женщин, которые, конечно, в арабских странах находятся на высочайшем демократическом уровне! (Шутка. Грустная.) Или о свободе прессы, например в Южной Корее, которая достигла таких вершин, что можно схлопотать реальный срок за просмотр видеоматериала из Северной Кореи (а вовсе не наоборот, как нас пытаются уверять).

Даже Украина — чрезвычайно демократичная страна, несмотря на запреты на въезд для журналистов из России, «черные списки», списки сайта «Миротворец» и ужасающие нарушения прав человека.

Это только России можно указывать и говорить:

— Вы что себе позволяете! Посмотрите, что у вас происходит в Чечне с геями!

— А что там происходит? — спрашивает Лавров.

— Так вот же у вас газета написала!

— А расследование было?

— Но газета же написала! Вы давайте, разберитесь, вдруг это правда!

— Ну правильно, — говорит Лавров. — А если неправда?

— Все равно! Вы не имеете права нарушать права геев.

Согласен. Не имеем. Но может быть, нужно сначала доказать, что мы их нарушали? Но дело даже не в этом. Получается, только мы такие плохие? А как насчет остальных? А нам говорят: «Каких остальных? Кто тут остальные? Никаких остальных нет! Ты даже не напрягайся. Нет никаких остальных!»

Как работают двойные стандарты? Вот погибает от рук террориста в Париже на Елисейских Полях полицейский, еще один ранен, ранение также получила проходившая мимо женщина. Мир в ужасе, президент США, тоже в ужасе, делает пламенное заявление на этот счет. А он-то с чего в ужасе? У него самого полицейские погибают регулярно. Но это же произошло в Париже!

Через несколько дней совсем рядом, на той же самой планете Земля, в городе Хабаровске в приемную ФСБ заходит вооруженный подонок и начинает стрелять. Убивает сотрудника ФСБ, ранит его коллегу, ранит одного из посетителей, случайно получает рикошетом собственную пулю и погибает. Кто-нибудь на это обратил внимание? Да всем наплевать! А сколько полицейских и сотрудников спецслужб гибнет на Кавказе? Что, Трамп по этому поводу что-нибудь заявлял? Да прекратите. Привлекает внимание разве что громкий теракт где-нибудь в столице.

А сколько китайцев должно погибнуть, чтобы мир это заметил? А африканцев? А сирийцев? Нет, конечно, если сирийцы гибнут выгодно — якобы от химической атаки правительственных войск (что, конечно, само по себе ужасно), — то да, все должны обратить внимание и тут же нанести ракетный удар. А если подонок взрывает себя рядом с пассажирскими автобусами, но эти автобусы набиты сторонниками Асада, то гибель 60 детей в результате взрыва, конечно, очень неприятное происшествие, но бомбить никого не надо. Зачем? Мало того, даже не надо пересматривать вопрос поддержки террористических организаций из Идлиба, которые и не думают скрывать свою причастность к этому ужасу. Правильный подход! Чего париться? Есть же волшебное слово — «целесообразность».

Все определяется тем, где ты родился. Если ты родился в зажиточной Швейцарии — все, жизнь удалась. А если где-нибудь в Африке? И куда тебе деваться? При этом никакой твоей вины нет, просто ты родился не в том месте, ничего личного, до свидания. Для тех, кто живет, например, в Америке, тебя не существует. О тебе в лучшем случае вспомнят, если ты маленькая девочка и террористы похитили тебя из школы вместе с еще двумя сотнями таких же девочек. Но и то — вспомнят и забудут через короткое время. Потому что неинтересно.

Мир уже давно живет по этим стандартам. И все прочувствованные цитаты из Достоевского о слезе ребенка так и остаются прекраснодушной литературщиной. Все очень здорово, очень правильно, только мир на это никак не реагирует. В какой истерике бились западные СМИ по поводу трагедии Алеппо! Чего только не говорили! Каких только ужасающих картинок не было! Рядом — штурм Мосула. Ковровое бомбометание, множество жертв среди мирного населения. И — тишина. Неинтересно! Это же свои штурмуют. Своим все можно.

Представьте, если Россия в какой-то момент вдруг скажет: «Слушайте, это невозможно больше терпеть. К Путину подошла дочь, показала фотографии погибших детей Донбасса, и мы приняли решение нанести удар по артиллерийским точкам, которые обстреливают Донецк и Луганск». Раз — и накрыли. Ну и как? Мир отнесется к этому так же, как к удару американскими «Томагавками» по Сирии? Не тут-то было. Нас тут же объявят страной-агрессором, которая лезет не в свои дела.

Ну хорошо. Порошенко, подавляющий Юго-Восток, оказывается, в представлении Запада борется с каким-то вторжением. А Асад, против которого воюют, страшно сказать, десятки стран, спонсирующих своих граждан, находящихся на территории Сирии, — он разбирается не с иностранным вторжением? На территории его страны находятся военнослужащие США, Турции, еще бог знает откуда — и только мы по приглашению. Но нет, все нормально.

Или вот все вызверились на корейцев. Так разозлила всех Северная Корея — прямо ужас какой-то, аж кушать не могут. А что Северная Корея сделала не так? Она настолько обнаглела, что позволила себе развивать ядерную программу? Понимаю. Это страшно бесит? Понимаю. А что, в Израиле нет ядерного оружия? Нет, я прекрасно помню знаменитую фразу Голды Меир: «У нас нет ядерного оружия, но если потребуется, мы, не раздумывая, его применим». В Израиле есть доктрина применения того, чего у них нет. И что, будем после этого говорить про отсутствие двойных стандартов?

Получается, что мир никак не выстраивается в простую, радужную, одинаковую модель. И люди развиваются слишком разными путями, чтобы суметь вдруг унифицироваться. Поэтому идея о том, что есть некое будущее для всех, по сути, несправедлива. Это обман. У каждого — свое будущее. Мало того, представление о том, что хорошо и что плохо, очень сильно различается. Далеко не факт, что вещи, которые одному народу кажутся воплощением счастья и идеалом, к которому надо стремиться, будут соответствовать представлениям другого народа.

Человечество устроено совсем не одинаково. Идеи, которые де-факто озвучивают все американские политические лидеры, говоря о гегемонии Америки и о том, что все должны быть как Америка и обустраиваться по ее образцу, — это не то чтобы идея очередной Вавилонской башни, которая также обречена на разрушение. Нет. Скорее, это идея, во многом повторяющая великий Рим. Я неоднократно говорил об этом в своих предыдущих книгах. Но эта идея порочна тем, что при ее реализации вольно или невольно уничтожается все многообразие.

На самом деле единообразия нет как в будущем человека, так и в будущем стран и в подходах стран к своему будущему. Если бы это единообразие существовало, оно должно было бы в первую очередь привести к созданию некоего единого языка, на котором бы все общались. Притом этот единый язык быстро вытеснил бы все остальные. И не надо говорить, что эту функцию выполняет английский. Да, он используется для международного общения, но при этом не заменяет языки других стран полностью. Люди все равно продолжают общаться на своих родных наречиях, хотя при этом знают несколько иностранных.

Уничтожение многообразия крайне опасно — многие страшные режимы XX века как раз и были построены на этом уничтожении, на унификации. Мол, что притворяться — люди же все одинаковы, и можно по крайней мере выделить или вывести породу людей, которые будут идеальными. Но на самом-то деле люди очень разные. И страны, в которых они живут, — тоже разные. Поэтому, для того чтобы понимать, куда идет человечество и что будет с устройством той или иной страны, необходимо принимать в расчет национальную психологию, которая строится на культуре, выбранной тем или иным народом, обращать внимание на количество народов, проживающих на одной территории, на систему их взаимоотношений, на сложное противоборство.

Часть стран, вызрев под зонтиком демократии, отторгают ее. Демократическая оболочка слетает, как шелуха, и уступает место обновленным версиям тех, казалось бы, устаревших и забытых форм государственного устройства, которые естественны для народов, проживающих на этих территориях, и наиболее точно соответствуют национальным характерам. Однако это происходит отнюдь не везде. Не будем обобщать. В других странах идут совсем иные процессы. Почему? Да опять-таки потому, что единый процесс невозможен. Разные люди, разная психология, разный путь. Если угодно, совершенно иначе развита система отношений внутри того или иного народа.

Ведь не случайно возникновение «Исламского государства». Эта организация принципиально отличается от всех, что действовали до нее. Это уже не какой-то разрозненный набор террористических групп — это реальная идеология Халифата. То есть эти люди чувствуют, что для них гораздо комфортней жить именно в устройстве Халифата и по его законам.

При этом радикальный ислам говорит: «Люди, все, что предлагает вам современная цивилизация, — чушь. Что хорошего? Мало того, посмотрите — когда им кажется, что в странах, которые им не нравятся, демократия недостаточно демократична, они идут на них войной. Но приходя в эти страны, они не приносят мира. Они разделяют мусульман на шиитов и суннитов и пытаются стравить их между собой, говоря, что одни — хорошие, а другие — плохие. И, придя в 2001 году в Афганистан, чуть позже — в Ирак, что хорошего они принесли? Что хорошего получил народ Афганистана и народ Ирака?» И ответа на этот вопрос нет.

Вы можете спросить: а что, когда Советский Союз воевал в Афганистане, лучше было? Но, как выясняется, Советский Союз был настолько лучше, что до сих пор о «шурави» вспоминают в Афганистане с нежностью и теплотой. А во всех странах, куда американцы приходили, чтобы принести демократию и избавить население от очередного кровавого диктатора или террористического режима, в результате их вмешательства было убито больше людей, чем кровавому диктатору могло привидеться в самом страшном сне.

Пойдем дальше. Египет — сейчас он по большому счету возвращается во времена, которые можно назвать фараоновскими, пусть и с большой долей условности. Потому что мы, конечно, хорошо понимаем, что население Древнего Египта не имеет ни малейшего отношения к Египту современному, кроме, наверное, несчастных коптов, которые сохранились как народ с тех времен. Но в подавляющем большинстве египтяне — это те же арабы, так что и идеи Халифата им, по всей видимости, близки, хоть и с некоторыми местными особенностями. В любом случае знаменитая фраза генерала ас-Сиси о том, что в Египте четыре тысячи лет не было демократии и, даст бог, еще четыре тысячи лет не будет, объясняет многое.

Рядом — Турция, где, как мы уже говорили, Эрдоган возвращается к султанату. Это не значит, что все турецкие граждане, проживающие на территории страны, этого хотят, нет. Но тенденция хорошо заметна.

Рядом — Африка, где де-факто племенные вожди все определяют. Страны, пережившие тяжелое колониальное прошлое. Оказавшиеся также под существенным влиянием ислама, причем ислам здесь оказался замешан на местных, очень специфических верованиях. Как, впрочем, и местное христианство — иначе не существовала бы одна из самых страшных террористических организаций на планете — «Господня армия сопротивления», в которой воюют малолетние дети.

А что происходит с демократией в Европе? Европа тоже проходит очередную стадию трансформации. В какой-то момент времени европейцам сказали: вы больше не французы, не итальянцы, не немцы. Вы должны стать некими абстрактными «европейцами». Но абстрактный европеец не успел сформироваться в рамках Европейского союза, как вдруг был нанесен колоссальный удар со стороны мигрантов, которые не хотят быть стандартными европейцами, но имеют возможность меняться, развивать себя, структурировать себя по-другому, потому что зонтик демократии дает им эту возможность. И они, отрицая все демократическое, не дают возможности сформироваться новому европейцу, раздражая его, теребя его, становясь его частью.

Любопытно, что именно мигранты, которые приехали в страну за последнее время, являются главными сторонниками общеевропейского пути. Мигранты сильнее всех настроены против того, чтобы Европа вновь разделилась на национальные государства. Они последние из тех, кому надо, чтобы Европа вдруг очнулась и вспомнила, «о чем» она. Поэтому мигранты с радостью голосуют против любого возрождения национального чувства — потому что таким образом они готовят почву для того, чтобы в очередной раз (и теперь, быть может, очень надолго) подчинить Европу себе.

Это не хорошо и не плохо. Цивилизация на этом не закончится. Хотя вновь избранный президент Франции Эммануэль Макрон еще во время своей предвыборной кампании заявлял, что классической французской цивилизации больше нет — есть новая французская цивилизация. Мне очень интересно, что такое новая французская цивилизация? Это что, хорошо забытая старая, с владычеством мавров во Франции и Испании? Ну, можно, конечно, говорить и так.

Однако чувство самосохранения у французов все-таки начало просыпаться. Не случайно во время президентских выборов кантоны разделились практически поровну: половина была за человека крайних взглядов, которым является Марин Ле Пен, представляющая «Национальный фронт», остальные выбрали общеевропейский путь — и скорее всего, значительный процент голосующих там составляли «французы», которые стали французами не так давно и которым на самом деле глубоко плевать на историю Франции. Зато они хорошо понимают, что необходимо как можно дольше поддерживать существование такого, с их точки зрения наверняка очень глупого устройства, которое платит деньги за то, что их родственники приезжают и им можно все, а остальным нельзя ничего.

В последние годы мы увидели, что демократия — это удивительное средство для самоуничтожения. То есть как привнесенная искусственно модель, а не как выстраданная форма правления, демократия моментально начинает работать против себя, давая возможность расцветать злу и лишая добро возможности бороться с ним радикальными, жесткими методами.

Сейчас в Европе мы как раз наблюдаем еще недавно показавшуюся бы невероятной картину, когда забитые, загнанные народы, прежде управлявшие и владевшие этими территориями, уже боятся поднять голову. А если вдруг не боятся, то им говорят, что демократично делать вид, что все нормально и ничего не происходит.

Стоит лишь попытаться ужесточить миграционные правила, как раздаются возмущенные крики:

— Да как же можно, вы что, с ума сошли? Это же нехорошо, это неприлично, вы же людей обижаете!

— Ах, людей обижаем? Ну конечно. Людей обижать нельзя. Вот только эти обиженные люди идут и взрывают.

— Ну и что? Не все же взрывают!

— Конечно, не все. Но когда защищаться будем? После взрыва — или все-таки до?

— Ну… это сложный вопрос.

— Понятно. Конечно, очень сложный. А кто вообще имеет право въезжать в Евросоюз?

— Ну как, «кто»? Те, кому мы разрешим!

Серьезно? Граница взламывается ударом ноги. По поддельным документам въезжают неконтролируемые потоки. А дальше начинается изменение всего: образа жизни, языка, культуры, атмосферы на улицах, санитарных норм и привычек, понимания, куда ходить, а куда не ходить, что можно и чего нельзя. Может ли полицейский зайти в этот квартал, или это небезопасно — дадут по голове? А чуть что — можно жечь машины и объяснять французам, что их здесь не стояло и вообще они всем должны.

Демократия не дает разбираться с такими проявлениями. Казалось бы, Америка в плане иммиграции — одна из самых зарегулированных стран. Дональд Трамп попытался навести у себя порядок и ограничить въезд беженцев с Ближнего Востока. И что? Судебные решения лишили Трампа возможности осуществить то, что он, как президент, собирался сделать, думая, что у него будет такая возможность. Нормально? Конечно! Это же демократия.

Более того, приток мигрантов — это, помимо всего прочего, колоссальный удар по социальным программам. Это значит, что, чтобы обеспечить все это притекающее количество людей, надо платить больше налогов. А с чего их платить? Надо же, чтобы что-то работало, что-то развивалось. Я не говорю о том, что санкции или антисанкции могут каким-то образом помешать работе европейской экономики. Речь вообще не об этом. Речь о том, что, когда у тебя резко выросло количество ртов, а приезжающие работать даже не собираются, а если и могли бы, то тот уровень знаний, которым они владеют, не вполне востребован в странах, куда они прибыли, — возникает конфликт. Экономика все в большей степени становится экономикой знаний, а приезжающие все менее соответствуют этой категории, вплоть до того, что не всегда способны грамотно написать слово «знание».

Означает ли это, что Европа не должна принимать беженцев? Нет, не означает. Означает ли это, что Европа должна сдаться перед беженцами? Нет, не означает! Просто никто не отменял правил и никто не отменял умения расставлять приоритеты.

Пока еще не ясно, куда выведет этот путь, но я не исключаю возможности очень серьезного разделения внутри Европы. Не случайно Британия сказала, что хочет выйти из Евросоюза. Не случайно основным ее страхом был страх перед мигрантами, а вовсе не боязнь экономических потерь — нет, британцы даже планировали экономические потери, они все хорошо понимают. Но страстное желание отделиться для них оказалось определяющим. Потому что невозможно вырастить человека как бройлера. Хотя сейчас именно этим и пытаются заниматься.

Задайте себе вопрос — какая страна в Европе сейчас самая важная? И вы с очевидностью ответите — Германия. Но как Германия может быть самой важной страной в Европе, когда у нее нет своего места в Совбезе ООН и нет ядерного оружия? И тем не менее это так. А у Франции есть — но Франция вовсе не самая важная страна в Европе. Потому что, как бы ни относиться к проблеме миграции, но в силу особенностей немецкого характера, несмотря на все кёльнские эксцессы и прочие происшествия, Германия пока еще сохраняет тот самый присущий ей тевтонский дух — который выражается в работе промышленности, в организации занятости и в том, как работает экономический механизм в целом.

И Франция, и Германия, и Италия прошли в своей истории через несколько важных этапов. Французы как нация сформировались довольно давно, и в их истории уже была ситуация, когда, казалось бы, они все про себя понимали. Благодаря мудрости де Голля и его визитам к Иосифу Виссарионовичу Сталину они даже стали победителями во Второй мировой войне, а не проигравшими, как вполне могло случиться.

А вот Германии после Второй мировой войны стали придумывать другую историю и другое понимание. Можете себе представить Германию без армии? Нет, не без какой-то маленькой, компактной армии «еврообразца», а без армейской культуры? Весь прусский дух всегда строился на культуре армии и культуре служения. Это, к слову, то, что сближает две наши страны. Кстати, известный американский политолог Джордж Фридман, основатель частного разведывательно-аналитического агентства Stratfor, больше всего опасается союза Германии и России, считая его единственной экзистенциальной угрозой для Соединенных Штатов. Хотя сама идея, конечно, не его — изначальный смысл существования НАТО, сформулированный первым генеральным секретарем альянса лордом Исмеем, заключался именно в том, чтобы «держать Россию снаружи, Америку внутри, а Германию внизу». Задача не допустить сближения двух сильных континентальных держав стояла всегда.

Когда после войны немцам пришлось пройти через демилитаризацию и постоянное унижение — заслуженное! — это не могло не оставить на них определенный отпечаток, в каком-то смысле родовую травму. Но ведь глубинное понимание служения и готовность к нему рано или поздно проявятся. Сколько ни одевай мальчика девочкой, а все равно рано или поздно, извините за грубость, может случиться эрекция и юбочка резко окажется тесной.

Народ чувствует свое предназначение, несмотря ни на что. Чувствует склонность к тому или иному образу жизни, к тем или иным занятиям. И вывести из него другой типаж никогда не получится. Нельзя добермана превратить в болонку. Есть глубинная данность. Эта данность, если угодно, заложена в структуре немецкого языка, в самих его звуках. В немецкой классической литературе. Во всем опыте, доставшемся немцам от тех государственных образований, которые существовали ранее на территории современной Германии.

Сейчас очень интересно смотреть на то, как Германия постепенно, в других, мирных, областях, восстанавливает собственное представление о своем могуществе. И пытаться объединить немцев с французами — дело, конечно, трогательное, но вряд ли возможное. Опять-таки — не потому что одни хорошие, а другие плохие, нет. Просто это совершенно разные народы, разные культуры, разная история и разное представление о себе и других. И конечно, исторический груз постоянных войн друг с другом.

Сейчас соперничество Франции и Германии проявляется во взаимной конкуренции за влияние в Евросоюзе и в сфере экономики, но я бы не стал исключать и иной возможности. Нет, не того, что соперничество перерастет в непосредственный вооруженный конфликт, а того, что и тот и другой народы захотят почувствовать себя гораздо ближе к своим историческим корням — там, где им это будет позволено и где эти народы еще останутся. Потому что де-факто Францию сдерживает большой поток арабских беженцев, а Германию — большой поток турецких мигрантов, которые уже создают в стране какие-то свои, особые островки проживания, и не исключена возможность значительной радикализации внутренней обстановки.

Не исключено, что вскоре вся Европа начнет выкарабкиваться из этой неудачной придумки Евросоюза. При этом, скорее всего, внутри стран будет происходить разделение на территории, которые опять же очень по-разному будут себя осознавать. Посмотрите, как голосовала на выборах Франция. Посмотрите на расколотость Испании или на то, насколько все неоднородно в той же Германии — причем разлом проходит отнюдь не по линии, разделяющей запад и восток. Я уже не говорю о Скандинавии, которую принято забывать в этих расчетах, — но Брейвик-то был из замечательной, социалистической по духу, правильной и толерантной Норвегии, где, казалось бы, все проблемы решены. Оказалось, что даже близко нет. Посмотрите на бешеный всплеск национализма на Украине, вызванный, правда, другими причинами, но в любом случае совершенно не скрываемый. На рост националистических настроений в Польше. А заявления Венгрии о том, что «не надо нам никаких мигрантов»? А ситуация в Греции?

В Европе не случайно стали появляться партии наподобие французского «Национального фронта» во главе с Ле Пен, итальянской «Лиги Севера», голландской «Партии свободы» или бельгийского «Фламандского интереса». И эти партии не только набирают существенный процент голосов, суть не в этом. Суть в том, что сколько ни напускай мигрантов — а напускать мигрантов евробюрократам хочется, чтобы электорат неугодных партий постоянно размывался, — но эти партии способны поднять и существенные объемы денежных средств. Это партии, если угодно, местного населения, партии тех, кто говорит «мы». И здесь вопрос не в том, что они фашистские или правые. Я как раз считаю, что это глубокое заблуждение. Это, скорее, партии традиционалистов, которые говорят: «Мы хотим совсем другой жизни! Мы хотим вернуться к тому, что составляет наши основы».

В ближайшее время мы будем наблюдать, с одной стороны, попытку каким-то образом сшить Евросоюз за счет цементирующей массы мигрантов, а с другой — осознание многими странами того, что они в этом потоке теряют себя, свой национальный характер, перестают понимать, кто есть кто. Конечно, если приезжающие в страну люди успевают впитать ее культуру, успевают ее перенять и адаптироваться к новым условиям — это один тип общества. Но когда способности общества к адаптации того или иного количества новых граждан неизмеримо ниже, чем количество реально прибывающих мигрантов, здесь волей-неволей создаются предпосылки к социальному взрыву. И описать их простой моделью «демократия — и у вас все получится» не удается.

Ничего личного!

Жизнь любопытно устроена. В любом явлении всегда можно найти совершенно другие смыслы.

Вот, например, американцы давят Россию санкциями. Почему? Потому что мы плохие, потому что мы нарушаем мировой порядок тем, что повели себя ох как нехорошо по отношению к Украине… Нет, конечно, наши либералы готовы в это поверить. Правда, несколько теряются, когда задаешь им встречный вопрос: скажите, а если мы применим по отношению к Донбассу ту же модель, которую американцы применили по отношению к Сирии, мы тоже будем плохими?

Ну смотрите. Американцы сами решили, что законно избранный президент Сирии Башар Асад — а его никто не признавал незаконно избранным, нет ни одного решения ни Совета безопасности ООН, ни ООН как таковой о его нелегитимности, — так вот, этот самый нехороший президент Сирии, как говорят американцы, для них теперь вне закона. И они, как говорится, ничтоже сумняшеся вводят свои войска на территорию Сирии. Ничтоже сумняшеся начинают подготавливать из местных граждан армию — то ли для борьбы с «Исламским государством», то ли для борьбы с официальным сирийским правительством. И, никого не спрашивая, организуют в Сирии свои военные базы.

Давайте представим, что Россия поступит точно так же. Допустим, мы скажем: «Что-то нам дико не нравится президент Порошенко. Мы считаем, что он нелегитимен». А дальше, недолго думая, введем войска в Донбасс, затем откроем там собственные военные базы, официально начнем поставлять оружие, обучать местных новобранцев и наши инструкторы будут помогать армиям республик вести боевые действия. Кроме того, объявим всю Украину бесполетной зоной и станем сбивать самолеты местных ВВС, если Украина попытается хоть что-то сделать. А чтобы совсем уж мало не показалось, заставим все мировое сообщество вводить санкции и давить по полной программе. И ни в коем случае не станем возражать, если наш союзник — ну, к примеру, та же Белоруссия — введет свои войска на безопасную территорию под предлогом того, что переживает из-за того, что кровно близким восточным украинцам там нехорошо. Ведь именно так поступили турки — ввели войска и никого не спросили. Причем ладно бы только на территорию «плохой» Сирии — но ведь они ввели войска и на территорию «хорошего» Ирака. Так кто тут нарушает правила? Кто себя плохо ведет?

Мы тогда можем подумать, что дело не в нарушении международного права, это все чушь собачья. На самом деле ситуация совсем-совсем иная. Суть дела в том, если мы посмотрим на санкции, что началась борьба за рынок газа. И тогда логика всего происходящего выглядит очень просто.

Дети, это экономика! Вопрос всего лишь в том, кто будет покупать сжиженный американский газ. Потому что американцы решили, что все, хватит. Им необходимо для развития собственной экономики использовать те технологические наработки, которые есть в самой Америке и которые дают возможность в большом количестве производить сжиженный газ и направлять его тем покупателям, которых американцы сами себе создадут. А так как рынок уже поделен, что надо сделать? Правильно — надо раздолбать тех, кто уже действует на этом рынке, и заставить Европу покупать не где-нибудь, а у Америки. И всё!

И тогда выясняется, что все эти сказки про то, кто как себя ведет, кто хороший и кто плохой и т. п., имеют совсем другой смысл. Как только мы начинаем смотреть на проблему с простой экономической точки зрения, мы вдруг замечаем много интересного. Как, например, совершенно случайно произнесенная фраза Владимира Познера о том, что, мол, зачем Россия сопротивляется легализации марихуаны — ведь это же нормально, ведь уже сейчас в ряде штатов цивилизованное общество понимает, что легализовать легкие наркотики необходимо. В них нет ничего плохого. И дальше любимый либералами телеведущий рассказывает о собственном опыте употребления наркотиков и о том, как он выращивал их практически у себя на даче. И все это встречается хиханьками и хаханьками и практически аплодисментами. В чем дело?

Рынок. Создается рынок. Когда легальный бизнес вдруг серьезно задумался над тем простым фактом, что существующая в бешеном объеме потребность в наркотических средствах зачем-то удовлетворяется криминальными структурами, он, конечно, сказал: «Погодите, погодите! Этот сегмент надо прибрать к рукам. Такую поляну упускать нельзя». Поэтому сейчас, чем дальше, тем больше, обывателям и в Европе и в России будут впаривать насчет нормальности легких наркотиков. И пусть 84 % населения нашей страны считают, что нужно вводить еще и уголовную ответственность за употребление наркотических средств. Это ничего. Лобби любителей легких наркотиков, хорошо подогретое, очевидно, деньгами — это не значит, что деньги уже взяты, но нет сомнений, что они придут в любой момент, — готово сделать что угодно, чтобы рынок раскрылся. Чистая экономика! Если есть потребность, эту потребность необходимо удовлетворять. А если потребности нет — ее надо создавать.

Или возьмем другой пример. Сейчас большая проблема в Америке связана с заведениями для геев. Вдруг выяснилось, что, в силу того, что толерантность бешеная, в заведения для геев стали ходить негеи. Просто потому, что, во‑первых, прикольно посмотреть, что там, в этих гейских клубах, и чем там кормят, а во‑вторых, многие девушки ходят туда спокойно отдыхать, потому что там точно не пристанут. И владельцы этих клубов и ресторанов задумались — а какой тогда смысл писать на вывеске, что это заведение для геев, если в зале сидит уже кто попало?

Вот проходит в Нью-Йорке гигантская демонстрация ЛГБТ — совершенно бешеное количество народу, и при этом в колонне идут уже буквально все подряд. Даже представители полицейского департамента Нью-Йорка, — такой своеобразный жест лояльности, мол, «мы с вами». И даже пара церквей идут с лозунгами, что они поддерживают геев и что Богу вообще неважно, гей ты или нет. Этакая вольная трактовка Библии — видимо, теперь можно все. Количество демонстрантов — 35 тысяч. Зато смотрит на это действо два миллиона человек. И попробуй кто-нибудь в Америке сказать хоть одно плохое слово про гей-культуру.

Не собираюсь обсуждать, хорошо это или плохо. Это просто бизнес. Гигантский бизнес! И неважно, каков реальный процент геев в обществе. Но если вы присмотритесь, то без труда увидите огромное количество соответствующих паттернов в моде, в образе жизни. По очень простой причине — это продается. Почему? Да потому что грех вообще хорошо продается.

К слову, с религиозной точки зрения многое является грехом. Чревоугодие — грех. Но как прекрасно продается! Посмотрите — дикое количество кулинарных шоу. Люди в так называемых развитых странах давно уже едят больше, чем им надо, используют абсолютно немыслимое прежде разнообразие продуктов и блюд непонятно зачем. Тратят сумасшедшие деньги на еду, так что, как мы уже говорили, гораздо больше народу в мире сейчас умирает от обжорства, чем от голода. Но продолжают потреблять, продолжают заказывать, не съедают, выбрасывают… Это все никакой роли не играет. Потребность!

Если предположить, что человек живет скромно и потребляет только то, что ему действительно нужно для воспроизводства себя как человеческого индивидуума и рабочей единицы, то экономика встанет. Вдруг станет ясно, что на самом деле нам не нужно регулярно обновлять компьютеры и мобильные телефоны (по крайней мере, с такой частотой) и пополнять свой гардероб. Ведь зачастую даже те, кто вечно жалуется на нехватку денег, открыв платяной шкаф, без труда могут обнаружить там множество ненужных вещей, которые даже ни разу не надевали. Эти вещи были куплены под влиянием эмоционального — как кажется их хозяевам и хозяйкам — порыва. На самом деле нет. Это не эмоциональный порыв. Это работа на тщеславии — тебя заставили купить ту или иную ненужную тебе вещь целенаправленной рекламой.

Но тут выясняется, что ряд потребностей уже закрыты. И гениальная формула, придуманная Фордом во времена становления американской автомобильной промышленности — что машина может быть любого цвета, если этот цвет черный, и что зачем менять модель, если и эта хороша, — уже не работает. Но человек по своей природе склонен к пороку. И вдруг ему начинают говорить: «Слушай, старичок, а у тебя машинка-то уже немодная. И что ты собираешься с этим делать?» Поэтому каждый год появляется новая модель — по сути та же самая, что и старая, но с рестайлингом.

Это касается любых потребительских товаров. И у тебя создается страшно неприятное ощущение, что ты отстал от моды. Ты покупаешь новую одежду не потому, что прежняя износилась, а потому что то, что ты носишь, уже немодно. А немодно — это плохо, просто ужасно. Как же так можно? Ты просто не можешь себе такого позволить, ты должен быть иным, продвинутым. В конце концов, сколько бы у тебя ни было денег, ты же не станешь покупать себе 156-й одинаковый черный костюм с галстуком и рубашкой, тебе это просто не нужно. И тогда тебе говорят: «А теперь настало время, когда ты должен стать суперкрутым!» И ты неожиданно примеряешь на себя образы, о которых еще совсем недавно думал, что их создатели явно сбежали из сумасшедшего дома. Но все равно следуешь за модными трендами.

Остановиться на этом пути невозможно. Все время требуется открытие нового уровня пороков — с библейской точки зрения, конечно, потому, что иначе понятия порока просто нет, это исключительно религиозная категория. И дальше складывается любопытная ситуация. Тебе говорят, что, допустим, гомосексуализм — это нормально. И ты уже даже вроде как с этим согласился, чисто в силу привычки. Но есть же и другой рынок! Теперь это рынок педофилии. Ты говоришь: «Постойте, но ведь педофилия — это болезнь. Это форма девиантного сексуального поведения». А тебе отвечают: «Что значит — болезнь? А как же право детей на любовь?»

И так создаются эти пресловутые окна Овертона, когда то, что еще вчера казалось ужасным и немыслимым, по прошествии некоторого времени начинает выглядеть уже вполне нормальным и даже симпатичным. «Действительно, — говорят тебе, — а как же Гумберт Гумберт? А Лолита? А опыт Древней Греции и Древнего Рима? Почему вы так пренебрежительно к нему относитесь, какое право вы имеете его вот так отметать?» Посмотрите, как Запад вдруг стал говорить нам: «Почему вы приняли закон о запрете пропаганды гомосексуализма среди детей? Это нарушает их право!» Право на что?

Иначе говоря, все, что нам рассказывают о нашем праве быть кем угодно, сводится по большому счету всего лишь к праву на неограниченное количество странных желаний. При этом все странные желания, которые нам предлагаются, служат на самом деле одной-единственной простой задаче. Это задача рынка. Ничего личного — просто бизнес, имеющий целью заставить тебя непрерывно потреблять новое.

Результатом всего этого становится то, что и сам человек меняется. И здесь кроется принципиальная разница между Россией и Западом. Мы видим, что западный человек, движимый этим рынком, этой возможностью продать, вдруг теряет себя как такового. До такой степени, что уже не очень понятно, кто он на самом деле. Нет, конечно, есть Италия — католическая страна, которая задает много вопросов. Есть дикое количество мигрантов, которые приходят со своей культурой и не могут понять, что Запад им предлагает. Но сути это не меняет. Суть-то очень проста. Тебе говорят, что ты должен быть современным человеком. А современный человек — это совсем не тот, который живет по библейским ценностям. Он руководствуется каким-то новым кодексом, где в центре, как мы уже говорили, находится его эгоизм и его сиюминутные личные желания, которые прекрасно продаются и коммерциализируются, давая возможность — и заставляя — потреблять и потреблять.

При этом же еще работает наука. Она не стоит на месте. Ведь что следует из того, что мы признаем нормальными гомосексуальные семьи? Они же должны как-то размножаться. А как они могут родить ребенка? Значит, они должны найти кого-то, кто будет работать как ферма, как инкубатор по производству детей. И мало еще найти такой инкубатор. Они же потребители — а значит, имеют право заказывать и услугу, и «товар». Значит, открывается новый рынок. А если это новый рынок — то потребитель на нем хочет получить качественный продукт. И этот качественный продукт должен соответствовать ожиданиям. Потребитель говорит: «Я хочу, чтобы мой ребенок был гением и обладал еще рядом заранее заданных качеств. И не надо мне рассказывать сказки про Господа или сказки про природу. Я хочу получить то, что мне нужно, по своему вкусу».

Принцип тут тот же, что и в пластической хирургии, которая сейчас вошла в жизнь практически любого рядового европейца или американца. Просто открывается новый уровень. С самим собой потребитель уже сделал все, что ему было нужно, — изменил нос, увеличил грудь, накачал икроножные мышцы; появился уже и третий пол, и чуть ли не эльфы и инопланетяне. Но теперь потребитель хочет ребенка! И вот уже в Англии принимается закон, согласно которому у ребенка может быть трое биологических родителей. Производится отбор генов таким образом, чтобы не было никаких неприятных болезней. Чтобы у родителей не было разочарований, связанных с ребенком. Чтобы на выходе получился не просто ребенок, а еще и гений с идеальным здоровьем. А это значит, что мы выходим на этап создания нового человека — Homo Deus, Человека Божественного, по терминологии уже упоминавшегося в этой книге Юваля Харари. Выше я уже касался этой темы, но сейчас хочу, чтобы вы посмотрели на нее под другим углом.

Сейчас во многих богатых семьях дети появляются в результате суррогатного материнства. Родители просто не хотели терять время, отрываясь от работы, или портить здоровье и фигуру вынашиванием — в самом деле, зачем опять проходить потом через все сложности пластической хирургии, восстанавливая то, что было создано при помощи скальпеля и лазера за сумасшедшие деньги? И эти семьи говорят: «А мы и воспитывать будем по-другому». И вот уже возникает новый рынок. Пусть дети говорят на множестве иностранных языков, пусть с ними работают няньки со всего света, пусть они с детства занимаются балетом и шахматами, пусть для них открываются особые школы — то есть создается изначально тип нового человека. Евгеника? Да, евгеника в чистом виде — мы создаем арийскую мечту, не признаваясь себе в этом.

Появляются улучшенные дети неопределенного пола. Нет, конечно, ребенок родится с определенным полом, но дальше он сможет выбирать. А мы создаем для него такие условия, что весь окружающий мир будет восприниматься им через призму странности. Почему у остальных людей только папа и мама? А у него может быть папа и папа, или мама и мама, или сколько угодно еще родителей. И вообще каждая семейная система может быть совершенно уникальной. То есть человек будущего может обладать заранее заказанным его странными — или не странными — родителями набором качеств. А так как подобное могут позволить себе, как правило, только богатые люди, получается, что и стартовые возможности с рождения будут высоки. И, как мы говорили, жить этот новый человек сможет гораздо дольше — называются сроки в 500 с лишним лет.

Так что его будет объединять с обычным человеком, который родился где-нибудь в Кабуле, или в Мурманске, или в бедной сицилийской деревеньке? И кому будет нужен такой обычный человек, у которого и генетические заболевания могут обнаружиться, да и просто он несовершенен по набору генов? Он не два двадцать ростом, не колоссально атлетичен, у него не наращены мышцы занятиями с детства, у него не развит интеллект… Разница между этими людьми будет примерно такой же, как между homo sapiens и какой-нибудь маленькой несчастной макакой-резус. Как они будут вместе сосуществовать?

Да, конечно, кое-кто может сказать, что тут-то и придет Господь и поразит тех, кто посмел столь радикально вмешиваться в его замысел. Отлично. Может быть, и придет. Вот только факты прихода Господа хоть и зафиксированы, но в уже весьма далеком прошлом, и это отнюдь не означает, что подобное случится снова. Не буду, впрочем, обижать чувства как верующих, так и неверующих, — как только начинаешь говорить на эту тему, возникает ощущение, что поблизости сразу вырастает тень Милонова под руку с Поклонской и раздается крик, что ты оскорбил на всякий случай сразу всех.

Однако, как бы то ни было, мы имеем дело с новой данностью. Понятно, что все человечество не может так жить. Тогда очевидно, что гигантский разрыв, который существует уже сейчас между беднейшими слоями населения Азии и Африки и, скажем, средним классом Европы и Америки, достигнет таких масштабов, что возникнет вопрос — а это вообще одни и те же люди? Это один и тот же биологический вид? Мы по-прежнему можем называть этих новых людей homo sapiens или все-таки придется вводить новую категорию?

Притом эти утонченные должны же как-то зарабатывать. А зарабатывать они могут только за счет того, что постоянно что-то продают — будь то сжиженный газ или человеческие пороки во всем их многообразии. Так или иначе, они должны постоянно воспроизводить систему, в которой всегда есть кто-то потребляющий. Постоянно должна поддерживаться атмосфера потребления, страстного желания дотянуться. Это все, если угодно, бусы для туземцев — набор бус все время должен предлагаться и все время обмениваться на золото и драгоценные камни.

Россия, очевидно, не хочет идти по этому пути — это видно по тому, как упорно она сопротивляется всем попыткам затянуть ее туда. Сейчас нам пытаются объяснить, что мы должны по-другому относиться к правам сексуальных меньшинств, причем речь идет уже не просто о правах, а о том, что в принципе нет никакой разницы. Но у каждого русского человека — и русский здесь не национальность, а, скорей, категория принадлежности к государству и культуре, — эти призывы вызывают подспудное недоверие. «Постойте, — говорим мы, — это ненормально. Это не одно и то же».

И вот эти представления, заложенные в нас на каком-то глубинном, чуть ли не генетическом уровне, пока никак не удается изменить извне. Мы по-прежнему не верим в родителя номер один и родителя номер два. Мы по-прежнему остаемся «дикими». Но это значит, что невольно мы продолжаем оставаться страшно раздражающим фактором для мира, в котором господствуют идеологемы рынка и Homo Deus.

Это раздражение во многом обусловлено еще и тем, что мы, двигаясь по совершенно иному пути, который выглядит в глазах наших заклятых друзей на Западе, как путь традиционализма и, если угодно, византийства, умудрились еще создать оружие такого уровня, что можем их в любой момент уничтожить. Если бы этого оружия у нас не было, они бы уже давно нашу проблему решили — достаточно посмотреть на Югославию или любую другую страну из тех, что в недавнем прошлом исчезли с карты мира, которые раздербанили и заставили отдельными фрагментами принимать чуждую им культуру.

Нет, конечно, остается Турция, которая 25 июня 2017 года совершенно недемократично расстреляла гей-парад резиновыми пулями. Притом турецкая полиция объяснила это совершенно гениально, сказав, что поступила так для того, чтобы представители ультраправых течений не напали на демонстрантов и не причинили кому-нибудь из них увечья. Так что полицейские поступили мудро и превентивно разогнали парад сами.

Все дело в том, что есть культурные коды, которые пока не удается взорвать. Ведь и в Америке традиционные культурные коды взрывались медленно — хотя в конечном счете это и удалось сделать. В России пока попытка взорвать наш культурный код все время утыкается в непонятное для Запада упорство. И, как ни странно, чем дольше нам объясняют, что надо быть толерантными, демократичными, либеральными, уважать права меньшинств и т. п., тем настойчивей мы говорим:

— Слушайте, ребята, мы ваши права, конечно, уважаем, но есть грань — к детям не лезьте!

— Ага, — кричат нам, — это значит, что вы стигматизируете особенности этих людей! Вы их загоняете в положение, когда они страдают! Не хотите признать их равенство!

— Ну погодите, — отвечаем мы, — тогда что получается, главный гомофоб — Господь, что ли? Он, что ли, в этом плане плохой? Мы же вас не трогаем, делайте что хотите. Но так уж получилось, мальчик есть мальчик — если у вас есть сомнения, снимите штанишки и посмотрите. Есть некоторые бесспорные, хотя и отнюдь не выдающиеся, свидетельства принадлежности к мужскому полу, по крайней мере в биологическом смысле. И есть девочки — можете провести ту же проверку.

Недавно я прочитал в Интернете новость, над которой реально задумался. Она действительно меня поразила. Нельзя сказать, чтобы в ней все было прекрасно, но я тем не менее подумал, что если бы такой заголовок попался нам в новостях еще несколько лет назад, большинство людей сказали бы, что, кажется, кто-то сошел с ума. Новость такая: «В Венеции первая женщина-гондольер решила стать мужчиной». Не надо смеяться — лучше оцените всю философскую глубину ситуации. Женщина поборола засилье мужчин в цехе гондольеров — для чего? Для того чтобы стать мужчиной!

Но это никого не смущает. Мало того, эта замечательная история, которую западные СМИ всячески раскручивают, призвана показать, что теперь человек может все. Поэтому и Homo Deus — потому что для них человек стал равен Богу. И теперь он может создавать нового человека — уже не путем естественного размножения, как было задумано Господом — или устроено природой, как угодно. А самостоятельно, выбирая нужные качества. Практически из глины вылепили — а, нет, не нравится, сейчас другого сделаем.

Почему же Россия — по крайней мере пока — принципиально не встает на этот путь, причем не стесняется говорить об этом во всеуслышанье? Тут дело не в тяжелом наследии сталинизма и не в том, что мы изначально плохие. Дело в том, что в русском человеке присутствует своего рода генетическое недоверие к Западу — притом что мы постоянно смотрим на Запад и пытаемся сверять с этим камертоном свои действия. Такой вот загадочный дуализм — то, что имел в виду Фрейд, говоря об амбивалентности русской души.

С одной стороны, вся наша верхушка на протяжении долгого времени традиционно заигрывала с Западом. До какого-то момента она считала, что очень важно, чтобы Запад нас полюбил, одобрил, погладил по голове, сказал, что уж теперь-то мы точно молодцы, признал частью себя и дал возможность влиться в свою великую семью. Притом, конечно, для кого-то это действительно была семья — в прямом смысле слова, поскольку существенная часть русской аристократии была не русской по происхождению, а рожденной и воспитанной за рубежом, и для них это выглядело естественным возвращением домой.

С другой стороны, у нас всегда присутствует осознание, что вливание в западную семью почему-то ничего, кроме зла, России не приносит. А если мы хотим воспользоваться западными технологиями, то для этого, как выясняется, вовсе не обязательно вливаться в семью. Вот в семью влились на наших глазах прибалты, и что? Никаких технологий не получили, зато получили колоссальную депопуляцию. А какие технологии получила бывшая Югославия? Да никаких. То есть ни о каком серьезном экономическом росте либо о том, чтобы эти страны стали зонами технологического благоденствия, даже говорить не приходится. В реальности происходит совсем иное. Мы получали технологии тогда, когда мы их покупали, — во времена товарища Сталина (как бы это ужасно ни звучало для либералов, да и для всех тех, кто понимает, что фигуру Сталина со всей очевидностью невозможно красить одной краской, что белой, что черной).

Итак, что же нам несет Запад? Почему мы никак не можем отдаться ему со всей той страстью, какую хотели бы видеть некоторые представители нашей «элиты» — в прежние времена аристократии, а теперь отнюдь не аристократической, но очень либеральной, склонной к матерку и проклятиям в адрес русского человека, интеллигенции? Мы все время хотим что-то хорошее получить от Запада — но что получаем вместо этого?

В русском народе очень сильна историческая память, которая никак не пускает нас в Европу. Эта историческая память — и о временах походов крестоносцев на Русь, когда нам впервые попытались объяснить, в чем состоит истинное христианство (отсылаю всех к замечательному фильму «Александр Невский»). И о вторжении Наполеона. И, конечно, невозможно не отметить, что наше массовое сознание в огромной степени сформировано на фундаменте победы в Великой Отечественной войне, которую мы вели именно с тем самым просвещенным Западом.

И сейчас мы говорим: «Слушайте, а почему вы все время пытаетесь нас убедить, что вы несете нам добро? Вот и теперь вы несете определенный набор идей — но это уже не в первый раз. Вы уже нам несли идею о сверхчеловеке — но мы при этом не были для вас сверхлюдьми, и потому нас ожидала либо, в лучшем случае, рабская доля, либо уничтожение. То есть вы уже пытались воплотить за наш счет свои идеи и опять пытаетесь идти той же дорогой. Вы сошли с ума?» А нас уверяют: «Нет, ну что вы, одумайтесь, сейчас же все по-другому!»

Иногда мне кажется, что Запад — это такая коллективная бабочка-однодневка, которая никак не хочет принять тот факт, что у России существует определенная историческая память, не позволяющая относиться ко всему, что предлагает Запад, как к истине в последней инстанции. Ну, к примеру, невозможно же каждый раз с упорством, достойным лучшего применения, говорить, что нет альтернативы Минским соглашениям и надо всячески работать над их имплементацией. Когда я слышу слово «имплементация», все время хочу спросить: «Ребята, вы русский язык забыли?»

Хотя, конечно, слово «имплементация» подразумевает, что все равно ничего сделано не будет, так что вполне можно использовать и этот термин. Действительно, о каких Минских соглашениях может идти речь, если всем откровенно хочется, чтобы Россия взяла уже и решила вопрос? Но для того чтобы Россия взяла и решила, она как раз должна нарушить Минские соглашения. Потому что перед тем как вывести российские войска с Донбасса, их надо туда ввести и навести порядок. Причем ввести надо чуть подальше — примерно как США ввели свои войска в Ирак. Но это же всем сразу не понравится! Сразу же начнут вопить со всех сторон. Мы недемократичные, мы плохие. Мы же в свое время не вошли в Тбилиси, не судили Саакашвили руками своих ставленников и не повесили его по примеру того, как американцы разобрались с Саддамом Хусейном в Ираке. И при всем при этом они, оказывается, рьяные поборники демократии, а мы жуткие и страшные варвары.

Мы просто говорим: «Подождите, но это же бред! Как можно соблюдать перемирие, выполнять Минские соглашения и прочий Нормандский формат, если вы не хотите видеть элементарных вещей? Пока не пройдут прямые переговоры Порошенко с Захарченко и Плотницким, ничего не получится! Потому что это гражданская война, а не что-то иное». А Порошенко при этом продолжает кричать, что противостоит агрессору. Но если ты противостоишь агрессору, что ж ты хочешь заниматься транзитом газа этого агрессора? Что ж ты кричишь, что любая попытка построить обходной путь, — это удар, направленный против тебя? Ты должен быть последовательным и разумным, — но таким не являешься.

Но я отвлекся. Так вот, должен заметить, что мы очень странные люди. Никак не можем поверить в то, что 16 или 17 разведывательных агентств — не помню точную цифру — подтверждают вмешательство русских хакеров в американские выборы. Ну вот никак не можем поверить! Говорим: «Ну вы же трясли уже один раз пробиркой и кричали, что те же 16 или 17 агентств обнаружили, что у Саддама Хусейна есть оружие массового поражения. Но его не нашли! И что вы сделали? Вы заплатили денег семье Саддама Хусейна? Или сказали: «Ой, мы страшно ошиблись!» — и наложили на себя санкции? Нет! Ничего подобного не произошло. Так почему мы должны доверять каким-то агентствам, которые раз за разом говорят неправду?»

Нет, говорят нам, Запад не может ошибаться.

А что же он делает постоянно?

Невозможно понять, почему мы раз за разом исходим из представления об абсолютном превосходстве Запада. Эта болезненная русская вера в то, что Запад знает лучше, основана на том, что у них лучше развивается экономика. Но экономика у них лучше развивается потому, что мы каждый раз пытаемся прислушиваться к их советам, берем устаревшие советы, пытаемся их реализовать, ни один этот процесс не доводим до конца, не понимаем, что соответствует нашим представлениям об экономике, и каждый раз говорим: «Что-то не налезает кафтан».

Зачем? Зачем это каждый раз делать? Почему мы никак не можем понять, что да — мы несколько иные. Посмотрите — ведь экономика, скажем, Китая или Японии строится по несколько иным канонам и моделям, чем экономика Америки. Но нас пытаются убедить в том, что есть только одна модель, притом придуманная еще в середине 90-х годов, которая является истиной в последней инстанции. И никакие попытки даже хотя бы обсудить эту модель невозможны. Спрашиваешь: ребята, ну а почему не работает-то? Тебе говорят: плохое управление. Ну конечно, плохое управление! Потому что оно не соответствует ментальности людей. Потому что существующая система отбора не ведет к появлению грамотного управления.

Если у тебя не работает модель, задай себе вопрос — почему она не работает? Ну ты же не идиот! Подумай! Может быть, она не подходит стране? И ты можешь сколько угодно пытаться ломать всех через колено, но модель так и не заработает, потому что просто, как было сказано в фильме «Белое солнце пустыни», «гранаты у них не той системы»? Но мы никак не хотим соглашаться с очевидным. Мы говорим: «Нет, подождите, есть же истина! Сейчас мы будем ее пробивать!» Ну хорошо. Давайте. И приходят очередные люди, обожающие Запад, и пытаются бездумно, механистически перенести сюда чужие лекала и чужие подходы.

Если помните, был у нас такой царь Петр Алексеевич. Дикий тиран! Народу положил — немерено. Очень любил Запад, и приехал на Запад, и взял у него то, что считал правильным. Но при этом — все подогнал под себя. И получилось! Заработало. И здесь нет никакого противоречия.

Меня, к слову, всегда умиляют люди, которые раз за разом с тупым упорством долдонят: «А вот если ты патриот, то ты не должен ездить на Запад!» Это, простите, с какой радости? Патриотизм — это не подписка о невыезде. Наоборот, надо брать все лучшее, что есть на Западе. Надо, если есть возможность, ездить на Запад, и учиться, и смотреть, — но использовать это правильно. Осознанно.

Как бы то ни было, несмотря на всевозможные заигрывания наших элит с Западом, вынужден признать: идеальной системы отношений с Европой Россия так и не выработала. Но историческая память позволяет нам пока сохранять свою самость. И этим мы представляем для Европы колоссальную угрозу, которая (к сожалению!) в последнее время ослабевает — в связи с тем, что нас просто становится меньше. Конечно, когда был Советский Союз с населением под 300 миллионов человек, это была гораздо более заметная сила, чем мы сегодняшние со своими 146 миллионами. И вот это большая проблема, о которой нельзя забывать.

Закончить эту главу я хочу тем же, с чего ее начал. Каждый раз, когда вам рассказывают о высоких ценностях и о правах разнообразных меньшинств, когда говорят, что есть право на странную любовь у взрослых и детей, а потом начинают уверять в том, что у человека есть право на любовь с животными; когда сообщают, что уже сейчас где-то в Южной Америке зафиксирован брак между тремя мужчинами, и пытаются вас убедить в том, что вы нарушаете чью-то свободу, знайте: вам всего лишь пытаются что-то продать. Каждый раз, когда о какой-то стране говорят, что она неправильно себя ведет, знайте: это всего лишь идет борьба за рынки. И каждый раз, когда вы аккуратненько потрете позолоту громких и красивых слов, она слезет и под ней вы увидите оскал. И этот оскал вам совсем не понравится.

Посмотрите — ведь мы много раз пытались быть милыми и добрыми. И каждый раз это кончалось тем, что нас, как абсолютных лопушков, обдирали буквально до нитки. И говорили: «Ну а в чем проблема? Наверное, так и должно быть?» Каждый раз, когда мы слезно просили Запад дать нам мудрый совет, все полученные советы оборачивались чем-то предельно отличным от того, что мы хотели получить. Особенно мне нравится тема борьбы с коррупцией.

Мы много раз на протяжении всей этой книги обращали и еще обратим внимание на самые разные аспекты этой проблемы. Но посмотрите — насколько Запад возмущается коррупцией в России! Как они с пеной у рта кричат об этом, как публикуют разнообразные рейтинги, как клеймят нас страной коррупционеров! Но позвольте задать детский вопрос — а где коррупционеры хранят свои деньги? Ну если Запад настолько борется с коррупцией, то, учитывая, что абсолютно вся мировая финансовая система находится под его контролем, что ему мешает разобраться с ней радикальным образом? Они же прекрасно видят, какие потоки коррупционные, а какие нет. И они же так борются за прозрачность каждой транзакции — каждый, кто пытался перевести куда-нибудь деньги, знает, что это достаточно сложная процедура. Так что им мешает сказать: «Ой! А это же деньги-то коррупционные!»

Что мешало, например, сказать ЮКОСу: «Так, стоп, подождите, вы уже ограбили россиян!» Мы же понимаем, что все, что происходило в 90-е на залоговых аукционах, было откровенным грабежом. Это невозможно было проделать без привлечения коррупционных схем, в которых наши олигархи сами потом признавались, рассказывая, как коррумпировали директоров, назначенных государством. Мало того, эти коррумпированные директора потом получили гигантские деньги — и тоже там, на Западе. Так что же мешает? А-а, может быть, мешает то, что только за последние годы Михаил Борисович Ходорковский официально направил миллион долларов на лоббирование критики России?

Может быть, если уж проявлять абсолютную честность, нужно было сказать: «Знаете, российский народ так страдает, он просто не может больше терпеть! Поэтому вот что: вернем деньги, сворованные у российского народа, обратно в казну». Но что-то я не видел и не слышал ни одного заявления ни одного западного политика, который сказал бы: «Да, точно! И знаете, давайте не только деньги в казну — но и этих подонков и мерзавцев, которые сбежали и прячутся у нас — где бы они ни были, во Франции, в Англии, в Америке, — возьмем и выдадим! Или посадим сами». Никто не в курсе? Ни одного громкого дела не возбуждали? Так может, тогда надо говорить о том, что коррупция как таковая выгодна Западу? Потому что в результате этой коррупции деньги из России бегут прямиком на Запад.

При этом, как часто бывает, все время кого-то не того наказывают. Ну вот, например, крымчане находятся под санкциями. Где логика? Два миллиона человек находятся под санкциями за то, что они проголосовали на референдуме — или, как вариант, за то, что их, как любит выражаться Запад, аннексировали. Но если Запад считает, что Крым аннексировали, тогда крымчане как раз страдальцы. И им надо помогать, а не вводить против них санкции. Лично я тут вижу какую-то нестыковку. А если вы их наказываете за то, что они проголосовали именно так, а не иначе, — то, послушайте, вы же демократы! Вы должны поддерживать волеизъявление народа! Как ни крути, но что-то не сходится!

Но Запад на такие мелочи не обращает внимания. Он просто борется за рынки. А мы наивно говорим: нет, ребята. Ваша возня и ваша борьба за рынки нам видна. И когда вы кричите про коррупцию, мы знаем, что на самом деле уровень коррупции в нашей стране вас не волнует, какой бы он ни был, высокий или низкий. Более того, вас даже радует высокий уровень коррупции — потому что вы являетесь получателями и контролерами этих денег, в вашей экономике они начинают крутиться и работать, будучи выведенными коррупционерами из нашей экономики. И вы пальцем не пошевелите, чтобы вернуть россиянам то, что у них украли. Так что это все ложные слезки. И когда ваши ставленники рассказывают здесь, что вы собираетесь бороться с коррупцией, мы видим, чем это обернулось в соседних странах — где в результате победы цветных революций было все что угодно, но только не борьба с коррупцией. Уж Украина этому — яркий пример.

Под всеми своими лозунгами вы всего лишь пытаетесь сделать то, о чем многократно уже говорилось: сменить власть. Потому что сейчас пришла та власть, которая вам неугодна. Которая имеет наглость проводить собственную независимую политику, тем самым мешая вам распространять свое финансовое и экономическое влияние. И вот это вас волнует больше всего. И когда, несмотря на ваши санкции, у России почему-то получается удачно размещать свои евробонды и все-таки привлекать сюда иностранные инвестиции, когда к нам приходят зарубежные компании, вы в бешенстве пытаетесь ужесточить режим санкций, хотя для этого уже нет никаких причин. С другой стороны — причина вам никогда и не была нужна. Ведь если отзеркалить те причины, которые вы используете для введения санкций против России, то весь мир уже давно должен был ввести санкции против США — да и против Европы, за то, что Европа сотворила с Ливией.

Но вы на это не пойдете.

Россия: смена вех

Сейчас наша страна находится на уникальном этапе своего развития.

Что отличает президента Путина от любого другого правителя России? То, что впервые в истории России проводится попытка кадровой реформы и смены элит ненасильственными методами.

Понятно, что Путин уже обеспечил себе место в одном из кремлевских залов, где висят портреты только тех правителей России, при которых Россия увеличивала свои территории. Потому что при всей геополитической сложности, при всех геополитических проблемах, с ним связанных, крымский фактор стал определяющим фактором третьего президентского срока Путина. Притом он глобально изменил представление России о себе. Мы вновь начали ощущать себя сверхдержавой именно благодаря «Крымской весне», — а сирийская кампания это ощущение развила и закрепила. И сразу стало ясно, что идеологическое наследие 90-х, когда нам со всех сторон вдалбливали в голову, что мы должны двигаться по общечеловеческому пути, что никакого особого российского пути не существует, это все чушь, есть общие тенденции, которых надо придерживаться, а вы никто и звать вас никак, — признано негодным и отброшено в сторону за ненадобностью. И вариант первого министра иностранных дел ельцинской поры Андрея Козырева — «Вы нам скажите, какие у нас должны быть национальные интересы, а мы им будем следовать» — уже никуда не годится. При Путине такие шуточки не проходят.

Путин осуществляет попытку трансформации от страны падающей и разваливающейся, какой она была при Ельцине и какую он принял в наследство, в страну возрождающуюся. Но такие масштабные преобразования возможны только при трансформации элит. И вот впервые предпринимается попытка трансформации страны и трансформации элит без использования традиционного русского механизма.

Что это за механизм? Выражаясь современным языком — механизм репрессий. А конкретнее — уничтожение предыдущих элит. Никогда, ни разу за всю историю России не было такого, чтобы страна переживала возрождение после периода упадка либо в ней менялась общественно-экономическая формация — и не приносились в жертву этой трансформации или этому возрождению человеческие жизни. Посмотрите, как раньше было просто! Что Иван Грозный, что Петр I, что Ленин, что Сталин, не задумываясь, бросали в горнило перемен предыдущие элиты, и на этом человеческом топливе осуществлялись реформы, совершался гигантский скачок в развитии.

Петр I сначала вырубил стрельцов, а потом начал создавать новую элиту и посылать ее за границу на обучение. Так же действовал и Владимир Ильич — старая элита куда-то делась, а новая набиралась при этом достаточно жесткими методами. Я уже не говорю про Иосифа Виссарионовича — состариться на службе было практически нереально. Но никто не судил победителя. Уж что-что, а человеческие жизни в России не считались никогда. Все смотрели, насколько страна приросла богатствами, насколько она стала больше или меньше, и никого на самом деле не волновало, ценой каких жертв доставались эти достижения. Это не хорошо и не плохо. Это всегда было особенностью России, и мы должны к этому относиться как к исторической данности.

Путин этот кровавый механизм обновления для себя не принимает. Но при этом надо понимать, что старые элиты ведь никуда не делись. Они по-прежнему сидят на своих местах, им хорошо, они срослись, сроднились, сплелись в единое целое. Старые элиты, спрессованные в кланы, всегда стремятся либо оседлать финансовые потоки, либо, если так проще, обосноваться на своем кусочке пирога и не крошечки отщипывать, а уж по большому счету — набить рот так, чтобы на поколения вперед хватило.

Невозможность уничтожить существующую элиту, конечно, приводит к тому, что ты должен отодвигать этих людей. А если ты их просто отодвигаешь, значит, у них сохраняются связи, наработки, навыки. Не случайны предположения, что некоторые назначения людей из числа старых элит на большие вкусные псевдоинновационные проекты — это всего лишь плата. Своеобразный откуп. Чтобы не сильно мешали и были под присмотром. Не уверен, что это до конца соответствует действительности, но есть и такая точка зрения.

В условиях нашей страны вопрос сменяемости власти имеет несколько болезненный оттенок. В России ведь всегда было просто: получил пинка под зад — теряешь все, что есть. И это отнюдь не специфика советской или постсоветской системы. Культуры ухода с должности в России не существовало практически никогда. Опала — и до свидания, вспомним того же Меншикова.

Я уже не говорю о людях, занимающих высшую должность в государстве, — особого пиетета к предшественникам они обычно не выказывали. У нас всегда существовала традиция пинать того, кто был до тебя. Путин принципиально отказывается от этой очень российской традиции. Он вообще пытается выстроить совершенно иную политику. Очень показательный в этом плане пример — награждение Михаила Горбачева орденом Андрея Первозванного весной 2011 года.

Мы прекрасно помним, как корабль под названием Советский Союз разваливался и тонул на наших глазах. При этом люди, которые этот корабль топили как могли — что Горбачев, что Ельцин, — не получили никакого наказания, ни при жизни, ни после смерти. Наоборот.

Президент Азербайджана Ильхам Алиев спросил Владимира Владимировича Путина, почему он вручил высшую правительственную награду Михаилу Горбачеву, человеку, который разрушил страну. То есть для него это было вопросом. А ответ, по-моему, абсолютно очевиден и лежит на поверхности. Так же, как и почему был открыт Ельцин-центр, зачем это, если угодно, гипертрофированно уважительное отношение к памяти Ельцина. Вопрос же не в личности Бориса Николаевича и Михаила Сергеевича. Вопрос в статусе. В статусе должности.

Мы очень часто слышим: «кто угодно, только не Путин», «нужна сменяемость власти». Так это же не вопрос. Да, Путин находится во власти уже долгое время, для этого всегда находились веские аргументы, которые коротко можно выразить поговоркой «Коней на переправе не меняют», но Путин тем не менее постоянно подчеркивает, что требования Конституции будут соблюдены и он все равно когда-то уйдет. И хотя руководители многих бывших советских республик отбросили ограничения в количестве сроков как совершенно ненужную помеху, для Путина это неприемлемо.

Но теперь возникает главный вопрос: как эту сменяемость власти реально осуществить? В нашей стране он особенно сложен, потому что чаще всего власть у нас меняется без борьбы идей. У нас, если посмотреть, нет альтернативных идей, которые смогли бы захватить существенную часть населения, — ни в экономике, ни в других сферах. Есть живущая в подсознании коммунистическая модель, сводящаяся к тому, чтобы взять все и поделить, есть уже существующая модель — и все. А многочисленные критики рассуждают, конечно, очень трогательно, но не выстраивают ничего даже отдаленно похожего на здание мысли. Например, модная тема борьбы с коррупцией, красной нитью проходящая через все оппозиционные лозунги, относится к категории столь же беспроигрышных, сколь и бессмысленных высказываний, как то, что новое поколение совсем никуда не годится. Ничего нового тут даже близко нет.

Очертания кадровой реформы пока только начинают вырисовываться. Пока видно, что это не китайский путь, не система, которую создал Дэн Сяопин. Конечно, Путин не может опираться на не свойственный нам опыт, поэтому система, которую создал Дэн Сяопин и которая прекрасно сейчас работает в Китае, где одно поколение руководителей раз в 10 лет планово сменяется другим, система сдержек и противовесов, свойственная конфуцианской модели, у нас не заработает. Но это и не сингапурский путь, проложенный Ли Куаном Ю. Понятно, что сингапурский вариант тоже не особо к нам применим, в первую очередь из-за разницы в размерах. Но кроме того — в силу откровенной жесткости методов Ли Куана Ю, которые как раз были ближе к сталинским, что для Путина неприемлемо.

Но что не вызывает ни малейшего сомнения — то, что постепенно, последовательно, в фирменной путинской манере происходит поиск новых лиц, новых кадров. Это обновление проявляется и в ротации губернаторского корпуса, и в появлении вдруг откуда-то молодых министров и заместителей министров. И те, кто привычно считал себя неприкосновенными, вдруг оказываются, если у них хватает ума, на пенсии, а если ума не хватает — за решеткой.

Истории, произошедшие как с Никитой Белых, так и с Алексеем Улюкаевым, очень показательны. Притом ситуация с Белых в общем-то проста. В какой-то момент он — непонятно, правда, из каких соображений — решил, что законы написаны не для него. А значит, можно тихо-спокойно собирать с предпринимателей наличные — пусть и, как впоследствии объяснял Белых, «на церковь», — и это совершенно нормально. Иначе говоря, человек, похоже, просто не понял, что есть законы и их надо соблюдать. То ли это глупость, то ли это наглость — вопрос второй, с ним разбирается суд.

В отличие от Улюкаева Белых, конечно, был скорее креатурой либеральной части элит. Его назначал Дмитрий Анатольевич Медведев, как известно — или как говорят — по личной просьбе Чубайса, и именно Белых во многом и обеспечил возможность существования в России такого псевдоборца, как Навальный. Очевидно, что если бы следственные органы внимательно присмотрелись не только к деятельности Белых на должности губернатора, но и к деятельности всей его команды, то, судя по всему, завели бы на него уголовное дело уже давно, причем «паровозом» пошли бы и Навальный, и Мария Гайдар, и прочие граждане. Но Белых так долго находился в кругу неприкосновенных, необсуждаемых и непотопляемых элит — потому что за него просили уважаемые люди, — так долго ему все сходило с рук, что он решил — это будет продолжаться вечно.

Ситуация с Улюкаевым еще интересней. Улюкаев же у нас вообще чуть ли не один из апостолов, стоявших рядом с Гайдаром. Этот человек был уверен, что ему можно все. Начиная от злоупотребления алкоголем — что, конечно, может оказаться и неправдой, но так гласит молва — и заканчивая более чем странными заявлениями, которые он делал публично и которые, вежливо говоря, шли вразрез как с общей политикой правительства, так и с народными чаяниями. Постепенно Улюкаев превратился в ненавистного многим «водолаза», вечно нащупывающего дно, и с каждым днем становилось все более ясно, что этот человек находится абсолютно не на своем месте. Вопрос, что с ним произошло и почему вдруг он взял взятку, — как раз системный и очень важный.

Ельцинская система вознаграждения сподвижников ничем принципиально не отличалась от той, что существовала на протяжении всей российской истории — об этом я подробнее расскажу чуть позже. Элита при нем блестяще о себе позаботилась. Деньги раздавались чуть ли не мешками — отдельные моменты той эпохи до сих пор ассоциируются в сознании граждан с набитой долларами коробкой из-под ксерокса. Можно представить, как хорошо эти люди себя отблагодарили.

Именно поэтому людям, поработавшим в той администрации, было довольно сложно адаптироваться к новым условиям и понять, что делать дальше. Улюкаев, выросший в той системе и считавший себя номенклатурой, по-прежнему был уверен, что имеет право рассчитывать не только на зарплату. Я не удивлюсь, если он искренне считал, что не вымогает деньги у компании за работу, которую обязан выполнять, а что это просто такая премия. В его болезненном сознании смешались эпохи. Он не понял, что времена изменились.

Как он мог рассуждать? «Минуточку. Кто я? Практически апостол Гайдара, занимающий выдающуюся государственную должность. Если бы работу, которую выполняю я, делала какая-нибудь частная компания, она бы получила бешеный процент от этой сделки. Мы не получаем. Почему? Вот посмотрите — рядом со мной были министры. Греф — ушел в Сбербанк. Теперь у него официально большой доход. Сечин — был вице-премьером, потом ушел в «Роснефть». Но все мы были примерно в одной когорте! Почему они такие богатые, а я такой бедный?» И в его голове начинает выстраиваться логическая цепочка: «Стоп, но системно-то мы как минимум на одном уровне, я еще, может, и повыше. Как они могут этого не понимать — люди, которые еще вчера были со мной рядом? И как такое может быть, чтобы Сечин не захотел со мной поделиться?»

Это все, конечно, мои домыслы, попытка взглянуть со стороны и нарисовать психологический портрет этого человека. Но думаю, что я недалек от истины.

Вы обращали внимание, что любые разоблачительные фильмы о богатстве первых лиц государства и благах, которыми они пользуются, не вызывают у народа какого-то особого гнева? Как вы думаете, почему так происходит? Ну, в первую очередь потому, что народ умен. И когда людям рассказывают про бесконечные «дачи Путина», они задают простой вопрос: а как он ими будет пользоваться? Каждый шаг Владимира Владимировича хорошо известен, он все время в том или ином виде на работе. Дачи принадлежат не ему лично, это государственные объекты. И что? Что он, в хибаре должен жить, как бывший президент Уругвая Хосе Мухика? Не все столь эксцентричны. Путин свой образ жизни заслужил, нет вопросов.

Примерно то же справедливо и для многих других политиков. Недовольство вызывают только люди, которые, говоря словами Городничего из бессмертной гоголевской комедии, «не по чину берут». Вот тут уже возникают вопросы.

Основной вопрос, с которым сталкивается любой человек в нашей стране, пытающийся решить вопрос элит, звучит так: «А как элиты могут стать богатыми?» Как выстроить в современной России систему, которая позволяла бы людям при занятии высокой должности так же вырастать в своих доходах до приемлемого уровня? Вопрос очень сложный.

Эта тема давно меня беспокоит, и я хотел бы на ней задержаться. Для чего человек приходит во власть? Чтобы служить Родине? Конечно. Но этого мало. Чтобы реализовать свой творческий потенциал? Конечно! Но и этого мало. Все равно никто не отменял материальную составляющую. Ведь как в армии существует вечный треугольник «возраст — должность — звание», так и на государевой службе к этому треугольнику добавляется еще один угол, превращая его в квадрат: «А доходы-то твои какие?» И когда ты неожиданно занимаешь высокую должность, возникает вопрос: а в финансовом плане это как-то будет подтверждено или нет? Я сейчас имею в виду не качество людей, занимающих государственные посты, не особенности каждой конкретной личности, а именно принцип материального стимулирования.

Говоря об этом, мы часто слышим возмущенные высказывания: «Да вы что, с ума сошли? Почему люди, работающие во власти, должны много получать? А главное — от кого они должны получать?» Но возмущение людей не всегда автоматически означает, что они правы.

Да, конечно, нам бы всем, наверное, хотелось, чтобы нами управляли гениальные аскеты. Но только мы и сами никакие не гениальные аскеты. И, как известно, те, кто больше всех переживает из-за того, что министры получают много, становясь волею случая или удачи министрами, отнюдь не стремятся урезать себе зарплату. Но допустим, что мы все-таки найдем таких граждан, которые были бы блестящими профессионалами и при этом аскетами, работали бы за корочку хлеба и жили на работе. И тогда, наверное, все у нас станет хорошо? Ну, наверное. Кстати, забыл сказать, что такие люди уже есть в правительстве. Не уверен, правда, что они довольствуются корочкой хлеба — работают все-таки за установленную зарплату. Таков, например, московский градоначальник Сергей Собянин, действительно абсолютный трудоголик. Да и не он один — таких людей много. Но недостаточно.

Человек все равно заинтересован в материальных благах. Да иначе и быть не может. А когда вы выходите на конкурентный рынок и пытаетесь найти кого-то, кто способен принести необходимые новые качества и новые знания на занимаемую должность, и притом хотите, чтобы он не воровал, надо, чтобы он был человеком обеспеченным. И вы должны ему достойно платить. Мы все никак не хотим понять, что если человеку платить мало, то и качество работы мы получим соответствующее. И действительно — на что он будет жить? На что будет жить его семья? Ради чего человеку работать? Как он обеспечит, выражаясь в терминах политэкономии, воспроизводство — свое и своей семьи?

Трагедия России в том, что традиционное наше представление о том, что хорошо и что плохо, в 90-е годы оказалось загнано в прокрустово ложе западной модели, которая нам, вежливо говоря, отнюдь не близка и не очень подходит. Ведь как было просто во времена князей, царей и императоров в таком нехитром вопросе, как оплата труда государевых людей! Получаешь высокую должность — а вместе с ней правитель тебе и содержание назначает. Может поместье с несколькими сотнями душ пожаловать, может дать на кормление уезд или губернию, может дом подарить, может шубу со своего плеча пожаловать, может, как вдове и детям Пушкина, пенсион назначить.

То есть по мере поднятия по служебной лестнице твои проблемы моментально решались. И все понимали, какой строчке в табели о рангах какой уровень дохода соответствует, и ни у кого никаких сомнений не возникало. А дальше уже многое зависело от того, как ты всем этим распоряжаешься да как дела ведешь, — и тот же самый император мог в случае чего все пожалованное имущество в любой момент отозвать. И ни у кого даже вопросов не возникало, поскольку де-факто все принадлежало царю. Если государь тебе сегодня дал имение, а завтра забрал — имеет полное право. Он самодержец. Хозяин земли русской.

Общество было устроено просто и понятно: есть царь, есть аристократия — и дальше по нисходящей. Было еще отнюдь не многочисленное сословие купцов и промышленников, где деньги зарабатывались, но существенная часть благ именно давалась. Есть, кстати, версия, что слово «дача» произошло от слова «дать». Тебе дали — потому и дача. Не уверен, что это соответствует истине, но тем не менее звучит похоже.

Как ни странно, во времена советской власти многое осталось тем же самым. Несмотря на представления о колоссальном аскетизме большевиков, надо отметить, что они не вполне соответствуют действительности. И система, которая появилась уже при Владимире Ильиче Ленине, при Иосифе Виссарионовиче Сталине достигла своего абсолютного совершенства.

Мало кто знает, что именно Сталин ввел в обиход пресловутые «конверты». Притом в конвертах раздавались в разные годы настолько крупные суммы, что они бы вызвали удивление у простого рабочего, уверенного, что генеральный секретарь, как во времена Ленина, должен получать столько же, сколько средний питерский рабочий. Да и сам Ленин бы сильно удивился, узнав, что в конвертах не только выдают суммы, в разы превышающие официальный ежемесячный оклад, но и что с этих сумм не платятся ни налоги, ни партийные взносы. Я уж не говорю о том, что на начальном этапе было еще интересней — когда существенные категории граждан просто были на государственной дотации.

В том или ином виде эта система прекрасно существовала все советское время. Только Маленков, говорят, попытался ее отменить, в результате чего номенклатура отменила Маленкова. Ни у кого не было ни малейшего сомнения, что делать. Все всё понимали. Притом заметьте, это же сохранялось довольно долго. До последнего времени, уже в загнивающем Советском Союзе на его финальном, горбачевском, этапе по-прежнему сохранялись продовольственные пайки и прочие хитрые схемы поощрения, когда де-факто советская аристократия все равно получала возможность очень неплохо себя чувствовать.

Народ об этом ничего особо не знал. Все понимали, что можно говорить, а что нельзя. И все понимали, что элита живет по-другому. А элита четко знала: поднимаешься по лестнице — получаешь довольствие. Служи верно, и за это государство тебя вознаградит. Ведь в России не только 70 лет советской власти, но и как минимум тысячелетие до этого как такового института частной собственности с ее священным правом, вежливо говоря, не существовало. Все священное право частной собственности заканчивалось с царским повелением или простым поднятием брови. И никто тебе не мог помочь, и никуда тебе было не деться. И перенести свое богатство ты никуда не мог.

Царь Борис, известный в народе как Борис Николаевич Ельцин, занимался тем же самым. Даровал уделы на Рублевке. Раздавал росчерком пера нефтяные месторождения. Да и просто деньги в конвертах засылались — это уж совсем обыденность, о которой и говорить-то не стоит, и так всем всё ясно. Платили в том числе и за выборы, притом суммы были очень большие, и многие из тех, кого сейчас называют оппозиционерами, могли бы много об этом порассказать. Правда, они предпочитают стыдливо молчать — потому что рыльце-то в пушку. И нет смысла упоминать, что с этих сумм никто никогда никаких налогов не платил.

За границей, где институт частной собственности прекрасно работает в течение уже очень долгого времени, где его защищают и где, в отличие от России, основной вал внутренней продукции создается именно в частном секторе, делегируются во власть люди уже достаточно богатые. То есть они происходят из семей, обладающих определенным высоким уровнем дохода, как правило, уже на протяжении нескольких поколений. Если посмотреть, то и губернаторы, и сенаторы, и члены правительства происходят далеко не из самых простых кругов. Бывают, конечно, редкие исключения, но и то они уж точно не бедняки.

Люди приходят в политику из семейного капитала и уходят потом обратно в семейный капитал. Благодаря такой системе у граждан на высоких государственных постах есть все возможности для того, чтобы чувствовать себя более чем хорошо. В Америке, кстати, это хорошее самочувствие достигается еще и через работу бесконечных лоббистских компаний, которые обеспечивают высшим должностным лицам США высокий уровень дохода, что по нашим понятиям — чистейшая коррупция.

В отличие от Америки у нас не та ситуация, чтобы люди, приходящие во власть, приходили из семей, уже обладающих высоким уровнем достатка, чтобы у них уже сразу имелся определенный материальный багаж — дома, собственность, качественное образование. В СССР государственный сектор экономики всегда был гигантским, а в частном секторе что-то наработать было практически нереально, не считая последней советской пятилетки с ее кооперативным движением, эпохи дикого рынка, наступившей после развала Советского Союза, ну и соответственно — Новейшего времени.

И сейчас, когда нам пытаются кого-то привести из этого частного сектора, мы видим, что яблочки-то выросли, вежливо говоря, гнилые — всякие Шамсуаровы, Багдасаряны и прочие, ставшие героями криминальных хроник за свое увлечение быстрой ездой и презрение как к правоохранительным органам, так и к обществу. И это предельно ясно показывает: не элита растет, а элитка. Хотя и получает хорошее образование. Вообще сама идея того, чтобы богатые составляли новую элиту просто по факту своего богатства, вызывает отвращение у общества. Мы хотим, чтобы элита была совершенно другой.

Так что вопрос надо решать системно. Ну вот представьте: человек становится министром. Он что, должен жить на министерскую зарплату? Теоретически, наверное, да. Но на практике наша ментальность совсем иная. Ты оказываешься в странном положении — в социальной иерархии, если угодно, ты занимаешь крайне высокую должность, но она никак не подтверждена материальным уровнем, потому что ты пришел туда совершенно голый. Мы уже говорили об этом на примере Улюкаева. Тебе невольно хочется добрать до требуемого уровня жизни. Гигантский соблазн!

Причем, посмотрите, даже какой-нибудь безумный оппозиционный лидер хомячков и то, как только становится лидером хомячков, неожиданно обрастает охраной из ниоткуда, машинами из ниоткуда, переезжает в непонятно откуда взявшуюся шикарную квартиру, у него появляются дорогие офисы, в офисах — дорогая оргтехника, он ездит в заграничные командировки — если, конечно, не сразу оказывается осужден. Иными словами, у него моментально откуда-то появляются материальные блага, соответствующие его новому статусу. На вопрос «откуда» все привычно начинают кричать: «Коррупция! Коррупция!» Но коррупция ли это? У нас нет правильного определения.

Вообще представление о коррупции — сложная тема. Скажем, западное представление не совпадает с нашим. Основная проблема нашей страны, на мой взгляд, в том, что мы зачастую бездумно принимаем западный «софт» и пытаемся его насадить на наш отечественный «хард». Причем делаем это всегда крайне неуспешно и крайне неудачно. Поэтому надо вырабатывать целую новую модель поиска кадров, их профессиональной подготовки и в том числе системы вознаграждения.

Тут нас сразу подстерегает масса сложностей. Представьте себе, что сейчас мы вдруг решим платить министрам безумные зарплаты. Бюджет этого просто не выдержит, потому что у нас существует единая сетка зарплаты всех бюджетников, где все позиции, начиная от самого низкого уровня и заканчивая самым высоким, связаны между собой. Тогда, значит, придется вытягивать наверх всю цепочку. А для этого необходимо всю экономику перевести в «белую» зону.

А для этого необходимо понять, куда у нас делось 14 миллионов человек, большинство из которых, судя по всему, работают полностью «вчерную», и вывести их из тени. А для этого нужно, чтобы были такие законы, которые позволяют это сделать. А это значит, что нам нужны суды, которые будут проводить эти законы в жизнь. А это значит, что нам надо откуда-то набрать этих судей.

Ты понимаешь, что перед тобой стоит тяжелейшая, сложнейшая системная задача. Невольно хочется закричать: «Дедушка Ленин, приди!» Хотя дедушка Ленин был, честно говоря, моим ровесником, когда ушел из этой жизни. Я вот тоже дедушка — внуки у меня, в отличие от Владимира Ильича, есть. Так вот, хочется позвать дедушку Ленина, чтобы он нашел то самое слабое звено, уцепившись за которое можно вытащить всю цепь. А этим слабым звеном, сказать по правде, являемся мы сами. Но за нас уцепиться невозможно, потому что мы хитрые и неуцепляемые. Мы настолько хитры и неуцепляемы, что те, кто, казалось бы, должен подавать нам идеи, никаких идей нам не подают даже близко.

Статус и деньги. Это всегда взаимосвязанные понятия. Если ты добиваешься определенного статуса, тебе хочется, чтобы финансовое положение ему соответствовало. Я все понимаю. Тем более в России, где каждый — великий. У нас, например, выдающийся актер автоматически становится великим режиссером. А если он великий режиссер, то, значит, и великий руководитель театра, иначе как-то неловко. А если уж он великий руководитель театра, то как-то глупо, если почему-то театр не его. Ну, согласитесь, это как-то странно. То есть лучше уж давайте поэтому театр по-настоящему приватизируем да еще земельки попросим. Если бы кто-нибудь когда-нибудь рассказал, как эти милые интеллигентные люди тихо и спокойно разбирали то, что раньше было социалистическим имуществом, у людей бы волосы дыбом встали.

Да что там режиссеры. У нас директора академических институтов на всякий случай становятся де-факто их хозяевами и начинают вести какую-то безумную коммерческую деятельность, обрастая деньгами и собственностью. И в общем, никто не против, чтобы люди, занимающиеся наукой, были богатыми, но начинаешь смотреть — там везде нарушение на нарушении.

Вообще все, что происходит с Российской академией наук — это бесконечный тупой анекдот, который дико раздражает. Мы то и дело говорим о том, что академики — это наше всё, что мы их любим, что наша наука — это святое… Сомнений нет. Особенно когда видишь, что академики — люди молодые и крепкие. По крайней мере, когда Петр I в 1724 году создавал Академию наук в России, он наивно считал так. И ведь так и было, когда появились первые российские академики — всякие там Ломоносовы и Эйлеры. Смотрите сами: математик Леонард Эйлер был назначен адъюнктом Петербургской Академии наук в 19 лет. Историк Герхард Миллер — в 20. Физик, физиолог и математик Даниил Бернулли стал академиком в 25. Его брат — юрист, механик и математик Николай Бернулли — в 30. Михаил Васильевич Ломоносов — в 30.

Со временем, конечно, средний возраст академиков начал расти. В начале XIX века это уже где-то примерно 50 лет, в начале XXI века — 69, а перед последними выборами в Академию — аж 76. Потом, правда, резко снизился — после того как были введены ограничения по возрасту — с 76 лет до 62. Но это же очень хорошо, что у нас академики такие долгожители, правильно? Это все потому, что продолжительность жизни выросла. А вот в США, например, средний возраст академиков по данным на 2012 год был 58 лет. При этом — знаете, как издевательски называют академиков в Соединенных Штатах? Old white men — старые белые мужики.

С другой стороны, бог с ним, с возрастом. Главное ведь — результаты. Ну, давайте посмотрим. Есть такой показатель в науке — результативность стран из расчета на одного сотрудника. По данным независимого агентства при правительстве США National Science Foundation, рейтинг стран мира по уровню научной исследовательской активности с 2011 по 2014 год выглядел следующим образом. На первом месте США — 212 394 статьи в мировых научных изданиях, на втором Китай — 89 894, на третьем месте Япония. Тайвань на 13-м месте — 14 809 статей, Россия на 15-м — 14 150, Бразилия на 16-м — 13 148.

Количество научных документов за 2015 год: США — 567 007, Китай — 414 409, Англия — 169 409, Россия — 57 880. 14-е место.

Численность лауреатов Нобелевской премии по научным направлениям — химия, физика, медицина — на душу населения: первое место — остров Сент-Люсия. Ну, это понятно — там народу мало. На 10-м месте — Германия, на 11-м — США, на 30-м — Польша и Россия, на 32-м — Белоруссия.

Общее количество нобелевских лауреатов в России — 27. Притом из этого количества 21 премия была получена еще во времена СССР. В США — 363. В Великобритании — 123. В Германии — 106. В Швеции — 31. В Китае — 12.

Предельный состав Российской академии наук — 2154 человека, штат еще до конца не заполнен, осталось около 50 вакансий. По числу вновь избранных академиков мы бьем буквально все рекорды. При этом среди них то и дело оказываются ну очень уважаемые граждане на госслужбе, которые, правда, за это потом вынуждены выбирать — или госслужба, или Академия наук. Еще мы, должно быть, поставили рекорд по числу избранных родственников — в списке много фамилий детей здравствующих академиков. Если прикинуть по спискам, таких получается 10–12 на 500 вновь избранных членов Академии. Два процента. Нет-нет, никто не запрещает. Понимаю, что это совершенно случайное совпадение. Это просто большое человеческое счастье — династия академиков. Нет, я верю, что у талантливых родителей и дети очень талантливые! Но, как говорится, осадочек все же остается.

Мы говорим: «Нам нужен научно-технический прогресс». Хорошо! Нет вопросов! Давайте думать, разбираться, может, с деньгами плохо? По данным 2009 года, бюджет Российской академии наук составлял от 1,5 до 2 миллиардов долларов США ежегодно. Согласен, для организации с 50 тысячами исследователей этого действительно мало. В США на такую сумму живут исследовательские университеты: например, бюджет Гарвардского университета, за исключением музеев и медицинских подразделений, — 2,5 миллиарда долларов на две тысячи профессоров. В последние пять лет поддержку увеличивали, но все равно в расчете на рубль затрат Российская академия наук производит меньше научных статей, чем иностранные конкуренты. Как вам такие данные: в 2012 году по количеству публикаций в престижных научных журналах, входящих в Nature Publishing Group, Российская академия наук занимала 193-е место из 200 возможных, а германское Общество Макса Планка, которое приблизительно эквивалентно РАН по структуре и численности, — третье[7].

В 2016 году академическая наука получила из бюджета 84 миллиарда рублей. В 2017-м финансирование снизили — 75 миллиардов. Говорят, что придется штаты сокращать. Сформировали научные центры, на них выделили 2,2 миллиарда, а по результатам опять какая-то ерунда получается.

В 2013 году попытались реформировать РАН. Предполагалось лишить ее руководящей роли и превратить в своего рода клуб ученых, какими, по сути, и являются Академии наук во многих странах. То есть отношения к производству научных знаний эти люди не имеют, но делают много полезного: популяризируют исследования, организуют специальные лекционные курсы, публикуют журналы, дайджесты. Но — ничего не вышло.

Единственным заметным результатом реформы стало то, что Академия потеряла свои институты — они вместе с деньгами были переданы в специально созданное Федеральное агентство научных организаций. При передаче была выявлена куча непрофильного имущества. Речь идет о 600 хозяйственных объектах, которые не представляют интереса с точки зрения научной деятельности. «Золотых активов» среди них нет, но 600 объектов — это тоже, извините, не кот наплакал. А вот отголоски скандалов, связанных с реально дорогостоящими зданиями и земельными участками, громыхают до сих пор. На эту тему много писали журналисты, корреспонденты РЕН-ТВ выпустили ряд отличных репортажей, — одним словом, кто захочет, без труда найдет информацию.

Президент Курчатовского института Михаил Валентинович Ковальчук однажды сказал, что Академия должна неминуемо погибнуть, как Римская империя. Не могу не согласиться. Потому что в таком виде, как сейчас, она просто фантастически неэффективна. Я очень уважаю всех этих людей, они замечательные, они великие, но они все — осколки предыдущего технологического уклада. Я помню, как гениальный Виталий Лазаревич Гинзбург, академик, лауреат Нобелевской премии говорил мне, что средний возраст докторов и кандидатов наук у нас уже просто неприличный. Это действительно так. Вот мне 53 года — и что, я буду писать на своих визитках, что я кандидат экономических наук? Это же анекдот. Когда мне было 25 лет и я стал кандидатом экономических наук — это имело смысл. А дальше ты либо становись доктором, либо уже не указывай свою научную степень. Я не пошел дальше заниматься академической наукой, ну и все, забыли.

Больно смотреть. При Петре I были молодые академики, науку двигали, открывали целые направления. В Советском Союзе реализовали ряд выдающихся проектов — был четкий заказ, де-факто от Министерства обороны, академическая наука его обслуживала, все получилось прекрасно. А сейчас? О каком великом наследии может идти речь? Или это возможность передать по наследству замечательные постройки в хороших местах и каким-то образом пытаться на этой теме немножко зарабатывать?

Вообще Российская академия наук уже давно напоминает мне какое-то сборище мафусаилов, которые не знают, куда пристроить своих детей, и издеваются над всеми нами, рассказывая, что у них, во‑первых, мало денег, а во‑вторых, помещения у них отобрали, поэтому они теперь никак не могут творить. Ну так они не только творить не могут — они не способны даже написать заявление о собственной отставке. Все, имеющее отношение к Академии, незаметно превратилось в бесконечный фарс, когда журналисты уже начинают впрямую издеваться и задавать провокационные вопросы, но на это никто не обращает внимания и количество академиков и членкоров продолжает расти ускоренными темпами.

Вопрос высокого статуса ученых, конечно, очень важен. Но для меня очевидно, что не могут такие колоссальные обломки империи существовать и содержаться просто «ради фана». Есть простые жесткие показатели, и надо им соответствовать. Во всем мире наукой занимаются по-другому. У нас, к сожалению, неправильно организована системная работа. Давайте не будем забывать, что Советский Союз в какой-то момент серьезно забуксовал в развитии науки. Это абсолютно закономерно, так всегда бывает, если тратить деньги непонятно куда и непонятно на что.

Замечу, что во всем мире приоритет уже давно отдается университетской работе — кроме Китая, у которого академическая наука организована по тому же принципу, что и у нас. Хотя китайцы сейчас тоже начали двигаться в направлении того, чтобы университет также являлся научным центром. В этом есть большой смысл, потому что параллельно резко возрастает качество образования — что неудивительно, если в университетах преподают реально работающие люди, которые становятся профессорами и академиками в силу своих реальных заслуг, а не потому что со всеми дружили и дожили до этого счастливого момента.

Итак, за последние десятилетия в нашей стране были созданы общественные институты, которые не имеют ничего общего ни с национальным характером, ни с национальными традициями, ни с национальным мироощущением. И что с этим делать, как выработать модель, где все было бы справедливо и закономерно, никто не знает.

Был ряд предложений, призывавших вернуться к историческому опыту — то есть предлагалось смену элит проводить исходя из принципов, которые когда-то уже были использованы, правда, с переменным успехом. Иначе говоря, это либо реинкарнация аристократии, которую также можно назвать партией — потому что, по сути, что правящая партия, что аристократия в России всегда была подчинена воле того, кто находится на самом верху (хотя и не без эксцессов, как показывает нам опыт дворцовых переворотов). Либо второй путь — аналог масонского ордена или ордена иезуитов. Путь, которым пошел Владимир Ильич Ленин. Но насколько применим этот опыт в современной России — это, конечно, большой вопрос. Хотя, как известно, мы больше всего на свете любим бежать спиной вперед.

Как бы то ни было, сейчас аристократии уже давно нет. А зацепки в сознании по-прежнему остались. Во-первых, у нас всегда были сильны вождистские настроения. Во-вторых, всегда было понимание, что раз уж люди во власти дело делают, конечно, у них должна быть какая-то материальная отдача. Но никто не думает над тем, как создать социальные институты, способные разрешить это противоречие. Как сделать так, чтобы люди ощущали, что все по справедливости, и при этом понимали, где они находятся. И осознавали, что о них заботятся, что они могут вырасти, что если они вырастут, у них будет определенный набор благ. Всего этого нет! Это все оказалось в теневой зоне, когда «мы ни о чем не говорим вслух, но все понимаем, мы же друзья, мы здесь обо всем договоримся: а вот система откатов, а вот система заказов».

Доходит иногда до смешного. Когда-то, в конце 80-х годов, расследуя громкое «хлопковое дело», потрясшее самые основы СССР, потому что открылась дикая коррупция — приписки и т. п., — сотрудники правоохранительных органов столкнулись с серьезной проблемой. Действительно серьезной — дело чуть не рассыпалось. Суть вот в чем: когда они вызывали свидетелей и спрашивали: «Вы давали взятку?» — те вообще не понимали, о чем идет речь. Один и тот же диалог повторялся раз за разом:

— Вы взятку давали?

— Нет.

— Ну вы вот этому человеку денег давали?

— Да.

— А почему вы ему деньги давали?

— А как не дать? Я же его уважаю!

Вот в чем проблема: они выказывали уважение! В существующих традициях этот принцип незыблем: вот уважаемый человек, я ему несу свое подношение, будь то деньги или что-то еще. Говорили тогда: можно в чистом поле стол поставить, а на него телефонный аппарат, ни к чему не подключенный. Все сразу поймут — начальник. И понесут деньги. Но никто не воспринимал это как взятку. Традиция!

Но это для них традиция. А для нас же это коррупция!

Чем объяснить тот факт, что в нашей стране, если кто-то начинает занимать серьезную должность, тут же ряд людей, зачастую совершенно неправедным путем получивших немалое богатство, считают своим долгом поделиться? Нет-нет, не взятку дать — проявить уважение. Как ни смешно, но и в западных странах существует приблизительно такая же система — когда появляется какой-нибудь Фонд Клинтона, куда насыпают деньги все кому не лень, включая, вежливо говоря, не самые дружественные государства. Можете себе представить, какой дикий скандал бы у нас разразился, с какой радостью орали бы все наши оппозиционеры, если бы история с Фондом Клинтона произошла бы с Фондом, условно говоря, Медведева, Путина или кого угодно еще и выяснилось бы, что, например, президенту Российской Федерации празднование дня рождения оплачивает иностранное государство?

Но между прочим, когда на полном серьезе нам заявили, что день рождения бывшего президента США оплатили страны арабского мира, пожертвовав непосредственно на это мероприятие миллион долларов США, хляби небесные почему-то не разверзлись и ничего не произошло. Хотя, с другой стороны, что говорить — мы уже не удивляемся тому, что и нашими собственными бывшими президентами и их семьями зачастую занимаются иностранные фонды, а сами они предпочитают отмечать свои юбилеи за границей, а не в России. Горбачев нас уже приучил ко всему. Потому что Михаилу Сергеевичу, как и семье Бориса Николаевича, позволено очень многое — если не все. Михаил Сергеевич, конечно, вообще прославился в этом плане, начиная от рекламы «Пицца-хат» и заканчивая празднованием юбилея в Лондоне. Конечно, страна у нас свободная, имеет право, однако наблюдать за таким поведением последнего президента СССР несколько странно — ведь таким образом он показывает свое отношение к той стране, которой когда-то управлял и которую не удержал.

Государство и русский путь

Мы все хотим, чтобы нами руководили люди достойные и профессиональные. Мы хотим, чтобы наша элита была меритократической, а не какой-нибудь демократической. И в этом основная проблема и тот вопрос, на который, строго говоря, должны давать ответ философы, предпочитающие вместо этого сосредоточенно молчать. Но в России вообще давно уже перестали заниматься философией. Как-то так получилось, что на современном этапе все философствование свелось к набору тостов и красивых фраз, но не к попытке осознать процессы, происходящие вокруг нас, и не к попытке дать на них ответ.

Совершенно неожиданно мы столкнулись с тем, что все демократические формы правления по сути своей являются обманом — они даже близко не ставят перед собой задачу дать народу возможность управлять. Даже в страшном сне невозможно себе представить, чтобы народ действительно стал управлять жизнью государства на высших уровнях.

Почему? Очень просто — потому что народ не знает ответа на большинство вопросов. Потому что если бы было проведено голосование, то Ной никогда бы не построил свой ковчег. Потому что иногда необходимо обладать специальными знаниями. А когда мы говорим, что народ есть источник власти, это правда — при модели голосования «один человек — один голос». И когда мы говорим, что народ есть воплощение мудрости и глас его — глас божий, это, конечно, тоже верно. Но при всем том голосование по ядерному проекту должно проходить среди профессионалов, которые понимают, о чем идет речь. И для участия в голосовании по налоговой реформе тоже, нравится это нам или нет, требуется определенный уровень образования. И так почти во всем. То есть ответы на профессиональные вопросы должны давать профессионалы.

В этом, в частности, и состоит смысл существования парламента — или Государственной Думы, назовите как угодно. Предполагается, что работающие там люди как раз и должны составлять корпус той самой меритократии, то есть управленцев высшего уровня, обладающих уникальными профессиональными качествами. Но вопрос в том, по каким принципам проходит отсев? Как сделать так, чтобы только лучшие занимались управлением государством? Какие механизмы должны для этого заработать?

Разные культуры предлагают разные ответы на эти вопросы, при этом каждая из них базируется на своей национальной традиции. Самым ярким воплощением является, бесспорно, китайский опыт, когда Дэн Сяопин фактически в одиночку выстроил систему сдержек и противовесов, поиска талантливых людей и присмотра за ними во время их профессионального и карьерного роста. Более того, были сформированы четкие критерии понимания, когда одно поколение должно будет смениться другим и как выбирать кандидатов из этого поколения. А главное, как быть уверенным, что тот, кого назначат пусть даже на самую высокую должность, не потеряет связи с обществом и стоящими перед ним задачами и не избежит необходимого контроля своей деятельности.

Но Дэн Сяопин базировался на конфуцианстве. У американцев выстроена собственная модель, тоже меритократическая, базирующаяся де-факто на протестантской ментальности. Ее особенность в том, что Республиканская и Демократическая партии на самом деле не подпускают к процессу управления никого, кто не оказывается пришедшим изнутри определенной когорты людей. У них своя система сдержек и противовесов и свои критерии того, как отбирать перспективных кандидатов и на что обращать внимание — тут и образование, и предыдущий опыт… Весь отсев проходит внутри конкретной партии, Республиканской либо Демократической, человек последовательно прогоняется через разные управленческие уровни и везде смотрят на его качества и поведение.

Но в России нет ни того ни другого — ни конфуцианства, ни протестантизма. В России по-прежнему живо представление, согласно которому вопрос, кто на какой должности оказался, целиком и полностью зависит от провидения. Иначе говоря, если так сошлись звезды, что есть возможность назначить конкретного человека на конкретную должность, и при этом ты когда-то вместе с ним учился, женился, работал или ходил в походы — то ты считаешь, что этот человек, наверное, хороший или по крайней мере если и будет воровать, то в «семью». Исходя из таких соображений и делаются назначения. Но для управления гигантским государством этого, конечно, недостаточно.

На мой взгляд, это одно из проявлений перестройки. Перестройки всего. Мне часто говорят: что вы хотите, правление Ельцина закончилось аж в 1999 году, сколько лет прошло! Конечно. Лет прошло достаточно. Но ответ на главный вопрос мы так и не выработали, и опереться не на кого. Как уже говорилось, один из базовых вопросов, стоящих перед нами, — как, потеряв советскую систему поиска и подготовки кадров, создать новую, российскую? В чем она должна заключаться? Какие сдержки и противовесы должны в ней действовать? Потому что невозможно же, когда де-факто правительство считает себя практически непогрешимым. Эта система не работает. И здесь нужно не тактические ходы делать, а решать большие стратегические задачи. Перестраивать весь аппарат — притом без насилия и репрессий. Но чтобы осуществить такую перестройку, надо опять же выработать подходы. А эти подходы возможно сформировать, только понимая соотношение человека и государства.

Для либералов государства нет. Для либерала в конечном счете каждый человек вправе сам выбирать, как ему жить, где ему жить, в какой стране. У него нет никаких обязательств перед страной. Он считает, что такие обязательства — это странно и глупо, потому что превыше всего личная свобода. Личная свобода — и все. Ради личных свобод можно пожертвовать чем угодно, включая Родину. Она вообще не важна.

Для русского человека такой подход неприемлем. Именно поэтому возрождение России началось с понимания того, что не то чтобы либеральные представления плохи — они есть и есть, это личное дело либералов. Проблема в том, что они не соответствуют нашему национальному характеру. А наш национальный характер, крепко связанный с православной традицией и ее преломлением и отражением в русской классической литературе, которую нам в школе преподавали, а нынешнему поколению, кажется, нет, — этот национальный характер говорит, скорее, о коллективном понимании. О том, что, цитируя Некрасова:

Не может сын глядеть спокойно

На горе матери родной,

Не будет гражданин достойный

К отчизне холоден душой.

Для нас Родина не пустой звук. Для любого человека, воспитанного в традициях не 90-х годов и ЕГЭ, а в традициях классической школы, Родина — это определяющее понятие. И пожертвовать собой ради Родины для либералов кажется глупостью, а для нас — естественной частью любви к ней. Либерал не в силах понять, как может быть так, чтобы он, его желания, его жизнь не являлись центром Вселенной. Для нас является бесконечно странной такая точка зрения либералов. Здесь мы начинаем расходиться. И эти различия, постепенно накапливаясь, приводят потом и к гигантским страновым различиям. Они, оказывается, все о другом. Мы мыслим иными категориями.

Но вот эта наша способность мыслить иными категориями в последнее время начинает размываться. Дело в том, что образ мышления должен воспроизводиться в следующих поколениях. А это воспроизведение становится возможным лишь в единственном общественном институте — в том, который занимается образованием. Притом в классическом понимании этого слова. Образование — это формирование образа. Вот это формирование образа возможно только там, где учителя и врачи не видят себя работниками сферы услуг, как бы странно для кого-то это ни прозвучало.

В 90-е годы нам начали объяснять, что все эти люди оказывают услуги. Но это же неправда. Это колоссальная и очень опасная ложь. Учитель, педагог не оказывает услуги по приобретению знаний! Он вообще никаких услуг не оказывает. Учитель формирует личность. Учитель занимается образованием и воспитанием подрастающего поколения. Точно так же врач, который оказывает услуги по излечению, принципиально отличается от врача, который лечит. Здесь включается совершенно иной философский аспект.

Выяснилось, что мы по-прежнему та страна, где невозможно перевести учителей в разряд тьюторов, где невозможно перевести медицину на уровень жесткого коммерческого отношения. Мы хотим другого. Мы хотим изначально иного подхода. И вот этот конфликт, который возник между сформированными за последние десятилетия социальными институтами и нашим глубинным представлением о них, в свое время почти задавленным, но теперь проявляющимся все более ярко, приводит к конфликту поколений и конфликту ожиданий. Ведь даже молодое поколение, по крайней мере те, кому повезло с семейным воспитанием, понимает: что-то не то в стране происходит. И с образованием тоже что-то не так. Причем проблема не только в потере конкурентного преимущества, но и в формировании образа. Поэтому глубинные их чувства неожиданно проявляются там, где, казалось бы, по плану все уже давно должно было быть вытоптано.

Отсюда, например, феномен «Бессмертного полка» — когда вдруг через семейную историю, через соотношение самого себя с подвигом своей семьи и всего народа ты ощущаешь глубочайшую преемственность, неразрывную связь с этой землей, со своей страной и своей семьей. И потом выходишь на шествие «Бессмертного полка», неся в руках портреты членов своей семьи, воевавших в Великую Отечественную.

У меня лично связана с этим очень эмоциональная история. Несколько лет я комментирую «Бессмертный полк» в прямом эфире телеканала «Россия». В 2016 году накануне Дня Победы я разместил в соцсетях краткую информацию, которая была мне известна об одном из моих дедов. Знал я очень немного — год рождения, фамилия, имя, отчество и что он пропал без вести. Буквально через несколько минут мне прислали его наградной лист. И я узнал, что мой дед после службы в армии, еще до войны, работал на заводе, потом оказался в тюрьме, попал в ГУЛАГ, призывался уже из лагеря в штрафбат, проявил себя геройски, был представлен к награде — приводилось описание подвига, за который его представили, — и, судя по всему, награжден. Во время выполнения очередного задания пропал без вести, а позже пришли сведения о его гибели. Это, наверное, было одним из самых сильных эмоциональных и душевных переживаний в моей жизни, — когда я читал эти документы об отце моего отца и передо мной открывались страницы семейной истории, которые я не знал. Помогли просто обычные люди, совершенно мне незнакомые.

С Великой Отечественной войной связано множество вещей, которые непонятны либералам. И в первую очередь то, что не только армия, а действительно весь наш народ совершил подвиг в ту войну. Либерал бы сказал: «Послушайте, ну надо было просто уехать, и все. Идет война — уезжайте! Зачем оставаться там, где опасно?» Но этот подход неприемлем для большинства граждан нашей страны. Мы совсем другие. Вот это понимание своей особенности, понимание, что мы другие, нам очень сильно помогает — и одновременно мешает. Мешает всему западному миру, потому что мы на них похожи и они искренне считают, что мы такие же, как европейцы, и не понимают, почему мы не встречали Гитлера с цветами, как встречала его Европа, недолго для вида посопротивлявшись. Ну, Париж ведь нацисты не разрушили. Так и нам не стоило упираться, — как они считают. Подумаешь, расстреляли бы евреев и коммунистов, какая разница! Зато остальные бы неплохо жили.

Для нас этот подход ужасен. Именно поэтому, когда оппозиционный телеканал «Дождь» попытался вдруг провести интерактивный опрос на тему, надо ли было сдать Ленинград немецкой армии, большинство людей, воспитанных в советское время, восприняли сам этот вопрос как кощунственный. Я уже не говорю о том, что журналисты «Дождя» не знают истории и не в курсе, что Ленинград в любом случае был приговорен к разрушению — для Гитлера это было делом принципа. Но сама идея того, что город мог быть хладнокровно сдан, вызывает у людей омерзение. Мы не такие. Мы совсем иные.

А какие мы? На этот вопрос ответа по-прежнему нет. Хотя я думаю, что уже в течение ближайших лет будет как раз предпринята попытка этот ответ обрести. Беда в том, что мы пытаемся найти национальную идею примерно так же, как люди ищут потерянный кошелек. Нам все кажется, что вот сейчас мы будем проходить мимо во‑он тех кустов, на земле окажется оброненный кошелек, мы его откроем, а там будет бумажка, на которой написано, в чем наша национальная идея.

Но нет. Национальная идея требует общественного консенсуса, выработки коллективного понимания. Это серьезная дискуссия, которая должна вестись в обществе. А для того чтобы дискуссия состоялась, надо, чтобы было с кем ее вести. И здесь опять мы упираемся в вопросы образования и медицины. Два основных вопроса — получение хорошего образования и качественной медицины — это то, что определяет качество людей в грядущем времени. И если государство не обращает внимания на эти факторы, оно рискует навсегда оказаться на обочине исторического прогресса. Потому что сейчас совершать гигантские скачки, преодолевая накопившееся отставание, становится все сложнее и сложнее — слишком быстро сменяются технологические циклы и этапы общественного развития.

Распределение полномочий между государством и отдельными людьми — это всегда самый сложный вопрос. Понять, на чем они базируются. Что ради чего делается. Ведь невозможно воссоздать свифтовскую модель и поселить мудрецов на летающем острове, с которого они будут обозревать и контролировать свои владения. Это не сработает. Человеческий эгоизм таков, что при желании мы бы с радостью подмяли государство под себя, заставили бы его служить себе и только себе, ничего не отдавая взамен, считая, что нам все должны, а мы теоретически не должны ничего. Потому что всегда есть оправдание. Что значит «платить налоги»? В нашей стране? Да вы что! Это невозможно. У нас 14 миллионов человек непонятно где и непонятно чем занимаются, они просто выпали из поля зрения официальных органов. У нас в «сером» и «черном» секторе экономики столько людей, что если они вдруг выйдут из тени и мы узнаем правду, то может оказаться, что и налоги-то нам всем надо платить совсем другие.

Но они не выйдут. Потому что не верят в то, что можно прокормить всю эту страшную ораву, которая приходит и кричит: «Дай, дай, дай!» — проверяющих, контролирующих, отбирающих. Но почему так происходит? Почему мы каждый раз сталкиваемся с каким-то внутренним страхом, что любая попытка активности моментально будет пресечена? И почему до сих пор актуальна русская поговорка «От сумы и от тюрьмы не зарекайся»? Ответа нет.

Мы ведь по-прежнему воспринимаем государство как нечто нам не принадлежащее, далекое и чужое. И в России так было всегда. Это часть нашей ментальности. Не только потому, что мы вождистская страна и готовы принимать правила игры, которые диктует верховный правитель. Именно поэтому меня умиляют разговоры о возрождении в России монархии. Да вы мне еще найдите ныне живущего монарха, у которого были бы такие полномочия, как у президента России после написания Конституции под Ельцина! Дело не в этом. Дело в попытке найти компромисс между тем, что человек принимает как правильное, и тем, что окружающие люди воспринимают как правильное. А для этого надо отказаться от дикого количества вранья.

Как создать современную элиту? О чем она? Как ей платить? Как дать почувствовать себя защищенной? Ну что, опять вводить звания и титулы? Наверное, но выглядит как-то смехотворно и искусственно. Это не работает. Не наша традиция. Уже не наша. В этом и проблема — в том, что царскую традицию мы уничтожили, потом уничтожили и советскую — а ничего взамен не предложили. Вот мы и тычемся, как слепые котята, и пытаемся то восстановить обшитые золотом мундиры, то встать на американский путь, не понимая, что мы не американцы и страна у нас не протестантская.

Так есть этот путь или нет? В чем он? Китайцы мы? Нет. Европейцы? Тоже нет. Но наша ментальность все время требует к чему-то прикоснуться. Когда ты спрашиваешь человека, кто он, это всегда удивительно. Мы почему-то всегда должны выбирать: то ли мы с Европой, то ли с Азией, то ли с Америкой, — и никак не можем просто почувствовать себя самими собой. Почему-то мы всегда находимся в положении, когда нам нужно чужое одобрение, надо, чтобы кто-то нас погладил по голове, сказал: «Да ладно, ребята, все хорошо, вы такие же, как мы».

Но мы не такие же, как они! Мы не можем раствориться в Европе! Это Европа может раствориться в нас. Не по населению — там 500 миллионов, а у нас всего ничего. Мы не можем раствориться и в Азии — в Азии живут миллиарды. А у нас на гигантской территории — меньше 150 миллионов. При этом мы обречены тратить безумные в процентном отношении по сравнению с другими странами деньги на собственную оборону, на защиту границ, на поддержание режима безопасности. И так практически во всем.

Я как-то разговаривал с руководителем Федерального агентства по рыболовству. Главный ужас в том, сказал он, что водных инспекторов нам не хватает катастрофически. У нас такая территория, что на одного инспектора приходятся тысячи квадратных километров, у него просто физически нет возможности объехать весь свой участок. Та же история с лесниками. Гигантская страна! Нам для того чтобы просто закрыть всю границу, уже нужны колоссальные деньги.

Чего американцам париться — у них с одной стороны Мексика, с другой — Канада. А дальше их защищает один воздушный океан сверху и два океана по бокам. Что они вообще знают о том, что такое агрессия, что такое война на своей территории? Для них это все «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой». Что знают европейские страны о защите своих границ? Вот у них возник миграционный кризис, и выяснилось, что они вообще ничего не могут сделать.

Мы вынуждены решать в совершенно безумных климатических условиях, при дикой протяженности границы задачи, которых не решает ни одна другая страна. Мы должны платить безумные деньги за доставку всего на чудовищные расстояния. Что объединяет Владивосток и Калининград? Вот просто взять их и связать — как? За счет чего? Это же страшный перегон! Доставьте что-нибудь с Дальнего Востока в Калининград — да у вас транспортные расходы уже окажутся сумасшедшие. А при, вежливо говоря, не самой большой загруженности аэропортов все только дорожает.

Людям, которые живут на нашем Дальнем Востоке, проще съездить в Токио, Гонконг или любой город Китая, чем доехать до столицы своей Родины, города-героя Москвы, и посмотреть, какова она. Эта территория определяет и тип нашей психологии. Мы поэтому на всех смотрим и понимаем, что мы-то к ним не идем — у нас своей земли сколько хочешь. А вот они к нам лезут постоянно. Причем ведь Россию никогда не оставят в покое. Это надо принять как должное и не обманывать себя. Не тешить себя иллюзиями. Надо думать о своих интересах и не бояться их формулировать.

В чем феномен Крыма? Начнем с того, что мы всегда понимали, что он наш. Ну просто там русские живут. И как было нашему человеку объяснить, что, мол, «вообще-то это не ваше». Что значит — «не наше»? Что, Украина, что ли, его себе забрала? Ну отдали когда-то Крым Украине внутри территории СССР. Да то же самое, что Рязанскую область бы отрезали, — что, она бы после этого стала украинской? Чушь какая. Кто в то время воспринимал Украину как независимую от кого-то территорию? Какая там независимая Украина? У нас в исторической памяти нет никакой независимой Украины, не придумывайте. В нашей исторической памяти если что и есть до СССР, так это Российская империя. И до свидания. Мы по своей ментальности абсолютно имперские люди. С этим ничего нельзя сделать, это не хорошо и не плохо. Просто сама территория и расстояния задают нам эту ментальность.

Но эта ментальность требует совсем иного подхода, чем действует у нас сейчас. Она требует иной организации экономики, иной организации науки, иного понимания, что можно, а чего нельзя. Я неоднократно говорил, в том числе и в этой книге, о том, что такое медицина и образование. Для нас это — та же армия! Поэтому те люди, которые у нас занимаются медициной и образованием, не могут быть зависимы от региональных бюджетов. Они же воспринимаются как самые важные государевы люди, потому что где бы человек ни жил, он ощущает свое единство со страной по общему культурному коду и по заботе государства о нем. Это значит, что он должен быть хорошо образован и должен суметь дожить до преклонных лет. Это же трагедия, что, когда мир обсуждает возможность достичь неопределенного срока жизни (де-факто около 500 лет) к 2050—2060-м годам, мы сообщаем, что к 2025 году у нас средняя продолжительность жизни будет 76 лет.

В свое время Отто фон Бисмарк, когда создавал пенсионную систему, поступил очень хитро. На самом деле средняя продолжительность жизни тогда была существенно ниже, чем установленный пенсионный возраст. Но у людей появилось ощущение, что государство о них заботится. Мы потеряли интерес к таким фокусам. В отношениях человека и государства мы хотим от государства простейших вещей. Самых элементарных. И хотели бы, чтобы кто-то их нам дал. Кто? Власть.

Чего мы хотим от государства? Во-первых, защищенности — что крайне тяжело на такой гигантской территории. Во-вторых, мы хотим высокого уровня образования для своих детей и для себя. В-третьих, высокого уровня медицины. И, в‑четвертых, возможности реализации. Но под возможностью реализации большинство из нас понимают не частную активность. Мы готовы и это оставить в руках государства. Но мы хотим, чтобы эта возможность реализации состояла в востребованности государством результатов человеческого труда.

Почему нам так нравилась социалистическая модель? Ну так получилось, что процент активных предпринимателей в нашем народе достаточно мал. Все же не очень мы приспособлены к бизнесу. Наш народ больше заточен на защиту Родины, на служение, на то, чтобы каждый день ходить на работу. Но создать свой бизнес способен очень небольшой процент. И те из них, кому удалось создать действительно большой бизнес, чувствуют себя скорее министрами, потому что им приходится решать в условиях России такие задачи, которых нигде в мире больше решать не надо. У такого бизнеса бешеная социальная нагрузка. Потому что он должен, например, в Норильске, где человеку, строго говоря, вообще невозможно находиться, вдруг создать условия, при которых люди стали бы там жить и работать. Или Магнитогорск — раньше я приезжал туда и думал: «Господи, как вообще тут люди живут?» А сейчас смотришь — бешеные деньги вкладываются, чтобы люди в городе чувствовали себя нормально.

Классический бизнес, который должна волновать только прибыль, сказал бы: «Да идите вы!» Но в России, как только он это скажет, придет государство, отвесит магический пендель и заставит работать совершенно по-другому. Нам говорят: «Ну вы что, не понимаете, что полноценное экономическое развитие можно реализовать только в условиях демократии?» Но довольно сложно, знаете ли, в условиях демократии заставить человека ехать на Крайний Север преподавать в маленькой поселковой школе или лечить в маленькой поселковой больнице. Он скажет: «Я не хочу». А вы ответите: «А, ну хорошо». Да? Или, может, большие деньги предложите? А деньги откуда возьмутся?

И все равно, если там, куда вы собираетесь направить человека на работу, отсутствует определенный уровень комфорта, вам придется очень постараться, чтобы достичь компромисса. Даже если вы назначите ему большую зарплату. Вы спросите меня: постойте, а как же Аляска, там-то с комфортом люди живут. Ну да. Но сколько той Аляски? А в России такой климат на большей части территории, притом во многих местах еще и гораздо хуже.

Вообще Россия фактически обречена на то, чтобы так или иначе задействовать в своей жизни элементы социализма. Жизнеспособны ли социалистические идеи в принципе? В каком-то виде да. Не факт, что они будут воплощаться так же, как раньше, но какие-то из них уже внедрились в общественное устройство, и, по всей видимости, этим дело не ограничится. Ведь современный капитализм впитал в себя очень много социалистических идей — в тех же Скандинавских странах. Тамошние капиталисты в свое время посмотрели, что бывает, когда к власти приходит восставший пролетариат, и поняли, что надо договариваться. Жить-то хочется. Они же не могли пойти путем уничтожения недовольных. А когда ты не можешь уничтожить, работают принципы Макиавелли — «если не можешь проявить абсолютную жестокость, проявляй доброту».

Можно стараться устроить так, чтобы в общественной жизни было больше демократии, но какая-то форма государственной вовлеченности во многие дела необходима. Может ли, например, в нашей стране Академия наук быть частной? Вы скажете: ну вот же есть в других странах научные фонды, коммерческие компании вкладывают в них деньги… Да в наших условиях это ничто! Говоря реально — копейки. Только государство — и притом сильное государство — может себе позволить существование таких монстров, как Академия наук. Только сильное государство может себе позволить существование бесконечных границ. Только сильное государство может себе позволить вводить дотации, позволяющие сделать относительно комфортной жизнь в суровейших климатических условиях. Но для этого государству нужен многочисленный народ.

Суть в том, что страна начинает решать какие-то масштабные задачи при достижении определенного количества людей и определенного уровня жизни. Как известно, чтобы экономика могла полноценно развиваться, чтобы инновационные разработки окупались, необходим емкий внутренний рынок — минимум в 250–300 миллионов человек. А у нас людей мало. У нас очень большая страна и очень мало народа. Нам надо прирастать гражданами. Это серьезнейшая проблема, которую надо решать. Значит, надо рожать, надо делать так, чтобы сюда приезжали, хотели становиться гражданами, оставались работать. Нам нужны высококвалифицированные специалисты, значит, нужно создать для них привлекательные условия. Вообще мы должны у себя выработать четкие критерии: кого мы выбираем, кого мы хотим видеть в России, а наша миграционная политика должна этим критериям соответствовать.

Впервые мы наблюдаем попытку возрождения страны с применением ненасильственного, сохраняющего население подхода. Что создает очень большие проблемы. Потому что все те люди, кто составлял прежние элиты, никуда не деваются. Значит, необходимо как-то мягко находить им место. Необходимо давить желание кланов продолжать управлять потоками. Необходимо выращивать новое поколение, давать ему возможность опериться, поднимать его. И это тяжелейшая задача, которая нуждается, помимо всего прочего, в философском обосновании и во вполне конкретном практическом моделировании и наработке опыта применения сформулированных принципов. То есть надо понять, «как». Мы же зачастую ведем себя абсолютно как филин из анекдота про мышек.

Прибежали мышки к филину с криками:

— Филин, ты умный, помоги! Все нас обижают: и коты, и совы, и лисы. Как сделать так, чтобы нас все любили и никто не трогал?

— Очень просто, — отвечает филин, — станьте ежиками. У ежиков иголки, их никто не обижает.

Мыши обрадовались, пляшут, обнимаются, кричат:

— Ура, ура, мы станем ежиками!

И только одна мышь спрашивает:

— Филин, а как мы станем ежиками?

— Поди прочь, — говорит ей филин, — я великий стратег, а не какой-то там мелкий тактик.

Но ведь это самый важный вопрос — как? Как осуществить необходимые преобразования? У нас на данный момент просто нет институтов, которые хотя бы задумываются на эту тему. Мы так боялись социального инжиниринга, что полностью от него отказались, хотя потребность в нем крайне велика. Перед нами стоит множество сложнейших задач: с одной стороны, необходимость встроиться в процесс зарождения и развития экономики знаний, с другой стороны, необходимость воспитания людей, которые способны творить, с третьей — необходимость сформировать креативное управление, для которого тоже надо не только воспитать кадры, но и создать систему, разработать концепцию работы и систему вознаграждения за участие в этом процессе. А самое главное, необходимо выбрать упор — на чем может базироваться эта пирамида? Где ее фундамент?

Поскольку мы говорим о государстве, мы понимаем, что фундаментом любого государства является конституция. А значит, не мешало бы внимательно перечитать Конституцию, по которой мы живем, и ответить себе на неприятные вопросы. Так ли она совершенна? Насколько она соответствует нашим амбициям? Насколько соответствует сегодняшнему дню? Не в плане каких-то конъюнктурных моментов, а в плане сегодняшнего понимания того, каким мы видим государство в будущем. Не обязательно менять Конституцию целиком — но, может быть, имеет смысл ввести некую систему поправок?

Не случайно в американской Конституции такая система поправок имеется — и очень хорошо работает. Кроме того, представление, согласно которому Конституцию трогать нельзя ни в коем случае, как минимум странное. Это что, священная корова — Конституция? А что делать, если она перестала соответствовать уровню развития общества, если общество выросло из нее, как из коротких детских штанишек? Собственно говоря, у нас в стране Конституцию и так несколько раз меняли, когда было нужно, процедура смены понятна. Как бы то ни было, в обновленной Конституции должны быть и заложены необходимые идеологемы, которых сейчас нет, и решен до сих пор не решенный вопрос о распределении природной ренты, и четко обозначено, кому принадлежит то, что мы считаем народным богатством, но что по факту таковым не является.

Конституция, по которой мы сейчас пытаемся жить, писалась не в спешке, но непонятно под какое государство и под какую задачу. И действительно, все 90-е годы наше государство было аморфным и бесцельным. Это было государство, в котором не сформулирована идеология, государство, в котором процветали настроения, озвученные Козыревым — «скажите, в чем наш интерес», государство, которое очень хотело стать каким-то, но никак не понимало каким. Которое, будучи медведем, пыталось притворяться хомячком или белочкой. А мы не хомячки и не белочки. Мы медведи.

Все это нашло отражение в Конституции, которая была представлена народу и за которую народ думал, что голосует. Хотя, конечно, смешно всерьез ожидать, что народ может взять и выбрать себе Конституцию. Конституция требует вдумчивого чтения и понимания, что из чего следует и к чему приводит. Поэтому, конечно, это всегда дело Конституционного собрания. Как оно формируется — вопрос другой. Так вот, то, что мы получили в конечном итоге, закрепило, на мое более чем непросвещенное мнение, потерю суверенитета в ряде очень важных областей.

Например, финансы. Я не собираюсь сейчас говорить про Центробанк — он совершенно независим, а принцип, согласно которому Центральный банк не подчиняется правительству страны, представляя собой отдельный институт, распространен во многих странах. Но ведь дело в том, что вся наша финансово-экономическая политика во многом определяется не нашими собственными хотелками, а тем, что мы привязаны Бреттон-Вудской и Ямайской системами к доллару. И независимость нашей финансовой системы никак не нашла своего отражения в Конституции. То есть она просто тихо обойдена, — если я правильно понимаю то, о чем там говорится.

Зато бесспорное в представлении наших людей утверждение, что недра принадлежат народу, было сформулировано так хитро, что по прочтении соответствующей статьи становится ясно, что содержимое недр принадлежат народу, покуда оно не извлечено на поверхность. А как только полезные ископаемые на поверхность извлекаются, так сразу начинают принадлежать не совсем народу. Точнее — некоторым, очень, достойным, как наверняка кто-то думает, представителям этого народа. Которые, впрочем, потом через разные системы принуждаются государством к тому, чтобы хоть часть полученных от продажи полезных ископаемых денег шла на государственные нужды через налоги.

С другой стороны, это приводит к тому, что налоги налогами, но когда ты видишь ценник на заправке, сразу все становится понятно. Мы — уникальная страна, где бензин делают не из нефти, а непосредственно из налогов: налоговая составляющая в цене топлива в России совершенно сумасшедшая. То есть фактически мы не видим никаких преимуществ того, что наша страна обладает колоссальными ресурсами нефти, газа и т. п., несмотря на то что налог со специальным названием «на добычу полезных ископаемых» собирается и куда-то там распределяется.

Это все очень непрозрачная схема, ее нельзя даже сравнить со схемами, существующими во многих других странах, которые по-другому отнеслись к представлению о том, что недра — это общее богатство. Но их опыт мы решили не учитывать.

Почему? Ясно, почему. Потому что Конституция помимо всего прочего также решала главную задачу: не построение нового государства, а уничтожение старого. Главная цель этой Конституции была, если угодно, обратной знаменитому ленинскому утверждению: необходимо уничтожить частную собственность на землю, потому что она ежеминутно, ежесекундно порождает капитализм. Поэтому Владимир Ильич настолько негативно относился к самой идее частной собственности на землю. Здесь же была предпринята, если угодно, обратная попытка — то есть попытка сделать все возможное, чтобы ни о каком возврате к социализму, особенно в вопросах собственности, речь не шла. Бежали впереди паровоза.

Мы решили, что у страны нет своего особого пути, — поэтому зачем нам «правящая» идеология? Нашли себе отмазку, что, мол, любая идеология не должна быть «правящей». Но идеология, действующая на государственном уровне, всегда должна быть! Она не обязана быть партийной — но все равно не может существовать государство, у которого нет цели, нет понимания, зачем оно существует. А у нас вся Конституция (или по крайней мере существенная ее часть) построена на ложных посылках, на заблуждениях, а главное — на ложном определении цели.

Затем мы решили, что будем бежать в Европу. Поэтому совершенно неожиданно возникла такая идея: «Собственные законы у нас не очень, поэтому мы, конечно, прописываем в Конституции статью 15 о том, что у нас законы есть, но хитро включаем пункт, что в случае чего международное право по ряду позиций будет стоять выше, чем наше». Минуточку! Как такое вообще может быть?

Как мне рассказывал некий очень высокий государственный муж, много лет находящийся у власти и имеющий прямое отношение к судебной системе, в момент, когда это положение на полном серьезе обсуждалось, в комнате для заседаний присутствовал один из американских федеральных судей. Который посмотрел на участников дискуссии как на сумасшедших и сказал: «Как вы себе это представляете? Если бы мне в моем суде кто-то сказал, что я должен судить не по законам моей страны, а принять во внимание законы какого-то другого государства или союза государств, я решил бы, что он идиот, и выгнал бы его из зала суда!»

Мы же вдруг решили, что мы такие плохие, что все, что мы можем придумать, тоже плохо, поэтому нам необходимо опираться исключительно на чужой опыт и чужие наработки. Мы так хотели в Европу, что сочли для себя высшим благом послушно следовать за ними в кильватере. По этим же причинам у нас появился мораторий на смертную казнь: раз Европа ввела его у себя, то и мы должны — мы же «не такие», мы цивилизованные. Всей душой мы стремились в Европу. Вот только Европа совершенно не стремилась и не стремится к нам.

Идем дальше. Какое у нас государство в административно-территориальном смысле, что говорит Конституция? Опять территориальное деление по национальному признаку? Иначе говоря, все та же старая добрая бомба замедленного действия, которая была заложена еще ленинской и сталинской национальной политикой — о чем, кстати, говорил в свое время Путин. В Конституции это никак не было исправлено. То есть мы сохранили бомбу, заложенную под будущее России, не обезвредили ее, не решили вопрос. Более того, мы в дополнение еще и заложили ряд социально несправедливых норм, а также ряд норм, которые лишают нас суверенитета, в частности судебного.

А сейчас мы занимаемся чем угодно, вместо того чтобы сказать: погодите, давайте вычистим массив Конституции. Определим узкие места, проведем Конституционное собрание и путем голосования по той процедуре, которая у нас имеется, внесем в Конституцию поправки или другие изменения. Тем самым мы не будем резать эту священную корову, которая вовсе даже и не корова, а непонятная, чуждая нам зебра или жирафа, но путем продуманных поправок превратим ее в орловского скакуна.

Но в первую очередь мы должны понять, чего мы хотим от Конституции. Потому что если мы не определимся с этим базовым пониманием, с фундаментом, то все остальное не будет работать. И попытки найти суверенитет будут все время упираться в то, что мы колоссально зависимы от любых решений наших западных «партнеров». Но какое может быть партнерство с Америкой? Как можно с ней кооперироваться хоть в чем-то, если она, случись что, может напечатать у себя столько денег, сколько захочет, и никто никогда не потребует у нее объяснений, почему она напечатала эти деньги и зачем ей столько.

Короче говоря, Конституция должна быть прописана таким образом, чтобы, опираясь на нее, можно было выстроить систему власти. При этом уже в Конституции должно быть заложено представление о том, каким мы хотим быть обществом. К слову, довольно наивно закладывать туда то, что сегодня представляется нам «общечеловеческими» ценностями. Если кто вдруг не знает — это те, что записаны в Декларации прав человека. Ну вот, например, одно из них: право на жизнь. Очень хорошо. Но если в Конституции указано право на жизнь, его надо как-то реализовать на законодательном уровне. Как именно? Запретить болезни? Признать возбудителей заболеваний преступниками? Хорошо, а как будем их наказывать? Мы что, можем гарантировать это право? Чем? Как? Или такое замечательное положение: «Каждый рождается с правом на счастье». А что это за право, если мы даже не понимаем, что такое — счастье? Иначе говоря, получается, что весь этот набор хотелок и вдохновляющих призывов с юридической точки зрения довольно безграмотен. Он не дает ответа ни на один сущностный вопрос.

Страна здесь и сейчас

Тот, кто будет стоять во главе страны, должен представлять себе определенный механизм и набор идей. Вот какие это идеи, какой это механизм, какой должна быть Россия, как надо заниматься экономикой, — вопросы не праздные. Как выстраивать кадровую систему, каким образом отбирать талантливых людей, через какие фильтры они должны проходить? Да, мы видим омоложение корпуса губернаторов, мы видим, что в правительстве появляются молодые лица. Но мы все время относимся к ним с подозрением: а насколько они хороши? Мы же как Карлсон — каждый день хотим выкапывать персиковую косточку из земли и проверять, проросла она уже или нет. И страшно огорчаемся, что косточка до сих пор не начала плодоносить, чего она сделать не может по определению. Но мы хотим всего и сразу, здесь и сейчас.

Вот это российское «здесь и сейчас» остановить невозможно. Но можно положить людям некие маршрутные карты перед глазами, чтобы они понимали, куда мы идем, в чем наша задача. Проблема нашего сегодняшнего государственного мышления — в отсутствии амбициозности. Мы, как народ, не можем жить без амбициозных идей. Потому мы и вечно недовольны, что нам не говорят — а зачем это все? А на замечательное либеральное предложение для России — «Будьте маленькой скромной страной» наш народ отвечает: «Не хотим».

Одно из главных системных противоречий сегодняшней России — это страшный контраст между понятной, абсолютно суверенной внешней политикой и абсолютно зависимой от международных финансовых институтов политикой внутренней. Притом во внутренней политике, в первую очередь экономической, царят идеи и методы, бытовавшие в Европе середины 90-х годов, более того, не возникает даже иллюзии творческой дискуссии на этот счет, потому что все забито поклонниками школы Гайдара. Как-то конструктивно общаться с ними невозможно — все равно что с сектантами, они даже не понимают, о чем идет речь.

При этом, поскольку им было лень в своей жизни заниматься чем-то еще, кроме как указывать другим, как они должны жить, то найти среди них людей с конкретным реальным опытом и свершениями — в высшей степени сложная задача. Что не мешает им считать себя крутыми специалистами во всем, экспертами экстра-класса, которые все знают, все умеют и всем сейчас покажут кузькину мать. Но кузькина мать сводится всегда к формулировке «а давайте получим дешевые деньги там и что-нибудь с ними сделаем здесь».

Сейчас они нам объясняют, что после введения санкций все стало очень плохо и тяжело, так как нет западных кредитов, нет «длинных денег», поэтому мы не можем провести структурные преобразования в экономике. Возникает детский вопрос: а когда были кредиты и были дешевые «длинные деньги» — почему не изменили? Что мешало-то? Ну серьезно — когда деньги лились рекой, когда кредиты были дешевы, — что мешало тогда заниматься структурной перестройкой? И кто сказал, что если эти кредиты и «длинные деньги» вдруг опять появятся, они будут вложены в экономику, а не разворованы и растащены по офшорам? Дурацкий вопрос, я понимаю. Наверное, поэтому и отвечать на него никто не удосуживается.

Значит, наверное, вопрос не в том, есть или нет у нас западные кредиты, а в том, как ими распоряжаться. Как заслужить доверие граждан, чтобы люди вкладывали деньги сами. И эти проблемы тоже никто не собирается решать. Просто повторяют одно и то же: «Нет, вы что, не понимаете? Нас душат тем, что не дают «длинных денег»!»

Простите, кого это «нас»? Население страны? Нам этих «длинных денег» и так не давали, мы их в глаза не видели. Зато прибыль нынешних банков — сумасшедшая, несмотря на то что банки то и дело исчезают, лопаются, и за это никто не отвечает. Притом исчезают так, что количество сотрудников ЦБ в региональных отделениях, кажется, уже превышает количество банкиров, работающих в этих же регионах. Но с ними ничего не происходит.

А почему? Вы что, хотите мне сказать, что в управлениях Центрального банка, занимающихся контролем, работают слепоглухонемые? Вы хотите сказать, что они не видят, как эти деньги уплывают из банков, и никто не понимает, что происходит? Давайте уже скажем правду. Те самые предыдущие элиты, о которых мы говорили, как правило, крышевали те или иные банки. У них был прямой интерес, поэтому в течение долгого времени банкам позволялось вымывать из страны деньги. А когда туда заходила администрация, зачастую уже было поздно, потому что все было вымыто.

И что делать дальше? Вешать на бюджет? Отлично! Банкиры пускаются в бега, а их попробуй еще поймай, потому что законодательство написано таким образом, что они, мол, не преступники. Мало того, у нас появились уникальные дела, когда что в Смоленске, что на Кавказе банкирам, которые построили мошеннические схемы и ограбили людей на совершенно безумные деньги, на сотни миллионов, присуждали условные сроки и штрафы приблизительно в 500 тысяч рублей. Но это же издевательство!

Мы год за годом слушаем мантры о структурной перестройке и прекрасно понимаем, что это просто пустые слова. Что за перестройка? Как ею заниматься? Кто будет перестраивать? В чем потребность? Ведь у членов правительства нет потребности в том, чтобы эта перестройка осуществлялась. Совсем нет, никакой. Бюджет и так наполняется! Люди же не выходят на улицы с криками «Почему у нас нет своего Илона Маска?» Люди выходят на улицы совсем по другим причинам, зачастую чисто технологическим. А им говорят: «Да не волнуйтесь, все хорошо. Не морочьтесь».

При этом, что бы мы ни делали, включается механизм информационной войны. Если вдруг мы пытаемся заниматься собственным военно-промышленным комплексом, развивать какие-то наработки, на нас тут же начинают кричать:

— Что вы делаете, вы жжете бюджетные деньги!

— Подождите, подождите, — наивно говорим мы. — Мы жжем деньги? Но вот же рядом Соединенные Штаты Америки, у них военный бюджет еще больше.

— Так это Соединенные Штаты Америки! А вы зачем это делаете? Вы жжете деньги!

— Постойте, но разве военно-промышленный комплекс — не драйвер экономики?

— Да вы с ума сошли! Конечно, нет!

— Почему?!

— По кочану!

На этом творческая дискуссия прекращается. При этом я, наверное, еще слишком долго ее тут вел — обычно сразу запинывают под плинтус, потому что нечего умничать. А дальше занимаются чем угодно, хоть курсами кройки и шитья, но отнюдь не решением проблем народного хозяйства. Иногда мне кажется, что если взять правительство Москвы и перевести его на уровень России, то государство сразу начнет легче дышать и темпы развития будут удивительные. Потому что где-то надо не тратить постоянно время на разговоры и совещания, а работать, просто и элементарно.

В экономике Россия загнала себя в несколько очень опасных ловушек. Первая ловушка, как ни банально, — это отсутствие пресловутого инвестиционного климата. Хотя смешно говорить об инвестиционном климате, когда на слуху громкие дела Евтушенкова, Каменщика и, в промежутке, еще тысяч бизнесменов. Когда в стране начинают таким образом, выражаясь словами Путина, «кошмарить бизнес», то кто же сюда будет деньги вкладывать? Кто технологии повезет? С кем работать? Если все понимают, что завтра могут взять и арестовать.

Вторая ловушка, страшно тормозящая экономику, — это высочайший уровень реального налогообложения. У нас налоги и акцизы буквально всюду. В январе 2017 года цена на бензин в России была выше, чем в США. Это разве нормально? Притом что они свой бензин все-таки делают из нефти, но мы же его гоним из налогов! Когда смотришь на долю налогов в ценообразовании, возникает наивный вопрос: а куда они все идут? Зачем столько? Крайне неэффективная система налогообложения при очень эффективной системе сбора налогов ставит множество вопросов.

Налоговая система, которая сложилась сегодня в России, ни в коей мере не стимулирует к развитию. И ни у кого не хватает желания и сосредоточенности, чтобы сесть и посчитать — а сколько налогов реально платит тот или иной бизнес? Сколько ограничений перед ним ставится? Что надо убрать? Но нет. У нас все построено не так, чтобы бизнесу было легко, а так, чтобы чиновнику было от чего приколоться. Чтобы он мог посмотреть вокруг себя и сказать: «А чего. Нормально! Прикольно живем, даже как-то забавно!»

Я уверен, что это очень важно, — чтобы чиновник себя хорошо чувствовал. Но не надо скатываться к сказке Салтыкова-Щедрина про одного мужика, который двух генералов прокормил. Сейчас ощущение, что один предприниматель кормит такое количество генералов, полковников, подполковников и т. д. вплоть до старших лейтенантов — давайте обидим лейтенантов, — что и деваться ему некуда. А ему все равно говорят: «Ну тебе же нравится у нас работать!» И что он может ответить? Тихо прошептать: «Очень!» — и дальше тихо ползти в сторону эстонской границы? Это же совершенно неверный подход.

Третья ловушка, касающаяся не только экономики, но, безусловно, тесно с ней связанная, — это, конечно, уровень медицины и уровень образования. Это настоящая беда, закрепляющая де-факто сословное неравенство, с которым ничего нельзя поделать. Если люди родились в далекой деревеньке, то поскольку и образование, и медицина теперь находятся на содержании регионов и муниципалитетов, у них просто нет шансов учиться в хорошей школе и лечиться в хорошей больнице, какими бы они ни были замечательными и умными. Таким образом заранее закладывается этот отпечаток неравенства, который с годами преодолевать будет все сложнее и сложнее и который способен фатально затормозить развитие страны.

Есть еще одна тема, которую нечасто затрагивают, — это угасание атмосферы творчества в обществе. Я уже давно заметил, что у некоторых граждан, приходящих, в частности, в Думу, случается своего рода беда от вновь обретенной веры. Такая, если угодно, лихорадка неофитов, когда они, в восторге от того, что веруют сами, считают необходимым обязательно обратить в свою веру всех вокруг, пусть даже и насильственно.

Когда героиня «Крымской весны» генерал прокуратуры госпожа Поклонская вдруг обретает для себя христианскую веру и с ней происходят некие особые — я говорю безо всякой иронии — духовные переживания, которые заставляют ее чувствовать себя, по всей видимости, духовной дочерью новомученика Николая II, то это ее глубоко личный религиозный опыт. Но когда при этом она считает, что ей явились калики перехожие и сказали: «Возьми на шествие «Бессмертного полка» икону Николая II, ибо его образ нас в Великую Отечественную войну спас», — это мне кажется уже некоторым перекосом и отходом как от самой тематики «Бессмертного полка», так и от представления о том, что есть непосредственно семья. Потому что идея была как раз в том, чтобы 9 Мая люди вспоминали своих родственников.

Конечно, если госпожа Поклонская считает себя каким-то образом наследницей дома Романовых, это, наверное, можно обосновать. Но дальше последовал ее крестовый поход против режиссера Алексея Учителя и борьба с фильмом «Матильда», который еще не успел выйти на экран, а уже был заклеймен как кощунственный с такой яростью, что невольно хочется уже открыть Конституцию и перечитать еще раз — так у нас все-таки светское государство или уже нет?

Зачастую под прикрытием очень сомнительного по своему определению термина «оскорбление чувств верующих» проталкивается попытка отменить базовые ценности, существующие в нашей стране, одна из которых — отсутствие цензуры. И что удивительно, многие люди с радостью готовы засунуть голову в ярмо, говоря: «Правильно, не надо нам никакой свободы!» Это глубокая ошибка, крайне неправильный подход, ведущий к самым трагическим последствиям. А главное, просто страшно смотреть на это дикое мракобесие.

Когда действительно милая и красивая женщина с ангельской улыбкой заявляет про мироточение бюста перед зданием прокуратуры, то, наверное, ей кажется, что это глубокое религиозное переживание. Хотя любому другому кажется, что это у нас такая прокуратура, что даже бронзовые бюсты у ее дверей начинают рыдать. Но ей такие мысли даже в голову не приходят. Заметим, однако, что люди действительно высокого духовного сана не спешат поощрять госпожу Поклонскую в ее неофитском рвении.

Не отстает от нее некто Милонов, депутат Государственной Думы, который пытается победить уже всех подряд. Уже все его недруги и недоброжелатели, которые не разделяют его позицию, например, по передаче Исаакиевского собора Православной Церкви, объявляются де-факто исчадиями ада, предки которых сжигали на кострах первых христиан, вероятно родственников господина Милонова, в Древнем Риме. Не хочу огорчать господина Милонова, но могу его заверить, что его бывшие коллеги по Петербургской думе уж точно не римляне. Мало того, по национальности они скорее ближе к тем, кого древние римляне сжигали, — евреи, ничего с этим не поделаешь.

Отдельно еще замечу, что за всю историю Древнего Рима было убито и замучено христиан меньше, чем за одну Варфоломеевскую ночь, когда одни христиане уничтожали других христиан. Причем известие об избиении несчастных гугенотов настолько воодушевило занимавшего в тот момент Святой престол папу, что он заказал художникам целую настенную роспись на эту тему. Справедливости ради надо сказать, что все последующие папы предпочитали не входить в помещение, покрытое изображениями злодейского убийства единоверцев.

Но Милонов выбрал для себя еще одно очень важное поприще. Он, помимо всего прочего, пламенно борется с представителями сексуальных меньшинств. Казалось бы, для нашей страны это не настолько актуальная тема — хотя в последнее время атмосферу сильно оживило расследование «Новой газеты» и сопровождавшие его крики и попытки выяснить, правда или неправда то, что там говорится. У нас нет законов, поражающих в правах представителей сексуальных меньшинств. И постоянные старания вытянуть эту тему на поверхность представляются мне совершенно недопустимыми и омерзительными, притом что я человек очень традиционных взглядов. Все вместе это создает в обществе гнетущую атмосферу, когда вдруг раздаются крики обиженных, с одной стороны, и окрики чиновников — с другой.

Не лучшим образом иной раз выглядят и сами творческие люди, которые либо устраивают громкие разборки между собой, либо обрушиваются с нападками на государство, либо пытаются использовать это же государство для решения вопросов, лежащих исключительно внутри творческого мира. Причем к своим дрязгам они подключают всех — министров, премьер-министра, президента, и все должны комментировать эти скандалы и на полном серьезе что-то обсуждать. Вопросы чаще всего сводятся к тупейшему выяснению, «где деньги», и требованиям от государства дать больше, звучит это обычно как «дайте денег и не квакайте, а мы с этими деньгами что хотим, то и будем делать». На вопрос, кто будет контролировать расходы и почему тогда вообще надо брать деньги у государства, следует ответ: «А потому!»

— Кто будет определять, кому давать деньги?

— А мы сами и определим, кому их дать.

— Так разве это не коррупция?

— Нет! Коррупционеры — это вы. А мы — чистые, хорошие, белые и пушистые творческие люди.

— Подождите, но мы же имеем право, как продюсеры, заказать тему?

— Нет, не имеете! Вы должны дать денег и успокоиться.

— Почему?

— А потому что свобода слова.

Ну, допустим. Но на самом деле со свободой слова все далеко не так просто, как мы привыкли думать. Свобода слова в СМИ вообще крайне ограниченна. Попробуй быть свободным в своем слове, если твой редактор с тобой не согласен, а тем более если не согласен издатель. Вся свобода сразу куда-то девается. Кроме того, реальная свобода слова — это всегда производная от емкости рекламного рынка. Если у тебя рекламный рынок настолько большой, что может позволить себе содержать сто каналов, примерно равных по возможностям и профессионализму и транслирующих разные мнения, то это и есть свобода слова. Но когда политически что-то пытаются продавить, это уже не свобода.

Нам рассказывали раньше, что американская журналистика — это идеал. Но когда президент Соединенных Штатов называет один из крупнейших телеканалов страны Fake News, начинаешь думать — ребята, а что происходит? Мы же видим, как они врут, просто реально нагло врут! Если бы я или мои коллеги лепили такую чушь, нас бы давно выгнали с работы. Но всех все устраивает. Потому что уже довольно давно свобода слова стала не более чем пустым заклинанием.

Есть ли свобода слова в России? Ну, посмотрите сами — у нас есть, например, РБК и РТР. «Вести» и «Эхо Москвы». «Дождь» и Life. Это же принципиально разный подход. При этом попробуй тронь какой-нибудь оппозиционный канал — вой поднимется до небес. Никто и не трогает. Напомню, что и «Дождь», и «Эхо Москвы» выступали чуть ли не как центры попытки захвата власти в 2011 году — и никаких последствий это для них не повлекло. Просто сейчас тому же «Дождю» так не помогают, как помогали раньше, а в настоящих рыночных условиях им тяжеловато приходится. Ну так конкуренцию никто не отменял.

Как наша страна будет выбираться из всех этих противоречий? Вопрос несложный. Мы всегда выбирались из любого количества противоречий, даже не особо их замечая. Мы как дети, которые просто перерастают какие-то детские болезни и идут дальше, не думая о них и не вспоминая в дальнейшем, что эти болезни у них были. Проблемы — когда мы начинаем активничать и говорить: «Нет, с этим надо что-то делать. Это же ужас! Пора с этим разобраться». Вот с этого момента начинается беда. Хорошо известно, что, как только государство говорит: «Надо помочь малому и среднему бизнесу», — малый и средний бизнес хватается за голову и понимает, что вот теперь-то ему окончательно хана. Помочь ему наше государство не может — зато может сильно навредить, потому как действует в иной логике.

Чем интересен нынешний этап? Тем, что Путину необходимо не только выработать механизм смены кадров, но и выработать идеологию смены кадров, идеологию чиновничества. А необходимость выработать идеологию чиновничества наталкивается на тот факт, что чиновник — человек. Он должен работать за что-то. А в системе превращенных ценностей, где все не совсем так, как выглядит, а на самом деле чуть-чуть по-другому, что может тебе сказать чиновник? Чиновник не может тебе сказать ничего, потому что ему хочется кушать. А если чиновник хочет кушать, то тут нас подстерегает парадокс правозащитника.

Правозащитник — который тоже своего рода чиновник, только, как правило, другого государства и, как правило, довольно специфически себя оценивающий изначально, — убежден, что он соль земли русской и что у него есть право на то, на что ни у кого другого права нет. Поэтому большинству наших правозащитников сама идея того, что все равны перед законом, кажется абсолютно дикой. Равны все — но не он лично. Я не говорю о том, откуда они берут деньги, не говорю, как они живут. Я всего лишь задаю простой вопрос о принципах работы грантовой системы — я уже упоминал о них в одной из предыдущих глав.

Допустим, правозащитник занимается ужасами, царящими в тюрьмах. И по результатам своей правозащитной деятельности на следующий год он говорит тем людям, которые определяют его бюджет: «Большое спасибо, выделенных вами денег хватило, нам удалось резко сократить насилие в тюрьмах». Ему говорят: «Ну хорошо, тогда проект закрываем». И что, он должен вот так сам под собой пилить сук? Как бы не так. Он же нормальный человек.

Ровно в той же логике мыслят наши чиновники и задаются ровно теми же вопросами. Скажем, получает чиновник поручение заняться повышением эффективности в своем ведомстве. Ну занялся. А дальше-то что? Вот сейчас он продумает документооборот, продумает регламент, все наладит, сделает работу ведомства суперэффективной, а потом что? Самого себя сократить? Ну извините. Именно поэтому каждая чиновничья реформа, направленная на сокращение кадров, приводит к тому, что кадров становится все больше. Смысл действий теряется абсолютно.

Чиновника невозможно оторвать от места, потому что это его место для кормления. И не важно, хороший он или плохой — ему же надо как-то жить. Ведь государство изначально подмигивает всем, кто в нашей стране ходит на работу, говоря: «Ребят, мы все понимаем. У нас минимальный размер оплаты труда может быть ниже, чем прожиточный минимум. Но мы же все понимаем! Мы знаем, что вы все равно доберете, найдете способ». Как ответил товарищ Сталин товарищу Семашко на вопрос о повышении зарплаты врачам: «Не волнуйтесь, хорошего врача народ прокормит». Но это же и есть основа коррупции. А у нас в стране никогда не было ничего другого.

Весь ужас в том, что в будущее мы должны выйти с некой моделью, которая, в отличие от китайской, не базируется на нашем прошлом. Потому что, повторюсь, в нашем прошлом нет однозначного опыта выстраивания отношений с чиновниками, за исключением советской системы, воспроизвести которую мы тоже не можем, или зависимости чиновника от государя императора, который жалует. Невозможно сейчас сказать: «Ну-с, Петр Сергеевич, вы у нас министром будете — вот вам, извольте, земельки, вот вам деньжат, вот вам дворец, вот вам карета о восьми скакунах для выезда и так далее». От этой практики мы уже отказались. И вот они приходят — и жить хочется, и кушать хочется. А возможности какие? Возможности безграничные! А главное — отвечают перед кем? У нас же нет системы ответственности. Есть система личной преданности, притом отнюдь не только тому, кто тебя назначил, но и всем тем, кто вокруг и кто помогал тебе расти. Но в этой системе нет места для эффективности.

Поэтому Путину, для того чтобы двигаться дальше, необходимо сформулировать цели и задачи. Он сейчас, если угодно, находится в роли хозяина футбольной команды, который думает: «А чего мы хотим добиться? Мы хотим получить место в чемпионате? Хотим показать красивую игру? Хотим вытащить болельщиков на трибуны и доставить им удовольствие? Чего конкретно?» После этого он нанимает на работу тренера и дает ему денег на подготовку команды к игре, исходя из сформулированной цели. Но для этого к нему должны прийти разные тренеры, каждый со своим видением, из которых он выберет наиболее подходящего. И спрашивать за проигрыш будет с него. А у нас из кого выбирать? С кого спрашивать? Мы же умудрились выстроить такие отношения между ветвями власти, при которых премьер-министр, зачитывая на заседании Государственной Думы отчет правительства, может кричать на депутатов. И суть крика сводится к словам: «Да вы кто такие, чтобы критиковать? Порулить вам захотелось? А вы попробуйте, придумайте что-нибудь да еще найдите дополнительные средства!»

Это что, такое отношение к критике? То есть теперь так можно общаться? Ну отлично. Давайте теперь вообще любую критику отменим. И что значит — «порулить захотелось»? Вообще-то да, захотелось — они политические партии. Их смысл как раз в том, что они хотят порулить. Если они не хотят порулить — им в политике делать нечего. Это не мужички у пивной, которые и рады бы порулить, да пьяненькие уже, за руль нельзя. Это как раз люди, сам смысл существования которых сводится к тому, что они должны порулить, и они за это бьются. И по идее они должны выработать целую систему отношений, и воплотить эту систему, и в своей критике как раз должны предлагать, что делать, как делать и откуда взять деньги.

Но, к сожалению, все предложения, исходящие от разных партий, — это не предложения будущего! Это предложения прошлого. Есть, например, замечательный Геннадий Андреевич Зюганов, который говорит: «Посмотрите, что мы делали в советское время!» Это все прекрасно, но что мы можем сделать конкретно сейчас? Условия изменились, у государства нет прежних возможностей, потому что у него даже нет той собственности, какая была в советское время. Множество объектов государству уже не принадлежат, как бы они ни назывались.

Да, конечно, есть ряд крупных государственных предприятий, которые и должны такими оставаться, мы все понимаем. Но государство не умеет управлять. Это просто не его обязанность. Функция государства как эффективного собственника противоречит функции государства как структуры, которая заботится обо всем. Эффективный собственник уже уволил бы половину населения страны. Эффективному собственнику не нужны пенсионеры и дети. Но отказаться от них невозможно по определению — это было бы ужасающе. И мы это тоже хорошо понимаем.

И что делать? Как найти баланс, как выработать такую систему в стране, при которой действительно появится совершенно другое отношение к людям, к собственности? Государство может создать правила игры. Но обычно оно создает правила игры не для того, чтобы развиваться, а для того, чтобы не украли. Точнее, не украли все, кроме тех, кто на государство работает. И их даже сложно за это осуждать, потому что они говорят: «Да ладно, ребята, мы же реально это все делаем только ради того, чтобы не украли! А если вы хотите, чтобы не украли, мы сейчас создадим такую систему… кстати, вам надо будет купить вот этот софт конкретно вот у этой компании…»

Я в свое время обратился к господину Данкверту, который возглавляет Федеральную службу по ветеринарному и фитосанитарному надзору. Спросил его: «Слушайте, господин Данкверт. Вы все время что-то в сельское хозяйство внедряете — то электронные системы учета коров, то еще что-то в том роде. А вы когда-нибудь считали, насколько повышает себестоимость продукции каждое ваше конкретное предложение?» Ему эта идея даже в голову не приходила! Я продолжаю: «Хорошо, а где-нибудь в мире такие системы есть?» Тоже тишина. Но когда ты задаешь вопрос, есть ли в мире что-либо аналогичное, ты тоже нарываешься на довольно забавный ответ. У наших чиновников есть манера на всякий случай взять все худшее, что существует в мире, и попытаться скомбинировать в пределах одного отдельно взятого министерства. Зачем? Совершенно непонятно.

Разрастание количества чиновников, каждый из которых решает главную задачу (а самая главная задача чиновника — это исключительно выживание его и его структуры и выбивание новых средств), приводит к тому, что они живут в каком-то своем отдельном, искаженном мире. Их отчетность не имеет никакого отношения к реальности. По их отчетности у них все время остаются деньги, потому что они боятся выдать деньги сразу, а потом не понимают, когда же они все-таки должны быть выданы. Все вместе — это просто какая-то беда.

Сейчас, когда люди пытаются что-то сделать, они выводят себя в зону риска. Поэтому совершенно непонятны те, кто по собственному желанию занимают губернаторские посты. Это же абсолютно расстрельная должность! Их сажают и сажают в таких количествах, что в скором времени будет уже сложно кого-то найти. Знаете, меня дико умилила одна новость: в каком-то городе выборы мэра не состоялись по той простой причине, что не нашлось ни одной кандидатуры. Потому что — а что хорошего-то? Система распределения налогов такова, что, как говорил Андрей Макаров, вместо того чтобы сделать так, чтобы пирог был больше, мы его все делим. А что его делить — он худой!

Поэтому на людей, которые сейчас на полном серьезе говорят: «Мы хотим быть губернаторами», — смотрят как на не очень здоровых. А чем ты будешь управлять? Если, не дай бог, у тебя губерния хотя бы чуть-чуть эффективная, ты не получишь дотаций. Не получишь дотаций — будет плохо. Будешь брать в долг — а возвращать как? Ты связан по рукам и ногам. Тех налогов, которые остаются у тебя, не хватает ни на что. И ты во всем будешь виноват. Дороги не такие — а как ты их сделаешь «такими»? За счет чего? За счет кого? Никто же не считает, сколько тебе нужно денег. На тебя все навешали, тебе не дали никаких инструментов и тебе же говорят: «Кстати, не волнуйся, мы тебя скоро гильотинируем». Замечательный стимул! Но не всегда работает.

Не менее интересна работа министра. Не дай бог ты что-то делаешь, — тебе говорят: «Ты что, самый умный? Ты чего пытаешься добиться? Ты это делаешь — зачем?» У нас вообще сложилась уникальная ситуация. Вот есть Министерство транспорта. Раньше, в советское время, это было несколько министерств, которыми руководили люди, каждый чуть ли не в генеральском чине — или в адмиральском, если это Министерство морского пароходства. А теперь у нас одно Министерство транспорта.

И вдруг так получилось, что все заметили дальнобойщиков. Вопрос не в том, плох или хорош «Платон», а в том, что вдруг выяснилось, что есть индустрия — и она никому не подчиняется. Она неучтенная, непонятно на чем ездит, непонятно как живет, по каким законам, платит ли налоги и если да, то достаточно ли. Этим не занимается никто! Из поля зрения министерства индустрия автомобильных грузоперевозок просто выпала. Почему? Потому что люди, которые работают в министерстве, — они вообще о другом. Реально о другом. В советское время говорили: «Мы знаем, что в нашем ведомстве происходит», — и действительно владели информацией. А сейчас ты понимаешь, что вообще никто представления не имеет о том, что реально происходит в стране.

Данные, которые дает Росстат, такие, что им говорят: «Ребят, при всем уважении, вас больше невозможно слушать, давайте вы лучше пойдете работать к другим людям». Росстат собирает данные непонятно по каким критериям, непонятно как осуществляется мониторинг, при этом напечатано дикое количество отчетных форм и индивидуальные предприниматели и бухгалтеры постоянно отвлекаются на их заполнение. Вопрос — зачем это делать? У нас же есть налоговая служба! Любая компания или индивидуальный предприниматель так или иначе обязаны ей предоставлять отчетность. И если во всем мире этой отчетности хватает, то мы, видимо, и правда особенная страна, мы считаем как-то по-другому.

Такое ощущение, что мы отошли от десятеричной системы счисления и перешли на какую-то тысячеричную. Дважды два четыре? Что-то я сомневаюсь! А у вас есть бумажка, что дважды два — четыре? Уверены? А вы доложили, что дважды два — четыре, в этот фонд? А сюда вы принесли отчет? А здесь вы сказали, что это именно так? А может, тут какая-то двусмысленность? Может, вы хотите из «дважды два — четыре» что-нибудь немножечко украсть? Вот эти ваши «дважды два — четыре» — вы давайте-ка с этим поаккуратнее. А то, знаете ли, еще у кого как дважды два.

И чиновники из налоговой службы моментально говорят: «Да, точно. Давайте примем закон, чтобы дважды два обязательно было равно четырем. И при любой попытке отойти от этого закона мы обязательно будем вас наказывать». И Государственная Дума совещается и говорит: «Да, и давайте заодно примем закон о торговле, по которому мы будем определять размер наценки».

Я понимаю их искреннее желание бороться за то, чтобы у отечественного производителя было место на полках магазинов. Это, конечно, правильно. Действительно, ритейлерские сети знают много хитрых уловок. Но чиновники не мыслят категориями создания рыночных условий, при которых развиваются самые разные формы торговли. Они мыслят категориями «поезд, стой, раз-два!» — потому что так привычнее. Они не понимают, что можно как-то по-другому, потому что нигде в историческом опыте такого не было, а запал, который мог бы родить идею, в стране отсутствует.

Идеи не поступают ниоткуда, для их рождения нужна особая атмосфера. Когда нет творческой атмосферы — нет творческих идей. А когда нет творческих идей — нечего реализовывать. И вот в этом еще одна страшная проблема России — в пробуксовке идей. Площадки есть — говорить не о чем. Обсуждать нечего. И вот за это надо бороться — за возможность людям создавать новые идеи и креативить.

Поэтому Путин так цепляется за каждого человека, в котором есть хотя бы иллюзия присутствия мысли. Кто может подать хоть какую-то новую интересную идею, чтобы ее попытаться как-то реализовать. Поэтому сейчас власть с таким вниманием относится к талантливому молодому поколению. Но беда в том, что это талантливое молодое поколение моментально попадает в созданный в 90-е годы колоссальный пылесос по вытягиванию мозгов и переправке их сразу за границу. Ну а действительно, здесь-то куда их девать? Не всем повезло закончить Горный или Курчатовский и иметь возможность пойти работать в одно из немногих существующих предприятий, где действительно бешеные зарплаты и интересно работать. Мы же не занимаемся кадрами системно. Мы не занимаемся системно идеями. Мы не создаем поляны креативности, но на всякий случай все время создаем систему мощного удара по рукам, мощного окрика «не сметь!» и мощной фразы «ты че делаешь?!»

Для нас сейчас очень важно создать образ будущего. Почему?

Все очень просто. Вы можете себе представить, что начнете рисовать картину, не имея ни малейшего представления, что хотите нарисовать? Можете представить, что собираетесь строить дом, не визуализировав его вначале, не начертив хотя бы простейший план? Мы раз за разом пытаемся строить будущее, ставя какие-то совершенно ложные перспективы. Все рассуждают о будущем, и никто не пытается его хотя бы реально нарисовать. Все будущее, которое нам рисуют, — это какие-то тупые циферки.

Вот, например: согласно предложениям Центра стратегических разработок к 2024 году нужно на треть сократить затраты на госуправление. Предлагается в рамках реформы уволить около 30 % госслужащих. Ну хорошо. Повысить уровень цифровизации процессов — отлично. При этом планируется повысить рост оценки престижности госслужбы для населения с нынешних 6 процентов до 60 процентов. Вообще замечательно. А зачем?

Хотите реформировать госслужбу — пожалуйста. В свое время Александр Петрович Починок, ныне, к сожалению, покойный, который вывел эту забавную зависимость — что каждый раз, когда пытаются сократить количество чиновников, в результате реформы их количество возрастает, — подсчитал, что к 2025 году у нас уже все население будет чиновниками. Я видел такие государства. Это был остров Сайпан, где все местные были чиновниками. Там на заседание муниципального совета приходило практически все население острова, каждый раз устраивали барбекю, дико веселились, а работали все остальные, кто туда приезжал. Вообще можно колоссально повысить престижность работы государственного служащего, если это будет единственная высокооплачиваемая работа в стране. Престижность будет ого-го какая высокая! Работы не найти, а если пошел работать на государство — у тебя приличные деньги. Сразу престиж подскочит. Но это все — не будущее. Это просто бантики.

Еще у нас любят говорить об инфляции. Снизим инфляцию — и заживем! Но вот вы, например, видите, какая у вас в будущем будет инфляция? Не знаю, как у вас, а у меня в будущем инфляции нет. Я ее не вижу. Я не думаю: «Господи, какая через 10 лет инфляция будет?» Ведь, когда ты думаешь о будущем, ты видишь, наверное, что-то другое? Своих детей, родителей, себя. Ты не мыслишь сухим языком цифр! Да, наверное, потом ты начинаешь обдумывать конкретно: что, для чего, почему, когда это понадобится. Но каждый раз, когда я слышу, как экономисты выступают с программными заявлениями, хочется спросить: вы это увидите? Вы станете счастливы, если будет 4 процента инфляции? А если 3? А счастье наступит при единичке? А счастье вообще имеет к этому какое-то отношение? А люди будут жить лучше, богаче? Мне кажется, что будущее вообще о другом. И, к сожалению, об этом даже никто не пытается говорить. Не пытается визуализировать.

Чиновники не могут нарисовать будущее. Они его просто не видят. Для них горизонт будущего — это их работа, и они не могут заглянуть за этот горизонт. Ну кто такой чиновник? Ты мечтаешь отработать на государство, а потом стать начальником в госкомпании. Тогда ты очень быстро капитализируешься и, забыв о зарплате министра, становишься очень богатым человеком. Поэтому для них будущее страны и их личное будущее — вещи не синонимичные, даже не близко. Что, задача чиновника — чтобы люди в стране жили лучше? Да нет, конечно. Задача чиновника — это чтобы его не уволили.

Как можно говорить о будущем, когда у нас довольно лживое прошлое и настоящее? У нас абсолютно лживая система оплаты труда. Мы что, не понимаем, что люди не могут жить на свои пенсии? И что официальная зарплата, как правило, имеет мало общего с реальными доходами? Мы не понимаем, что из-за существующих законов бо́льшая часть нашей экономики находится в «черной» и «серой» зоне, а если она оттуда выйдет, станет ясно все безумие принятых решений, законов, постановлений, которые делают абсолютно неконкурентоспособным наше предпринимательство?

Мы что, на полном серьезе смотрим, как через губу учат нас жизни Дерипаска и прочие граждане, и не понимаем, что их возможность получения доступа к дешевым кредитам не имеет ничего общего с тем, что доступно другим бизнесам? И что все их рассуждения о том, какие они крутые бизнесмены, на самом деле ничтожны, потому что зачастую их крутизна — по крайней мере внутри страны — базируется только на одном: на неравном доступе к ресурсам. И в первую очередь к финансам.

Мы это, конечно, понимаем. Но продолжаем рассказывать сказки сами себе. Мы что, не видим, что рабочий класс у нас, в том виде, в каком он существует сейчас, совершенно не защищен? Где профсоюзы — «школа коммунизма»? Где права трудящихся? В каком виде они защищены? Нет, какая-то защита, конечно, есть, но ее даже близко нельзя сравнивать ни с нашим не столь давним прошлым, ни с практикой, существующей в ряде зарубежных стран.

Для многих молодых людей будущее — это открыть свой бизнес и уехать из страны. При этом зачастую, когда они уезжают, то быстро возвращаются — потому что там, за границей, скучно. И ведь уехать-то хотят по понятным причинам. Из-за того, что твой бизнес в любой момент могут отобрать люди в погонах. Или наехать чиновники из администрации. Из-за того, что на твою жену могут напасть, а у детей могут быть проблемы в школе. Поэтому должна быть среда. Должна быть атмосфера свободы в обществе. И эта атмосфера не создается толпами на улицах, кричащими о революции.

Вместо послесловия: Плыть в революцию дальше

В чем смысл революции? И почему революция, с одной стороны, опасна, а с другой — является неотъемлемой частью исторического процесса?

Революции опасны, когда они строятся на принципе отторжения. Когда единственная цель, которую они перед собой ставят, — это не создание чего-то нового, не появление некого нового качества, не разрешение существующих противоречий, а всего лишь смена одного грабителя на другого грабителя, смена одной элиты на другую элиту, одной клики на другую клику. Когда сохраняются несправедливые механизмы распределения. Это — подмена истинной философской сути революции. Не случайно говорят, что в результате настоящих революций происходит изменение формы собственности. Но мы почему-то предпочитаем об этом забывать, считая, что революция — это когда всего лишь снесли верхушку и вместо членов ЦК КПСС к власти пришли члены бюро комсомола. А это, конечно, не так.

Смысл нынешней революции, которая подспудно происходит на наших глазах, в том, что у нее есть глубочайшее философское обоснование. Это философское обоснование звучит просто: ценности. В основе нынешней революции лежат авраамические ценности, которые до нас дошли через иудаизм, через ислам и, если мы говорим о России, в первую очередь через православное христианство — говоря «в первую очередь», я имею в виду, разумеется, значимость, а не время возникновения конкретной религии. Но если мы понимаем, что это революция, то мы должны относиться к тому, что ждет нас впереди, как к революционному процессу. Мы должны соответствовать стоящим перед нами вызовам.

С революцией нельзя играть. К ней невозможно относиться несерьезно, потому что иначе, если угодно, это будет цунами, которое сметет и не спросит, кто здесь был. Нынешняя революция для России подразумевает, что Россия, посмотрев на консервативное возвращение мира к базовым ценностям, должна задать себе вопрос — а что такое эти базовые ценности для нас? Если в вопросах морали, в вопросах патриотизма, в вопросах отношения к нашему прошлому мы более-менее едины, то совершенно теряемся в понимании того, какой тип воспроизводства является для нас наиболее приемлемым. Потому что мы видим, что любой ныне существующий тип воспроизводства несправедлив.

Капитализм, в том виде, в каком он сформировался у нас, нам дико не понравился — потому что привел к тяжелейшим нарушениям базового принципа справедливости. Когда количество бедных нарастает лавинообразно — и ты никак не можешь понять, а в чем тогда смысл? Если вся страна переживает тяжелые времена — что кризис, что санкции, — почему в этот момент экономического спада твои реальные доходы колоссально просели, а у людей из списка «Форбс» выросли? Ведь если страдать — то, наверное, должны страдать все? Почему же увеличивается разрыв? Так же, наверное, быть не должно, значит, здесь какое-то нарушение?

Когда же мы начинаем внимательно смотреть на предлагаемые Западом модели, у нас опять-таки возникают вопросы. Мы говорим: «Подождите, но ведь у вас происходит то же самое!» Ведь не случайно сейчас в той же Америке люди с очень высоким по нашим меркам уровнем дохода в 100 тысяч долларов США в год говорят, что 20 лет назад с такими деньгами они себя чувствовали прекрасно. А сейчас, как бы странно это ни прозвучало, они ощущают, что беднеют на глазах. Это не значит, конечно, что к ним пришла нищета. Но уровень реального благосостояния резко упал. И что мы тогда имеем?

Тогда получается, что предложенная нам капиталистическая модель, при которой еще почему-то вдобавок наблюдается рост экономики, как в Америке, на протяжении многих месяцев, не ведет к росту реального благосостояния граждан. Значит, что-то неверное заложено в этой базовой экономической модели, о чем мы не говорим и не рассуждаем. Мы констатируем факт нарастающего расслоения, но не даем этому оценку, в том числе экономическую. Как нам выстроить справедливую модель, которая была бы адекватна русскому представлению о счастье — потому что в отсутствие справедливости счастье для нас невозможно? Мы оказываемся за бортом процесса обсуждения путей развития экономики, которые соответствовали бы нашей национальной ментальности. Мы увязли в экономической гонке и при этом совершенно забыли о психологической составляющей, выкинули ее, как что-то ненужное.

Да, мы пользуемся последними достижениями, мы понимаем, что многое зависит от потребителя и его настроения, от настроения производителя, от обстановки в обществе. Но мы не говорим о том, что все это имеет колоссальные национальные отличия. Мы не пытаемся проанализировать наш характер, понять, чем мы такие особенные.

Для нас невозможна справедливость при наличии разницы в медицинском обслуживании, разницы в школьном образовании, при отсутствии равенства — хотя бы формального! — в старте. Не случайно в школе на церемонии награждения медалистов встает девочка и говорит, что у них в выпуске на медаль шло четыре человека, а тут вдруг из соседней школы перевели дочку руководителя районного управления образования, которая стала пятой медалисткой, притом что ни на одном уроке она не отвечала, — но у нее мама начальница. И вся страна на полном серьезе начинает эту тему обсуждать, споря, справедливо это или несправедливо! У нас такое восприятие. Где-нибудь в мире тема проскочила бы незамеченной — но у нас она задевает базовые струны души. Мы возмущены: как такое возможно — ведь это же несправедливо!

Мы, на мой взгляд, допустили колоссальную ошибку, когда решили отказаться от существовавшей в СССР системы образования и примкнуть к Болонской системе — чтобы было как на Западе. А давайте введем ЕГЭ! А давайте пойдем еще дальше — посмотрим, какие должны быть школы? На Западе ведь финансирование школ зависит от муниципалитетов — поэтому давайте тоже переймем этот опыт и переведем финансирование школ на уровень муниципалитетов и губерний. То же самое и с медициной. Но ведь так нельзя! Разве человек виноват, что он родился далеко от Москвы, в бедном регионе?

Или вот еще один пример на тему того, что справедливо, а что нет, — то, что происходит сейчас в Москве. Мэр Москвы Сергей Собянин говорит: «Послушайте, граждане! Хрущевки, в которых вы живете, через несколько лет придут в такое состояние, что миллион с лишним горожан будут жить в аварийном жилье!» На Западе такая формулировка вообще невозможна. Там сказали бы: «Ну и? У вас аварийное жилье? Это ваша частная собственность, поэтому что хотите, то и делайте. Хотите — скидывайтесь на ремонт, хотите — продавайте, хотите — стройте себе новый дом. Ваше дело!» Но наши граждане говорят: «Как — наше дело? Да, это наша частная собственность, но дело это не наше! Город нам обязан!»

Москвичи — справедливости ради скажу, что только часть из них, — с таким глубоким почтением относятся к своему праву на собственность, что считают, будто у них все золотое, поэтому им государство колоссально задолжало. Но это же их собственность — и их ответственность! Другие вообще заявляют, что никуда не уедут из своих домов. Хорошо, но если вы живете в аварийном доме, что будет дальше? Когда дом рухнет — вы же сами будете кричать: «Спасите, помогите!»

Городские власти говорят:

— Смотрите, москвичи, мы вам даем возможность переехать в квартиру в том же районе, выбрать, посмотреть, и это в любом случае будет квартира большей площади, потому что таких узких коридоров, тесных санузлов и миниатюрных кухонь больше не делают, и по совокупности всех параметров вы все равно оказываетесь в выигрыше.

— Не-е-ет, — отвечают москвичи, — мы вам не верим! А давайте-ка, примите закон, докажите, что вы нас не обманете!

Граждане, проживающие в других городах, поселках городского типа или любых других населенных пунктах, говорят:

— Москвичи, вы с ума сошли! Нас переселите из аварийного жилья — мы вас просто расцелуем!

Мы видим несправедливость. Почему-то, если ты обладаешь собственностью в аварийной пятиэтажке в Москве, то у тебя есть возможность получить новое жилье и, не вложив денег, стать собственником гораздо более дорогой квартиры — ну, если все сходится правильно. А если ты живешь в каком-то другом городе, то у тебя такой возможности нет и ты так и останешься гнить в разваливающемся строении. И ты недоумеваешь:

— Подождите, подождите, но я же гражданин!

— Гражданин, — говорят тебе. — Но ты же не москвич.

— Стоп-стоп, — говорят люди, — но это же несправедливо!

И они правы. Это несправедливо. И тут же все подхватывают эту мысль и на прямой линии с президентом предлагают распространить программу расселения на всю страну.

Но тут сразу возникает простой вопрос: а как?

Та экономическая модель, которая у нас была построена за последние пару десятилетий, никак не учитывает национальный характер.

Особенности нашего национального характера таковы, что подсознательно мы по-прежнему живем при социализме. Мы анализируем деятельность правительства и говорим, что она нам не нравится. На вопрос, что конкретно не нравится, мы отвечаем:

— Не строятся новые заводы, фабрики, не развивается сельское хозяйство!

А как, простите, государство должно это развивать? Мы ведь уже не в социалистической стране живем. Как государство должно строить новый завод? Кому должно? А кто будет собственником? А-а, вы хотите, чтобы все было как прежде? Но мы же в 1991 году выбрали себе новый уникальный путь. И вот этот наш новый уникальный путь привел нас к тому, что теперь, когда у нашего государства что-то есть, ему говорят, что это плохо. И что оно должно срочно продать то, что ему принадлежит. Это называется приватизация.

И во время Петербургского экономического форума 2017 года господин Кудрин на полном серьезе заявляет, что самое важное для нас — как можно скорее избавиться от государственной собственности, в частности в нефтегазовой области. На вопрос «зачем?!» ответ простой: потому что приватизация — это хорошо.

В свое время Ли Куан Ю спросили, почему он не хочет приватизировать государственную компанию «Сингапурские авиалинии». Он сказал:

— Она же сейчас лучшая в мире?

— Да.

— Эффективная?

— Да!

— Так зачем тогда ее приватизировать, если она и так хорошо работает?

Но у нас такой вопрос никто даже не задает. Мы изначально считаем, что приватизировать надо, — «Потому что!» При этом вдумайтесь — что значит приватизировать сейчас, в условиях кризиса? Продать задарма? Или повторить то, что было сделано в 90-е, во времена дикой приватизации — я имею в виду в первую очередь залоговые аукционы?

Мы сейчас живем в условиях страшного разрыва между представлениями элиты, чудесным образом задержавшейся в понятиях 90-х, и народа, который переживает консервативную революцию. Народ, к примеру, хочет суверенитета. Он доволен тем, что происходит во внешней политике — поэтому, кстати, люди настолько поддерживают политику президента Путина. Но отнюдь не рад внутренней экономической политике государства. Цифры, которые показывают соцопросы, даже близко невозможно сравнить.

Люди говорят: ну ладно, а что у нас построено внутри? Внутри же все неправильно. Бедность-то скрыть невозможно. Разрыв между бедными и богатыми большой? Большой. О какой справедливости можно говорить, когда у нас минимальная зарплата меньше, чем прожиточный минимум? И на полном серьезе выступает председатель правительства Дмитрий Анатольевич Медведев и говорит: «Ну ничего, за несколько лет мы это ликвидируем». Какие несколько лет? А людям что делать в это время? Умирать? Потому что если человек получает зарплату ниже прожиточного минимума, то на что он живет? Или кто-то еще его кормит?

Наша сегодняшняя пенсионная система не способна вызвать ни единого чувства, кроме ненависти. Нет, конечно, мы понимаем, что у нас никто друг друга не слушает, так что можно с умным видом говорить, что, мол, давайте мы будем на несколько лет больше работать, зато потом будем получать достойную пенсию. А потом проводится анализ и выясняется, что мы можем работать не на несколько лет больше, а на много, но достойной пенсии все равно не предвидится. И это тоже несправедливо — особенно если учесть, что депутаты Государственной Думы себе поназначали такие пенсии, что сразу понятно, что у кого-то жизнь точно сложилась удачно. Только вот не у народа.

Революция, которая нарастает в сознании людей, подталкивает нас вернуться к суверенитету — но к суверенитету реальному. К суверенитету, который будет построен на творческом переосмыслении нашего национального характера, нашего представления о том, что хорошо и что плохо. Хватит слепо идти за Западом — потому что мы все равно будем похожи на Дуньку, которую пустили в Париж. Не получается у нас стать европейцами — и никогда не получится. А мы, вместо того чтобы понимать свои сильные стороны и развивать их, пытаемся бежать куда-то, куда народ бежать не соглашается. «Не будем, — говорит народ, — не побежим. Мы другие! Мы этого не приемлем».

И ширится разрыв между молодежью, воспитанной в правильных западных канонах 90‑х, — и нормально воспитанной молодежью, которая выросла в семьях, где еще живо понятие патриотизма. И этот разрыв проявляется на улицах — когда вышедшее на площадь ничтожное количество людей почему-то кричит, что у них есть право, что они здесь власть и что они знают, как лучше, а большинство на них смотрит и говорит: «А вы вообще кто такие?»

И это вечное заигрывание с молодежью, ставшее почему-то столь популярным у наших стареющих элит! Вся его суть сводится к простой формулировке: «Это понравится Западу! А вдруг эта молодежь придет нам на смену?»

Какая молодежь? Каждый раз, когда мне говорят, что необходимо думать о молодежи, я не только напоминаю о том, насколько изменилась производительность и эффективность людей зрелого возраста, но и задаю вопрос: «А когда вы заболеете — вы пойдете к молодому врачу? Или все-таки к хорошему?» Но нам предлагают очередной вариант расизма, только на этот раз возрастного, говоря: «Ну послушайте, это же очень важно, чтобы молодежь двигалась вперед!» Почему? Это так же несправедливо, как и отсутствие у молодых людей социальных лифтов, — придумывание им социальных лифтов за счет людей другого возраста.

Чем мы должны сейчас заниматься — перед тем, как идти в революцию? Как было сказано у Маяковского:

Я себя под Лениным чищу,

Чтобы плыть в революцию дальше.

Только у нас это очищение должно проходить не под образом Ленина — а под образом наших традиционных ценностей, которые все равно носят библейский характер, естественно, с большим количеством отступлений. Но когда мы этого не признаем и пытаемся слепо следовать чужим шаблонам, возникают те самые болезненные разрывы, как раз и обеспечивающие нам место на самых задворках. Не случайно некоторые политологи утверждают, что Россия всегда будет региональной державой, которой уготована участь существовать на периферии истории.

Но нет! Только если Россия будет следовать за чуждой для нее западной политикой, ее постигнет эта судьба. Но Россия сильна, когда она говорит: «Нет, погодите. Белое — это белое, а черное — это черное. Мальчик — это мальчик, а девочка — это девочка». Когда Россия заявляет, что не должны все жить одинаково, что у каждого народа есть право на свое понимание, как ему жить, и демонстрирует эту модель на Ближнем Востоке; когда она приносит туда реальные изменения ситуации и заставляет страны, которые принципиально друг с другом не общались, все-таки вместе садиться за стол переговоров, — мир вдруг говорит: «Оказывается, эти русские в чем-то правы!» И удивляется: «Скажите, пожалуйста, оказывается, можно было и так! Можно же не ломать через колено! Можно, оказывается, договариваться и уважать друг друга!»

Что я имею в виду?

Я неоднократно говорил и скажу еще раз: если бы Америка принципы своей внутренней политики применяла в политике внешней, она была бы, наверное, самой уважаемой страной в мире.

Но если бы Россия принципы своей внешней политики перенесла в политику внутреннюю — она, пожалуй, была бы самой обожаемой страной в мире.

Примечания

1

Демократия // Википедия. [2005–2017]. Дата обновления: 11.05.2017. URL: http://ru.wikipedia.org/?oldid=85361350.

2

Демократия // Википедия. [2005–2017]. Дата обновления: 11.05.2017. URL: http://ru.wikipedia.org/?oldid=85361350.

3

Ли У. Байден: Права ЛГБТ выше культур и традиций // Голос Америки. Дата обновления: 24.07.2014. URL: https://www.golos-ameriki.ru/a/biden-says-he-doesnt-care-about-national-cultures-in-promoting-gay-rights/1944338.html

4

Орехин П. Средний класс растворяется в бедности // Газета. ru. Дата обновления: 20.01.2017. URL: https://www.gazeta.ru/business/2017/01/19/10483505.shtml

5

Кокошин А. А. Военная реформа в КНР 2015–2020 гг.: оборонные, внешнеполитические и внутриполитические аспекты. — Издание 2-е, расширенное и дополненное. — М.: ИСПИ РАН, 2016.

6

Крауч К. Постдемократия. — М.: ГУ-ВШЭ, 2010.

7

Пожидаев Е. Неэффективная наука и богатые академики: РАН продолжает держать «круговую оборону» // ИА REGNUM. Дата обновления: 22.07.2013. URL: https://regnum.ru/news/1697975.html

Content

Владимир Соловьев
Революция консерваторов. Война миров

Предисловие

Блеск и нищета либеральной модели

Выбор человека

Скромное обаяние цветных революций

Зонтичная демократия

Ничего личного!

Россия: смена вех

Государство и русский путь

Страна здесь и сейчас

Вместо послесловия: Плыть в революцию дальше

Примечания