Рони-старший Жозеф Анри

Звездоплаватели (авторский сборник)

Жозеф Анри Рони-старший

Звездоплаватели

Жозеф Анри Рони-старший

Таинственная сила

(перевод О. Красовой)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Разрушение света

Амальгама заиграла бликами, разорвалась черными туманными отметинами. Пятна расплывались и менялись в объеме, то увеличиваясь, то сокращаясь, и трансформировались в жутковатые темные полосы. Полосы растягивались, перерождаясь в тусклые бесформенные пятна, сквозь которые едва проглядывал облик Жоржа Мейраля. В зеркале отражалось лишенное выражения бескровное лицо с безжизненным цветом кожи.

— Какая мерзость! — воскликнул молодой человек. — Это что еще такое?

Рукавом пиджака он смахнул пыль со стекла. Зеркальное отражение осталось прежним. В замешательстве Мейраль щелкнул выключателем. Электрический свет залил комнату, но мираж не исчез. Смутная тревога заставила Жоржа отправиться на поиски других лампочек, но их замена в обоих светильниках не принесла желаемого результата. Загадочные явления продолжались.

— Нет! Все же что-то происходит, — подумал он, — либо с зеркалом, либо с электричеством, а может… со мной?

Рука юноши потянулась к маленькому зеркальцу, лежащему на туалетном столике. С опаской молодой человек заглянул в него. Невероятно, но там отражение искажалось странным образом: блеклые черты Жоржа Мейраля казалась пересеченными какими-то туманными зонами. Необычность происходящего подтвердило и зеркало в ванной комнате. Следовательно, зеркала были ни при чем. Эта ситуация еще больше ошарашила Жоржа; не полагаясь на свои ощущения, он позвал горничную. Милое создание, непосредственное и диковатое, с шоколадным цветом кожи от частого пребывания на солнце, охотно принялось изучать в зеркалах собственное отражение. Напрочь лишенная женского кокетства, она с серьезным видом осмотрела себя и авторитетно заявила:

— Да, вижу полосы, — уверенность в голосе сменилась вопросительной интонацией. — А это что за туманное пятно? Ой, оно расползается!

— Значит, глаза меня не обманывают, — сделал вывод Жорж. — Сезарина, давайте-ка добавим света.

Девушка ушла, но вскоре вернулась в комнату, держа в руках старинный кованый подсвечник. В блеске свечей туманность неожиданно заиграла пульсирующим свечением. Каждый выхваченный участок сразу же приобретал неестественную яркость, то и дело разряжаясь вспышками. Мощность этих световых всполохов удивительным образом влияла на окружающее пространство: комната утратила четкие очертания, как будто воздух плавился от зноя. Мейраль был заинтригован. В чем же разгадка явления? Он распахнул дверь комнаты и в ужасе обнаружил, что странная аномалия распространилась повсюду. Он пересек гостиную, прошел через холл, спустился по парадной лестнице — все помещения особняка были поражены странной световой активностью. Выйдя на уличную площадку, освещенную газовыми фонарями, Мейраль увидел, что метаморфозы происходят не только внутри особняка, но и на улице.

Молодой человек наконец осознал, что в зеркалах нет изъяна, осветительные приборы работают исправно, да и зрение его не подводит. Перепуганный, он возвратился в комнату. В его голове роились разнообразные фантастические предположения и догадки. Особенно не давала покоя мысль о неких сбоях солнечной активности, слишком сильных хромосферных вспышках и выбросе солнечной плазмы, что, без сомнения, могло пагубно отразиться на протекающих на Земле жизненных процессах. При этом не было никаких гарантий, что метаморфозы ограничиваются его домом и улицей.

А что, если они уже распространились на предместье, город, Францию, Европу? Тяжкие раздумья беспокоили молодого ученого.

Жорж Мейраль, молодой мужчина тридцати лет от роду, относился к той породе людей, чья фигура, несмотря на худощавое от природы телосложение, приобрела благодаря постоянным занятиям спортом определенную привлекательность и даже дополнилась весьма мускулистыми формами. Его выразительные глаза — карие с янтарными искорками — настолько привлекали внимание, что мешали разглядеть лицо. А обычно уверенный взгляд их обладателя, если тот вдруг терял бдительность, становился крайне доверчивым. Немного пухлые губы с четкими очертаниями выдавали непосредственную детскую душу. Лоб тонул в каштановых кудрях, густых и непослушных, создающих проблему даже для металлической щетки.

Как ученый, Мейраль с упоением отдавался исследовательскому труду. Лаборатория представлялась ему в виде поля битвы. Часто, окрыленный прежними успехами, он то изучал взаимодействие между молекулами в коллоидных системах, то копался в протонах, электронах и атомах, пытаясь открыть что-то новое в этой области и, если повезет, выяснить сами причины возникновения жизни на Земле.

Аномалия, которую ему пришлось наблюдать, глубоко поразила его и натолкнула на мысль о появлении нового, неизвестного науке явления. Не исключено, что его разгадка, как рисовало воображение ученого, откроет еще одну страницу в книге бытия.

Тем временем события подгоняли Мейраля. В этот день он обещал нанести визит Жерару Лангру — своему наставнику, учителю, чьим талантом он искренне восхищался.

Завершив свой туалет и сунув в карман ручное зеркальце, Мейраль очутился, наконец, на улице. На этот раз, проходя знакомой дорогой мимо магазинов, он в целях эксперимента со всех сторон рассматривал свое отражение в витринах. Трижды он останавливался, подмечая очередные изменения в своем облике. Но больше всего внимание Жоржа привлекла зеркальная витрина пошивочного ателье Реваля.

— Эй, красавчик! Любуешься собой? — вывел его из задумчивости насмешливый голос.

Мейраль оглянулся и увидел стоящую рядом девушку.

— Не собой, — ответил он рассеянно. Девица хмыкнула:

— Кем же еще можно любоваться, стоя напротив зеркала? — лукаво спросила она.

— Мистика продолжается, — сказал Жорж.

— Не понимаю. Причем тут мистика? — удивилась девица.

— Да и я понимаю не больше вашего! Ну-ка, внимательно вглядитесь в эту витрину и опишите, что вы там видите.

— Ну и псих! — буркнула девица себе под нос, но, сообразив, что с сумасшедшими спорить бесполезно, снисходительно исполнила его просьбу.

— Смотрю! И что? — она сунула ему в руки какую-то склянку и подошла ближе к стеклу.

— Смотрите внимательней. Что вы видите? Девица растерянно моргнула ресницами:

— Вас… с флаконом моих духов.

— И больше ничего необычного?

— Ну, какие-то странные линии, — пожала она плечами.

— А я что говорил? Мистика! Волшебство! Игра света! — и он протянул девушке пузырек с гравировкой изображения Леопольда II.

В этот момент внимание Мейраля привлекли проходившие мимо люди. Казалось, они пребывали в излишне возбужденном состоянии. Неподалеку на площади целая толпа граждан кричала что-то невнятное, при этом усиленно жестикулируя. А в тупике улицы Суффло полицейские разнимали драку.

— Все же что-то происходит, — заключил Жорж Мейраль. — Народ совсем обезумел, какое-то всеобщее помешательство!

Под звон колокола на башне собора Сен-Жак молодой человек явился к Лангру. Дверь открыл сам учитель: копна седых волос, торчавших в разные стороны, напоминала иглы дикобраза, а понуро склоненная голова и опущенные плечи говорили о вечной усталости. Вместо приветствия старик возмущенно проворчал:

— Моя горничная сегодня отпросилась. У нее что-то с печенью и дурные предчувствия.

— Зачем же вы наняли такую мрачную особу? — спросил Мейраль.

— Жизнерадостность всегда меня раздражала.

Некогда выбитый из жизненной колеи, Лангр вел теперь затворническое существование. Великий ученый, одаренный экспериментатор, с молодости познавший нужду и лишения, привыкший к упорному труду, Лангр добивался отличных результатов своей настойчивостью и профессионализмом. Ему пришлось познать на своем веку и презрение, и горечь обмана. Завистливые коллеги, втайне восторгаясь результатами его трудов, часто беря их за образец и руководствуясь его напечатанными работами и открытиями, всячески обходили Лангра, игнорировали его. И все же споры с университетскими профессорами не только причиняли ему беспокойство, но и вырабатывали в нем упрямство. Имея в своем арсенале устаревшие, примитивные приборы, ограниченный объем материалов, он лишь чудом достигал желаемых результатов. Пылкое восторженное воображение и глубокий ум успешно восполняли нищету его лабораторных условий.

Сомнения часто терзали одинокую душу Жерара Лангра, но физик упорно продолжал свои исследования, которые должны были возвести ротационный диамагнетизм в ранг величайших мировых открытий. Тогда и появился в лаборатории профессора Антонен Лорис, ловкий и пронырливый тип, почти неизвестный в науке. Он был старательным ассистентом, но ему недоставало целеустремленности и прозорливости настоящего ученого. Однако Антонен своей исполнительностью расположил к себе бедного старика, очаровал его добрым словом, поддержкой, похвалами, в которых тот, несправедливо обиженный, сильно нуждался.

Однажды утром, в порыве откровенности, Лангр поделился с ним своими надеждами. Увлеченно рассказывая о ротационном диамагнетизме, он описал помощнику все условия, при которых ему удалось добиться взаимодействия двух явлений, одновременно совпадающих и взаимоисключающих друг друга, и продемонстрировал опыты на своем стареньком, обветшавшем оборудовании. Недалекий Антонен немногое понял из восторженного рассказа профессора, но убежденность Лангра в том, что он на пороге грандиозного открытия, заинтересовала ученика. Хитростью и лестью расположив к себе профессора, он воспользовался его доверием и присвоил результаты его труда.

Заявив в Академии наук о своем видении проблемы ротационного диамагнетизма, Лорис сумел добиться получения в свое распоряжение лаборатории с новейшим оборудованием и уже через три месяца желаемый результат был достигнут. Это открытие оказалось очень крупным. Антонен торжествовал. Принимая поздравления академиков из многих стран мира, он пожинал плоды изнурительного многолетнего труда Жерара Лангра.

Обескураженный предательством своего ближайшего сторонника, несчастный ученый лихорадочно пытался защищаться. Но мерзавец при встрече либо скромно отмалчивался, либо приводил незначительные малопонятные объяснения, а за глаза строчил анонимные письма в газеты, доносы в Академию, напоминая, как бы к слову, то о юношеских исканиях профессора, то о былых столкновениях его с университетскими коллегами. В результате мнения ученых разделились. На том ссора и закончилась без перевеса в чью-либо сторону. Не все верили оправданиям Лангра. Многие считали его угрюмым, неудовлетворенным жизнью неудачником, замкнувшимся в своих иллюзиях и способным лишь на бессмысленные обвинения. На его стороне оказались несколько молодых, малоизвестных в научной среде исследователей, для которых путь на страницы ведущ, их журналов был закрыт. Бедняга Лангр лишился своего великого открытия, дела всей своей жизни, и так никогда и не смог утешиться.

Состарившись, прозябая в нищете и безвестности, оставшись даже без того шаткого успеха, что создается зачастую кучкой нескольких единомышленников да отдельными энтузиастами, изнуренный борьбой, усталый и больной гений всякий раз краснел от смущения при встрече с Лорисом, осыпанным престижными должностями, пресыщенным наградами и претендующим на бессмертие в науке. И, тем не менее, побежденный получил кое — какое утешение. У него появился Мейраль — наиболее одаренный из всех его учеников. Надежда, что молодой человек сумеет-таки воплотить в жизнь и донести до ученого мира его грандиозные гипотезы, наполняла старика гордостью.

— Как славно, что вы навестили меня сегодня, — произнес Лангр, очнувшись от раздумий. — Целый день я нахожусь в каком-то угнетенном расположении духа, в голову лезут навязчивые мысли…

Он крепко пожал обеими руками ладонь Мейраля. Его глаза, впалые и тусклые от постоянных переживаний, приветливо вспыхнули, белесые ресницы трогательно дрогнули.

— Я чувствую себя таким одиноким, таким разбитым, — запинаясь от волнения, произнес он. — Знаете, под вечер вдруг нахлынули дурные воспоминания, нервы совсем ни к черту, да еще какое-то смутное чувство тревоги. Должно быть, это первые признаки старческого слабоумия.

Мейраль взглянул на него с сочувствием:

— Со мной тоже творится что-то необычное, — возразил он. — Будто я выпил слишком много крепкого кофе. Да и горничная моя весь день на взводе: сама с собой разговаривает. А толпа на улице просто взбесилась!

Последние слова Жорж неожиданно выкрикнул что было сил. Неожиданно взгляд его упал на часы. «По крайней мере, время не остановилось; все, как и прежде, на своих местах», — подумал он и взял себя в руки.

— Прошу прощения, дружище, я вас, кажется, расстроил, — заметил профессор и потянулся за газетой. Развернув широченный газетный лист, Лангр быстро пробежал глазами по колонкам в надежде обнаружить там что-либо новое.

— Так и есть. Социальные катаклизмы нарастают! Смерти, самоубийства, приступы безумия, паника. Это ощущалось еще вчера.

Расстроенный неприятными известиями, старик в замешательстве отложил газету. Воцарилось нервное молчание.

— Я заметил, вам нелегко поддерживать беседу, — обратился он, наконец, к Мейралю. — О чем вы задумались?

— Мне кажется, на планете происходит нечто странное. Вы смотрелись сегодня в зеркало?

— В зеркало? — удивился Лангр. — Утром, возможно, когда причесывался.

— Вы не заметили ничего необычного?

— Ничего. Правда, я всегда так рассеян…

Жорж схватил один из керосиновых светильников, освещавших лабораторию, и поднес его к высокому настенному зеркалу.

— Смотрите.

Лангр со свойственной экспериментатору дотошностью тщательно изучил свое изображение:

— Бог мой, что за темные отметины?

— Вы тоже это заметили? Что-то случилось со светом. Как давно, не знаю. Я обратил внимание на эти пятна в тот момент, когда надевал костюм, чтобы направиться к вам.

— Вы уже проводили какие-нибудь исследования?

— Пока я ограничился лишь наблюдением этой загадочной метаморфозы. Даже по дороге к вам я на каждом шагу находил все новые странности: перед глазами вспыхивали белые сверкающие точки, а в окнах, в витринах магазинов, даже в лужах на мостовой мерцали радужные блики.

Коллеги застыли в той глубокой задумчивости, которая свойственна лишь ученым, проводящим важный эксперимент.

— Пожалуй, здесь изменения на уровне солнечного спектра, — авторитетно заключил Лангр. — Необходимо срочно выяснить, обратим ли процесс!

Он направился к рабочему столу, где в полумраке домашней лаборатории неясно поблескивали стройные ряды оптических приборов: линзы, призмы, стеклянные, кварцевые и турмалиновые пластины, спектроскопы, спектрометры, поляриметры, колбы и зеркальца различной величины — весь этот набор слегка устаревшего астрофизического оснащения составлял давний предмет гордости профессора.

Лангр и Мейраль, вооружившись линзами, принялись анализировать, насколько процесс преломления лучей подтверждает аномалию, произошедшую с отраженными лучами. Сначала не отмечалось ничего сверхъестественного, но вскоре Жерар, а за ним и Жорж разглядели слабую туманную пелену, тонким кольцом опоясывающую поверхность отражающей линзы. На стеклянных пластинках туманность проявилась еще отчетливей. Под конец ее контуры заиграли всеми цветами радуги.

— Есть едва заметные нарушения, — процедил сквозь зубы Лангр, — но будем надеяться на лучшее, хотя изъян в центре преломления и убеждает в обратном.

Мейраль натянул темную нить вдоль одной из пластин, затем, расположив их перпендикулярно друг другу, заключил:

— Двойная рефракция очевидна, но непредвиденные показатели мало чем отличаются от обычных. А поскольку отсутствует единая ось, я допускаю, что каждый отдельный луч проходит самостоятельно, согласно закону Декарта.

— Как, отсутствует ось? — изумился профессор. — Отсутствует ось! Это абсурд, мой милый!

Молодой человек раздраженно насупил брови.

— Абсурд. Но нет и следов ее наличия. Что тут ни говори, картина остается неизменной.

— В таком случае, можно предположить двойную рефракцию лишь в изотропной среде… Что за бессмыслица!

— Действительно, полная ерунда! — согласился Жорж.

Лангр с досады шваркнул об стол линзой, злобно сверкнувшей, как зрачок хищного зверя, и схватил турмалиновую пластину. Результат оказался ошеломляющим. На лице маститого старца отразилась полная растерянность:

— Выходит, лучи преломляются дважды! — выдохнул ученый, потрясенно воздев руки к небесам.

Оба исследователя замерли в молчаливом оцепенении; в их головах роились нелепые предположения. Мучительное любопытство и чувство беспричинной тревоги полностью захватили их. Первым пришел в себя Лангр:

— Наше замешательство просто глупо. Проникая сквозь обычное стекло, луч, преломляясь, раздваивается, но турмалиновое вполне могло удвоить эффект и дать четыре изображения. К тому же разница в показателях столь ничтожна, что, пожалуй, с большей вероятностью можно говорить об оптическом обмане. Сетчатка нашего глаза не приспособлена улавливать такие незначительные спектральные изменения. Давайте — ка проверим еще раз…

Теперь он направил пучок параллельных лучей непосредственно на призму. На экране отчетливо отразилось все то же таинственное нарушение — наслоение ближайших друг к другу спектров: красное почти сливалось с оранжевым, желтое наплывало на зеленое. Попытка ликвидировать пучок красных лучей при помощи ротационного поляризатора также не увенчалась успехом. Световые полосы действительно удваивались на всем протяжении каждого отдельного спектра, и это не было результатом преломления. На первый взгляд, каждый луч, казалось, жил своей собственной независимой от остальных лучей жизнью, поляризуясь и преломляясь почти таким же способом, как и его луч — близнец. Лишь легкое, едва различимое несоответствие с нормальными показателями рефракции наблюдалось в исходной точке. Только и всего. Но и этой малости было достаточно, чтобы привести исследователей в серьезное замешательство.

— Эта загадка неразрешима. Она — неопровержимое доказательство тщетности всего нашего эксперимента. Я не могу найти и намека на объяснение, — произнес, наконец, Лангр. — Однако проблема в следующем: световой луч удваивается как без вмешательства рефракции, так и рефлексии, не прибегая к поляризации. При этом интенсивность лучей в целом значительно ослаблена и, следовательно, удвоение могло произойти только за счет какой-то доли свободной световой энергии. Но что это объясняет?

— Ничего ровным счетом, — заключил молодой человек. — Но, по крайней мере, это оставит незыблемыми принципы консервации.

— А мне наплевать на принципы консервации. В данном случае они нас только стесняют. Меня больше привлекает идея некоего внешнего энергетического вмешательства, повинного в этом световом изменении. Но такая гипотеза — просто ребячество. Мы лишь слегка коснулись этой проблемы в нашем эксперименте. И все же — это обещает стать грандиозным открытием! Нелепо придираться к мелочам. Давайте — ка лучше работать!

В ту секунду, когда в порыве энтузиазма коллеги склонились над столом, собираясь приступить к очередной серии экспериментов, в передней послышался резкий звонок.

— Телефон! Какому тупице взбрело в голову беспокоить меня в такой час?

Лангр с сердитым выражением лица направился к аппарату.

— Алло! Кто это?

— Отец, это я, Сабина. Приезжай скорей. У Пьера жуткий приступ неврастении. Он совсем обезумел!

В телефонной трубке отчетливо раздавались отчаянные крики детей и рыдания дочери. Лангр заметно побледнел. Он и не подумал требовать объяснений. Любовь к дочери была важнее всего.

— Немедленно лови машину и приезжай ко мне. Я принимаю и тебя и детей.

— Это невозможно, он запер нас в спальне. Теперь вся надежда только на тебя. Надеюсь, тебя он послушает. Ты единственный, кто еще сохранил на него хоть какое-то влияние.

— Тогда я еду!

Профессор с грохотом бросил трубку и стремглав ринулся в лабораторию.

— Я должен спасать свою дочь. Этот недоносок Пьер опять беснуется. Я заранее предвидел, что их брак этим закончится. Ждите меня здесь, — бросил он Жоржу.

— Нет, я не отпущу вас одного. Может произойти все что угодно. Вдруг вам понадобятся здравая голова и крепкие руки?

Эмоции переполняли старика; казалось, разум его помутился от нестерпимой тревоги. Он ответил не сразу:

— Что ж, он испытывал к вам дружеские чувства. Пожалуй, вдвоем нам удастся его утихомирить.

Поразмыслив, он нервно добавил:

— У меня порой возникает чувство, что он душевнобольной.

— Боюсь, сегодня вечером все возможно!

В машине Лангра не оставляли мысли о кошмарном браке дочери, только усугубившем его несчастья и наложившем отпечаток на всю его жизнь и дальнейшую научную деятельность. С чего вдруг она предпочла среди множества других претендентов на ее руку этого угрюмого замкнутого ипохондрика? Дурно воспитанный, с несносным упрямым характером и жуткими манерами Пьер Веранн зачастую производил впечатление грубого дикаря, а его умственное развитие, казалось, задержалось на уровне первобытного строя.

— Любовь зла… — вздыхал отец.

На деле Сабину не волновали ни достоинства, ни недостатки супруга. Это был не ее выбор. Все решилось в тот самый момент, когда Пьер увидел ее. Ни одна женщина не устояла бы перед таким напором. Чтобы завоевать Сабину, он сумел обуздать свое нетерпение, укротить страсти и сдержать свою природную жестокость. Он демонстрировал лишь свою меланхолию. Смиренный и печальный, он всем своим видом являл переживаемую им некую внутреннюю драму, готовность к самопожертвованию и смертельную усталость, — словом, подкупал тем, что так безотказно трогает сентиментальную женскую душу. А кратковременные свидания, всегда украдкой, только благоприятствовали их отношениям, помогая скрыть изъяны поведения, не давая проявиться дурным слабостям. Эмоциональность и таинственность, с одной стороны, и молодость и неопытность невесты исключали, в свою очередь, любые перемены в ее намерениях. К тому же, рано узнав отцовскую историю о непознанном величии и незаслуженных горестях, девушка научилась сострадать. Пьер своим несчастным обликом, вечно угнетенным расположением духа сильно напоминал ей отца, и она всякий раз вздрагивала при мысли, что могла бы нанести ему такую же горькую обиду, какую общество нанесло отцу. Она не испытывала к Веранну тех искренних чувств, какие мог бы вызвать у нее человек менее экзальтированный и странный, близкий ей по характеру и мироощущениям. И все-таки она полюбила его. Жизнь странная штука: судьбы тех, кто предназначен друг другу, бывает, соприкасаются лишь на мгновенье. В данном случае, стечение времени и обстоятельств предрешило участь Сабины. Очень скоро ей пришлось расплачиваться. Неисправимый ревнивец без конца третировал жену своими подозрениями, следил за каждым ее шагом. Его хамское отношение проявлялось всегда неожиданно: повсюду — в светских салонах, в театре, на улице — он поражал посторонних своими буйными вспышками гнева. Когда выяснилось, что Мейраль уже несколько лет влюблен в его жену, жизнь Сабины стала совершенно нестерпимой. Невольный взгляд или жест, случайно брошенное слово мгновенно разжигали бурю. Несчастная женщина перестала бывать в обществе, все дни проводила дома за чтением, гуляла в саду, занималась хозяйством — словом, помирала со скуки. Тем временем ревность продолжала разъедать душу Пьера. Даже рождение детей не смогло избавить мрачного человека от этого порока.

Замкнувшись в своей лаборатории, среди вечных колб, спектроскопов и линз, старик Лангр все же не мог не чувствовать страданий единственной дочери, хотя она держалась мужественно и любыми способами пыталась уберечь отца от волнений. Тот навещал их лишь изредка, но и из этих кратковременных посещений было ясно, что Веранн боялся его авторитетного тона, способного заворожить любую аудиторию. Язвительное красноречие профессора действовало на него подобно гипнозу.

II

Красная ночь

Автомобиль несся с огромной скоростью, и прохожие в ярости едва успевали бросать ему вслед грубые ругательства. Перекрестки кишели разъяренными пешеходами, подземные переходы изрыгали наружу неистовствующие толпы людей с горящими безумными глазами. Шофер, бессмысленно жестикулируя, вертел головой во все стороны и то и дело отвечал на уличную брань сиплыми выкриками и громкими гудками.

— Бедняга, как он взвинчен! — прошептал Мейраль.

В то мгновение, когда они проезжали мост Алма, Жорж и сам ощутил легкое головокружение, будто хмель ударил ему в голову. Молодой человек взглянул на профессора: глаза его как-то неестественно диковато поблескивали под густыми седыми бровями. Эта стремительно возрастающая сверхчувствительность организма и прогрессирующая раздражительность все сильнее начинали беспокоить Мейраля.

Теперь он уже не удивлялся, когда на углу улицы Марсо заметил четверых элегантно одетых граждан, которые, свирепо хрипя, избивали друг друга тросточками. Вдруг какая-то женщина с глухим воплем метнулась прямо под колеса автомобиля, и водитель, лишь чудом не переехав ее, захохотал как гиена.

Возле Триумфальной арки разгоряченная толпа устроила побоище; более сотни личностей с повадками зачинщиков, завывая и потрясая оружием, преследовали нескольких полицейских. Напряжение нарастало как снежный ком.

Внезапно раздались душераздирающие крики: одна из машин, врезавшись в скопище народа, раздавила на месте нескольких человек. Шофера от удара вышвырнуло на мостовую.

Все эти жуткие картины исчезли, лишь когда их глазам открылась пустынная перспектива Булонского проспекта. Машина совершала такие крутые виражи, какие не под силу и лучшим гоночным автомобилям, а встречные как метеоры проносились мимо и, сверкнув фарами, тут же исчезали в сумерках города. В этот вечер из всех окон струился свет.

— Лихорадка распространяется, — проронил Мейраль. Его тревожная задумчивость все обострялась. — Кажется, безумие поразило весь род человеческий, как удар током.

Попутчики добрались, наконец, до улицы Марто. Машина остановилась у подъезда небольшого особнячка с пестрыми стенами из белого песчаника и красного кирпича. Возле дома был разбит маленький садик, всю прелесть которого составляли кусты алых роз, парочка вечнозеленых тисов и одинокий старый тополь с пожухлой листвой.

— Я прошу вас остаться, вы нам еще понадобитесь, — обратился несчастный отец к шоферу.

Последний изобразил недовольную гримасу и процедил сквозь зубы:

— Как вам будет угодно. Только не заставляйте ждать вас слишком долго: я пятнадцать часов за рулем и очень устал.

Мейраль с тревогой взглянул на него. Хотя человек был заметно на взводе, в целом, он производил впечатление вполне нормального. Его налитые кровью глаза не выражали ненависти, скорее даже некоторое расположение.

— Мы постараемся не задержать вас, — произнес Жорж с пониманием и тотчас же отметил, как физиономия шофера приобрела более или менее нормальное выражение.

— Приблизившись к ограде, профессор протянул было руку к звонку, но в эту секунду дверь дома вдруг резко распахнулась, и в сад выбежал мужчина с взъерошенными волосами. Он ринулся навстречу к Лангру.

— Тесть, наконец-то! Где Сабина, где мой дети? — завопил он, растерянно озираясь по сторонам.

Подобно двум разъяренным хищникам в зоопарке, они, сверкая глазами, разглядывали друг друга сквозь прутья решетки, готовые в любой момент броситься в драку. Но беспокойство взяло верх над ненавистью, и Лангр жалобным тоном возразил:

— Откуда же мне знать? Полчаса назад она звонила.

— Тогда она была еще здесь, — грубо отрезал Пьер.

— Она не могла далеко уйти, — прервал их Мейраль, который все это время держался чуть в стороне.

— Вы проверили все комнаты? — спросил профессор.

— Я обыскал все, их нигде нет, и, по всей видимости, она взяла с собой горничную.

— В таком случае, необходимо срочно разделить район наших поисков. Вы, Веранн, обследуйте ближайшие улицы, а мы с Жоржем осмотрим центр города.

— Я требую, чтобы посторонние не лезли в мою личную жизнь! — проревел супруг, ткнув пальцем в грудь Мейраля.

Его слова вновь вывели Лангра из себя:

— Вы требуете? — раздраженно парировал он. — Вы не в праве ничего требовать! Пора положить этому конец. Больше я не считаю вас своим зятем, для меня вы — просто преступник. И если я согласен на ваше участие в поисках, то потому лишь, что вы, при задатках маньяка, похоже, все-таки осознаете содеянное и сможете нам помочь.

Негодование и злоба душили Веранна, но он сдержался и, пробурчав что-то себе под нос, быстро зашагал по тропинке в сторону дома.

Горя желанием помочь учителю, Жорж старался найти объяснение неожиданному исчезновению Сабины, но его версии только еще сильнее волновали старика:

— Возможно, ваша дочь, не выдержав угроз невменяемого мужа и не дождавшись вашего прихода, попросту нашла подходящий момент, чтобы выпорхнуть из клетки. Ее тревога за свою жизнь и за жизнь малышей могла усугубиться тем необычным нервным возбуждением, которое всех нас застало сегодня врасплох. Я думаю, она прячется где-то недалеко. Одному из нас стоит, пожалуй, подождать ее здесь, а другой в это время обследует окрестные станции метро и остановки фиакров. К тому же, бедняжка наверняка догадается предупредить вас, и даже странно, что до сих пор не появилась служанка… Впрочем, что можно требовать от такой трудной ночи? — вздохнул молодой человек.

— Что ж, я вверяю вам судьбу дочери. Поезжайте немедленно!

Спустя мгновение машина уже набирала скорость и за две минуты достигла улицы Гранд — Арме, где Жорж приступил к выполнению своего плана. Он тщательно осмотрел все остановки, а затем спустился в метрополитен. Несколько нетерпеливых граждан, переминаясь с ноги на ногу, ожидали отправки поезда. Сабины нигде не было видно. Выбравшись из душного подземелья, Мейраль едва успел вдохнуть глоток воздуха, как уже в который раз заметил какую-то возню у дверей одного из ресторанов. Двое бродяг потрясая кулаками, грозились «прибить» патрона. Посетители, наблюдавшие сцену, горланили что было сил, поддерживая хозяина и требуя отправить нищих в участок. Дамы так пронзительно визжали, что у Мейраля застучало в висках.

— Какое необычное поведение! — подумал он. — Разве раньше любой рядовой инцидент вызвал бы такую шумиху?

Около трех часов Жорж колесил по городу. Его терпению уже приходил конец, когда таксист указал ему на небольшой вокзальчик окружной дороги, которым Мейраль никогда не пользовался и даже не знал о его существовании. Здание представляло собой настолько превосходное место для укрытия, что у Мейраля вновь учащенно забилось сердце и появилась надежда. Миновав группу занятых беседой людей, он вошел в уютный зал ожидания. Увы, внутри было пусто. Мейраль был сильно разочарован.

— Чем все это закончится? — размышлял он, спускаясь по пыльной лестнице. — С каждым часом мое раздражение нарастает. С другими людьми, похоже, происходит то же самое. Что станется к утру со всеми нами?

Он содрогнулся от ужаса. К тому же едва освещенные платформы и рельсы, мерцающие холодным стальным блеском, вызывали у него неприятные тревожные ощущения. Большие овальные часы показывали половину двенадцатого ночи.

Вдалеке за колонной Мейраль вдруг заметил чьи-то тени. Приблизившись, он увидел молодую женщину с малышом на коленях. Другой ребенок сидел рядом, пугливо прижимаясь к материнскому плечу. Он тотчас узнал знакомые черты женщины и почувствовал, как волнительное и сладостное ощущение счастья овладевает всем его существом. Но нужно было спешить — их ждал отец. Сделав глубокий вдох, чтобы побороть невольную робость, он уверенной походкой направился к мадам Веранн.

Пожалуй, даже увидев перед собой волка, она бы так не испугалась. Трясущимися руками она судорожно притянула к себе ребенка, зрачки ее светлых глаз как-то болезненно сверкнули, выражая одновременно крайнее изумление и беспричинный страх.

— Наверное, сама судьба… — обмолвилась было она, но остановилась в замешательстве.

— Это не судьба, — произнес Жорж, — я весь вечер искал вас.

Смутная улыбка промелькнула на губах Сабины. Узнав Жоржа, она сразу успокоилась и даже повеселела. Бледное лицо, обрамленное пышной копной золотистых волос, оживилось, на щеках появился румянец.

— Когда вы позвонили отцу, я был у него, — продолжал Мейраль. — Мы вместе поспешили к вам на помощь. Он остался в особняке, предположив, что вы догадаетесь послать за нами служанку.

— Верно, она должна быть уже на месте, — прошептала Сабина.

— Хотите сейчас пойти домой?

— Ах, нет… нет! Я не хочу возвращаться домой. Только не сейчас, не сегодня. Я не могу видеть…

Она не договорила. Лицо женщины выражало панический ужас, губы беззвучно шевелились.

— Ну что ж, подождем на вокзале, — успокоил ее Жорж. — Отсюда до вашего дома недалеко. Господин Лангр скоро заберет вас отсюда.

И он машинально прибавил:

— Все мы немного нервные этой ночью.

Они провели в ожидании около четверти часа, бездумно разглядывая хаотичную пляску пылинок в полосе фонарного света и стайку назойливых воробьев, снующих под ногами. Наконец, оба решили покинуть душное помещение. Мейраль осторожно поднял на руки девочку, которая почти засыпала от усталости. Сабина еще крепче прижала к груди младенца, и они вышли на улицу.

Ожидание их было сравнительно недолгим. Каких-нибудь пять минут спустя, показался профессор в сопровождении горничной. Руки старика дрожали. Улыбаясь, он всякий раз забавно морщил лоб, что придавало его сияющему от радости лицу неуверенное и даже немного трагическое выражение. Волнение и забота особенно ощущались в его отношении к внукам, будущее которых внушало ученому живейшее опасение.

— Дорогая моя, я сделаю все, что ты пожелаешь, — обратился он, наконец, к дочери. — Может быть, ты хочешь вернуться к мужу?

Последовали все те же жалобные возражения, которые раньше пришлось выслушать Жоржу:

— Нет, нет… не сейчас… возможно, уже никогда.

И Сабина добавила внезапно изменившимся, слегка приглушенным голосом:

— Я боролась, отец, боролась изо всех сил. Я всегда была такой покорной, терпеливо сносила все его издевательства. Но я так больше не могу, не могу!

— Дитя мое, я вовсе не принуждаю тебя с ним встречаться. Никогда этого не будет! — обещал встревоженный отец.

Чуть в стороне на перекрестке начиналась потасовка, причем без каких-либо определенных причин, как и все происшествия последнего времени. Две шайки беснующихся подростков, исступленно вопя, казалось, готовы были разорвать друг друга в клочья. К тому же, неподалеку слонялись какие-то весьма подозрительные субъекты. Необходимо было как можно скорее убираться отсюда. Мысль эта разом пришла в голову всем, кто еще мог держать себя в руках, и в ком сохранялась хотя бы доля здравого смысла. Многие из свидетелей драки пытались забраться в ожидавшую ученых машину. «Я не омнибус!» — гневно кричал шофер, выпихивая чересчур назойливых клиентов.

— Вы смелый человек, — обратился к нему Мейраль. — Будьте уверены, вы помогаете хорошим людям.

Заметив молодую женщину с детьми, водитель снисходительно расплылся в улыбке и, ударив себя кулаком в грудь заявил:

— Мне всегда говорили, что у меня доброе сердце!

Автомобиль гнал по пустынным улицам. Вначале навстречу попадались лишь одинокие прохожие, поливавшие машину грубой бранью. Большинство горожан не решились в этот вечер покинуть свои дома. Почти все окна были освещены. Изредка вдоль дороги возникали группы заводских рабочих, уходивших в ночную смену. Однако двигались они необычно быстро и всегда в одном направлении. Откуда-то доносились невнятные выкрики. Вскоре стало ясно, что все кричат одно и то же: повысить рабочему населению Парижа заработную плату. Впереди на мостовой образовалась толпа. Загородив машине проезд, народ скандировал в единодушном порыве:

— Прибавки! Прибавки!

Каждую минуту из переулков прибывали новые лица, толпа становилась все плотнее, и таксист вынужден был остановиться.

— Ты что, собрался давить трудовой люд? — заорал какой-то жутковатый косоглазый тип, уткнувшись в лобовое стекло и стуча кулаком по капоту.

— Да я тружусь не меньше твоего! — взорвался таксист. — К тому же, я член профсоюза!

— Ну — ка вышвыривай тогда своих буржуев и давай с нами на митинг!

— Это не буржуи. Это отличные ребята… здесь еще женщина с двумя крохами…

Но рабочий словно с цепи сорвался. Он с бранью схватился за ручку и рванул ее с такой силой, что, казалось, она отлетит сейчас вместе с дверцей. Тут водитель резко надавил на газ, и, перескочив через бордюр, автомобиль помчался дальше прямо по тротуару, ловко лавируя между пешеходами.

Митингующие оставались уже метрах в тридцати сзади, как вновь послышались устрашающие выкрики, на этот раз со стороны вокзала Монпарнас:

— Смерть! Смерть!

Тотчас же, подобно волнам морского прилива, донеслись едва уловимые звуки песни: Великая ночь наступает Последняя ночь для господ!

— Черт возьми, — хмыкнул шофер, — так и есть! Вот она долгожданная «красная» ночь!

Теперь он вел машину очень медленно, аккуратно, стараясь не задеть протестующих. Неожиданно, охваченный все — общим энтузиазмом, он подхватил напев. Слова, вырывавшиеся из его груди, походили на глухое рычание:

Последний палач в земле сгниет.

Восстань, французский народ,

Впредь нищеты не будет:

Красная ночь настает!

Бесчисленные массы народа текли в сторону вокзала. Шесть дежурных аэропланов кружили в воздухе над толпой, высвечивая прожекторами отдельные группы манифестантов.

Лангр и Мейраль, бледные от страха, переглянулись:

— Это что, революция? — растерянно произнес профессор.

— Пока лишь эпизод. Но, возможно, волна протестов докатится вскоре и до предместий, а там… один Бог знает, что нас ждет, — прошептал Мейраль.

Внезапно песня зазвучала менее слаженно, затем совсем прекратилась. В толпе раздался ропот, движение замедлилось. Послышались редкие выстрелы, вскоре превратившиеся в пулеметную стрельбу.

— Легавые! Смерть легавым! Убийцы… содрать с них шкуру!

Наряды полиции тщетно пытались сдержать народ, хлынувший из узких подворотен на улицах Вожирар, Шерш — Миди и Севр. Плотная цепь черных мундиров и блестящих щитов извивалась из стороны в сторону, как огромный удав. Началась сильная давка. Оттесненные к стенам домов мгновенно были затоптаны людским потоком. Отовсюду доносились проклятия и жалобные стоны раненых и умирающих. Отвратительная картина предстала перед глазами ученых: размозженные дубинками и булыжниками головы, окровавленные лица, распростертые на мостовой тела, испещренные следами тяжелых каблуков. Бешенство нападавших не знало границ. Какой-то высокий худощавый человек, размахивая куском пунцового полотнища, заправлял целой ватагой протестующих, которые, взявшись за руки, стремились захватить полицейских в кольцо. Несколько полицейских было уже убито, а со стороны проспекта Дюмэн продолжал нарастать гул, и вливались все новые воинственные толпы рабочих. Словно порыв ветра, с разных сторон летели угрозы в адрес чиновников и олигархов, слышался свист и треск костей.

— Вперед! На штурм Елисейского дворца! — раздался громкий возглас. — Захватим резиденцию президента, министерства, телеграф!

С оглушительными воплями масса безумных повстанцев хлынула к Монпарнасу. В течение десяти минут можно было наблюдать за их нескончаемым движением. Позади них остались тротуары, заваленные трупами, рыдающие женщины с всклокоченными волосами и парочка любопытных, глазеющих за происходящим из окон окрестных домов.

— Как все это гнусно! — ворчал профессор.

— Они не ведают что творят! — вторил ему Мейраль. Сабина, бледная как смерть, с расширенными от ужаса зрачками, судорожно прижимала к груди малышей. Автомобиль уже давно не мог тронуться с места: шофер присоединился к атаке на полицейских. Решено было добираться пешком, но тут он явился, разъяренный и с ног до головы перепачканный кровью.

— Нет нищете! — ревел он. — Царству эксплуататоров пришел конец. С этого момента власть перейдет в руки простого народа!.. Довольно страдать… довольно тащить непосильную ношу…

Эту агитацию прервал оглушительный взрыв где-то поблизости. Таксист подскочил на месте и, оглядевшись по сторонам, спешно выпалил:

— Слышите, пушка! Я вас быстро домчу по адресу и сразу назад, к нашим братьям. Ничего, всего несколько минут потеряю, зато потом… потом…

От радости предвкушения грандиозных событий он не мог подобрать нужных слов. Заметно было, как к его вискам приливала кровь, глаза светились фосфорическим блеском, губы застыли в улыбке. Он живо вскочил в машину и надавил на педаль. Путь был свободен. То здесь, то там слышались запоздалые крики протеста, обильно приправленные нецензурной бранью. Ни на что не обращая внимания, шофер галдел в полный голос:

— Больше никаких стервятников, никаких кровопийц! Да здравствует красная ночь!

Они въехали в предместье Сен-Жак под тревожный звон старого соборного колокола. Со стороны города доносились приглушенные пушечные залпы. Усеянное звездами небо отливало багровым.

III

Смятение человечества

Мейраль покинул Лангра и Сабину в третьем часу утра. Центральный проспект предместья Сен-Жак, где стоял дом профессора, по странному стечению обстоятельств находился в мире и спокойствии. Лишь в ряде квартир еще светились окна, а по улицам слонялись отдельные неугомонные гуляки. Небо освещалось вспышками далеких взрывов и пламенем пожарищ. На площади возле собора и ближе к бульвару Сен-Мишель продолжали толпиться люди. Жоржа сильно клонило в сон; в то же время он был поражен тем, что остальные не ощущали никакой апатии. Чем дальше он шел, тем труднее ему удавалось протискиваться сквозь гущу народа. В конце бульвара виднелись темные шеренги полицейских, предупредительно палящих в воздух через равные промежутки времени. Показались отряды конной полиции, и разношерстная толпа, где рабочих явно осталось немного, отшатнулась, не собираясь ввязываться в бой. Было ясно, что длительное пребывание в состоянии экзальтации странным образом действовало на всех, в том числе и на военных.

Однако дальше, в Латинском квартале, развернулась настоящая драма. Революционные массы громили магазины и продуктовые лавки, разбили несколько уличных фонарей; затем, присоединившись к соратникам, наводнявшим Елисейские поля и бульвар Сен-Жермен, двинулись в сторону президентского дворца.

— Там впереди уже побеждают наши братья! — кричал прыщавый субъект с лошадиными зубами и оголенной верхней десной. — Им пришел конец, даю руку на отсечение: они у нас мостовую будут грызть!

Охваченный приливом чувств, он наклонился к самому уху Мейраля:

— Мы добьемся своего! Так почему не сейчас, не здесь? У них уйма денег, — он махнул рукой на здание обсерватории, — так проведем изъятие! Надо лишь взяться за дело всем скопом. Кто со мной?

На этот призыв из темноты стали выплывать злобные лица. Даже страх быть раздавленными приближавшейся конной кавалькадой не мог удержать этих людей.

— Чем же все это кончится? — спрашивал себя молодой человек, стараясь пробраться как можно более безопасным способом — прижимаясь к фасадам домов. — Если это ненормальное возбуждение хоть немного еще продлится, то утром все человечество превратится в зомби и маньяков. Разве я один это понимаю?

После утомительных блужданий по закоулкам Мейраль, наконец, добрался до дома, где ему предстояло утешать заплаканную служанку, от страха просидевшую весь вечер в темном кабинете в компании ветхих книг, надтреснутых склянок с препаратами и поношенных сюртуков хозяина.

— Сударь, — ныла Сезарина, размазывая слезы по грязным щекам, — сударь! Неужели нас всех передавят как крыс или зажарят живьем?

Такая паника, да еще в родном доме, окончательно вывела Мейраля из себя. Нервно покусывая губы, он взглянул на раскрасневшееся опухшее лицо девушки, на влажные глаза, на выбившиеся из под чепца и висящие как пакля волосы и испугался собственных мыслей. Жоржу вдруг нестерпимо захотелось треснуть ее по голове увесистой тростью или, на худой конец, пинками выгнать из комнаты. Ему было очень жаль девушку, он мог представить, чего она только не насочиняла здесь одна, но он не сумел сдержаться:

— Отправляйтесь спать! — скомандовал он громовым голосом. — Спать и немедленно! Забейтесь как таракан в вашу щель… шатаетесь тут и только приносите несчастье. Лучшее убежище для вас наверху, в вашей спальне. Ни одному мятежнику не взбрело бы в голову подняться туда, а если б и взбрело, что тогда? Их не интересуют служанки.

Поток слов хлынул из Мейраля, как струя воды из лопнувшей трубы. При этом он бурно жестикулировал и совершенно не владел собой.

— Ну же, ну! — не унимался он. — Скорее, здесь ваша драгоценная жизнь в опасности. А наверху — оазис, источник влаги в пустыне, тихая гавань, что там еще… Короче, там ваше спасение. Убирайтесь, говорю вам! Пошла… пошла!

Ошеломленная горничная, дрожа как осиновый лист, слушала хозяина, всегда такого приветливого с ней, и не верила своим ушам. Вдруг она схватила со столика медную лампу и в одну секунду вскарабкалась по узенькой винтовой лестнице, не пожелав ему, как положено, спокойной ночи. А Мейраль заперся в небольшой каморке для опытов, тщетно надеясь успокоить в конец расшатавшиеся нервы. Но события последних часов не выходили у него из головы. Невыносимое беспокойство сменялось ожиданием скорого завершения этого безумия, он находился в абсолютно разбитом состоянии.

— За работу, ничтожный атом… — подстегивал он себя.

На некоторое время он действительно отвлекся, сконцентрировав внимание на опыте, следя за малейшими изменениями показаний приборов. Но мысли были слишком рассеянны, а движения порывисты.

— Это хуже опьянения! — вздохнул Жорж. — Однако, что с нашим явлением?.. продолжается… но может, идет на убыль? Все признаки рефракции… Сабина… Лангр… Что будет с Францией?

Головокружение становилось нестерпимым. Мейраль оставил поляризатор, на котором исследовал преломление красного луча, сделал несколько шагов к по направлению к импровизированной кафедре и повалился на пол, сраженный глубоким сном.

Проснулся он в восемь часов и сразу почувствовал, что не осталось и следа от прежнего раздражения. Только какая-то тоска, острая, ноющая, но вполне переносимая. Вчерашние потрясения странно пульсировали в его памяти. Он вызвал Сезарину. Девушка явилась пожелтевшая от усталости и с искусанными в кровь губами, напоминавшими рубленую телятину.

— Ах, сударь, сударь… — бормотала она без остановки. Казалось, она измучена и слегка не в себе, но не такая обезумевшая, как накануне.

— Известно что-нибудь про мятеж? — спросил ее Мейраль.

— Ах, сударь… убили президента! Но в квартале тихо. Подбирают трупы.

— Кто подбирает?

— Эти… из Красного креста, — выдавила она, — еще полиция и просто люди. Родственники, должно быть…

— Так что, теперь осталось только правительство?

— Не знаю, сударь. Так говорят. Больше я ничего не слышала, кажется, даже пожары прекратились.

— Принесите газеты.

— Их нет, сударь. Они сегодня не вышли.

— Дьявол! — выпалил Мейраль.

Удивления он не испытывал. Лишь смутную, тягучую тревогу, с каждым приливом заставлявшую вздрагивать сердце, как у внезапно потревоженного зверя. Он торопливо выпил положенную ему утром чашку горячего шоколада, накинул пальто и вышел на улицу. Было тепло, по небу медленно плыли тяжелые свинцовые облака. Люди передвигались как будто с трудом. Торговка всякой всячиной плаксивым голосом навязывала засахаренные бургундские вишни. У дверей кондитерской щуплый паренек с видом сомнамбулы разбирал груды ящиков с только что доставленными продуктами. Мясник в грязном фартуке методичными ударами разрубал мясо. Все казались очень утомленными. Пожилая дама напряженно втолковывала продавщице хлеба:

— Завтра республика перестанет существовать. А кресло в парламенте получит Виктор!

По мере приближения к бульвару Сен-Мишель Мейраль наблюдал следы вчерашних погромов: всюду зияли разбитые витрины, заборы, изуродованные железными прутьями, выкорчеванные фонарные столбы, сломанные ветви деревьев, в ряде домов были выбиты стекла. Все это идеально иллюстрировало человеческую ярость. Многие лавки в этот день оказались закрыты. Как и накануне вечером, столицу патрулировали усиленные наряды полиции и вооруженные до зубов кавалерийские бригады. Это печальное зрелище доводило Мейраля до обморочного состояния, возрождая в нем вчерашние ощущения бешенства и всеразрушающей злости. «Общечеловеческое смятение, болезнь разума… — размышлял он, — рассеянная во мраке веков!» Полицейские преградили ему дорогу, и он вынужден был свернуть на улицу Месье-ле-Пранс в районе Люксембургского дворца. Недалеко от улицы Ге-Люссак он с удивлением обнаружил мальчишек — газетчиков, привычно навязывающих свой товар:

— «Молния»! «Газета»!

«Молния» и «Газета» состояли из двух страниц каждая. Первые строки в этих печатных изданиях сразу же предлагали читателям довольствоваться необычным тиражом по причине исчезновения части составителей, наборщиков и выхода из строя рабочих станков. Заголовки статей звучали следующим образом: «Смерть президента республики», «Мятежники торжествуют», «Париж в огне и в крови», «Побоище на Елисейских полях», «Осада министерств».

В результате Жоржу удалось выяснить, что революционеры осуществили захват министерства иностранных дел, центрального телеграфа, перебили немало полицейских и даже обратили в бегство солдат муниципальной гвардии и целый отряд драгун. Около трех часов утра они вторглись в Елисейский дворец и схватили президента республики. Сильный пожар полностью опустошил Итальянский бульвар, другой поглотил все магазины фирмы «Весна». Во время обстрела пострадал уникальный фронтон Законодательного дворца. Анархисты и местные хулиганы, наводнившие первый, второй, седьмой, восьмой и девятый кварталы, грабили лавки и избивали прохожих, после чего все парижские больницы оказались забиты ранеными. Следствием налетов стал недочет шестидесяти миллионов франков в государственной казне. В этот самый момент и вступил на сцену генерал Лаверо. Он привел с собой шесть пехотных, четыре кавалерийских полка и легкую артиллерию, разместив свои войска в шестнадцатом округе. Народ обнаруживал крайнее возбуждение, и генерал также был в свирепом расположении духа, но его настроение никак не отражалось на его профессиональных военных качествах. Он начал с того, что потопил в огне Булонский проспект и улицу Гранд-Арме, где манифестанты были в незначительном количестве. При этом жестокость его не знала границ. Затем он приказал расстрелять из миномета окрестности Сент-Оноре и Елисейских полей, где наблюдалось наибольшее скопление одержимых. Под ударами снарядов люди валились наземь, как скошенная трава. Мятежников охватила паника, равная силе их бешенства. Когда улицы оказались целиком завалены трупами, полки Лаверо вступили в рукопашную. Главари мятежников, укрывшиеся на Сен-Филипп-дю-Руль, в течение четверти часа сопротивлялись штыкам военных и шквалу трассирующих пуль, и, наконец, сдались. Однако народ все прибывал, побоище продолжалось. Войска безостановочно обстреливали городские улицы и даже несколько раз попали в президентский дворец.

Тогда в отсвете пожаров в толпе появилось белое знамя. Лаверо согласился выслушать парламентеров. Перед ним предстали трое мужчин, полубезумных от ярости, запаха пороха и крови.

— Мы захватили президента! — заявил самый буйный из них. — Если ваши полки не уберутся из квартала, мы пристрелим его как собаку.

— А я, — отвечал остервеневший от такого нахальства генерал, — даю вам ровно пять минут на то, чтобы вы покинули дворец.

— Осторожней… Нас ничто не остановит, меня особенно, — рабочий повернул к Лаверо свое побагровевшее от злости лицо, — я уничтожу его своими руками, слышите!

— У меня только один приказ, — проревел генерал, — полное искоренение подобной вам швали!

Бунтовщики ушли, извергая угрозы, а через пять минут возобновился обстрел президентской резиденции. Лаверо сдержал, таким образом, свое обещание. Елисейский дворец был взят его войсками в четыре часа утра. Изуродованный труп президента лежал на ступенях парадной лестницы, но восстание было подавлено.

«На самом ли деле удалось сдержать революцию?» — в страхе спрашивал себя Мейраль. Он смотрел на проходящих мимо людей, на их серые невыразительные лица и удивлялся странному контрасту между этим спокойствием и волнениями прошедшей ночи. Да и сам он чувствовал себя довольно таки потерянным и опустошенным.

— Пожалуй, что удалось… нет больше вчерашнего возбуждения, этого сумасшедшего жизненного ритма, толкающего людей на преступления.

Молодой человек поспешил увидеть дорогого его сердцу учителя. Старик — профессор едва успел подняться с постели и выглядел рассеянным и мрачным.

— Этот приходил, — прошептал он. — Жаловался, скрежетал зубами, потом исчез. Но, похоже, он еще вернется!

— Давно приходил? — спросил Жорж.

— Часа три будет… какой-то пришибленный, с порезом на шее… шапку где-то потерял… А когда он ушел, на нас вдруг навалилась такая дикая усталость!

— Со мной все то же самое! — поразился Мейраль.

— Сабина и дети еще спят. Ее надо спасать, Жорж. Не хочу, чтобы она снова попала в руки этого маньяка.

В этот момент лицо Лангра оживилось, маска усталости исчезла, и он проговорил трагическим тоном:

— Я совершил первое преступление, когда выдал дочь за него замуж, второе мое преступление — то, что я позволял ее мучить.

— В том нет вашей вины, вы же ничего не знали.

— Я не имел права не знать. Без сомнения, я ненаблюдателен и абсолютно не приспособлен к жизни: лаборатория лишила меня способности чувствовать и оценивать все с точки зрения обыкновенного человека, но никто не отдает свою дочь, не получив взамен каких-либо гарантий. Мне следовало посоветоваться с друзьями… и с вами в первую очередь. Вы из тех, кто никогда не станет рабом того или иного типа существования! Вы бы предостерегли меня.

— Не знаю.

— Нет, знаете. Не относитесь ко мне с вашей идиотской снисходительностью. Вы все знали!

— Я догадывался, что с этим человеком она не будет счастлива, — мягко произнес Мейраль. — И потом, я видел…

— Вы видели ее страдания! Вы знали, что она в опасности. Как вы могли не предупредить меня?

— Мне казалось, я не вправе был…

— Но почему?

Краска стыда залила лицо молодого человека, он порывисто пожал плечами, демонстрируя свою неуверенность.

— Проклятая щепетильность! — пробурчал профессор, впадая в состояние суровой задумчивости.

— Вы слышали, что бунтовщики повержены? И что президент республики убит? — внезапно спросил Мейраль, чтобы немного встряхнуть старика.

Лангр в отчаянии покачал головой и, густо покраснев, произнес:

— Ах, я ничего, ровным счетом ничего не знаю! Я презираю моих современников, и все же мне очень стыдно, что я так безразличен к их драме.

— Мы ничем не могли им помочь!.. Наше ничтожное вмешательство лишь усугубило бы ситуацию. Не о том я жалею. Наше предназначение — совсем в другом, и, к сожалению, до сих пор нам не удалось его выполнить. Кто скажет, что произошло, пока мы спали? Какие чудесные превращения мы пропустили, каких ценных наблюдений лишились? Все человечество поддержало бы нас, если другие…

— Если другие уже не заняли наше место!

Ученые переглянулись с тоской во взгляде и с ощущением глубокой утраты самого великого открытия в их жизни.

— А может еще не поздно? — первым заговорил профессор.

— Вчера, прежде, чем уснуть, я наблюдал приостановление развития нашего необычного явления. Хотя нельзя быть до конца уверенным: усталость буквально сразила меня. Но на редкость спокойное утро, последовавшее за столь страшным перевозбуждением огромной массы народа, бесспорно, указывает на некие нарушения в окружающей среде.

— Что ж, тогда за работу! Если, конечно, вас не ждет какое-нибудь срочное дело.

С первых же опытов — наиболее общих и простых — исчезли многие сомнения. Рефракция световых лучей вроде бы нормализовалась. Однако после прохождения спектра одновременно сквозь несколько оптических призм стали различимы некоторые аномальные изменения, и никак не удавался эксперимент с поляризацией.

— Сколько времени мы потеряли! — досадовал Лангр. — Все из-за этого проклятого Веранна. Остальные ученые работали, пока мы были втравлены, по его милости, в это абсурдное происшествие.

Блуждающим взором он всматривался в отдаленные уголки лаборатории, думая обнаружить там вымышленных соперников, давно ставших навязчивой мыслью несправедливо обиженного старика.

— Ведь все, кто имеет дело с оптикой… — горько вздыхал он.

— Кто знает! — задумчиво произнес Мейраль. — Вероятно, человеческому глазу доступно лишь то, что сейчас видим мы с вами, и никто не обладает иными данными.

— Но давно можно было выяснить причины феномена! На это могло хватить ночи.

Жорж едва заметно пожал плечами. Бесполезно было рассуждать об уже свершившемся факте: после драки кулаками не машут.

— Конечно. Но что тут теперь поделаешь? Развитие процесса все-таки продолжается. Происходят чрезвычайно интересные вещи, и, пожалуй, мы станем свидетелями еще более уникальных событий. Я это чувствую!

Склонившись над столом, он все это время с достойной истинного ученого тщательностью разглядывал поверхность одной из промежуточных призм, пропускающей лучи.

— Вижу небольшую аномалию фиолетового, — задумчиво произнес Мейраль после короткой паузы.

Профессор заметно оживился, словно скаковая лошадь перед пробегом:

— Аномалию? Какого рода?

— Все та же бледноватая пелена… постойте, зона фиолетового пропадает буквально на глазах. Впрочем, я могу ошибаться, мои умственные способности сильно пострадали за прошедшую ночь.

Они тут же принялись проверять заключение, только что вынесенное Мейралем. С помощью микрометра удалось установить отсутствие насыщенных отрезков фиолетового и явное сокращение объема и интенсивности остальных цветов спектра.

— Вы правы, тысячу раз правы! Привычной для нас яркости красок нет и в помине! Многие цвета поглощены соседними, а около трети спектра вообще исчезло, — заключил Лангр. — Разумеется, и фиолетовый…

Продолжать не имело смысла. Показания всех приборов были идентичны. Полное отсутствие как химического, так и фосфоресцентного эффектов не оставляло никаких сомнений по поводу исчезновения ряда оттенков фиолетового. Исследование различных типов освещения, начиная с распространенных газового и электрического и заканчивая светом, исходящим из специальных установок, работающих на бензине, стеарине, угле, даже древесине, неумолимо свидетельствовало о катастрофе.

— Похоже, самые худшие гипотезы могут воплотиться в действительность. Что все-таки случилось минувшей ночью в Европе? — сокрушенно произнес молодой человек.

Он принялся просматривать газеты, в беспорядке лежащие на столе, надеясь найти там новости из провинций и из-за границы. Но в них содержались какие-то бесцветные сведения, отправленные в набор еще до захвата центрального телеграфа и почты. Лишь краткая депеша сообщала о беспорядках в Марселе и необычном брожении среди населения Лондона.

— Уже из этого можно заключить, что волнения распространяются с довольно существенной скоростью, — произнес профессор, потянувшись за колокольчиком, чтобы вызвать горничную. — Посмотрим-ка, что они еще пишут… Катрин, сходите за утренними газетами.

— Если хватит сил! — съязвила девица.

Спустя несколько минут в лабораторию были доставлены «Пресса», «Газета», «Пти Паризьен» и «Фигаро». Первые страницы в них были посвящены успеху военных в подавлении мятежа. Но дальше листы буквально пестрели многочисленными телеграммами из разных концов планеты, извещавшими о патологическом состоянии всего человечества. Выяснилось, что в Мадриде и Барселоне революционным массам удалось одержать достаточно легкую победу. Столкновения, повлекшие за собой большие человеческие жертвы, обагрили кровью весь Апеннинский полуостров. Беспорядки охватили Берлин, Гамбург, Дрезден, Вену, Будапешт, Прагу, Москву, Санкт-Петербург, Варшаву, Брюссель, Амстердам, Лондон, Ливерпуль, Дублин, Лиссабон, Нью-Йорк, Чикаго, Буэнос-Айрес, Стамбул, Киото и в среднем еще пятьдесят других городов мира. Повсюду происходили жестокие побоища, перетекавшие, как правило, в странное оцепенение. Бунты торжествовали по всей Мексике. Толпы протестующих, выдвигавших абсолютно различные требования, зачастую граничащие даже с абсурдом, были замечены также в Сан-Паулу и Афинах. Многие отдаленные уголки света оказались в полной изоляции, не имея возможности получать даже питание и медикаменты.

— Вот что окончательно избавляет нас от сомнений! — вскричал Лангр, отбрасывая в сторону «Фигаро». — Вся планета атакована какими-то непостижимыми для человеческого разума сверхъестественными силами.

— И, главное, никаких сведений научного порядка.

— Прекрасно, приступим к опытам.

В течение часа ученые с остервенелым упорством сменяли в приборах линзы и стеклянные пластины, направляли лучи то в одну сторону, то в другую, стараясь определить новые характеристики явления. В итоге удалось установить следующее: зоны оранжевого и красного цветов отличались теперь наибольшей интенсивностью, доминируя над немногими оставшимися цветами спектра; при этом состояние их все-таки нельзя было назвать стабильным, они изредка пульсировали, меняя свою яркость.

— Все познается в сравнении, — заключил профессор. — Фиолетовый уже полностью исчез, теперь очередь за синим и индиго. Кстати, друг мой, обратите внимание, сам воздух за нашим окном приобрел какой-то буровато-песочный оттенок, словно старая, пожелтевшая от времени фотография. Думаю, что это следствие усиления оранжевого.

Неожиданно в комнате появилась служанка с выражением лица, достойным героини настоящей трагедии:

— Мадам Сабина желает поговорить с господином.

— Она боится войти в лабораторию? — спросил Лангр.

— Это оттого, что вы, сударь, работаете.

— Ничего, она нам не помешает.

Вслед за этим сразу же из-за двери показалась копна светлых волос, и профессорская дочь тихонько проскользнула в лабораторию. В это утро на белоснежном личике Сабины не было и следа от прежних страха и горечи, только томная грусть, придающая ее прекрасным синим глазам еще больше глубины и выразительности. Мейраль, сидевший за письменным столом своего учителя, поднял на нее взгляд, полный нежности и обиды. Лилейные плечи, движения ундины в блеске ночных светил, очарование ее свежести и хрупкости линий — все это напоминало далекую сказку, в которой осталась его молодость. Ему казалось, что, выйдя замуж за другого, Сабина предала его… он не простит ее никогда. С тех пор он познал всю тяжесть страданий отверженного и давно забыл, что значит наслаждаться полнотой и великолепием жизни.

— Я так поздно встала! — извинилась она.

— Неудивительно, ты ведь очень устала, — запротестовал отец, бережно обняв дочь. — Всех нас сразил этот странный сон. А что малыши?

— Они еще спят. Вчера все закончилось в три часа ночи! Сабина приблизилась к Жоржу:

— Я не забуду того, что вы для нас сделали! — тихо сказала она.

Мейраль изо всех сил сжал кулаки, пытаясь скрыть охватившее его волнение. Ему хотелось ответить, но слова словно застыли у него на языке, он замялся и покраснел.

— И правильно сделаешь, — крикнул старик из глубины комнаты. — Без Жоржа мы только зря потеряли бы время, а оно в такую лютую ночь…

Беспокойство омрачило милые черты молодой женщины:

— Что-то случилось?

— Ужасные вещи, мой ангел!.. возможно более страшные, чем… — он прервал себя рассеянным жестом. — Ты только не волнуйся. Мятеж подавлен, в городе и в стране сейчас все спокойно. Так или иначе, оставшимся в живых суждено погрузиться в хаос, окружающий нас с рождения и до последнего нашего вздоха!

Сабина заключила из вышесказанного, что ей угрожает лишь личная опасность и, вспомнив о Веранне, дрожащим голосом произнесла:

— Я не могу больше жить с этим человеком!

— Ты переселишься ко мне, — рассудил Лангр. — Я повел себя как полный идиот, отдав тебя в руки этому типу. Того, что произошло уже не исправить, но я не допущу новых страданий!

Она улыбнулась. Невозможно было предсказать будущее. Однако угрожающий образ мужа вновь заставил ее содрогнуться.

— А если он прибегнет к насилию?

— Пусть только попробует! — пригрозил отец и дружески положил руку на плечо Мейралю. — Он будет иметь дело со мной и вот с ним! Ах, почему не ты, мой мальчик, полюбил Сабину?

Жорж побледнел, и на губах его промелькнула едва заметная улыбка.

IV

Закат жизни

День выдался относительно спокойным. Радиотелеграммы оповещали о постепенном окончании волнений по всей планете, за исключением нескольких городов в Аргентине, Тасмании и Новой Зеландии, где, впрочем, тоже ощутимо снизился уровень народного помешательства. Однако новые несчастья не замедлили появиться. В этот раз они в меньшей степени коснулись низших слоев населения, зато не обошли стороной средний класс и представителей интеллигенции. В научных кругах с крайней обеспокоенностью следили за непривычными проявлениями солнечной активности. Не дополнив никакими новаторскими фактами результаты экспериментов профессора Лангра и его ученика, прославленные деятели мировой науки лишь констатировали вслед за ними уникальный феномен двойной рефракции лучей. В Париже, Берлине, Лондоне, Брюсселе, Риме, Амстердаме, во всей Центральной Европе завершение первой фазы аномалии наблюдалось приблизительно в полчетвертого утра. Несколько раньше это случилось в Восточной Европе и Азии, но в первую очередь — в северных районах Земли. В тропиках и особенно на Австралийском континенте, напротив, намечалось заметное отставание в развитии процесса. Время повсюду сверяли со временем по Гринвичу, где проведен нулевой меридиан, из чего можно было заключить, что фазы явления не зависели от передвижений солнца. На каждом этапе происходило нечто совсем новое и сразу же повторялось в разных частях света. Так, после семи часов утра везде было зафиксировано растворение фиолетовых оттенков спектра и потускнение оставшихся цветов, а к вечеру из них осталась лишь половина: исчезли синий, голубой, частично обесцветился зеленый.

Ученые отслеживали и множество сопутствующих таинственной метаморфозе явлений. Расчеты указывали на то, что яркость и мощность светового излучения оранжевого и красного за последние сутки сильно возросла. Многие, подобно Лангру и Мейралю, вскоре обнаружили, что оба эти цвета приобрели прежде неизвестные науке химические свойства. В то же время уменьшилась электрическая проводимость ряда металлов, и в этом смысле больше других досталось железу. Пострадали кабельные коммуникации, проложенные по морскому дну. Если рентабельность наземных средств сообщения для коротких расстояний оставалась в норме, то для больших расстояний использовать их стало невыгодно: слишком часто информация задерживалась, а иногда и не приходила вовсе. Затрудненным оказалось и движение радиоволн. Работа электростанций также оставляла желать лучшего.

За ночь необъяснимые нарушения только усилились. Подводные коммуникации полностью прекратили свое существование. Телеграфные линии функционировали с трудом, то и дело прерывая важные сообщения на полуслове. Перестали производиться необходимые для работы многих фабрик и лабораторий химические реакции. Древесный и каменный уголь теперь больше чадили, чем горели. Земное притяжение ослабло, и людям стало трудно передвигаться. Магнитные стрелки компасов давали неверные показания, что было крайне опасно для навигации. Грязно — желтый отлив вроде бы обычного солнечного света наводил на всех ужас.

День был мрачный, даже природа, казалось, погрузилась в траур. Человечество ощутило дыхание конца света. Все создания на Земле успели осознать серьезность подстерегающих их катаклизмов, магическую силу непонятного внешнего вмешательства и начали инстинктивно сбиваться в стаи, словно звери, почувствовавшие внезапную опасность. Нередко на улицах можно было встретить блуждающих в забытьи странных фантасмагорических личностей, напоминающих всем своим видом о неминуемой катастрофе. И никто ничего не знал! Самое страшное, что даже люди науки, всю свою жизнь просидевшие в лабораториях, изучавшие звездное небо либо копавшиеся в атомах и молекулах, не могли успокоить население, терзаемое предчувствием неминуемой смерти: они сумели лишь описать в мельчайших деталях все эпизоды развернувшейся драмы.

На третью ночь после случившегося аппараты, работавшие на электричестве, окончательно пришли в негодность. Провода пропускали ничтожное количество тока, радиоприборы заглохли. Утром стали совсем недоступны бесчисленные линии коммуникаций, соединявшие людей по всей планете. Многие родственники, друзья оказались полностью изолированы друг от друга. Такое существование могло ассоциироваться только с доисторическими временами: не было даже огня. Нефть, бензин, газ, уголь, дерево перестали воспламеняться. Чтобы согреться, необходимо было использовать малоизвестные вещества, с которыми также происходили неведомые доселе химические реакции: они мгновенно прогорали. Это наводило на мысль, что и они скоро будут не пригодны. Таким образом, за трое суток наметились все признаки будущей катастрофы. Не зная причин, общество находилось в беспомощном состоянии. Передвигаться по морю можно было под парусами и с помощью весел, на суше — запрягать лошадей в автомобили или повозки, однако люди лишились счастливой возможности разжигать костры на опушке леса или на берегу реки, как делали это их дикие предки.

Странное дело: жизнь продолжалась, несмотря ни на что. На полях зрела пшеница, прорастала молодая травка, распускались цветы, все живое выполняло свои привычные обязанности: в общем, органический мир, населяющий биосферу Земли, казалось, не был потревожен. Но и абсолютно не поврежденным его нельзя было назвать. Появлявшаяся новая зелень отливала медью, а человеческая кожа приобрела нездоровый пепельный тон. Физиологи наблюдали ослабление пигментирующих процессов в организме, что неминуемо вело к утрате его защитных свойств, главным образом, от вредного воздействия ультрафиолетовых лучей. Постепенно не только кожа, но и волосы, и радужная оболочка глаз начали бледнеть и обесцвечиваться, теряя пигментные клетки. При этом заметно уменьшилась восприимчивость тела к внешним раздражителям, снизился болевой порог. Страх продолжал терзать человеческие существа, но пульс заявлял о себе спокойными размеренными ударами, гораздо более редкими, чем в начале этих необъяснимых событий. Угроза нависла над всем миром, и оттого она казалась чуть менее жуткой: сообща ее было легче переносить. Не нужно было сражаться с бедой в одиночку, что зачастую приводит к тоске и полному разочарованию в жизни. У страдающих неизлечимыми заболеваниями, стариков, инвалидов появилось определенное чувство реванша над здоровыми и преуспевающими, что слегка ослабило их депрессию. Помимо подобных психологических моментов, было еще нечто вроде наркоза. Поскольку нервные окончания потеряли свойственную им чувствительность, раны и ушибы не доставляли больше сильных страданий. Все мысли и ощущения людей находились в состоянии покоя и умиротворенности. Внимание рассеялось, притупилась сообразительность, но сознание, несмотря ни на что, оставалось трезвым. Утром четвертого дня Лангр и Мейраль, после легкого завтрака, устроили в лаборатории импровизированное заседание.

— Теперь и зеленый совсем исчез! — вздыхал профессор.

Он был очень бледен, словно измученный тяжелой болезнью. Глаза уже не сияли, как прежде, его всегда живое лицо теперь походило на какую-то застывшую маску.

— Ничто теперь не сможет спасти человечество, — заключил он.

— Возможно, — согласился Мейраль. — Шансы у нас очень слабые. Однако надежда еще есть. Все будет зависеть от развития событий. Мне почему-то кажется, что эти катаклизмы не должны затянуться надолго. Они пройдут.

— Когда же, позвольте вас спросить?

— В этом вся проблема. Предположив, что изменения происходят с четкой регулярностью и через определенные промежутки времени, вполне можно установить конечный предел.

— Какой именно, простите? Я вижу множество вариантов! Во — первых, может погаснуть вообще весь свет вместе с инфракрасными лучами, и мы попросту погрузимся во тьму или же разрушение спектра навсегда остановится на желтом… оранжевом… красном… Пределов сотни!

— В таком случае, я называю пределом — прекращение всякого излучения и неминуемую гибель всех высших форм жизни. Смешно было бы думать, что млекопитающие устоят после утраты желтого и оранжевого цветов, даже если последняя фаза не будет долгой. Вероятность этого слишком мала. Но все же представим, что процесс достигнет своей критической точки, начнет рассеиваться последняя полоска спектра, а затем наступит ремиссия. Тогда спасением для нас станет время! Чем короче будут фазы, тем больше у нас шансов выжить. Надо лишь найти в себе силы выдержать страдания. Три дня понадобилось для исчезновения фиолетового, синего, голубого и зеленого… примерно еще день уйдет на желтый и день на оранжевый. Таким образом, через сорок восемь часов мы окажемся у последней черты, и почти сразу, по моим подсчетам, начнется обратный процесс.

Лангр с жалостью поглядел на своего коллегу:

— Мой бедный мальчик! Как можно строить какие-то гипотезы, когда даже самые неопровержимые научные истины летят коту под хвост! Нет никакого резона полагать, что излучение возобновится.

— Но не кажется ли вам, что присутствует все-таки некая логика в ходе этих нарушений? К тому же, есть еще один плюс: интенсивность красного в последние часы сильно возросла, а мы совсем не страдаем от температурных колебаний.

— Это слишком слабая надежда! — возразил профессор. — У нас есть все основания думать, что обычный солнечный свет мало — помалу перерождается в неизвестную нам энергию и, следовательно, надо ожидать каких-либо новых реакций… Но очередные реакции опять же не могут гарантировать, что процесс остановится… Не хочу огорчать вас, но по-моему нам не продержаться и без зеленых лучей. Я всегда считал этот цвет необходимым для жизни. Начало было таким внезапным, а развитие таким стремительным, что мой разум просто отказывается видеть в происходящем что-то еще, кроме смертельного исхода.

В течение получаса они упорно не прекращали исследований, хотя в глубине души каждый подозревал, что все усилия тщетны и надеяться бессмысленно. Наконец, Мейраль возобновил разговор:

— На ваш взгляд, происшествие имеет межпланетный, космический характер?

— Пожалуй, было бы по меньшей мере поспешно считать это результатом каких-то трансформаций на уровне околоземной орбиты, — авторитетно заявил профессор, протирая поверхность внушительного размера линзы. — Впрочем, не стоит ограничивать это и нашей солнечной системой, преувеличивая, тем самым, возможности влияния на Землю солнечных лучей. Ведь мы имеем дело с одинаковым типом излучения, как днем, так и ночью, как в отношении звездного света, так и пламени крошечной спички в наших руках. Последствия не были бы столь плачевны, если бы дело касалось Солнца. По крайней мере, мы бы страдали только в дневное время. Я склоняюсь к мысли, что это катастрофа более глобального масштаба.

Оптимизм настоящего первооткрывателя, до сих пор поддерживавший в нем силы, теперь совершенно покинул старика, отступив перед суровой правдой фактов:

— Несчастный умалишенный идиот! — вскричал он, внезапно ударив себя ладонью по лбу. — Безумный мечтатель! Человечество обречено на смерть, а ты копошишься в старых стекляшках!

Тяжелые сдавленные рыдания сотрясли его плечи.

— Я не выдержу этого! — стонал ученый. — Соберемся все вместе. Объединим наши ничтожные жизни, прежде чем все мы сгинем во мраке.

Мейраль слушал его с сочувствием, понимая, что страшные прогнозы касаются его самого, сопереживая и себе, вместе с тем и многочисленным народам планеты, ставшей в одночасье такой хрупкой и родной.

— Конечно, — ответил он, — надо быть вместе. Вам больше нельзя оставлять своих… даже на время. Это просто жестоко!

— Катрин! — позвал старик.

Явилась служанка и, хмуря лоб, уставилась на профессора. В желтом освещении комнаты на ее перепуганном лице заметнее проявлялись мелкие морщинки, и от этого она казалась гораздо старше своих лет.

— Передайте мадам Веранн, что мы ждем ее здесь вместе с детьми. Позовите также Берту и Сезарину, — ласково обратился к ней профессор. — И вы, если хотите, можете остаться с нами…

— О да, месье, очень хочу! — воскликнула девица, протянув руки навстречу хозяину.

Казалось, какой-то стадный инстинкт руководил в этот момент ее словами и жестами: она подсознательно прониклась доверием не столько к старику, чей жесткий и нелюдимый характер всегда держал ее в страхе, сколько к загадочным инструментам, собранным на столе и полках его лаборатории.

— Нет ли писем… газет? — спросил Лангр.

— Ни писем, ни газет. Месье знает, я уже принесла все, что было.

— Как жаль!

— Хотя может быть дневной выпуск… как вчера.

Спустя некоторое время в кабинет вошла Сабина в сопровождении детей и гувернантки. Рыжеватый свет плохо скрывал их бледность. Впрочем, малыши выглядели вполне здоровыми, лишь некоторая вялость проскальзывала в их робких движениях. Зато Сабина сильно осунулась и похудела от тревожных раздумий. У бедняжки совсем не осталось надежды. Годы испытаний в браке с Веранном и драматическая судьба горячо любимого отца надломили ее дух, лишили Доверия к людям, но в то же время научили терпеливо сносить несчастья. После стольких страданий, выпавших на ее долю, она почти не удивилась мучительной катастрофе, угрожающей человечеству. Между этим ужасным бедствием и ее личной скорбью даже установилась некая мистическая связь. Она с глубоким смирением ожидала конца света, но, по доброте душевной, переживала за всех близких и незнакомых ей людей. Сабина сожалела лишь об утраченных годах, о том, что позволила превратить свою молодую жизнь в невыносимую пытку.

Она изучала взглядом отца, пытаясь проникнуть в тайну его мыслей. Лангр стоял у окна, развернувшись к ней в полоборота, но, несмотря на такие меры предосторожности, он не сумел утаить от дочери свое отчаяние. Увидев его в профиль с насупленными бровями и часто моргающими от волнения ресницами, она тотчас же разгадала, в чем дело: эксперимент опять не дал никакого результата. Чтобы не наводить лишний раз ужас на Берту и Сезарину, она спросила тихо, почти шепотом:

— В чем же все-таки дело? Мы возвращаемся в средневековье?

Ответа не последовало. Внизу в приемной громко хлопнули дверью, и вскоре в комнату влетела Катрин.

— Газету принесли! — выпалила она, тяжело дыша, и вынула из кармана своего фартука короткий листок, сложенный вдвое и озаглавленный следующим образом: «Бюллетень — сводка последних событий, с трудом собранных группой журналистов и ученых, изданный с помощью ручного печатного станка».

Сведения оказались максимально сжатыми, презрительно — иронический стиль высказываний на этот раз был упразднен. Лангр жадно пробежал глазами строчки. Кроме незначительных подробностей, сведения научного характера не сообщали ничего для него нового и неожиданного. Многие факты являлись вполне предсказуемым следствием недавних событий. Но одно происшествие взволновало старика особенно сильно. В Париже за последние двадцать четыре часа смертность населения увеличилась в три раза. Дело продвигалось пугающе быстро. С восьми часов утра и до полудня медиками было зафиксировано тридцать девять смертельных исходов, с двенадцати до четырех часов дня — сорок пять, с четырех до восьми вечера — пятьдесят восемь, с восьми и до двенадцати ночи — восемьдесят два, с полуночи до четырех часов утра — сто восемнадцать и, наконец, с четырех до восьми следующего дня — сто семьдесят семь смертельных случаев. В общем, за истекшие сутки в столице скончалось пятьсот девятнадцать человек, и большинство из них умерло от неизвестной и скоротечной болезни, без видимых страданий. Однако приблизительно за час до агонии больные проявляли сильное беспокойство, раздражительность, даже бред, метались из угла в угол, не находя себе места. Эти приступы своего рода паранойи заканчивались состоянием полной неподвижности, оцепенением и комой.

Заболевая, люди испытывали сильный озноб, ломоту во всем теле и чрезмерную усталость. И хотя эти симптомы напоминали лихорадку, болезнь развивалась значительно быстрее и всегда заканчивалась летальным исходом. Зрачки несчастных страдальцев были сильно расширены, кожа — сухая с необычными покраснениями, которые отливали апельсиновым тоном, что сильно отличалось от простого прилива крови.

Лангр передал Мейралю газету, сопроводив свое действие репликой:

— Это поворот в развитии органической химии!

— Увы! — тихо произнес Жорж, прочитав те же строки. — Угроза человеческой жизни возникла даже раньше, чем я предполагал.

Лангр прохаживался взад — вперед по комнате, то и дело размахивая руками и что-то бурча себе под нос. Сабина молча сидела в сторонке, не осмеливаясь заговорить с отцом, подспудно догадываясь о смысле новостей и готовясь к самому худшему. Берта, Сезарина и Катрин, забившись в угол и свернувшись там калачиком на крошечной кушетке, вручили свои судьбы в руки всесильного, как им представлялось, хозяина и совершенно отказывались о чем-либо думать.

Мейраль все еще просматривал газету. Краткая заметка оповещала о том, что животные тоже поддались неизвестной хвори. Сильнее всего это отразилось на травоядных; собаки и, особенно, кошки, напротив, сопротивлялись болезни лучше людей. Домашняя птица околевала не чаще обычного, а в отношении диких пернатых не велось никакой статистики, впрочем, то же касалось и насекомых.

Ученые обменялись взглядом, полным тоски и тревоги. Лангр вновь метнулся к столу и, схватив лупу, уставился на блеклую полоску света, пронизывающую прибор. На несколько минут он застыл в этой позе, склонившись над аппаратом и лишь меняя пластины и линзы. Потом медленно произнес:

— Уже и желтый затронут!

Наступила тяжелая пауза. Любые слова в этот момент казались бесполезными. Будто холодом сковало этот небольшой островок захлебнувшихся в океане ужаса ничтожных хрупких созданий. В окно виднелись крыши Люксембургского дворца, несколько прохожих медленно, еле передвигая ноги, плелись по тротуару, пугливо озираясь по сторонам, словно скрываясь от преследования. Не видно было ни машин, ни других транспортных средств. Над городом воцарилось траурное молчание. На дворцовой башне часы пробили полдень. Мелодия звучала как-то слишком величественно, словно доносилась из глубины тысячелетий, как похоронный звон по истории всего человечества.

— Пора обедать, — машинально произнес Лангр. Катрин, выбравшись из своей скорлупы, с трудом привела разум в порядок:

— Сейчас подам, сударь, — сказала она.

Через десять минут все собрались в столовой. На столе стояли только консервы и то немногое, что удалось разыскать в кухонных закромах: фрукты, бисквиты и вино. Лангр и Мейраль отнеслись к блюдам с крайним недоверием. Их пугало, что продукты могли изменить свой состав и стать совсем непригодными для еды. Однако все обошлось: они были голодны, а скромная пища не лишена своих вкусовых качеств. К тому же, вино слегка взбодрило несчастных, притупив чувство тревоги, заставив забыть о грозящей всем гибели.

— Что ни говори, а судьба милосердна к нам! — ухмыльнулся Мейраль.

Лангр, чтобы разогнать свой скептицизм, залпом выпив наполненный до краев бокал и, рассмеявшись, воскликнул:

— Ничего, мы выкрутимся!

Усадив малышку Марту к себе на колени, он с удовлетворением окинул взглядом присутствующих. Старик походил в этот момент на обреченного на смерть больного, который, получив свою дозу опиума или морфина, на время забыл о боли, но, в то же время, уже ощущает прочную связь с иным миром. Отцовская нежность переполняла его сердце, соединившись с любовью и заботой ко всей человеческой расе, к земной жизни, захваченной невероятной мистической силой, несравнимой ни с какими другими бедами, неоднократно угрожавшими планете и повергавшими ее в хаос.

— Я хочу видеть людей… быть с себе подобными! — воскликнул старик, охваченный внезапным порывом.

Едва он произнес эти слова, аналогичное желание тут же закралось в души Жоржу, Сабине и остальным, вплоть до прислуги. Каждый в меру своей образованности и природной интуиции ощутил вдруг прочную неразрывную связь со всем миром, со всеми существами, населяющими Землю.

Перед домом улица оказалась совершенно безлюдна, все прохожие сгрудились в одном месте: между улицами Ге-Люссак и Сен-Жак. Они передвигались парами или группами по несколько человек, сохраняя молчание и тупо глядя перед собой. Давящая тишина, отсутствие посторонних шумов, машин с дребезжащими моторами и клаксонами делало город похожим на саркофаг египетской мумии под желтым, звенящим от зноя небом. Даже стук каблуков звучал приглушенно, словно вся обувь была из фетра. Лица выражали безразличие или скорбь от потери родных, а вялость притупляла чувство страха перед будущим.

На бульваре Сен-Мишель здоровенные молодые парни объединялись в шайки. То и дело сквозь их толпу боязливо проскальзывали накрашенные девицы с карминовыми губами, будто участвующие в каком-то жутком обряде. Изредка из толпы выплывала мертвенно бледная физиономия какого-нибудь философа или исследователя с затуманенным взором. Встречались рабочие, ремесленники, замешанные в погромах и убийстве президента, разные забулдыги, бандиты и совсем маргинальные субъекты, и все они жались друг к другу, словно замерзшие бродячие собаки. Предчувствие катастрофы и гибель находящихся рядом с ними людей сдерживали все их преступные импульсы. Чувствовалась схожесть эмоций и желаний. Простой люд понимал так же ясно, как и самые зазнавшиеся интеллектуалы, что эти события представляют собой угрозу великому предназначению человечества. Если бы океан вдруг затопил континенты или зловещая эпидемия унесла жизни всех населявших планету существ, упал гигантский метеорит или сошедший с орбиты спутник врезался в Землю — это были бы события, доступные для человеческого разума, похожие на то, что когда-то уже случалось на планете. Но фантастическая перестройка спектра — эта агония света и красок, повлиявшая в равной степени и на состояние крошечного огонька, и на излучение Солнца и далеких звезд, в одно мгновение готова были разрушить всю тысячелетнюю историю совместного существования животных и человека.

— Они смирились с этим гораздо быстрее, чем можно было себе представить, — удивился профессор. — А почему бы и нет, собственно? Смерть, так или иначе, настигла бы каждого по одиночке, а теперь мы все уйдем вместе… Скольким из нас удастся избежать раковых опухолей, бессонных ночей, терзающих удушьем, подагры, старческого слабоумия, наконец, — всех этих напастей, от которых испокон веков страдали люди!

Собственные рассуждения, однако, нисколько не утешали Лангра. Общество, которое он всегда недолюбливал и даже презирал, казалось теперь бесконечно близким и дорогим. Предчувствие скорой смерти не покидало его ни на секунду, но желание помочь своим несчастным собратьям превосходило во сто крат его собственную драму. Если бы он только знал рецепт спасения… Они шли рука об руку, не понимая, для чего оставили надежное укрытие и чувствуя лишь насущную необходимость видеть рядом с собой таких же, как они, обреченных. Внутри каждого в эти минуты всколыхнулись религиозные чувства, души их прониклись священным ужасом перед гибелью, грозящей миллиардам живых существ.

Вдруг Сабина метнулась в сторону и заслонила собой детей. Вслед за ней насторожился Мейраль, пристально всматриваясь в какого-то серого человека на противоположной стороне улицы. Это был Веранн. Медленно, с блуждающим как у слабоумного взором он плелся по тротуару, спотыкаясь и задевая прохожих.

— И что с того? — подумал про себя молодой человек. — Это лишь еще один страдалец, такой же, как мы.

— Что с вами? Куда вы смотрите? — засуетился профессор.

Оглядевшись, он в свою очередь заметил столь ненавистную ему персону и со злости погрозил зятю кулаком. В этот момент толпа на время скрыла Веранна из поля зрения, и совсем рядом они увидели, как к потерявшему сознание подростку бросились на помощь двое мужчин. Послышался тихий, едва уловимый ропот, приглушенный, как вздох усталых, ко всему готовых людей. Затем, друг за другом, какой-то студент соскользнул на тротуар, прислонясь к фасаду, а вдалеке на мостовую как подкошенный рухнул ребенок лет шести. Люди поочередно падали наземь, словно скованные какой-то незримой цепью. Умирающих сразу подхватывали и относили в сторону.

— Болезнь распространяется! — раздался голос стоящего рядом высокого худого мужчины.

Подняв глаза, Лангр узнал своего старого знакомого — доктора Девальера.

— Какая болезнь? — спросил он машинально. Девальер протянул профессору руку:

— Не знаю, что это, — признался он, — но последние три часа выдались крайне тяжелыми. Мне приходится констатировать все больше внезапных смертей, а причина до сих пор не известна.

Пока друзья говорили, за их спинами вновь раздался жалобный стон. Полицейский и двое рабочих пытались поддержать грузную женщину, оседавшую под тяжестью своего тела. Широко распахнутые остекленевшие глаза уставились в одну точку. Доктор наклонился к ней и пощупал пульс, прижав пальцем сонную артерию. Из груди жертвы вырвался выдох.

— Она умерла! — заявил Девальер.

Сабину парализовал ужас. Она закрыла лицо руками и, разрыдавшись, уткнулась в плечо Мейралю.

— Надо возвращаться, — шепнул молодой человек учителю. — Вдруг это инфекция?

Они повернули назад. Их маленькая прогулка не принесла никому облегчения, лишь еще больше напугала детей и прислугу. На улице Сомерар прямо на ступеньках кафе «Вашет» лежало тело погибшего пожилого мужчины, а чуть поодаль лавочник держал на руках бездыханную маленькую девочку. Лангр взял Сабину за руку. Мейраль прижимал к груди заснувшего малыша. Шли они очень быстро. Обратный путь казался бесконечным. Нарастающая усталость мешала нормально двигаться, ноги стали ватными, от смутных предчувствий сосало под ложечкой. Ближе к дому прохожих совсем не стало, лишь высоко в небе нестерпимо палило красное солнце, припекая их непокрытые головы.

— Наконец-то! — облегченно вздохнул профессор, вступив на порог родного дома.

Он живо протолкнул в дверь дочь, заметив позади человека, тащившего чье-то неподвижное тело… Вскоре они опять сидели в лаборатории, каждый замкнувшись в собственном мирке. И хотя опасность перестала ощущаться так явно, как на улице, успокоение не пришло. Очень скоро всех охватил озноб, появилась вялость, тело ломило, как после долгих часов тяжелых физических нагрузок. Они боялись взглянуть друг другу в лицо: такой бледной и посеревшей казалась кожа.

Сверившись с приборами, ученые определили, что желтый цвет начал рассеиваться, а яркие тона совсем стерлись.

— Похоже, дело обстоит еще хуже, чем я думал, — сказал Лангр. — Температура быстро упала… и интенсивность красного начала снижаться.

— Несколько градусов еще ничего не значат! Что касается спектра, будем надеяться, что яркость придет в норму и останется в таком положении хотя бы до начала ремиссии…

— Поражаюсь твоему оптимизму, сынок! — с саркастической улыбкой заметил профессор.

V

Всепожирающая смерть

Лангр, съежившись калачиком в кресле и завернувшись сразу в несколько пледов, усиленно потирал руки, чтобы согреться. Холод пронизывал до костей, сопровождаясь наплывами внезапного страха и раздражительности. Непереносимое напряжение сдавливало затылок. Берта, как загнанный зверь, дрожала всем телом и жалась к стене, словно искала выход из замкнутого пространства.

— Смерть! Смерть! Смерть! — выла горничная.

Вдруг она пошатнулась, обернулась вокруг себя, будто бы получила пулю в лоб, в скорбном порыве вскинула к потолку руки и повалилась на пол. Лангр и Мейраль тут же бросились к ней на помощь, стараясь приподнять голову девушки, чтобы ей было легче дышать. Берта билась в конвульсиях, щеки ее ввалились, широко распахнутые глаза потеряли всякое осмысленное выражение.

— Берта!.. Бедная Берта! — восклицала Сабина.

Она любила несчастную девушку за добрый и терпеливый характер.

— Берта умерла! — с хрипом вырвалось из уст несчастной, и последняя судорога скривила губы в страдальческой улыбке.

— Врача! — заорал Лангр.

Одна из служанок, спотыкаясь, медленно потащилась к двери, но Мейраль опередил ее. Явившийся доктор был маленьким коренастым человечком лет пятидесяти с забавной козлиной бородкой, левая половина которой была совершенно седой, а правая пока еще оставалась черной. Он внимательно обследовал тело и безразличным тоном пробормотал:

— Нам про это ничего не известно! Болезнь не имеет названия. Если так будет продолжаться… ни один человек… никто…

Небрежно махнув рукой, он приподнял веки погибшей девушки и осмотрел зрачки:

— Боже, у них теперь такой взгляд! Никогда раньше мне не приходилось видеть подобное. Делать нечего, мы прописываем снотворное либо успокоительное, но это лишь для очистки совести… симптомы такие странные… Врачи больше не исцеляют!

И виновато пожав плечами, добавил:

— Простите, меня ждут еще в одном месте… меня ждут везде.

После ухода доктора они долго молча сидели, каждый в своем углу. Утешала их лишь собственная вялость, так как моменты оцепенения, когда все мысли и чувства замирали, помогали на время смягчить страдания. Однако, вернувшись к реальности, душа наполнялась ледяным трепетом, а тоска методично затягивала свою удавку, как змея медленно душит жертву. Онемение чувств и последующее пробуждение сменяли друг друга в четко установленном ритме, причем и у взрослых, и у детей болезнь протекала с одинаковыми осложнениями.

В пять часов Лангр и Мейраль зафиксировали понижение температуры еще на несколько градусов. Не успев убрать аппаратуру, которая становилась с каждым часом все бесполезнее, они услышали настойчивый стук в дверь. В прихожей послышались возгласы возмущения и перешептывание.

— К нам посетитель? — съязвил профессор.

На пороге комнаты показалась высокая худая фигура зятя. Сгорбленный, словно старик, Веранн виновато переминался с ноги на ногу и покусывал дрожащие в ознобе губы. Затем, смиренно склонив голову, запричитал:

— Я решился прийти потому, что скоро для всех наступит конец, и я хочу умереть рядом с моими детьми и женщиной, которую люблю.

— Вы ее не стоите! — возмутился Лангр.

Если бы Веранн угадал время и пришел тогда, когда приступ вялости еще продолжался, его, возможно, приняли бы без возражений. Но онемение успело достичь своего пика и пошло на спад: вид «неприятеля» поверг старика в бешенство и расстроил Сабину.

— Именно так! Не стоите! — продолжал ученый, ярость которого граничила с бредом. — Вы не заслуживаете смерти рядом с вашими невинными жертвами, а мы не заслужили в последние минуты жизни терпеть присутствие вашей гнусной рожи!

— Поверьте, мне очень плохо сейчас! — рыдал Веранн. — Что сделано, того уже не исправишь! Мои поступки непростительны, но всему виной — моя безграничная любовь к этой женщине! А эти бедные создания — это ведь мои родные дети! Сжальтесь, прошу вас. Разрешите мне хоть в уголке притулиться… Сабина, неужели ты так бессердечна?

— Да, да… пусть он останется! — вздохнула молодая женщина, пряча заплаканное лицо в ладонях.

Все разом замолчали. В тишине, казалось, слышны были шаги самой смерти, чувствовалось ее ледяное дыхание. От холода начинали стучать зубы. Рыжеватое освещение лаборатории расписывало лица людей неясными тенями и бликами, похожими на отсветы пламени далекого погребального костра у первобытных народов.

— Что же теперь с ним делать? — обратился старик к Мейралю.

— Простить!

— Простить? Никогда! Я не вынесу присутствия этого типа! — бурчал профессор.

— Спасибо! — прохрипел Пьер, сообразив, что участь его решена и с благодарностью глядя в глаза молодому человеку.

Его трясло больше других, и ноги совсем его не держали. После минутного замешательства, он осмелился спросить:

— Где я могу разместиться?

— Оставайтесь тут, с нами, — произнесла Сабина, сделав над собой усилие. Пьер в раскаянии припал губами к ее руке.

Надвигались сумерки. В западном окне был отчетливо виден огромный малиново — красный шар, возможно, в последний раз и навсегда заходящего за горизонт солнца. Неподвижные облака в отблесках заката напоминали гигантские, набухшие кровью губы. Состояние Веранна ухудшилось. Прислонясь спиной к шкафу, он некоторое время сидел так, не шелохнувшись, и тяжело дышал, хрипя, как подстреленный зверь. Голова его сильно склонилась вправо и почти лежала на плече, один глаз был закрыт, другой, с бегающим зрачком, тупо смотрел в пол. Вдруг он резко встряхнул головой, затуманенным взором оглядел окружающих и прошептал:

— Творятся чудовищные вещи!

Затем, вскочив на ноги и сотрясаясь всем телом от толчков застывающей в венах крови, он кинулся к окну. Сначала всем показалось, что он хочет покончить с собой. Но Веранн, взглянув на сумеречный город, отстранился от рамы и упал на колени перед женой.

— Прости меня, — застонал он, — ты была для меня всем… Я хотел видеть тебя счастливой, каждую секунду пока бьется мое сердце! Я был готов на все ради твоей любви! Но я так боялся тебя потерять, и этот страх изгрыз мою душу. Ревность стала палачом того, кто дорожил тобой больше жизни. Ты простишь меня, правда же… ты простишь?

— В моем сердце нет злости, в нем вообще не осталось никаких чувств, — сказала она.

Он застыл, словно камень, в той позе, в которой находился, сжимая в своих руках руку Сабины. Дрожь усилилась, лицо свела судорога, он стал заваливаться на бок. Мейраль едва успел подхватить его в этот момент.

— Смерть! — твердил он в приступе удушья — …смерть!

Его усадили в кресло, но уже было ясно, что это конец. Глаза Пьера остекленели, он водил в воздухе трясущимися руками, затем послышались хрипы, и его не стало.

Сабина с воплем отчаяния бросилась на тело мужа и, забыв все обиды, принялась целовать его холодные бледные губы. Смерть примирила их. Мейраль, наблюдая всю эту сцену, ужасался собственным мыслям, стыдился их: Сабина, такая прекрасная и благоухающая как цветок, такая просветленная в своем горе, теперь — свободна! Сколько надежд могло бы быть с этим связано, а тут — конец света! Какая несправедливость! Солнце совсем исчезло за серыми крышами парижских домов. Густыми пепельно — кровавыми сумерками начиналась ночь, несущая с собой погибель всему живому. За несколько минут температура упала сразу на восемь градусов. Лангр скорбно произнес:

— Скоро станет совсем холодно… и совсем темно. Луна взойдет только в полночь. Надо закутаться потеплее!

— Прикажете уложить детей? — спросила Катрин.

— Только не в спальне… мы не расстанемся больше! Пока не стемнело, принесите матрасы, одеяла и пальто — словом, все теплые вещи, какие только есть в доме!

Лабораторию превратили в гигантского размера постель, устелив весь пол подушками и матрасами. Затем, перекусив на скорую руку, легли, прижавшись друг к другу, как бездомные, вынужденные спать под открытым небом в холод и дождь. На почерневшем небе стали появляться звезды: Альтаир, Вега, Денеб, Альдебаран, Юпитер, Капелла, — все они сияли безжалостным лилово-красным свечением. Вновь начинался приступ оцепенения. Под влиянием сонливости улетучивалась тоска. Из последних сил Лангр, Мейраль и Сабина попытались бороться с нарастающим холодом.

— Вот и зима пришла!.. вечная зима! — бормотал старик. Очертания знакомых лиц и предметов стирались, меняясь в размерах, расплываясь во мраке, сгущавшемся над комнатой.

— Жаль, мы не успели увидеть, как исчезают красные лучи! — раздался в темноте голос Мейраля.

В полусне Катрин, нащупав рукой коробок со спичками, сползла с постели и, пытаясь разжечь огонь, уничтожила их все до единой. Комната наполнилась запахом серы, а несчастная твердила без остановки, словно в бреду:

— Мы что… больше не увидим огонь? Не будет огня, никогда… никогда?

Они не различали друг друга уже давно, все поглотила ночь. Старик привлек к себе Сабину, по-отечески обнял Жоржа, и прошептал, с трудом шевеля языком:

— Бедная моя малышка! Мой дорогой Жорж! Вот она последняя ночь человечества! А мы могли бы… Я вас так нежно любил… никогда больше…

Как сквозь туман доносились до них его слова. Холод становился нестерпимым.

— Прощайте! — сказал он, наконец. — Океан вечности поглотит…

Профессор умолк. Теперь в лаборатории слышалось только дыхание: тихо стонала Катрин, посапывали дети. Мейраль сделал над собой усилие и, приподнявшись на локте, облокотился на подушку.

Его будто бы охватил странный сон, сон наяву, сон всего человечества, сон веков, тысячелетий. На поверхности огромной черной планеты в кромешной тьме ему явились призраки его детства: родительское поместье, луга, речка и мама. Ему хотелось дотянуться до нее рукой, обнять. Но конечности его онемели, он не мог пошевельнуть даже пальцем.

Несмотря на две шубы и одеяло, его до самого нутра пронизывал острый холод, ног он совсем не чувствовал «… миллиарды моих собратьев доживают последние часы на Земле!» — думал Жорж. Он прислушался к тихому дыханию Сабины, сердце его сжалось, возможно, в последний раз. Вскоре дрожь прекратилась. Снизу вверх по всему телу разливалось блаженное тепло. Плечи его обмякли, он уронил голову на подушку и застыл.

VI

Рассвет

Слабый солнечный свет медного оттенка пробивался сквозь шторы восточного окна. Мейраль открыл глаза, и, не оправившись сразу от долгого сна, пролежал без движенья несколько минут. Затем понемногу мысли его прояснились, и он вспомнил тот жуткий кошмар, который пришлось вытерпеть накануне. Молодой человек все еще не мог пошевелиться, у него появилось странное чувство, что ему ампутировали конечности. Наконец, с трудом повернув шею, он огляделся и осторожно, чтобы не потревожить спящих, поднялся с постели. Но, почувствовав резкое головокружение и тошноту, присел на пол и стал прислушиваться. В полной тишине дыхания совсем не было слышно.

— Они умерли! — в страхе прошептал Мейраль.

На четвереньках он подполз к ближайшему матрасу и нащупал под грудой тряпья жесткую седую шевелюру профессора. Грудь Жоржа стеснила смертельная тоска. Появилась мысль вернуться на свое ложе и дождаться конца, не предпринимая больше никаких попыток, чтобы выжить. Но какая-то неведомая сила остановила его, и он, в последней надежде, дотронулся до щеки учителя. Лицо было холодным. Никаких признаков жизни, ни единого вздоха! Жорж вновь попробовал встать. Как привидение, поплелся он к другим матрасам. Лица остальных были так же холодны, тела лежали неподвижно, грудь не вздымалась ни у кого.

— Бог мой, какое горе! Горе! — вырвался у него стон. Жорж склонился к Сабине, и слезы потекли по его щекам.

Немой протест закипал в нем. Он не мог больше мириться с тем, что усилия стольких веков эволюции готовы кануть в небытие. Но он не разразился рыданиями: для этого его скорбь была слишком глубокой, даже сакральной. Напротив, в душе родился трепет перед величием, грандиозностью катастрофы. Принесенные в жертву людские жизни стоят не больше, чем судьба улья или муравейника в нескончаемом круговороте, взаимопроникновении энергий… и, в конце концов, чем было существование долгих веков человеческой истории, если не бесконечной чередой войн и междоусобиц, и кем был сам человек, если не чудовищем, пожирающим себе подобных, убивающим и порабощающим своих собратьев? Так с какой стати тогда концу быть гармоничным?

— Ах, нет же, нет! — спорил с собой Мейраль. — Какая к черту гармония… это несправедливо, так не должно быть!

Мысли опять начинали путаться в голове. Вновь наступал приступ отупения. Он чувствовал себя глубоко несчастным. И на глазах превращался в ничтожное всхлипывающее существо, в мелкую сошку, пришибленную огромной неведомой силой, как насекомое холодом первых осенних дней.

Он стал терять координацию, в глазах померкло, тошнота вновь подступила к горлу. Мейраль сообразил, что потеряет сознание, если сию секунду не доберется до кровати. Кое-как он дополз и вновь спрятался в одеяла.

Рассвело. Настал новый день, похожий, скорее, на полярную ночь, когда северная заря сразу же тонет в тяжелых свинцовых тучах. Стояла мертвая тишина и за окнами, и в лаборатории — во всем городе. И на этот раз первым очнулся Мейраль и тут же обратил взор к неподвижным очертаниям дорогих ему людей:

— Я один!.. Совсем один!

Его охватила жуткая паника. Ни одно впечатление невозможно было задержать в памяти, в мозгу безостановочно вертелись разные мысли, проносясь мимо, словно смытые речным потоком. Молодой человек поднялся, одержимый единственным оставшимся еще ощущением — зверским чувством голода… Тупое животное чувство привело его прямиком на кухню, где он с жадностью проглотил несколько бисквитов и подкрепился шоколадом. Еда была отвратительной, лишенной всякого вкуса, но принесла ему пользу, немного прояснив голову, укрепив тело и наделив оптимизмом душу.

— До конца! — заявил он сам себе. — Нужно, чтобы желания не покидали тебя до самого смертного часа!

В лаборатории боль снова вернулась и сжала сердце в тиски. Он боялся приблизиться к своим товарищам, боялся наклониться, боялся прислушаться. Ему так не хотелось, лишать себя последней надежды и, чтобы потянуть время и хоть не надолго отсрочить страшный вывод, он направился к рабочему столу.

Термометр показывал семь градусов ниже нуля.

— Это на двадцать три градуса ниже нормы! — машинально пробормотал Мейраль.

Он проверил и солнечный спектр. Никаких изменений. Сердце его колотилось: зона желтого оставалась на месте с едва уловимыми нарушениями свечения.

— Если бы процесс продолжался в том же ритме, — рассуждал он, — желтый должен был бы уже исчезнуть. Вероятно…

Он не верил своим глазам, вглядываясь все пристальней, исследуя зону еще и еще раз: это помогало ему лучше формулировать свои мысли.

— Вполне возможно, что желтый был затронут значительно глубже других цветов, и это спасло положение. Что бы то ни было, но скоро должна наступить обратная реакция, как я и предсказывал.

Жорж без конца твердил: «Обратная реакция! Обратная реакция!», — молитвенно складывая руки. Наконец он ощутил прилив смелости и решился наконец подойти к друзьям. Сначала он склонился над крошкой Робером. Лицо мальчика оставалось холодным, дыхания не было слышно. Мейраль откинул одеяло, в надежде определить бьется ли сердце. Но и тут его постигла неудача. Ледяное тельце малыша неподвижно лежало на постели, и все же это не была окоченелость мертвого тела. Состояние остальных — Лангра, Сабины, маленькой Марты, горничных — было аналогичным.

— Это не трупное окоченение! — воскликнул Жорж.

Чтобы окончательно утвердиться в своих предположениях, он измерил температуру у самого пожилого и самого маленького из своих пациентов. Она стабильно держалась на отметке в двадцать градусов.

— Они живы!.. Конечно, ниточка, связывающая их с жизнью слишком непрочная… тонкая… Но они живы!

Однако охватившие Мейраля радостные эмоции скоро улетучились. Молодой человек испугался, что новый приступ оцепенения овладеет им, и он не сможет вовремя прийти им на помощь. Тогда они останутся одни в критическом состоянии, и последствия могут быть самые страшные. Но прошло четверть часа, а его самочувствие не изменилось. Движения были слегка замедлены, но возбуждение исчезло. Потихоньку вернулись прежние ощущения, мысли в голове прояснились. Он принял все возможные меры и даже воспользовался полярископом — для чего пришлось снова устанавливать собранную накануне аппаратуру — чтобы убедиться в точности прохождения реакций и избежать случайного результата при вычислении математических уравнений.

В десять часов утра на термометре было уже девять градусов ниже нуля: на два градуса меньше, чем при его пробуждении. Однако никаких изменений в состоянии больных не наблюдалось. Симптомы напоминали, с одной стороны — поведение впавших в зимнюю спячку животных, а с другой — глубокий летаргический сон. Но опасность не исчезла: люди не могли самостоятельно бороться с холодом. То, что Мейраль старательно обвернул их головы платками и теплыми полотенцами и нагромоздил на них свои собственные одеяла, мало чем спасало положение. Больной организм должен был сам начать борьбу за выживание, только в этом случае счастливый исход был обеспечен. В одиннадцать Мейраль снова проверил состояние спектра, и радости его не было предела: зеленый цвет начал возвращаться! Обратная реакция началась.

— И все же, все же, — бормотал он в слезах, — …я верил, что мы выживем!

В эту минуту он думал не о себе, а о спасении жизни, всей жизни на Земле. Он усилием воли отгонял от себя не дававшие покоя мысли: «А вдруг это только очередной скачок энергии? А что, если его близкие не очнутся?» В полдень температура упала до десяти градусов. Мейраль, кутаясь в тяжелые шубы, едва переносил жуткий холод, но, несмотря на все это, зона зеленого продолжала расширяться. Вновь страшно захотелось есть. Он спустился на кухню и перекусил тем, что осталось после завтрака. Подкрепившись, Жорж устроился в большом профессорском кресле, подогнув под себя ноги и накрывшись с головой пледом из гагачьего пуха, и опять задремал. Организм восстанавливался с трудом: молодой человек проспал так до вечера. Пробило шесть часов, а холод по — прежнему пронизывал до костей, и у неподвижно лежащих людей не наблюдалось никаких признаков выздоровления. Дыхание их по-прежнему оставалось неуловимым для человеческого уха, на бледных лицах не дрогнул ни один мускул. Они больше походили на мертвецов, чем на живых.

— Если бы мне удалось разжечь огонь! — подумал Мейраль.

На всякий случай он попытался, но спички не поддавались. Как химические, так и электрические процессы все еще были невозможны. Тем временем спектр постепенно обретал голубые лучи, а магнитная стрелка компаса, до тех пор зависшая в неподвижности, начала медленно сдвигаться в сторону северо — запада, то есть на пятнадцать градусов приблизилась к своему прежнему настоящему положению. Этот, казалось, незначительный факт доставил Жоржу немалую радость: ослабление магнитного поля Земли было одной из проблем, особенно сильно его беспокоивших.

— Ничего… значит, скоро появится и электричество, — успокаивал себя Мейраль, накручивая ручку аппарата, чтобы добиться вспышки.

Между тем Жоржа все больше тревожило то, что он не сумеет «оживить» собратьев по несчастью. А поскольку отчаяние всегда принимает форму, сообразную обстоятельствам, его огорчало теперь, что жизнь возрождается, бесценный свет вновь обретает свою живительную силу, а его дорогой учитель и Сабина не могут присутствовать при этом чудесном воскрешении. Он уже неоднократно пытался с помощью растираний и массажа привести в чувство детей, чей внешний облик внушал ему больше надежды на счастливый исход. Но у него ничего не выходило. На этот раз солнце очень быстро исчезло за крышами домов, и наступила полная темнота. Огня Мейраль так и не получил, а луна появилась лишь в два часа ночи. Однако, будучи по — настоящему увлеченным человеком, он все это время ни на минуту не прекращал эксперимента. И действительно, электрическое напряжение росло по мере того, как он, не останавливаясь, крутил ручку прибора. — Огонь… как же нужен огонь! — причитал Жорж. — Эта ночь будет холоднее предыдущей, а они так ослабли… совершенно ни на что не реагируют. Ну же, давай! Высекайся! Наконец, появились первые искорки и вслед за тем яркая вспышка. Тогда невероятная идея взбрела ему на ум: подсоединив электроды к головке маленькой Марты, он направил туда положительные импульсы, а к ноге девочки поступал ток от отрицательного полюса. Получилось что-то вроде электрошока, но нужного результата не последовало. Жорж осторожно повторил опыт, и вскоре реснички у нее дрогнули, губы приоткрылись, чтобы сделать глоток воздуха: Марта дышала! Эксперимент окончательно развеял его сомнения, доказав, что девочка жива. Теперь усталый и довольный Мейраль и не думал бороться со сном, он наперед знал все фазы обратного процесса — в наблюдении они не нуждались. На следующий день молодой человек проснулся в прекрасном самочувствии. Солнечный свет, наполнявший лабораторию, почти не отличался от ярких весенних лучей прошлой жизни, той, что была до планетарной катастрофы. Какая огромная разница между этим светом и желтым гнетущим свечением последних дней! Едва оказавшись на ногах, Жорж сразу же бросился к аппаратуре и даже присвистнул от радости, как в дни своего детства: голубая зона полностью восстановилась.

— Обратный процесс протекает гораздо быстрее! — подумал он, потирая ладони. — Если и дальше все так пойдет, уже к полудню мы получим синий.

Первоначальный порыв его был столь стремителен, что он лишь спустя несколько минут вспомнил об опасности, нависшей над жизнями его близких. При виде распростертых на матрасах неподвижных тел у него вновь сжалось сердце. Он с душевным трепетом приблизился к учителю. Старик лежал все в той же позе, что и накануне вечером, но, присмотревшись, Жорж обнаружил серьезные изменения: вернулось дыхание, прощупывался слабый пульс, четко слышались удары сердца. То же самое можно было сказать о Сабине, детях, служанках, хотя оставались все признаки глубокого летаргического сна.

— Спасены!.. Они спасены! — твердил про себя счастливый Мейраль, и сердце его готово было выпрыгнуть из груди от счастья.

При этом будить их он не торопился. Убежденный в том, что в подобных обстоятельствах необходимо положиться на саму природу, он решил подождать еще, по меньшей мере, часа два. А пока он опять подкрепил свои силы парочкой черствых бисквитов и остатками шоколада недельной давности. Вкус пищи, однако, изменился в лучшую сторону, теперь он не походил больше на вчерашнюю массу, пресную и тягучую как резина.

— Это лучшая еда в моей жизни! — подумал Мейраль, с неприязнью вспомнив о том, что пришлось ему проглотить накануне. Определенно, засохший хлеб — самое аппетитное лакомство в мире, а аромат шоколада — просто бесподобен: он лучше запаха роз, сирени и скошенной травы вместе взятых!

В одиннадцать часов он вновь проверил у всех пульс. Убедившись, что тот пришел в норму, он прослушал легкие: спящие дышали полной грудью. Бесспорно, состояние продолжало улучшаться, температура поднималась. Более того, Жоржу удалось, наконец, разжечь огонь — священный, спасительный огонь! Какое это было наслаждение смотреть, как языки пламени медленно ползут вверх по поленьям, приятно потрескивающим в камине, и комната наполняется таким долгожданным божественным теплом. Мейраль прохаживался вдоль тюфяков взад и вперед, всматриваясь в лица, поочередно притрагиваясь к запястьям, чтобы ощутить пульсацию крови. Мало помалу мертвенная бледность сходила, появлялся легкий румянец вначале на щеках, как диатез, растекаясь затем по всему лицу. Посиневшие губы розовели, впавшие веки подрагивали. Первой пошевелилась маленькая Марта: правой рукой она скинула тяжелые одеяла, ставшие слишком жарким укрытием. Затем сделала глубокий вдох и открыла глаза.

— Марта! — весело воскликнул Мейраль.

— Мне жарко! — сказала девочка.

Заспанные глазки малютки, доверчиво моргая, смотрели на Жоржа.

— Мама! — позвала она.

Сабина вздрогнула, и смутная полусонная улыбка показалась на ее порозовевшем лице. Огромные синие глаза ее распахнулись, как прекрасные цветы после дождя. Это был самый чудесный момент воскрешения к жизни. Сердце Мейраля переполняла нежность.

— Я спала? — задала она вопрос, удивленно оглядев мистическую обстановку лаборатории.

— Вы все спали! — ответил Жорж.

Вдруг она ахнула и, вспомнив о катастрофе, в испуге скривила губы.

— Мы умрем, мы все умрем?

— Нет, мы будем жить! Долго и счастливо.

Она поднялась на постели и увидела дочку, повернувшую к ней свое милое разрумянившееся личико.

— Значит, мы спасены?

— Скорее, можно сказать, — воскресли! Созидательный свет победил тьму… Взгляните на солнце, Сабина. Еще немного и оно опять станет тем прежним солнцем, солнцем нашего детства.

Сабина повернулась и увидела яркий квадрат окна, острую иглу соборного шпиля и небо, обретшее свой истинный цвет.

— Жизнь!.. — вздохнула она, и слезы заблестели на ее длинных ресницах.

Тут она густо покраснела, заметив, что Мейраль так близко и пристально смотрит ей в лицо. Он опустил глаза и отвернулся. Тогда Сабина, вспомнив, что ложилась одетой, откинула теплые покрывала, сберегавшие ее жизнь, и оказалась в темном костюме, надетом в знак траура по погибшему мужу. Увидев, что она с беспокойством смотрит на отца и сына, Мейраль произнес:

— Дайте им пробудиться самим, так будет лучше!

Женщина растерянно кивнула головой в знак согласия, взяла на руки Марту и подошла к окну. Жорж с восхищением смотрел на ее стройный силуэт. Солнечные лучи золотили ее распущенные локоны, которые так непринужденно накручивала на пальчик маленькая Марта. Вдали зеленели верхушки каштанов, густо разросшихся в Люксембургском парке. Это был сад их юности, где они часто гуляли все вместе, где Мейраль репетировал свою дипломную речь, обсуждал с профессором свои научные разработки, украдкой поглядывая на Сабину.

— Где я? — спросил знакомый серьезный голос. Лангр просыпался. Неясные как туман мысли роились в его голове, старик пытался сориентироваться, но приходил в себя очень медленно: такое глубокое для его лет потрясение давало о себе знать.

— Что это?.. Лаборатория?.. Сабина, где Сабина? А… это вы Жорж…

Он тяжело вздохнул, в голове прояснялось:

— Это последний день?

— Это новая жизнь! — подбодрил его Жорж.

— Новая жизнь? Это значит, что свет…

— Именно, свет победил!

Глаза старика радостно заблестели под кустистыми седыми бровями. Он, словно юноша, вскочил со своих матрасов и схватил Мейраля за плечи, испытующе глядя ему в лицо.

— Не подавай мне ложной надежды, сынок! — недоверчиво произнес ученый. — Зеленые лучи вернулись?

— И зеленые, и голубые, и даже синие! Не волнуйтесь так, успокойтесь…

— Солнце! Солнышко! — ласково повторяла Сабина.

В это время друг за другом проснулись ничего не понимающие многострадальные служанки и Робер. Лангр посмотрел на струящийся из окна яркий дневной свет:

— Когда оно встало?

— Вот уже тридцать шесть часов как… — подшутил над ним Мейраль.

— Так что, мы значит спали…

— Почти двое суток!

— А ты! — с завистью и обидой проворчал профессор. — Ты, значит, присутствовал при воскрешении? Ты видел нарождение нового мира! Почему ты не растолкал меня как следует?

— Это было невозможно.

Лангр погрустнел и затих. В эти мгновения он испытывал самое горькое разочарование, какое только могло случиться с ученым. Он страшно завидовал. Потом ликование взяло верх над завистью. По старческим венам разлилось сладостное тепло наивной надежды: на обновленной земле настанут счастливые дни справедливости, а несправедливость исчезнет навсегда!

— Подъем! — воскликнул он. — Нельзя бездарно терять ни одной из этих прекрасных минут…

И ученый набросился на свои приборы, как волк кидается на свою жертву. Он жадно пробежал глазами пометки Мейраля и, забыв обо всем, с дрожащими в предвкушении великих открытий руками взялся за работу.

Ах, — вздыхал он время от времени, — это слишком величественно… это слишком прекрасно.

Тем временем Катрин принесла горячий шоколад, и они позавтракали прямо в лаборатории, получив от этой скудной еды ни с чем несравнимое удовольствие.

— Ну что, не пора ли нам пополнить рацион? — улыбаясь, кричал профессор.

— У нас нет только мяса, — ответил Жорж, — зато навалом муки, сахара, кофе, шоколада… Наше бедное население изрядно поредело за это время, а запасы так и остались почти нетронутыми.

Тень промелькнула на блаженном лице почтенного старца. Сабина тут же вспомнила о теле несчастного мужа, распростертом на полу в соседнем кабинете.

— Сотни тысяч наших собратьев, которых мы потеряли за минувшее время, должно быть уже покоятся в земле! — произнес Лангр дрогнувшим голосом.

Через несколько часов на улице возобновилась привычная возня: слышались голоса людей, крики, шум машин, лай собак… Внезапно раздался громкий удар колокола… затем, после короткого перерыва, полилась звенящая светлая музыка: с колокольни собора Сен-Жак во всю мочь воспевали воскрешение рода человеческого.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

Возвращение к жизни

На другой день появились фиолетовые лучи, и состояние спектра полностью пришло в норму. Человечество вновь зажило своей обычной размеренной жизнью. В очагах, как прежде в кострах на лесных опушках и в хижинах диких народов, горел огонь. Машины опять наводнили города, электровозы ходили по железным дорогам, возобновились морские и воздушные перевозки, заработали телефонные и телеграфные службы, радиостанции вновь ободряли людей, укрепляя их душевные силы и упрочивая связь с миром.

Начали оценивать масштаб ущерба, нанесенного катастрофой. Оказалось, что треть всего населения планеты погибла, потеряна также четвертая часть домашнего скота, а сотни редких видов хищных и травоядных животных в последних оставшихся на Земле девственных лесах были навсегда утрачены для истории. Самые крупные потери среди людей белой расы наблюдались в Германии, Великобритании и Соединенных Штатах. Германское население сократилось от прежних семидесяти пяти миллионов человек до сорока шести, в Штатах осталось не более шестидесяти пяти миллионов, и тридцать девять в Соединенном королевстве. В Италии, чуть менее истерзанной постигшим мир бедствием, после неизвестной болезни выжило всего тридцать миллионов душ, в России — девяносто, в Испании — пятнадцать, а во Франции — тридцать четыре. При этом именно в Париже и вдоль всего средиземноморского побережья обнаружились наиболее массовые потери: из четырех миллионов жителей в Париже вымерло полтора миллиона, Марсель лишился половины своих граждан, а численность горожан Ниццы сократилась на две трети. В течение нескольких дней утрата казалась невосполнимой. Но вскоре немногие, кто пережил эти беды, все чаще стали думать о будущем, забывая постепенно о слезах и трауре. Скорбели лишь матери да отцы погибших, остальные сохраняли, как правило, безразличие или же открыто радовались своему счастью. Многочисленные наследства, вдруг свалившиеся людям на головы, превратили страшную драму в праздник для миллионов преемников. Города пострадали больше деревень, но здесь удивительным образом оказались решены социальные проблемы и, прежде всего, вопрос трудоустройства: работы, пусть временной, теперь хватало всем, повысили жалование служащим, а казна обогатилась до такой степени, что в пору было понижать налоги. У многих появилась теперь возможность проявить милосердие и помочь страждущим.

Причина природного катаклизма так и осталась невыясненной, хотя различные предположения и догадки росли, как на дрожжах. Большинство склонялось к версии, что это был мощнейший прилив энергии, похожий на морские приливы, гигантский энергетический поток, долетевший до нас откуда-то из межзвездных глубин и охвативший не только Землю, но, возможно, и Марс, и Венеру, и Меркурий, и само Солнце. Природа этого явления не поддавалась никакому объяснению, не подпадая ни под одну из известных доселе теорий в астрофизике. Невозможно было понять, отчего этому загадочному потоку сопутствовало ослабление и даже полное уничтожение большинства знакомых человечеству видов энергии. В связи с этим некоторые мыслители выдвигали противоположную гипотезу. Согласно их версии, это был не прилив энергии, а некий эфирный вихрь, ураган, нуждавшийся в постоянной подпитке посторонней энергией, который вследствие этого огромными дозами поглощал дневной свет, электричество и энергию органического происхождения, в частности, человеческие калории. В общем, по теории одних, следовало говорить о временном вторжении некой враждебной силы, а согласно другим, о насильственном захвате.

Гипотезе последних противоречил факт слишком быстрого восстановления земной энергии: вслед за смертельным холодом последних дней вновь настали жаркие летние деньки, восстановилась нормальная температура воздуха, увеличился земной магнетизм. При этом химические реакции стали протекать гораздо быстрее, что в ряде случаев могло привести к серьезным происшествиям и требовало умножения мер предосторожности на заводах и в лабораториях. Все это выглядело, как новое накопление энергии, как сбережение жизненной силы.

Большинство выживших в катастрофе игнорировало подобные научные дискуссии: чудесное обновление жизни опьянило их души. Простые земные радости возобладали над людскими пороками и слабостями, уничтожив ненависть, ревность и месть, омрачавшие существование человека на земле.

Лангр, Сабина и Мейраль вместе со всеми наслаждались этим счастьем. Они укрылись в деревне, сняв на время небольшое поместье, окруженное густыми лесами, озерами и плодородными пашнями, построенное по собственному проекту одного полковника в отставке, прославившегося своей преданной службой в Африке. Мрачноватый приземистый домик, окруженный фруктовыми садами и огородом, снаружи производил впечатление крепости или бункера, но оказался на удивление просторным и комфортабельным внутри. Поместье давно уже перешло к дочери полковника — глуповатой старой деве, с детства питавшей неприязнь к дому и еще больше невзлюбившей его после смерти отца. Однако, не решившись его продать, она сдавала его теперь ради куска хлеба.

Полковник собрал прекрасную библиотеку редчайших книг и рукописей прошлых веков, выкупая их в соседних поместьях за огромные деньги, к тому же, обставил дом старинной мебелью и украсил картинами. Свет проникал в помещение через множество длинных и узких окон, напоминавших бойницы, за которыми открывалась типичная для французской глубинки картина, с заливными лугами, густыми рощами, виноградниками и пастбищами. А под окнами, в саду, среди буков, лип и платанов били два небольших позолоченных фонтана, и журчание воды слышалось в самых отдаленных комнатах дома. Это было идеальное место для строительства Новой жизни.

Лангр перетащил в новый дом все свои лабораторные приборы и химические реактивы в надежде найти когда-нибудь объяснение трагическим событиям, опустошившим планету. Время от времени они с Мейралем проводили опыты, но скорее ради развлечения, чем ради конкретных результатов. Оба черпали свои силы, подпитываясь энергией из того же источника, что Сабина, дети, домашняя прислуга, все население окрестных деревень и даже доставшиеся им вместе с домом живность. Казалось, все люди на Земле ощущают прилив счастья и душевной бодрости за счет мистического прироста энергии, зафиксированного в период катастрофы: даже больные испытывали беспричинную радость и благодушие, сглаживавшие их страдания и отодвигавшие печальный конец.

Они часто катались по озеру в лодке, наблюдая, как ловко гребет крепкий мускулистый детина из соседней деревни, подолгу вглядываясь в пустынные берега, заросшие тростником и ивами, и каждый, как в детстве, представлял себя Робинзоном. То и дело в воде сверкала чешуей спина какой-нибудь рыбешки. После завершения бедствий рыба в озере появилась в огромных количествах. Расплодились вороны — выкормыши несчастий — и стаями носились по полям с громким воинственным карканьем. Бурно развивалась растительность. Мейраль устал сдерживать свои чувства к Сабине и, поддавшись порыву, пустил все на самотек. Любовь заправляла теперь всеми его словами и поступками, царила в его мечтах. Сабина же, прожив долгое время в неудачном браке, в окружении враждебных ей людей, утратила данную ей от природы интуицию и разучилась слушать свое сердце. Она едва только вступила в пору расцвета своей красоты и очарования.

Катаясь на лодке или гуляя по дорожкам сада, Жорж чувствовал всей душой, что они — и его друзья, и прислуга — образуют настоящую дружную семью, странным образом сплоченную общими воспоминаниями о перенесенных испытаниях и еще некой непостижимой связью, которая укрепляется день ото дня, с каждым мгновением, проведенным вместе. Членом семьи стал и большой черный пес, из жалости подобранный профессором во время ярмарки в Сансе. Он очень скучал и скулил всякий раз, как его забывали дома, и его радостного лая всегда не хватало как взрослым, так и детям во время прогулок. В такие моменты все чувствовали себя неуютно, некомфортно, отсутствие кого-либо из их дружной компании даже доставляло своего рода страдание; казалось, что единый организм вдруг лишался какой-нибудь жизненно важной части. Старый садовник, доставшийся им вместе с домом, тоже испытывал непреодолимую потребность быть ближе к семье. Он жил вместе с внуком — проворным шустрым мальчуганом лет двенадцати — в небольшой хижине в глубине сада, но почти всегда находился рядом, получая огромное удовольствие от общения с ними. Даже местные овцы и ослик, казалось, питали ту же склонность.

Так в повседневных сельских заботах пролетел почти месяц. Прошел день летнего солнцестояния, и наступило время долгих летних сумерек, когда вечерами можно было сидеть на веранде за круглым столом, пить ароматный чай, настоенный на травах, и наслаждаться перламутровым закатом. Жара была такой сильной, что намного превышала температуру самых знойных летних дней за последние сто лет. Однако, никто не страдал от этого, напротив, кровь закипала в венах, а люди и животные испытывали странное ощущение и с радостью гуляли по пышущим испарениями лугам и по раскаленным на солнце дорожкам. Странное дело: ни трава, ни листья, ни цветы не выгорали, бурная растительность превращалась в проблему, мешая проезду повозок и сельскохозяйственной техники. К тому же, каждый день на несколько часов разражались грозы, и потоки дождя, низвергавшиеся с небес на землю, напоминали бурные тропические ливни.

— Это необычно, — сказал однажды утром профессор, — страшный зной терзает нас целый месяц, и грозы не дают выходить из дома, однако, наперекор всему, все на земле, что ползает, ходит или летает, испытывает странное ликование перед жизнью. Не кажется ли вам, что мы пока не выбрались из беды?

Старик хмурил брови с особым нетерпением, присущим ему в тех случаях, когда речь заходила о научной работе.

— Нет, видно от судьбы мне не уйти! — твердил он. — Даже в дни моей беспечной юности я не знал подобного счастья!.. И нам придется заплатить за это, я это чувствую!

— Но мы уже заплатили и, по-моему, этого хватило с лишком, — возразил Мейраль.

— Однако, заметьте, простое желание быть вместе превратилось в каждодневную насущную необходимость и для нас, и для всех жителей деревни… Взгляните!

В этот момент к ним присоединились дети и Сезарина. Из дома вышла Катрин и быстрым шагом тоже направилась к группе, собака, совершая длинные скачки, догнала их на окраине сада, овцы, едва поспевая, неслись за ними с громким блеянием, а осел, запертый в хлеву, жалобно и призывно кричал. Отовсюду сбегались куры, клевавшие что-то поблизости и внезапно заслышавшие их компанию, над головами весело порхали воробьи, ласточки, дрозды, в траве поблескивали глаза садовой жабы. Вокруг скакало такое множество лягушек, что приходилось ступать очень медленно, чтобы не раздавить беспокойных земноводных…

— Разве я ошибаюсь? — переспросил старик.

— Ах, это действительно так, — заметила Сабина, — но ведь нам так хорошо вместе!

— Смотрите, мы опять повернули к дому — к наиболее предпочтительному и уютному для всех месту. Самое удивительное для меня во всей этой истории то, что дело не в стадном инстинкте, бессознательном подчинении любой толпе, большинству… Нас влечет лишь к собственной группе, и хорошо нам именно с этими людьми, точно так, по всей видимости, считают и жители окрестных деревень. Вчера, когда мне вздумалось пройтись по берегу озера, я ощутил жуткую тоску. Это было очень сильное и даже болезненное чувство.

— Нас всех так беспокоило ваше отсутствие, словно вы находились в длительном отъезде, — сказал Мейраль.

— Боже мой, да освободите же, наконец, несчастного осла! — не выдержала Сабина.

Садовник, казалось, только и ждал этого приказа. Он тотчас же бросился открывать дверь конюшни: благодарный ослик во всю прыть ринулся из своего стойла и вскоре уже крутился у их ног.

— В самом деле, странная штука! — задумчиво произнес Лангр. — Теперь я твердо уверен, что катастрофа не завершилась. Более того, возможно даже, что это крупнейшее явление межгалактического масштаба.

— Неужели ты полагаешь, что снова повторится весь этот ужас? — испугалась Сабина.

— Тысяча шансов против одного, что энергетический поток больше никогда не захлестнет нашу планету. Но, похоже, существует некий осадок уже отхлынувшей энергии, и до тех пор, пока он полностью не развеется в воздухе либо не поглотится живыми существами, мы должны быть готовы к любым, самым непредвиденным последствиям… вроде тех, свидетелями которых сейчас являемся!

— Но это же здорово!

— Безусловно, если все дальнейшие проявления этой таинственной силы окажутся в таком же духе. Но я боюсь, что «она» более изобретательна!

— Не говорите так! — воскликнул Жорж. — Давайте лучше спокойно наслаждаться каждой секундой столь желанной для нас близости.

Профессор ничего не ответил. Его тревожное выступление не принесло желанных плодов: авторитет ученого уступил место необъяснимому опьянению счастьем.

В садах и в поле урожай выдался превосходный. Под воздействием сильной солнечной радиации фрукты достигли неслыханных размеров. Пшеничные поля высотой с человеческий рост больше напоминали заросли сахарного тростника, плотная и сочная листва деревьев и кустарников походила на растительность влажных тропических лесов. Хлебные амбары и погреба ломились от изобилия. Однако подозрительность так и не поселилась в сердцах людей…

Однажды утром Лангр и Мейраль сделали два удивительных открытия. Профессор констатировал повторное расширение полосы свечения фиолетовых лучей, тогда как его ученик зафиксировал на изобретенном собственными руками детекторе рост интенсивности электромагнитного излучения.

— Это объясняет и наше состояние, и бурное развитие растений! Кто бы мог такое предвидеть? — вздыхал Мейраль.

— И, тем не менее, это не раскрывает нам сути явления. Среди множества наблюдений, сделанных нами в период катастрофы и после нее, я вижу лишь одно, способное внести долю ясности в наши предположения…

— Я понял! — догадался Жорж. — Все дело в том, что оранжевые и красные лучи оказались самыми стойкими, и за счет этого интенсивность их возросла в несколько раз. А мы сейчас расхлебываем последствия!

— Я даже нахожу нечто закономерное в теперешнем выбросе энергии. Гибельное для всего живого разрушение света не было последним постигшим нас горем. Здесь все предрешено заранее. Враждебная энергетическая субстанция пыталась впитать в себя все магнитное напряжение Земли и Солнца, а результатом противостояния стало высвобождение лишней потенциальной энергии. Вот в чем разгадка! — не унимался старик. — Излишки напряжения сопровождаются, к сожалению, различными аномалиями, поэтому у нас нет больше необычной рефракции, как в начале катастрофы.

Все последующие дни были самыми прекрасными, какие только приходилось проживать человечеству. Обильное цветение трав и деревьев переполняло Землю от края и до края: повсюду растения переживали вторую весну. Воздух благоухал, божественно пели птицы. Природа вновь обретала свою первозданную девственность: луга превращались в саванны, рощи в густые леса.

Один из вечеров выдался особенно прекрасным. Это происходило в разгар самой сильной за последнее время жары. После обеда семья собралась на террасе попить чаю после ужина. Садовник отдыхал в тени ракитника, слушая беспокойное щебетание ласточек, его внук играл с собакой возле фонтана. Неподалеку на маленькой полянке паслись несколько овец и ослик.

Мейраль в этот вечер сидел рядом с Сабиной и предавался мечтам. Белое платье молодой женщины, собранные в тугой пучок волосы, сияние голубых глаз, бледная кожа, позолоченная лучами заходящего солнца способствовали его радостным размышлениям.

В то же время его не оставляла странная связь с остальными членами их большой компании, мешая забыться, напоминая о том, что за ним наблюдают.

— Я ведь так и не был счастлив в жизни! — прошептал Лангр. — И мне бы очень хотелось, дети мои, чтобы у вас все сложилось иначе…

— Именно сейчас, в эти мгновенья, когда вокруг любимые лица, я ощущаю себя самым счастливым человеком на свете, — восторженно перебил его Жорж. — В такие сказочные вечера просто обязаны сбываться желания!

И, смутившись, он украдкой посмотрел на Сабину.

II

Живые отметины

Это случилось утром. Во время туалета Сабина обнаружила на своей груди и руках непонятные буроватые пятнышки разного размера. Они были совсем блеклые, едва различимые, с кривыми контурами. Пытаясь определить, в чем дело, женщина рассматривала их скорее с удивлением, чем с чувством страха: пятна отдаленно напоминали заживающие кровоподтеки. За этим занятием ее и застала Сезарина, появившаяся вместе с Мартой и Робером. Она привела детей поцеловать маму:

— Взгляните, мадам, со мной что-то происходит, — и, закатав рукава блузки, девушка продемонстрировала руки с аналогичным дефектом на коже.

В испуге Сабина бросилась осматривать детей: пятна оказались гораздо ярче, чем у взрослых, и распространялись по всему телу, густыми россыпями скапливаясь на животе в районе пупка. Гувернантка расстегнула корсаж, и перед их взором предстала все та же неприятная картина: уродливые темные отметины покрывали плечи и грудь Сезарины, при том еще, что кожа у нее была более загорелой и намного грубее, чем у госпожи.

— Дети не жаловались на недомогание? — спросила мать.

— Нет, сударыня.

— А как вы себя чувствуете?

— Прекрасно, мадам.

— Вот что удивительно! — воскликнула Сабина. Внезапная болезнь взволновала молодую женщину, хотя блаженное состояние, ни на минуту не покидавшее ее, продолжало действовать как наркотик, усыпляя бдительность и заглушая чувство тревоги.

— Надо проконсультироваться с отцом, — сказала она себе и, накинув легкий пеньюар, поднялась с детьми к нему в комнату.

Как большинство пожилых людей, Лангр был ранней пташкой, и уже несколько часов сидел в лаборатории, проводя опыты и время от времени делая заметки в толстой тетради. Он очень обрадовался, увидев дочь у себя в столь ранний час. Но внимательно изучив пятна на детской кожице, сразу же изменился в лице.

— Мне еще не приходилось видеть ничего подобного! — серьезно сказал он. — И ты утверждаешь, что у тебя…

Сабина приподняла развевающиеся рукава пеньюара. На кистях и запястьях отметин было совсем немного, однако они множились ближе к локтям. При касании кожа оставалась гладкой и упругой, боли не чувствовалось. С виду они производили впечатление целостной структуры, но при более глубоком исследовании внутри пятна можно было разглядеть какой-то рисунок, различить точки, бугорки и бороздки разного размера. Лангр, вооружившись лупой, определил, что отметины представляют своими контурами на редкость правильные геометрические фигуры: круги, треугольники, квадраты и конусы. Присмотревшись повнимательней, становилось ясно, что внутри все детали тоже были правильной формы: точки превратились в эллипсы, бороздки пролегали параллельно друг другу, и среди всего этого были рассыпаны похожие на звездочки крошечные бледные крапинки. Все это выглядело очень забавно и не вызывало бы никаких опасений, если бы не красовалось на человеческом теле.

— Я был медиком… но такого не видел! — заявил Лангр.

В течение нескольких минут он растирал спину маленькому Роберу, который из-за возраста всегда страдал больше других. Для удобства профессор засучил рукава рубашки, но ничего на себе не заметил: у него было слишком плохое зрение. Однако дочь сразу обратила внимание на его локти; это была та же самая особенность, то же скопление буроватых пятен на гладкой поверхности кожи.

— Ты был прав, папа, — мрачно сказала Сабина. — Планетарная катастрофа продолжается!

Впервые за много недель исчезло приподнятое настроение, и вновь страх перед неизвестным заболеванием сковал душу. Накануне вечером перед сном Мейраль тоже обнаружил у себя шесть или семь пятнышек, но не придал им большого значения. За ночь их число увеличилось, и он зашел предупредить профессора об угрозе. Встретив Сабину в такую рань на ногах, Жорж переменил тактику:

— Друг мой, вы совсем напугали детей, — обратился он к Лангру. — Не стоит паниковать, на мой взгляд это абсолютно безвредно. Нам просто негде было подхватить инфекцию! Мы безвылазно сидим дома, не общаемся с посторонними!

— Для большей уверенности все-таки стоит позвать врача, — заключил Лангр, немного успокоившись.

Через час явился доктор. Это был плотный мужчина средних лет, с густыми бровями, жесткими, как зубная щетка, и бегающими глазками. Он улыбался какой-то неприятной улыбкой и ничего не мог или не хотел объяснить толком. Мельком взглянув на загадочные симптомы на груди и руках Робера, он безразлично заявил:

— Я только что видел то же самое у семейства Ферранов. Ничего подобного в медицине пока не описано, это — новая для Европы болезнь. Да и болезнь ли вообще? На то нет никаких прямых доказательств! С виду ваш малыш абсолютно здоров. Девочка тоже, — сказал он, прослушав легкие Марты. — Мне, как врачу, очевидно, что это дело крайне необычное. Хотя, что обычного было за последнее время? Я уже ничему не удивляюсь… с некоторых пор я готов поверить во что угодно.

Он зевнул и тут же стал извиняться:

— Простите, я очень скучаю! Мне становится не по себе всякий раз, как я покидаю свою уютную квартирку. Мне тяжело общаться с посторонними людьми. Когда расстояние, на которое мне приходится удаляться от дома, слишком велико, для меня — это мука. Зато в моей холостяцкой хибаре со старой служанкой, лакеем, собакой, кошкой, кобылой у меня в конюшне, курами и гусями я ощущаю себя счастливым… Кстати, те же признаки привязанности друг к другу наблюдались мною у всех в этом районе.

— Даже голуби не вылезают из голубятни, и дикие лесные птицы так и кружат над домом, — констатировал Лангр.

— Вы, я вижу, занимаетесь наукой, вот и поставьте эксперимент, — предложил медик. — Попробуйте разделиться и отойти подальше от именья. Потом расскажете мне, что вы чувствовали…

Он откланялся, и вскоре все увидели сквозь запотевшие от полуденного зноя окна маленькой лаборатории, как он бегом бежал к ожидавшей его машине. Они перекусили на террасе, так и не сумев, несмотря на обеспокоенность, подавить в себе приятное умиротворенное состояние, не покидавшее их с тех Пор, как они укрылись в поместье от всего мира.

— Пожалуй, я прогуляюсь до озера, — равнодушно сообщил Жорж во время обеда, намеренно не желая делиться конкретными соображениями.

Вот уже три недели он не бродил в одиночестве, хотя это всегда было самым любимым его занятием. Едва выйдя за калитку сада, он сразу почувствовал сильное желание повернуть назад. Ноги не слушались его, но усилием воли он преодолел еще несколько метров и заставил себя свернуть на улицу, которая прямиком вела к мелкой речушке, впадавшей в озеро. Тут он ощутил ломоту в суставах, затем, как при быстрой езде, у него заложило уши, хотя с каждым шагом он шел все медленнее, с трудом передвигая ноги. Чем дальше вперед, тем труднее было бороться с мучительной тягой, которая словно привязала его к дому невидимыми эластичными нитями. В то же время у Мейраля было полное ощущение присутствия всех тех, кого он оставил пару минут назад. Не включая воображения, он каким-то непостижимым образом знал обо всех передвижениях Лангра, Сабины, детей, прислуги, даже животных, будто бы находился в данный момент среди них. С трудом добравшись до каменистого берега речки, он решил передохнуть и собраться с мыслями.

Остановка принесла Мейралю облегчение, боль и тяжесть в ногах прекратились, но его по-прежнему сильно тянуло домой: это чувство безжалостно копошилось в голове, пронизывало каждый мускул, каждый нерв его тела, мурашками ползало по коже. Он сидел на траве, и все лицо его и грудь горели так, словно он слишком долго загорал на солнце, а спина, которой он повернулся к дому, напротив, покрылась холодным потом. Жорж продолжал угадывать малейшие движения своих друзей, и всякое действие кого-либо из них отзывалось в его организме то болезненной тягой, то минутным ослаблением напряженности. Какой бы хрупкой ни была эта связь, как бы ни были воспалены все органы восприятия молодого человека, как бы ни путались его мысли, перед глазами вставали совершенно четкие реальные картин.

Это не было проблемой его психического состояния, скорее чем-то на уровне интуиции и подсознания. Он догадывался, что Лангр опять принялся за опыты в его отсутствие, знал, что дети играют с их черным псом Шивой, а садовник собирает фрукты. Жорж чувствовал это не с помощью зрения, слуха или осязания… Он чувствовал, и все. И если его взволновало приятное теплое переживание, когда Сезарина причесывала гребнем роскошные волосы Сабины, то только потому, что картинка в его голове наслаивалась на другое неопределенное чувство. Это было похоже на то, как, читая какую-нибудь книгу, он всегда представлял героиней Сабину.

— В целом, — заключил Мейраль, — их жизни связаны с моей так крепко, словно мы единый организм с общей нервной, а может, и кровеносной системой. К счастью, между нами пока нет телепатической связи, и мы еще не читаем чужие мысли…

Он сделал несколько пометок в дневнике и продолжил путь. Поначалу было просто трудно идти, сильно влекло назад, как будто гигантская рука удерживала его за шиворот. Потом появились резкие покалывания в груди и в области позвоночника, он стал задыхаться, пот струился ручьями, виски словно прессом сдавило, сердце бешено колотилось. Подавшись вперед всем телом, как лошадь, запряженная в телегу с грузом, Жорж упрямо продвигался к озеру. До воды оставалось несколько метров. Наконец, он почувствовал, что силы его на исходе, и если он сейчас не повернет домой, то рухнет тут же на землю и неизвестно, сможет ли опять когда-либо подняться.

— Пора прекращать этот опыт! — скомандовал он себе.

Мгновенно мускульное напряжение спало, осталась только усталость и огромное желание вернуться. Боль стало легче переносить: теперь она разливалась по затылку и шее, зато прекратила пульсировать в висках. От удушья осталось лишь что-то ноющее в легких, вроде межреберной невралгии, да жжение по всему телу. Направляясь назад к поместью, он с каждым шагом чувствовал себя все лучше. Казалось, его вес сократился вдвое, и он летит, как на крыльях, не касаясь земли. Миновав то место, где он отдыхал, Мейраль вдруг бросился бежать, будто его подхлестнули кнутом. Так быстро он не бегал даже в институте, когда занимался спортом. Выйдя, наконец, на финишную прямую, несчастный экспериментатор сбавил темп и вбежал в калитку на нормальной, уже не спринтерской скорости.

— Нам так вас не доставало! — воскликнул профессор, обнимая Жоржа на пороге лаборатории.

— И все же не так, как мне вас! — возразил молодой человек. — Вам не хватало меня всем вместе, а значит, каждому — какой-то маленькой части меня. Мне же не хватало всех вас, всего огромного целого. Я чувствовал себя сухим листком, оторванным от родного дерева порывом ветра. К тому же мне пришлось терпеть большие перегрузки: я прилагал максимум усилий, лишь бы только дойти, а вы оставались в неподвижности.

— Друг мой, вы, вероятно, удивитесь, но я знаю весь ваш маршрут, — заявил Лангр, до слез растроганный самоотверженным поступком ученика. — Я даже знаю, где вы делали передышку… я следовал за вами сердцем…

— Ничуть, я тоже знаю, что вы делали в мое отсутствие!

— Если бы я не был жертвой этого абсурдного оптимизма, меня бы охватил ужас. Создается впечатление, что мы превращаемся в сиамских близнецов!

— Это так вас пугает?

— Не то слово! Если так пойдет дальше, то каждый из нас — садовник… собака… осел… даже глупые птицы с птичьего двора — скоро станет частью некой единой личности. А что будет с нашими мозгами? Ведь мы деградируем!

— Верно, единая личность! — согласился Мейраль. — Мы и вправду связаны друг с другом очень органичным образом. Я думаю, что, укрепляя связь между живыми существами, какая-то таинственная сила хочет сконцентрировать всю энергию в одной точке. Возможно, у нее такой способ подпитки… такой способ взаимодействия с нашей… земной энергией!

Он прервался и посмотрел Лангру прямо в глаза. В них отражалось все то же скептическое недоверие, тот же страх за родных, как и утром во время визита врача.

— Н-да… — закончил за него фразу профессор, — похоже, мы в западне… Здесь не до шуток, это вторжение в наш организм чужой жизни!

III

Плотоядная лихорадка

С каждым днем пятна выделялись все отчетливей, а связь, объединявшая людей в группы, становилась все прочнее. Проблема опять оказалась общей, охватив все людское население Земли и всех животных. В каждом районе Франции можно было обнаружить живых существ, сгрудившихся в прочные стаи под воздействием непреодолимого инстинкта. Всякий следующий день доставлял все больше страданий и болезненных ощущений, когда какой-либо индивид удалялся на слишком большое расстояние от своего тесного мирка. Дистанция варьировалась, сокращалась либо увеличивалась, согласно условиям проживания. Во Франции — на Лазурном побережье, в Лионе и в пригородах Парижа — сплоченная группа отпускала своих членов лишь на минимальные расстояния: человек тут же чувствовал боль, удаляясь дальше, чем на триста — четыреста метров. Во многих регионах планеты — в Германии, на западе Соединенных Штатов, на юге Англии, на севере Италии — предел составлял от семисот до девятисот метров в крайних случаях. Дальше начинались страдания и тяжелое переутомление, вплоть до обморочных состояний.

Заболевание прогрессировало с каждым днем. Очень скоро путешествия в одиночестве стали невозможны, поэтому теперь все передвигались полным командным составом. Всякая попытка отделиться от своей группы начиная с августа приводила к смертельному исходу. В связи с этим во множестве гибли наиболее энергичные, упрямые и неосторожные люди. «Зона смерти» начиналась на пятнадцатом — двадцатом километре ходьбы, в зависимости от территории. Оставшиеся члены группы чувствовали такую боль, словно им без наркоза удалили какой-нибудь орган, но, тем не менее, оставались живы.

Мало помалу изменился и общественный уклад государства. Граждане, входящие в одну группу, не могли теперь работать раздельно, оставаясь на своих прежних местах. Персонал фабрик, заводов, банков пришлось значительно сократить, многие предприятия вынуждены были приостановить свою деятельность на неопределенные сроки. Но сокращение населения в период катастрофы и высокие урожаи в сельском хозяйстве кое-как компенсировали казне материальный ущерб. Постепенно поездки на автомобилях стали слишком невыгодным занятием и доставляли огромные неудобства частным лицам, а таксопарки вообще оказались близки к разорению: шофер и Каждый пассажир вынужден был возить с собой всех представителей своего сообщества, включая зверей и птиц. Многие ухищрялись передвигаться кортежем, но это было слишком рискованно — приводило к многочасовым заторам на дорогах и к опасным столкновениям. В плане передвижения, дело обстояло легче с железными дорогами, но, опять же, было абсолютно бесперспективным, неприбыльным занятием: вагоны заполнялись, в основном, членами семей машинистов, механиков, контролеров и проводников.

Все здравомыслящее население становилось вегетарианцами, поскольку гибель домашних животных губительно отражалась на здоровье каждого человека, живущего поблизости от места убийства. Со стороны, отношения людей между собой и с другими представителями животного мира казались весьма трогательными и забавными. Нельзя было и представить себе зрелище более странное, чем длинные процессии богатых и бедных, кошек и собак, лошадей и птиц, плетущихся друг за другом гуськом по городским улицам. Или шествие крестьян, передвигающихся целыми поселениями, вместе со своим скотом да еще в сопровождении ворон, сорок, воробьев, зябликов, ласточек, трясогузок, полевых мышей, ежей, зайцев, а иногда даже кабанов и косуль, давно привыкших украдкой кормиться в деревнях в холодные зимы. А в целом, суеты и различных перемещений было меньше, чем в начале катастрофы.

Трудности, подстерегавшие на земле, не миновали и океана. Случайные попутчики, оказавшиеся вместе в длительном плавании, стали фактически родными людьми. Команда корабля и пассажиры оказались привязаны к своему судну так же прочно, как оставшиеся на суше к своим домам. Зачастую, прибыв в пункт назначения, они отказывались спускаться на берег да так и ночевали в порту, разбредясь по каютам. Это вело к прекращению навигации и простою судов, хотя и избавляло морской транспорт от опасных перегрузок. Все средства связи — почта, телеграф, телефон, радио — на этот раз работали исправно. Нехватка персонала успешно компенсировалась недостатком отправляемых сообщений.

До конца августа нарушения были вполне терпимыми. Если не брать в расчет гибели самых несознательных, совместное существование оставалось весьма приятным. Появился удивительный баланс между рабской зависимостью друг от друга и счастьем находиться вместе. Забыв об эгоизме, каждый старался принести максимум пользы своей коммуне и делился со всеми не только впечатлениями и мыслями, но и, более того, своей энергией.

Пожалуй, никто лучше, чем Жорж Мейраль не чувствовал на себе силу этих новых отношений. Он часами наблюдал за самим собой, исследовал свои ощущения и анализировал их, сравнивая с чувствами других. Он многое понял о Лангре, старался разгадать секреты женской души, разобраться в эмоциях птиц и животных. С бессловесными тварями было труднее общаться на телепатическом уровне: их мысли не удавалось расшифровать до конца, а непредсказуемые поступки могли болезненно отразиться на всех членах группы. Но эти недостатки отступали перед интимностью и прочностью отношений — прочностью, которая отводила на второй план всякую ненависть, ревность, обиду.

Существовала, к тому же, странная пропорциональность в отношениях внутри команды. Особая привязанность между двумя отдельно взятыми лицами оставалась почти не заметной для окружающих. Любовь Мейраля была ясна лишь Сабине. Другим не подвластно было разоблачить его сердце, а рассеянный профессор так ни о чем и не подозревал. Молодая женщина, напротив, очень остро ощущала на себе это чувство: иногда, мечтая в саду или играя с детьми в комнате, она неожиданно заливалась краской. Это было в те волнующие моменты, когда Жорж направлял к ней свои мысли. Она старалась защищаться. После стольких мучений и унижения она испытывала к излияниям чувств крайнее недоверие и страх. В любви Сабине виделось лишь рабство, подавление ее сущности, ее желаний. Она невольно сопоставляла превратности своего брака и отношения с Мейралем и словно боялась вновь отравиться этим ядом.

Жорж ощущал по меньшей мере неловкость от направленного на него странного рикошета мыслей. Он не разбирал нюансов, но те душевные посылы Сабины, которые он улавливал своим сердцем, только пугали его. Переживая за любимую, не понимая, что именно так сильно ее тревожит, он довольствовался тем, что у него нет больше соперников, что она не оставит теперь отца и он всегда сможет быть с ней рядом. Однажды вечером Мейраль прогуливался по одной из тропинок сада и столкнулся с Сабиной под липами. Вокруг цвели розы и гладиолусы, не было ни единого дуновения ветерка; воздух, прогретый дневным зноем, наполняли сладкие ароматы. Она заметно нервничала, сердцем улавливая потоки нежности, исходящие от Жоржа. Молодой человек почувствовал ее волнение и в ответ весь зарделся от смущения:

— Умоляю вас… будьте просто счастливы! — тихо сказал он. — Возможно, это самые чудесные мгновенья вашей молодости. Вы просто обязаны наслаждаться жизнью. Вы же свободны теперь, Сабина.

Она покраснела и ответила:

— Так ли это на самом деле?

Он смотрел на нее, и сердце его сжималось при виде смущенной улыбки и сияющих добротой глаз. Дрожащими пальцами он коснулся золотого завитка ее волос, отбившегося от остальных прядок и небрежно упавшего на белоснежную шею женщины, и произнес заверяющим тоном:

— Это так, верьте мне! Я никогда бы не посмел вас принуждать, хотя вы знаете, что я люблю вас. Вы чего-то боитесь, Сабина? Неужели вы сомневаетесь в моей искренности?

— Вы очень славный и порядочный человек, — сказала она вполголоса. — Вы достойны самых лучших чувств и внушаете доверие… Я боюсь самой себя, своих собственных желаний и повторения того, что мне однажды уже пришлось испытать. Я всего лишь слабая женщина!

— Больше я никогда не заговорю о своей любви. Мне достаточно, что вы теперь знаете. Я прерву молчание, только когда вы сами этого захотите.

— Но как вы узнаете?

— Узнаю, Сабина, почувствую… В каком-то смысле я понимаю вас лучше, чем вы сами.

Она протянула ему свою маленькую белую ручку, и в это мгновенье они заметили Лангра, быстрым нервным шагом идущего к ним навстречу.

— Вы читали последние газеты? — заговорил ученый.

— Пока нет! — ответил Мейраль.

На что Лангр достал из кармана вчетверо сложенные листы и громко по слогам прочитал заголовок статьи на первой полосе: «Странное происшествие в Вестфалии — пожиратели плоти». Далее сообщалось: «Тревожные и шокирующие новости дошли до нас из Вестфалии, где, по сведениям наших читателей, сплоченность между членами групп оказалась более сильной, чем в других странах Европы. Вот уже несколько дней, как в этой области, особенно на востоке от Дортмунда, свирепствует необычный голод — неутолимая жажда мяса, которая ожесточается с каждым часом и сопровождается у многих неудержимой яростью. Люди группами бродят по окрестностям, в неистовстве преследуют скот, мирно пасущийся на полях, безжалостно истребляют дичь, тогда как охотничий сезон еще не начинался. В нескольких округах это обернулось настоящей войной: население убивает друг друга, и уже несколько сотен человек погибли в результате жутких братоубийственных боев. Эти данные невозможно проверить, так как очень опасно и практически нереально, по физическим причинам, послать туда команду репортеров. И тем не менее нет никаких оснований не доверять нашим читателям и сомневаться в полной серьезности полученной информации».

— Начинается новый этап наших мучений, — заключил ученый. — Это расплата за два месяца душевного покоя. Я знал, что так просто эти катаклизмы нас не оставят!

Он переступал с ноги на ногу, как распаленная беговая лошадь, горькие предчувствия вновь поселились в его сердце и гримасой исказили его лицо:

— Что же вы молчите? — продолжал старик. — Разве вы не видите, как наше счастье рассыпается на глазах? Сколько обмана таится во всей этой предзакатной вечерней неге, в испарениях этих тучных разросшихся растений. Я чувствую яд во всем этом сладострастии природы. Все вокруг отравлено!

Профессор не без отвращения оглядел благоухающий сад, как пророк воздел руки к небу, и произнес:

— Беда приближается, я уже слышу тяжелые взмахи ее крыльев, — волнение подступало к его горлу, мешая говорить, а Мейраль и впечатлительная Сабина, широко распахнув глаза, с трепетом внимали его речам, словно дети, напуганные страшной сказкой. — Несчастье, постигшее жителей Вестфалии, скоро охватит всю Европу, а затем и всю планету. Начнется чудовищная война, в которой не будет ни победителей, ни побежденных, потому что совсем не останется живых! А мы здесь — меж двух огней: как известно, во Франции болезнь прогрессирует в Париже и в окрестностях Лиона. Не лучше ли нам бежать на север или на юг?

— Разве можно предвидеть будущее? А сейчас мы, по крайней мере, в безопасности! Здесь наше убежище! — возмутилась Сабина.

— Ты права, милая, — согласился отец, — ничего заранее не просчитаешь, но пора думать, как нам спасти семью.

— А что если события в Вестфалии не будут иметь продолжения? — прервал их Жорж.

— Как ты можешь говорить такое! — налетел на него Лангр. — Ведь с самого начала катастрофы не произошло ни одного случая, ни одного явления, которое бы не имело пагубных последствий!

Мейраль промолчал. Он не хотел тревожить Сабину, хотя, на самом деле, не меньше учителя опасался дальнейшего развития событий.

— Надо решать, как спасти семью! — повторил Лангр, перед тем как отправиться в лабораторию.

IV

Приступ

За последнюю неделю состояние здоровья людей резко ухудшилось. Пятна на коже, преодолев инкубационный период, стали еще отчетливей. Гораздо заметнее проявились мельчайшие детали их причудливой замысловатой структуры, а с помощью лупы можно было четко разглядеть геометрические фигуры внутри отметин: круги, ромбики, параллельные линии, полоски разной длины. Прежде неподвижные, эти буроватые пятна расползлись теперь по всему телу, перемещаясь и меняя очертания прямо на глазах, что не оставляло никаких сомнений по поводу их внеземного происхождения. При этом когда какое-либо из пятен при передвижении вдруг покидало покровы организма, невозможно было определить ни его маршрут, ни прежнее место его нахождения. Наличие непонятных «живых» отметин не соответствовало ни одному из известных медицине симптомов заболеваний кожи и внутренних органов.

Принимая в расчет все эти факты, Лангр и Мейраль попытались определить химический и биологический состав загадочной субстанции. В том месте, где они брали пробу, зараженная кожа реагировала точно таким же образом, как и здоровая, причем не имело никакого значения, был ли это укол шприцем или надрез скальпелем. Ученые проводили испытания на себе, на прислуге и на собаке, и результат всегда был одинаков. Прежде всего, пятна были трехмерны. Через микроскоп было отчетливо видно, что они, как бугорки приподнимаются над кожей на расстояние, меняющееся между восемью и шестьюдесятью шестью микронами. Отдельные частички даже проникали в среднем на двенадцать микрон вглубь эпидермиса. К тому же отметины были полупрозрачными, а при электрическом освещении их неровная поверхность отсвечивала всеми цветами радуги. Химические реактивы на них не действовали, и строгие пропорции между геометрическими фигурами внутри каждой зоны сохранялись неизменными.

— Вполне очевидно, — прервал затянувшуюся паузу профессор, — что пятна способны к взаимодействию с твердыми телами. Стоит ли, однако, расценивать их как некую новую форму материи?

— Да, но лишь в том случае, если считать, что материя сама состоит из энергии… или, скорее, она — совокупность нескольких видов энергии.

В итоге решено было считать пятна материальным доказательством воздействия какой-то неизвестной и очень мощной энергии.

На следующий день ученые решили объявить близким результаты проведенного накануне исследования. Для оглашения итогов эксперимента они пригласили в лабораторию всю их сплоченную компанию — людей и разнообразную живность — тех, без кого не могли теперь обходиться. Лангр констатировал печальный факт: солнечный спектр вновь начал разрушаться, хотя, по сравнению с началом планетарной катастрофы, процесс протекал значительно медленнее. Затем он произнес следующее:

— Я с полной уверенностью утверждаю, что пятна на нашей коже — это следствие недавнего энергетического потока, обрушившегося на Землю и едва не уничтожившего все живое!

Вскоре подтвердились самые страшные предположения Исследователей. Как и следовало ожидать, в окраске пятен преобладали красный и оранжевый цвета спектра. Но по мере их разрастания стали появляться тончайшие лучики гранатового оттенка, тянувшиеся от одного пораженного участка кожи к другому, обволакивая все тело микроскопической сеткой, подобно сети кровеносных сосудов. Однако это было еще не все. Отдельные более бледные лучи, покинув пределы тела, оказались направлены прямо в окружающую среду. Часть из них простиралась, например, от Лангра к Мейралю, к Сабине, к детям и прислуге, другие же касались стен, потолка, окон или выходили за пределы помещения. Не было никаких сомнений, что загадочные отметины невидимыми нитями связывают между собой всех членов группы, превращая их в один организм.

Со временем стало известно, что в ряде стран период наслаждения взаимным общением закончился. Многие почувствовали усталость и равнодушие друг к другу, не оставалось сил на работу, постоянно клонило в сон. В тех районах, где, по сообщениям газет, свирепствовала «плотоядная лихорадка», напротив, беспричинное беспокойство и жажда крови доводили людей до приступов почти звериного бешенства. Вначале больные подолгу оставались в постели, содрогаясь в ознобе и испуская жалобные стоны и причитания. Температура менялась каждые двадцать минут: от тридцати пяти она резко могла подскочить до тридцати восьми — тридцати девяти градусов. Тогда у человека начинался навязчивый бред, его терзали всевозможные виды фобий и маний — от мании величия до боязни темноты и преследования. Животные же в подобном состоянии были просто непредсказуемы: они метались из стороны в сторону как заведенные и в любой момент могли броситься даже на хозяев, что слишком болезненно отзывалось на всех членах группы. А «специфический голод», при этом, становился все нестерпимее.

Там, где еще хватало запасов мяса, население страдало меньше: обильное снабжение организма жизненно необходимым продуктом тут же останавливало начавшийся было приступ. Но в большинстве мест не осталось даже консервов, не говоря уже о диких зверях и птицах, которые в первые же недели кризиса были истреблены многочисленными отрядами охотившихся. Домашнего скота это почти не коснулось, поскольку все животные принадлежали к той или иной группе и соответственно вместе с ней отправлялись на охоту. Но если все же убивали какую-нибудь козу или корову, то вся община поднималась в едином порыве мести, и разгоралась жуткая кровавая бойня, где каждый, не отдавая себе отчета, с жадностью разрывал на куски тела зачастую еще живых жертв. В четверг с самого утра обитатели поместья с тревогой ожидали новых известий о развивавшейся драме. Сидя за столом на веранде, они заканчивали свой скромный завтрак, состоявший из небольших порций жареного картофеля с зеленым горошком и фруктов на десерт. Когда горничная подавала кофе, Лангр нетерпеливо заерзал на стуле:

— Разве газеты еще не доставили? — не в первый раз за утро интересовался профессор.

— Месье и сам отлично знает! — ответила девушка. — Ведь от компании, что таскается за почтальоном, всегда столько шума!

Это была правда: почтальон разъезжал по окрестностям на стареньком скрипучем велосипеде в сопровождении деревенских мальчишек — разносчиков газет и рекламных проспектов, да бродячих собак. Процессия сопровождалась громкими выкриками, свистом, лаем и визгом. Вот уже две недели, как почтальон доставлял только плохие новости. Трагические события в Вестфалии распространились теперь на всю Пруссию, Венгрию, Польшу, юго-запад России, достигли Соединенных Штатов Америки и прокатились по всему побережью Тихого океана. В той или иной степени в любом уголке планеты можно было обнаружить признаки страшного заболевания. Если в результате вестфальской трагедии население Пруссии сократилось более чем на десять процентов, то во Франции «хищные» убийства ради получения мяса — главным образом, это относится к нападениям на людей — случались лишь в Париже и средиземноморских курортных городках. В центральных провинциях страны народ жил в постоянном напряжении, с ужасом ожидая неминуемых братоубийственных сражений.

У профессорской команды, а Лангра все, бесспорно, считали негласным «вожаком стаи», пока не обнаруживалось никаких признаков новой напасти. Прошла неделя с тех пор, как в доме закончилось мясо, но жалоб не поступало даже от детей. Внутри каждый ощущал легкую тошноту и какое-то смутное томление, словно его силой заставили отказаться от многолетней пагубной привычки. В остальном все было как прежде: чувство сплоченности, взаимопонимания и трезвый рассудок — самое необходимое в сложной ситуации.

Лангр и Мейраль все еще оставались на веранде, выпивая уже по четвертой чашке кофе.

— Почтальон! — раздался в саду чей-то крик. Затем вдалеке послышался шум приближающегося кортежа: голоса детей, собачий лай, карканье ворон и блеяние одинокого ягненка. Спустя пять минут прибежала Катрин с кипой газет и журналов. Большинство из них состояло из одного — двух листов, и только «Радиограф» содержал — четыре, а некогда любимая парижанами «Газета» — всего три. Теперь в ней на всех трех листах описывались все те же зловещие события. «Плотоядная лихорадка» начала проникать и во французскую глубинку. Даже здесь встречались уже не просто единичные убийства, а настоящие побоища, когда целый ряд группировок жаждущих крови существ из какого-либо округа или деревни, сговорившись, нападали на «чужаков» из соседних районов.

— Слушайте! — резко бросил профессор. Он зачитал строки с первой полосы «Газеты»: «Впервые были зарегистрированы случаи мясного голодания в вооруженных силах сразу нескольких европейских государств. Волна приступов неизлечимой болезни прокатилась по гарнизонам Курляндии и польской части Российской империи. Ранее подобного не отмечалось по причине того, что всюду в распоряжении военных войск, число которых к тому же значительно сократилось во время первой волны планетарной катастрофы, во множестве имелись в наличии мясные консервы. В Германии, во Франции, в Великобритании и других странах Центральной и Восточной Европы обнаружился даже излишек консервов, в связи с чем власти этих государств распорядились выделить часть провианта страдающему населению. Однако они столкнулись с серьезным сопротивлением армейского начальства».

— И прекрасно, что военные воспротивились приказу своих правительств, — заметил профессор, на минуту оторвавшись от текста. — Раздача части консервов населению едва ли спасет людей от неутолимой жажды, растущей с каждым днем, а вот голодная армия лишь усугубит и без того жуткую статистику кровавых убийств.

Мейраль, просматривая в этот момент газету «Горячие новости», в ужасе всплеснул руками:

«В Париже среди бела дня прямо на бульваре Ларошфуко в результате очередной потасовки были заживо съедены десятки человек. Подробности отсутствуют, — прочел он дрогнувшим голосом. — Множество селений в окрестностях Руана сожжено, другие потонули в крови… Совет министров заседает без перерыва, но присутствие членов семейств каждого из представителей Кабинета делает практически невозможным вынесение быстрых и взвешенных решений. По аналогичным причинам крайне затруднена работа префектуры полиции. Войсковые соединения, расположенные под Парижем, отказываются идти против больных сограждан…»

— Почему отказываются? — спросила Сабина.

— Не известно. На этих строках сообщение обрывается, — сказал Жорж. — Но я полагаю, они не хотят вмешиваться в беспорядки, опасаясь, что в скором времени их постигнет та же участь, и они не смогут спасти ни себя, ни своих близких от разъяренной толпы.

— Что же будет со всеми нами? — вздохнула Сабина, глядя на беспомощных малышей, играющих возле няни.

— Да, пора вновь подумать о защите! — проронил в ответ отец. — Скоро и до нашего захолустья дойдет очередь. В крупных городах и их окрестностях болезнь в самом разгаре. Следовательно, мы должны быть готовы к неминуемому приходу полчищ жаждущих крови хищников в людском обличии. С одной стороны — Париж, с другой — Лион, мы между двух огней! А кто даст гарантию, что беда не разгорится вдруг в нашем округе?

— Во всяком случае, здесь пока все спокойно, — прервал его Мейраль. — Мы две недели питаемся растительной пищей, но никто еще не страдал от отсутствия мяса.

— Я страдаю! — закричал Лангр.

— Успокойтесь, ведь это не наносит урон ни вашему самочувствию, ни настроению.

— Согласен, но то, что я не бросаюсь, скажем, на почтальона, вовсе не значит, что я не хочу мяса, причем, с некоторых пор именно сырого мяса. Мне самому жутко, но потребность растет с каждым днем. Рано или поздно нами завладеет болезнь…

— Странно, неужели все дело в мясе? Мы все умрем, только потому, что не можем привыкнуть обходиться без мяса? — возмутилась Сабина.

— Возможно, мясо не так уж и необходимо! — пробурчал Жорж.

Он тут же почувствовал на себе удивленные вопросительные взгляды своих собеседников.

— Есть у меня одна идея… — сказал он смущенно, — позвольте мне сохранить ее в секрете хотя бы на пару дней. Сначала мне необходимо проверить, насколько верны мои предположения.

V

В лесу

Два дня спустя Жерар Лангр почувствовал себя совсем плохо. Ему всю ночь снились кошмары, и под утро он проснулся в холодном поту. Дрожь во всем теле не прекращалась, он жаловался на головокружение и требовал мяса.

— Так и есть, — с трудом выговорил старик, — теперь и у меня «плотоядная лихорадка».

К полудню озноб охватил Сезарину, а после обеда наступила очередь маленькой Марты, которая начала капризничать, просилась на руки и всюду следовала за матерью, ухватившись за подол ее платья. Ее болезнь развивалась стремительнее, чем у взрослых. Личико ее исказилось, лоб свирепо нахмурился, глаза потеряли привычное добродушное выражение. Марту мучили беспричинные страхи, а внезапные приступы дрожи походили на конвульсии. Было три часа дня. Солнце находилось в зените, и в такие мгновения особенно остро ощущалась сила его палящей энергии. Мейраль позвал садовника и приказал запрячь в повозку осла.

— К чему это? — поинтересовался профессор.

— Мы отправляемся в лес, — ответил молодой человек.

— И в чем суть твоей идеи? — настаивал Лангр.

— Пока не знаю… не уверен. Проверим на месте.

У Жоржа действительно был вид человека, который боится совершить непоправимую ошибку. Профессор пожал плечами и, будучи не в силах сопротивляться, принялся безропотно собирать чемодан. Через несколько минут садовник доложил о готовности экипажа. Повозка была довольно вместительной и обычно использовалась для перевозки провизии. Но сейчас туда погрузили тюки и коробки с вещами, часть мебели, необходимые на первый момент продукты, а сверху поместили несчастных больных, которым было трудно передвигаться. В любое другое время подобный кортеж показался бы нелепым. Помимо самой семьи, прислуги, садовника с внуком, повозку сопровождали три кошки, дворовый пес, кролики, свинья с шестью поросятами, стая голубей, воробьи, скворцы, синицы, трясогузки, две сороки, огромная серая жаба, дюжина лягушек, две белки, еж, несколько мышей. При этом совсем не было насекомых и других беспозвоночных, которые по счастливой случайности избежали пагубных последствий катастрофы или же, что более вероятно, переживали ее иначе. Однако в течение суток, пока длилось их путешествие в самую чащу старого елового бора, они встречали на своем пути не менее странные разношерстные процессии, которые, подобно им, пытались укрыться от болезни или просто направлялись по неотложному делу.

Компания достигла, наконец, опушки леса, где виднелись одинокие постройки, заброшенные обитателями еще во время первого наплыва энергии. Остатки нехитрого крестьянского скарба были разграблены мародерами. В лесу остались теперь лишь его собственные природные богатства, подаренные ему природой миллионы лет назад. Впрочем, часть этого достояния — в лице диких лесных обитателей — уже была порядком истреблена людьми, которым пришлось заменить новой пищей мясо домашних животных. И некому было остановить бессмысленное уничтожение, даже егеря были заодно с браконьерами.

— Это же настоящий девственный лес! — мечтательно воскликнула Сабина.

— Да, только не единого зверя не осталось. А я так голоден! — буркнул старик.

Впрочем, то здесь, то там в густой листве вечнозеленых Кустарников порхали стайки диких птичек: малиновок, соек, дроздов, удодов. Среди пучков вереска притаились роскошные фазаны. Трещали неугомонные сороки. Но за всей этой беззаботной ватагой можно было наблюдать лишь издали. Интуитивная связь между разными стаями была такой прочной, что при малейшем шорохе ветра или треске сухих веток под ногами их щебетание мгновенно умолкало, словно кто-то предупреждал их всех сразу о возможной опасности. Одни лишь вороны держались в стороне, образуя собственную коалицию. Но и их бдительность была неусыпна: заслышав посторонние звуки, они немедленно покидали свои гнезда. Казалось, установление прочного контакта между птицами разных пород дало им одни лишь преимущества, и, прежде всего, их действия при приближении человека стали более слаженными и в какой-то степени более интеллектуальными.

— Невероятно, но их невозможно поймать! — отметил Мейраль. — Похоже, мы не сумеем окружить их незаметно. К тому же нас слишком много!

Это было верно подмечено, хотя повозка и двигалась бесшумно: скрип колес приглушала густая растительность и слой влажного мха невообразимой толщины. Только в доисторическом лесу могли произрастать папоротники такого гигантского размера, а разнообразные травы, болотные цветы и верески, разбросав семена, вновь приготовились к цветению. Путники, словно завороженные любовались этим магическим зрелищем. Наконец сквозь просвет в ветвях деревьев их взорам открылась просторная поляна. Вскоре показался ряд заброшенных построек, со всех сторон окруженных зарослями крапивы. Вдалеке виднелись огромные черные валуны, и зияло нечто похожее на замаскированный вход в пещеру.

— Где это мы? — спросил старик, который едва шевелил посиневшими трясущимися губами и, казалось, не осознавал больше происходящее.

— Это плантации Вернуза, где он выращивал свои шампиньоны, — ответил Жорж, сочувственно взглянув на учителя.

Все слышали о существовании этого места. Пять лет назад Матье Вернуз вместе с двумя сыновьями основал здесь в глуши собственную ферму по выращиванию шампиньонов, сморчков и других грибов, намереваясь поставлять свой товар напрямую в лучшие парижские рестораны и к столу самых знатных особ, рассчитывая на огромные прибыли. Первое время им пришлось туго. Они взяли кредит в банке и даже заложили дом, доставшийся Вернузу по наследству от умершей супруги. Но скоро семья выкарабкалась из неудач, встала на ноги, об их предприятии заговорили в округе.

Им уже во всю сопутствовал успех к тому времени, как разразилась планетарная катастрофа. Все трое да еще сотня наемных работников так и погибли в лесу. С тех самых пор длинные оранжереи грибов продолжали жить собственной жизнью в обезлюдевшем диком лесу. Ферма перешла к дальним родственникам Вернуза, которые не торопились брать бразды правления в свои руки. Когда по стране прокатилась волна жестоких приступов бешенства, людей перестали волновать проблемы наследства, исчезла зависть, содержимое кошельков не имело больше значения. Со времени начала первого этапа катаклизмов ни один человек не посетил эти плантации. Некогда ухоженное место присоединилось к огромному числу других территорий, которые были оставлены их несчастными загнанными в угол владельцами. И в данный момент, когда новый виток кровавых событий охватил уже всю Францию, эта дивная поляна вряд ли могла вызвать чей-либо интерес.

— Зачем вы нас завели в эту глушь? — вновь прохрипел старик. — Ах, мне бы только маленькую котлетку съесть, и я — спасен!

У девочки опять начинался приступ, от озноба она содрогалась всем телом и стонала, как раненый зверек.

— Мы остаемся здесь! — скомандовал Жорж. Затем, обращаясь к Лангру:

— Простите, дружище! Я ненадолго оставлю вас.

Он вооружился корзинкой и вскоре скрылся в глубине одной из оранжерей. Как и все в этом лесу, грибы росли чрезвычайно бурно. Всюду виднелись рыжие, зеленоватые, серые, пунцовые шляпки невероятного размера мутантов, плотные розоватые ножки поблескивали на солнце. Похожие на неких липких существ, сочных, мясистых, словно устрицы в своих ракушках, грибы, казалось, были исполнены неиссякаемой энергией жизни. Стоял сентябрь, самое начало осени, и здесь росло около сотни различных сортов: сморчки, маслята, рыжики, лисички, белые и черные грузди, сыроежки, и, конечно, множество гряд с белыми грибами и шампиньонами.

Молодой человек выбрал сморчки, лисички и белые. Он штабелями складывал их в корзину, предаваясь красивым и наивным мечтам. Ему вдруг захотелось увидеть планету такой, какой она некогда предстала перед взорами его далеких первобытных предков: богатые леса, населенные прекрасными зверями и птицами, пышные заливные луга, цветущие поля, прозрачные озера, кишащие рыбой — не тронутая цивилизацией природа и чистый воздух, наполненный дикими терпкими ароматами. Но вскоре невидимые нити, крепко связывавшие его с остальными, напомнили о себе внезапной головной болью, тошнотой и резью в глазах. Надо было возвращаться.

Тем временем состояние Лангра, Сезарины и маленькой Марты совсем ухудшилось. Они впали в странное оцепенение, сопровождавшееся жалобными стонами и рычанием. Кроме того, садовника трясло мелкой дрожью, а Сабина побледнела еще больше с тех пор, как Жорж их оставил. Тогда молодой человек развел огонь прямо на траве перед домом и срочно принялся жарить грибы, впопыхах забыв даже о соли. Медлить было нельзя. Девочка была так слаба, что могла умереть в любой момент. Пора было привести, наконец, в действие тот план, который он вынашивал в голове вот уже несколько дней.

— Что вы делаете? — прошептал Лангр в полузабытьи, не отрывая головы от подушки.

Блюдо из различных грибов источало весьма аппетитные запахи. Жорж легонько тронул учителя за плечо и тихо позвал, протягивая ему большую тарелку:

— Не хотите грибов, дружище?

— Зачем? — удивленно спросил профессор, немного придя в себя.

— Я надеюсь, что они вам помогут.

Старик, тоскливо взглянув на своего любимца, послушно кивнул головой:

— Что ж… столько грибов! А хочется — совсем другого…

Несмотря ни на что, Лангр одним махом проглотил все, что находилось в тарелке. Сезарина также с удовольствием съела причитающуюся ей порцию, а затем накормили малышку, которая насытилась, казалось, даже не просыпаясь. Но, как только тарелки опустели, оцепенение вновь овладело телами несчастных. У девочки обнаруживались все признаки комы… Мейраль был в такой растерянности, что боялся взглянуть в глаза Сабине.

И вдруг старик вновь заговорил:

— Я хочу еще, — промычал он чуть слышно.

На этот раз он ел быстро и жадно, заглатывал большими кусками, не пережевывая.

— Мне действительно стало лучше! — процедил он сквозь зубы.

Несколько минут спустя очнулась Марта и заявила матери, что голодна, а вслед за тем и Сезарина потребовала добавки. Их потухшие взгляды оживились, щеки порозовели.

— Странно, — продолжал Лангр, приступив уже к третьей порции, — прежде я совсем не любил грибы… Я предпочитал им хлеб, яйца, молочные продукты, а сейчас я чувствую себя так, словно поел, наконец, мяса. Не думал, что они обладают такими питательными свойствами. Ведь, в сущности, гриб — лишь наполненная водой губка!

— А я теперь даже не сомневаюсь, что «плотоядная лихорадка» была спровоцирована нехваткой питательных веществ! — радовался Мейраль. — В период кризиса энергетические затраты организма сильно возросли, а необходимого питания для восполнения этих затрат больше не было. К тому же всем известно, что питательные вещества необходимы для построения и возобновления тканей. Отсюда и бурые пятна у нас на коже! Ну а грибы, выходит, по своему химическому составу ближе всего к мясу. С их помощью мы и восполним потерю энергии, и не имеет значения губки это или что-то там еще!

— Но почему именно грибы?

— Увы, это очередная загадка, как все, что происходило с нами с первых минут катастрофы. Однако грибы — особая группа низших растений. Они, подобно живым организмам, питаются не минеральными соединениями, а готовыми органическими веществами и в отличие от других растений лишены хлорофилла. Некоторые систематики выделяют грибы в особое Царство органического мира, приравнивая их к животным.

— Возможно, — согласился профессор, будучи еще очень слабым, чтобы дальше развивать дискуссию, — но мне интересно, что навело вас на мысль о грибах?

— Это не случайно взбрело мне в голову. Прежде всего мое внимание привлекла собака, которая вдруг в огромных количествах начала поглощать сморчки в рощице за нашим садом. Позднее я подметил такое же поведение у птиц и, конечно, свиней.

— Ясно, — ответил Лангр, — это так забавно на первый взгляд, что мне понятно теперь ваше смущение и боязнь внушить нам напрасные надежды.

Пока старик приходил в себя, в нем вновь просыпался неугомонный дух экспериментатора. Он заметил, как время от времени вздрагивает садовник, скромно притулившись в сторонке, в глазах его блеснул лукавый огонек, и он тут же изрек:

— Вот подходящий случай, — указал он на несчастного больного, — чтобы еще раз провести испытание. Остались еще грибы?

— Здесь хватит на три — четыре тарелки, — сказала Катрин, взяв в руки шумовку.

— Тогда, прошу вас, обслужите Гийома.

Как и следовало ожидать, первую порцию больной проглотил нехотя, вторую чуть быстрее, а третья вскоре принесла ему выздоровление.

— Воистину, это универсальное лекарство! — воскликнул восхищенный профессор. — Но меня поражает то, что до сих пор никто не додумался до такой простой вещи.

— Что, действительно, все так не сообразительны? — спросила Сабина.

— Я думаю, что те, кто догадался, просто не захотели обременять себя заботой о своих заболевших согражданах! Они предпочли сами запастись грибами, — предположил Мейраль.

— А мы, как поступим мы? — вновь спросила Сабина.

— Мы другое дело… На этих плантациях столько грибов, что можно накормить большой город. Фортуна предоставляет нам шанс быть альтруистами, к тому же это может послужить и нашим личным интересам. Мы сможем вступить в коалицию с жителями всего района Рош-сюр-Ионн: сообща нам проще будет обороняться от кровавых нашествий.

— Да, но нужно действовать с большой осторожностью, — заметил Лангр. — Люди оказались опаснее самых свирепых хищников, их жестокость не знает предела, а человеческая глупость бездонна, как океан.

— Мы воспользуемся хитростью, — согласился Жорж.

Делиться планами не пришлось ни с прислугой, ни с садовником, ни даже с детьми: все мысли и чувства мгновенно передавались на расстоянии и сразу стали известны всей группе. Было принято решение переработать грибы на специальном оборудовании, к счастью, не вышедшем пока из строя, и распространить их по деревням в виде готовых консервов, утаив, из соображений безопасности, истинный состав предлагаемого лекарства.

— Меня беспокоит лишь то, где мы будем хранить такое множество консервов, — заметил профессор. — В конце концов, нас заподозрят черт знает в чем!

— Не волнуйтесь, сударь, — успокоил его садовник, — неподалеку в зарослях спрятан охотничий домик. Он богато обставлен, там, говорят, целых шесть комнат, небольшая пристройка, конюшня и, самое главное, громадный погреб. Мы разместимся там все и вместе с консервами!

— Но это чужие владения, это, кажется, уже другая провинция. И хозяин, возможно, жив.

— Помещик давно скрылся в неизвестном направлении со всей своей командой. Дом теперь сдается, я точно знаю! Управляющий позволит нам провести в нем пару месяцев, причем почти бесплатно, можно сказать, за кусок хлеба. Вот увидите, я все устрою!

— А где сейчас этот управляющий?

— В Мофре, с собственной группой. Он теперь не живет в лесу.

— Он ни о чем не догадается?

— Понимаете, сударь, я им разъяснял, что вы ученый, — садовник растерянно пожал плечами, — но все равно вас здесь считают немного странным…

— Эти люди принимают меня за помешанного?

— Скорее, за чудака, сударь, — поспешил ответить Гийом. Как и все члены семьи, он уловил тайную обиду в голосе хозяина. — Я скажу управляющему, что сударь желает проводить опыты. Уверяю вас, не возникнет никаких подозрений!

— Н-да… вот что значит иметь хорошую репутацию! — Усмехнулся профессор.

А Катрин уже готовила новое блюдо: на этот раз она жарила лисички.

VI

Атака плотоядных

Садовник не обманул. Они сняли охотничий домик за минимальную цену и обосновались там со всеми удобствами. Из поместья перенесли все необходимое лабораторное оборудование. Переезд в лес поближе к грибной ферме обладал двойным преимуществом: во — первых, группа располагала теперь целительным провиантом, а во — вторых, была в большей степени застрахована от вторжения плотоядных. Представлялось маловероятным, что безумцам взбредет в голову углубиться в чащу и тратить время на прочесывание бурелома и зарослей папоротника: вся их добыча была в деревнях.

Несколько дней подряд прислуга, Сабина и даже мужская часть группы с энтузиазмом закручивали консервы. Семейная доля состояла из одних только грибов, а в банки, предназначенные для посторонних, осторожный профессор придумал добавлять овощи.

— Нужно, чтобы все поверили в особый «рецепт», — сообщил он, — иначе они явятся и разграбят наши плантации. В ближайших селениях появлялось все больше заболевших мясной лихорадкой. Запасшись верным медикаментозным средством, ученые начали свою врачебную практику. Первым на очереди был почтальон, который после краткого периода комы перешел в стадию яростного возбуждения. Его долго уговаривали принять «лекарство», но эффект наступил гораздо быстрее, чем в лесу у Лангра, хотя для полного избавления от бешенства потребовалась немалая доза грибного эликсира. Проглотив несколько банок подряд, больной тут же пришел в себя и разразился радостными рыданиями. Тогда средство опробовали на членах его семьи и остальных жителях поселка. И всякий раз результат был успешным и предсказуемым. Население прониклось безграничным доверием к старому «чудаковатому» профессору, бескорыстно заботящемуся об их жизнях. Его с нетерпением ожидали в Руге, Коллимаре, Ванесе — местечках, расположенных на опушке их леса — и, конечно, в деревнях, примыкающих к поместью. Дальше о них никто не слышал: крестьяне стойко хранили секрет.

Мрачные слухи продолжали расти как снежный ком. Народ опасался скорого нашествия хищников из городов и со стороны моря. Следуя советам своих спасителей, люди строили укрепительные сооружения — рыли канавы, делали насыпи и баррикады из бревен и рабочей техники; заряжали ружья, вооружались вилами и топорами. Лангр и Мейраль не отставали. В своем лесу они перегородили все ручьи, ведущие к дому, и рытвины с водой, выкопанные для орошения плантаций, загородили гроты и окружили дом широким рвом. Молодой человек готовил в лаборатории взрывчатые вещества и расставлял повсюду капканы и ловушки.

Так в томительном ожидании прошел месяц. Физическое здоровье оставалось стабильным, чего нельзя было сказать о душевном состоянии: всех сковывал страх.

Однажды ночью Лангр, Мейраль и Сабина были разбужены громкими раскатами взрывов, доносящихся с порывами ветра со стороны Руга. Это была самая дальняя из деревень: она находилась в трех километрах от охотничьего домика. Ночь была холодной и тревожной. Начиналась буря, тяжелые черные тучи затянули небо. Изредка сквозь их грозные ряды просвечивала Луна, освещая колышущиеся верхушки деревьев. Импульсы ужаса и смятения быстро передались по цепочке всем членам группы. Полуодетый садовник выскочил на крыльцо и что-то жестикулировал Лангру, едва сдерживая яростно рвущуюся во мрак собаку.

— Кошмар приближается… — прошептала Сабина, вглядываясь в ночь.

— Что нам делать? — спросил Мейраль, обращаясь к собравшимся.

Не было не малейших сомнений, что на Руг напали кровожадные орды, а интенсивность стрельбы только подтверждала многочисленность нападавших.

— Нельзя позволить им погибнуть таким образом! — вновь заговорил Жорж. — Надо что-то придумать…

Лангр взглянул на Сабину, как бы ища одобрения.

— Конечно, надо! — сказала женщина.

В доме все уже были на ногах, разбудили детей.

— Нет, бесполезно, — заметил старик, — слишком поздно!

Словно в подтверждение его слов на окраине леса раздались еще несколько выстрелов, а затем все смолкло. Слышалось лишь тоскливое завывание ветра.

— Все кончено!

— Но чем?

— Разгромом деревни!

— Даже если это так, можем ли мы продолжать бездействовать? — возмущался Жорж. — Кто тогда позаботится о нашей безопасности?

— От нас мало что зависит. Чтобы прийти на помощь, нужно покинуть лес. Но не тащить же с собой детей и живность! А в одиночку никто из нас не пройдет и двух километров.

— Попробуем! Я отправлюсь на разведку, — вызвался Мейраль, — а садовник с собакой послужат мне прикрытием и поддержат меня, когда я далеко отойду от дома. Я не стану входить в Руг — это значило бы рискнуть жизнями всей нашей группы, но, возможно, кому-нибудь из несчастных жертв удалось бежать, и первой их мыслью было добраться до нас.

Несколько минут спустя молодой человек уже пробирался по влажному от дождя валежнику в сторону деревушки. Садовник, после получаса ходьбы, остановился, обливаясь холодным потом. Мейраля терзали приступы удушья и сильное сердцебиение, но он упорно продолжал идти. Пройдя еще полтора километра, молодой человек, наконец, не выдержал и встал, наклонившись вперед и обеими руками сжимая голову. Назойливые колющие толчки боли распространялись по всему телу, гудело в мозгу.

«Я, по крайней мере, исполнил свой долг!» — подумал он. И тут он услышал вдалеке чьи-то шаги и тяжелое дыхание. Навстречу, выбиваясь из сил и громко хрипя, бежали двое мужчин и женщина. «Бегут… как могут они бежать?» — спрашивал себя Жорж, удивляясь, как могли эти люди оторваться от группы и при этом передвигаться с такой скоростью.

— Они всех перебили… всех! — узнав ученого, сипло вопила женщина. — И мы, мы умираем!

Крестьяне тоже взывали о помощи, брызжа слюной и ожесточенно размахивая руками. Их лица были искажены, зрачки расширены, как у кошки. Было видно, что насильственный разрыв с группой самым разрушительным образом сказался на их организмах.

Обратно к охотничьей сторожке бежали уже все вместе. Мейраль летел как на крыльях: боль отступала с каждой секундой. Наконец, подобрав по дороге Гийома, они достигли долгожданного укрытия. Беглецы оказались в очень плохом состоянии. Один из мужчин больше других пострадал в сражении: кровь растеклась по его рубашке, а на боку зияла рваная рана. Другой вел себя совсем странно; его невозможно было усадить на место, он был сильно возбужден, кругами бродил вокруг стола и бормотал что-то себе под нос. Женщина перетаптывалась с ноги на ногу, и глаза ее выражали бесконечный ужас. Из их несвязного рассказа выяснилось, что деревню атаковали внезапно. Прежде чем жители успели опомниться, толпы жаждущих крови безумцев взломали дома и стойла и принялись разрубать топорами все, что попадалось им под руки. Многие оказались убиты таким образом, окровавленные куски тел валялись по всей деревне. Тогда оставшиеся в живых, объединив усилия, открыли стрельбу из ружей и забросали нападавших гранатами. Многочисленные орды рассеялись. На их местонахождение указывали теперь лишь отдельные выстрелы и кровожадные вопли. Крестьяне перешли в наступление. Большие потери в собственных рядах только разжигали в них гнев: все — молодежь, женщины, дети, старики — жаждали мести, уничтожения убийц. Они истребили три четверти нападавших, но последних было так много, что людей вновь охватила паника.

— С ними были животные? — поинтересовался Мейраль.

— Были, — ответила женщина, — мы видели их, но они держались на расстоянии.

— Прекрасно! Животных будет легче выследить и убить… а жизни людей связаны с ними.

При этих словах из груди женщины вдруг вырвался стон, и она замертво упала на деревянный пол кабинета. Ее смерть таинственным образом повлекла за собой и гибель ее компаньонов. На время воцарилось молчание. Затем, профессор осмотрел тела и меланхолично заметил:

— Это разрыв с группой убил их… и… они…

Он не закончил. Волна леденящего ужаса окатила присутствующих: скрип сухих сучьев и шелест кустарника оповещал о надвигающейся угрозе, во сто крат более страшной, чем встреча один на один с диким бешеным зверем…

Собака то выла, то тихонько поскуливала. В хлеву блеяли овцы, громко кричал осел. Нервозность животных немедленно передавалась людям. Вскоре во тьме стали вырисовываться силуэты живых существ; черная человеческая масса подтягивалась к дому. Мейраль, Лангр и Гийом схватились за ружья.

— Кто здесь! — проревел Жорж.

— Свои! — неожиданно прозвучал чей-то зычный голос. — Мы из Коллимара.

— Это Жак Франьер, — прислушавшись, определил садовник, — неужели и до них добрались?

— Сюда! — позвал Мейраль.

Из леса показались перепуганные изможденные лица мужчин, женщин, детей. За ними тянулась длинная вереница домашнего скота, птиц, дворовых собак и грызунов. Во главе процессии шел Жак Франьер — крупный плечистый малый атлетического сложения и лет сорока от роду.

— Что случилось? — спросил садовник.

— Наша деревня захвачена, а Рош и Ванесс в окружении. Мы едва успели укрыться в лесу, — сообщил Франьер.

— Их несколько тысяч! — еле слышно простонал рядом мертвенно бледный парнишка.

— Вы защищались?

— Нет, пока… они держаться вдалеке от домов.

В этот момент со стороны селений послышались ружейные выстрелы и разрывы гранат. Крестьян охватило отчаяние: плотоядные возобновили свою охоту.

— Организуем оборону! — поспешно заявил профессор. — Нужно спрятать детей и женщин, а также животных. Они слишком уязвимы — их гибель опасно ослабит наши силы.

— К счастью, у нас достаточно подвалов! — сказал Гийом.

— Мужчины будут защищать укрепления и вход в дом, — продолжал Лангр. — Среди вас есть хорошие стрелки?

Вызвались Жак Франьер и еще трое крестьян. Мейраль в годы юности прекрасно стрелял в тире, а садовник когда-то браконьерствовал в Ландах.

— Надо устроить засаду в оранжереях! — придумал Мейраль. — Туда отправитесь вы, Жак, и ваши друзья… местность вы знаете… Спрячьтесь получше и ждите сигнала.

— Какого сигнала?

— Когда зазвенит вот этот колокол, — он предъявил большой квадратный предмет, который пастухи вешают на шею коровам, — вы начнете стрелять… не покидая укрытия. Если вдруг под рукой не будет колокола, я заменю его охотничьим рожком.

Крестьяне ушли. Вновь наступило тягостное ожидание. Вдалеке слышались раскаты грома, противно накрапывал дождь, дул сильный ветер. Мужчины при полном оснащении заняли свои посты. Оружия и боеприпасов хватало с избытком: кроме принесенных коллимарцами самодельных винтовок, они располагали целым арсеналом ружей, пистолетов и карабинов, в изобилии имевшихся в охотничьей сторожке. Стрелкам похуже раздали гранаты и петарды для устрашения нападающих.

Так прошел час. Наступила мертвая тишина. Атака на деревни завершилась: теперь ненасытные хищники, прячась в кустах и за изгородями, доедали свою добычу. Чтобы не привлекать внимания, в доме погасили весь свет, затушили факелы, и маленький островок безопасности погрузился во тьму. Постепенно беспокойство животных возрастало: собаки завыли все разом, подняв к небу мокрые от дождя морды, лошади ржали и били копытами, в хлеву предупреждающе шипели индюки и пели петухи — шум стоял страшный. «Они идут!», — пронеслось в мозгу.

На этот раз это действительно были они. Вдалеке слышались глухие хрипы и сдавленное урчание. Нечто надвигалось на них прямо с запада. Однако странные шорохи и бормотание доносились также с юга и севера. Мейраль первым различил черные вертикальные силуэты, выплывающие из-за деревьев. Они ступали медленно и аккуратно, с опаской оглядываясь по сторонам. Их было больше тысячи, а позади них в бледном свете луны виднелись неясные очертания животных.

Внезапно те, кто шли впереди остановились и стали внимательно всматриваться в темное пространство перед собой. Остальные также остановились и прислушались.

— Они заметили дом! — произнес Мейраль.

Передышка длилась лишь несколько минут. Затем движение возобновилось: черная масса разделилась на два отряда, и они, подкрепленные группами с юга и севера, начали обходить дом, намереваясь оцепить его плотным кольцом. Приближаясь с обеих сторон, толпы вечно голодных хищников время от времени испускали протяжные вопли. И вдруг они одновременно бросились бежать по направлению к сторожке. — Ну… не на жизнь, а на смерть! — прошептал Жорж, глядя через прицел ружья.

Лангр подлетел к ручке трансформатора и врубил электричество. Три огромных прожектора окатили с ног до головы своим сиреневатым свечением заметавшуюся в панике центральную группу охотников. Видно было, как они крутились на небольшом отрезке в несколько метров и, захваченные врасплох, беспорядочно палили в воздух. Впрочем, треск выстрелов раздавался из всех углов, целый вихрь пуль несся в сторону дома, в воздухе сильно запахло порохом.

— Огонь! — скомандовал Жорж, звеня в сигнальный колокол.

Тишину огласили взрывы гранат и залпы из доморощенных ружей и винтовок. Сразу пятьдесят человек из вражеского стана были уничтожены на месте, другие укрылись за деревьями, ослепленные ярким светом прожекторов. Но спустя несколько минут, с трудом оправившись от убийства своих сородичей, плотоядные вновь перешли в наступление. Теперь они совсем близко подошли к сторожке. До укреплений долетали угрозы и грубая брань. Порой слышался дикий рев или тихий стон раненого ребенка, а иногда в полосе света перед глазами возникала жуткая картина чьей-то предсмертной агонии. За это время не пострадал ни один из обороняющихся, тогда как хищники насчитывали сотни погибших.

Мейралю тяжело давались первые попытки убийства. Наметив жертву, он подолгу держал ее на прицеле, не решаясь лишить жизни человеческое существо. Но настал наконец решающий момент, когда он прямо перед собой увидел искаженное звериным оскалом лицо и ради собственного спасения вынужден был всадить нож в тело несчастного. Первый раз за все эти дни на глаза ему навернулись слезы. И все же в дальнейшем благодаря удачной позиции, натренированным рукам и своей природной меткости, Жорж подстрелил многих из лагеря противника. Старик Гийом подстрелил около пяти человек. Зато семеро стрелков из Коллимара проявили себя, как настоящие воины: убитым ими не было числа.

После короткой передышки хищники предприняли новый маневр. Они раздобыли где-то телегу, груженную сеном и всевозможной рухлядью, и на огромной скорости направили ее прямо к сторожке, намереваясь, как казалось вначале, с ее помощью взобраться на крышу. Мейраль приказал стрелять по колесам. Раздался страшный грохот, темное небо осветила яркая вспышка и разорвалась множеством мелких искр. Телега пылала в ночи, как гигантский кратер, оставляя за собой длинный огненный хвост.

— Там были снаряды! Они предназначались нам! — сквозь гром проревел профессор.

Это происшествие до глубины души поразило крестьян. Они прониклись большим уважением к этим умным и немного странным людям, которые в очередной раз спасали им жизнь. А Лангр и Мейраль, почувствовав себя великими полководцами, тем временем обдумывали новый тактический ход.

Последовала новая атака разъяренных безумцев. Раздосадованные очередной неудачной попыткой, исполненные отчаяния, они забывали об осторожности и нарывались прямо на грозные штыки Франьера и его помощников. Одни тут же отскакивали в сторону, как дикие кошки, другие, падая на землю, скулили, словно шакалы. Мейраль видел их искаженные горем и ужасом лица, сверкающие злобой глаза, покрытые кровавой пеной губы.

— Стоит ли их преследовать? — спросил он Лангра. Старик размышлял лишь мгновенье. Знакомое коллективное чувство предупреждало его об опасности:

— Стоит! — ответил он.

Волна агрессии несколько стихла. В стане плотоядных начался один из тех коротких периодов, которые сопровождались приступами сонливости и вялым, расслабленным состоянием организма. Улучив момент, коллимарцы во главе с учеными оцепили изрядно поредевшие отряды кровожадных и начали оттеснять их обратно к деревне. Обремененные тяжелой ношей в виде раненых, пожилых и детей, которых они водрузили на лошадей, крестьяне достигли Коллимара Только к рассвету. То здесь, то там виднелись развороченные снарядами трупы людей и животных, ноги хлюпали в жидком месиве из крови и глины. При мысли, что им придется возвращаться назад тем же путем, их охватывал мистический ужас: лес казался грозным живым существом из страшных рассказов детства.

Плотоядных прогнали через несколько опустошенных селений, и на окраине Рош-сюр-Йонн все увидели еще один отряд хищников, рыщущих с топорами в руках в поисках свежего мяса. Те, кто уже испытал в лесу горечь поражения, с опаской косились на своих собратьев. У них вновь начался приступ бешенства, но, не осмелившись напасть на вооруженную группу, они с ревом бросились на тащившееся за ней стадо коров. Казалось, Лангр и Мейраль только этого и ждали. Следуя своему плану, лесная команда открыла огонь по несчастным животным. Реакция плотоядных не заставила долго ждать: многие из них с громкими стонами валились на землю, продолжая биться в предсмертных судорогах среди груды падали и обглоданных костей.

После того как последнее животное было убито, оставшиеся хищники, терзаясь от боли, заметались, закрутились на месте; если раньше они и обладали какой-то тактикой, то теперь они находились в бессознательном состоянии и вели себя как слепые котята. Разорванная связь лишила их организмы энергетической подпитки. Вскоре, они ослабли до такой степени, что при гибели одного теперь замертво падали десятки, а единственный взрыв гранаты мог уложить целую сотню человек.

— Теперь я знаю, что случается при разрыве! Невероятное, апокалипсическое зрелище! — прошептал Жорж.

— Мы спасены! — прогремел за спиной зычный бас Франьера.

ЭПИЛОГ

I

Рош-сюр-Йонн

Минувшей ночью жителям Коллимара, Ванеса и Рош-сюр-Йонн удалось отразить нашествие разъяренных безумцев, которые с немалыми потерями отступили к северным территориям. Теперь оставалось надеяться, что раненые и обессиленные, они не вернутся вновь: их агрессия выльется в еще более кровопролитные бои со столичными ордами, и, скорее всего, их постигнет незавидная участь многих предшественников, осмелившихся близко подойти к Парижу. Возвратившись в поместье, Лангр и Мейраль постарались организовать защиту от нападений отдельных разрозненных отрядов, которые еще блуждали по окрестностям, наводя страх на местное население своими истошными воплями и жалобами. Мучительно переживая гибель своих собратьев, с трудом передвигаясь а, порой, истекая кровью, банды этих свирепых хищников решались охотиться теперь только в ночное время суток. Но и в темноте, завидев издали свет автомобильных фар, что говорило о наличии серьезных людей и, соответственно, неплохих средств защиты, они тут же бросались врассыпную, предпочитая нападать на крестьянские повозки и дома, стоящие на окраине деревень.

За исключением хутора Руг, где погибла большая семья, пострадавших в округе оказалось не много, поэтому страдания, причиненные утратой близких людей, переносились легче и не повлекли за собой ни одной смерти. Урожая с грибных плантаций вполне хватало на лечение всего района, поэтому и дефекты на коже начали исчезать, и санитарная обстановка, в целом, улучшалась с каждым днем. Сверхъестественные связи, объединявшие членов каждой группы, постепенно вновь обрели былое очарование. Продуктивное, слаженное, полное взаимопонимания сотрудничество двух ученых, казалось, достигло своего пика. Их так часто посещали одинаковые мысли, что невозможно стало определить, кому принадлежит то или иное открытие. Впрочем, их не интересовали подобные мелочи; они наслаждались отношениями, которые во сто крат увеличили продуктивность их совместной работы. Лангр и Мейраль за эти дни провели такое множество экспериментов, что к концу осени удача, наконец, улыбнулась им, да так, что они еще долго не могли прийти в себя. Ученым удалось создать коллоидный раствор, спасительный состав которого основывался на спорах обыкновенного белого гриба. Будучи приготовлен в специальных условиях, раствор казался полностью изотропным. Однако если во время опыта сквозь него пропускались лучики, соединявшие между собой членов группы, то под действием этого раствора цветовая полоска лучика начинала расщепляться. Когда пробирка или банка с раствором помещалась между двумя подопытными, расщепление было едва различимо, но при наличии в лаборатории нескольких человек оно проявлялось гораздо отчетливее. Наконец, интенсивность эффекта возрастала втрое, когда исследователи ставили рядом с людьми еще и животных.

Чтобы избежать возможной ошибки физики проверяли свои выводы сразу на трех семействах из соседней деревни. В результате этих экспериментов удалось проследить поэтапно весь процесс выздоровления от мясной лихорадки и выяснить главное: по всем показателям со дня на день следовало ожидать распада энергетических связей между членами группы. Тем временем социальная жизнь налаживалась. За две последние недели ноября в округе не было ни одного громкого происшествия. Банды кровожадных охотников больше не бродили по деревням, но их жители все еще боялись выходить за пределы собственных огородов и палисадников. Лишь на окраине Франции — в ряде отдаленных северных районов — отмечались редкие случаи нападения людей на себе подобных. В больших городах граждане вновь зажили повседневными будничными заботами, возобновилась нормальная работа транспорта, почты и телеграфа, а вскоре открылись заводы и фабрики. В Париже, Лионе, Марселе и Бордо вовсю трудились типографии, чтобы держать народ в курсе самых последних новостей. При этом потери после второго наплыва катаклизмов исчислялись сотнями тысяч умерших по всей стране. Пятая часть всего населения Франции и десятая часть населения Европы, погибли, участвуя в кровавых сражениях, где каждый побывал и хищником, и жертвой. И никто не мог сказать наверняка, пришел ли конец череде трагических событий или это лишь очередная передышка перед новым витком катастрофы.

С приходом весны медики отмечали лишь слабые признаки «группизма» и главным образом в тех местах, где жажда крови нанесла наименьший вред здоровью обследуемых, где атмосфера внутри групп с начала и до конца оставалась благодушной и не было агрессии по отношению к посторонним. Причем и здесь уже начиналось восстановление индивидуальной энергии каждой личности и только в самых редких случаях не обнаруживалось никаких серьезных изменений, что напрямую зависело от сохранения в этих местах особого ритма жизни. Люди сами не захотели разрывать установившиеся связи, и такого желания оказалось достаточно для продления на некоторое время их телепатического общения. Мейраль стал одним из тех, кто старался поддерживать подобный режим общения среди обитателей поместья, и прежде всего из-за Сабины.

Группы «отставших» чувствовали себя прекрасно и даже располагали особыми привилегиями: люди и животные перестали болеть, сократилась смертность. За целую зиму в округе не было зарегистрировано ни одного смертельного случая. Жители соседних сел, после периода недоверия, успокоились и утвердились во мнении, что рядом с ними в поместье поселились настоящие волшебники. Их вера в чудодейственное целебное средство, после приема которого человек сразу выздоравливал и через несколько минут уже крепко стоял на Ногах, даже приобрела некий оттенок религиозности. Теперь они оказались привязаны к своим благодетелям прочными Нитями благодарности. Между собой у деревенских жителей давно восстановились прежние естественные отношения: они вновь обрабатывали поля, сеяли хлеб, выращивали домашний скот и трудились при этом еще лучше, чем раньше — с большим энтузиазмом и отдачей.

Сложившаяся ситуация вполне устраивала ученых. Они вовсе не торопились «выздоравливать». Целые дни они проводили в лаборатории, без конца перепроверяя выводы, выискивая новые доказательства, копаясь в мельчайших деталях. Слухи о мистически быстром исцелении в местечке Рош-сюр-Йонн вскоре облетели весь научный мир. Английские, немецкие, американские, итальянские и русские ученые сумели найти ответы на целый ряд загадок, однако Лангр и Мейраль совершили настолько серьезные открытия, что оставили своих соперников далеко позади. Как только они официально огласили результаты исследований, все крупнейшие академии мира тут же решили выслать к ним своих делегатов. Начало международного симпозиума было назначено на двадцатое апреля. В назначенный срок Рош-сюр-Йонн наводнили толпы ученых и журналистов из всех уголков земного шара: из Африки, Индии, Японии, Китая, стран Ближнего Востока и Европы. Необходимое опытное оборудование было размещено в саду, под огромным навесом, изготовленным специально по этому случаю, а для экспериментов, требующих темноты, было отведено специальное место в одной из хозяйственных пристроек, которое зрители должны были посещать, разбившись на небольшие группы по десять — двенадцать человек. Трибуну соорудили прямо на веранде дома.

Многие слушатели поначалу выказывали нарочито скептическое отношение к происходящему, в частности, те, кто претендовал на собственные серьезные открытия. Но мало-помалу удивление и восхищение росло, и особенно ученую аудиторию поразили результаты эксперимента с грибным раствором. Порой овации заглушали слова профессора, но заключительная часть его сенсационного выступления прозвучала в полной тишине:

«У нас почти не осталось больше сомнений по поводу природы явления, едва не уничтожившего органическую жизнь на нашей планете. Поток чужеродной энергии прокатился по всей территории Земли. Мы можем говорить лишь о весьма отдаленном ее сходстве с известными нам видами энергии, многие из которых, не выдержав мощи этого межпланетного циклона, претерпели существенные изменения или же полностью разрушились. Одним из доказательств трансформации земной энергии стали события второго периода катастрофы, характеризующиеся бурным развитием растительности и возникновением специфического голода у высокоразвитых существ. Целиком полагаясь на наши исследования, мы осмелимся предположить, что чужеродная энергия содержит наряду с абсолютно незнакомыми подвижными частицами еще и те, которые совершают колебательные движения по спирали так, что прохождение этих волн значительно осложнено. Когда же на своем пути они встречают, наконец, световые волны, между ними происходит конфликт, который сопровождается постепенным исчезновением ультрафиолетового излучения, затем наступает очередь всех видимых лучей — фиолетовых, синих, голубых, зеленых, желтых и даже оранжевых. В итоге остаются лишь красные и инфракрасные волны, которым удается вступить во взаимодействие с незнакомым излучением.

Теперь, господа, мы вынуждены коснуться наиболее болезненного из всех вопросов, а именно таинственной серии природных феноменов, которые поочередно то очаровывали, то наводили ужас на весь человеческий род. Результаты наших наблюдений и лабораторных исследований носят двоякий характер: во-первых, это данные, касающиеся физиологического состояния заболевших, а во-вторых, речь идет о психохимических свойствах установившейся между ними связи. Рассуждения о физиологии не входят в нашу компетенцию, однако в этом отношении стоит напомнить о целебном действии коллоидального раствора, приготовленного на основе вещества, содержащегося в спорах белых грибов. Что касается группизма, то тут следует отметить, что его развитие протекало одновременно в двух органических средах — привычной для нас земной и некой таинственной внешней. Иными словами, люди и животные едва не стали своеобразной экспериментальной площадкой, хотя и не слишком пригодной, для культивации новой формы жизни. Каждая группа медленно превращалась в энергетически целостный организм, обладающий коллективным сознанием и абсолютно не управляемый извне. Все это происходило под воздействием паразитической субстанции, отличительными признаками которой стали живые пятна на коже и множество мелких лучиков, обволакивающих тончайшей сетью всех членов группы.

Нам представляется верным, несмотря ни на что, утверждение о взаимопроникновении чужеродной и земных видов энергии, поскольку, с одной стороны, земная энергия была атакована и трансформирована «захватчиком», с другой стороны, посторонняя энергия была усвоена и приспособлена к нашим условиям. А фаза радости и наслаждения жизнью, которая последовала за периодом раздраженности и депрессии — это не что иное, как частичное обретение утраченной в начале катастрофы энергии.

Позвольте мне завершить выступление гипотезой, которую мы рассматриваем в качестве основного вывода наших наблюдений. Поскольку ураган, занесенный к нам из космоса, схож по своей природе с известными нам явлениями психо-химического и даже органического свойства, мы предполагаем, что Земля столкнулась с другим МИРОМ или фрагментом одного из миров, где, к тому же, присутствует жизнь. Вне всякого сомнения, этот МИР не относится к нашей солнечной системе, впрочем, как и к ближайшим от нас галактикам. Поэтому повторение подобной катастрофы, по крайней мере, в последующие сотни миллиардов лет, абсолютно исключено. Остатки же чуждой нам субстанции скоро окончательно рассеются в атмосфере, что убедительно доказывают последние опыты с нашей группой.

Специальное питание спасло нас в период кризиса: живые нити, которые до сих пор держат нас вместе, больше не представляют угрозу здоровью, если только нам не взбредет в голову разойтись раньше срока. Нужно лишь немного подождать, чтобы связь прервалась сама собой. Впрочем, мы не торопимся обрести независимость и даже были бы рады пробыть здесь еще несколько месяцев. Прежде всего, я имею в виду себя, поскольку катастрофа, пусть это не покажется странным, вернула мне уверенность в своих силах и способствовала моему сотрудничеству с Жоржем Мейралем. И, тем не менее, господа, я искренне счастлив, что человечество избавилось от самого жуткого кошмара из тех, что когда-либо случались на Земле, с того момента, как наши предки разожгли первый костер и произнесли первые слова».

Волна громких аплодисментов и восторженных выкриков прокатилась по саду. Коллеги плотным кольцом обступили ученых, отовсюду сыпались поздравления, мелькали вспышки фотокамер:

— В будущем ваши открытия встанут в один ряд с самыми гениальными свершениями за всю историю мира, — произнес в толпе чей-то голос.

Глаза старого профессора наполнились слезами, и он почувствовал, что слава, о которой он мечтал все эти годы разочарований и бессонных ночей, проведенных в лаборатории, наконец, пришла к нему, и теперь уже никто ее не отнимет.

II

Сабина

Сабина стояла на берегу озера под раскидистыми ивами, любовалась цветущими кувшинками, слушала неугомонное щебетание ласточек, временами мечтательно взглядывая на небо. Она радовалась началу новой жизни, возрождению природы. Была какая-то непривычная дерзость в ее движениях, в манере откидывать назад волосы, ласкаемые легким ветерком. На дороге в розовой полоске заката показалась высокая фигура Мейраля; медленно, неуверенным шагом он шел ей навстречу.

— Еще несколько недель и мы перестанем так чувствовать друг друга! — приблизившись, печально произнес Жорж.

— Становится очень грустно, когда я об этом думаю, — ответила Сабина. — Мне кажется, что я останусь совсем одна!

Она опустила глаза и прошептала:

— Я уже успела полюбить эту таинственную силу, которая связала нас вместе!

— Правда, и вы тоже? Не поверите, как мне жаль было Наблюдать, как пропадают одна за другой хрупкие ниточки между нами. Я словно ощущал трепет агонии ТОГО, с КЕМ мы сосуществовали все это время: у меня кровь стыла в жилах!

— Я это знала! Я разделяла все ваши страдания!

Наступила долгая томительная пауза. Она смотрела Мейралю прямо в глаза. Их сердца учащенно бились.

И вдруг она заговорила опять, ее нежный голосок звучал как-то робко, приглушенно, речь казалась порывистой:

— А еще я знаю, почему вы пришли сюда.

— Сабина! — Жорж внутренне вздрогнул. — Я смирился со своей участью. Сжальтесь надо мной, не дарите мне напрасных надежд: пробуждение окажется слишком тяжелым!

Она колебалась лишь долю секунды, затем собралась с силами и сказала:

— Я вверяю себя вашим заботам.

— Ах! — радостно воскликнул Мейраль, но тут же тень сомнения омрачила его лицо. — Не заставляйте меня вновь строить планы, если вы не любите меня…

Молодая женщина улыбнулась ему в ответ очаровательной лукавой улыбкой. Жорж глубоко вздохнул, склонился к ее лицу и произнес надтреснутым от волнения голосом:

— Так это правда? Вы не обманываете себя… это не из жалости ко мне? Мне не нужна жалость, Сабина.

Спокойная, она взяла его за руку и тихо сказала:

— Мне кажется, я буду счастлива!

Внезапно все прошлое словно скрыла густая пелена, а настоящее и будущее, и вся жизнь — все заключалось теперь для него в этих кратких мгновениях счастья. И когда тонкая пушистая прядь светлых волос коснулась его щеки, Мейраль понял, что судьба его решена.

Жозеф Анри Рони-старший

Звездоплаватели

(перевод К. Фенлар)

* * *

В космическом безмолвии звезды кажутся однообразными блестящими точками. В замкнутом пространстве корабля мы живем почти как в тюрьме, хотя, когда нет никаких неисправностей, мы можем просто отдыхать. На нашем скитальце все предусмотрено, до самого прилета приборы и механизмы всю работу делают сами, мы же занимаемся только наблюдением и корректировками. Мы живем, будто связанные с машинами. Для отдыха у нас есть книги, музыкальные инструменты. Скучноватая, пуританская жизнь. Но мы не отчаиваемся, несмотря на долгое ожидание, нас подбадривает ощущение авантюрности нашего похода, да надежда на необыкновенные приключения. Мы продвигаемся в пространстве с огромной скоростью, почти ничем себя не выдавая, нет даже вибрации. Снаружи мы, наверное, кажемся летящим метеором, вся наша техника, двигатели, преобразователи, генераторы работают бесшумно. Также пуля, пущенная в межзвездном пространстве, ни единым звуком не выдаст себя…

21 апреля. На часах 7.33. космический завтрак: жидкий шоколад, хлеб и сахар. Все химически синтезировано и полностью стерильно.

Автоматы увеличили содержания кислорода в воздухе, для улучшения аппетита и поднятия настроения. Смотрю на обоих своих товарищей с необыкновенной нежностью: в этой бескрайней пустыне, где на миллионы парсеков ни одной живой души, они стали мне ближе, чем родные братья.

Антуан Лург. Когда на него смотришь, начинает казаться, что он даже в детстве был таким же насупленным как сейчас, но под суровым обликом прячется веселый и незлобивый нрав. Иногда, бывает совершенно неожиданно, на него нападает безудержная веселость, и он смеется и радуется, всем своим видом напоминая игривого жеребенка. Хотя Лург очень высок ростом, походка у него плавная, чуть враскачку. Черные, как смоль, волосы покрывают грубо высеченную продолговатую голову, обрамляя лицо с чертами типичного скандинава. Глаза похожи на два уголька, а подбородок напоминает почерневшую пеньковую трубку. Очень противоречивые черты. Слова его всегда точны, и он ничего не говорит, хорошенько не обдумав. Математик.

Жан Каваль. Рыжий, лохматый, похожий на лиса. Даже волосы его напоминают лисью шерсть. Ясными звездами сияют серо-зеленые глаза. Лицо белое, похожее на деревенский сыр, покрытый розоватой пленкой. Широкий улыбчивый рот придает жизнерадостность всему его облику. Добрейшее существо, большой любитель уединиться с красками и кистями, всей душой ненавидит математику и физику. Но несмотря на это, он волшебным образом разбирается и в той и в другой и видит безмерно большие и малые величины, вопреки вражде с дифференциальным и интегральным исчислением, со скоростью молнии производя в уме сложнейшие расчеты. Он утверждает, что цифры встают перед ним огненными рунами.

А вот и я, Жак Лаверанд. Самый обыкновенный человек, интересующийся всем подряд, кавалер Единорога. Под внешностью южанина тщательно скрываю холодный темперамент. Вьющиеся локонами волосы, глаза и борода у меня черные, как антрацит, будто ваш покорный слуга вырос где-то в Мавритании. Примечателен также нос заправского пирата.

Мы все вместе учились в школе и нас постоянно задирали хулиганы, наверное, с тех самых пор мы друзья, хотя нас и связывают не столько пылкие чувства, сколько преданность друг другу. Наверное, уже в сотый раз Антуан начинает спор:

— Это не доказуемо, быть может, только Земля породила жизнь… И тогда, конечно…

— Конечно, и тогда Солнце, Луна и звезды, все создано исключительно для нее! — закипает Жан. — Чушь! Жизнь есть везде!

— Так оно и есть, — соглашаюсь с Жаном я, утвердительный взмахивая рукой.

Антуан с хмурой усмешкой изрекает:

— Ну конечно, я тебя понимаю дружище. Ты всегда твердишь про общность всех элементов Вселенной, только разве это гарантирует возникновение жизни?

— Я верю в нее, как в то, что существую!

— А разве это доказательство наличия в космосе других видов разумных мыслящих?

— И мыслящих и немыслящих… На Земле представлены все формы жизни, а потому в месте, где зародилась жизнь будет все, от бактерий до млекопитающих. Хотя я не исключаю возможность найти и такие виды, перед которыми наше мышление будет подобно мышлению краба.

— Благодарю Вас за краба, — церемонно склонился Жан. — Я питал к ним уважительные чувства и любил в детстве.

— Пятьдесят полетов на Луну и никаких результатов, — не унимался Антуан.

— Может быть, плохо искали, а может, жизнь там представлена отличными от наших формами.

— Да она и не может быть похожей! — вскричал Антуан с укоризной. — На Луне есть все те же самые основные элементы, что и на Земле. Скорее всего, жизнь развивалась быстрее, чем у нас, — то, что меньше растет, живет и умирает раньше, чем то, что крупнее…

— Если бы на Луне были моря, озера и реки, тогда бы ее покрывала атмосфера… Разве мы не убедились в том, что ничего этого нет?

— А если это было миллиарды лет назад? За такое время и ископаемые остатки мира, подобного нашему, пропали бы бесследно.

— Да, безусловно, кости растворились, не создалось условий для окаменения останков. Но какие-то следы должны были остаться!

— Бесполезно спорить и пререкаться. Мы же летим на Марс! И что касается его, то стереотип развития должен более походить на наш. Загрузка…

— А разве кто-то сомневается в этом? — спросил Антуан. — Именно поэтому-то я и направляюсь туда.

— Вранье! — отрезал Жан. — Вы пустились в путешествие из спортивного интереса и жажды славы. Вам очень хочется быть первыми людьми, которые побывают на Марсе! Ну и что ж? Даже хорошо, что мы авантюристы, как те первопроходцы на каравеллах!..

Тянулись дни, один длиннее и однообразнее другого, растворяясь в черной бездне Вселенной, среди вечного, неведомого. Пространство, что же еще прячет оно в себе? Мы не знали этого, так же как не знали те, кто верил в безжизненность его, и те, кто фантазировал о мирах четырех, пяти, шести измерении, как не знали Зенон и Декарт, Лейбниц и наш Арено — завоеватель межпланетных просторов.

Однажды утром Антуан воскликнул:

— Смотрите, друзья, Марс уже не похож на звезду!

В нашей однообразной жизни эта малость показалась великим событием. С этого дня каждое утро мы жадными глазами измеряли величину Марса. Чем больше проходило времени, тем более отчетливо прочитывалась форма красной планеты. Если смотреть на Марс невооруженным глазом, он кажется похожим на маленькую Луну, сначала такую, что казался точкой по сравнению с нашей, но явно шарообразной. После трех или четырех дней, точка совершенно явно увеличилась и, наконец, диаметр Марса достиг уже пятой части диаметра нашей Луны. Теперь это был маленький красный месяц.

— Так и хочется сравнить, — сказал Жан. — Марс — точно маленькие женские часики, а наша Луна — как большой серьезный хронометр.

С каждым новым днем, постоянно увеличиваясь в размерах, красная планета уже превышала размерами и Луну, и Солнце. В телескоп мы разглядывали поверхность Марса: горные массивы, просторные равнины, гладкие плоскости, может быть, вода или лед, какие-то белые поверхности, — вполне быть может снег.

Невооруженным глазом виден завораживающий алый диск в 20, 50 и, наконец, в 100 раз больше Луны.

Вблизи Марс оказался не таким ярким. По мере приближения к нему он то блестел, как начищенный медный таз, то бледнел, потом стал темноватым, а теперь кажется, что он состоит из металла, смешанного с глиной, в окраске сохранился только красный тон и разноцветные пятна. Вокруг танцуют два спутника Марса.

1 июня. Наша скорость увеличивается. Звезд мы уже не видим. Марс для нас теперь уже целый мир, хотя еще и очень далекий. Он дразнит неясными очертаниями гор, равнинами, большими долинами, которые приближаются все быстрее.

Самый опасный момент во всем путешествии, мы начинаем спуск. Мы готовы. Начинается торможение звездолета. Жан следит за спуском. Мы падаем, притормаживая собственным полем тяготения. Приборы показывают время и расстояние. Мы должны подлететь к Марсу со скоростью, равной нулю. Если не будет неожиданностей, то это совсем просто. Больше всего нужно опасаться толчка при приземлении. Однако опасность столкновения с поверхностью невелика. За управлением следит Жан.

Плавно опустились. Тормозное поле выключено. Вот мы и на Марсе!

Первые впечатления

Мы приземлились недалеко от экватора на просторной равнине, окаймленной высокими холмами, точнее будет сказать горами. Кажется, воды мы не найдем: в бинокль не видно и следа какой-нибудь речки или озера, отсутствуют даже болота и ручейки.

При подлете на полюсах что-то поблескивало, но мы были уверены, по аналогии с Землей, что там лютый холод, потому и сели на экваторе. Хотя конечно, наверное, придется обследовать и полюса, но даже в этом случае место первой посадки не играет никакой роли, всего за час наш корабль может сделать оборот вокруг планеты.

— Как я легко себя чувствую! — сказал Жан после некоторого молчания.

— Я тоже, — согласился Антуан.

— И я, — присоединился ваш покорный слуга. — Кажется, что легко можно перепрыгнуть десятиметровую яму.

— Но не могу сказать, чтоб это чувство было приятно. — продолжил Жан — Мы должны привыкать постепенно. А пока нужно увеличить поле тяготения внутри корабля.

Через смотровые иллюминаторы мы оглядывали местность. Грунт производит неприятное впечатление, сухой, пористый красно-бурого цвета, кажется твердым, как камень.

— Сверху мы видели, что эта долина находится между высокими и средними горами, и что к ней сходятся каналы, — сказал Антуан. — Кроме того, местный температурный режим должен благоприятствовать сохранению влаги более, чем на возвышенностях.

— А кто был уверен, что найдем здесь воду? Хорошо если найдем следы испарения! Во всяком случае, если мы не найдем растительности в этом месте и других, более благоприятных, то останется только сделать неутешительный вывод, — Марс всего лишь огромная пустыня.

— Вот так и проходит слава мира! — произнес Жан.

— Вот так и заканчиваются научные споры, — подытожил Антуан, — СМОТРИТЕ!

Мы посмотрели и увидели какие-то странные фигуры. Из-за окраски они почти сливались с окружающей землей, красной или красноватой, заметить их было можно только из-за необычной формы. За несколько минут мы насчитали четыре разновидности этих форм.

Первая из них — похожие на зигзаги линии. На каждом углу зигзага было что-то похожее на узел. Все это тесно прилегало к земле. Ширина линий была вдвое или втрое больше их высоты, а высота была не менее двух-трех сантиметров.

Фигуры второго вида представляли собой спирали с неправильно закрученными витками, с большим уплотнением ближе к центру. Они тоже вплотную жались к земле и были немного крупнее, чем первые.

Третий вид был сложнее и первого и второго: из крупного узла в центре расходилось множество зигзагообразных линий, на которых не было утолщений.

— Точно спруты, которые распластались по дну и распустили свои страшные щупальца, — содрогнулся Жан.

— Да еще и без глаз, — дополнил я.

— Что же это может быть? — заинтересовался Антуан.

— Может, это минералы или какие-то растения, или может быть остатки коралловой колонии. Что-то не видно, чтобы они активно двигались.

— Совсем не видно, — согласился Жан, глядя в бинокль на удивительные фигуры.

— Давайте приблизимся!

Вблизи мы увидели, что поверхность этих фигур была покрыта какими-то полупрозрачными пупырышками и разноцветными пятнами, среди которых, однако, преобладал красный цвет, роднящий их с самой планетой. Очень похоже на маскировку.

— Скорее всего, это растения, — заключил Антуан.

Мысль Лурга скоро подтвердилась, так как мы видели еще и свитые фигуры спиральной формы с отростками, причем самые маленькие достигали 5, 10 и 20 метров.

— Давайте-ка продвинемся немного дальше, может, там найдем воду! — потребовал Жан.

Пустили в ход двигатели и с малой скоростью, километров 15 в час, часто останавливаясь, проехали еще некоторое расстояние, но напрасно, воды нигде не было.

Ближе к горам мы увеличили скорость и прошли значительное расстояние, но все попусту: те же самые камни, пустынный вид, как на Луне, те же странные растения, причем дальше их становилось все меньше.

Возвращаясь, видимо поменялось освещение или мы стали внимательнее, Жан сделал интересное открытие: в местах, где было много этих странных растений, он показал нам на какие-то тела, которые двигались. Они тоже были плоскими, померанцевого цвета с голубыми или фиолетовыми пятнами.

Присмотревшись мы заметили у них суставчатые отростки, лапки или щупальца, на которых существа скорее ползали, чем ходили. То, что мы посчитали туловищем, имело такие неправильные очертания, что трудно было дать название форме.

Поверхность тел напоминала мох, с многими углублениями, выступами, бугорками. Пролетая дальше, в глубину долины, мы скоро увидели и других существ, чей вид лишь немного отличался от первых.

Все они поражали неправильными очертаниями и плоскими телами, поверхность которых тоже напоминала мох или же морские губки. Мы различили примерно 12 разновидностей. Двое из этих существ достигали длины около 100 футов.

Невозможно было определить, есть ли у них какие-либо органы чувств или хотя бы головы. Но у всех были отростки, которые напоминали лапы-щупальца.

— Очень непонятны эти суставчатые лапы, — заявил Жан. — Очевидно, голова должна быть где-то впереди, хотя то, что там находится, похоже скорее на гроздь каких-то ягод.

— Если это и голова, то она складывается из многих отделов, соединенных между собой. Но я не вижу тут ничего, что наводило бы на мысль об органах чувств, ничего, что хоть немного напоминало бы глаза, уши, ноздри… Кажется, и рта нет, если только он не запрятан под этим мхом или губками. Кажется они не едят те растения которые мы заметили первыми.

— А воды все нет!..

— Может быть, она здесь только под землей, чтоб избежать испарения, если конечно влага нужна этим существам.

— Мы, кажется, увлеклись наблюдениями, пора бы уже исследовать состав атмосферы, давление и гидрометрическое состояние — язвительно заметил Жан

Эту работу поручили мне. Я вошел в узкую камеру, которая могла сообщаться с внешней средой. Двери, ведущие в нее, герметично закрывались и изолировали другие помещения корабля от контакта с забортным воздухом. Оттуда можно было выдвигать измерительные приборы в окружающее пространство.

Я выяснил то, что нам надо было узнать в первую очередь — открыл коммутатор и установил, что давление достигает девяноста миллиметров, а температура составляет пять с половиной градусов выше нуля. Очень важно было уточнить гидрометрическое состояние. Наконец, после измерений выяснилось, что водяные пары все же есть. Когда я сообщил по внутренней связи обо всем товарищей, Антуан даже воскликнул:

— А ты правду сказал, что температура — пять с половиной градусов выше нуля?

— 278,5 градусов абсолютных!

— Это невозможно! Я ожидал, что будет гораздо холоднее. Также меня удивляет и давление. Ну а что до водяных паров, то их я ожидал найти.

— Соглашаешься ты или нет, возможно это или невозможно, но все обстоит именно так, как я вам сказал!

— Тогда это какая-то загадка, даже две!

— Может, и десять, — усмехнулся Жан, — и эти загадки, наверняка, имеют корни в атмосфере Марса, которая, без сомнения, больше, чем наша, защищает от теплоотдачи. Обязательно нужно исследовать ее.

За каких-то полчаса я закончил приблизительный анализ воздуха. Поражало содержание кислорода, — его было почти 2/7 от взятой пробы, азота — 1/3, плюс незначительное количество какого-то неизвестного нам газа. 1/10 000 двуокиси углерода, кроме того еще разные добавки в очень незначительном количестве, иногда лишь следы.

— Выходит, что мы тут точно у себя дома, — заключил Антуан, заметно повеселев.

— А я все же думаю раскрыть загадку. Могу поспорить, что неизвестный газ и лежит в ее основе.

— Посмотрим… А раз здесь достаточно кислорода для дыхания, то мы можем выходить наружу, вооружившись только нашими респираторами, и обновлять сколько угодно запасы звездолета.

— Может первую вылазку сделаем прямо сейчас?

— Уже вечер, — запротестовал Антуан. — Конечно, мы легко доберемся до освещенных мест, но мне хотелось бы увидеть ночь на Марсе с борта корабля.

В разреженном воздухе сумерки пролетели еще быстрее, чем у нас в тропиках.

Далеко на западе садился огненный диск солнца. На мгновение он повис точно над двумя вершинами гор и быстро пропал. На необычно чистом небе сразу же вспыхнули и засияли звезды.

Вид был почти такой же, как и тот, к которому мы пригляделись во время полета к Марсу, но он произвел особое впечатление на Жана. Он начал читать стихи, сыпать поэтическими эпитетами, всем своим видом выражая восторг, который переполнял его. Мы уже хотели включить освещение внутри, как вдруг на нас буквально упало необычайное явление.

Со всех сторон проявились фосфоресцирующие переливы, которые светились так нежно, что сквозь них были видны звезды. Необычайно разнообразны были оттенки этого света.

Сплетаясь, переливчатые волны образовывали светящиеся колонны — горизонтальные, вертикальные и наклонные. Они часто соединялись и были разных оттенков: от лимонно-желтого, до темно-фиолетового. В них трепетали светлые нити всполохов меняющегося цвета, тонко дрожа и переплетаясь меж собой.

Эти всполохи были ярче основного свечения, но все же и сквозь них звезды виднелись, но менее яркие.

— Сияние почти такой же силы, как Млечный путь, — сказал Антуан.

И действительно, Млечный путь был прекрасно виден через светящиеся колонны и чуть менее ярко — сквозь сплетения из нескольких светящихся линий. Чуть позже фосфоресцирующие всполохи стали довольно свободно перемещаться в центре колонн, двигаясь иногда быстрее, иногда медленнее, останавливались и возвращались назад. Они пронизывали эти колонны как маленькие буравчики, достигая при этом немалой скорости. Замеры показали 12 метров в секунду. Фиолетовые были еще стремительнее.

— Может, это живое? — понизив голос, спросил Жан.

— Навряд ли, — ответил Антуан, — хотя впрочем…

Иногда светящиеся создания вырывались из колонн и четко вырисовывались на фоне темного неба. При этом их движения становились резче и беспорядочнее.

— Как это похоже на движение живых существ, — мечтательно сказал Жан. — Я бы вряд ли поверил, если бы не видел это собственными глазами…

— Зачем тебе нужно верить. Можно ограничиться тем, что действительно есть и наблюдается и, возможно, является чем-то живым. Еще одна загадка Марса.

— Может быть, какая-то эфирная жизнь, или туман, или что-то подобное земному северному сиянию?

— Во всяком случае, это марсианское явление, тем более, что ничего подобного мы не видели ни на Земле, ни в межпланетном пространстве. Наверняка, тут имеют значение и эфир, и туманные образования и испарения.

Теперь мы смотрели через бинокли. Свечение в колоннах оставалось более-менее постоянным, а сияние движущихся фигур менялось так гармонично, что казалось какой-то светящейся симфонией.

И еще одно чудо поразило нас: некоторые из колонн, наталкиваясь на звездолет, пропадали в момент прикосновения к оболочке и снова появлялись на противоположной стороне. Разъединенные части соединялись тонкими волокнами, окружая наш корабль и сплетаясь вокруг него разноцветным коконом. Вообще говоря, колонны были прямые, а если попадались чуть искривленные, то совсем почти незаметно. Наверняка, разорванные части появились уже после того, как мы прилетели сюда, и теперь снова соединялись.

Чтобы проверить это, мы переместили звездолет и разбили еще несколько колонн. Те, что оставались позади нас, соединились довольно быстро, а тем, которые сами проходили через звездолет, на это требовалось больше часа. Что же касается движущихся фигур, то всюду, где случался разрыв, они бросались прочь, в темноту. Некоторые оставались там, а другие снова возвращались в колонну или часть разбитой колонны, восстанавливая ее.

— Вот так чудо! — воскликнул Антуан. — Если это не живые организмы, то не подобны ли они также и нашим метеоритам?

— Я решительно высказываюсь за то, что это живые организмы, — подал голос Жан. — Живые существа на Марсе, очевидно, принадлежат к такому виду, что нечего и думать про какую-то разумную связь с ними.

— Это мы еще посмотрим, — горячо возразил я. — Возможно, здесь есть и другие формы жизни, и потом, разве мы знаем о них что-нибудь доподлинно? Пока мы только наблюдаем, быть может, между ними и нами найдется что-то общее — разумное. Если только это живые существа…

Антуан перебил меня:

— Там видно будет. А теперь я бы хотел выработать меры предосторожности.

— Одно другому не мешает, — не сдавался я. — Я, наблюдая эти странные явления, говорю себе: а может, просто на Марсе жизнь сложнее, чем на Земле? Может, тут произошла большая эволюция, или есть третий, четвертый путь развития материальной жизни. А может и нематериальной. У меня уже начинает складываться некая система — пока прикидочная. Вы ведь заметили, что в светящихся сполохах есть частицы бледнее, они похожи на вакуоли в их массе… Мне показалось, что движения этих существ быстрее, правильнее, и что более уверенно изменяют направление те, в ком больше этих вакуолей. Сравните те из них, которые имеют пять или шесть вакуолей с теми, где одна — две, разница большая.

Так оно и было. Замеры показали, что существа со многими вакуолями двигались со скоростью от 300 до 700 километров в час, а существа с одной — двумя имели скорость движения почти в десять раз меньшую.

То тут, то там некоторые из них останавливались. Мы заметили, что во время этих остановок нижние светящиеся линии соединялись с теми из существ, которые имели малое число вакуолей. Яркость нитей была не постоянна — они то становились ярче, то тускнели, но мы так и не смогли уловить в этом какую-либо закономерность. Когда существа начинали двигаться, нити сразу же отрывались.

— А знаете, что это? — сказал Антуан. — Эта подвижность и изменчивость окраски нитей может оказаться способом свободной связи между ними. Это очень похоже на разговор. Еле заметные колебания света подобны нашим звуковым.

— Тогда выходит, — подвел итог Жан, — ты уже совершенно уверен, что это живые существа, хотя они и совсем не отвечают даже самым смелым предположениям наших ученых и фантастов.

Мы еще немного понаблюдали за этим удивительным явлением, но ничего нового не открыли, кроме того, что уже успели. Включив освещение в отсеке мы почувствовали, что проголодались — при свете увлекательного явления не было видно — и ели ужинать. Если мы не найдем ничего нового, то нам, как сегодня, придется лишь ночами изучать этот светящийся волшебный мир…

Низшие животные и гиганты

— А что теперь делать? — спросил Жан, когда мы поужинали.

— Если ты спрашиваешь, чего бы хотел я, то, конечно, я хотел бы достичь мест, освещенных солнцем.

— Надеешься, что там будут организмы, более близкие нам по сознанию?

— Да… Даже те, которых мы видели днем, были ближе к нам, чем эти светящиеся создания.

— А может, надо сначала исследовать тщательнее атмосферу? — предложил Антуан.

Как и следовало ожидать, и на этот раз мы получили те же самые данные, что и при первом анализе. Только не удалось выяснить, что представляет собой неведомое разреженное вещество — очевидно, это было какое-то очень сложное соединение.

Вместе с углеродом и азотом имелись изотопные вещества. Так, атомный вес углерода достигал 12,4, а вес атомов азота до 13,7. Были незначительные добавки аргона, неона. Как я уже сказал, поражало высокое количество углерода.

— Здесь есть азот и двуокись углерода, поэтому возможна жизнь сложных организмов, почти таких же, как у нас на земле, — сделал вывод Антуан.

— Понятно. А что вы скажете про изотопные соединения? — воскликнул Жан. — Что касается азота, то я более-менее понимаю. А что до углерода, то это необычно, это черт знает что! Углерод, сопровождаемый гелием, оказывается здесь связанным полностью с другими атомами! Не понимаю!

— Однако, это сама действительность. Я думаю, что такая сложная форма углерода имеет здесь другое значение для живых существ нежели на нашей планете. Поэтому нет ничего удивительного, если флора и фауна отличаются от земной.

— А нам еще нужно определить физические свойства: плотность самой планеты, силу тяжести, температуру, длительность суток, года…

— Вы не очень утомились? — спросил Жан. — Если нет, может быть мы все-таки направимся к освещенным местам?

— Мои часы показывают час ночи, — ответил Антуан. — Нам некуда спешить. Вот понаблюдаем еще немного за светящимися существами, а потом, выспавшись, выйдем наружу.

Жан не мог протестовать против такого распорядка, и мы решили спать. Еще на протяжении получаса ребята глядели на светящихся тварей в атмосфере, что дало нам возможность лучше сгруппировать их и убедиться, что это действительно явления живой жизни, куда более утонченной, чем наивысшие проявления нашей.

Вскоре мы крепко заснули до самого рассвета.

Когда я проснулся, Жан готовил утренний кофе, тот самый кофе, при запахах которого так приятно было дважды в день думать, мечтать, вспоминать…

Хлеб лежал уже горячий, пышный и такой свежий, будто только что вынутый из печи.

Вместе с витаминами, прессованным сахаром и маслом это был очень аппетитный завтрак. Шеф-повар Жан угощал нас незабываемым кофе и вкусными тартинками.

— Вот здорово! — сказал Антуан, который больше всех был охоч до вкусненького. — Люблю покушать!

— И кто бы мог подумать, что мы, простые смертные, будем варить себе кофе на далекой планете?

— А еще удивительнее то, что нам довелось смаковать его в межпланетных пространствах, — сказал я. — Здесь-то мы в окружении, подобном нашему, земному.

— Влезли в чужой дом… Хотя пока еще нельзя сказать, что нас встретили дружелюбно, скорее равнодушно… После завтрака готовимся к выходу!

— Сначала посмотрим, что скажут птицы. Мы взяли с собой в рейс шесть птиц: пару воробьев, зяблика и трех чижей, которые так же, как и мы, чувствовали себя неплохо на протяжении перелета.

Антуан взял клетку с зябликом и поставил ее в камеру, которая могла сообщаться с окружающим пространством. Маленькой помпой мы накачали в нее воздух из внешнего мира и убедились, что зяблик в своей клетке чувствует себя хорошо.

— Этого и следовало ожидать, — заявил Жан.

— Более-менее… А вообще-то мог быть вредным тот неведомый газ. Однако, сдается мне, он влияет не сразу, потом, неизвестно, как он повлияет на способность оценивать. В любом случае надо быть внимательными и осторожными.

Еще десять минут и, вооружившись обычными респираторами, приспособлениями и инструментом, мы вступили на почву планеты и почувствовали такую легкость, словно наши силы утроились. А как легко было дышать, имея только респираторы.

— Не могу сдержать своего восторга! — воскликнул Жан, взмахнув руками.

Эти слова прозвучали для нас, как музыка, так как мы опасались, что в такой разреженной атмосфере нам будет тяжело разговаривать и слышать друг друга. Однако по какой-то неизвестной причине воздух отлично проводил звук.

Он был чрезвычайно чист. Суставчатые организмы так и кишели — некоторые из них были неподвижны, как наши растения, другие — двигались как земные животные. Наиболее быстрые ползали, как змеи, медлительные же — почти как наши слизняки и улитки. Строение их было несимметричным, но они не походили на земных радиолярий.

— Присмотритесь-ка, сколько у них ног? Ведь эти отростки действительно ноги.

— Похоже, что так. Существа перемещаются с их помощью, но, я бы сказал, что они ползают…

— Одна, две, четыре… восемь. Выходит, восемь ножек.

— Так-то оно так, но, может, есть еще и девятая, которая высовывается изредка.

Удивительны были движения этих придатков: они то втягивались, то зигзагообразно вытягивались, то принимали форму спирали и всякий раз очень легко изменяли свои очертания.

— Надо бы перевернуть какое-нибудь создание, если это возможно, — предложил я.

— Посмотрим, — ответил Жан и приблизился к одному из них, размером чуть больше нашего грызуна.

Быстрым движением он перевернул животное на спину — оно все было охвачено сильным сиянием, которое через несколько секунд погасло. Тварь быстро перебирала лапками, чтобы принять обычное положение.

— Интересно, что это за сияние? — промолвил Антуан.

— Даже девять лап! — провозгласил Жан.

— Действительно, девять.

— Обратите внимание, эти придатки соединены-по трое и каждая троица сходится, образуя маленький бугорок.

— И правда, интересно.

— Да, очень интересно, к тому же…

Антуан замолчал, как бы не находя слов. А пока он думал, мы, также как и он, заметили: три ряда лап отделялись один от другого двумя глубокими канавочками, то есть тут было три разных отдела.

— Мне пришла в голову мысль, — продолжил Антуан, — что вместо внутреннего устройства с лучевой или зеркальной симметрией, эти существа строенные. Проверим!

Жан перевернул еще двух животных неодинаковых размеров и видов. Как и первое, они сразу охватывались сильным сиянием. У них тоже было девять придатков, группами по трое с двумя канавочками.

— Все строенные. Видимо, вместо двусторонних, что главенствуют у нас на Земле, тут имеются трехсторонние.

— А может, этих животных стоит отнести к простейшим? Мы снова начали наблюдать за прыткими существами. Они, видимо, чувствовали нас и, когда мы подходили поближе, пытались уползти и спрятаться. Наконец мы загнали одно такое маленькое животное в расщелину скалы, и Жан начал его вытаскивать. Вспыхнуло фиолетовое пламя, Жан вскрикнул и бросил тварь.

— Ой! — наш друг отскочил назад.

А когда мы, взволнованные, спросили его, он ответил:

— Оно не поранило, а причинило… какое-то своеобразное ощущение… Точно холод до костей тебя пронизывает. Совершенно незнакомое ощущение. Во всяком случае, эти звери, если их так можно назвать — умеют себя защищать… Еще с теми, малоподвижными, я почувствовал что-то подобное…

— Я так и думал, что сияние не безобидное, — добавил Антуан.

Подойдя ближе, мы увидели нору, в которой спрятался зверек.

— Могло быть и хуже, — предостерег я. — Вспышка больших зверей, наверняка, чувствительнее… Да, выходит, здесь очень небезопасно. Вообще эта планета слишком своеобразна.

— А ведь мы еще ничего не видели. Мы не знаем, как устроены эти существа. При наличии кислорода, водорода, углерода и азота марсианская жизнь должна быть подобна нашей. Но если они состоят из чего-то другого, то пропасть между нами значительно больше чем могло показаться.

— Химический анализ сделать будет сравнительно легко, а узнать, что у них за органы — необычайно трудно.

— Начнем сначала, — решил Жан и поймал маленькое животное. Все пошли к звездолету, до которого было не более 500 метров.

Антуан задумчиво произнес, когда мы шли к кораблю:

— А вдруг здесь есть такие живые существа, которые пойдут на штурм звездолета?

— Из тех, что мы видели — ни одно! — решительно ответил Жан.

— А представьте себе таких великанов, как наши диплодоки или теперешние киты. Может, их мощное сияние растопит оболочку аппарата, или лучевая энергия пройдет сквозь нее и убьет нас?

— У нас есть чем ответить им. Есть и излучатели, и взрывчатые вещества.

— Это все так… Но могут быть всякие неожиданности. Только он сказал так, как Жан вдруг резко вскочил, указывая рукой на запад: опасения Антуана оправдались, да еще как! На расстоянии в 300 метров появилось существо-великан. Оно было огромное, как библейский левиафан или как кашалот. Будучи плоским, как и виденные ранее существа этой планеты, оно возвышалось над землей фута на три.

— 40 метров в длину и 15 в ширину, — прошептал я.

— Быстро в корабль! — приказал Антуан. Взгляд его был взволнованным. Теперь мы смотрели на гиганта из звездолета.

— Может, лучше немного подняться, — предложил я.

— Подождем, — ответил Антуан.

Гигантский зверь не двигался и мы могли хорошо разглядеть его форму, эту «форму без формы», как сказал Жан. Кроме некоторых подробностей, зверь был похож на другие существа, только резко отличался величиной.

— Плохо, что мы не узнали поподробнее об этих существах.

Животное потихоньку придвинулось и остановилось недалеко от звездолета. Нам казалось, а может это только казалось, что оно боится. Неизвестно, что оно почуяло, только чудище вдруг бросилось прочь и очень быстро.

— 100 километров в час, — прошептал Жан.

— А все же, хотя его лапы и двигаются, это не бег и не ползанье. Если б оно не касалось грунта, я бы сказал, что оно летит.

— Может, это какое-то особое движение, что-то среднее между полетом и ползаньем? Потом разберемся. А пока за работу! — сказал Антуан.

Каждому выпало свое задание. Мне поручили рассмотреть строение. Антуан и Жан взяли частицы ткани для химического, спектрального и радиоскопического анализа. Организм был «сухой». В нем совсем не было влаги, а лишь газы и твердые тела необычайной упругости: под большим давлением или растяжением части, сжимались или очень хорошо вытягивались, а стоило прекратить воздействие, снова принимали прежнюю форму. Очень пластичные существа.

Очень важно было разорвать их или разрезать: их упругость прямо-таки поражала. В середине тела, ближе к внешней поверхности было много вакуолей и, вместе с тем, ничего, что напоминало бы какие-либо органы.

Я упорно искал, но напрасно. Тем временем мои товарищи сделали важное открытие: анализ показал очень мало азота, углерода и водорода. Сами ткани состояли из сочетаний: кислородных, карбонатриевых, борнооксидных с незначительной добавкой кобальта, магния, мышьяка, кремния, кальция, фосфора. Были еще следы разных веществ и известных, и неизвестных.

— Эти зверушки полностью принадлежат к другому миру, — таков был вывод Жана.

Антуан, соглашаясь, кивнул головой, а я сказал:

— Больше всего поражает то, что у них нет влаги. Видимо, у них не кровообращение, а газообращение.

— Можно допустить, что не газообращение, а циркуляция твердых веществ, наподобие того, как перемещаются частицы внутри атома.

— Во всяком случае, первый анатомический анализ ничего не дает.

— А так как вы знаток гистологии, — авторитетно заявил Антуан, — то я делаю вывод, что тут будет еще много загадок.

— Что теперь делать?

— В первую очередь нужно продолжать исследование планеты. Летим в другие места!

— Вот другое! — закричал Жан.

— Что другое?

— Другое огромное животное… Наверняка больше первого!

Обернувшись, мы увидели существо в 50 метров длиной. Оно направлялось прямо к звездолету.

— Взлетим вверх! — сказал я.

Положив руку мне на плечо, Антуан не спускал глаз со зверя, а Жан точно остолбенел и, казалось, никто из них не слышал меня.

Существо быстро приближалось к нашему прозрачному аппарату и, очевидно, видело его, так как остановилось прямо перед звездолетом. Вспыхнуло ослепительное сияние, и я почувствовал неимоверный холод, который пронизывал до костей. Антуан затрепетал, посиневший Жан ухватился за стену. В их глазах был ужас…

Снова вспыхнуло сияние, но на этот раз меньшее, и нас обдало морозом. Это было какое-то неописуемое ощущение, необычайно гнетущее, непохожее на что-либо нам известное. Что-то сжалось в груди и, казалось, сердце остановилось.

Сколько времени продолжались наши мучения, а это были действительно мучения, — не могу сказать. Может, 30 секунд, а может, несколько минут. Когда мы пришли в себя, животного уже не было. Антуан, как обычно, первый овладел собой, и к нему вернулись вся его энергия и ясность ума.

— Нам угрожала смерть! — сказал он голосом, не выдававшим волнения. — Если бы это случилось вне звездолета, то что осталось бы от нас?!

Я не мог удержаться и сказал с укором:

— Вы же меня не послушались!

— Мы сделали ошибку… Особенно я, когда увлекся. А впрочем, нужно все испытать! Этой ночью мы уже не будем рисковать своей жизнью, как в минувшую. Достаточно было бы двух или трех таких созданий если бы они действовали вместе, они убили бы нас во время сна. Не спасли бы и стены звездолета!

— Если только эти твари имеют силу ночью! — сказал Антуан. — Очевидно, для таких ударов им приходится тратить много энергии.

— Интересно знать, существо поступало так сознательно или же попросту под влиянием раздражения, наткнувшись на необычный для него предмет?

— Или необычных для него существ, — дополнил я.

— Я понимаю… Видимых сквозь стену, что непроходима, но прозрачна.

— Это ничего не значит. Может быть, у них зрение и подобно нашему…

— Дело говоришь, — согласился Антуан. — Во всяком случае, нужно выяснить, имеют ли они органы чувств и могут ли воспринимать известные колебания.

Разговаривая так, мы пустили вверх звездолет и остановили его на высоте примерно в 50 метров над поверхностью и зависли.

— Я думаю, что тут нам излучение не наделает беды… И его лучи должны подлежать закону квадрата расстояния, — сказал, усмехнувшись, Жан.

Но Антуан был хмур.

— Я тоже так думаю, но если эти существа могут концентрировать свои излучения, то нам не поможет и закон квадратов. Хотя это маловероятно.

— А может, во время нашего перемещения по планете они. нападут на нас? Надо не пропускать его.

— Будем надеяться на радиоизлучатели и электрометы. Может быть, пучок лучей, соответственно подобранных, будет достаточен, чтобы держать их в отдалении.

— Вряд ли! Но попробовать стоит, — согласился Антуан.

Мы наметили как жертву одного из животных среднего размера и направили на него лучи разных частот, постепенно увеличивая их мощность. Зверь почти не чувствовал длинных волн, волн видимого спектра и коротких ультрафиолетовых. Но волны Рама уже немного побеспокоили его, а когда мы перешли к волнам Бюссо, оно опрометью бросилось прочь.

Еще несколько раз мы направляли волны на второе, третье, четвертое животное и всегда с таким же успехом.

— Кажется, теперь наша возьмет, — сделал я вывод. — Но я успокоюсь только тогда, когда нам так же повезет и с громадными… Если не ошибаюсь, вон ползет один…

Действительно, из-за скал вылезал гигант. Он был далеко, поэтому мы приблизились и обдали его пучком лучей Бюссо. Сначала животное словно колебалось, а затем все же продолжило путь почти к центру излучения.

— Увеличить мощность!

Результат появился сразу же: животное остановилось, потом начало отступать. Постепенно концентрируя лучи и перемещая звездолет, мы убедились, что тут не могло быть ошибки…

— Вот и хорошо! — весело крикнул Антуан. — Мы выиграли дело, да еще и легко, с малой тратой энергии. Должен признаться, что я опасался. Не то, чтобы я не верил в силу нашего вооружения, но я думал, что на это потребуется много энергии, а если все так просто, то это недурно!

— Погоди, наверняка это была не единственная опасность!

— Погоди, погоди… нечего каркать! Пересилим все! А теперь в путь, к другим местам!

Мы медленно передвигались, чтобы тщательно исследовать интересные места, и сворачивали то в одну то в другую сторону, расширяя поле исследования.

В течение часа с четвертью мы прошли не более 100 километров параллельно экватору и пять или шесть раз сворачивали с курса.

Абсолютно пустынные места чередовались с насыщенными жизнью. Нетерпеливый Жан, жадный до новых открытий, потребовал сделать рейд на большой скорости.

— А потом можно будет опять идти черепашьим ходом.

— Ты хочешь лететь прямо?

— Нет, сделаем несколько полетов правее и левее от основного направления.

Звездолет помчался со скоростью 100 километров в час. При этом мы делали остановки, тщательно изучая местность.

Много времени прошло без всяких происшествий, и мы уже снова хотели перейти на медленный полет, когда Жан обратил наше внимание:

— Кажется вода!

— Действительно, по крайней мере, что-то жидкое! — подтвердил я.

Большая ровная поверхность светло-коричневого цвета едва-едва поблескивала, словно покрытая какой-то не совсем прозрачной кисеей. Легкое движение и небольшие всплески показывали, что это жидкость. Блестящая поверхность была такой же величины, как озеро Онеси.

— Вода? Сомнительно. Странный какой-то цвет, — промолвил Антуан.

— Мне доводилось видеть болота такого цвета.

— Может, и такого, но очень редко. Но это все же жидкость, и на этой мы видим ее в первый раз. Нужно посмотреть вблизи.

— Конечно, и мы теперь не выйдем все вместе из корабля!

Приблизившись к озеру, мы разглядели, что коричневый цвет был нормальным цветом жидкости.

Приятное и вместе с тем глубокое волнение охватило нас. Ведь этот мир, хотя и очень неприветлив, но все же хоть в чем-то похож на наш. Гибкая растительность волнами покрывала долину и, без сомнения, напоминала наши растения. Несколько минут мы смотрели глубоко взволнованные, а на глазах Жана даже заблестели слезы.

Хотя ни одно из этих растений не было полностью похоже на наши, все же они напоминали и земные травы, и плющ, и кусты, и деревья, и грибы, и мох, и водоросли. Только мох был выше наших верб, грибы от семи до десяти метров, а самые высокие деревья были не выше наших кустов, гораздо развесистее.

Некоторые из них, хотя и низкие, походили внешне на баобабы. Они казались пнями громадного дерева, низко срезанными и покрытыми множеством молодых побегов. Тон растений был неодинаков и в целом напоминал разнообразную смесь цвета наших лесов осенью, когда деревья похожи на огромные яркие букеты.

Приятное чувство, что мы находимся на планете, хоть немного похожей на нашу, не покинуло нас, а последующие открытия усилили его еще больше: мы увидели животных.

С первого взгляда не могло быть никакого сомнения: эти существа, несомненно, походили на земных животных, хотя и имели другое строение, необычное для наших глаз. Четвероногих не было совсем: все эти животные, и большие и маленькие, имели по пять лап, пятая отличалась от остальных и, очевидно, роль ее была сложнее. Как и у нас, некоторые звери лазали по деревьям, другие плавали в воде, третьи — летали по воздуху. Они не имели перьев, а только шерсть, чешую или ничем не покрытую шкуру. И все как один были без хвостов.

Строение глаз у тварей было сложным, число их неодинаково у разных видов, но не меньше шести. Размеры органов зрения, однако, были меньше, чем у наших четвероногих и отличались своеобразным блеском. Совсем не было ушей и ноздрей, которые бы выдавались наружу, но все существа имели пасти с рядами зубов… Ни один зверь не превышал величиной нашу зебру. В общем, строением и формой они чуть-чуть напоминали наших земных животных. Черепа у некоторых походили на волчьи, кошачьи, медвежьи, птичьи. У других головы были кубические или пирамидальные. Все летающие животные имели пять крыльев, которые помогали им рулить и служили лапами. У водяных было пять плавников: четыре на боках и один на животе.

Я рассказываю так, словно мы сразу увидели все это великолепие, на самом деле на это было потрачено немало времени…

Сначала мы медленно плыли над местностью и наделали немало переполоха среди летающих животных, в то время, как наземные и водные оставались к нам равнодушны. Убедившись, что в окрестностях нет тех громадных созданий, мы начали последовательно изучать берег озера и равнину.

В первую очередь было отмечено, что большинство марсианских животных — травоядные. Они паслись — щипали траву, отгрызали листья. А потом мы увидели и плотоядных — это были животные меньших размеров. Наблюдения велись почти два часа, когда удалось увидеть бой между летающими существами. Победитель скрылся со своей жертвой в расщелину скалы. Потом мы увидели и зверя, чуть больше волка, который одолел и растерзал другое животное.

— Такой же ад, как и на Земле! — гневно кинул Жан. Но такие сцены встречались нечасто. Травоядных было гораздо больше, чем плотоядных.

— А может, выйдем? — спросил я.

— Я и сам так думаю, — ответил Жан.

Кинули жребий, и Антуану выпало находиться в звездолете, держась на некотором расстоянии от нас, но не близко, чтоб не затруднить нашу разведку и не разгонять животных.

Я и Жан вышли из корабля, в респираторах, вооружившись лучеметами, одетые в костюмы с атмосферным земным давлением. Сначала мы зачерпнули немного воды из озера: она была гораздо тяжелее, чем у нас на Земле и имела какой-то необычный, нежный и довольно приятный запах.

— Плотность ее раза в полтора больше, чем у воды в наших океанах, — сказал Жан, — и испаряться она должна мало. Только вода ли это? Думаю, что тут что-то другое. Нужно убедиться.

У каждого из нас был маленький переносный анализатор, которым можно было сделать первоначальные исследования.

Влага, налитая в пробирки, закипела при более высокой температуре, чем наша земная вода, а плотность ее была 1,3.

Держа наготове наше оружие, мы начали обследовать берег озера. Животные бежали от нас, кроме самых маленьких, которые, видимо, нас не чуяли.

— Просто мы для них что-то непонятное, — сказал Жан. — Выходит, их недоверчивость чисто инстинктивна.

Иногда менее испуганные из животных останавливались в отдалении и разглядывали нас, но стоило нам подойти ближе, сразу убегали.

— Эти, видимо, умнее. Они хотят узнать, кто мы такие… Какое было бы счастье, если бы мы могли встретить разумных существ, подобных людям!

— А может, несчастье! Возможно, они так же разумны и так же жестоки, как люди…

— Что же, звездолет близко…

— А опасность может быть еще ближе. Хорошо продуманная западня — и все…

— Смотри-ка!

Перед нами появился хищник, похожий на того плотоядного, которого мы видели за охотой перед выходом из звездолета. Он был приземист, чуть больше ньюфаундлендского пса. Он раскрыл пасть, похожую на пятигранную призму, его глаза светились, как светляки. Шерсть поблескивала фиолетовым и напоминала пухлый мох.

— Видимо, хочет попробовать незнакомого мяса! — засмеялся мой товарищ.

Внезапно появилось другое животное, напоминающее нашу лисицу, у нее была кривая пасть, а величиной тварь была с нашего кабана.

За нею гнался зверь, похожий на того, которого мы разглядывали. Загнанное между двух врагов животное хотело кинуться в сторону.

— Совсем, как у нас на Земле, — сказал Жан, — когда волки обложат оленя или козу.

Животное не успело выскочить: один из хищников схватил его за шею, а другой вцепился в бок. Жан хотел вмешаться, но уже было поздно: победитель перекусил жертве горло, и потекла жидкость желтого цвета — кровь марсианского животного.

— Чуть не растратил заряд попусту, — сказал Жан. — Хотя, кажется, на этой планете немало источников энергии, но все же лучше не разбрасываться ею!

— Тем более, что мы прилетели сюда не для того, чтобы что-то менять в установившемся порядке. Надо помнить, что мы лишь исследователи

Задумавшись, мы пошли дальше. Может, оттого, что человек существо адаптивное, мы уже чувствовали себя неплохо в этой среде, среди растительности, таинственных животных, уже ничего не опасаясь. Теперь нам нравилось, что мы можем двигаться быстро, без особого усилия. Что до дыхания — наши респираторы подавали нам очищенный воздух, и мы чувствовали себя неплохо.

— Если тут есть растения и животные, съедобные для людей, то мы можем оставаться здесь сколько угодно, — говорил Жан. — Мне сдается, что мы найдем здесь все, что потребуется для питания, а также запасы энергии для возвращения домой…

— О ужас! Смотри, что это?! То, что двигалось навстречу, выглядело отнюдь не привлекательно: апокалиптический зверь длиной в 12 метров, который напоминал сразу и крокодила, и питона, и носорога. На низких лапах, с округлым туловищем, громадной мордой пирамидальной формы, которая заканчивалась каким-то длинным рогом. Этот зверь, светясь голой шкурой на боках, поблескивая чешуей на спине, с шерстью, торчащей на морде, приближался к нам словно ползком, хотя его лапы тоже двигались.

— Ползет или идет? — спросил я.

— И ползет, и идет, — ответил товарищ, — то есть движения лап, как бы сказать, синхронны с изгибами тела. Таких созданий на Земле нет.

Увидев нас, животное остановилось и уставилось двенадцатью глазами, которые то вспыхивали, то гасли, словно лампочки. На всякий случай мы приготовили излучатели.

— Здоровый! — заключил Жан.

— Да, примерно пять или шесть слонов!

Мы заметили, что все животные в поле нашего зрения стремглав бежали от этого страшилища. Очевидно, это был опасный зверь. После короткой остановки он снова двинулся прямо на нас.

— Не торопись, радость моя! — крикнул Жан и выпустил в него заряд лучей Бюссо. Движения зверя стали резче, но он не остановился, а стал приближаться еще быстрее. Тогда и я направил на него излучатель. Это подействовало: страшилище остановилось, глаза его угасли. Потом оно быстро повернулось и медленно поползло прочь, точно раненое.

— Все-таки пробрало и его! — сказал я. — Может, прикончим?

— Не следует. Наверное, потребуется израсходовать слишком много энергии.

— По-моему, мы его укротили. А вон и Антуан- Звездолет был над нами. Мы обменялись сигналами с ним, и он, убедившись, что все благополучно, отлетел на некоторое расстояние.

— А разумных не видно.

— Кто знает, — предположил я, — может, они уже заметили нас, и теперь прячутся, изучая… Может, западню готовят…

Жан пожал плечами и засмеялся. Мы вышли на пригорок и увидели лес. Это было очень похоже на гигантские белые грибы с какими-то усиками и придатками.

Всюду грибная ткань. Ничего, что напоминало бы листья. Наверху планировали необычайные существа с пятью крыльями. Между ними были совсем маленькие, как жуки, и побольше, с наших Голубей или ворон. Но ни у одного нет ни зоба, ни перьев, ни хвоста, а головы овальные и плоские. Жан тихо произнес:

— Эти существа немного напоминают наших. Только вот пять крыльев… И гляди, в полете они ими вращают, как пропеллерами.

— А они хорошо летают, для такого разреженного воздуха. Очевидно, крылья у них очень сильные.

Мы вышли на опушку, где росли кусты, опутанные лианами, и мхи. Повсюду торчали скалы. Я остановился, чтобы разглядеть, из какого они состоят минерала, а Жан прошел дальше. Видимо, его тоже что-то заинтересовало, и он не задумываясь спустился в глубокую низину между голубых скал.

Вдруг передо мной встали два существа, с тремя ногами и вертикальным туловищем, совсем не похожие на все, что мы тут видели. В них было, несомненно, что-то человеческое. Их облик с чистой, безволосой кожей, хотя у них и было шесть глаз и совсем не было носа, напоминал разумное существо.

Как мне описать их внешность? Как рассказать об их полной ритма и гармонии форме, которую можно было сравнить с лучшими греческими вазами! Как описать нежные оттенки их кожи, которые сразу вызывали мысли о цветах, вечерних волнах, египетских старинных эмалях! У них совсем нет таких несовершенных придатков, как наши уши, нос и губы.

Поражали шесть чудных глаз! Сравнить с ними наикрасивейшие глаза на Земле все равно, что прозрачное море с болотной мутью! В этих глазах светились все цвета лазоревых зорь, лугов, освещенных ранним солнцем, все красоты рек в лучах заходящего светила, лучшие картины озер, океанов, бурь и волн… Удивителен был шаг этих существ: двигалась каждая из трех ног по очереди, а когда марсиане останавливались, ноги стояли треугольником. Ростом они были чуть ниже нас.

Пока я разглядывал их, пораженный и удивленный, они немного отступили и пропали за деревьями, а потом снова вышли и встали в отдалении. Один из них поднял вверх что-то похожее на конец лианы, несколько раз опоясанной вокруг него. Мои ноги будто окаменели. Тогда я поднял излучатель и выпустил в них небольшой заряд. Оба существа сразу закачались и исчезли за скалами.

Ноги отошли через несколько мгновений, но все это очень меня взволновало. Я крикнул во весь голос:

— Жан! Жан!

Из-за скалы выглянуло примерно двенадцать таких прямостоящих существ, но они теперь держались в отдалении и через минуту пропали: на опушку спускался звездолет. Когда он снизился до земли, на опушке уже никого не было. Антуан стоял у выходного люка.

— Ты не видел Жана? — закричал я.

— Жана? Нет, не видел, — ответил Антуан таким спокойным голосом, который не менялся даже в самые трудные минуты, хотя взгляд его был мрачным.

— Я сам приближался к опушке, когда вы пошли к голубым скалам. Видел, как появились эти существа… Почувствовал опасность… И вот я здесь…

— Жана нет, а эти существа, очевидно, опасны. Как и мы, они умеют поражать на расстоянии. Энергия, которую они посылают, парализует мышцы… Я спасся только потому, что был далеко.

Пока я это говорил, мы оба разглядывали пространство в бинокли. Два или три существа промелькнули в окулярах и исчезли.

— Однако мы не можем так оставить Жана, — сказал Антуан. — Что же делать! Самим идти туда — наверняка опасно… Существа, которые умеют посылать энергию на расстояние, очевидно, действительно разумные и легко смогут нас поймать, так как их много больше чем нас.

Мы мрачно посмотрели друг на друга.

— И оставаться здесь небезопасно, — продолжал Антуан. — Удивительно, что мы живы до сих пор. Пойдем в звездолет. Оттуда отлично можно наблюдать, может, увидим его.

Сидя в корабле, я поднял его вверх. Мы летели над тем, что с большой натяжкой можно было назвать лесом. Но нигде не было и следа прямостоящих существ.

— Видимо, боятся звездолета, — заключил Антуан. — Летим дальше.

Мы пролетели над опушкой и снова ничего не заметили. Только через несколько километров мы снова увидели их. Одни спокойно двигались, другие, очевидно, выполняли какую-то непонятную для нас, работу.

Мы заметили, как один из них прицелился в пятиногого удивительным оружием, каким был парализован я. Животное сразу задергалось и упало.

— Несомненно, эти существа на Марсе — то же самое, что и люди на Земле, — заметил Антуан.

Я был полностью согласен с ним. Кроме того, и движениями своими эти существа отличались от всего другого.

— Хоть бы они пощадили Жана, — вздохнул я.

— Если только захватили его живым.

Время от времени мы возвращались на опушку леса и кружили над нею во всех направлениях. Никого. Пропадала последняя надежда. Наше путешествие на Марс казалось мне теперь чем-то безрассудным.

— Разве можно было лететь сюда такой малой группой, — сказал я, когда прошло пять или шесть часов с момента исчезновения Жана. — И мы, такие разумные, сделали такую глупость.

— Пришлось бы жалеть, если бы это было действительно глупо. Но все разведчики рискуют жизнью. Это — закон. Разве мало погибло тех, кто плавал на каравеллах Колумба, кораблях Магеллана или Кука, тех, кто исследовал девственные леса, дебри и пустыни… А сколько пропало тех, кто улетал на Луну и остался там навсегда? А ведь это были не такие смелые начинания, как наше… Может, я погибну здесь, но сожалеть не собираюсь, — гордо закончил Антуан.

— Нам нужно было лететь сюда большой группой.

— А для этого пришлось бы отложить полет на долгий срок, чтобы построить несколько звездолетов, искать и деньги и людей, которые бы решились лететь. К тому же, кто знает, было ли лучше, если бы нас вылетело больше? Если на Марсе много таких трехногов, которые захватили Жана, то лететь сюда группой в 20, 30 или 50 человек было бы опаснее, чем двоим или троим. Нужно покориться и выполнять то, зачем нас послали.

День миновал, и нам пришлось заночевать над лесом. Мы опять наблюдали светящиеся создания в воздухе, но на сердце было так тяжело, что не хотелось ни наблюдать, ни исследовать. Мы только еще раз убедились, что в этой эфирной жизни есть свои особенности. Колыхания светящихся волокон напоминали движение толпы на улицах большого города, только безостановочное и сложное. Часто это движение, неизвестно зачем, происходило в одном направлении. Вспыхивали сверкающие огни, изменялся ритм свечения, оно то усиливалось, то уменьшалось, создавая впечатление своеобразного разговора. В некоторых группах можно было предположить единоначалие, в других его не было. Группы складывались из разного числа волокон-прядей — от нескольких до нескольких сот. Этой ночью мы видели громадную «толпу» таких прядей — несколько тысяч. Длина их доходила до 7–8 метров. Они поднимались вверх почти вертикальной колонной. Движения прядей были необычайно быстрые, точно они стремились добраться до звезд. Хотя и тяжело нам было, все же мы полетели вверх за этой толпой. Она поднялась почти на несколько сотен километров. Немного погодя колонна уже не светилась. За ними не оставалось даже искристого следа. Когда они останавливались, то лишь слабо мерцали. Минуло еще полчаса, и вся колония вернулась к поверхности.

— Мы видели, так сказать, форум эфирного мира, — сказал Антуан, когда мы снова опустились над лесом. — Бесспорно, эта форма жизни утонченнее нашей.

— А разве то, что они не замечают нас, не свидетельствует о нашем превосходстве?

— И мы тоже на протяжении всей первоначальной эволюции не замечали микробов, которые тоже уничтожали человечество. Может, ты станешь утверждать, что они, губившие негров, египтян, греков, стояли выше людей, которые их вынашивали, и не догадывались о них?

— Кто знает?

Мы помолчали, а потом направили на лес белых грибов яркие лучи прожекторов, без особой надежды пытаясь найти товарища.

Сначала дежурил Антуан, в то время, как я проспал несколько часов неспокойным сном человека, приговоренного к смерти, с кошмарами и тяжкими видениями.

Была еще ночь, когда очередь дежурить дошла до меня. До самого рассвета я кружил над зловещим лесом. Смертельная тоска объяла меня. Даже если бы Жан не был мне лучшим другом, все равно на этой чужой планете его утрату я бы чувствовал, как непоправимое отторжение части своего существа. Это путешествие по звездным просторам и пребывание на далекой планете в океане бесконечности сделали из нас троих как бы одно существо.

Наконец стало светать, и, как и на Земле в этих широтах сразу же наступил день. Хоть и утратив уже надежду, я все же вглядывался в просветы между огромными грибами и вьющимися растениями… Как же заколотилось мое сердце, когда я увидел Жана.

Он стоял на опушке там же, где и исчез, возле голубых скал. Я направил на него лучи «вызова», и он ответил мне ритмичными сигналами нашего кода. Он сообщил:

— Жив и здоров. Нахожусь среди существ, подобных нам. Мы уже немного понимаем друг друга. Они очень доброжелательны, лучше, чем люди. Они пленили меня, парализовав. Но я не ощутил никакого насилия. Они страшно удивлены и хотят знать, кто мы и откуда появились. Я, в конце концов, рассказал им это.

— Ты не голоден, как с дыханием?

— Что до дыхания, то все хорошо: они оставили мне респиратор. Но мне хочется есть, а особенно пить. Местную воду человеку пить нельзя, и их еду я боюсь употреблять. Они это поняли.

— Ты там на воле?

— Да… И я думаю, что меня отпустят, насколько я их могу понять. Принесите мне воды.

— Сейчас, дружище! Нужно разбудить Антуана. Антуан спал таким же неспокойным сном, как и я, и сразу же вскочил, как только, я его позвал. Он даже остолбенел, увидев нашего Жана на опушке. Я быстро рассказал, в чем дело, а Жан дополнил сигналами.

— Я убедился, что их лучи проходят только сквозь очень тонкие тела — не более 5–6 сантиметров, а пройдя, утрачивают силу. Они не смертельны, а лишь парализуют. На расстоянии 100 метров они едва-едва ощущаются. Знайте это!

— Хорошо, — сказал Антуан, — мы спустим тебе питание.

Мы быстро сделали пакет и опустили его с 200 метров.

Сразу же из-под земли выскочило десятка два трехногих существ, очень заинтересованных этим событием.

— Спасибо! — просигналил Жан, взяв упаковку. — Надеюсь, что вскоре дам вам подробные сведения.

Мы видели, как он пил и ел, и никто не мешал ему. А когда он завернул остатки, снизу вышли четыре трехнога и увели его за собой.

— Что это значит? — нахмурился Антуан. — То ли они и в самом деле дарят ему жизнь, то ли откладывают смерть на другое время?

— Я не думаю, что они захотят причинить ему вред… Особенно если они поняли, что им ничто не угрожает. Они любознательны и хотят многое выяснить. Представь себе, как бы мы чувствовали себя в таком положении?

— Мы бы чувствовали себя, как культурные люди, а они, может быть, дикари.

— Мне сдается, что это угасающая цивилизация. Живут они под землей, значит, их планета обеднела.

— Возможно, однако их оружие, эти лучеметы, про которые мы знаем, свидетельствуют о высокой культуре, может быть, в настоящем, а может, и в прошлом.

— Удивительная вещь!

— Не будь антропоцентристом! — воскликнул Антуан. — Эфирные создания, да и, видимо, плоские твари куда удивительнее. А эти трехноги все же напоминают земные существа.

— Это так, но скажи честно, разве ты не взволнован?

— Еще как! Я переживаю так же, как и ты. Ведь среди них Жан, хотя живой и здоровый, но в плену. А то, что его не выпускают на свободу, это для нас наихудшее, трагическое событие.

— Мы наверняка сможем его выручить!

Антуан безнадежно пожал плечами:

— Как? Даже если бы трехноги были бессильны бороться со звездолетом, а наши лучи могли бы обеспечить победу, все равно они держат Жана и могут сделать с ним все, что угодно. Нам приходится рассчитывать на счастливый случай или их доброту.

— И я верю в их доброту.

— Я тоже. Только наша вера почти безосновательна.

— Почему? Они так хорошо обращаются с Жаном…

— Может, это для виду. Я вспоминаю, как убили Кука…

Продолжилось еще более мучительное, чем то, что мы переживали летая над лесом, ожидание. Примерно в полдень Жан снова появился на опушке и сообщил:

— Могу сказать с уверенностью, что их внутренний облик гораздо лучше, чем у людей. Мне не сделают ничего дурного. Понемногу мы приходим к пониманию с помощью знаков… Мне уже удалось объяснить им, что мы прилетели из другого мира. Что касается их умственных способностей, то они, очевидно, не уступают человеческим. Правда, есть особенности, зависящие от строения их мира.

Со вчерашнего дня много трехногих приходит посмотреть на меня и наш корабль. Приходят, очевидно, издалека.

— Как ты думаешь, их культура развивающаяся или угасающая?

— Конечно, угасающая. Тут не может быть сомнений. Как и люди, они принадлежат к живым существам, чья жизнь зависит от воды. Их вода, их влага исчезает и, возможно, она уже не такая, как раньше.

— Есть надежда, что тебя отпустят?

— Могу побиться об заклад, что да.

Один за другим на поверхность выходили трехноги. Они внимательно следили, как пленник обменивается сигналами с командой звездолета.

— А они и правда очень красивые, — сказал Антуан.

— Гораздо красивее нас, — вздохнул я.

Мы смотрели, как они ходят, наслаждаясь плавностью и гармоничностью их движений. Я уже говорил, что они передвигаются поочередно на трех ногах, отчего кажется, что их походка трехтактовая. Движения рук отчасти были похожи на наши. Каждая верхняя конечность имела пальцы, но это была не человеческая рука. То, что соответствовало нашим пальцам, выходило словно из овального углубления, и таких пальцев было по девять на каждой руке. Скоро мы убедились, что эти пальцы могли сгибаться во всех направлениях, и движение каждого не зависело от остальных.

Вследствие этого возможны были различные движения, и они могли брать несколько вещей сразу в различных направлениях. Одежда их была из какого-то растительного материала, который походил на мох, и плотно прилегала к телу. Один из трехногов, стоя близко от Жана, пристально следил за нашими движениями.

— Это очень важная особа, — просигнализировал Жан. — Имеет большой авторитет среди них. С ним я разговариваю и объясняю нашу систему разговорных знаков. Еще нужно несколько дней, чтобы перейти к простейшей беседе.

— Как с продуктами, может нужно что-то еще?

— Хватит до завтра.

В эту минуту стоящий рядом трехног что-то показал знаками.

— Догадываюсь, — передал Жан. — Он хочет вас успокоить. Да и я уже и не так беспокоюсь за будущее, только тяжело без вас.

Трехноги

Следующая неделя показалась вечностью. Каждый день мы разговаривали с Жаном. И каждый раз нам хотелось опуститься на опушку леса, но он просил подождать еще немного. Не было необходимости держаться все время возле него, и поэтому мы совершали долгие экспедиции. Мы выявили три пояса, которые были заселены трехногими.

Три пояса озер и каналов охватывали площадь, подобную нашему Средиземному морю. Озера не выходили за границу марсианских тропиков, лишь некоторые их них мы видели в таких же широтах, где на Земле был бы умеренный климат. А далее не было и признака влаги, только полярные области покрывала тонкая снеговая шапка.

Трехногов было не более, чем семь миллионов на всей планете. Большинство из них жило под землей. А очень небольшая часть жила в каменных строениях, стиль которых напоминал романский. Такие строения, а они, очевидно, являлись следами минувшей культуры, стояли небольшими группами. Это были своеобразные города, казалось, составленные из маленьких и больших церквей романской архитектуры. Большинство из них превратилось в руины — это свидетельствовало об упадке культуры трехногов, начавшемся много веков назад. Семь или восемь этих городов были так же заселены, как Париж при Людовике XIV или Лондон во времена Кромвеля, а теперь в них оставалось только несколько сот жителей. Промышленность же была разрушена почти полностью.

Они изготавливали машины, которые слегка походили на наши. Это были механизмы, предназначенные для обработки почвы и транспортировки. Их оставалось немного, и ездили они не на колесах, а, казалось, ползали, и очень быстро. Были у трехногов и аппараты для полетов. У них существовала связь, напоминающая нашу телеграфную, и машины непонятного назначения, которые работали на незнакомом нам виде энергии. Про нас уже знали всюду. Нас разглядывали с помощью инструментов, похожих на бинокли и, очевидно, изготовленных по такому же принципу. Когда мы пролетали над городами, на улицах собирались толпы. Трехноги вылезали и из-под земли. Было ясно, что они очень заинтересованы.

Впоследствии мы видели остатки культуры, подобной той, что была у нас на земле в XIX веке. Казалось, что после остановки фабрик и заводов, пришла в упадок и наука.

Что до животных, то очень немногие превышали размерами наших быков. Площадь, заселенная трехногами, занимала совсем маленькую часть поверхности Марса — чуть больше одной десятой и не распространялась далее, как на половину расстояния между экватором и полюсами.

Площадь, занятая плоскими звероподобными созданиями, была куда больше и простиралась дальше на юг и на север. Будущее было за ними. То ли трехноги отступали, будучи побежденными в борьбе разных видов, то ли они не могли жить в других частях планеты, то ли вследствие упадка — неизвестно. Для нас было важно разрешить этот вопрос. Было совершенно очевидно, что царство звероподобных было моложе мира трехногов.

— Будущее за ними, — сказал Антуан, когда мы однажды пролетали над различными краями. — Они завоюют планету! — Они и без войны заняли две трети ее… Но есть еще светящиеся воздушные создания…

— Да, мой друг, но они настолько непонятны, что я не могу представить себе их будущее, тем более считаю, что они выше нас по развитию.

— Неужели и правда выше? Может быть, они просто более утонченные, лишенные жестокости, но на самом деле еще на низкой стадии развития?

— Возможно, но, смотря на строение этих светящихся созданий, я думаю, что их жизнь — жизнь высшего порядка.

— Ты уверен? Бесспорно, что свободные электроны имеют больший диапазон движения и скорости большие, чем движения клеток, но именно поэтому я считаю, клетка — выше!

— Не совсем удачное доказательство. А вообще-то в нашем споре нет оснований. Мы можем положиться лишь на интуицию, но ее, к сожалению, недостаточно.

На одиннадцатый день мы увидели Жана на опушке, а вокруг не было видно ни одного трехнога. Жан жадно искал нас глазами. Увидев, сообщил:

— Я на воле!

Быстро забились наши сердца. Жан продолжал:

— Как видите, они держатся в отдалении. Кроме того, я убедился, что если б они имели враждебные намерения, то псе равно ничего не смогли бы сделать нашему кораблю. Оружие у них не опасное, а орудия не пробьют стенки из алюминита, и сильных взрывчатых веществ у лих нет. Они часто это повторяли, и в этом нет сомнения.

В то время, как Жан сигнализировал нам это, звездолет опускался на опушку. Мы коснулись почвы, и… Жан снова был с нами!

Пропало гнетущее напряжение последних недель. От радости и волнения несколько минут мы не могли ничего скатить, опьяненные встречей. Наконец Антуан спросил:

— Так ты считаешь, что они и в самом деле не страшны?

— Их суть гораздо лучше человеческой. Главное у них доброжелательность и самоотречение.

— А почему самоотречение?

— Они сами знают, что их общество вымирает. Это у них какая-то врожденная убежденность, а вместе с тем и упаднические традиции, поэтому наш визит их очень интересует и, вместе с тем, если я правильно понял, дает им некоторую надежду.

Звездолет неподвижно стоял на опушке. Постепенно трехноги стали выходить и останавливаться неподалеку. Один из них подошел ближе и помахал правой рукой.

— Он приветствует нас, — пояснил Жан и ответил трех-ногу таким же движением.

— Что будем теперь делать? — спросил Антуан.

— Дайте мне чашку кофе, — сказал наш товарищ, весело смеясь. — Очень тяжело было без него!

Я быстро нагрел воду, а Жан, тем временем, продолжал:

— Если согласны, то я каждый день буду возвращаться к ним на два-три часа, чтобы закрепить наши взаимоотношения. А вы тем временем будете исследовать планету. Сколько удивительного вы, наверное, узнали без меня!

— Да, мы нашли города трехногов. А скажи, почему некоторые из них живут под землей, а другие на поверхности?

— Я думаю, что это две разные расы. Они не воюют друг с другом, и между ними нет вражды, да и живут они обособленно. Однако и под землей есть настоящие города и селения.

Города наземные почти в руинах. В тех городах, где могло жить 300–400 тысяч трехногов, теперь не более 10 тысяч. Подземные города не очень заселены и они более позднего происхождения. В том городе, где я был, не более 2 тысяч жителей и весь он уместился бы на ладони… Ой, скорее кофе. О, божественный аромат! Мы пользуемся величайшим достижением минувших веков! Что может быть лучше этого! — воскликнул Жан, допивая кофе. — Ничто столь явно не вызывает нежных воспоминаний о Земле, как этот напиток!

— Как ты думаешь, долго мы можем оставаться здесь? — спросил я.

— Что до запасов энергии, то мы найдем тут все. Мы легко можем пополнить запасы нашего кислорода. Остается дело за питанием. Еда трехногов для нас не подходит.

— А в их питании есть азот? Или гидроуглеродные соединения?

— Есть питание с азотом, — объяснил Жан, — но с какими-то примесями. Если их убрать, то мы можем сделать какой-нибудь съедобный суррогат… А в такой форме эта еда, хоть и не вредная, но и не питательная. И чтобы привыкнуть к ней, понадобиться не один год.

Снова эйфория охватила нас, уже второй раз после возвращения Жана. В звездных безднах, в безбрежных просторах летели наши думы к родной Земле.

— И все-таки, — забасил Жан, — мне очень приятно будет увидеть своих родных.

Каждый вечер подымали мы глаза на Землю, сияющую маленькой звездочкой. Доведется ли нам снова увидеть ее, нам, незаметным пловцам в океане Вселенной?

Мы ни о чем не жалели, и тоска по родной Земле не могла убить исследовательской жажды. Придет время, когда целые флотилии полетят с планеты на планету!

Люди — это маленькие создания… Но какие создания!

Надежды трехногов

Каждый день Жан возвращался на три-четыре часа к трех-ногам, а часть дня путешествовал с нами. И я, и Антуан очень хотели пойти с ним, но нужно было подождать, когда трехноги овладеют нашим языком жестов. Жан без устали учил нас новым понятиям, которые узнавал от трехногов. В этой науке, в этих новых отношениях разума, трудности были очень велики, однако все упрощало более, чем у нас, развитое у марсиан абстрактное мышление. Так же и у нас древние народности охотнее вдаются в абстрактное мышление, чем молодые…

Однажды Жан, вернувшись от трехногов, сообщил:

— Скоро мы сможем почти свободно общаться. Теперь у нас уже есть 200 знаков для связи. Имея 600 или 700, можно о многом говорить с ними. Даже классические авторы и педагоги обходились запасом в 10–15 сотен слов.

Тем временем, пока Жан и его друзья трехноги пополняли запас знаков, мы продолжали и далее познавать настоящее и прошлое планеты Марс.

Наши догадки подтверждались. Подземные жители помнили о прошлом своем могуществе и былой силе своей науки. Раньше у них была высокоразвитая промышленность, обеспечивающая наземные и воздушные коммуникации. Они умели использовать разные формы энергии, но, кажется, и теперь у них есть беспроводная связь и лучеметы для нападения и защиты. Мы узнали также, что на протяжении тысяч лет у трехногов не было ни одной войны, хотя было несколько разных рас. Никогда дело не доходило до грубых стычек, а тем более до убийств.

— А впрочем, — сказал Жан, — они уничтожают всяких животных. Я понял, что они часто воюют с каким-то другим царством. А точнее дознаться, в чем тут дело, я пока не смог.

— Не думаю, чтобы они воевали со светящимися эфирными созданиями.

— Конечно, нет. Остается допустить, что они воюют с плоскими звероподобными. Новая раса захватывают постепенно все большие пространства планеты. Вот эти два вида жизни, плоские звери и трехноги, видимо, не могут жить мирно рядом.

— Закономерно, слишком разные виды претендуют на сходное пространство.

Этот вопрос нас очень интересовал, и Жан пообещал постараться узнать подробнее.

Прошло три дня, и он рассказал, в чем дело:

— Теперь я уже все знаю. Эти два вида — трехноги и плоские звероподобные не могут жить в одном и том же месте недавно. Кроме того, что идет война с высшими породами звероподобных, которая принесла много жертв обеим сторонам, сама земля утрачивает свою жизнеспособность. Растения не могут расти на ней, и почва становится безжизненной. Гибнут животные, и трехногам все труднее прокормиться. Так что нужно остановить распространение звероподобных, которые портят землю. Бесспорно, в подземных галереях ничто не угрожает нашим друзьям, так как энергия губительных замораживающих волн звероподобных не доходит туда.

Трехноги могут воевать, но их нападения не уничтожают больших звероподобных, а только задерживают их. К сожалению, трехногов очень мало, и постепенно их число все сокращается, поэтому приходится искусственно ограничивать театр военных действий. Все больше и больше становится истощенных и недостаточно защищенных земель. Как раз сейчас идет страшная война на юге — не могу только сказать, на каком расстоянии отсюда. Тучей движутся звероподобные, постепенно захватывая территорию. Мне кажется, что трехноги очень надеются на нашу помощь.

— Жаль, мы почти ничего не сможем сделать для них, — сказал Антуан.

— А если Марс даст нам нужное сырье для производства энергии? Я думаю, что здесь его легко найти.

— Потом посмотрим, а пока изучим природные ресурсы.

Встреча

Несказанно приятными были наши первые впечатления. Мы встретили пять трехногов в нескольких метрах от звездолета под огромным зонтичным растением. Они не спускали с нас своих поразительных глаз. Все в них было удивительно, они не напоминали ни одного земного существа, но, увидев их, мы почувствовали, сродство разума, и нас охватило чувство симпатии к трехногам. В первую очередь поражали их глаза, которые удивительно гармонировали с внешностью. Каждое око имело свой оттенок, и он все время менялся. Эта разноцветность и изменчивость свидетельствовали о разнообразности их мышления. Красота их превосходила любые человеческие представления о красоте. Глаза красивейшей женщины или ребенка казались бы невыразительными против их глаз. Первое и очень сильное впечатление еще более упрочилось. Даже глаза Жана утратили для меня всякую привлекательность, хотя раньше я их считал красивыми.

Так как у нас было много времени, Жан успел научить нас разным разговорным знакам, которые зафиксировались в нашей голове и мышцах, и теперь мы легко могли понимать друг друга. Трехноги быстро и точно схватывали все, дополняя сообразительностью то, что мы не могли сказать.

— Я знаю, — сказал тот, что казался нам и был действительно важной персоной, — что вы прилетели с другой планеты. Вы гораздо более развиты чем мы или наши предки.

Казалось, мрачная мысль промелькнула в разноцветном сиянии его глаз.

— Почему вы так думаете? — спросил Антуан. — Мы просто не похожи на вас.

— Нет, нет… Наша планета такая маленькая, и мы не можем жить так долго, да и силы уже нас покидают. А про вас мы знаем, что вы победители. Вы овладели своей планетой.

— Да, на своей планете мы считаемся царями природы.

— А мы все время отступаем. Теперь у нас осталась лишь одна десятая часть планеты. Те, что нас вытесняют ничто по сравнению с нами, но они могут жить без воды.

Не без некоторого колебания я спросил:

— А вы любите жизнь?

Этот вопрос мне пришлось повторить, пользуясь разными формами знаков.

— Да, мы очень любим ее. Мы были бы счастливы без врагов, хотя уже давно отцы и деды наши знали, что раса трехногов может исчезнуть и без насилия.

После нескольких попыток он уточнил свою мысль:

— Всему живому приходит конец. Смерть приходит одинаково быстро и для нас, и для тех, кто существовал до нас. Но то, что количество наше уменьшается, это нас не беспокоит. Единственное, чего мы хотим это, чтобы нам дали возможность жить спокойно еще некоторое время. Может, вы нам в этом поможете?

Что за удивительная сила — привычка! Я уже полностью привык к этим гладким лицам, где не было тех некрасивых придатков, которыми мы вдыхаем воздух и нюхаем, привык я и к виду их тел, так непохожих на наши, и к длинным придаткам, которые заменяли им руки. И я чувствовал, что все понемногу становится обычным.

Больше, чем их строение, меня поражала постоянная тишина, в которой они пребывали. Не только потому, что их язык был исключительно зрительным, но и потому, что они не могли издавать каких-либо членораздельных звуков, которые издают земные существа.

— А может, они ничего и не слышат? — спросил Антуан.

— Я часто спрашивал про это, но не мог получить понятный ответ, — ответил Жан.

Антуан попытался сам спросить про это, но его не поняли.

Они не имели никакого понятия о членораздельной речи и вообще о звуковых колебаниях.

— Но зато, — объяснил Жан, — они могут воспринимать осязанием такие колебания грунта, какие мы не воспринимаем совсем. Например, они чувствуют, когда ночью к ним приближается звероподобное, и это с такой отчетливостью, о которой нам, людям, нечего и мечтать.

— Может, это осязательное чувство помогает им воспринимать и воздушные колебания?

— И да, и нет… Если эти волны довольно сильные, то они воспринимают их через колебания грунта и вещей.

Пока мы так разговаривали, пришли и другие трехноги.

— С ними две женщины, — объявил Жан. — Я не смог бы их назвать самками.

Мы сразу распознали их: они были немного выше мужчин и еще больше отличались от них, чем наши женщины от нас.

Безнадежным делом было бы описывать их красоту и привлекательность. Если бы я был поэтом, я вспомнил бы и про звезды, и про леса, и про летние вечера, и про весеннее утро, и про красоту игривой волны — все равно я не сказал бы ничего. Не было у них ничего, что напоминало бы человеческую красоту или красоту животного. Напрасно я искал чего-то подобного в моих воспоминаниях, в чарах пережитого. То была безупречная красота! И с каждой минутой я все более убеждался в этом.

Приходилось допустить, что наша красота — это просто приспособление настоящей реальности к нашей человеческой действительности.

Я всегда считал, что человеческий облик с мягким придатком, который выделяет слизь — носом, с двумя уродливыми ушами, со ртом, который временами напоминает разинутую пасть — облик гадкий, что если взять во внимание низменные функции носа, рта и ушей, то человеческое лицо ничуть не лучше морды дикого кабана, головы удава или морды щуки! И ведь вся привлекательность его зависит от инстинкта, того самого инстинкта, которым руководствуются и гиппопотамы, и вороны, и жабы…

Поэтому я уверен, что эстетическое восприятие зависит от нашего настроения, и было бы совсем другим, если бы и внешность была другой.

А юные марсианки подтверждали мою теорию: прекраснейшая из них являлась блестящим доказательством того, что может существовать красота, доступная нашему созерцанию и вместе с тем полностью чуждая и нашему окружению, и нашей эволюции.

Разговор продолжался дальше и перешел на серьезные вещи. Трехноги спросили нас, не поможем ли мы им отбить вражеское наступление на их земли. Они могли легко отгонять маленьких и средних звероподобных, но чтобы отражать больших, им приходилось концентрировать в одну точку волны многих лучеметов и держаться от них как можно дальше, чтобы не иметь больших потерь. Да и запасы энергии у трехногов были невелики.

— Ваши предки были лучше вооружены? — спросил я.

— Наши отдаленные предки — да. Но тогда враги наши были маленькими и водились только в пустынях. Никто не мог предвидеть, что из них вырастет потом. А когда пришла опасность, было уже поздно. У нас нет способов уничтожать наших врагов. Все, что мы можем делать — это задерживать их наступление.

Таков был ответ трехногов, который мы получили после многих расспросов.

— А враги ваши организованы? — спросил Антуан.

— Не совсем. У них нет единого способа общения между собой, чего-то подобного нашему разговору, и мы не можем сказать, что они высокоразвиты. Однако ими руководит какой-то непонятный для нас инстинкт. Когда начинается наступление на наши земли, враги собираются, потом начинают плодить низшие организмы, которыми наводняют захваченную территорию. Оставаясь на ней достаточно долго, они просто выедают из нее все полезное и почва умирает для нас.

— Эти наступления совершаются быстро?

— Довольно быстро, если начинаются. И довольно часто. Кажется, сотни лет назад они передвигались очень медленно и едва заметно, ограничиваясь пустынными пространствами планеты. Тогда уже начался наш упадок. А теперь мы часто теряем хорошую землю. Наступление на юге, которое началось недавно, в случае их успеха будет стоить нам недешево.

— Хорошо, мы посоветуемся втроем. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга, а потом Антуан сказал:

— Мы знаем, что нужно помочь, но для этого придется израсходовать много энергии. А наши запасы не позволяют этого. Нужно выяснить, есть ли на Марсе источники энергии. Солнечного тепла здесь не хватает, и наши преобразователи не смогут использовать его энергию. Нужно искать другие виды.

— Думаю, что планета даст то, что необходимо, — заявил Жан.

— Если только мы сумеем это выяснить.

Трехноги пристально следили за нашим непонятным для них разговором. Они уже знали, что наши звуки выходят изо рта, и внимательно следили за движениями губ. Жан повернулся к ним и показал знаками:

— Мы будем бороться с вашими врагами, если найдем требуемые источники энергии.

Пришлось повторить это несколько раз, пока трехноги поняли, в чем дело. А так как они тоже добывали для своих машин энергию, еще неизвестную нам, то, в конце концов, разобрались, что хотел сказать Жан.

— Мы вам поможем, — объяснил главный из них. — Если вы уверены, что ваше содействие нам поможет.

— Да, уверены, потому что у нас уже была встреча с вашими недругами, и мы дали отпор им.

Узнав про это, трехноги очень обрадовались и сияние их глаз стало еще ярче.

А одна из женщин, та, что была красивее, с недоверием спросила:

— А вы встречались с самыми большими из них?

— Много раз.

Трудно сказать, как мы поняли, что трехноги обрадовались. Их радость выражалась не так, как у людей. Особенно глаза выдавали ее, беспрестанно изменяя гамму оттенков, а молодой марсианке это придавало особую прелесть.

Грация

Силою привычки отношения между нами и трехногими укрепились. Мы уже освоились с ними, с их наружностью, с их походкой и обычаями, и нам казалось, что мы уже долгое время живем с ними.

Я говорил, что жилища трехногов большей частью находится под землей. День они проводят на поверхности Марса.

Теперь я уже знал, что они делали так, чтобы не чувствовать чрезмерного похолодания ночью. На некоторой глубине там было довольно тепло, так как из нижних слоев планеты доходил внутренний жар. Выкапывать укрытия марсианам не приходилось: на планете было много пещер, связанных коридорами — туда вели более-менее наклонные ходы, часто на две-три тысячи метров вглубь.

С течением времени с помощью техники трехноги улучшили свои природные жилища. Иногда эти подземные пещеры естественным образом расширялись и посередине открывались маленькие озера. Если спускаться дальше, то стены начинали светиться. Мы убедились, что это происходило из-за радиоактивного распада, хотя мы и не нашли тут веществ, подобных нашему виолю или старому радию.

— Несомненно, — сказал однажды Антуан, — радиоактивные ископаемые исчерпались на поверхности, но на больших глубинах должны быть мощные пласты.

Но мы, не найдя радиоактивных элементов, открыли такие вещества, которые, соединяясь, давали очень высокую температуру и излучение высокой частоты. Этой температуры было достаточно, на ней работали наши аппараты. Так что теперь мы имели возможность добывать энергию и регулярно пополнять ее запасы.

Кроме того, во время этих поисков, мы нашли способ постепенным выделением составных частиц превращать влагу планеты в нашу обычную воду и изготовили три вида съедобных продуктов из употребляемых трехногами. Вот теперь можно было оставаться здесь сколько угодно.

Постоянная близость с нашими хозяевами дала возможность улучшить технику общения с ними, если речь шла про обычные вещи. Промышленность трехногов можно было сравнить с нашей земной промышленностью XIX века. Они умеют пользоваться тепловой энергией солнца и высокими температурами.

Металлургия их очень походит на нашу, а текстильной промышленности нет совсем. Одежду себе они изготовляют из минерального мха, очищая его, придавая чрезмерную крепость и вместе с тем гибкость. Ложа у них из широких упругих пластинок, прикрепленных к рамам на нескольких крюках.

Мебель настолько разнообразна, что трудно ее описать, а вообще-то она подобна нашей мебели разных эпох и разных народов.

Что до земледелия, то оно у них походит на обработку грунта излучением: землю едва-едва вспашут, а потом перед посевом облучают волнами и токами. Корни растений легко растут в грунте, обработанном таким способом.

Уже с давнего времени еда трехногов исключительно жидкая, и они употребляют ее при помощи трубочек, похожих на наши тростинки.

В личной и общественной жизни они имеют большую свободу. Можно сказать, что пора преступности у них прошла, так же, как прошла и пора щепетильности. Им не нужно делать ни одного усилия, чтобы сохранить свою свободу или стеснить чужую. Не знают они ни бедности, ни богатства. Каждый должен делать свою работу с той же необходимостью, как муравей, но, однако, целиком сохраняя свою индивидуальность.

Почти нет трехногов, что отважились бы на какой-то акт насилия: таких здесь считают ненормальными. Это не значит, что у них нет эмоций. Есть, и очень глубокие! Хуже дело обстоит с любовью. Так же, как и мы, они испытывают ее, но ревность у них давно уже исчезла. Как и у нас те женщины, которых не любят, испытывают сильные муки.

И женщины, и мужчины не имеют никакого представления о том, что можно ограничивать свободу вольного выбора.

Часто любят многих и из-за этого не бывает никаких драм. Но ведь могут на Земле отец или мать любить нескольких детей. Может, это все происходит оттого, что марсиане чувствуют и знают, как безнадежно обстоит у них дело с приростом населения. Уже на протяжении многих тысяч лет трехноги знают про упадок своей расы и остаются к этому равнодушны, продолжая жить полной жизнью.

Когда я разговаривал как-то с одним из наших друзей, которые уже хорошо нас понимали, он сказал мне:

— Разве гибель рода может сравниться с гибелью одной особи? Ведь и для каждого живого вместе с его жизнью кончается все, что было.

— Это так. Но разве можно так поступать, зная, что ваша раса вымирает?

Однако, даже чувствуя обреченность своего существования, они были бодры и спокойны.

Какова же у них любовь? Прошло много месяцев, пока я сложил представление об этом. Может, не так подробно, но для нас — людей, более-менее достаточно.

Хотя, конечно, многих особенностей я так и не понял, так же, как трехноги не могли понять нашей звуковой речи.

Физическая суть их любви — это еще большая тайна, чем любовь цветов. Их объятия, а на это походит у них акт любви — что-то необычайно чистое. В этих объятиях принимает участие все тело почти каким-то нематериальным способом. А если здесь и действует что-то материальное, то, очевидно, в форме одиночных атомов, в форме разреженного газа.

Рождение ребенка — это настоящая поэма!

Тело матери начинает светиться фосфорическим светом, который постепенно усиливается на ее груди, где доходит до большой яркости. Тогда она подвешивает спереди к груди нежную повязку, похожую на большой белый цветок, и в ней растет дитя. Питание новорожденных происходит незаметно с помощью выходящего из тела излучения матери.

Мне казалось, что что-то божественное было в рождении и в первых днях жизни этих существ. Во всем этом не было ничего гадкого и грязного, как и в акте любви.

Пока мы проводили наши поиски, а на это нужно было больше, чем три месяца, мы могли ближе познакомиться с нашими друзьями.

Их зрение гораздо сложнее нашего, так как они могут видеть инфракрасные и ультрафиолетовые лучи. Каждая из трех пар глаз воспринимает свой регистр лучей. Та, что помещается выше, воспринимает часть спектра от ярко-желтого до темно-синего. Средняя пара — от красного до инфракрасного, а нижняя — от фиолетового и ультрафиолетового до высокой частоты включительно. Очень развито осязание: они воспринимают незначительнейшие колебания земли. Так же воспринимают они и изменения в атмосфере. Так что отсутствие слуха у них возмещено хорошо… Все их искусства визуальные, но они не статичны, как наша живопись, наше рисование, наша скульптура. Их искусство динамично и ярко, их краски объемнее и изменчивее, чем наши, они играют ту же роль, как у нас — звуки.

Иногда мне казалось, что я вот-вот постигну всю утонченность и красочность их искусства, но, к сожалению, это только казалось. Тщетны были все мои усилия. Было у меня здесь и увлечение, необычайное и наилучшее в моей жизни.

Случайность на Марсе, так же, как и на Земле, руководит событиями. Мне довелось несколько раз встретиться с той красивой особой, о которой я говорил раньше. Интересуясь нашей Землей, она постоянно находилась рядом. Она быстро освоила наш оптический язык и очень хотела узнать про Землю, откуда мы прилетели, разобраться в тайнах земной жизни.

Я описывал ей жизнь нашей планеты, которая, по ее мнению, была лучше, чем жизнь трехногов уже хотя бы потому, что мы смогли перелететь межзвездную бездну.

Она неутомимо расспрашивала меня и хотела узнать все, а в ее глазах переливалось сияние, и они были наилучшими из наилучших глаз ее подружек. Трудно описать то чувство, которое притягивало меня к ней. Тут были и обожествление, и радость, что открываешь каждый день высшую красоту, и очарование в прямом смысле этого слова. Но очарование, которое охватило мифического Элиана, когда он увидел богинь, и нежность, не сравнимая с какой-либо другой нежностью — ни с нежностью любви, которая казалась невозможной, ни с нежностью приязни, для которой требуется большая духовная родственность, ни с нежностью, которую ощущаешь, когда видишь маленького ребенка, — ни с чем нельзя было сравнить то чувство. Да я и не хочу его сравнивать с чем-либо!

Вспоминаю, как мы гуляли с нею в лесу, по берегу озера, но красным полянам. Я жил в каком-то сказочном мире, объятый тем высоким чувством, когда пропадает время, и тебя охватывает беспечная беззаботность ребенка.

Однажды мы долго сидели над озером. Настал вечер, прозрачный вечер на Марсе, где звезды гораздо ярче, чем у нас па вершинах гор.

Грация — так звал я ее — была захвачена описанием чудес нашей Земли, она относилась к ним с какой-то набожностью. Вдруг в прозрачном воздухе мы увидели таинственное сияние воздушных светящихся созданий.

Некоторое время я смотрел на их удивительные движения, а потом просигнализировал (так как мы еще видели друг друга):

— Вот вам, Грация, доказательство, что Марс гораздо выше Земли.

Она ответила, и этот ответ удивил меня:

— Я бы этого не сказала.

— А почему вы этого не сказали бы?

— Не имею уверенности, что эта светящаяся жизнь выше нашей или вашей. Ни одного доказательства этого нет… Ни одного! И я думаю, что и у вас на Земле должно быть что-то подобное, только вы не замечаете, так же, как наши далекие предки не замечали этих светящихся созданий.

— А может, тогда их совсем не было?

— В таком случае, им довелось бы пройти очень быструю эволюцию, слишком быструю, чтобы быть высшими!

Мы смотрели в ночь. Глаза Грации сияли как созвездие Ориона и, казалось, нежным прикосновением ласкали мой облик.

— Если на Земле нет таких созданий, она родит их в будущем, и еще больше и красивее, чем у нас на Марсе. Ваша планета во всем должна быть лучше нашей!

Молчаливо шли мы по лесу, и мое чувство после этого вечера еще больше усилилось. Я полюбил ее, и в этой любви проявлялись новые оттенки. Какая-то удивительная связь укреплялась между нами, какая-то возвышенная внутренняя радость, и это было совсем не похоже на грубое чувство земных существ. Казалось, и она хотела быть чаще со мной. Однажды я спросил:

— Скажите, Грация, мы — люди, наверное, очень некрасивы на ваш взгляд?

— Сначала, да, вы казались уродливыми, — ответила она, — но ничего неприятного я не заметила в вас. А теперь я знаю, что и в ваших обликах имеется своя красота. Что же касается вас, то я и сама не пойму, но я всегда с нетерпением жду вас… в наших встречах есть какое-то неведомое наслаждение, и это меня удивляет.

— Милая Грация, вы меня пленили.

И, казалось, словно здесь в подсознании нарождался новый мир, и из его глубины возникали новые, неведомые существа, и таинственное сияние оживляло легенды прошлого, и все становилось возможным в творениях великой природы: я чувствовал, как крепнут связи между миром Грации и таинственным миром моих далеких предков. Да разве можно описать мои чувства, когда звезды замерцали в моем маленьком человеческом сердце! Те чувства, которые захватили меня всего, как бурные волны горного потока во время таяния льдов и сплошных ливней!

Война со звероподобными

Наши приготовления заняли больше времени, чем мы думали. Мы сполна обеспечили себя энергией, питанием и сообщили нашим марсианским друзьям, что готовы к бою со звероподобными. Приблизительно во второй декаде лета звездолет остановился на расстоянии трех километров от захваченных врагом территорий. Это была равнина с невысокими холмами. Трехноги хотели освободить ее, так как здесь было два озера и несколько каналов.

Мы изготовили для наших друзей множество лучеметов большой мощности. Кроме того, пять лучеметов было на корабле. Несколько раз мы облетели территорию: звероподобные еще не полностью захватили ее, но уже многих животных они убили, а остальные почти все сбежали. В своем наступлении плоские существа остановились перед широкой полосой земли, где когда-то текла река. Вся захваченная ими территория равнялась почти трем тысячам гектаров, но звероподобные, а они Пили разных размеров, задерживались на ней только несколько дней и отходили, чтобы уступить место новым. Невозможно было заметить какой-либо порядок в этих перемещениях, так же, как и в движениях этих существ на занятой местности. Напрасно искали мы намек на какую-нибудь организацию, всюду виднелось только хаотическое течение.

— Я был уверен, что открою у них какое-нибудь одинаковое стремление, — сказал Антуан. — Конечно, не такое, какое имеется в улье или муравейнике, но, хотя бы, такое, как у птиц во время перелетов. Но здесь, вероятно, имеет место только инстинкт наступления, полностью выраженный в этом движении до высохшего русла, квинтэссенция экспансии.

Кстати, оно не являлось преградой для них. Мы видели, как они преодолевали и большие преграды. От трехногов мы узнали, что так было всегда, каждая атака звероподобных всегда завершалась продолжительной паузой. Никогда они не продвигались дальше до тех пор, пока не использовали захваченную территорию для своих потребностей. В этом была какая-то таинственная закономерность, которая и на Земле иногда наблюдается в развитии видов животных.

— Пауза нам не помешает, — сказал Жан.

— Да, лучше подготовимся к атаке, она будет тяжелая. Наверное, если мы поразим и сотню этих существ, то это будет лишь песчинка и успех от этого будет таким же. Опасаюсь, что на их место придут другие.

— Кто знает. Может, инстинкт, который руководит ими в наступлении, также предскажет им неминуемую гибель… В общем, будем делать все по порядку. Сначала очистим ближайшее место, затратив как можно меньше энергии.

Мы оповестили друзей про наше намерение и расставили аппараты, которыми трехноги уже научились орудовать. Потом Жан обратился к тому, кто по молчаливому согласию трехногов был вождем в этом наступлении. Мы звали его — вождь Непобедимый.

— Ничего не делать, пока мы не дадим сигнала… Сейчас мы очистим устье речки.

Звездолет поднялся на незначительную высоту. Видно было, как звероподобные существа-гиганты сновали во всех направлениях по занятой земле среди множества мелких и средних, что напоминало муравейник. Устье речки, которое находилось на северо-востоке, в длину равнялось 10 тысячам метров, а в ширину — тысяче. Там ползало с десяток гигантов. Мы по прежнему опыту уже знали, какие лучи им не по вкусу, и сначала нанесли удар по одному великану: он точно окаменел, а потом попятился. Выгнав его, мы перешли к другому, третьему. Мы изгнали уже пятерых и нацеливались на шестого, как увидели двух новых, которые быстро приближались.

— Вот чего нужно было опасаться, — сказал Антуан. — А что, если такое нападение будет по всей линии? Как тогда держать оборону? И сколько придется тратить энергии?

— Если мощное излучение нужно для того, чтобы прогнать их, — предположил Жан, — то нельзя ли держать их на расстоянии слабым излучением?

— Ты уже намечаешь план целой войны, а мы пока проводим эксперимент.

Гигант приближался к устью. Мы воздействовали на него слабым излучением. Сначала казалось, что это его не задержало, и он приближался по-прежнему. Однако скоро его движения замедлились.

— Остановился!

Действительно, он остановился и стоял так долгое время. Наконец зверь попятился назад.

— А мы таким образом сможем сэкономить немало энергии! — радостно воскликнул Антуан.

Но для того, чтобы поднять боевой дух наших друзей, мы решили пока не экономить и выгнать скорее гигантов из устья. Каждый раз, когда новый гигант подходил сюда, мы его легко прогоняли без особых затрат энергии.

Прошли три четверти часа, и мы выполнили поставленную задачу: в устье оставались только маленькие твари, и трехноги могли легко выгнать их своими силами. Наш успех так подбодрил трехногов, что теперь они выполняли наставления звездоплавателей как священные наказы.

— Проба удалась, — сказал Жан. — Мы узнали много полезного. Излучать малыми дозами можно гораздо дольше. Я думаю, что тут есть кое-что поважнее, нежели экономия энергии: чтобы держать этих существ на расстоянии, нам нужны будут аккумуляторы малого напряжения…

Трехноги легко научатся изготавливать такие аппараты, и будучи пущеными в ход, они станут вырабатывать энергию от солнечной радиации и будут постоянно излучать волны. Так что защищенная ими зона будет неприступной.

В то время, как Антуан дежурил, охраняя устье, я и Жан пошли к трехногам. Они встретили нас с нескрываемой радостью. Тысячи глаз сияли, придавая их обличили фантастический вид. Особенно мерцали глаза женщин — этих живых цветов, которые блестели, как громадные светлячки. Не зная, как выразить свое восхищение, Грация повторяла мне:

— Что мы по сравнению с вами? Ничтожные, бессильные существа. Как прекрасно, наверное, жить на Земле, и как хорошо тем женщинам, которых вы охраняете…

— Нет, любимая Грация, на нашей планете нет таких чарующих созданий, как вы, и ничего, что напоминало бы нас. Бесспорно, вы не знаете красоты наших рек, нежности наших лугов, наших предгорий, одетых лесом, не знаете ветров и бурь наших океанов, красоты наших зорь, лугов с цветами, но вся эта красота, рассыпанная повсюду, не сравнится с вашей сияющей красотой!

— Реки… Воды, что волнами катятся… Волны, что вверх вздымаются и опадают, — вы описывали их мне. Как прекрасно все это! И я чувствую, что где-то в глубине моего естества всплывают воспоминания, конечно, не мои воспоминания — они идут из глубины веков, с того времени, когда и марсиане знали, что такое живая вода… И повторив:

— Живая вода! — она затрепетала всем телом.

Мы составили с трехногами план наступления. Было решено постепенно расширять фронт атаки, начиная с очищенного уже пространства бывшего устья. Мы выбрали эту тактику, а не наступление широким фронтом, так как это давало возможность приучить трехногов обращаться с аппаратами и, вместе с тем, бережно тратить энергию.

Кроме того, поступая так, мы не оставляли ни одного пропущенного места, откуда могла бы прийти неожиданная опасность для наших друзей или для нас самих.

Наступление началось во второй трети дня. Экономно тратя боевую энергию, за несколько часов мы отогнали звероподобных почти на три километра, то есть очистили почти 500 гектаров. Оставалось много маленьких существ, но, чтобы выгнать их, пришлось бы затратить время, и поэтому мы пока отказались от своих планов. Подходила ночь. Мы поставили оборонительную линию лучеметов, разместив их веером. Они были маломощны, но все же могли удерживать врагов на расстоянии.

— Нам тяжело будет сделать такой заслон, когда мы очистим площадь в пять или шесть раз большую, — заключил Жан. — У нас слишком мало аппаратов.

— Поэтому нужно срочно изготовлять аккумуляторы слабого напряжения.

Это была сравнительно легкая работа, так как у нас уже было достаточно требуемого материала и опыта. Кроме того, эти аппараты были маленькими и не требовали такой точности в изготовлении, как предыдущие. Мы рассказали про наши планы вождю Непобедимому, и он понял всю важность этого дела. Светящиеся толпы трехногов собирались вокруг больших костров. Этот табор напоминал нам прошлые века, когда войска собирались ночью перед боем за сутки, минувшие века, когда люди бросались друг на друга, вооруженные копьями, луками и стрелами, — до времен огромных пушек и аэропланов. Вспыхнувшая надежда, казалось, возвратила этой толпе прошлый пыл расы, который с давних времен уже почти угас.

— Наш мир словно помолодел! — сказала мне Грация. — Снова вернулась надежда на будущее. Многие из нас надеются, что Земля даст новую жизнь Марсу.

— А вы как думаете, Грация?

— Я еще не знаю, но уже чувствую себя счастливой… Словно я выросла. Кажется, поэт сказал:

Когда и мне средь темной ночи

Разливом дивной глубины,

Томленьем мириадов строчек…

Твои мерцающие очи…

Неисчислимые огни…

Образ этот, бесспорно, преувеличенный и очень бледный по сравнению с действительностью. Глаза Грации гораздо милее, гораздо красивее, чем глаза земных существ. Они были подобны созвездию больших разноцветных звезд.

Мы вышли из лагеря и в холодной темноте смотрели на таинственный танец воздушных созданий. В каком-то мистическом озарении, еще большем потому, что рядом была Грация, я стремился понять этих волшебных существ.

— Нет, нам никогда не постигнуть их, — сказал я.

— Может, так и лучше, — ответила она. — Иногда плохо знать слишком много.

Какую нежность вложила она в эти слова. Я задрожал.

— Грация, я хотел бы понять, кто вы?

— Я простое существо, гораздо проще вас. Я руководствуюсь своими чувствами и не доискиваюсь до их спрятанных причин.

— Почему вы снова пришли ко мне?

— Просто мне хорошо с вами!

И прижалась ко мне. Я почувствовал, как во всем моем теле пробежало что-то более неуловимое, чем волна аромата, чем звук мелодии. Словно я возродился в какой-то новой жизни, полной очаровательной красоты, — и в ней был образ Грации в минувшем и в будущем.

Похолодало. Мы вернулись к кострам и встали подле вождя Непобедимого — отца Грации. Он смотрел на нас с каким-то мерцающим интересом и, видимо, удивлялся необыкновенным чувствам, возникшим между его дочкой и мною. Очевидно, это ему было приятно.

Нельзя было заподозрить тут какое-то плотское влечение: слишком была велика пропасть между трехногами и людьми. А если бы это было возможно, то, наверное, отец все же не волновался бы. В необычайной лучистой любви марсиан нет ничего грубого, гадкого и смешного, как я уже говорил, нет ни ревности, ни ненависти, ни обиды. Тут ни отец, ни мать не беспокоятся о том, кого любят их дети. И двое любящих могут проявлять необычайную верность друг другу, без каких-либо чопорных церемоний, без ненужных никому нелепых гарантий. А что до детей, то уже на протяжении многих тысяч лет о них заботится общество, заинтересованное в этом.

Здесь нет семьи в нашем понимании, хотя детей любят так же, как и у нас. И ни у кого не появляется сомнений, действительно ли это твой ребенок: трехноги имеют безошибочный инстинкт, который позволяет им чувствовать сразу, его или нет новорожденное дитя. И если моя тяга к Грации была приятна Непобедимому, то потому, что он сам очень полюбил земных пришельцев. Сила его разума, большая, чем у других трехногов, напоминала его предков. Он сказал мне позднее, что после нашего появления у него воскресли былые мечты о будущем, и жизнь снова приобрела смысл. В тот вечер он спросил меня:

— А небо у вас такое же красивое, как у нас?

— Ночью у вас оно гораздо красивее нашего, — отвечал я. — На Земле нет ничего похожего на эти светящиеся создания, которые живут здесь под звездами, более красивыми и яркими, нежели наши. И марсианские ночи были бы еще лучше, если бы они были теплее, как у нас летом, пусть даже в тех краях, где зимой лютует мороз.

— Эти теплые ночи прекрасны?

— В них есть своеобразная красота.

— А какие у вас дни?

— Я считаю, что они лучше марсианских, но вам, наверное, не понравились бы. Растения Земли разнообразнее и цветом, и количеством. На них вырастают цветы, из которых потом нарождаются новые растения. Красоту цветов можно приравнять к красоте ваших женщин. Три четверти Земли покрыто водами, которые играют волнами. Утро и вечер у нас намного лучше, чем на Марсе.

— Разве у нас есть что-нибудь хорошее? — сказал вождь, и тоска промелькнула в его глазах. — Нашей планете остается жить гораздо меньше вашей. Прошли времена расцвета… Наши предки никогда не отваживались на полеты в просторах Бездны… Наша планета очень маленькая и далеко до Солнца, а потому и развитие ее нельзя сравнить с развитием вашей.

— А на мой взгляд, она удивительна. У нас — на Земле имеется один, так сказать, вид жизни, а у вас — три.

— Однако во время расцвета цивилизации и у нас был один вид жизни. Жизнь у вас началась почти так же, как на Марсе. Я думаю, со временем и на Земле она разнообразится, когда начнется эпоха вашего упадка. И логично предположить, что у вас она будет еще разнообразнее.

Тепло и приятно было возле костров. Из объяснений вождя я еще раз убедился, что умственные способности марсиан были выше наших.

— Не понимаю, почему, имея такой острый ум, ваша раса отошла от творческой работы?

— Это случилось не по нашей воле. Прошло много времени, пока это случилось.

— Но вы так легко схватываете суть вещей полностью чуждой вам цивилизации.

— Да, мы многое понимаем. Я думаю, что мы могли бы научиться всему, что делается на Земле. Но мы не умеем открывать новое, делать выводы и потеряли интерес к этому, так как это кажется нам бесполезным. Может, в том-то и наша трагедия, что мы отживающая раса, которая утратила остроту предвидения, отличающую молодые расы. Нам кажется, что теперь куда лучше не думать о будущем, застыв в настоящем.

С того момента, как вы появились здесь, что-то новое проснулось во мне, какое-то удивительное стремление повернуть все на новый путь, тяга к полной и всеобъемлющей жизни! Непобедимый подкинул в костер топлива и задумался…

Катастрофа

На протяжении следующих четырех дней понемногу расширялась очищенная территория, составлявшая уже почти 1800 гектаров. Но теперь нужно было остановиться не потому, что уменьшились запасы энергии, их легко можно было пополнять, а потому, что тяжело было держать линию обороны.

Теперь мы обратили все внимание на изготовление оборонительных аккумуляторов. Четыре таких малых аппарата, поставленные в линию, излучали веером радиацию почти на километр. А нам нужно было держать под обстрелом пять километров, и это очень затрудняло наше дальнейшее продвижение. Поэтому мы решили увеличить число устройств, и в течение декады весь лагерь изготавливал их.

Марсиане легко выполняли любую поставленную задачу, когда дело касалось простого копирования, и были в этом весьма искусны. Но как только дело касалось того, что требовалось придумать, становились в тупик. Но, получая из наших рук приемлемое решение, они снова с той же ловкостью продолжали. И все равно работа продвигалась быстрее, чем можно было сделать ее на Земле. Трехноги изготавливали партии аппаратов, идентичных образцам. Минуло еще две недели, и почти вся линия была защищена. Аккумуляторы тратили мало энергии и легко самозаряжались солнечными лучами.

Организовав работу трехногов, мы освободились от хлопот, и это дало нам возможность познакомиться поближе со звероподобными. Во вновь захваченных ими местах, так же, как и в издавна заселенных, не было резкой разницы между царством растений и царством животных. Все растительные плоские создания берут себе питание из почвы, животные же этого вида плотоядны. Питание они вбирают в себя поверхностью тела, так как ни одного ротового отверстия у них нет. Вещества всасываются всей кожей. Жертва гибнет лишь в исключительных случаях: сначала она словно каменеет и все ее жизненные функции приостанавливаются, а потом снова начинают действовать.

Нам не трудно было ловить маленьких и средних звероподобных, и мы изучали их анатомию. Но и до настоящего времени мы так и не разобрались, как функционируют их органы, и не могли опознавать их. Как я уже говорил, высшие из звероподобных имеют троичное строение, а у низших видов вещество тел напоминает ткань гриба или водорослей. И у высших, и у низших в теле имеется много вакуолей, размещенных в виде бус или треугольников. Мы сделали вывод, что вакуоли обусловливают «кровообращение» и питание.

Так как у них нет жидкости в теле, то «кровообращение» состоит в перемещении мельчайших частиц. Разрезав несколько живых существ, мы видели в ультрамикроскоп перемещение материи. Это походило на движение соков.

Сначала мы думали, что некоторые из них прикрепляются к грунту, но это было ошибкой. Все звероподобные двигаются, но низшие из них могут перемещаться, лишь пробыв долгое время в неподвижности. И только после того, как они истощат грунт под собой они передвигаются дальше. Плоская форма звероподобных свидетельствует, по-моему, о том, что им необходима большая поверхность тела — ею они прилегают к неживым или живым телам, высасывая питательные вещества.

Это единственно верное решение природы в этих условиях, так как они очень мало берут из воздуха. Твердый грунт является, очевидно, основным элементом роста их тел, так как они не углубляются в землю. Так что не удивительно, что им приходится захватывать как можно большую площадь.

Следует отметить, что у хищников тело не такое плоское, хотя они и пользуются питательными веществами из почвы. Кажется, что у звероподобных нет ни одного общественного инстинкта. Я уже не говорю про такой инстинкт, как у муравьев, термитов, пчел или ос. Нет у них и того простейшего, который собирает во время перелетов птиц в одну стаю, бизонов в стадо, лошадей в табун. Каждая особь живет самостоятельной жизнью. Плодятся они поверхностно, потомки словно выходят из земли. Хотя детеныш очень маленький, все же он имеет все свойства своего вида и полностью самостоятелен.

Что же можно сказать о разуме у звероподобных? Легко можно допустить, что их жизнь построена полностью на инстинктах, и они тем разнообразнее, чем выше существо. Мы искали у них органы передачи команд и сделали допущение, что эти органы имеют связь с вакуолями там, где должна быть голова, как у обычного земного или марсианского животного.

Мы не получили никаких сведений о материальной структуре этого органа, но виден целый ряд вакуолей, в которых с удивительной слаженностью двигаются материальные частицы. Что до вакуолей, расположенных бусами в канальцах, то, очевидно, они служат нервным или мышечным аппаратом. Нет ничего химернее, чем движения этих плоских отвратительных созданий, которые, кажется, ползают без всякой цели, делая беспорядочные зигзагообразные круги, пока их не останавливает какая-нибудь добыча или опасность.

Если обычные существа видят плотоядное, то они сразу убегают и это часто выручает их, тем более, что и на малом расстоянии их трудно заметить.

Кроме того, такое спасение — дело обычное, так что хищники питаются, в основном, почвой или воздухом и лишь время от времени целенаправленно ищут себе живую добычу. В отличие от жизни звероподобных, жизнь животных и растений на Марсе не отличается чем-то особенным: растения напоминают земные, животные — тоже. Что до водных животных, которые имеют пять плавников, то они более подобны нашим жабам, чем рыбам.

У всех этих животных жидкое кровообращение. В их теле течет что-то, подобное крови. У одних фиолетового цвета, у других — голубого или желтого. Кровь течет в сосудах наподобие наших вен или артерий, но вместо одного сердца твари имеют от двух до пяти, в зависимости от вида. У всех есть ротовое отверстие, сложные глаза их — настоящие глаза, пищеварительные органы почти такие же, как и у большинства земных животных. Если бы мы никогда не видели птиц, рыб, насекомых, то и они бы нам казались такими же удивительными, как марсианские животные. Но мы уже настолько привыкли к ним, что перестали удивляться.

Что касается трехногов, то, в конце концов, мы считали их почти людьми, хотя некоторыми особенностями они весьма отличались от нас, как и большинство прочих животных на Марсе. Их вертикальное положение, умственная активность, необычайно подобная нашей, их чувства, привлекательность — все это увеличивало симпатию, которая скоро переросла в любовь и ощущение родства

На ночь мы обычно возвращались в звездолет, который стоял на опушке. Первые дни один из нас дежурил ночью, а потом, почувствовав себя беспечно, мы отменили это дежурство. Всю ночь мы спали таким спокойным сном, точно были в своих постелях на Земле.

Трехноги обычно просыпались раньше нас. Несколько сот их, отрыв пещеры в отвоеванной зоне, прижились в них, а другие свободно перемещались по территории. И вот однажды утром мы проснулись от стука в оболочку звездолета.

Не имея возможности проявлять свои чувства речью, трехноги высказывали их жестами. Увидев, что мы встали, они энергично засигналили. Мы сразу поняли, что звероподобные перешли заслонную линию.

— По всей линии? — выпытывал удивленный Антуан.

— Нет, — отвечало сразу несколько трехногов. — Там, с правой стороны, целая группа звероподобных… Много наших убито!

— Летим!

Звездолет поднялся вверх, и мы скоро были над боем.

Семь громадных звероподобных — наибольший из них был почти 100 метров в длину — сновали среди трупов трехногов. Многие лежали в высохшем устье, а остальные стояли большой толпой по другую сторону русла. Объятые ужасом, они отчаянно жестикулировали. На правом фланге только что захваченной территории не было ни одного трехнога, а потому мы сразу включили излучатели. Так как нельзя было напасть сплошным фронтом, мы начали последовательное наступление.

Мы нападали по очереди на каждое существо, решительнее, чем обычно, применяли все средства и быстро заставили их отступить. Поливая лучами, мы гнали их куда хотели. А гак как вследствие какого-то инстинктивного чутья звероподобные не сворачивали назад, то даже если некоторое время мы их не трогали, они все равно отступали в нужном нам направлении. За каких-то четверть часа мы освободили от них всю ранее очищенную территорию. Жан вышел посмотреть на излучатель с правой линии обороны.

— Весь аппарат поднялся на несколько градусов, — скатал он, возвратившись. — Вот поэтому лучи шли не параллельно земле, и звероподобные прошли под ними.

— Ты поправил? — спросил я.

— Конечно.

— Значит, надо прочнее укреплять их, ставя под строго определенным углом наклона, — сказал Антуан. — Это все не так страшно. А теперь поговорим с нашими союзниками!

Пока мы разговаривали, подошел Непобедимый. Он казался сильно взволнованным: трепетал всем телом, как былинка под ударами ветра.

— Очень благодарю вас, мы не отважились повернуть остальные аппараты против тварей, — сказал он, — потому что боялись открыть фронт в других местах.

— Иначе и быть не могло, — буркнул я, подумав про обычное отсутствие у них инициативы.

Показывая на тела убитых, Антуан спросил:

— Как вы думаете, они не оживут?

Сумрачная тень появилась в глазах нашего союзника.

— Думаю, что не оживут, но среди тех, кто успел спрятаться в расщелинах скал, спаслось много.

— Неужели ничего нельзя сделать?

— Уже ничего. Если кто не умер сразу, то через некоторое время этот паралич пройдет полностью за несколько часов или дней.

Вдруг, схватившись за голову, он показал:

— Там осталась моя дочь!

Это прозвучало для меня точно удар грома, и я бросился из звездолета.

— Я пойду с тобой, — присоединился Антуан. — Может, мы сможем оказать помощь.

Я уже ни о чем не спрашивал вождя и только с ужасом всматривался в трупы.

— Ее тут нет, — просигнализировал он. — Она успела отсюда убежать.

Глубокое потрясение, а вместе с тем и удивление охватили меня. Это существо, совершенно незнакомое, здесь, на этой маленькой планете, которая мерцает красной звездой на ночном небе Земли, это существо, так непохожее на людей, теперь полностью занимало мои мысли и чувства. Печаль, горе, нетерпение охватили меня вместе с надеждой и ужасом — это была целая драма любви и смерти.

Идя следом за вождем, мы остановились возле длинного вала, который когда-то был берегом реки. Тут и там лежали тела трехногов и звероподобных, словно муравьи, затопленные водой. Между ними метались несколько трехногов, оказывая помощь жертвам.

И вот я стою возле Грации, а она не шелохнется, не дышит — окаменела. Я вспомнил тем утром, как умерла моя сестра Клотильда, когда война лютовала над Землей…

Вождь дотронулся до меня и показал:

— Она не умерла!

Отчаянно надеясь на что-то, я всматривался в милые черты. Что-то блеснуло в очах, покрытых печалью смерти. Это подбодрило вождя, и он отошел, оказывая помощь другим, возвращая их к жизни.

Сколько стоял я возле Грации? Может, не больше четверги часа, но это время, заполненное переживаниями, показалось мне вечностью. Потом подошли трехноги и перенесли ее в укрытие, которое обогревал радиатор, подобный нашим.

Все складывалось хорошо — буря тоски в моей душе улеглись. Я верил, что Грация оживет, а ее отец поддержал эту надежду, когда снова подошел ко мне. И все же, когда она наконец раскрыла глаза, я на некоторое время точно остолбенел. Словно созвездия вынырнули из прибрежного тумана на берегах озера осенней ночью, а потом будто потоки света полились, как при восходе розового солнца. Нежно-нежно глядела она, словно не понимая, что произошло. Наконец спросила:

— Враги уничтожены, раз вы возле меня?

— Да, их прогнали прочь!

И радость залучилась, словно ароматом с цветущих берегов обдала меня. Переживания Грации переходили в форму жестов, мягких, почти незаметных жестов, что создавало непосредственную связь между нами. Потом пауза, мы бы сказали — тишина, мы, которые используют слова. Что-то невысказываемое пролетело, какие-то таинственные крылья подсознательной жизни. Потом жесты:

— Какое счастье, что я вижу вас теперь возле себя! Вы словно вернули мне жизнь! Я так счастлива!

И когда я понял эти слова, какое-то незнакомое еще вдохновение охватило меня.

— Я тоже, — сказал я, — я тоже счастлив! Мне так хороню, как в детстве!

Прильнув плечом к моему плечу, Грация рукой нежно обвила мне шею. И тогда, казалось, я пережил что-то недоступное мне ранее и ничем не сравнимое с наивысшими восторгами любви человеческой.

В этот миг пришел Антуан с вождем.

— Все хорошо, — сказал вождь. — Сегодня вечером она будет здорова.

Антуан и я смотрели на него, не понимая, в чем дело.

— Она сейчас еще больна, — объяснил он. Вождь оказался прав. Только на другой день Грация почувствовала себя уже совсем хорошо. Я приходил к ней ежедневно. Война продолжилась, но на этот раз мы закончили ее быстро.

Во время передышки мы изготавливали новые аппараты защиты. А зная недостаточность инициативы трехногов, мы подробно объяснили им все неполадки, которые могли встретиться, и рассказали, что тогда нужно делать.

Теперь трехноги сами умели изготавливать оружие. Как я уже говорил, их быстрота и точность работы были намного выше людской, и они решили изготовить себе много таких аппаратов, чтобы защитить все свои границы.

— Мы научим и наших соседей делать то, что вы показали, — сказал вождь в тот день, когда уже можно было всему войску вернуться в пещеры. — А они научат других. Таким образом, ваша наука понемногу обеспечит нам защиту от нашествий звероподобных. Звездоплаватели Земли выручили своих братьев!

Эпилог

Шли дни, сменяя друг друга. Мы познакомились еще и с другими группами трехногов и на широкой равнине изготовили светящиеся фигуры, такие большие и яркие, что их было видно с Земли.

В первую же ночь мы послали световой сигнал системой длинных и коротких отблесков, которую открыл Морзе — изобретатель прошлого столетия. Система эта была настолько проста, что можно было легко передавать слова. Нас сразу приняли и поняли. Скоро мы получили новости — десять радиостанций ответили нам. Антуан и Жан получили «межпланетные радиовесточки» от своих родственников, а я — от приятелей, так как моих близких уже не было в живых.

Результаты нашего путешествия вызвали целую бурю восторгов на Земле. Газеты описывали его, как самое выдающееся событие века, а некоторые — как чрезвычайнейшее дело во всей истории человеческого рода…

Я же чувствовал все большую тягу к Грации. Мы встречались ежедневно и целые часы проводили вместе. В чувствах наших я замечал столько необычного, что боялся даже уяснить их суть.

Как объяснить эти удивительные волны, эти прекрасные содрогания всего естества? Ничего подобного я не переживал в моей невеселой жизни. Я не допускал и мысли, что это могла быть любовь в людском понимании. Во мне полностью угасло наше людское похотливое чувство. Потому что если бы оно и проснулось, то у Грации, я думаю, вызвало бы только обиду, а мне стало бы стыдно.

Каждый раз во время легчайшего прикосновения к ее телу я ощущал какое-то обожание, какое-то необычайно сладкое чувство, такое же, как в тот день, когда к Грации вернулась жизнь.

Быть может, такова и есть настоящая любовь? Но если это так, то она так же далека от человеческой любви как Грация от наших женщин. Я молчал, потому, что не мог передать любимой своих чувств словами, но был счастлив! Как счастливые тени блуждали мы по лесам, по берегам молчаливых озер, по подземным пустотам…

Однажды мы пришли в просторную пещеру, где зеленоватое сияние выходило из глубины и разливалось по стенам. Там, на камнях, была записана легенда о Марсе, о тех временах, когда на нем появились первые живые существа.

Мы сидели на камне, которому было не меньше миллиона лет, — когда-то это была колония множества маленьких существ — моллюсков.

И там, до боли ясно, я почувствовал, что Грация для меня троже всего на свете и что я не могу сдержать себя и должен объясниться.

Марсианка затрепетала, словно листок на дереве от ветра, необычайным сиянием вспыхнули очи, голова тихо опустилась мне на плечо и тогда… Только как мне описать это?

То были объятия, такие же чистые, как объятия матери, когда она лелеет свое дитя. Все бывшее в моей жизни показалось мне таким убогим! Женщина тех лет, когда я ее считал высшим существом и ее любовь счастьем… — все пролетело и, ухнув в пустоту, навсегда осталось за гранью… Все пропало в этот миг чуда — зарождения новой жизни!

Жозеф Анри Рони-старший

Удивительное путешествие Гертона Айронкастля

(перевод Г. Весниной)

ПРОЛОГ

Первое упоминание о таинственной стране

Спиритический сеанс подходил к своему апогею. В ожидании появления духов Ребекка Штром сжимала костлявыми пальцами золотой карандашик, готовая немедленно записать любые откровения потусторонних пришельцев. Однако они почему-то медлили.

— Вероятно, я никудышный медиум, — сдалась в конце концов дама, с досадой оттолкнув от себя девственно чистый лист бумаги. — А может быть, их молчание — некий знак предостережения? Или я в чем-то провинилась? — Она окинула комнату встревоженным взглядом и обеспокоенно сжала руки.

В Ребекке Штром удивительно уживались склонность к романтизму, о чем свидетельствовал несколько рассеянный взгляд выцветших глаз, и явный практицизм, выдаваемый твердой линией решительно сжатых губ. Ее вытянутое лицо своим неизменно высокомерным выражением непроизвольно вызывало в памяти образ "корабля пустыни", причем тускло-желтый цвет волос только усиливал это сходство.

Из печального раздумья Ребекку вырвал бой часов. Она поднялась с кресла и решительно направилась в столовую — долг превыше всего!

Возле камина стоял высокий мужчина, словно сошедший с полотен Гобино. Светловолосый и зеленоглазый, Гертон Айронкастль даже в свои 43 года сохранил превосходный цвет лица, более подходивший сельской девушке, чем острым чертам типичного викинга, пирата и авантюриста. При виде входившей тетушки, Гертон галантно отодвинул для нее стул, приглашая занять место во главе накрытого стола.

Благосклонно кивнув, Ребекка удобно устроилась на стуле, а затем задала племяннику вопрос, очевидно, давно ее мучивший:

— Что означает слово "эпифеномен", Гертон? Звучит, на мой взгляд, как богохульство.

Гертон рассмеялся.

— Если считать философию богохульством, то вы как всегда правы, тетушка, — ответил он.

— И все-таки, отец, какой смысл в этом слове? — отодвигая в сторону стакан с недопитым апельсиновым соком, спросила молодая девушка, возле которой остановился лакей, готовый поставить на стол приготовленные для господ яства. Чтобы не пропустить ответа отца, девушка подняла руку, призывая слугу не греметь подносом.

Гертон повернулся к дочери. Для стороннего наблюдателя было бы потрясением увидеть в обыденной обстановке прекрасную златокудрую богиню, пребывание которой уместно разве что на Олимпе — в сонме других небожителей. Но обитатели этого дома почти не замечали невероятной красоты девушки, отдавая предпочтение ее юной прелести. Поэтому отец, улыбнувшись несколько свысока, постарался примитивно — как мудрец несмышленышу — объяснить значение непривычного понятия.

— Это означает, Мьюриэл, что если б твоего сознания совсем не существовало… ты так же готовилась бы есть ветчину и точно так же обращалась бы ко мне с вопросом, как делаешь это сейчас… Только ты не сознавала бы, что ты ешь, как не отдавала бы себе отчета, что вопрошаешь меня. Иначе говоря, при "эпифеномене" сознание существует, но все происходит так, как если бы его не было…

— Но не философы же выдумали такую чушь? — воскликнула тетя Ребекка.

— Именно философы, тетушка.

— Тогда их нужно заключить в дом умалишенных.

Получивший разрешение подать наконец блюда, лакей поставил тарелки с яичницей перед дамами, жареное мясо перед Гертоном — тот терпеть не мог яиц, а блюдо с крупно нарезанными ломтями розовой ветчины водрузил в центре стола. Затем он примостил возле Ребекки Штром небольшую, накрытую крышкой, кастрюльку, где томились в соусе сочные сосиски, и окинул взглядом предметы, расположенные на белоснежной скатерти. Булочки, масло, сахар, сливки, кофейник — все, казалось, было под рукой. Удовлетворенный осмотром, слуга слегка поклонился хозяевам и покинул столовую.

Когда с едой было покончено, Гертон позвонил, и расторопный слуга тотчас же явился с целым ворохом корреспонденции. Ребекка Штром выудила из него пару писем, адресованных ей, и газету с претенциозным названием "Храм". Ее племянник, отодвинув в сторону "Нью-Йорк Таймс", "Балтимор Мэйл", "Вашингтон Пост" и "Нью-Йорк Геральд", заинтересовался прежде всего телеграммой.

Распечатав ее, Гертон хмыкнул и пояснил взглянувшим на него дамам:

— Ждите гостей, дорогие мои. Нас осчастливят своим визитом французские родственники.

— Они такие… странные, — передернув плечами, проговорила Ребекка, довольная, что смогла охарактеризовать племянников таким емким словом.

— А я нахожу Монику очаровательной! — горячо возразила Мьюриэл, словно продолжая ставший уже привычным спор.

Старая дама холодно парировала ее выпад:

— Если бы змей-искуситель принял облик молодой девушки, он превратился бы в нечто подобное. Моника буквально излучает волны какой-то порочной притягательности.

— Вы очень верно заметили, тетушка, — согласился Айронкастль. — Счастье, что у нее нет змеиной мудрости, а чрезмерное легкомыслие сдерживается светским воспитанием.

Он уже хотел приняться за газеты, как вдруг заметил письмо с яркой экзотической маркой. Взрезав ножом клапан, Гертон вытряхнул на стол еще один конверт, носивший следы долгого пребывания в чьем-то не очень-то чистом кармане.

— О-о-о, это же послание нашего друга, Семуэла Дарнлея, — с радостным удивлением проговорил Айронкастль. — То-то на меня вдруг пахнуло ветром дальних странствий. Загрузка…

Он торопливо распечатал измызганный конверт и принялся вчитываться в неразборчивые строчки. По мере чтения лицо Гертона все более мрачнело. Наконец, с тяжелым вздохом он отложил листки на стол и кратко прокомментировал письмо друга:

— Мерзости этой гнусной планеты неисчерпаемы!

— Как ты можешь так называть сотворенный Господом мир? — всплеснула руками Ребекка Штром.

Айронкастль мрачно усмехнулся.

— Помнится, в Писании сказано, что, сотворив человека на земле, "опечалился Он в сердце своем". Разве это не лучшая характеристика того, что в итоге получилось?

Старая дама укоризненно покачала головой и переключила свое внимание на чашку с кофе, а Мьюриэл живо поинтересовалась:

— Дарнлей пишет о каком-то необыкновенном приключении?

— Это действительно нечто неординарное, — кивнул Гертон и добавил: — Такие сведения не подлежат огласке. — Однако, увидев, как дочь нахмурила брови, а тетушка возмущенно сжала губы, проговорил: — Ладно, я расскажу кое-что, но только в том случае, если вы пообещаете — для общего блага — сохранить все это в тайне.

— Клянусь! — С шутливым пафосом Мьюриэл торжественно подняла руку.

— Ты же знаешь, Гертон, что я не болтлива, — пожала плечами Ребекка.

— Это письмо очень взволновало меня, — признался Айронкастль.

Он мог бы и не говорить этого: уж если его лицо не смогло сохранить обычное для него выражение безмятежности, значит в душе бушевала целая буря эмоций. Немного помолчав, Гертон приступил к рассказу:

— Вам, конечно, известно, что Семуэл Дарнлей занят поисками подтверждения разработанной им теории цикличности в эволюции растений. Для этого он уже неоднократно выезжал в малоизученные места земного шара, чтобы отыскать первозданные экспонаты, не затронутые деятельностью человека, повсеместно преобразующего природу. В этот раз ему удалось проникнуть в такой, с позволения сказать, "медвежий угол", куда еще не ступала нога исследователя. Это совершенно нетронутый мир…

— Но как же, в таком случае, ему удалось отправить оттуда письмо? — прервала племянника Ребекка, требовавшая во всем точности.

— Это и в самом деле целая эпопея, — кивнул Айронкастль. — Как следует из текста послания, Семуэл собирался отправить сообщение с одним из сопровождавших его негров, чтобы тот постарался добраться до какого-нибудь британского пункта. Если судить по тому, что письмо оказалось перед нами, это ему удалось.

Он замолчал, перебирая измятые листки. Из состояния задумчивости его вывела Мьюриэл, нетерпеливо спросив:

— Так что же там отыскал Дарнлей?

Гертон в недоумении уставился на дочь, словно внезапно разбуженный от сна, затем тряхнул головой и рассмеялся.

— Ох, прошу извинить меня! — виновато воскликнул он. — Я думал, что вслух рассказываю об этой странной земле, а это оказался всего лишь внутренний монолог! Так вот. И флора, и фауна обнаруженной Дарнлеем территории коренным образом отличаются от всего, ранее известного. Это нечто совершенно невероятное!

— Неужели даже удивительнее Австралии? — недоверчиво спросила Мьюриэл.

— Видишь ли, девочка, в Австралии как бы сохранился тот мир, который существовал в давние времена. По нему можно изучать прошлое планеты — со всеми ее переходными формами жизни. А то, что увидел Семуэл, не застывший сколок былого, а нормально развивающаяся природа, только, в силу каких-то обстоятельств, получившая иное направление эволюции. Это весьма ограниченная — не более трети Ирландии — территория, отрезанная от всего мира пустынями. Она буквально перенаселена фантастическими видами млекопитающих и теплокровных пресмыкающихся. Естественно было бы предположить, что в борьбе за выживание они должны были бы уничтожать друг друга, но этого почему-то не произошло: там, вероятно, выработаны свои правила сосуществования. В этой стране встречаются животные с высоким уровнем интеллекта, внешний вид которых, тем не менее, далек от человеческого. Семуэл Дарнлей обнаружил там нечто, являющееся по своей сути растением, но главенствующее над разумными формами животной жизни.

— Такого не бывает! — решительно заявила Ребекка. — Вероятно Семуэл попал в лапы шаманов, и они замутили его разум!

— И эти растения способны мыслить? — отмахнувшись от замечания старой дамы, спросила отца Мьюриэл.

— Семуэл впрямую об этом не пишет. Он лишь утверждает, что они обладают способностью защищаться и побеждать, руководствуясь некими таинственными способностями, которым нет аналогий в нашем мире. Пожалуй, это можно условно назвать свободой выбора.

— Но если они умеют нападать, значит могут и ходить? — изумилась Мьюриэл.

— В том смысле, как это понимаем мы, конечно, нет, — улыбнулся ее изумлению Гертон. — Но они способны к быстрому горизонтальному распространению корневой системы и стремительному росту стеблей из любой точки почвы. Это, согласись, существенно лучше примитивного наземного передвижения: при таком способе обеспечена абсолютная скрытность нападения.

Возмущение тетушки Ребекки достигло предела: ее бы воля — она немедленно сожгла бы в огне камина крамольное письмо!

— Либо Семуэл лишился рассудка, либо попал в царство Бегемота[1]! — всплеснув руками, воскликнула она, имея в виду тот факт, что церковь считает Бегемота одним из воплощений Сатаны.

— А я как раз и намерен проверить это, дорогая тетушка, — словно о чем-то давно решенном проговорил Айронкастль.

Его краткое замечание круто изменило настроение всех, сидевших за столом.

— Еще чего не хватало! — испугалась старая дама. — Неужели ты хочешь, сломя голову, помчаться к этому безумцу?

— Конечно. Разве я могу не откликнуться на зов друга? — Он поворошил листки письма. — Семуэл ждет меня.

— А что станется с твоей дочерью, если ты сгинешь там вместе с бродягой Дарнлеем? — чуть ли не запричитала Ребекка.

Гертон растерянно перевел взгляд на Мьюриэл, но не успел ответить на нападение тетки — Мьюриэл опередила его.

— Я решила поехать с отцом, — твердо сказала она.

В комнате воцарилась тишина. Девушка взглянула на застывшие лица старших и рассмеялась.

— Ну что вы так переполошились? — спросила она. — Я же участвовала с отцом во многих экспедициях — ив Скалистые горы, и в Аризону, и даже на Аляску! Разве вы забыли об этом? Я же не хуже тебя, отец, переношу все тяготы кочевой жизни и по выносливости не уступаю парням. Будь я сыном, ты же с радостью взял бы меня с собой, верно?

— Конечно, я был бы счастлив иметь такого надежного спутника, как ты, — согласился Гертон. — Но опасности этого путешествия не идут ни в какое сравнение с прежними поездками, а ты все-таки девушка.

— Если бы это сказала тетушка Ребекка, я бы поняла. Но ты же современный человек! И кроме того, я не хочу, чтобы два года прошли в терзаниях и неизвестности. Поэтому я еду с тобой! А тетя Ребекка станет молиться за нас — и все окончится благополучно!

Спор, готовый было разгореться с новой силой, прервало появление слуги с подносом, на котором лежала визитная карточка. Гертон взял белый прямоугольник и прочел:

— "Филипп де Мара и Моника". Имя барышни дописано карандашом, — пояснил он и, обернувшись к слуге, проговорил: — Проводи господ в гостиную. — Затем радостно потер руки и чуть слышно прошептал: — Как это кстати!

Вся компания поспешила в гостиную. Там их уже ожидали те, кого Айронкастль называл "французскими родственниками" — Филипп и Моника де Мара. В семье Гертона их привыкли называть племянниками, хотя запутанные родственные связи едва прослеживали кровное родство между английской и французской ветвями обширного клана. Вновь прибывшие отличались молодостью, завидным здоровьем и обаянием, но высокий сероглазый Филипп явно проигрывал в обществе Моники, чья вызывающая красота непроизвольно притягивала внимание окружающих. Смоляными кудрями и загадочным взглядом миндалевидных глаз она напоминала Ребекке Штром Далилу, и старая дама вполне понимала Самсона, не устоявшего перед чарами подобной обольстительницы. Но если Далила сознательно применяла власть своего очарования, то Моника казалась равнодушной к производимому ею впечатлению, а это многократно усиливало ее привлекательность.

Обменявшись взаимными приветствиями, все удобно расположились в гостиной, причем Ребекка поддалась соблазну и, мысленно укоряя себя, предложила Монике место подле себя. Мьюриэл понимающе усмехнулась и села по другую сторону гостьи.

Ловко управляя легко порхавшей светской беседой, Айронкастль исподволь заставил Филиппа разговориться: хмуроватое лицо молодого человека явно свидетельствовало о серьезных проблемах в его жизни. Постепенно выяснилось, что виконт хотел бы заняться какой-нибудь — по возможности, хорошо оплачиваемой деятельностью — и рассчитывал на совет и покровительство старшего родственника.

— Оставшееся после смерти отца наследство оказалось в весьма плачевном состоянии, поскольку старые долги и неразумное вложение капитала практически уничтожили его, — видя сочувствие в глазах Гертона, откровенно проговорил Филипп. — Нельзя, чтобы Моника оказалась бесприданницей, да и я… — Он смущенно взглянул на Мьюриэл.

Айронкастль сделал вид, что не заметил этого красноречивого взгляда, и решительно произнес:

— Прежде всего, тебе нужен хороший поверенный в делах, которому можно было бы безоговорочно доверять. В этом вопросе я бы положился на мнение Сида Гютри — у него прекрасное деловое чутье. Вы помните Сида, моего племянника из Балтиморы? — Филипп и Моника кивнули. — Именно он порекомендовал мне прекрасного специалиста, за которым я теперь, как за каменной стеной. Надеюсь, что при умелом управлении успешно разрешатся и ваши дела с наследством. Ну а пока… — Гертон замолчал, как бы раздумывая о судьбе Филиппа.

— А пока — что? — попался на удочку виконт.

— Помнится, ты великолепный стрелок, не так ли? — спросил Гертон.

Филипп кратко ответил:

— Так говорят, — и выжидательно уставился на Айронкастля.

Искуситель продолжил вкрадчивым тоном:

— Я мог бы предложить тебе участие в одной экспедиции. Однако лишения, связанные с ней, сродни тем, что вынесли Левингстон, Стенли или небезызвестный у вас Маршан. Что скажешь на это?

Глаза молодого человека засверкали.

— Скажу, что с детства мечтал о подобном приключении! — воскликнул он.

— В детстве все кажется в розовом свете, — с сомнением проговорил Гертон. — А взрослый человек не так безоглядно готов отказаться от привычного уюта и ринуться в неведомое, где возможны не только физические трудности, но и встречи с чудовищами, а подчас и с каннибалами.

— Вы говорите со мной так, словно перед вами желторотый юнец, а не военный летчик, прошедший сквозь горнило страшной войны, — чуть обиженно усмехнулся де Мара. — Своими предостережениями вы лишь разжигаете мое нетерпение немедленно отправиться в это самое "неведомое". А если поход туда принесет еще и приданое сестре, то о лучшем не стоит и мечтать!

Айронкастль облегченно вздохнул — его затея начала успешно воплощаться в жизнь. Теперь он видел в виконте де Мара надежного союзника и, решив несколько приоткрыть завесу тайны, сказал:

— Дело в том, Филипп, что именно я решил снарядить экспедицию, чтобы проникнуть в неизвестную доселе страну и помочь своему другу выбраться оттуда. Насколько мне известно, там — кроме чудес живой природы — имеются еще и россыпи драгоценных камней, а также богатейшие залежи золота и платины. Следовательно, будущее вашей семьи можно считать обеспеченным: на приданое Моники средства появятся.

Он с улыбкой взглянул на черноволосую красавицу и отметил, что обе девушки, столь непохожие друг на друга, выглядели сейчас как сестры-близнецы: их роднило одинаковое выражение удивленно расширенных глаз и приоткрытые губы, изображавшие букву "о" — они даже схватились за руки, как дети, услышавшие волшебную сказку.

— Ты понимаешь, что я могу взять с собой лишь проверенных людей — смелых, надежных, близких мне по духу, — продолжил Гертон. — Я очень надеюсь, что сумею уговорить и Сида Гютри присоединиться к нам. — Он помолчал, а затем добавил: — Только от нас зависит успех или неудача экспедиции. Надо быть готовыми к любым неожиданностям — и уметь достойно преодолеть любые трудности. Вот здесь и пригодятся твои боевые навыки, Филипп. Но не решай сгоряча — подумай, прежде чем окончательно решить, как следует поступать.

— Видит Бог, я с вами! — воскликнул молодой человек и крепко пожал руку Айронкастля.

Неожиданно в гостиной наступила тишина — все погрузились в свои мысли. Мужчины, по-видимому, обдумывали серьезность своего шага, Ребекка Штром мысленно молилась, и лишь девушки почти беззвучно о чем-то оживленно переговаривались, украдкой кидая взгляды на озабоченные лица остальных.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1

Ночь кошмаров

Под сводами многовекового леса царил вечный сумрак. Огромные деревья, прожив отмеренный им срок, падали, создавая непроходимые чащобы, и новые растения — в своем стремлении ощутить тепло и свет солнца — возносили кроны высоко вверх, еще больше сгущая тени в глубинах леса. Казалось, в этих глухих непроходимых завалах затаился материализовавшийся страх бесчисленных жертв свирепых хищников. Но зеленым великанам были безразличны трагедии, разыгрывавшиеся далеко внизу — они, подлинные властелины этого девственного мира, вновь и вновь возрождали свои полки, видя в этом главное предназначение всего сущего.

Внезапно тишину нарушил треск сучьев под ногами какого-то тяжелого существа, и из-за огромного ствола лесного патриарха вышел на прогалину массивный зверь. Показав в зевке страшные клыки, он растянулся на траве, подставив спину благостным солнечным лучам.

Сведущий в зоологии специалист по львиной гриве и свирепой черной морде опознал бы в нем гигантского павиана, опасную всеядную тварь, способную в одиночку одолеть даже вооруженного человека.

Когда солнце начало клониться к западу, зверь потянулся и зевнул, издав негромкий хриплый рык. В ответ на его зов послышался постепенно приближавшийся треск сухостоя, и на поляну выкатились семейство павиана — четыре самки в сопровождении шестерых детенышей. Малышам — до пробуждения главы рода — по-видимому, не разрешали шуметь, и теперь они принялись наверстывать упущенное, с громкими воплями кувыркаясь по полянке.

Самец снисходительно оглядел веселившихся потомков, а затем поднялся и направился на запад. Подчинившись невидимому сигналу, все семейство безропотно последовало за ним.

Постепенно павианы достигли довольно широкой полосы открытого пространства, созданной некогда прокатившимся здесь огненным валом лесного пожара. За свою жизнь могучий самец трижды попадал в подобное бедствие — тогда охваченные паникой звери и птицы в ужасе устремлялись прочь от жаливших до смерти красных языков, земного воплощения ослепительно-белого небесного огня. Шрамы от ожогов навсегда сохранились на шкуре павиана, но не воспоминание о пережитом страхе заставило его остановиться на краю выжженной земли, а огонь, вновь горевший посреди давнего пепелища.

Какие-то двуногие существа разложили кольцо костров и, расположившись в центре освещенного круга, усердно поддерживали пламя, подбрасывая в него все новые сучья. Среди пришельцев павиан рассмотрел несколько существ, отдаленно напомнивших ему сородичей мощным телосложением и темной кожей. Другие казались значительно слабее, и их лица имели более светлый оттенок.

Однако не только это заставило старого самца насторожиться. По другую сторону выжженного коридора он заметил львиный прайд: четверо чудовищ неотрывно глядели на огонь, отражение которого играло в их широко распахнутых глазах.

По мере того, как на лес опускался сумрак, пламя костров становилось все ярче, и его гипнотическое воздействие заставило львов выйти из зарослей. Припав к земле, они начали медленно подкрадываться к трепещущему живому огню, за стеной которого пряталась добыча — верблюды, ослы, козы.

Люди, стоявшие в кольце костров, напряженно следили за манипуляциями хищников. Те уже почти достигли границы освещенной огнем площади. Остановившийся вожак широко разинул пасть и оглушительно зарычал. Когда же, как отзвук его рыка, послышалось угрожающее ворчание павиана, стало ясно, что неподалеку затаились не только львы, но и опасные гигантские обезьяны.

Впервые за время экспедиции люди ощутили настоящий ужас: их отряд, состоявший из пятнадцати негров и семерых белых, среди которых угадывалась одна женщина, только сейчас столкнулся с подлинным проявлением первобытной действительности. Мужчины непроизвольно сдернули с плеч карабины.

— Не стреляйте! — Властный голос высокого белокурого человека, явного предводителя команды, остановил готовые прозвучать выстрелы. — Вряд ли львы, а тем более павианы, окажутся способными броситься в огонь, какой бы соблазнительной ни казалась им добыча.

Львиное рычание и изготовившиеся к прыжку мускулистые тела, казалось, опровергали его слова.

— Как знать, — глядя на готовых к нападению хищников, с сомнением произнес рослый молодой человек, темноволосый и сероглазый, явно принадлежавший к иной, чем предводитель, расе. — В этом затерянном мире нравы хищников могут сильно отличаться от привычных норм. Поэтому лучше приготовиться к защите.

Этот быстрый диалог состоялся между Гертоном Айронкастлем и виконтом де Мара, оказавшимися здесь — один, чтобы помочь другу, другой — в надежде разбогатеть.

В их разговор вмешался Сид Гютри, рыжеволосый и синеглазый исполин. Он решительно заявил:

— Я поддерживаю Филиппа. Дюжина карабинов и пулемет «максим» — лучший довод для любого зверья!

Теперь ближе к кострам подобрались и павианы, внимательно следившие за действиями как двуногих существ, так и прайда, самцы которого все более входили в раж, наполняя лес яростным рычанием.

Тем временем негры, полностью согласные с мнением Сида, вытащили из вьюков оружие и установили на небольшом возвышении пулемет. Сид Гютри зарядил разрывными пулями свое огромное ружье, годившееся для охоты на слонов, и указал Филиппу, какого льва тот должен взять на прицел. Теперь, когда ужас от угрозы неожиданного нападения прошел, мужчины испытывали лишь волнение, естественное перед лицом опасности.

Внимательно следя за поведением выбранной им цели, де Мара задумчиво проговорил:

— Наши медведи и волки — жалкие остатки минувшей эпохи мамонтов и саблезубых тигров. Здесь же мы, пожалуй, значительно ближе к тем древним временам, когда вооруженные дубинами первобытные люди искали защиту от кровожадных хищников за пламенем костров. У нас хотя бы не дубины, а кое-что посерьезнее. Но только представьте себе ту пору, когда человек даже не умел добывать огонь! И, тем не менее, он оказался сильнее самого сильного зверя. Теперь я готов снять шляпу перед нашими пращурами!

Айронкастль кивнул.

— Да, эти мускулистые и ловкие создания заставляли трепетать львов, — согласился он и неожиданно признался: — Наше время кажется мне пресным. Люди как-то измельчали, враждуя между собой из-за амбиций правителей. А я предпочел бы древние времена, когда тяжело добытая победа над смертельной опасностью вызывала чувство подлинного триумфа.

— Только поэтому? — чуть насмешливо спросил молчавший до сих пор сэр Джордж Фаргейм, несколько похожий на своего великого соотечественника, Шелли.

Айронкастль усмехнулся.

— Нет, конечно, — ответил он. — Я тоскую по тому времени, когда люди могли испытывать радость, еще не ведая бремени расплаты. Они не обладали способностью заранее оценивать последствия своих поступков и, следовательно, не отравляли себе жизнь.

— К жизни надо относиться проще, а не думать, что же такое нам заготовила судьба, — возразил Сид. — Зачем терзаться заранее? Тем более, что сильный человек вполне может изменить предопределение рока.

Разговор не мешал Гертону пристально следить за происходившим, и поэтому он первый заметил, как от семейства павианов отделился один из детенышей, вероятно, самый любопытный. К несчастью, это увидел и самец прайда: гигантским прыжком он преодолел расстояние до молодой обезьяны и прижал лапой к земле извивавшееся тельце. В ту же секунду на льва с хриплым ревом ринулся старый павиан. К его рыку присоединился высокий женский голос:

— Спасите малыша! — кричала Мьюриэл, не в силах вынести гибель детеныша.

— Ему больше ничего не угрожает, — успокоил ее Филипп.

Действительно, лев уже выпустил из лап свою добычу и изготовился к встрече с павианом; этим воспользовалась одна из самок обезьяннего семейства, тут же утащившая пострадавшего детеныша в заросли.

Между тем разъяренный павиан напал на льва и сдавил длинными черными руками шею хищника. Тот, не в состоянии дотянуться пастью до обезьяны, принялся отбиваться могучими лапами, нанося глубокие раны изогнутыми как ятаганы когтями. Не обращая внимания на потоки крови, павиан старался вывернуть голову льва, чтобы сломать шейные позвонки, одновременно пытаясь добраться до горла врага своими жуткими клыками.

Огромные звери раскачивались из стороны в сторону, не размыкая своих чудовищных объятий. Жуткое зрелище пугало и завораживало одновременно — вероятно, именно с таким чувством смотрели древние римляне на бои гладиаторов. Похоже, страшный бой загипнотизировал и животных: они застыли неподвижными изваяниями, глядя, как их вожаки уничтожали друг друга.

Но схватка не могла продолжаться вечно. Звери слабели. Лев уже с трудом противился удушающей хватке павиана и удары его лап становились все менее точными. Истекавшему кровью павиану также не удавалось открутить голову мощному льву, но в последнем усилии четырехрукий гигант, наконец, перегрыз глотку хищника, и алая струя, хлынувшая из прокушенной артерии, обагрила землю.

Лапы льва конвульсивно дернулись, черные руки павиана разжались — оба исполина рухнули оземь, подняв мутное облако пепла, и замерли неподвижными глыбами поверженной плоти.

Тогда глаза хищников, потерявших своего вожака, вновь обратились в сторону людей: казалось, они намеревались доделать то, что замыслил глава их прайда. В их взглядах Сиду почудилась смертельная угроза, и он, не мешкая ни секунды, выхватил из костра пылавшую ветвь и метнул ее в сторону львов.

Его примеру последовали негры. Огненные стрелы полетели в хищников, и те — сначала медленно, а потом все быстрее — устремились в спасительные глубины леса.

Гютри облегченно рассмеялся. Гертон, потрясенный, как и все, зрелищем битвы, проговорил:

— На миг мне показалось, что со львом сражается не павиан, а прачеловек, древний обитатель доисторического леса. По-видимому, подобные бои часто оканчивались для него гибелью. Очень жаль, что и наш дальний предок — павиан — пал, хотя и одолел хищника.

— Но он жив, отец! — радостно воскликнула Мьюриэл. — Мне показалось, что он шевельнулся.

— Может быть, взглянем? — предложил сэр Джордж.

Кивнув, Гютри взял поудобнее свое гигантское ружье и шагнул за линию костров. Следом за ним, вытаскивая из костра пылавшие ветки, отправились и остальные.

После бегства львов, самки павиана подошли к поверженному главе семьи и теперь печальной группой сидели возле него. Даже малыши притихли, подавленные молчанием матерей, и только один, помятый лапами льва, тихонько поскуливал. Увидев приближавшихся людей, обезьяны отошли под прикрытие деревьев.

— Пожалуй, ему уже не требуется помощь, — проговорил Сид, взглянув на распростертое тело обезьяны, голова которой упиралась в бок поверженного льва с окровавленной гривой и остекленевшими желтыми глазами.

Вынув из кармана зеркальце, Гертон приложил его к носу павиана — стекло слегка затуманилось.

— Подумать только, он все еще жив! — удивленно воскликнул Айронкастль. — И это после такой потери крови! Удивительно живучая зверюга.

— А нельзя ли ему чем-нибудь помочь? — нерешительно спросила у отца Мьюриэл.

— Посмотрим, что тут можно сделать, — ответил тот и приказал неграм отнести животное внутрь огненного кольца.

Четверо негров взвалили мощного павиана на носилки и понесли к лагерю — вслед процессии прозвучал печальный вой самок.

— Бедняги, — вздохнула девушка.

Услышавший ее Филипп проговорил:

— Если их повелитель умрет, что весьма вероятно, они найдут себе другого покровителя: новая семья охотно примет осиротевших. Звери живут сегодняшним днем, так что не печальтесь: они вскоре забудут о своем горе.

Между тем, Айронкастль, осмотрев и обработав раны животного, удивленно проговорил:

— Этот мощный организм может и выжить. Большая потеря крови, конечно, но ни один орган серьезно не задет.

— Но за ним нужен уход хотя бы на то время, пока он нуждается в перевязках, — решительно заявила Мьюризл.

— Конечно, поможем ему, — согласился Айронкастль, — но все же не ценой нашей безопасности. В сущности, главное сделано — мы остановили кровотечение, все остальное лишь дело времени и жизнестойкости обезьяны. От врачевания павиана Гертона отвлек испуганный вскрик одного из негров: старый Курам, глава негритянской части отряда, дрожавшей рукой указывал на северный конец пала.

— Что случилось? — спросил Гютри.

— О-о! Там коренастые! — в ужасе прошептал негр.

Все стали напряженно всматриваться во тьму за линией костров. Виконт де Мара оглядел выжженное пространство в бинокль, снабженный устройством ночного видения, но тоже ничего не заметил. Тогда взгляды белых вновь устремились на негра.

— Они там, среди папоротников, — твердил свое старый африканец. — Это хитрые и коварные лесные люди. Они опаснее самых опасных зверей!

— А ведь там действительно кто-то есть! — воскликнул сэр Джордж, заметивший на миг мелькнувший неясный силуэт.

Мужчины обернулись на его возглас, но уже не увидели ничего: черная стена леса поглотила странное существо.

— Неужели ты считаешь, Курам, что они по-настоящему опасны? — спросил старика скептически настроенный Сид. — У них наверняка даже оружия нет.

— Зато есть отравленные стрелы, острые каменные топоры и копья, которыми они умело пользуются. Коренастые расставляют тайные ловушки, а там, где нельзя победить хитростью, одолевают количеством. Их несметно много, они чудовищно кровожадны и… — Старик передернул плечами от ужаса и отвращения. Подчиняясь требовательному взгляду

Айронкастля, он шепотом добавил:

— Они пожирают пленных, господин.

— Кое с кем мы уже столкнулись, — заметил Сид, кивнув в сторону недавнего поля битвы. — Для полноты картины нам не хватало только каннибалов.

Кучку пришельцев отделяла от враждебного мира только живая стена огня. Пламя трепетало, трещали обращавшиеся в пепел ветви, искры взвивались к ночному небу, словно стремясь превратиться в сверкающие крупинки звезд. Но за гулом огня явственно слышались шумы леса: отдаленный звериный вой, шелест крон на гигантских стволах, загадочный шепот и какое-то полубеззвучное шевеление в густом подлеске.

ГЛАВА 2

Хищные гориллы

По легенде, бытующей среди соплеменников Курама, прародителем коренастых являлась мерзкая тварь, рожденная в результате противоестественного кровосмешения духа дождя и духа черных гнилых болот.

По мнению Курама, коренастые, скорее всего, не люди или же не совсем люди. Их горящие во тьме изумрудные немигающие глаза ночью видят так же хорошо, как и днем. Большую часть их тела покрывает волосяной покров, напоминающий шерсть гиены, причем лохмы на голове несколько длиннее. Плоское темное лицо не имеет носа: его заменяют две дырки над прямым клыкастым ртом. Приземистое тело с непомерно широкой грудью опирается на короткие тумбоподобные ноги, а мускулистые руки настолько сильны, что с легкостью переламывают стволы деревьев.

Эти существа всеядны. Они практически не пользуются ни огнем, ни металлом, изготавливая оружие из камня и дерева. Живут коренастые большими кланами, в которых насчитывается до сотни воинов. Они не занимаются даже примитивными ремеслами: их ремесло — война. Именно набеги, а не дары леса или охота на зверей, дают им основную пищу. Каннибализм же толкает аборигенов на непрерывные истребительные войны между кланами и племенами, а это быстро уменьшает численность коренастых. В прежние времена, как гласит легенда, их было значительно больше.

Далее Курам рассказал, что племена коренастых отличаются друг от друга. Так, живущие на севере — рыжеволосы, южные племена покрыты черной шерстью, а кожа западных аборигенов так мертвенно бледна, что их голубоватые лица выглядят еще страшнее, чем темные морды северных или южных чудовищ.

— А тебе доводилось встречаться с кем-нибудь из них? — поинтересовался Филипп, когда Курам закончил свой рассказ.

Курам взглянул на него печальными глазами и кивнул.

— В юности я попал в плен к рыжим. Они неожиданно захватили наш поселок и убили почти всех жителей. Остальных связали лианами и вместе с мертвыми уволокли глубоко в лес, где было их логово. Чудовища так радовались предстоящему пиршеству, что ухитрились проглядеть опасность: на них напало племя синерожих с запада. Мне под шумок удалось высвободиться от лиан, и я буквально чудом сумел выбраться из леса на равнину.

Курам надолго замолчал, погрузившись, вероятно, в воспоминания о прожитых годах, а Гертон с тревогой посмотрел на склоненную головку дочери, сожалея о том, что позволил ей уговорить себя. Похоже, подобные мысли одолевали и Филиппа де Мара: с озабоченным видом он тоже поглядывал на Мьюриэл. Лишь философски настроенного сэра Фаргейма, фаталиста по натуре, не устрашил жуткий рассказ Курама, да Сид Гютри, привыкший полагаться прежде всего на свою силу, презрительно усмехнулся, взглянув на сбившихся в кучку, явно испуганных негров.

— Что это вы все приуныли? — насмешливо поинтересовался Сид. — Мы все прекрасно владеем оружием — даже Мьюриэл. Дальность выстрелов наших ружей в двадцать раз превышает протяженность полета стрелы. Да один пулемет способен в считанные минуты смести полчища врагов. Курам поведал страшную сказочку, по обычаю рассказчика сгустив краски, а вы и носы повесили! Еще о каких-то мифических коренастых задумываться! Это пусть у них голова болит!

— Вы недооцениваете их, господин, — возразил Курам. — Если они захотят, то могут стать невидимыми. Мы даже не успеем понять, с какой стороны нас настигнет смерть.

— К нашим кострам нельзя подобраться незамеченными, — стоял на своем Сид. — Кругом выжженная земля с незначительными кустиками травы и папоротников. А до леса не так уж и близко.

В этот момент длинная тонкая стрела с тихим свистом пролетела над огнем и вонзилась в одну из коз. Айронкастль приказал всем немедленно укрыться за вьюками с поклажей, и люди, выполнив приказ, стали пристально вглядываться во тьму. Но даже бинокль Филиппа позволил разглядеть лишь семью покалеченного павиана, по-прежнему сидевшую у кромки леса. Негры принялись вполголоса молиться, а виконт де Мара поинтересовался у Курама:

— Что вокруг кажется тебе наиболее подозрительным?

— Пожалуй, вот эти заросли папоротника, господин, — махнул рукой старик.

Филипп несколькими быстрыми выстрелами накрыл подозрительное место. В ответ послышался хриплый крик, затем шелест травы и все смолкло. Через некоторое время раздались громкие угрожающие вопли — казалось, они слышались со всех сторон.

— Мы окружены, господа, — спокойно констатировал Айронкастль. — Надо бы разбить палатки — они вполне способны защитить нас от стрел — но, встав в полный рост, мы окажемся в положении живых мишеней. Ваши предложения.

Громкий голос рыжеволосого гиганта перекрыл даже вновь раздавшиеся вопли коренастых:

— Я предвидел подобную опасность, — сказал Сид Гютри, — и поэтому выписал из Нью-Йорка несколько накидок с рукавами-перчатками и наголовниками, закрывающими не только голову, но и лицо: там предусмотрены специальные прозрачные вставки. Длинные полы накидок прикрывают ноги. По-моему, удобно и необременительно. Для изготовления использован специальный материал, способный надежно противостоять стрелам.

Он указал, какой вьюк следует распаковать, и несколько минут спустя фигуры в фантастических серебристых балахонах уже принялись устаналивать палатки. По-видимому, действия внутри огненного кольца несколько обескуражили осаждавших. Во всяком случае, вопли затихли, и обустройство лагеря прошло без осложнений.

Члены экспедиции собрались в самой большой палатке. Курам принес убившую козочку стрелу, и Айронкастль, выяснив, что ее гранитный наконечник не отравлен, приказал приготовить на ужин козье рагу. Пока готовился ужин, состоялся «военный совет», на котором Филипп де Мара предложил обезопасить лагерь, уничтожив вокруг — до линии деревьев — всю травянистую растительность. Гертон согласился с этим предложением: именно благодаря папоротникам коренастым удалось подобраться так близко к кольцу костров.

— Кроме того, — добавил он, — надо подумать и о скоте. С близкого расстояния коренастые смогут уничтожить у нас всю живность: уж верблюдов-то мы точно не сумеем спрятать в палатке!

Неожиданно вновь подал голос великий молчальник сэр Джордж Фаргейм:

— Я думал о негритянской легенде Курама — и вот до чего додумался, — слегка улыбнулся он. — Если судить по посланию Дарнлея, эволюция этой части Земли пошла совершенно иным путем. В теории развития человека указывается некая утраченная ступень, позволившая от человекообразной обезьяны шагнуть к первобытному человеку. Здесь же, похоже, эволюционировали гориллы, превратившись, вследствие плотоядного образа жизни, в так называемых коренастых — существ с более высокой степенью интеллекта, чем обычные гориллы, но с замашками хищников. Таким образом, мы вправе считать местных аборигенов хищными гориллами, тем более опасными, чем выше уровень развития их разума. Думаю, это следует принять за рабочую гипотезу, которая должна предостеречь всех нас от опрометчивых поступков.

Внимательно выслушав ученого, члены экспедиции посуровели и решили перед проведением операции «расчистка» еще раз проверить прочность материала накидок. Уверенный в неуязвимости своего приобретения, Сид Гютри повесил накидку в центре палатки, отошел ко входу и с силой метнул стрелу аборигенов.

— Что скажете? — торжествующе спросил он у столпившихся возле накидки коллег. — Видите, даже следа не осталась!

— Верно! — согласился Филипп, придирчиво разглядывавший материал на просвет. — Даже ни намека на прокол.

Только чуть заметная вмятинка. Значит, людям обеспечена некоторая защита.

Наскоро поужинав вкусным блюдом из козлятины, мужчины надели накидки и, выйдя наружу, обсудили, что необходимо вырубить. Сид Гютри, посоветовавшись с Курамом, указал на высокие пучки травы, заросли папоротников и находившийся неподалеку полусгоревший пень.

Айронкастль в защитном костюме встал в центре лагеря, чтобы наблюдать в бинокль за окрестностями. Он приказал вооруженным неграм расположиться в укрытиях по периметру освещенного круга, чтобы быть готовыми отразить атаку с любого направления. Остальные члены экспедиции — в том числе и доверенные слуги Гертона Патрик Джефферсон и Дик Нетингейл — вышли за кольцо костров. Мьюриэл рвалась отправиться с ними, но отец едва ли не силой заставил ее остаться в лагере и велел обходить костры, подбрасывая в них заготовленное засветло топливо.

— Похоже, что возле семейства павианов чужаков нет, иначе они давно бы скрылись, — заметил Филипп, указывая на обезьян. — Давайте прежде всего расчистим другую сторону, а потом вернемся сюда.

Ночь, казавшаяся непроглядной из-за огня костров, на деле оказалась достаточно светлой: багровая луна озаряла тревожным светом черную полосу пепелища и глухую стену леса.

— Удивительно, что нападавшие ограничились только одной стрелой, — сказал Сид.

— Эти чудовища умеют выжидать, — проговорил Курам. — Сейчас они станут приглядываться к нам, поскольку поняли, каким опасным оружием мы владеем. Но коренастые никогда не отступают. Их упрямство не знает предела: они всегда будут там, где мы.

— Не проще ли оставить нас в покое? — воскликнул Сид.

— Уж если они напали на нас, значит не успокоятся, пока не победят. А цена победы не имеет для них значения. Наверное, хотят убедить самих себя, что они сильнее всех…

— Подумать только, обезьяны — и такие амбиции! — рассмеялся Сид, принимаясь за пень.

Теперь каждый трудился над своей кочкой или кустом. Постепенно открытое ровное пространство расширялось. Наконец все перешли на ту часть коридора, где — возле деревьев — укрылись самки с детенышами.

— Они не нападут на нас? — спросил Фаргейма Патрик Джефферсон.

Сэр Джордж кинул взгляд на обезьян и уверенно проговорил:

— Нет. Видите, только две самки следят за нами, остальные животные спят. Если бы они чувствовали угрозу, то вели бы себя иначе. Они понимают, что мы не враги, поскольку не убили старого павиана. Кстати, из своего укрытия они хорошо его видят. Вскоре все пространство вокруг костров оказалось расчищенным, и фигуры в фантастических накидках собрались возле остатков папоротниковых зарослей, по которым стрелял Филипп.

— Куда же все-таки подевался раненый? — удивился тот, озираясь по сторонам. — Я не слышал, чтобы кто-то поспешил к ему на помощь.

— По-моему, вон там что-то похожее на канаву, — заметил Сид. — Заглянем?

Все гурьбой отправились к странной выемке. Там, на дне неглубокого рва, действительно лежала неподвижная фигура.

При свете луны путешественники смогли хорошо рассмотреть распростертого аборигена. Тот мощным торсом и темным лицом больше всего действительно напоминал гориллу. Рыжая шерсть покрывала голову и щеки, квадратная челюсть упиралась в грудь, сильные мускулистые руки сейчас безвольно лежали на земле, конвульсивно сжимая стрелы. Рядом валялся лук. Из-за пояса набедренной повязки, которой служила необработанная шкура какого-то зверя, торчали каменные топор и нож.

Судя по подтекам крови, пули Филиппа попали ему прямо в грудь. Но звук хриплого прерывистого дыхания свидетельствовал о том, что жизнь все еще теплится в этом гориллоподобном теле.

— Надо прикончить его, — сказал Курам, и в звуках его обычно спокойного голоса почудился отзвук застарелой ненависти.

— Ну нет! — решительно заявил Сид. — Мы заберем его в заложники. Он наклонился к аборигену, ухватил его за плечи и выволок из рва.

В тот же момент в пришельцев полетели стрелы, причем две из них, ударившись о накидки Курама и Гюрти, упали на землю, не причинив людям никакого вреда. Сид рассмеялся, а Курам обернулся к лесу и жестами объяснил невидимым врагам бессмысленность их стараний.

— Пожалуй, гориллы прячутся вон в том кустарнике, — сказал сэр Джордж, указывая на невысокие заросли примерно в шестидесяти ярдах от канавы. — Будем что-нибудь предпринимать?

— Обязательно! — воскликнул Сид Гютри. — Только страх может заставить их держаться от нас подальше. А для этого стоит еще раз продемонстрировать силу нашего оружия.

— У меня это, кажется, входит в привычку, — заявил Филипп и быстро обстрелял подозрительный кустарник. Вой боли указал, что стрелок не промахнулся.

— Жаль все-таки беднягу, — вздохнул Филипп, опуская карабин.

— Его сородичи вряд ли огорчатся: если ты убил этого метателя стрел, то им обеспечен сытный ужин, — мрачно усмехнулся Сид, Курам кивком подтвердил его слова. — А теперь пора возвращаться — дядя Гертон наверняка всполошился, услышав выстрелы.

Подхватив пленного, все вскоре вновь оказались внутри огненного кольца, и Сид уложил раненого неподалеку от бесчувственного павиана.

Гертон, выслушав рассказ о приключениях отряда, осмотрел раны гориллы, обработал их и наложил повязку. Вероятно, обезболивающие средства помогли — раненый вскоре перестал стонать. При ярком свете костров Курам еще раз с содроганием взглянул на коренастого и проговорил, обращаясь к Айронкастлю:

— Все-таки, господин, его лучше было бы прикончить на месте, а не тащить в лагерь. — Он посмотрел на безмолвный лес и покачал головой. — Неизвестно, что теперь предпримут коренастые…

— На ночь мы его свяжем, а там решим, что делать, — постарался успокоить старика Сид. Но тот, по-прежнему покачивая головой и неодобрительно цокая языком, отправился к лежавшим в засаде неграм, чтобы установить очередность дозоров на предстоявшую ночь.

Постепенно все разошлись по палаткам. Снаружи остались только Мьюриэл и Филипп. Девушка задумчиво смотрела в звездное небо, где ярко светился Орион, созвездие родной земли, и незнакомый ей Южный Крест, символ того неведомого мира, который окружал лагерь.

Глядя на золотоволосую красавицу, виконт де Мара постоянно возвращался мыслями к опасностям, подстерегавшим экспедицию. Но меньше всего тревожила его собственная судьба: он терзался от беспокойства за сидевшую подле него девушку, чья участь — в случае провала всей затеи — могла оказаться неизмеримо ужаснее, чем у любого из мужчин.

Он клял себя за то, что не выступил против ее участия в экспедиции, а — более того — радовался возможности ежедневно видеть ее рядом.

Он мечтал покорить сердце Мьюриэл, совершая у нее на глазах бесчисленные подвиги — и вот чем обернулись его эгоистические мечты!

Девушка перевела взгляд на семейство павианов, подобравшихся почти вплотную к кострам, и спросила:

— Чем бы помочь этим бедолагам?

— Мы уже помогли им своим присутствием, — ответил Филипп. — Они боятся хищных горилл, а в нас видят защитников, иначе павианы не стали бы подходить так близко к огню.

— Но ведь те их не трогают, хотя эта семейка для них прекрасная добыча, — возразила девушка.

Филипп пожал плечами.

— Вероятно, гориллам хватило дохлого льва: они каким-то образом ухитрились утащить тушу. Да еще, возможно, берегут стрелы… — Он замолчал, не договорив.

— Ну да, для нас, — закончила его мысль Мьюриэл.

В тоне ее голоса Филипп не уловил ни тени страха: подобно первобытным существам девушка принимала действительность такой, как она есть. Филипп подумал, что, вероятно, это последняя ночь, которую он может провести возле прекрасной девы, наслаждаясь ее поэтическим очарованием, трагически острым после гнетущих событий этого дня. Он постарался навеки запечатлеть в душе звездное небо, мерцающий свет костра и волшебное существо, словно сошедшее в мир из древних легенд.

ГЛАВА 3

Поиски воды

На рассвете Гертон сменил очередного дежурного и вместе с тремя неграми приступил к охране лагеря.

В этот предрассветный час лес жил своей привычной жизнью: тьма укрывала разворачивавшиеся под его сенью драмы, но доносившиеся до людей звуки говорили о том, что пора торжества смерти все еще продолжается. Рычание охотников и жалобные вопли добычи, топот погони и хруст перегрызаемых костей вызывали невольное содрогание перед жутким ликом первобытного мира, где гибель многих питает жизнь меньшинства, созданного для убийства.

Внимая этой какофонии, Гертон думал о том, как странно распорядился Создатель, сотворив одних тварей на потребу другим, наделив при этом несчастных известным очарованием и способностью осознавать свою участь. Как жестока судьба к своим творениям…

На постепенно светлевшем небе резче обозначилась верхняя кромка лесной стены, душераздирающие звуки утихли, и наступила благостная тишина, заполненная невыразимо прекрасными ароматами. В них ощущалась свежесть водного источника, сладость музыки, терпкость прекрасного женского тела. Временами эти фимиамы налетали со скоростью охотившегося льва, а затем ускользали, как исчезавшая в траве змея…

Чем ярче становился рассвет, тем все более тяжелая тревога одолевала Айронкастлем: он не мог понять, какая сила заставила его согласиться на участие дочери в этом диком предприятии.

«Вот уж точно, если Бог захочет наказать, то он прежде всего отнимет разум», — под бременем запоздалого раскаяния думал несчастный отец. Вероятно, он не мог огорчить отказом свою последнюю отраду — любимую дочь — в память о сыновьях, погибших у берегов Испании при взрыве эсминца «Гремящий». Именно поэтому в своих блужданиях по миру он всегда брал, к ее радости, и Мьюриэл: суеверный отец боялся хотя бы ненадолго оставить ее без своего присмотра.

Испарения леса породили туман. Он пополз от деревьев, исказил очертания предметов и накрыл призрачной пеленой след былого пожарища, превратив выжженный коридор в белую реку.

Теперь гориллы могли бы беспрепятственно подобраться к лагерю… Переведя взгляд на спокойно спящих павианов, Гертон решил, что это случится не сейчас. И тем не менее, он с болью подумал, что станется с Мьюриэл, если чудовищные твари схватят ее.

Стайка шакалов протрусила мимо костров. В свете огня мелькнули любопытные глаза, черные косы и острые уши зверей, так похожих обликом на обычных собак. Гертон с удивлением обнаружил, что испытывает к ним нечто вроде симпатии. Невесело усмехнувшись, он подумал, что даже львы кажутся ему теперь вполне безобидными зверями после того, как он познакомился с теми, в кого превратились здесь обычные гориллы.

С первыми лучами солнца туман растаял, одновременно ушла из леса и тишина: радостный свет поведал миллионам существ, уцелевшим в круговерти рока, что они живы и могут радоваться новому дню. Вспомнив свои ночные страхи, Гертон усмехнулся, чувствуя как вновь возрождается к борьбе его душа, вынул из кармана томик Библии, свой талисман и опору, и раскрыл его наудачу.

33. «И превратит Он реки в пустыни, и иссякнут источники;

34. И бесплодной станет земля, носящая злых.

35. А пустыни превратит Он в водное пространство и иссохшую землю в источники.

36. И поселит Он там тех, кто алкал и жаждал».

Гертон произнес простые слова молитвы, призывая божью благодать на своих близких, и закрыл томик: реалистический подход к жизни не мешал ему быть в меру религиозным и в то же время полностью полагаться на достижения науки.

Его продолжали одолевать мысли о судьбе экспедиции: постоянная угроза гибели людей и животных от отравленных стрел горилл ставила на ней крест. Гертон решил, что против яда стоит попробовать прижигание — вот только на ком?

Невеселые мысли Айронкастля прервало прикосновение ласковых рук: сзади к нему неслышно подошла Мьюриэл. Он оглянулся. Лагерь уже не казался безлюдным: негры начали кормить животных, белые участники похода, позевывая, выбирались из палаток.

Гертон поцеловал дочь в лоб и тихо произнес:

— Мне очень жаль, девочка, что я не оставил тебя дома.

Она рассмеялась.

— Конечно, там не такая экзотика, но кто даст гарантии, что дома безопасно? Всякое ведь может случиться! Ну-ка, посмотрим. — Она взяла из рук отца Библию и, также как он открыв ее наугад, прочла: — «…и освободит тебя из охотничьих капканов и от злой смерти избавит тебя». — Видишь, как оптимистично звучит?

— Верно, сестренка! — одобрил ее слова басовитый голос Сида. — Поскольку никто и нигде не застрахован от неприятностей, это не повод отказаться от приключений! Что может произойти дома? Ну поезд сойдет с рельсов, ну у самолета при посадке не выскочит шасси, ну кто-то чем-то отравится — все кончается обычными житейскими неприятностями, и все! Привычная рутина и никакой фантазии.

— А что ты скажешь о политических переворотах? — включился в игру подошедший Филипп.

— Или о землетрясениях? — подал голос сэр Джордж.

— Все это мелочи! — решительно заявил рыжеволосый гигант. — Уж такого, — он широким жестом обвел окружающий пейзаж, — вы не увидите нигде. Так что — да здравствует риск!

Оптимизм Сида, казалось, окончательно прогнал ночные страхи. Порадовавшись в душе тому, что экспедиция в лице Гютри обрела не только мощного бойца, но и генератор бодрости, Гертон предложил сначала позавтракать, а уж потом ввязываться в новые приключения. Все согласились с его предложением и направились в общую палатку, где расторопный Курам уже распорядился накрыть стол.

Как только господа вошли, два негра внесли копченую буйволятину, ветчину, открыли жестянки с аппетитно пахнувшим паштетом и подали кофе с вареньем и сухариками.

— Как там наши пациенты? — принимаясь за еду, спросил старика Айронкастль.

— Павиан все еще без сознания, а лесной человек уже пришел в себя, господин. Когда мои люди кормили его, он им чуть руки не отгрыз, — неодобрительно добавил Курам.

Сидя за столом возле Мьюриэл, Филипп усиленно ухаживал за девушкой, подавая то ломтики ветчины, то сухарики. Сам он не мог есть — романтические чувства переполняли его, в памяти всплывали строки лирических стихов.

— Что же вы не едите? — удивленно спросила Мьюриэл, указав на его пустую тарелку.

Смущенно улыбнувшись, молодой человек принялся за завтрак, даже не замечая вкуса пищи.

Когда с едой было покончено и негры убрали со стола, нетерпеливый Гютри первым взял слово.

— Наш лагерь сейчас практически неуязвим, — начал Сид. — Дозорные вовремя успеют заметить появление горилл и отразить нападение. Но для костров необходимо топливо, а животным — вода. Она, судя по обилию живности, где-то неподалеку. Это первые две проблемы, которые следует решать немедленно. Гертон кивком поддержал мнение Сида, но де Мара удивленно пожал плечами.

— Этот лагерь — временное прибежище, — сказал он. — Мы пришли сюда не для того, чтобы торчать на одном месте. Не разумнее ли продолжить путь в глубь страны?

— Надо сначала проверить, можем ли мы беспрепятственно выйти за пределы стоянки. Защитных костюмов на всех не хватит, а скот и вовсе незащищен. Для решения проблемы выживаемости требуется время, а значит, топливо и вода, — пояснил Гертон.

— Но если мы застрянем здесь, к каннибалам может подойти подкрепление, и против безмерных орд не поможет и наше оружие, — возразил виконт.

Айронкастль взглянул на Курама и спросил:

— Такое может случиться?

— Вряд ли, господин, — ответил старик. — Рыжие лесные люди живут обособленно. Я могу припомнить только один случай объединения кланов, когда на них напали синерожие. Но сейчас коренастые видят в нас свою личную добычу, которой вряд ли захотят поделиться с другими.

— А вот когда наш караван двинется в путь, появится опасность такого объединения: гориллы побоятся лишиться всего и могут предпочесть получить хотя бы часть, — задумчиво проговорил Гертон. — Значит, лагерь пока сохраним. Как ваше мнение, господа?

Все согласились с предложением Айронкастля, признав, что вылазка все же неизбежна.

За кольцом погасших костров и голым пространством расчищенной земли вновь начиналась путаница трав, папоротников, обугленных пней и низкорослого кустарника — удобное укрытие для врага. И, тем не менее, для поисковой группы, главой которой единогласно выбрали Сида, это был более безопасный путь, чем лесная чаща.

— На время нашего отсутствия лагерь необходимо тщательно охранять, — сказал Гютри. — Лучше всего с пулеметом управляетесь вы, дядя Гертон. Вам в помощь останутся Патрик Джефферсон и большинство негров. Мьюриэл тоже останется здесь, — предвидя возражения девушки, он погрозил ей пальцем. — Остальные пойдут со мной: это сэр Джордж, Филипп, Дик Нетингейл и Курам с двумя неграми. Жаль, что нельзя взять еще и верблюда, но мы и на себе притащим достаточно воды, — улыбнулся в заключение Сид.

Предложения Гютри признали разумным и приступили к снаряжению отряда.

Тщательно выбрали вооружение. Сид взял свое гигантское ружье, пару пистолетов и топор. Филипп и сэр Джордж вооружились подобным же образом, закинув, правда, за плечи обычные карабины. Дик Нетингейл дополнительно прихватил тяжелый обоюдоострый нож, напоминавший, скорее, короткий меч гладиатора, а к карабинам негров Курам добавил еще какие-то веревочные снасти и другие загадочные орудия, присущие черным охотникам.

Сид, придирчиво оглядев свое воинство, остался доволен: вооруженные «до зубов» призраки в серебристых накидках производили устрашающее впечатление даже на своих коллег по экспедиции.

— В путь! — проговорил Гютри, и отряд вышел из лагеря.

Небольшую колонну возглавлял многоопытный Курам.

Следом за ним шел виконт де Мара, обладавший удивительной меткостью и необычайно тонким слухом прирожденного охотника. По обе стороны от него — и несколько поодаль — беззвучно скользили фигуры негров, а позади, попирая сильными ногами переплетение трав и бурелома, уверенно вышагивал Сид Гютри. И, наконец, арьергард составляли сэр Джордж и Дик.

Весь путь по проложенному огнем коридору прошел без приключений. Наконец, когда перед путешественниками воздвиглась стена деревьев, старый следопыт принялся отыскивать звериную тропу, которая могла бы вывести к водопою. Когда отряд втянулся под своды леса, обеспокоенный чем-то Курам внезапно остановился и предостерегающе поднял руку.

— Вы слышите? — негромко окликнул товарищей Филипп.

Люди замерли. Среди привычного шороха леса они явно расслышали негромкие звуки чьих-то удалявшихся шагов. Через некоторое время такие же звуки послышались позади них. Затем все стихло. Но стоило лишь отряду двинуться дальше, как легкое потрескивание и шелест листвы подсказали людям, что их явно преследуют. Сид приказал остановиться — загадочные шаги постепенно затихли вдали.

— Это коренастые, — прошептал Курам.

— Но они, похоже, ушли, — тоже шепотом проговорил Сид.

— Нет, я слышу шорох тел: они прячутся за стволами, — возразил старик.

Один из негров припал ухом к земле, а затем поднял голову и кивнул. Но и Филипп тоже расслышал присутствие врага.

— Пожалуй, и впереди много горилл, — сказал он.

— Да, — подтвердил Курам. — Коренастые окружили нас: они прекрасно знают, что мы ищем воду. И она где-то рядом, господин, — уверенно добавил он.

Сид приказал идти дальше. Незримое присутствие соглядатаев действовало на нервы: гориллы не нападали, но и не уходили. Они просто замкнули горстку людей в живое кольцо, скрупулезно повторяя путь их следования. Это молчаливое преследование пробрало даже Сида, и он в сердцах погрозил невидимому противнику своим устрашающим ружьем.

Наконец, за стеной деревьев засеребрилась вода. Раздвинув ветви кустов, люди оказались на берегу лесного озера, поды которого причудливо украшали цветы, напоминавшие исполинские кувшинки. Неожиданное появление серебристых фигур спугнуло стайку птиц, а антилопа гну оторвалась от воды, удивленно взглянув на странных пришельцев: их необычный вид не встревожил это осторожное животное, опасавшееся иных охотников.

Очертания озерных берегов терялись в мерцавшей светотени: они словно растворялись в бликах, игравших на воде и прибрежных травах, придавая картине характер тревожной фантастической неопределенности. Неожиданная красота этого места на миг заставила людей забыть о реальной угрозе, таившейся за деревьями покинутой ими чащи.

ГЛАВА 4

Нападение

Из-за зеленой стены по-прежнему не раздавалось ни звука. Решив больше не медлить, отряд двинулся к воде, пользуясь широкой тропой, оставленной крупными животными. Курам указал на следы слонов, носорогов, буйволов, львов и кабанов. Когда призрачные фигуры пришли в движение, антилопа величественно удалилась в чащу, предоставив людям свой излюбленный водопой. Всем страшно хотелось пить — сказывалось волнение и непривычно плотная одежда. Негры опустились на колени у самого уреза и, склонясь к воде, принялись жадно поглощать ее, удивляя белых навыками, скорее присущими животным. Участники экспедиции, испорченные благами цивилизации, зачерпнув воду фляжками, добавили в нее по нескольку капель коньяка — для дезинфекции — и с наслаждением тоже утолили жажду.

— Теперь наполним бурдюки! — решительно проговорил Сид, но его слова потонули в невероятном шуме.

Лесная чаща наполнилась ритмичным топотом ног и угрожающим воем множества глоток, временами переходившим в отвратительный хрип. Вряд ли подобные звуки можно было назвать пением, но в них улавливалась некая примитивная мелодия.

— Вероятно, это какой-то боевой ритуал! — воскликнул Филипп. — Сейчас они пойдут в атаку!

— Их никак не меньше сотни, — с дрожью в голосе проговорил Курам. От страха лица негров приобрели свинцовый оттенок, и они крепче сжали карабины.

Повернувшись к лесу, люди встали сомкнутым полукругом, готовые отразить нападение. В центре высилась гигантская фигура Сида, нацелившего свое слоновье ружье на линию кустов.

Внезапно вой стих, и в наступившей тишине послышался свист стрел. Пришельцев осыпала туча отравленных жал, но все они, не причиняя людям никакого вреда, с шелестом осыпались на землю, отскакивая от защитных костюмов.

— Без этих накидок мы немедленно погибли бы, — проговорил Сид.

— Надо воспользоваться неразумной расточительностью горилл, — невозмутимо заметил сэр Джордж, подбирая валявшиеся вокруг него стрелы. — Для них-то они наверняка смертельны.

Пока негры собирали стрелы, четверо белых внимательно следили за кустами. Там опять все замерло — эта зловещая тишина напоминала затишье перед бурей.

— Теперь им ничего не остается, как всем скопом полезть под пули, — мрачно усмехнулся Сид.

— Но чего же они ждут? — нетерпеливо воскликнул Филипп.

— Действие яда проявляется не сразу, — пояснил Курам. — От попадания стрелы до смерти жертвы проходит время, достаточное для того, чтобы сделать тысячу шагов. Вот они и смотрят, когда мы все тут попадаем.

Прошло несколько томительных минут. Мир по-прежнему жил своей жизнью. Где-то вдали перекликались попугаи, в кронах деревьев верещали обезьяны, позади тихо плескались воды поэтического лесного озера. А горстка людей ждала жестокого нападения горилл-каннибалов, и исход этой битвы никто не решился бы предсказать заранее.

Наконец, тишину взорвал неистовый вой, и из-за кустов выскочили две группы лесных жителей — примерно по тридцать воинов в каждой. Их размалеванные краской темные лица в ореоле рыжих волос, разинутые клыкастые пасти, вскинутые вверх руки, сжимавшие копья, дубины и топоры из нефрита, свидетельствовали о беспощадности коренастых.

— Огонь! — подал команду Фаргейм и выстрелил первым.

Даже неумелый стрелок не смог бы промахнуться, настолько плотной оказалась толпа нападавших. Вскоре уже несколько горилл корчились под ногами сородичей, а когда заговорило жуткое ружье Сида, земля покрылась клочьями окровавленной плоти. С ревом ужаса оставшиеся в живых каннибалы исчезли за кустами.

Но не успели люди порадоваться победе, как на них напал еще один отряд горилл, скрытно подобравшийся со стороны озера. Они внезапно выскочили из зарослей тростника и обрушились на оборонявшихся с тыла. Первой жертвой атаки оказался Курам, поверженный на землю ударом дубины.

Еще один негр упал под ноги паре раскрашенных суриком образин, так и не успев пустить в ход оружие. Такая же участь ожидала бы и Филиппа, не отскочи он от лезших на него чудовищ. Этот прыжок позволил ему перехватить карабин, и раскаленный свинец прервал существование ещё двух образин. Третьего из нападавших виконт столкнул в озеро мощным ударом ноги.

Расправившись с нападавшими, Филипп огляделся, чтобы оценить положение. Он увидел, как Сид оторвал от земли одного каннибала и мощным движением метнул эту живую дубину в кучу наседавших на него горилл. На месте остались троица чудовищ со свернутыми шеями, остальные с визгом разбежались. Сэр Джордж также уже успел «успокоить» своего противника прикладом карабина, и теперь с поля боя удирали последние уцелевшие гориллы.

Подставив ногу одному из беглецов, Фаргейм спокойно связал его и пояснил удивленному Сиду:

— Надо взять несколько чудовищ в плен, чтобы обеспечить себя на всякий случай заложниками.

Филипп и Дик Нетингейл помчались вдогонку за отступавшими в панике врагами и схватили еще двух горилл. Сид тем временем вытащил из кармана куртки свисток и трижды подул в него. Пронзительные звуки вспугнули птиц даже на другом берегу озера: их небольшая стайка стремительно унеслась прочь.

Удовлетворенный произведенным эффектом, Гютри пояснил свои действия:

— Я обещал дяде Гертону, что подам троекратный сигнал, если наша вылазка закончится благополучно. Боюсь, правда, что услышав выстрелы, все в лагере переполошились и уже приготовились к бою. А как там наши пострадавшие?

Оба негра уже пришли в себя, и теперь сэр Джордж придирчиво осмотрел их. Он обнаружил огромную шишку на голове старика, а молодой негр отделался вывихом плеча, который сэр Джордж тут же и вправил.

— Поболит, конечно, — сочувственно заметил он, — но главное, что оба остались живы. Идти сможете?

Курам простонал что-то утвердительное, а его товарищ бодро поднялся на ноги, выражая готовность к немедленному действию.

Сбежавшие в заросли гориллы больше не подавали признаков жизни, и люди смогли, наконец, набрать в бурдюки воду. Затем Сид построил пленных цепочкой и связал их за талии длинной веревкой, концы которой отдал одному из негров и Филиппу де Мара.

— Держите этих тварей покрепче, — сказал он и распутал пленным ноги. — Используем их вместо верблюда: пусть несут в лагерь воду.

На пленников взвалили по два бурдюка, еще один прихватил сэр Джордж и процессия, охраняемая ружьем Сида, двинулась в обратный путь.

Между тем в лагере уже начали беспокоиться. После стрельбы и условленных свистков прошло довольно много времени, по поисковый отряд все не появлялся. Айронкастль уже собрался идти на разведку, когда, рассматривая в бинокль дальние подходы к лагерю, обнаружил движущиеся фигурки людей.

Его удивление от возросшей численности отряда вскоре разъяснилось: Сид Гютри предъявил ему пленников и рассказал о том, что произошло. Айронкастль выразил всем свое восхищение и заботливо осмотрел пострадавших. Негры, польщенные вниманием этого важного господина, не жаловались на боль, а только счастливо улыбались.

Когда к вернувшимся из похода подошла Мьюриэл, пленные повели себя довольно странно: они вдруг бухнулись на колени и ткнулись лбами в землю, вытянув перед собой руки. Удивленная и даже несколько испуганная девушка обошла их стороной и укрылась от непрошеного внимания за спиной Филиппа. Курам приказал немедленно увести пленных к их раненому соотечественнику и выставить усиленную охрану. Когда негры ушли, Мьюриэл спросила молодого человека:

— Много их было?

Филипп замялся, и вместо него ответил Сид:

— Не меньше шестидесяти напали со стороны леса, да еще с десяток зашли нам в тыл. Если это все воины клана, нам нечего бояться.

— В нападении участвовали не все, — возразил Курам.

— Верно, — обернулся к нему Филипп. — Мне тоже показалось, что в лесу еще кто-то скрывался.

Фаргейм подтвердил его догадку, сказав:

— Там стоял резерв. Когда старейшины поняли, что силой нас не взять, они решили не губить остальных воинов и позволили нам беспрепятственно уйти.

— Как ты полагаешь, сколько у них воинов? — спросил Айронкастль старого негра.

— Три раза по десять ладоней, — уверенно ответил Курам.

— Значит, сто пятьдесят, — задумчиво проговорил Гертон. — Порядочно.

— Они больше не станут нападать открыто, господин, а постараются подготовить для нас ловушку. Они поняли силу нашего оружия и бессилие своих стрел. Но лесные люди ни за что не откажутся от добычи: они станут ждать, когда придет их час.

Тихие слова старого негра заставили путешественников ощутить всю безысходность своего положения. Добровольно покинувшие родину, они внезапно оказались во власти законов первобытного мира, жестокого, беспощадного и изощренно коварного. И олицетворением этого мира стали для них лесные чудовища — разумные гориллы, этакие Monkey Sapiens, которые, несмотря на высокий интеллект, навсегда останутся только животными.

От печальных мыслей людей отвлек вопрос виконта.

— Как там наш павиан? — спросил он у Гертона.

— К сожалению, все еще без сознания, — ответил Айронкастль. — Я надеялся поставить его на ноги до похода. Но, кажется, придется брать животное с собой — в дикой природе он погибнет. И его больше не ждут. — Он указал на кусты, где обычно сидело семейство обезьян. — Вероятно, они потеряли надежду и ушли.

Вечером в общей палатке речь зашла о пленных.

— Эволюция не сделала этих горилл более приятными, — заявил сэр Джордж. — Пожалуй, они утратили непосредственность животных и стали неизмеримо прочнее. Этот их взгляд…

— До сих пор я никогда не считал горилл безобразными, — заметил Филипп. — А здесь какая-то помесь гиены и носорога!

— Я согласен с сэром Джорджем, — сказал Гертон. — Взгляд их действительно выдает порочность и подлость натуры. Я видел подобное выражение у отбросов общества. Но здесь оно многократно усилено.

— Мне казалось, что выражение глаз всех хищников одинаково. Например, у тех же львов или пантер, разве не так? — спросила Мьюриэл.

— Те не злы, — возразил Гертон. — Обычных хищников можно было бы назвать простодушно кровожадными. Злоба чужда животным, она достигает своего апогея лишь в человеческом обществе. И по выражению лиц наших пленников я отнес бы их к самым злейшим из людей, у которых злодушие, как антипод добродушию, подавляет все иные чувства.

ГЛАВА 5

Питон и кабан

Несколько дней ушло на подготовку к походу. Прежде всего Айронкастль хотел проверить свою идею о результативности прижигания ран. Он провел эксперимент над пойманной неграми антилопой и убедился, что немедленная обработка раны, нанесенной отравленной стрелой, уничтожает действие яда.

— Великолепно! — воскликнул Гютри, присутствовавший при опытах. — А теперь надо уколоть одного из пленных: они все-таки физиологически ближе к нам, чем антилопы.

— Это не гуманно! — возмутился Айронкастль. — А если они погибнут?

— Вот это я и проверю, — мстительно заявил Сид, прекрасно помня яростное нападение человекообразных. — Если это чудовище уцелеет, тем лучше: значит, не только животные, но и мы сможем защититься от яда. Вы же прекрасно знаете, дядя Гертон, что накидок на всех не хватает, а путь предстоит долгий и опасный.

Внутренне согласный с доводами племянника, Айронкастль отправился с ним в палатку, где содержались пленные. Сид взял с собой пару стрел, при виде которых по телам горилл пробежала дрожь.

Рыжеволосый гигант подошел к самому кряжистому из них, крепко ухватил его за плечо и резким движением вонзил каменный наконечник в предплечье лесного человека. Тот выдержал укол без видимого страха — только жестокие глаза сверкнули смертельной ненавистью.

— Ваш пациент готов, — усмехнулся Сид и чуть отклонился в сторону, по-прежнему сжимая плечо гориллы. — Приступайте к его исцелению!

Айронкастль прижег рану. Охранявшие пленников негры с интересом следили за происходившим. «Экспериментаторы» отошли к выходу из палатки, продолжая наблюдать за «подопытным кроликом». Когда в течение получаса ничего не случилось, они покинули «тюрьму», и Сид подвел итог:

— Согласитесь, дядя Гертон, что порой просто необходимо поступать не очень-то гуманно. Хотя, как сказать: этот эксперимент не только не повредил каннибалу, но, возможно, в будущем спасет и людей.

Между тем в лагере тщательно готовились к трудному пути. По утрам команда водовозов, состоявшая из двух негров с парой верблюдов и одного вооруженного белого, отправлялась к озеру: запасали живительную влагу. На случай нападения накрывали животных попонами из толстого палаточного холста. Но, как и предсказывал Курам, гориллы не подавали признаков жизни.

Всех четвероногих усиленно подкармливали лакомым кормом, чтобы у них хватило сил для предстоявших переходов. Упаковывали многочисленный скарб, тщательно записывая содержимое каждого вьюка.

К концу четвертого дня, когда лагерь уже практически был свернут, виконт де Мара, долго прислушиваясь к шуму леса, проговорил, обращаясь к Кураму:

— Такое впечатление, что кровожадные твари ушли, наконец, отсюда.

— Это обманчивое впечатление, господин, — возразил старый следопыт. — Они повсюду, но на таком расстоянии, чтобы их не могли ни услышать, ни почуять.

Выход назначили на следующее утро. Пленных решили вести цепочкой, однажды уже успешно примененной Сидом Гютри, а раненого в первом бою — так же как и уже пришедшего в себя, но еще очень слабого павиана — устроить на верблюде в перекинутых через его спину люльках.

Пленные гориллы по-прежнему никак не реагировали на любые попытки объясниться с ними. Неподвижные каменные лица несколько менялись лишь при виде двух человек: могучий Сид вызывал на них неподдельный ужас, а красавица Мьюриэл — чуть ли не молитвенный экстаз.

Павиан заметно выделял среди всех людей Гертона Айронкастля: вероятно, даже в полубреду он понимал, что тот лечит и кормит его. Доброжелательное отношение павиана к людям лишь подчеркивало неимоверную злобу кровожадных горилл, что подтверждало выводы сэра Джорджа о странных путях эволюции последних.

— Пожалуй, его можно приручить, — наблюдая за павианом, которого нарекли Сильвиусом, говорил ученый. — Он вполне способен контактировать с нами, чего не скажешь об этих чудовищах.

Наконец экспедиция тронулась в путь.

Теперь караван шел через лес. Высокие деревья создавали приятный сумрак, а недостаток света мешал развитию мощного подлеска — с его колючими кустами и перепутанными стеблями. Это обстоятельство позволяло обозревать довольно обширное пространство и не создавало затруднений при движении.

— В этом лесу уютно, — заметил Сид, шагавший во главе отряда вместе с сэром Джорджем и Курамом. — Странно, что здесь так мало людей.

— Им мешают коренастые, — проворчал Курам.

— Похоже на то, — согласился Фаргейм. — По пути до старого пожарища мы повстречали несколько разновидностей негритянских племен, что заставляет думать о многочисленности темнокожих жителей страны. А тут такое безлюдье.

Сэр Джордж и Гютри познакомились только в Африке, где известный ученый, о котором восторженно отзывался

Айронкастль, примкнул к экспедиции. Они очень скоро почувствовали взаимную симпатию, хотя по жизненному опыту, по взглядам на науку и религию и даже по темпераменту являли полную противоположность друг другу.

Импульсивный и порывистый, Сид восхищался хладнокровием своего старшего товарища, способного в минуты смертельной опасности не терять головы, проявляя тонкий расчет и несгибаемость воли. Он мог часами слушать рассказы о его богатой приключениями жизни, впитывая словно губка все, чем готов был поделиться ученый с молодым неофитом,

Фаргейма привлекали в Сиде его природный ум, практическая сметка и неустрашимость — странное сочетание трезвого рационализма и безудержной удали. Сэра Джорджа поражало внутреннее чутье Сида, позволявшее давать точную оценку людям и явлениям. Он восхищался открытой добру душой и рыцарственной верностью этого великана, будто сошедшего со страниц романов Вальтера Скотта.

Вот и теперь, шагая впереди отряда в полную опасностей неизвестность, они с удовольствием вели беседу обо всем на свете, не переставая зорко ловить любое колебание в глубинах леса.

Караван двигался уже два дня. Тишину леса нарушали лишь крики попугаев, да шелест травы под легкими копытцами косуль. Путешественники не видели никаких признаков человекообразных — Фаргейм и Гютри решили, что гориллы, наконец, отстали. Даже Курам больше не ощущал их постоянного присутствия.

К полудню третьего дня деревья расступились, и взорам отряда предстала саванна, где островки деревьев и величественные баобабы чередовались с покрытыми травой лугами. Она занимала всю юго-восточную часть видимого пространства, в то время как на западе по-прежнему высилась темная стена леса, лишь кое-где прочерченная узкими полосами просек.

Посовещавшись, путешественники решили идти вдоль кромки леса, поскольку с первых же шагов они почувствовали под ногами зыбкое колебание грунта: саванна встретила непрошеных гостей зыбким болотом.

Его поверхность заманчиво зеленела, словно приглашая к отдыху на мягкой траве, но высившиеся тут и там стебли папируса, увенчанные зонтиками соцветий, и удивительно красивые чаши кувшинок свидетельствовали о том, что под зеленым покровом таятся вязкие глубины. Чуть дальше просматривалась и открытая вода.

— Пожалуй, стоит отдохнуть здесь, на ветерке, — предложил Сид. — Да и перекусить не мешает.

Пока негры под предводительством Курама устраивали под огромным баобабом временный лагерь, Мьюриэл, сэр Джордж, Сид и Филипп отправились обследовать болотистые берега. Девушку заворожил вид порхавших бабочек с невероятно большими радужными крыльями, и она остановилась у кромки воды, рассматривая их легкий хоровод. На стеблях и листьях водных растений сверкали, словно ожившие драгоценные камни, разноцветные мелкие насекомые. Привлеченные их игрой, из воды высовывали головы черные рыбы, а шлепавшиеся в болото лягушки вспугивали их, поднимая в воздух водяную пыль, сияющей радугой оседавшую затем на траву.

Ничто, казалось, не могло нарушить идиллию летнего полдня. Мьюриэл на миг забыла, в каком опасном мире она находится, и поэтому беззвучное появление из воды мерзкого чудовища заставило ее окаменеть от страха и отвращения.

Все то омерзительное, что виделось ей в дождевом черве, пиявке или гусенице, воплотилось в этом гигантском змее, с плоской головой и покрытом чешуей стволоподобным телом, внезапно поднявшимся вверх среди стеблей лотоса. Немигающие глаза уставились на девушку, и змея стала стремительно приближаться к ней, свиваясь на берегу гигантскими кольцами.

Еще никогда Мьюриэл не испытывала подобного ужаса. Ей почудилось, что по ее жилам вместо горячей крови вдруг заструилась ледяная вода, голова закружилась, крик не смог пробиться сквозь стиснутое судорогой горло. Это чуждое существо не шло ни в какое сравнение с любым теплокровным хищником, даже с гориллами. Тех она могла понять, а этого — нет. Гипнотический взгляд чудовища лишал ее воли и сил, его мощь устрашала и подавляла.

Девушка упала на землю, и тут же ее обвили упругие кольца. Голова питона оказалась напротив лица Мьюриэл, и та поняла, что в глаза ей заглянула сама смерть…

Сэр Джордж и Филипп шагали по краю болота. Из-под ног то и дело выпрыгивали какие-то мелкие существа, в прибрежном кустарнике слышался шум убегавших лап, а на воде то и дело появлялись круги.

— Потрясающая жизненная активность! — восхитился ученый. — И страшное количество насекомых. Думается, здесь много пока неизвестных видов.

— Уж куда больше, — воскликнул Филипп. — От них и так деваться некуда. Не кажется ли вам, что они вскоре станут хозяевами мира?

Заглядевшись на какую-то букашку, Филипп остановился и внезапно услышал хриплый крик Фаргейма. Виконт бросился ему на помощь и на миг окаменел: огромный питон сжимал своими кольцами Мьюриэл. Из чешуйчатой спирали виднелась только голова девушки — с рассыпавшимися по плечам золотыми локонами и закрытыми глазами. Мертвенная синева уже разливалась по прекрасному лицу.

Филипп инстинктивно схватился за карабин, но сэр Джордж остановил его, воскликнув:

— Нет! Только нож!

Он стремительно бросился к питону и мощным ударом ножа отсек ему голову. Обезглавленное чудовище по-прежне-му сдавливало свою жертву, и теперь уже два лезвия принялись кромсать гигантское тело змеи. Вскоре девушку освободили от смертельных объятий, и через некоторое время она очнулась.

Взглянув с содроганием на разрубленное чудовище, она прошептала:

— Только не говорите об этом отцу!

— Конечно. Зачем огорчать Гертона, раз уж все позади, — ответил сэр Джордж. — Мы можете идти?

Вместо ответа девушка легко поднялась на ноги и тихо рассмеялась:

— Какое счастье, что вы подоспели вовремя! Смерть вообще отвратительна, но такая…

Она оперлась о руку сэра Джорджа, признательно улыбнулась Филиппу, и все трое направились к лагерю.

Тем временем Гютри огибал болото со стороны леса. Его поразила мощь кишевшей в воде и иле жизни. Одни создания нарождались, другие гибли, становясь жертвами третьих, те в свою очередь питали еще чью-то ненасытную утробу и вновь нарождались… полчища за полчищами.

— Воистину вода — источник всего живого, — покачав головой, проворчал Сид. — Глубины мирового океана переполнены жизнью. Там налицо весь перечень флоры и фауны, разве что птиц нет. Хотя их с успехом заменяют летучие рыбы. Взять хотя бы Саргассово море, где едва не застрял наш корабль. Его можно назвать супом — так много в нем гущи!

Поймав себя на том, что всю эту тираду он выпалил вслух, нелепо размахивая при этом руками, Сид громко рассмеялся. Словно ему в ответ из ближайших зарослей камыша послышалось хрюканье. Ветер внезапно качнул упругие стебли, и в образовавшемся просвете Сид явственно увидел фантастическое животное, напоминавшее обычного кабана, но вдвое крупнее него, с лобастой головой, массивным вытянутым рылом, «украшенным» безобразными наростами, и с изогнутыми клыками. Картину дополняла длинная грива, протянувшаяся вдоль спины животного.

Сид опознал в этом страшилище кабана-бородавочника, только достигшего в местном климате гигантских размеров.

Молодой человек смутно помнил, что обычные бородавочники — животные осторожные, не склонные к агрессии, предпочитающие обходить стороной своих исконных врагов, львов и леопардов. Но кто знает, как изменился нрав этих существ: если судить по гориллам, то и бородавочник мог оказаться опасными.

Он решил присмотреться к животному, отметив, что, при необходимости, подобная туша вполне сгодилась бы, чтобы накормить весь отряд.

Между тем, кабан уже вышел из зарослей и, продолжая хрюкать, уставился на пришельца яростно сверкавшими глазками. Похоже, он опасался, что странное двуногое существо собирается напасть на него.

Гютри не рискнул отступать: зверь мог предположить, что противник испуган — и броситься на него. Но Сид не хотел и убивать этого сильного самца, еще способного умножить стадо. Подобно Теодору Рузвельту, он считал, что следует сохранять породистых животных, будь они красивы или чудовищны, если только они обладают большой силой, живостью и умением выживать.

Пока он размышлял, со стороны болота появилась подмога в виде десятка великолепных, грозных животных: по-видимо-му, их привлекло хрюканье гигантского бородавочника.

Некоторое время помедлив, они, наклонив головы, двинулись на Сида, с каждым шагом набирая скорость. Когда стадо оказалось подле него, он резко отскочил влево. Набравшие скорость массивные животные пронеслись мимо, только первый самец круто повернул в его сторону. Не ожидая нападения, Сид даже не вытащил нож. Он просто огрел кулаком обнаглевшую свинью, вмазав ей между ушами. Кабан покачнулся и отступил, но затем вновь кинулся к обидчику. Удар острых клыков мог бы сильно покалечить Сида, но он снова отскочил, схватив мчавшегося мимо кабана за длинную ногу. Следующим движением он швырнул бородавочника в сторону болота и, услышав, как тот шмякнулся в грязь, а затем пошлепал прочь, радостно рассмеялся. Битва окончилась победой человека, и теперь человек ликовал, лишний раз убедившись, что может — даже безоружным — противостоять этому дикому миру.

ГЛАВА 6

Львиная пещера

С каждым шагом идти по лесу становилось все трудней: мощный подлесок и тесно сдвинувшиеся стволы низкорослых деревьев мешали продвижению каравана. На последнем привале решили выбираться на открытые пространства саванны.

Теперь болота сменились сухим красноземом, в трещинах которого прятались голубые ящерицы и лиловые змеи. Несколько раз путешественники замечали пробегавших вдали страусов, да какие-то птицы парили в бескрайнем бледно-голубом небе. Часто хилые травы уступали место безжизненным обнаженным выступам скальных пород. Выветрившиеся от времени камни рассыпались под ногами, заставляя спотыкаться и людей, и животных.

Наконец на горизонте показалась цепь невысоких гор. Усталые путники с трудом дотащились до благостной тени и без сил опустились на каменистые отвалы. Немного передохнув, неутомимый Гютри вскарабкался вверх, и его радостный вопль сообщил путешественникам, что они добрались до озера.

Его воды, простиравшиеся от густых лесов на западе до восточных степей, захватывали также области саванн и полупустынь. Поэтому на водопоях здесь наверняка встречались животные, принадлежавшие различным экосистемам.

В зеркало огромного природного водоема не раз смотрели страусы и жирафы, кабаны и носороги, гиппопотамы и верблюды, леопарды, пантеры, шакалы, гиены и волки. Не обходили его стороной и антилопы, зебры, павианы, мандрилы, мартышки, гориллы. Наверняка бывали здесь и гиганты животного мира слоны, а также буйволы и многочисленные птицы — орлы, коршуны, цапли, ибисы, журавли, фламинго, не говоря уж об обитателях влажных мест питонах и крокодилах.

Когда караван оказался на берегу озера, даже хладнокровный сэр Джордж не смог сдержать своего восхищения.

— Ничего не скажешь — это подлинное убежище, созданное для всех животных Ноева ковчега! — проговорил он. — Сколько тысячелетий существовало это озеро, сколько поколений бесчисленного количества животных видело оно! Жаль, что с приходом цивилизации этому первобытному миру грозит уничтожение.

— Бог не допустит этого! — воскликнул Айронкастль.

— Почему же? — возразил Фаргейм. — Разве не сказано в Писании: «…наполняйте землю и владычествуйте над птицами небесными и рыбами морскими, и над всякими зверями и гадами, ползающими по земле». Это ведь настоящее руководство к действию!

— Но там не написано: «Истребляйте!»— поддержал дядю Сид Гютри.

— Да, такого слова нет. Но «владычествовать» в понимании человека и есть «истреблять». Чем еще занимается человечество, как не истребляет все — без пощады, без милосердия? Не может человек царить над божьими творениями, ведь он и сам всего лишь одно из них. Он не обладает мудростью и провидением Создателя. Поэтому каждый новый шаг ведет его к собственной гибели — к вырождению или превращению в такое же чудовище, как хищные гориллы. Смерть цивилизации — только дело времени, Сид. Но к той поре многие и многие твари уже погибнут от руки человека, а восстановить жизнь смогут лишь божественные силы. И тогда дикая природа вновь возродится. Вот только появится ли новый Адам?

— Вы, Джордж, нарисовали слишком мрачную картину, — отозвался Гютри. — Человек создан для того, чтобы стать орудием цивилизации. А коль скоро это так, прогресс неизбежен, даже если при этом природа и лишится ряда своих представителей. Правда, если люди неразумно использовали свое предназначение, я не стану возражать против того, чтобы звери взяли реванш!

Спорщики рассмеялись и, пожав друг другу руки, снова стали наблюдать за активной жизнью первобытного озера.

Вот с деревьев грациозно спрыгнула стайка обезьян и, не страшась горбатых гну, принялись визжать и хлопать ладонями по воде. Мимо шумной компании важно прошагали три страуса, направляясь к привычным просторам саванны. Громко выдувая воздух сквозь расширенные ноздри, притопал к воде чем-то недовольный носорог, заставив осторожных антилоп отойти подальше. Вдалеке виднелись и другие животные, привлеченные свежестью живительной влаги. Среди них возвышались пятнистые шеи жирафов, увенчанные продолговатыми головами с изящными рожками.

— Какая все-таки неразрешимая загадка. — Сэр Джордж недоуменно пожал плечами. — Чем объяснить такое многообразие форм?

— В этом наверняка заложен какой-то смысл, ведь дело не только в эстетике, — задумчиво проговорил Гертон.

— Да уж, я не назвал бы подобного урода образцом красоты, — рассмеялся Сид, указывая на безобразного гиппопотама. — А вот почему они такие, надо бы спросить у них, я думаю. Но поскольку они не ответят нам, то я хочу спросить у вас — с надеждой получить ответ — где мы устроим лагерь?

Ответа, однако, не последовало: внимание всех приковало величественное зрелище идущих к водопою слонов. Они шли к воде от дальней кромки леса, и земля вздрагивала от мощных ударов ног, поднимавших при каждом шаге облака пыли. Уши животных, словно парившие над ними, казались ловившими ветер парусами, мотавшиеся хоботы напоминали извивавшихся питонов, а изогнутые бивни блестели подобно ятаганам сказочных великанов. Увидев приближение гигантов, звери отступили прочь, предоставив слонам безраздельно завладеть озером.

Вода забурлила. Взрослые слоны сосредоточенно принялись утолять жажду, в то время как слонята, размером не меньше куланов, резвились неподалеку, напоминая озорными замашками шаловливых щенков.

— Добродушие этих гигантов под стать их росту, — задумчиво произнес Фаргейм. — Не будь на земле человека, властителем всего живого стал бы слон.

— Ну это как сказать! — не согласился с ним Сид. — Взгляните-ка на носорога — чем не узурпатор! Он и сейчас не очень-то преклоняется перед мощью слона. — Помолчав, он напомнил Айронкастлю об оставшемся без ответа вопросе о лагере.

Оглядывая отроги горной цепи и берега небольшого озера, сэр Джордж отыскал подходящее место.

— Видите, вон там, на границе леса и саванны, защищенное тремя утесами пространство? — показал он. — И вода недалеко, и ветер не станет задувать костры.

Мужчины, внимательно осмотрев в бинокли выбранное Фаргеймом место, согласились с ним, но Сид предложил еще один участок на выбор.

— Взгляните на этот полукруг за стеной кустарника, — сказал он. — Если вы не возражаете, один из нас исследует его, а другой отправится к трем утесам.

Айронкастль нахмурился.

— Бродить в одиночку опасно, господа. Не лучше ли вам пойти вместе? — проговорил он.

— Но, дядя, так мы быстрее разобьем лагерь! — воскликнул Сид. — Чего опасаться? Мы же все время будем на виду.

— Мне тоже не нравятся одиночные вояжи, — задумчиво сказал сэр Джордж, — но и в предложении Сида есть свой резон. Ладно. Решим так. Каждый берет себе кого-то из негров. Остальные останутся с караваном: все-таки здесь много хищников, и наши животные для них весьма лакомая приманка.

Лицо Гертона несколько посветлело.

— Хорошо, — согласился он. — Но чтобы выбор оказался объективным, Сид отправится обследовать место, выбранное вами, сэр Джордж, а вы уж посмотрите поляну среди кустарника. Мы же тут организуем непрерывное наблюдение за вами.

На том и порешили. Вскоре две маленькие группы покинули караван. Сида Гютри сопровождал Курам, прихвативший еще одного негра из своей команды. Отмеченного Фаргеймом места они достигли лишь после получаса быстрой ходьбы. Место, действительно, казалось довольно удобным для лагеря. Два узких скальных выступа образовывали как бы боковые стены довольно обширного зала, открытого со стороны озера. Дальняя стена являлась широким отрогом недавно преодоленной путешественниками горной цепи. На изрезанных временем каменных уступах кое-где росли фиговые пальмы, а темные щели наводили на мысль о гротах и, возможно, даже глубоких пещерах. Гютри предложил своим спутникам обследовать подходы к «залу» и наружные стороны узких утесов-стен, а сам направился в сторону горной цепи.

— Остерегайтесь пещер, господин! — крикнул ему вдогонку Курам.

Гютри, не останавливаясь, махнул рукой и вскоре оказался перед торцовой стеной «зала». Вблизи еще яснее стало видно разрушительное воздействие времени: утес напоминал сосредоточие останков разнообразных архитектурных стилей — от зубчатых башен средневековья до изысканных балконов ренессанса. Темная впадина и в самом деле вела в пещеру. Сид представил себе, какой неприступной крепостью может она стать при умелой обороне: никакое зверье — в том числе и ужасные хищные гориллы — не смогут добраться до людей и животных. Теперь следовало проверить эту мысль.

Вспомнив предостережение Курама, он бесшумно направился к черному провалу. Сид ничуть не боялся непредвиденных встреч: огромная физическая сила, сочетавшаяся с мгновенной реакцией, делала его неуязвимым бойцом. Он всегда выходил победителем из боксерских состязаний, мог на спор поднять лошадь вместе со всадником, а его головокружительные прыжки, которым мог бы позавидовать даже ягуар, помогли отразить недавнее нападение стада бородавочников.

У входа в пещеру Сид немного задержался, чутко прислушиваясь: там царила абсолютная тишина. Он вошел внутрь. Пещера оказалась обширнее, чем он предполагал: свет фонаря помог разглядеть высокий свод, на котором словно груши висели летучие мыши, и стены, изрезанные трещинами — в них устремились юркие змеи, потревоженные вторжением незваного гостя.

В дальнем конце пещеры Гютри заметил несколько отверстий, за которыми, похоже, начинались коридоры, ведущие в сторону горного массива. Он выбрал один из них и стал медленно продвигаться вглубь, однако вскоре проход стал настолько узким, что Сид вынужден был остановиться.

Он направил луч фонаря вперед и обнаружил, что коридор ведет в новую пещеру, разделенную каменными столбами сталагмитов на две части.

В этом сдвоенном помещении, слабо освещенном через трещины в своде, отдыхал львиный прайд. Сердце охотника взыграло при виде двух львиц и трех молодых львов, поднявшихся на лапы при виде непривычно яркого света. Сид разглядел за спинами взрослых обитателей пещеры нескольких львят, продолжавших мирно спать в дальнем от него углу.

Негромкий, но грозный рык заставил его перевести взгляд налево: из-за каменных отвалов ко входу в коридор, где затаился невольный соглядатай, медленно направлялась пара исполинских хозяев подземелья. Ни в одном из американских зоопарков Сид не видел подобных львов: эти гиганты, словно явившиеся из глубин доисторических времен, напоминали, скорее, древних тигро-львов или felti spelaea шелльских раскопок.

«Какая превосходная охота могла бы получиться!» — с сожалением подумал Гютри, торопливо направляясь к выходу из пещеры — прежде всего следовало предупредить Курама о близкой опасности, а затем и остальных членов экспедиции. К сожалению, Фаргейм выбрал неподходящее место для лагеря!

Выскочив наружу, Сид условным свистом приказал неграм остановиться: дальнейшее обследование местности грозило бедой, поскольку выход из львиного логова так и остался неизвестным. Спутники Сида, удалившиеся уже на довольно большое расстояние, услышали сигнал и недоуменно повернулись на звук. Гютри едва ли не бегом устремился к ним и вдруг вновь услышал львиный рык: медленно обогнув левую скалу, на открытое пространство вышла великолепная пара хищников. Возможно, эти звери принадлежали к тому же прайду, который остался за спиной Сида. Они двигались с томной грацией абсолютно уверенных в своей мощи существ, тем более что время охоты еще не наступило. Вид нежданной добычи в такой ранний час удивил льва, но только на миг. Он присел на задние лапы, явно изготовившись к прыжку, а львица припала животом к земле, в жуткой «улыбке» обнажив огромные клыки. Сид вскинул ружье.

Внезапно раздалось рычание и со стороны пещеры. Краем глаза Сид заметил одного из огромных львов, только что появившегося из сумрака оставленного им логова.

— Эй, вы! Прием только в порядке очереди! Прошу по одному! — воскликнул молодой человек, поворачиваясь к первому хищнику: по ленивой позе второго Сид понял, что тот все еще во власти дневных грез.

Между тем, первый лев бросился вперед и в шесть прыжков преодолел пространство, отделявшее его от человека. Выстрел гигантского ружья лишь опалил рыжую шерсть, а пули карабинов и вовсе не попали в цель. В следующий миг мускулистое тело льва обрушилось на охотника. Тот, загородив голову от ощеренной пасти бесполезным теперь ружьем, выхватил из-за пояса нож и вонзил лезвие в грудь хищника. Выстрелы из карабинов прекратились: негры боялись попасть в человека, оказавшегося в смертельных объятиях льва, и теперь с громкими криками мчались к месту схватки.

Между тем перевес был на стороне зверя: нож Сида не попал в сердце льва, и теперь тот, раздирая когтями бок человека, старался ухватить громадной пастью его голову. Лев все больше свирепел — его пьянил запах свежей крови. Однако Сиду удалось чувствительно треснуть хищника прикладом ружья, и когда зверь чуть ослабил хватку, гигант вытащил нож из его тела и ударил вновь, погрузив лезвие по самую рукоятку. На этот раз он не промахнулся…

С трудом выбравшись из-под придавившей его туши, Гютри на миг ощутил себя гладиатором: истекающий кровью боец в окружении свирепых хищников. Это вполне соответствовало действительности — львица уже находилась в каких-нибудь трех шагах от него, а возле пещеры по-прежнему маячил лев-гигант. Голова кружилась от удара о каменистую почву, а ружье и кинжал покоились под павшим львом…

В этот критический момент Сид услышал выстрелы. Львица подпрыгнула и рухнула неподалеку от своего повелителя — это на помощь «гладиатору» явились его друзья, сэр Джордж и Филипп. Они подбежали к скалам одновременно с неграми и, меткими выстрелами уложив львицу, стремительно повернулись к пещере, но… там уже никого не оказалось: по-видимому, лев решил убраться от непривычного шума и гама в тишину уютного логова.

Опять вокруг царил мир и покой, и только трупы хищников свидетельствовали о недавней трагедии.

— Еще немного, и мне привелось бы узнать, что делается на том свете, — с чувством произнес Гютри, пожимая руки своим спасителям.

Вскоре они уже шагали к лагерю, но на полпути их снова остановили — на этот раз отряд, бросившийся на помощь попавшим в беду путешественникам. Сиду вновь пришлось рассказать о неожиданном приключении у скал. Не умолчал он и об игнорированном им предупреждении Курама.

— Похоже, что мы могли бы и опоздать, хотя отправились, как только услышали выстрелы, — покачал головой Гертон, возглавивший спасательный отряд. — Надеюсь, этот случай показал вам, что нельзя действовать в одиночку. Да и советами старших пренебрегать не стоит… — добавил он.

— Что ж, все кончилось хорошо, но Курам видел следы коренастых… — Старик тяжело вздохнул. — Худо, если они расставят нам ловушку.

ГЛАВА 7

Незримые преследователи

Силы постепенно возвращались к Сильвиусу. Теперь павиан мог подолгу сидеть возле палатки и внимательно всматриваться в заросли, словно вспоминая прежнее приволье, привычные места и семью. Иногда его брови хмуро наползали на глаза, лоб покрывали борозды морщин — и тогда казалось, что он понимает: прошлое кануло в вечность, и теперь его существование полностью зависит от похожих на горилл существ, которые постоянно заговаривают с ним и дают непривычную, но вкусную пищу. Печальные глаза павиана и его стремление как-то отгородиться от людей выдавали его грусть и настороженность.

Но появление одного из своих тюремщиков он встречал, если и не радостно, то с явным удовольствием. Этим избранником являлся Гертон Айронкастль, благодаря неустанным заботам которого Сильвиус буквально воспрял из мертвых. Похоже, он привязался к своему спасителю подобно бездомной собаке, всегда готовой к обороне, но чутко реагирующей на ласку какой-нибудь доброй души. В присутствии Гертона павиан спокойно относился к присутствию остальных людей и даже улыбался — если можно назвать улыбкой гримасу оттопыренных губ огромной пасти. Когда его любимец уходил, Сильвиус вновь погружался в печальную апатию, из которой его не мог вывести никто другой.

Если павиан еще оставлял людям надежду на некое взаимопонимание в будущем, то с пленными гориллами дела обстояли из рук вон плохо. Они не шли на контакт. В глубине их глаз светилась необузданная вражда. Непроницаемые лица лесных людей постоянно оставались каменно неподвижными, лишь временами озаряясь убийственным отвращении. После эксперимента со стрелой они, похоже, решили, что бледнолицые намерены их отравить, и теперь тщательно обследовали каждый кусочек пищи, внимательно приглядываясь при этом к реакции друг друга на поданную еду.

Появление Мьюриэл по-прежнему вызывало в них молитвенный экстаз: похоже, ее облик соответствовал образу их божества — если у коренастых, конечно, существовали боги! Но эти приступы религиозного экстаза страшили не меньше, чем проявление ненависти: все в этих существах казалось извращенно чудовищным гротеском.

Горилл ни на минуту не оставляла звериная настороженность: напряженные позы пленников напоминали изготовленный к выстрелу лук. Создавалось впечатление, что они всматриваются и вслушиваются в нечто, далекое от понимания людей, но, по-видимому, вполне ощущаемое обитателями древнего леса. А после того, как путешественники, отдохнув после перехода по саванне и битвы со львами, вновь отправились в путь вдоль кромки озера, беспокойство горилл значительно усилилось.

Однажды утром Курам таинственно поманил Гертона и, когда тот подошел, тихо, чтобы его слов не расслышали негры, проговорил:

— Коренастые близко. Они говорят с пленниками, господин.

— Ты слышал ночью какие-нибудь голоса? — обеспокоенно спросил Айронкастль.

— Племя говорит знаками, оставленными на траве, на земле, на деревьях и на воде…

— И ты смог распознать их?

— Старый следопыт видит выкошенную или сплетенную траву, борозды на земле, сорванные с деревьев листья или пучки веток на воде. Эти знаки могли оставить только лесные люди, господин, — уверенно сказал Курам.

— А что они обозначают, ты знаешь?

— Нет, господин! Но я твердо знаю, что замышляется зло. Теперь наши пленники с ними заодно, а это очень опасно. Их надо убить.

— Зачем убивать пленных? — с изумлением спросил Гертон.

— Они помогут своим расставить для нас ловушки, — убежденно проговорил старик.

— Ну что могут сделать связанные да еще и охраняемые гориллы! — воскликнул Айронкастль.

— Даже связанные, они сумеют помочь своим. — Вера Курама во всемогущество лесных людей казалась несгибаемой. — Только пытки могли бы развязать им язык, — не очень уверенно добавил он.

— Ты считаешь, что боль может заставить их выдать замыслы племени? — удивился подошедший Сид. — Они упрямы и терпеливы.

— Может быть, и заговорят… Почему не попробовать? — простодушно спросил Курам. — Но потом все равно убить!

То, что казалось таким естественным для народа Курама, являлось совершенно неприемлемым белым участникам экспедиции. Как только старый следопыт ушел, тягостное молчание прервал Гютри.

— Курам дал весьма разумный совет, — сказал он. — Может быть, так и следовало бы поступить: сначала пытать, а потом убить. Он знает этот мир и его законы гораздо лучше нас.

— Да, мнение старика заслуживает внимания, — задумчиво проговорил Айронкастль. — Это очень смышленый человек. И если он предложил подобный путь, значит, не видит иного выхода из создавшегося положения.

— Но вы ведь не сделаете этого! — с ужасом воскликнула Мьюриэл, обводя взглядом мужчин.

— Видит Бог — нет! — ответил Гертон. — Хотя, находясь среди каннибалов, разумнее было бы принять их правила игры. Они-то уж точно — спят и видят, как расправятся с нами! Но у нас иное представление о мире, и поэтому сейчас необходимо срочно разработать свои меры и защиты, и нападения.

— А как вы отнесетесь к тому, чтобы на хитрость горилл ответить удвоенной хитростью, соединив наш разум со сметкой негров? — спросил Филипп.

Айронкастль поднял брови и пристально посмотрел на молодого француза. Тот пояснил свою мысль:

— Если они переговариваются знаками, значит, их можно исказить, верно?

— Я и сам уже подумывал об этом, — заметил Айронкастль. — На переходах им следует завязывать глаза. Правда, уши не заткнешь…

— Да что с ними церемониться! — воскликнул Сид Гютри. — Мешок на голову, и все!

Мьюриэл огорченно вздохнула, представив унылую цепочку пленных, но Филипп поспешил утешить девушку:

— Это ненадолго. Курам утверждает, что гориллы никогда не выходят за пределы леса дальше, чем на день пути. А лес, в конце концов, не бесконечен.

— Надо послушать мнение Курама, — предложил сэр Джордж.

Когда старого следопыта ознакомили с предложением Филиппа, он сказал, что на первое время это вполне сгодится.

— Мы постараемся отыскивать знаки и портить их, — заверил он Айронкастля. — Но хитрость коренастых неисчерпаема. Они придумают еще что-нибудь. Да вот, господин, взгляните, что я только что нашел.

Он показал перевязанный стебельком травы пучок листьев. Некоторые из них оказались надорванными, в других зияли симметрично проделанные отверстия.

— Я заметил этот знак возле кустов. Вероятно, его изготовил один из пленников. Значит, враги совсем рядом! — В отчаянии Курам сжал ладони и, с мольбой посмотрев на Гертона, прошептал: — Надо убить коренастых, иначе нам не сдобравать. — Но Гертон лишь покачал головой.

Между тем, надзор за пленниками усилился. Весь день они шли с закрытыми лицами, хотя из-за этого караван значительно проигрывал в скорости; ночью их палатку усиленно охраняли — пленные гориллы стали постоянным источником головной боли у всех без исключения.

Со временем люди заметили, как сквозь маску былого бесстрастия начало прорываться пламя надежды, и каннибалы, почувствовав поддержку племени, стали вести себя еще агрессивнее, чаще, чем прежде, проявляя бешеную злобу и ненависть.

Но затем наступил спад: гориллы, казалось, покорились своей участи. При свете костров, на бивуаке, они сидели неподвижно, погруженные в тайные думы.

— По-моему, они к чему-то готовятся, — с подозрением взглянув однажды вечером на словно окаменевшие фигуры, заметил Филипп. — Их поведение неестественно. — Затем спросил Курама: — Они все еще переговариваются со своими?

— Да, господин. И слушают, и отвечают, — серьезно сказал Курам. Увидев недоуменный взгляд Филиппа, он пояснил: — Вой зверей и карканье воронья говорят им о многом. А свои послания они доверяют земле.

— Но вы же уничтожаете все подозрительные знаки!

— А они придумывают новые, господин, — возразил старик. — Лесные люди хитрее нас!

На лагерь опустилась волшебная ночь. Легкий ветерок, разогнавший дневную жару, слегка морщинил зеркало озерной воды, заставляя трепетать отражения непривычных созвездий и яркое пламя костров. Шумы отдаленного леса не нарушали идиллии, и Филиппу казалось, что весь мир — это необъятное небо с сияющим Южным Крестом, вознесшееся над головой и распростертое под ногами, в слегка колеблемой глади озера. Неожиданно возле него, как воплощение сказки, беззвучно появилась Мьюриэл. Она, словно сотканная из огненных и фиолетовых бликов фея, на миг присела возле Филиппа, даже не примяв — как ему показалось — нежных стебельков травы. Его сердце сдавила сладкая мука от осознания того, что эти удивительные мгновения уже принадлежали прошлому.

В попытке удержать их подольше, Филипп заговорил:

— Эта ночь напомнила мне одну из туренских ночей на берегу Луары, но, пожалуй, скорее по контрасту. Там это нечто домашнее, уютное, а здесь такое ощущение, словно участвуешь в процессе мироздания. Прекрасно и жутко одновременно.

— Я согласна с вами, — отозвалась Мьюриэл, вспоминая первобытный ужас, охвативший ее при встрече с питоном. — И мне кажется, мы еще пожалеем о том, что прошло.

— Безусловно! Ведь здесь пред нами раскрылась новая жизнь! И какая могучая!

— Вам не кажется, что все это напоминает Начало, о котором говорит Библия? — спросила она.

Филипп кивнул. Несколько легкомысленный, как и все французы, он уже не раз замечал некую истовость англосаксов в вопросах веры и не хотел неосторожным словом задеть религиозные чувства девушки. Но, тем не менее, он все же решился на признание:

— Однако нашим светочем в этом мире всегда оставались вы. Только ваша несказанная прелесть заставляла нас оставаться людьми, делала наши убогие палатки человеческим жильем, а первобытные костры — домашним очагом. Вы — символ всего прекрасного и радостного в человеке! Вы вселяете в наши сердца веру и дарите нам счастье заботиться о вас.

Эта пылкая тирада, наполненная комплиментами, приятно ласкала самолюбие девушки, но ее сердце не отозвалось на завуалированный страстный призыв Филиппа: время выбора для нее пока не настало. Поэтому, тщательно подбирая слова, Мьюриэл проговорила:

— Не стоит так преувеличивать. Я, пожалуй, только усложняю всем жизнь. Отец прав. И, увы, чаще всего я не утешение, а обуза.

Филипп открыл было рот, чтобы возразить ей, но девушка не дала ему продолжать.

— Хватит на сегодня пышных фраз! — решительно сказала она. — Лучше взгляните, какая кругом красота. — И она тихо запела:

— Плавно, как лебедь по влаге зеркальной, тихо качаясь, плывет наш челнок. Ах, как на сердце легко и спокойно! Нет и следа в нем минувших тревог!

— Мама очень любила петь эту баркароллу… — задумчиво проговорила она.

Внезапно со стороны лагеря послышался какой-то звук. Молодые люди обернулись и увидели одного из пленников, который в этот миг откинул полог палатки, а затем гигантскими прыжками устремился к берегу и с шумом обрушился в воду.

Но не только они оказались свидетелями побега: следом за гориллой уже спешили сэр Джордж и Курам. Филипп и Мьюриэл присоединились к ним. Остановившись у кромки воды, все стали внимательно осматривать озерную гладь, но нигде не приметили и намека на плывущую фигуру.

— Лодки! — послышался голос Гертона.

Две торопливо собранные лодки спустили на воду, и одетые в накидки люди устремились на поиски беглеца. Однако здесь их постигла неудача: пленник либо успел скрыться, либо утонул.

Тем временем Айронкастль и Курам осматривали палатку, в которую пленных помещали на ночь.

— Взгляните, господин! — сказал Курам, указывая на путы, прежде связывавшие гориллу.

— Да, этот хитрец сумел-таки развязать веревку, — недовольно заметил Айронкастль.

— Нет, господин, он ее не развязывал. Его освободило племя, — заявил старик.

— Сказки! — насмешливо воскликнул Гютри.

— Нет, господин. Именно племя раздобыло жгучую воду, способную перегрызть веревки. — Курам пошевелил ногой кольца бесполезных теперь пут.

— Впервые слышу о такой воде! — с тревогой сказал Гертон.

— Она не горит пламенем, но может сжечь траву, дерево, шерсть или кожу. Если коренастые налили этой воды в углубление какого-нибудь камня, она могла помочь пленному.

Тщательно осмотрев землю внутри палатки, путешественники не обнаружили никаких остатков загадочной воды.

— Все это ерунда! Просто веревка оказалась непрочной, — проворчал Сид.

Но Фаргейм, показав ему обуглившийся конец, сказал, нахмурив брови:

— Курам прав — ее действительно сожгли.

— И здесь нет следов открытого огня, — добавил Айронкастль.

— Тогда почему эти злыдни так медлили с освобождением соплеменников? — вскипел Сид.

Курам покачал головой.

— Эту воду трудно отыскать, господин. Можно потратить недели и даже месяцы, прежде чем обнаружится место, где она выходит на поверхность земли.

— Я никогда не слышал, чтобы в природе встречались кислотные источники, — пожал плечами Фаргейм.

— Напрасно мы не взяли с собой собак, — заметил Филипп.

— На доставку натасканных животных ушло бы много времени, — пояснил Гертон. — А его у нас и так почти не осталось.

— Тогда давайте дрессировать шакалов, — усмехнулся Сид. — Чем не сторожевые псы?

— Я бы, скорее, предпочел павиана, — серьезно ответил на шутку племянника Айронкастль. — Похоже, он скверно относится к хищным гориллам, а к нам уже немного привык.

— Господин прав, — поддержал Гертона Курам. — Бессловесный человек — враг лесных людей.

— А как ты считаешь, Курам, его можно выдрессировать?

— Он захочет помочь человеку, который сделал ему добро, — уверенно ответил Курам, словно душа Сильвиуса была для него открытой книгой.

Гертон, всегда прислушивавшийся к мнению старого следопыта, на следующий же день приступил к дрессировке. Во время переходов павиана теперь вели позади горилл, и Айронкастль старался внушить Сильвиусу, что тот должен не спускать с них глаз. На биваках павиан — вместе с вооруженными неграми — сторожил палатку с пленниками, осваивая новое для себя дело. Постепенно он начал понимать, что требовал от него наставник. Сказался ли здесь природный ум павиана или недюжинные таланты дрессировщика, но спустя несколько дней Сильвиус превратился в весьма бдительного стража. Он не только следил за пленниками в пути и на биваке, но и, обходя с дозорными уснувший лагерь, тщательно принюхивался к незнакомым запахам.

Караван по-прежнему двигался вдоль уреза воды. Казалось, огромное озеро — беспредельно, но путешественники в конце концов пришли к выводу, что имеют дело с цепью озер, связанных между собой протоками. Во всяком случае, при таком обилии влаги сам собой решался вопрос о питье, и не так мучила людей и животных дневная жара.

Однажды вечером к сидевшему возле костра Гертону подошел явно взволнованный Курам и негромко сказал:

— Бессловесный человек почуял коренастых — они близко.

— Ты проверил посты?

— Да, господин. Но нападать лесные люди не станут.

— Тогда чего же мы должны опасаться?

— Надо следить за припасами, за пленными и — особенно — за землей!

— За землей? Почему?

— Лесные люди знают пещеры, вырытые их предками… — шепотом проговорил Курам.

Гертон в сопровождении Курама поспешил к Сильвиусу. Тот находился в состоянии крайнего беспокойства — подпрыгивал на месте, крутил головой и негромко, но угрожающе рычал. Стараясь успокоить животное, Гертон ласковым движением пригладил вставшую дыбом гриву и негромко приказал:

— Ищи, Сильвиус!

Павиан тут же направился к западному концу лагеря. Здесь его возбуждение достигло высшей степени и он, подвывая, принялся царапать когтями каменистый грунт.

— Он чует, что коренастые прячутся под землей, — проговорил Курам.

— Значит, наш лагерь расположен над их пещерой? — вспомнив, о чем недавно говорил старик, спросил Айронкастль.

Курам кивнул и, опустившись на землю, приложил ухо к земле.

— Я слышу их! — в волнении сказал он. Угрожающее ворчание Сильвиуса, казалось, подтверждало эти слова.

Неожиданно тишину прорезал пронзительный женский вопль, от которого кровь застыла в жилах Гертона.

— Это Мьюриэл! — воскликнул он и бросился к палатке дочери.

У входа в нее он увидел распростертое на земле тело негра, охранявшего ночной покой девушки. Рывком откинув полог палатки, несчастный отец высветил фонариком опустевшее жилье: Мьюриэл похитили…

ГЛАВА 8

Безысходность

Посреди палатки дочери Айронкастль увидел овальное отверстие, прежде прикрываемое глыбой зеленого порфира, валявшейся теперь неподалеку. Вероятно, этим путем и унесли Мьюриэл.

Отправив Курама привести подмогу, Гертон кинулся к дыре и увидел, что от ее края уходят вниз грубо вырубленные в каменной стене ступени. Не долго думая, он стал спускаться во тьму, высвечивая дорогу узким лучом фонарика.

Достигнув дна колодца, Гертон оказался у входа в горизонтальный коридор. Он устремился по высеченному в скале туннелю, но вскоре вынужден был остановиться — обломки рухнувшей кровли полностью перекрыли проход.

Пока Айронкастль в растерянности рассматривал завал, вдали показался свет — расторопный Курам уже привел Филиппа, Гютри и Фаргейма.

— Это они нарочно устроили, мерзавцы! — заскрежетал зубами Сид, пытаясь выворотить из завала каменную глыбу.

— Перестаньте пороть горячку! — остудил его пыл сэр Джордж. — Здесь нужны разумные действия!

Он оглядел поникшие фигуры Айронкастля и Филиппа, покачал головой и обратился к Кураму:

— Вели своей команде принести кирки и лопаты. И распорядись насчет охраны: гориллы могут напасть на лагерь и замуровать нас в подземелье.

Спокойный тон Фаргейма отрезвляюще подействовал на Сида, и он крикнул вдогонку побежавшему выполнять приказание Кураму:

— Пусть Дик и Патрик принесут ручной бур! Он в моем вьюке!

Рассудительный Сид предусмотрел, казалось, все: он прихватил не только уже не раз спасавшие экспедицию накидки, но и хитроумную машину, способную проделывать отверстия в твердых материалах. Для сборки этого устройства и работы с ним вполне хватало двух человек.

Вскоре возле преграды появился не только бур и обслуживавшие его парни: консервативные негры принесли также традиционные землеройные устройства — кирки и лопаты. Однако помощь этой примитивной техники не понадобилась: с помощью огромного механического сверла путь сквозь завал проложили в считанные минуты.

Айронкастль первым устремился в образовавшийся проход. Однако в свете электрических фонарей люди не обнаружили никаких следов ни Мьюриэл, ни похитителей. Неожиданно возникло новое затруднение: довольно широкий коридор заканчивался стеной, в которой зияла лишь узкая щель — в нее смог бы с трудом протиснуться лишь один человек. Преследователи вновь остановились.

— Теперь первым пойду я! — решительно заявил Сид. На возражения Айронкастля он резонно заметил: — Мы не знаем, что за этой дырой. А я смогу и кулаками поработать. Кроме того, только я, Патрик и сэр Джордж успели надеть накидки. Поэтому разумно, чтобы они шли сразу за мной. Вы согласны, сэр Джордж?

Тот кивнул, соглашаясь с доводами Сида, но Гертон все же счел нужным возразить:

— Коридор может оказаться слишком узким для тебя, мой мальчик!

— Что ж, — пожал плечами гигант. — Я тогда лягу, а вы проберетесь по мне. Вот и все.

Сид протиснулся в щель. Все последовали его примеру, и вскоре цепочка людей уже пробиралась по узкому коридору, своды которого с каждым шагом опускались все ниже и ниже. Однако ширина прохода несколько увеличилась, и теперь сэр Джордж и Сид шагали плечом к плечу. Неожиданно

Фаргейм издал хриплое восклицание: за каменный выступ зацепился лоскуток батиста. Айронкастль узнал в нем платочек дочери и судорожно сжал его в руке, не в силах говорить.

— Теперь мы хотя бы знаем, что и в самом деле идем по следу похитителей, — мрачно произнес Гютри и решительно двинулся дальше.

Постепенно глухой мрак подземного коридора сменился слабыми отблесками света, и внезапно перед путниками открылась перспектива освещенного луной озера.

В продолжении нескольких минут люди стояли, пристально осматривая водное пространство, в котором трепетали отражения ярких созвездий южного неба — Сириуса, Ориона, Девы и Южного Креста. Где-то в саванне завывали шакалы, а в прибрежных зарослях трубным гласом перекликались гигантские лягушки — и нигде никаких признаков лесных людей с их добычей…

Внимание сэра Джорджа привлекли три острова, покрытые деревьями. Он указал на них, предположив, что гориллы каким-то образом переправились туда.

Айронкастль и Филипп — в своей скорби и отчаянии — готовы были немедленно вплавь перебраться на острова, лишь бы вырвать несчастную девушку из лап чудовищ, но Фаргейму все же удалось сдержать их безрассудный порыв.

— Сейчас мы ничего не можем сделать! — властно проговорил он. — Для тех, кто, возможно, засел там, мы окажемся лишь удобной мишенью, а наша гибель уничтожит и шансы на спасение Мьюриэл.

Он осмотрел ближний из островов. В сущности, тот представлял собой отвесно вознесшуюся над водой скалу, атака которой — без приспособлений, да еще под градом стрел — казалась настоящим безумием. Здесь же, пока их не обнаружили гориллы, еще оставалась возможность что-то предпринять.

Словно услышав мысли Фаргейма, Гертон печально спросил:

— Вы придумали что-нибудь, сэр Джордж?

Гертон, всегда полагавшийся на собственные силы, теперь как никогда нуждался в поддержке. Прекрасно понимая его состояние, Фаргейм кивнул.

— Да. Надо немедленно вернуться в лагерь, снарядить лодки и обследовать острова. Причем возвращаться следует тем же путем — через туннель, чтобы не нарваться на шнырящих вокруг горилл.

— Правильно! — одобрил это решение Сид. — Идите, я прикрою отряд.

— Нет! — возразил сэр Джордж. — На этот раз позади пойду я: я мельче вас, мой друг, и в узкой части коридора мне легче изготовиться к отражению атаки.

В любой трагической ситуации всегда находится место юмору. Объяснение Фаргейма вызвало слабую улыбку даже у Филиппа, и отряд, не нарушив тишины ночного озера, вновь исчез в подземном коридоре.

Дойдя до устройства, продырявившего завал, англичанин сказал Сиду, который тут же принялся разбирать бур:

— Как удачно получилось, что эти твари перекрыли коридор только в одном месте. Нам ни за что не удалось бы протащить ваше гигантское сверло через ту щель и обнаружить выход к озеру!

Выбравшись наружу, сэр Джордж выслушал сообщение дозорных о том, что за последнее время гориллы ничем не проявили своей активности, и приказал собрать лодку. Хладнокровие Фаргейма благотворно сказалось на убитых горем Гертоне и Филиппе, и теперь те активно включились в подготовку экспедиции на острова.

Через полчаса все было готово к походу. В поисковую группу вошли сам Айронкастль, Сид Гютри, Филипп и четверо негров, включая Курама. Роль сторожевого пса и ищейки возлагалась на Сильвиуса. Остальные — во главе с сэром Джорджем — должны были обеспечить наблюдение за озером, чтобы, при необходимости, помочь экспедиции. С этой целью решили собрать и вторую лодку.

Перед тем, как отправиться к берегу, Айронкастль с павианом на веревке обошел лагерь. Сильвиус нигде не учуял горилл — его привлек только вход в подземелье. Похоже, людей не подстерегала засада.

Когда лодку спустили на воду и все разместились в ней, сэр Джордж посоветовал поискать на островах более удобные места для швартовки, чем отвесная скала первого из них. Он резонно предположил, что где-то у горилл наверняка имелись тайные гавани: вряд ли они стали бы поднимать девушку по вертикальной стене.

— В путь! приказал Сид, с молчаливого согласия остальных взявший бразды правления на себя. — Не поминайте нас лихом и держитесь: ведь ждать известий труднее, чем действовать!

Мотор тихо заурчал, и лодка, плавно набирая ход, устремилась к островам. Филипп невольно вспомнил пение Мьюриэл: как быстро безмятежность сменилась горем и тревогой!

Добравшись до первого из островов и оставив двух негров стеречь суденышко, путники направились в глубину зарослей. Впереди вприпрыжку бежал Сильвиус, временами оглядываясь на людей. Внезапно он остановился и зарычал.

— Он учуял следы горилл! — взволнованно сказал Айронкастль и, погладив павиана, коротко приказал ему: — Ищи!

Тот рванулся вперед, вспугивая птиц и разную мелкую наземную тварь: казалось, к нему вернулись забытые повадки дикого зверя — настолько грациозными стали вдруг движения ловкого тела.

— Он вновь почувствовал себя свободным обитателем леса! — воскликнул Сид. — Вот заберется на дерево — и прощай наш сторожевой пес!

Но павиан, не обращая внимания на уютные заросли, продолжал продираться сквозь кусты, пока не оказался вновь на берегу озера. Здесь, на другом конце островка, тоже находилась небольшая бухта.

Что-то блеснуло в лунном свете. Филипп наклонился и поднял черепаховую шпильку Мьюриэл.

Сдержав стон, Айронкастль приказал Сильвиусу продолжать поиск, но павиан лишь тихо рычал, глядя на серебрившуюся воду.

— Похоже, именно отсюда эти твари отплыли куда-то. Надо обследовать и другие острова, — сказал Сид и условным свистом дал понять оставшимся в лодке неграм, куда следует привести ее.

Поисковая группа обследовала еще несколько островков, но нигде больше не обнаружила никаких следов пребывания горилл.

Гертон, поверивший было в то, что сумеет отыскать дочь, вновь погрузился в море отчаяния. Оставалось лишь молиться…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА I

Живущие на деревьях

Баобаб, на котором сейчас стоял У амба, Голубой Орел, являлся его резиденцией. В ветвях огромного дерева прятались три шалаша, предназначенные семье старого вождя: его женам, дочерям и сыновьям. И хотя курчавые волосы негра кое-где сменили черный цвет на ослепительную белизну, никто бы не посмел усомниться в его смелости, хитрости и мощи.

С огромной высоты дерева открывался великолепный вид на саванну, с растущими там делебами, масличными пальмами, думами, панданусами, драконниками, вперемежку с фиговыми пальмами и нардами. В море трав и рощиц баобабы высились словно скалистые острова на глади океана. Уже многие века на широко простертых ветвях этих гигантов строили свои шалаши Гура-Занка, Сыновья Звезд. Их конусообразные жилища служили прекрасной защитой и от солнечного жара, и от всепроникающих ливней.

Уамба являлся вождем племени, в которое входили пять кланов — свыше пятисот воинов, вооруженных нефритовыми топорами, дубинами и стрелами. На Востоке и в Долине Мертвых обитали и другие племена, которые постоянно враждовали друг с другом и с родом Голубого Орла, и только угроза нападения лесных людей могла на время объединить обитателей саванны.

Сейчас У амба пребывал в прекрасном настроении: его воины только что одержали блестящую победу над кланами Красного Носорога и Черного Льва, захватив более сотни пленников, мужчин, женщин и детей. Теперь Сыновья Звезд готовились к пиршествам, которые продлятся до новолуния. Всех, захваченных в плен, загнали в озеро и привязали так, чтобы над поверхностью торчали только их головы: тела, размоченные в воде, станут гораздо нежнее и вкуснее к тому времени, как подойдет их черед стать пищей победителей.

С высоты своего баобаба Уамба видел огни костров, разведенных на Большой Просеке. Когда огонь разгорится, Голубой Орел произнесет слова, способные вдохновить его род и умилостивить высшие силы, таящиеся в земле, в воде, в ветре и солнечном свете. Он знает заветные слова — и потому он вождь!

Вся жизнь Гура-Занка подчинена этим неведомым силам. Низшие из них — хотя и невидимые, но похожие своими замашками на людей — самые безобидные: с ними всегда можно договориться. Другие подобны громадным растениям — они страшны и непредсказуемы, однако столкновения с ними можно избежать. Но самые могущественные из сил не имеют ни форм, ни границ. Они нигде — и везде. Их голос — это вой урагана, грохот грома и сверкание небесного огня. Их кара — мор, пожар и наводнение. Уамба еще раз окинул взглядом саванну и издал боевой клич, который заставил всех Сыновей Звезд обратить свои лица к вождю.

— Избранный народ! — громовым голосом начал свою речь Голубой Орел. — Ваш вождь Уамба повелевает вам выступить против нового врага! От каждого десятка воинов пойдет один. Надо обыскать все прилегающие пределы и выйти к озеру. Несколько восходов назад там остановился караван верблюдов, ослов и коз. Его привели неведомые нам люди призраки, хотя среди погонщиков есть и подобные нам. Берегитесь призраков! У них белесые лица и волосы, а их оружие изрыгает огонь. Надо узнать, что привело их к границе наших земель. Пусть Сыновья Звезд окружат их. Во главе вашего отряда встанет Балуама, а с рассветом уйдут еще триста воинов. Их поведу я, Голубой Орел! Вместе мы истребим призраков или заключим с ними союз, если найдем это выгодным для нас. Я кончил.

Вскоре отряд Балуамы покинул поселение. Когда последний из воинов исчез за кустами, Уамба сказал:

— Долг превыше всего, но священна и победа!

Он сделал знак, и Хегума, Звонкий Рог, возвестил воем своего оглушительного инструмента общий сбор всех кланов. Убедившись, что племя собралось на Большой Просеке, Уамба возвестил свою волю.

— Слушайте, Гура-Занка, властители бескрайней саванны и глубоких озер. Когда Сыновья Красного Носорога и Черного Льва попытались уничтожить нас, мы раскроили их безмозглые черепа, выпустили кишки и разрезали жилы, залив все кругом рекой крови. Мы взяли в плен много мужчин, женщин и детей. И теперь двадцать из них готовы для великого жертвоприношения…

В ответ на слова Уамбы раздалось рычание сотен глоток. В неписаный военный кодекс входило обязательное пожирание пленных, хотя в дни мира племена ограничивались привычной людям пищей — плодами и трофеями охоты. Каннибальство являлось непременным ритуалом завершения войны, и никто из Гура-Занка никогда не нарушил бы этот обычай, страшась гнева высших сил.

— Зажечь жертвенный огонь! — приказал Голубой Орел, и тотчас в центре просеки вознесся к темнеющему небу столб пламени, в клочья разорвав сумрак надвигавшейся ночи и притушив свет уже горевших костров.

Толпа Гура-Занка с горящими факелами в руках устремилась к берегу озера. Увидев приближение огненной реки, пленные поняли, что настал час их кончины, и, вероятно, каждый из них пожалел, что смерть на поле брани обошла его стороной.

— Сыновья Красного Носорога и Черного Льва! — торжественно начал Уамба, выступив вперед. — Человек рождается, чтобы умереть! Одни умирают бесславно, жизнь других оказывается искупительной жертвой. Вы славно сражались во имя своих племен, но военная удача изменчива. Сейчас она на нашей стороне, и поэтому вы скоро встретитесь со своими предками. Так повелевает закон и воля высших сил!

Пленников вытащили из воды, понесли к центральному костру и уложили возле огня. Теперь, по обычаю, следовало их накормить: трапеза побежденных священна так же, как и пир победителей. Уамба подал знак, и в круг света вступили женщины, несшие пироги с просом. Сыновья Черного Льва и Красного Носорога приступили к последней в своей жизни еде…

Тем временем в круг вышли музыканты. Их лица покрывал красный узор, а в руках они держали высушенные плоды драконника и тростниковые флейты.

Под ритмичный стук погремушек и завывание флейт начался ритуальный танец. Сначала толпа медленно, как бы нехотя, заколебалась, приспосабливаясь к ритму.

Люди покачивались, стоя на месте, но постепенно к извивам корпуса присоединились взмахи рук. Ритм примитивных барабанов ускорился, движения тел стали более резкими, люди принялись притопывать ногами. Вой флейт хлестал по толпе словно кнутом, взбесившиеся погремушки перешли на бешеный перестук, и внезапно толпа сорвалась с места, и вокруг жертвенного костра закружилась безумная карусель.

Уамба бесстрастно глядел на впавших в экстаз Гура-Занка, но когда безумство достигло того предела, за которым уже грезилось убийство, он громовым криком остановил буйство толпы.

В наступившей тишине все отчетливо услышали хлопок ладоней вождя, и двадцать воинов, вооруженных зелеными жертвенными ножами, подступили к пленникам — каждый к предназначенной для него жертве.

Не обращая внимания на слабое сопротивление и умоляющие вопли, они схватили несчастных за волосы и, рывком поставив их на ноги, высоко занесли ножи.

Голубой Орел поднял руку, нефритовые ножи вонзились в плоть, и красные ручьи устремились в подставленные женщинами чаши.

Затем воины оттолкнули от себя обескровленные тела, и те упали на раскаленные угли жертвенного костра. Через некоторое время воздух наполнился запахом изжарившейся плоти, и Гура-Занка завершили ритуал победы каннибальским пиршеством.

Затем Голубой Орел отдал приказ: в час, когда звезды погаснут во всех четырех сторонах небосвода, триста воинов Гура-Занка должны собраться под баобабом вождя, чтобы выступить в поход против людей-призраков.

ГЛАВА 2

В багровом пламени зари

Наступила, как обычно бывает перед рассветом, самая глухая часть ночи. В такую пору Курам предпочитал сам проверять посты и обходить линию костров. С тех пор, как лесные люди похитили Мьюриэл, он больше не улавливал их присутствия вблизи лагеря. Это радовало старого негра. Он даже не осознавал, насколько эгоистичны его чувства: в понимании Курама любая человеческая жизнь, а уж тем более жизнь женщины, стоила недорого. Но сейчас беспокойство опытного следопыта вновь возросло, поскольку Гумра, самый чуткий из его помощников, заметил неподалеку от лагеря какое-то подозрительное движение.

Послав Гумру и двух других негров на разведку, Курам спрашивал себя, не стоит ли разбудить господина. Сейчас вместе с ним дежурил Патрик Джефферсон, но, всецело полагаясь на него в бою, Курам не слишком доверял уму этого белого человека.

Прежде чем что-либо предпринять, он решил дождаться возвращения Гумры, тем более что лагерь, расположенный теперь на берегу озера, в небольшой выемке, защищенной насыпью и окруженной кострами, был неплохо подготовлен к бою. При первом же сигнале тревоги заработает страшный пулемет, а негры и белые займут свои огневые точки, сосредоточенные со стороны саванны, поскольку с тыла бивуак защищала естественная преграда — озеро.

Южный Крест уже передвинулся к северу, когда наконец, показались знакомые силуэты, и Гумра бесшумно возник в свете костра. Он присел возле Курама и сказал:

— В той стороне, где садится солнце, и там, где блестят Семь Звезд, Гумра видел людей.

— Их много?

— Больше чем нас. Но вряд ли они нападут на лагерь до рассвета: они выставили посты и спят.

— Спят? — удивился Курам.

— Наверное, они ждут подкрепления, иначе бы напали на нас врасплох, ночью.

Курам согласился с доводами разведчика: если неизвестные люди спали, значит, намеренно пропустили удобное для нападения время. В этот предрассветный час на землю опустилась тишина: утихли все живые существа — одни, насытив себя охотой, другие навечно; звезды мерцали с черного неба, которое еще не тронула заря; даже вездесущий шакал не выдавал своего присутствия воем. Но Курам чувствовал, что эта тишина таила в себе не ожидание благостного рассвета, а угрозу.

Он поправил огонь и пошел к часовым.

— Что нового? — спросил Патрик, стоявший в дозоре у южной границы лагеря.

— Нас подстерегают люди, — ответил Курам.

— Те, кого ты называешь коренастыми?

— Нет, они пришли из саванны.

— Они хотят напасть? — с надеждой спросил ирландец: даже в неверном свете костра было заметно, как засверкали его синие глаза от предвкушения битвы.

Курам пожал плечами.

— Конечно, если почувствуют себя достаточно сильными. Для того и пришли.

— Тем хуже для них! — проворчал Патрик.

Курам взглянул на небо. Звезды уже утратили свой победный блеск, готовясь уступить место более роскошному светилу. Старому негру внезапно показалось, что он напрасно теряет время: необходимо срочно рассказать о незваных пришельцах Айронкастлю. Господин наверняка не одобрит легкомыслие Патрика!

Подойдя к палатке начальника экспедиции, он поднял полог и тихо окликнул Гертона. Тот немедленно откликнулся: со времени исчезновения дочери Айронкастль почти вовсе утратил сон.

— Что случилось, Курам? — спросил он, выходя из палатки.

В этом вопросе прозвучала смутная надежда на чудо: а вдруг появилась какая-то весть о Мьюриэл? Несколько дней, прошедших в бесплодных попытках отыскать похищенную дочь, неузнаваемо изменили Айронкастля. Щеки ввалились, глаза утратили блеск, тяжкий груз вины ссутулил спину. Он считал себя чуть ли не убийцей Мьюриэл, терзаясь запоздалыми сожалениями о том, что не оставил ее на попечение тети Ребекки.

— Лагерь окружен, господин, — тихо проговорил Курам.

— Снова коренастые? — удивился Айронкастль.

— На этот раз обитатели саванны. Они вроде нас. Мы их называем людьми с деревьев.

— И много их?

— Они прячутся, и Гумра не смог их сосчитать.

Гертон в раздумье потупился, а затем сказал:

— Ты говоришь, они темнокожие, как и все негры. Я предпочел бы видеть в них союзников, а не врагов!

— Очень разумно, господин, — одобрил Курам. — Я смог бы объясниться жестами, но они наверняка пришли воевать и проткнут стрелой всякого, кто захочет подойти к ним.

Наступила долгая пауза. Первым заговорил Курам:

— И все-таки, когда рассветет, я попробую…

— Я не хочу, чтобы ты подвергал свою жизнь опасности, — решительно проговорил Айронкастль.

Старик усмехнулся.

— Кураму тоже не нравится помирать. Но, думаю, темнокожего они не тронут. Ждать осталось недолго…

Небо на востоке посветлело — того гляди, взойдет солнце. Гертон уже привык к удивительно коротким сумеркам: тьма почти мгновенно сменялась ярким сиянием дня, а затем снова обрушивалась на землю, игнорируя плавный переход от одного времени суток к другому.

Он обошел лагерь и проверил пулемет, подумав, что при сложившихся обстоятельствах им не помешал бы еще один. Затем оглядел спокойное озеро, поросшую травой степь с раскиданными тут и там рощицами, полосу леса вдали и горестно подумал, как обманчива и коварна призрачная красота этого мира.

Он посмотрел, как вставало солнце, и вдруг почувствовал, что вместе с пробуждением природы в его истерзанной душе проклюнулись слабые ростки надежды. Но искаженный испарениями дымно-кровавый лик светила вновь вернул его к удручающей действительности.

Тоскливые размышления прервал подошедший Курам.

— Позвать их, господин? — спросил он, показав Гертону старинную флейту, сделанную из ствола молодого папируса.

Айронкастлю уже приходилось видеть подобные инструменты: они позволяли «выдуть» только простейшую мелодию, но зато приятного тембра и — самое главное — разносившуюся на весьма большое расстояние.

— Хорошо, — обреченно согласился Гертон.

Курам, сделав знак Гумре следовать за собой, вышел из лагеря в промежуток между двумя кострами.

Негры беспрепятственно углубились в саванну шагов на двести и остановились. Теперь от ближайших кустов их отделяло расстояние, чуть большее полета копья. Курам поднес к губам свою флейту, и в напряженной тишине зазвучала примитивная мелодия, словно рожденная этим первобытным миром.

Когда в воздухе растворился последний звук, старый негр громко заговорил:

— Люди этого лагеря хотят заключить союз со своими братьями! Выходите к нам с открытым сердцем, как вышли к вам мы!

Курам не думал, что люди с деревьев поймут его слова, но они наверняка услышат в них доброжелательность и искренность. Да и вид двух безоружных людей должен настроить пришельцев на мирный лад. Однако саванна ответила на призыв лишь безмолвием.

Старый негр немного подождал, а затем снова раздался его голос:

— Мы знаем, что вы здесь. Гумра, Орлиный Глаз, видел вас там, где садится солнце, и под Семью Звездами. Так почему вы молчите?

Кустарник по-прежнему не подавал признаков жизни, но Гумра уловил где-то в его глубине чуть слышный треск ломавшихся веток.

— Похоже, к засаде присоединились другие воины, — шепнул он Кураму.

Тот еще больше возвысил голос, и теперь в его словах слышалась жесткие ноты:

— Но на угрозу мы ответим угрозой! Не думайте, что своим количеством вы сможете запугать нас. Оружие белых страшнее урагана, беспощаднее пожирающего саванну огня! — Затем Курам несколько сбавил тон, вернув словам прежнюю кротость: — Но мы вышли к вам как друзья. Если вожди захотят вступить в союз с нами, добро пожаловать в наш лагерь!

Внезапно кусты распахнулись, и перед «парламентерами» оказался могучий негр с гневно горящими янтарными глазами. Одной рукой он сжимал копье, а в другой, высоко поднятой над курчавой головой, красовалась огромная дубина. Он заговорил, и его громовой голос отчетливо услышали даже в лагере:

— Я, Уамба, Голубой Орел, не допущу чужаков на земли, которыми Сыновья Звезды владеют с рождения мира!

Чтобы все могли понять его, Уамба сопровождал слова выразительными жестами, но Фаргейм уловил в незнакомой речи сходство с одним из африканских наречий и смог перевести гневную тираду вождя.

Между тем Курам предпринял еще одну попытку добиться мирного исхода: вероятно, он тоже понял речи чернокожего великана.

— Не надо битвы! Люди лагеря непобедимы! — гордо сказал старик.

В ответ Уамма, Голубой Орел, высокомерно рассмеялся. По его сигналу повсюду возникли воины Гура-Занка: они появились из-за кустов, из зарослей папоротника, из высокой травы, рослые и сильные, с улыбкой собственного превосходства на лоснящихся лицах. Хагума, Звонкий Рог, протрубил сигнал, и воинство Уамбы ответило на него оглушительным ревом, угрожающе потрясая дубинами и копьями.

Глядя с высоты своего роста на оробевших, как ему показалось, парламентеров, он объявил свою волю:

— Мы захватим лагерь, заберем животных и сокровища, а людей отправим на жертвенный костер! Посмотри, старик! На каждого из ваших приходится десяток Гура-Занка, и никто не в состоянии победить Сыновей Звезд.

Но Курам показал, что и он не робкого десятка. Он обвел широким жестом стоявших перед ним воинов, а затем, выразительно указав пальцев вниз, заявил:

— Люди с деревьев умрут, как насекомые, которые по вечерам роятся над водами озера…

Уамба презрительно отвернулся от него и что-то приказал Хегуме. Тот вновь затрубил в рог, и воины Гура-Занка построились в четыре колонны, по пятьдесят человек в каждой.

Но Курам не сдавался. Он обратился к вождю, взывая к его разуму:

— Остановись! Еще есть время заключить союз!

Но Уамба остался глух к его словам. И он, и его воины, вдохновленные недавней военной удачей, жаждали победы и над кучкой пришельцев, укрывшихся за возвышением.

— Уходи! — велел он Кураму. — Мы скоро встретимся!

Под улюлюканье Сыновей Звезды Курам и Гумра поспешили к лагерю. Следом за ними двинулись колонны Гура-Занка, но осажденные были уже готовы отразить нападение.

На холме, возле пулемета, залегли Айронкастль и один из негров. В центре оборонительной линии Сид приладил свое гигантское ружье. На флангах командовали Филипп и сэр Джордж, а остальные стрелки рассыпались по подковообразной насыпи, готовые открыть огонь по первому же сигналу.

— Вождя не убивать! — предупредил Айронкастль, все еще надеясь на заключение мира.

Вновь послышались звуки рога, и колонны свирепых дикарей ринулись к лагерю, черными реками обтекая его со всех сторон.

— Огонь! — скомандовал Айронкастль.

Пулемет, поворачиваясь на турели, перекрывал огнем подступы к лагерю по всему периметру. Ружье, способное своими разрывными пулями уложить и слона, изрыгало смерть, в клочья разрывая плоть. Дружные залпы на флангах свидетельствовали о слаженной работе Фаргейма и де Мара.

Результат получился ужасающий. Не менее пяти десятков воинов полегли на дальних подступах к лагерю, однако остальные, не понимая грозивший им опасности, продолжали упорно стремиться вперед, покрывая своими телами еще не видевшую такого побоища землю.

Однако зрелище искромсанных слоновьим ружьем тел вызвал, наконец, панику — осаждающие отступили, увлекая за собой тех, кто еще не попал под пулеметную мясорубку. Сыновья Звезды отхлынули черной волной, но звук рога вновь призвал их на штурм.

Навстречу бегущим двинулся отряд под командой самого Голубого Орла. Его осуждающий взгляд заставил отступивших вновь сомкнуть ряды и присоединиться к отборному воинству вождя.

Гертон с сожалением смотрел на рослых, молодых, сильных мужчин, которым суждено сейчас превратиться в прах из-за упрямства их предводителя, и очередь его пулемета взрыла пыль перед идущими — как последнее предупреждение им.

Однако это не остановило наступавших. Тогда Айронкастль установил прицел выше, и первый ряд воинов упал на землю, словно скошенный невидимым серпом. Ужас перед непонятной смертью, казалось, отрезвил остальных. Одни рухнули на колени и воздели руки к безмятежным небесам, другие отпрянули, затравленно озираясь по сторонам, третьи обратились в бегство, стараясь укрыться в спасительных зарослях кустарника.

Отряд Уамбы стремительно редел. И вот наконец он остался один, отделенный от лагеря грудой искалеченных тел воинов его племени. Смерть царила в его душе. Мощь его рода оказалась бессильной перед таинственными возможностями горстки людей-призраков: впервые в жизни он ощутил себя жалким шакалом перед царем саванны, львом. Его гордость потонула в океане безграничного унижения, перечеркнувшего легендарные подвиги непобедимых предков, да и само его существование.

Он отшвырнул прочь копье и, подняв дубину, закричал:

— Уамба заслужил смерть! Но он хочет умереть в честном бою! Кто придет и убьет меня?

Люди с высоты насыпи смотрели на поле битвы, усыпанное павшими, среди которых возвышался могучий негр, желавший кровью смыть нестерпимый позор поражения.

— Я доставлю ему это утешение! — решительно сказал Гютри, после того, как Фаргейм перевел слова Уамбы.

Рыжеволосый гигант схватил топор, валявшийся возле кострища, перепрыгнул через кучу еще не остывших углей и устремился к Голубому Орлу. Тот никогда прежде не видел подобного великана, и облик этого бледнолицего на миг ошеломил Уамбу. Но он тут же радостно рассмеялся — предстоял славный бой, в котором даже смерть может стать подвигом.

Но высшие силы сегодня отвернулись от вождя Гура-Занка. Его дубина, удары которой не раз раскалывали головы врагов племени, словно гнилые орехи, оказалась бессильной перед топором в руках гиганта. Уамба даже не успел сообразить, какой же камень привязан к топорищу, как тот вонзился в твердое дерево дубины, выбив ее из рук Голубого Орла.

Обезоруженный и ошеломленный, Уамба ждал рокового удара, но рыжеволосый только рассмеялся ему в лицо и вдруг, неожиданно ухватив негра за пояс, рывком взвалил его на плечо и в несколько прыжков оказался на насыпи.

По саванне прокатился оглушительный стон — это Гура-Занка оплакивали своего вождя, которого забрали к себе жуткие призраки, изрыгавшие огонь.

Сид между тем поставил своего пленника на землю и обратился к Айронкастлю:

— Дядя, вы, кажется, хотели поговорить с этим верзилой? Так получите его — прямо с доставкой на дом!

Уамба впервые оказался перед существами, не похожими ни на его народ, ни на лесных людей. Уперев руки в бока и широко разинув рты, они оглушительно хохотали. Голубой Орел затравленно смотрел на них, ощущая, как леденеет от ужаса тело. Охвативший его страх ничем не напоминал те чувства, которые испытывает человек перед лицом смерти: подобное внутреннее трепетание вызывал, скорее, вид урагана, перед грозной мощью которого безоружна любая смертная тварь.

Да и чем иным, как не промыслом высших сил, можно было бы объяснить гибель сотни воинов Гура-Занка, в то время как из этих существ не пострадал ни один, хотя в них летели стрелы и копья, от которых всегда гибли и люди, и звери.

Чтобы не видеть бесцветных лиц победителей, Уамба перевел взгляд на озерную гладь, но даже она казалась теперь враждебной. Из оцепенения его вывел спокойный голос, старавшийся правильно произносить слова на языке Гура-Занка. Он обернулся на звук, и увидел старого негра, который прежде уже говорил с ним.

Подкрепляя слова жестами, Курам спрашивал Уамбу, готов ли тот — в обмен на жизнь вождя и воинов племени — отказаться от враждебных замыслов и стать другом пришедших с севера людей?

Глубокое удивление охватило Уамбу. Его мировоззрение, основанное на личном опыте и опиравшееся на опыт предков, заключалось в том, что всем сущим правит сила. Слабого ждет лишь жертвенный костер… Но опыт подсказывал ему и другое. Эти странные пришельцы, несмотря на свое жуткое оружие, почему-то не хотят уничтожать людей саванны. Более того, они зачем-то ищут в них союзников. Уамба не мог объяснить их поведения, и от этого неожиданно испытал невероятное, всепоглощающее любопытство! В его мире случилось нечто невиданное, и ему дарована возможность самому испытать удивительное и непостижимое!

Он посмотрел на Курама, на Айронкастля и перевел взгляд на великана, притащившего его в лагерь, словно малого ребенка. Чем рисковал он, вождь Гура-Занка, соглашаясь на предложение бледнолицых? Ничем. Уамба мысленно пожал плечами. А что получал взамен? Жизнь! Свою и воинов! Гибель сотни человек он рассматривал как весьма умеренную плату за это — другие кровожадные племена уничтожили бы его род полностью.

Уамба, Голубой Орел, посмотрел в синие, как небо саванны, глаза гиганта и медленно кивнул.

ГЛАВА 3

Непримиримые враги

После заключения договора с Уамбой Айронкастль перенес лагерь в саванну. Экспедиция расположилась неподалеку от баобабов племени Гура-Занка, на берегу речки, впадавшей в систему озер. Помня воинственный характер новых соседей, путешественники держались настороженно, по-прежнему выставляя усиленные караулы и постоянно поддерживая пламя костров.

Однако Сыновья Звезд, похоже, больше не проявляли стремления уничтожить пришельцев, а, напротив того, пытались всячески угодить им. К любопытству постоянно бродивших вокруг лагеря Гура-Занка явно примешивался мистический ужас перед могущественными незнакомцами, смягченный, однако, благодарностью за то, что подобные существа не отправили их на жертвенный костер.

Особым вниманием туземцев пользовался Сид Гютри. Куда бы он ни направлялся, его всюду сопровождала свита поклонников и поклонниц, завороженных огромным ростом и доброжелательным нравом великана. Они видели в нем земное воплощение тех неведомых сил, которые управляли их судьбой.

Вскоре это восхищение распространилось и на Айронкастля, который под руководством сэра Джорджа довольно сносно освоил примитивный язык Гура-Занка.

После того, как Гертон понял, что теперь может обходиться без посредников, он решил побеседовать с Уамбой о том деле, которое и заставило его заключить союз со свирепым племенем людоедов. В сущности, Айронкастль хотел использовать их в борьбе против еще более отвратительных каннибалов, укравших его сокровище — его Мьюриэл.

Из рассказов Курама и наблюдений Фаргейма он уже знал, что Сыновья Звезд и лесные люди — вековечные враги. Из рода в род передавались увлекательные легенды о битвах, поражениях и победах, о хитроумии Гура-Занка и коварстве коренастых, но молодежь уже не встречала их в этих местах. Поэтому сообщение о появлении в приозерных лесах хищных горилл вызвало у вождя племени неподдельную ярость.

Наблюдая за беснованием Уамбы, Гертон понял, что этот неистребимый инстинкт послужит надежным фундаментом их союза, а чтобы еще больше подстегнуть ненависть Голубого Орла, он решил — в качестве доказательства своих слов — показать ему пленных горилл.

При виде ненавистных врагов Уамба схватился за дубину, но бдительный Курам остановил его порыв. Яростно сверкнув глазами, Голубой Орел гневно повернулся к Гертону, но тот охладил его пыл спокойным вопросом:

— Ты сумеешь говорить с ними?

Вождь вновь повернулся к пленникам, на лицах которых — словно в зеркале — отразилась сжигавшая Уамбу ненависть, и сказал, что понимает их рычание.

— Тогда спроси, какова судьба девушки, которую похитили их сородичи? — через силу проговорил Айронкастль.

Как только до пленников дошел смысл слов Уамбы, с их отвратительных лиц исчезло выражение ненависти, глаза засияли, словно они узрели нечто невыразимо прекрасное. Когда же Голубой Орел, выразительно покачивая дубиной, снова повторил свой вопрос, пленные вновь застыли в каменном безразличии, а затем один из них что-то нехотя прорычал. Чтобы расшифровать эти звуки потребовались усилия не только Уамбы, но также Курама и Фаргейма. В результате получилось нечто совершенно невероятное, заставившее слушателей если и не разинуть рот, то уж во всяком случае — вытаращить глаза.

— Никто и никогда не увидит больше девушку с волосами, сотканными из света, — заявило чудовище. — Лесная дева вернулась в пещеры своего народа, как было обещано в древних преданиях.

— Спроси, где прячется их племя? — взволнованно сказал Уамбе Айронкастль.

— Они повсюду, — невозмутимо ответил лесной человек и замолчал, не обращая больше внимания на окружающих.

В палатке воцарилось тишина. Если судить по тому, что удалось узнать, Мьюриэл все еще жива: вряд ли кто из горилл осмелился убить ее, а тем более — надругаться над божеством. По-видимому, эти чудовища выкрали девушку именно потому, что увидели в ней воплощение смутных видений прошлого.

Тягостное молчание прервал громовой голос Голубого Орла.

— Пусть не говорят! — прорычал он, яростно плюнув в сторону пленников. — Гура-Занка сумеют сами отыскать, где скрываются подлые орды!

Предложение Курама пытать пленных отвергли все, даже Уамба: он заявил, что боль не развяжет языки лесных людей.

— Тогда их нужно убить! — с горячностью воскликнул Курам. — Они продолжают вредить нам. С заткнутыми ртами, связанные по рукам и ногам, они все равно общаются со своими. Именно благодаря пленникам коренастые похитили дочь господина, да и теперь не отстают от нас! Выход один — убить!

— И съесть! — поддержал его Уамба.

Айронкастль укоризненно посмотрел на них: эта парочка прекрасно спелась, подумалось ему. Но вслух он сказал:

— У нас не принято убивать безоружных, Уамба, а тем более есть их. Но, кажется, ты можешь найти лесных людей?

— Найти и истребить! — пророкотал непримиримый вождь Гура-Занка.

— Что же сделает Уамба, чтобы отыскать коренастых? — спросил Гертон.

— Шаманы спросят совета у неба, земли и ветра. Воины Гура-Занка обшарят лес, берега озер и тайные пещеры лесных людей, — ответил Голубой Орел. — Никто не скроется от зорких глаз Сыновей Звезд.

— Если великий вождь обнаружит их, он получит в подарок вот этот карабин — оружие, изрыгающее смерть, — серьезно пообещал Айронкастль.

Янтарные глаза огромного негра засверкали, словно звезда Альдебаран, и он стремительно покинул палатку.

Вскоре послышался заунывный вой — это Хегума, Звонкий Рог, сзывал воинов. Выйдя из палатки, Айронкастль увидел, как на Большой Просеке собралась толпа Гура-Занка, а затем растеклась тонкими ручейками, растворившись среди трав и деревьев саванны. Сыновья Звезд ушли на разведку.

Первые сведения появились еще до наступления ночи. Гура-Занка узнали, что лесные люди бродят неподалеку, но, в основном, таятся в подземельях. Еще в древние времена предки горилл обнаружили подземные галереи и соединили их в общую цепь, протянувшуюся вдоль озер. Это случилось в ту пору, когда Сыновья Звезд еще не обосновались в Трехлесье. Но с приходом Гура-Занка началась многовековая борьба за господство над этой территорией, которая в результате завершилась изгнанием горилл. Именно поэтому возвращение лесных людей так возмутило Уамбу.

Теперь он загорелся мыслью о новой победе, и это сближало дикарей с намерениями белых путешественников. Курам отправился разведать, что творится у соседей, и, вернувшись, доложил Айронкастлю, что кланы готовятся к битве. Когда на небе засияли звезды, в круг костров вступил Уамба. Он подошел к Гертону и торжественно возвестил:

— Когда в саванне умолкнут шакалы, Гура-Занка пойдут в бой. Они победят! Не захочет ли белый вождь разделить с ними сладость победы?

Но пока Айронкастль придумывал фразу поцветистее, на Большой Просеке раздались крики десятков глоток. Шум постепенно приближался, и вот возле костров появился отряд Гура-Занка, окруживший две приземистые фигуры. Гертон сразу опознал в них горилл.

На лице Голубого Орла появилась свирепая улыбка.

— Отведать перед битвой сердце врага — прекрасная примета! — прорычал он.

Гертон содрогнулся.

— Но они пленники! — воскликнул он.

— Пленники должны быть съедены! Такова воля земли, воды и предков.

Айронкастль перевел слова черного вождя Сиду. Тот только пожал плечами.

— Нельзя вмешиваться в обычаи дикарей, — негромко сказал он и взглянул на Филиппа и сэра Джорджа. Те чуть заметно кивнули.

Уамба тем временем отдал приказ, и гориллы упали, сраженные дубинами Гура-Занка. Вождь удовлетворенно взглянул на упавшие тела, а затем повернулся к Гертону:

— После вымачивания в озере они стали бы вкуснее, но тебе это не понравилось бы. Съедим и так.

— Подумать только! Этот дикарь проявляет трогательное внимание, — с удивлением заметил Сид, услышав перевод.

Ослепительно белые зубы сверкнули на черном лице вождя, словно его повеселило удивление Сида. Затем Уамба задал тот самый вопрос, ради ответа на который он и пришел в лагерь:

— Поддержит ли воинов Гура-Занка громовое оружие людей-призраков? Что скажет вождь?

Айронкастль отвел друзей несколько в сторону, чтобы посовещаться.

— Слишком рискованно давать в руки дикарей наши карабины, — решительно заявил сэр Джордж. — Это слишком рискованно!

— Что вы имеете в виду? — спросил Сид.

— Получив его, они могут избавиться и от нас, — пояснил слова Фаргейма Гертон. — Но, думается, до этого не дойдет.

— Господин прав, — подтвердил мнение Айронкастля Курам. — Они будут верны своему слову. А если мы поможем им победить коренастых, союз только укрепится.

— Тогда вот что, — немного подумав, сказал Гертон. — Часть наших людей останется охранять лагерь, а остальные пойдут с Гура-Занка. Все согласны?

В ответ раздался одобрительный гул голосов.

— Тогда нужно набрать добровольцев.

Сражаться с ненавистными гориллами захотели все. После недолгого совещания остановились на кандидатурах Филиппа, Дика и Патрика, а Сид выбрал себя сам.

— Уамба явился именно для того, чтобы уговорить меня пойти с ними. Я же для них — как талисман, — смеясь, пояснил он.

Для усиления отряда Айронкастль дополнил его еще десятью неграми — с учетом напросившегося в экспедицию Курама. Когда о результатах совещания сообщили Уамбе, тот едва не подпрыгнул от радости. Обернувшись к почтительно дожидавшимся своего вождя воинам, он оглушительно завопил:

— Огневолосый призрак идет с нами!

Бурные возгласы всеобщего восторга поддержал Хегума, Звонкий Рог, выдув из своего чудовищного инструмента нечто, напомнившее Филиппу лихой канкан.

ГЛАВА 4

Сражение на озере

В задачу группы Филиппа, в которую вошли Дик Нетингейл и шестеро негров, входило обследование северо-западного берега озера и островов. Им помогала сотня воинов Гура-Занка, прекрасно разбиравшихся в особенностях ландшафта. Но Филипп больше полагался на таланты прирожденного следопыта Гумры, острый слух и зоркий глаз которого не раз оказывали неоценимую пользу экспедиции. Никто не мог лучше него распознавать шумы и определять их природу, стоило ему лишь приложить чуткое ухо к земле. По неясным шорохам и слабым колебаниям почвы он узнавал крадущиеся шаги пантеры и шакала, галоп кем-то вспугнутых жирафов, пробежку страусов или дробный перестук кабаньего стада. Даже шелест змеиных тел где-то в глубинах трав не оставался без внимания негра. Гумра всегда успевал предупредить путешественников о приближении незваных гостей задолго до их появления.

Воинами Гура-Занка командовал один из сыновей Голубого Орла, Варсма, прозванный Ловким Питоном за способность подолгу находиться в воде и умение беззвучно подползать к любому зверю.

Выйдя еще до восхода луны, отряд двигался вдоль озера, тщательно следуя изгибам его береговой линии. Словно бесплотные тени скользили чернокожие воины в слабом мерцании звезд, почти сливаясь с чернотой ночи. Время от времени Гумра ложился, вслушиваясь в звуки земли, да к Варсме беззвучно приближался кто-нибудь из воинов. Однако прошел уже час, но никто так и не обнаружил следов лесных людей. По-видимому, пленные как-то исхитрились сообщить своим о планах бледнолицых, и гориллы теперь затаились в тайных убежищах.

Филипп тоже внимательно ловил шорохи африканской ночи, различая даже легкую вибрацию листьев. Но, в отличие от Гумры, он не мог точно назвать источника звуков — тонкий слух европейца явно уступал изощренному слуху коренного африканца.

Возле Филиппа послышалось негромкое бормотание: это, не выдержав бесцельного лазанья по кустам, разворчался Дик Нетингейл.

— Что за дурацкая затея драться впотьмах! Здесь не то что гориллу — баобаба и то не увидишь, пока не набьешь шишку на лбу!

Филипп остановил его:

— Лучше помолчать!

— Да кто меня услышит? — возмутился шепотом Дик. — Разве через этот частокол проходят звуки? — И он указал на плотное кольцо негров, сомкнувшееся вокруг участников экспедиции Айронкастля.

Эскорт ненавязчиво двигался в отдалении, ни на минуту, однако, не выпуская их из оцепления, и Филипп невольно содрогнулся, вспомнив, как когда-то шагал по лесу в незримом окружении горилл. Правда, охрана, организованная Варсмой, была оправданной: Гура-Занка берегли своих союзников, как арсенал драгоценного оружия, способного привести к быстрой победе.

— И все-таки лучше помолчать, — заметил Филипп. — Это мы ничего не видим ночью, а дикарям, как известно, тьма не помеха. И, будь уверен, уж если они куда-то идут, то имеют на это свой резон!

Дик смирился с неизбежностью и замолчал, а воины Гура-Занка продолжали систематически прочесывать прибрежную полосу. По жестам и движению тел Гумра понял, что именно надеются отыскать дикари, и сам стал прислушиваться не столько к наземным звукам, сколько к отзвукам в глубинах земли.

А жизнь шла своим чередом. Из саванны доносился вой шакалов, грозное рычание хищников или жалобные завывания загнанной твари. В прибрежных тростниках и на листьях кувшинок надрывались лягушки, временами слышался громкий всплеск воды, вряд ли вызванный прыжками рыб. Окружавший мир страшил, и перед его тайнами хозяин земли, человек, ощущал себя малой пушинкой, которую в любой момент может унести прочь дыхание неизвестности.

Однако сердце Филиппа болезненно колотилось о ребра не от страха: его мысли занимала лишь Мьюриэл, только ее видел он в темном зеркале воды, в туманностях звезд. Этот поход через ночь обострил его чувства — все его существо сжигала любовь, нестерпимая боль потери и… надежда обретения.

Печальные и сладостные мечты прервали слова Дика:

— А вот, наконец, и луна! — Он ткнул в сторону озера.

Филипп увидел, как красным цветком из воды поднимается ущербное ночное светило. На воде заиграли отблески света, постепенно слившиеся — под заунывный хор лягушек — в сияющую реку.

Внезапно авангард Гура-Занка остановился, и над озером пронесся неистовый военный клич. В свете луны замелькали камни, запущенные сильными руками негров в заросли кустов. В ответ оттуда ударил не менее плотный каменный град, и, разбиваясь друг о друга, «снаряды» превращались в сверкающие осколки, острые иглы которых осыпались на землю.

— Ага! Так вот они где! — громко завопил уставший от неопределенности Дик, готовый немедленно ринуться в свалку.

Однако «обмен любезностями» вскоре прекратился. Как ни страшны казались зазубренные обломки скал, они никому не причинили вреда — слишком большое расстояние отделяло враждующие стороны. Воины Гура-Занка показали гориллам, что раскрыли их замыслы, и теперь затаились, выжидая ответных действий противника.

Теперь все решала выдержка. Те, у кого раньше сдадут нервы, первыми попадут под отравленные стрелы, и Гура-Занка пытались выманить горилл из их укрытия, поддерживая напряжение оглушительными воинственными криками. Но коренастые отзывались лишь злобным рычанием множества глоток и не торопились нападать на отряд Варсмы.

И те, и другие понимали, что пустыми криками дело не закончится — слишком далеко в глубь веков уходила взаимная ненависть их племен. Более эмоциональные воины Гура-Занка давно бы ввязались в драку, но их сдерживал численный перевес горилл, их более удобная позиция под прибрежными скалами и отличные пути к отступлению — разведчики донесли Варсме о спрятанных в тростнике лодках. Поэтому они выжидали, взвинчивая себя и противника лишь жутким воем.

— Эдак они могут орать хоть месяц! — ворчал Дик Нетингейл. — А у самих, небось, поджилки трясутся!

— Вряд ли, — возразил Филипп, — Это весьма воинственное племя. Скорее всего, Варсма что-то затевает.

Филиппу и самому не терпелось добраться до ненавистных горилл. Он еще раз проверил позицию своего маленького отряда. Стрелки расположились за небольшим холмиком, откуда хорошо просматривались кусты, где укрылись лесные люди. Оперев на земляной вал, словно на бруствер окопа, дула своих карабинов, они изготовились к прицельному огню, нетерпеливо ожидая команды виконта.

— Долго еще эти дикари собираются валяться на травке? — возмутился Дик.

Словно услышав его, небольшая группа Гура-Занка двинулась к берегу. Они потрясали дубинами и орали что-то, явно обидное для коренастых, сопровождая крики оскорбительными жестами. В ответ на их демарш из кустов вновь полетели камни. Сыновья Звезды тут же остановились, чтобы не попасть под опасные снаряды, а затем, повинуясь чуть слышной команде Варсмы, отступили. Филипп понял, что Ловкий Питон старался выманить горилл из укрытия, демонстрируя малочисленность отряда преследователей.

— Внимание! — скомандовал Филипп. — Приготовиться к отражению атаки!

— Да не вылезут они! — заметил Дик, но все же чуть изменил придел. — Сидят в своих норах, как кролики, да исподтишка воруют женщин, гады!

Немного потоптавшись в отдалении, словно бы совещаясь, Гура-Занка вновь двинулись к скале, где засели гориллы, но на этот раз по несколько удаленной от них узкой тропе. Отряд растянулся в цепочку и представлял теперь прекрасный объект для нападения, тем более что численность горилл явно превышала жалкую кучку нахалов, продолжавших выкрикивать оскорбления. Гориллы время от времени швыряли в направлении обидчиков камни и злобно рычали, но по-прежнему не вступали в бой.

Пока авангард Гура-Занка демонстрировал намерение окружить коренастых, Филипп понял причину пассивности горилл: вдали на озерной глади показалась флотилия челноков. Быстро приблизившись к берегу, лодки исчезли за скалистым выступом.

— Прибыло подкрепление! — усмехнулся Дик. — Вот теперь дело пойдет!

Положение смельчаков Гура-Занка стало крайне опасным, но Варсма не успел подать им сигнал к отступлению: из кустов со страшным ревом выскочили лесные люди — никак не меньше сотни приземистых мускулистых тел. Они мгновенно разделились на два отряда, причем один устремился на цепочку темнокожих воинов, а второй стремительно начал обтекать их сбоку, чтобы никто не смог убежать.

— Огонь по флангу! — скомандовал Филипп.

Залп, произведенный из страшного оружия, ошеломил наступавших: благодаря предосторожности Варсмы — этому пресловутому «кольцу» — разведчики горилл не обнаружили среди Гура-Занка присутствия бледнолицых. И теперь, мгновенно потеряв несколько соплеменников, они остолбенели от ужаса, снова — как некогда на обгорелой пустоши — оказавшись под молниями пришельцев.

Этих мгновений растерянности хватило для того, чтобы авангард Сыновей Звезд кинулся на вековечных противников, пустив в ход дубины. Тем временем подоспела основная масса Гура-Занка, и свирепые дикари с воплями ринулась на горилл. Выстрелы продолжали косить чудовищ. Панический ужас охватил их, превратив в легкую добычу для воинов

Варсмы. Уцелевшие хищники поспешно скрывались в кустах, а отставших преследовали и добивали дубинами.

Когда в пылу погони Сыновья Звезд выскочили на берег, они увидели, как заполненные гориллами челноки поспешно покидали негостеприимный берег. Похоже, Гура-Занка уничтожили лишь часть подкрепления, и большинство горилл, чьи трупы валялись теперь в прибрежных кустах, входили прежде в следовавший за экспедицией Айронкастля отряд. Но досталось и их подмоге: под берегом качалась на воде дюжина оставленных при поспешном бегстве лодок. Варсма решил не допустить нечисти угнездиться на островах, куда сейчас держали путь гориллы, и приказал воинам забираться в утлые суденышки.

В один из челноков сели Филипп, Дик Нетингейл, Гумра и его товарищи. На берегу остался небольшой отряд Гура-Занка, в задачу которого входило сторожить раненых и пленных горилл.

ГЛАВА 5

Подземные лабиринты

Филипп успел увидеть, как лодки горилл вошли в тень, отбрасываемую на воду северным островом. Когда Гура-Занка добрались до него и отыскали удобную бухту, в ней оказалась только пара челноков: по-видимому, остальные лодки уже покинули ее или вовсе не останавливались тут. Филипп и Варсма, посовещавшись с помощью жестов и способного ученика Курама, Гумры, решили все же осмотреть окрестности и в том случае, если поисковая группа не обнаружит ничего подозрительного, вернуться назад.

Прежде чем двинуться в глубь острова, Филипп решил взглянуть на него с вершины скалы из красного гранита, которая возвышалась неподалеку от бухты. Ловко взобравшись на нее, француз увидел на другом конце почти лишенного растительности острова конус явно вулканического происхождения. На всем пространстве от красной скалы до вулкана громоздились каменные отвалы с редкими чахлыми кустиками, за которыми мог бы укрыться разве что кролик — унылый мертвый ландшафт, словно попавший сюда совсем из другого мира.

Спустившись вниз, Филипп подошел к Варсме, чтобы сказать, что искать здесь что-либо не имеет смысла, но тот о чем-то оживленно разговаривал с пожилым негром, который при молодом сыне Голубого Орла исполнял, по-видимому, роль советника. Затем Варсма повернулся к союзникам и показал на скалу, только что оставленную французом.

— Они скрылись там! — уверенно проговорил он.

— Но здесь негде спрятаться! — возразил Филипп.

— Они под землей, — пояснил Варсма, и пожилой негр несколько раз кивнул.

Под землей! Филиппа словно ударило током. Один из пленных тоже говорил о подземельях, когда Уамба пытался узнать у него о Мьюриэл! А вдруг?..

— Откуда он может знать об этом? — взволнованно спросил Филипп.

Трудности с переводом раздражали нетерпеливого француза, но когда старый воин понял, чего добивается человек-призрак, он с достоинством ответил:

— Гура-Занка знают приметы.

Варсма сделал знак, и все гурьбой устремились к скале. Затем Сыновья Звезд рассыпались широким фронтом, зорко всматриваясь в грунт. Команда Филиппа следовала за ними, взяв карабины наизготовку. Постепенно все собрались возле каменной глыбы и принялись осматривать ее. Неожиданно один из воинов издал победный крик и указал на выступ в красном граните, отдаленно напоминавший полумесяц. От него вверх и вниз змеилась едва приметная трещина. Негр уперся ногами в землю и могучим плечом навалился на выступ — трещина стала расширяться. Несколько Гура-Занка уцепились пальцами за ее края — и глазам людей открылся черный провал, ведущий в глубины земли.

— Они там! — торжественно сказал старый воин, указывая рукой на дыру.

Де Мара и Нетингейл переглянулись.

— Что станут делать Гура-Занка? — спросил Филипп у Варсмы.

Из объяснений Ловкого Питона Филипп понял, что тот намерен спуститься вниз, взяв с собой людей-призраков.

— Он хочет, чтоб мы шли впереди, господин, — пояснил Гумра. — Гура-Занка считают нас неуязвимыми.

— Пожалуй, он прав! — усмехнулся Дик, одернув свою накидку и погладив ремень карабина.

— Просто им спокойнее под защитой наших стволов. — Губы Филиппа искривила насмешливая улыбка. — Но сейчас мы и сами заинтересованы как можно скорее добраться до потайных убежищ горилл, и поэтому чересчур осторожные туземцы станут только помехой для нас. Пусть идут позади, прикрывая тыл.

Филипп немного лукавил: ему мерещился печальный взгляд Мьюриэл, и перед ним победа над гориллами отступала на второй план.

Он оглядел свой отряд.

Дика не тревожили потаенные мысли — отважный и бесстрашный, он безоглядно рвался в бой с нечистью. Те же чувства испытывали и товарищи Гумры. Они не сомневались, что и на этот раз, как уже бывало неоднократно, все завершится успешно. Возможно, они тоже подумали о золотоволосой дочери господина, которого искренне уважали. Как бы то ни было, вся команда Филиппа решила принять участие в подземной экспедиции.

Варсма разделил воинов Гура-Занка на три отряда. Один должен был охранять гавань с лодками, другой — патрулировать остров, а третий, под командой самого Ловкого Питона, отправлялся обследовать пещеры.

Спуск под землю оказался довольно крутым, но достаточно удобным — без глубоких выбоин или каменных завалов. Электрический фонарь Филиппа, отбрасывая во тьме фиолетовый конус, высвечивал грубо обтесанные своды, покрытые пятнами лишайников. Наклонный колодец вскоре перешел в почти горизонтальный коридор с иссеченным трещинами полом. Когда весь отряд оказался внизу, воины Гура-Занка принялись прослушивать и осматривать стены и пол коридора, однако тишину подземелья не нарушал ни единый звук. Гумра, активно участвовавший в разведке, подошел к виконту и выразительно покачал головой.

— Говори, — приказал Филипп.

— Это путь коренастых, — уверенно ответил следопыт. — Но сейчас их не слышно. Они ушли или затаились в засаде.

Филипп направил в глубь коридора свет фонаря, и фиолетовый луч, не встретив преграды, затерялся где-то в черных глубинах. Повернувшись к Варсме, француз сказал:

— Идем дальше!

Варсма кивнул и приказал двум опытным разведчикам встать во главе отряда. Те, выставив вперед легкие щиты, изготовленные из шкуры антилопы, медленно двинулись во тьму, остальные, стараясь не шуметь, последовали за ними. Факелы решили не зажигать, чтобы не привлечь врага запахом дыма, поэтому только лампа бледнолицых по-прежнему освещала путь.

Неожиданно впереди заиграли сполохи света, и путешественники в невольном восхищении застыли на пороге шестиугольного зала, стены и свод которого казались выполненными из хрустальных блоков. Многократно отраженный этими естественными зеркалами свет фонаря разорвал вековую тьму подземного грота, и Филипп увидел, что его стены прорезаны узкими щелями, за которыми угадывались новые коридоры.

Он насчитал с десяток таких входов и с беспокойством взглянул на Варсму. Тот спросил о чем-то своего пожилого советника и, удовлетворенный ответом, кивнул. Затем с помощью Гумры рассказал Филиппу, что его предкам известны подобные пещеры, предназначенные для мерзостных ритуалов коренастых. По-видимому, они попали в одну из них. По знаку Варсмы воины Гура-Занка заняли посты возле каждой щели, по-прежнему чутко вслушиваясь в тишину.

— Что будем делать? — спросил Филипп, обращаясь к Нетингейлу, но не успел тот и рта раскрыть, как сам же и ответил на этот вопрос: — Придется обследовать каждый туннель.

— Но это очень опасно, господин! — воскликнул Гумра. — Там могут скрываться хитроумные ловушки, расставленные коренастыми на наземных зверей и людей!

Виконт пожал плечами.

— Возвращаться не менее опасно, чем идти вперед, — усмехнулся он. — Как знать, какие ловушки уже ждут нас на обратном пути? Поэтому пусть Гура-Занка стерегут этот зал. С ними останутся трое наших стрелков и ты, Дик.

— Я предпочел бы идти с вами! — возразил Нетингейл.

— Мне будет спокойнее, зная, что ты держишь здесь оборону, парень. Без наших карабинов Гура-Занка могут дрогнуть. Но ты ведь не дашь им уйти?

— Пусть только попробуют! А если сунутся поганые макаки, я переколочу все их хваленые зеркала, да и гадкие рожи в придачу, — похлопав по прикладу карабина, угрожающе проворчал Дик.

Филипп объяснил свой план Варсме, и тот, одобрив намерения людей-призраков, предложил в помощь двух искусных и отважных разведчиков.

Маленький отряд начал осматривать коридоры. Первые два заканчивались тупиками, в которых воины Гура-Занка не обнаружили никаких тайных лазов. Третий привел команду Филиппа в небольшой грот, сталактиты и сталагмиты которого делали его похожим на модель какого-то доисторического храма. Простукивание глухих стен этой пещеры подтвердило ее изолированность от других подземных залов. Наконец, четвертый вывел отряд в обширную галерею, которой, казалось, не видно конца.

— Гура-Занка чуют коренастых! — взволнованно сказал кто-то из стрелков.

Разведчики Варсмы присели на корточки возле стены, а затем один из них поспешно подошел к Филиппу, протянув руку к фонарю: в электрическом луче его ладонь блеснула, словно покрытая красным лаком.

— Кровь! — воскликнул Гумра.

— Здесь недавно пронесли раненого лесного человека, — пояснил туземец.

Вдоль галереи, ближе к дальней стене, тянулась дорожка кровавых пятен. По направлению и форме капель Филипп понял, что пострадавшего быстро несли к центру острова.

ГЛАВА 6

Озеро в глубине земли

Теперь, когда впереди маячила конкретная цель, разведчик Гура-Занка стремительно двигался вперед, стараясь настигнуть врагов своего племени. Маленький отряд поспешал за ним, руководствуясь во мраке лиловатым конусом фонаря. Внезапно людям показалось, что и эта галерея заканчивается тупиком, но, подойдя поближе к возникшей перед ними стене, они обнаружили узкое ответвление. Свернув в него, отряд прошел еще немного и остановился, услышав восклицание аборигена. Вскоре стала ясна и причина остановки: луч фонаря освещал не шероховатый каменный пол, а отражался от ровной блестящей поверхности…

— Вода! — с отчаянием воскликнул Филипп.

Гумра тронул его за руку.

— Челнок, господин.

Пол туннеля уходил в глубины подземного озера; низкий свод, нависший над ним, в свете фонаря искрился всеми цветами радуги, и черная вода повторяла эту игру красок. Филипп не смог разглядеть дальнюю границу озера, на вертикальных стенах пещеры он не заметил и намека на карниз — значит, следовало использовать утлую лодочку, обнаруженную Гумрой.

Но что означал привязанный к камню челнок? Зачем гориллы оставили его здесь? Может быть, это предсказанная следопытом ловушка? Даже если и так, он все равно не остановится на полпути — Филипп чувствовал, что должен пройти этот путь, даже если в конце его ждет гибель.

Однако у остальных должна быть свобода выбора, и Филипп обратился к своим товарищам, чтобы услышать их мнение о дальнейшем пути.

— Это верная смерть, — сказал Гумра. Остальные промолчали.

— Хорошо, я поеду один, — сказал француз. — Возвращайтесь в зеркальную пещеру, к Нетингейлу, и ждите вестей.

Ответом послужил недовольный ропот. И снова от имени стрелков высказался Гумра:

— Мы идем с тобой, господин.

Филипп облегченно вздохнул и приказал воинам Гура-Занка возвращаться к своим: даже четыре человека казались слишком большой нагрузкой для утлого челнока горилл. Сыновья Звезд нехотя отправились в обратный путь — ведь теперь их больше не защищало оружие людей-призраков.

Тем временем один из стрелков подтянул лодку к туннелю и стал тщательно осматривать ее. Не обнаружив повреждений, он придержал ее за борт, пока маленький отряд размещался в неустойчивой посудине. Оттолкнув челнок от скалы, он последним вскочил в него, и поход по подземному озеру начался. Негры почти беззвучно опускали в воду корявые весла, и челнок медленно двинулся вперед — по световой дорожке, проложенной фонарем Филиппа.

Виконту показалось, что прошла целая вечность, прежде чем они достигли берега озера. Обшарив каменную стену световым лучом, Филипп обнаружил темное отверстие у самой воды и приказал направить лодку к нему. Черный провал оказался входом в туннель, еще более узкий чем тот, который искатели приключений оставили далеко позади.

Прежде чем войти в него, Филипп остановился. Если во тьме их ожидала засада, шансов выжить почти не оставалось. Какое-то время людей могли спасать непроницаемые для стрел накидки, да залпы из четырех карабинов. Но количество пуль не беспредельно, и даже под огнем толпа горилл легко одолеет четверых безумцев.

Он взглянул на Гумру, приникшего ухом к каменной стене, и увидел, как тот отрицательно покачал головой — это означало, что разведчик не слышит посторонних звуков. Жестом приказав взять оружие наизготовку, Филипп шагнул в туннель.

Извилистый коридор постепенно превратился в узкий лаз, сквозь который с трудом протискивались люди. Иногда свод опускался едва ли не до пола, и тогда приходилось становиться на четвереньки, чтобы преодолеть очередной изгиб странного пути. Наконец, каменная щель расширилась настолько, что Гумра смог обогнать Филиппа, и, пока уставшие путешественники присели отдохнуть, снова послушал, о чем говорят камни.

Тонкий слух следопыта расслышал какой-то шелест, и он подал условный знак, означавший «Внимание!». Филипп выключил фонарь и стал вглядываться во тьму. Когда глаза освоились с мраком подземелья, он заметил в гранитной стене, напротив которой отряд сделал привал, едва заметное свечение.

Беззвучно подкравшись к источнику света, француз увидел овальное отверстие величиной с ладонь. Забравшись на выступ стены, Филипп заглянул в него — и мгновенно забыл о тяготах пути, о смертельной опасности, о терзаниях горестных дней!

Его взгляду открылась небольшая пещера, чуть осененная отблесками лунного света. В центре почти круглой площадки стоял грубо вырубленный из камня трон, покрытый звериными шкурами.

Но взгляд Филиппа приковали не роскошные меха, а хрупкая женская фигурка, застывшая в трагической позе печали и безысходности.

— Мьюриэл… — чуть слышно выдохнул он, а затем негромко позвал девушку: — Мьюриэл!

Она спрыгнула с трона и кинулась к отдушине, откуда раздался зов.

— Кто здесь? — тихо спросила она, еще не веря, что услышанный звук — не слуховая галлюцинация.

— Это я, Филипп!

Силы оставили Мьюриэл, и она со стоном опустилась на каменный пол.

— Что с вами? Отзовитесь! Как мне помочь вам? — взволнованно проговорил Филипп, стараясь увидеть ее. Но узкое отверстие, пробитое в толще гранита не позволило французу разглядеть девушку.

Из пещеры вновь послышался голос узницы:

— Простите минутную слабость — это от счастья! Я так надеялась, что вы в конце концов найдете меня! И почти не верила…

— Мы все это время искали вас, Мьюриэл! — горячо возразил Филипп. — Мы не могли оставить вас в лапах омерзительных хищников! Как вы только все это пережили!

Раздался негромкий смешок, и девушка сказала:

— Эти существа, похоже, считают, что я божество, и постоянно приносят к подножию трона цветы и фрукты. Меня постоянно стерегут шаманы племени — они регулярно появляются здесь и обнюхивают все закоулки. Во время ритуальных молений, эти образины скачут вокруг трона и что-то верещат. И смешно, и страшно… Но как экспедиция? Как отец?

— Целы и невредимы. В этом вы скоро убедитесь сами. Я приложу все силы, чтобы вызволить вас! — пылко заверил ее виконт.

— Будьте предельно осторожны! — взволнованно сказала девушка. — Я поняла, что гориллы намерены расправиться с караваном! Прав был Курам — они мстительны и упорны. Предупредите об опасности отца.

— Конечно. Но сначала я спасу вас! — сжимая кулаки, заявил де Мара.

— Вы не сумеете это сделать! Сюда можно войти только по потайному ходу, а его день и ночь стерегут эти чудовища. Я удивлена, как они до сих пор не обнаружили вас! Уходите! Дорога каждая минута!

— Но этот грот наверняка сообщается с поверхностью, иначе откуда бы попадал в него свет луны? — допытывался Филипп.

— В своде прорезаны узкие щели. Похоже, я нахожусь в воронке уснувшего вулкана, закрытой сверху куполом… Погодите-ка! Я вспомнила… Кажется, все пещеры горилл так или иначе соединены между собой… А сейчас уходите! Слышите? Это они!

Ее слова заглушил скрежет трущихся камней, а затем послышался басовитый рык горилл. Филипп увидел, как чудовища подхватили девушку и исчезли с такой скоростью, что он не успел даже прицелиться. Из грота больше не доносилось ни единого звука.

Только теперь Филипп обратил внимание на своих спутников — они стояли возле гранитной стены, и Гумра, приложив к ней ухо, старался расслышать, что творится в глубине лабиринта. Затем он посмотрел на предводителя маленького отряда и сказал:

— Они далеко ушли. Куда-то вниз. Рядом коренастых нет.

По-видимому та щель, через которую добралась до грота команда Филиппа, не охранялась. Вероятно, гориллы считали ее слишком узкой и оттого недоступной. Только такими соображениями можно было объяснить странную везучесть людей.

— Ты уверен? — спросил Филипп. Гумра кивнул. — Ну тогда в путь! Мы находимся недалеко от вершины. Надо найти выход наружу.

Вскоре путники почувствовали, что коридор стал круто подниматься вверх, а потом впереди появились переливы лунного света. Люди протиснулись сквозь узкий лаз и оказались на дне неглубокого кратера: под ним, вероятно, и находился грот узницы. Цепляясь за выступы камней, они добрались до гребня, и Филипп осторожно высунул голову над каменной грядой. В тот же миг он выскочил наружу и вскинул карабин: по озерной глади двигался челнок, неведомо куда увозивший Мьюриэл.

— Цельтесь вернее, чтобы не попасть в девушку! — крикнул француз стрелкам, спуская курок.

Прогремели еще три выстрела, и убитые гребцы вывалились из лодки. В живых осталось только одно чудовище, но его длинные лапы вцепились в девушку, не позволяя ей прыгнуть в воду. Однако перед лицом смертельной опасности это хрупкое создание проявило недюжинные силы. Отчаянно завизжав, Мьюриэл вывернулась из цепких объятий и отпихнула от себя охранника, чем и воспользовался Филипп, разрядив в гориллу свой карабин.

Негры криками приветствовали его меткость, и вся четверка стала торопливо спускаться к воде.

Мьюриэл тем временем подобрала весла и направила челнок к берегу. Похоже, бухту больше никто не охранял: скорее всего, гориллы явились сюда только за тем, чтобы увезти свою святыню.

Лодка причалила к берегу, и молодые люди схватили друг друга в объятия. Негры принялись в восторге скакать вокруг них: гораздо более молодые, чем Курам, они еще не прониклись его жизненным цинизмом и поэтому искренне радовались освобождению девушки.

Смеясь и плача, Мьюриэл воскликнула:

— Какое невероятное счастье снова оказаться среди своих!

Она по очереди оглядела улыбающиеся лица негров, и ее сиявшие, словно звезды, глаза сказали им, как она благодарна этим смельчакам, давшим ей радость освобождения. Обернувшись к Филиппу, девушка спросила:

— Теперь к отцу? — Тот молча кивнул.

Виконт чувствовал себя на седьмом небе — словно горестная ноша, мешавшая даже дышать, скатилась, наконец, с его плеч. Ему казалось, он мог бы взлететь от счастья, но долг призывал его оставаться на земле. Усмехнувшись, Филипп вновь стал командиром отряда в тылу врага, а не беззаботной птахой.

Он уже понял, что в своем подземном путешествии они оказались возле той вулканической горы, которую он заметил с вершины красной скалы.

Снова возвращаться через лабиринт туннелей или пересекать остров по поверхности представлялось небезопасным. Поэтому Филипп выбрал водный путь. Когда нагруженный челнок отчалил, Мьюриэл оглядела пустынный берег и удивленно спросила:

— Куда подевались гориллы? Их было здесь великое множество! Когда шаманы устраивали свои пляски, мои «почитатели» не помещались в гроте! Да и вы смогли проникнуть в подземелье… Чудо какое-то…

— И не чудо вовсе. Мы просто разгромили их, поддержанные воинами Гура-Занка! — с мальчишеской бравадой ответил Филипп.

— Гура-Занка? — недоуменно повторила девушка.

— Это местные жители, с которыми мы заключили союз против горилл. Правда, много хищных тварей успело удрать на лодках. Так что, думается, впереди нас ждут новые столкновения.

— А мой отец? Он тоже сражается с гориллами? — тревожно спросила Мьюриэл.

— Нет, он держит оборону лагеря, поскольку действия дикарей все-таки непредсказуемы. В разведку к югу ушли Сид и сэр Джордж, а с нами — Дик Нетингейл: он со своей командой ждет сведений в подземелье. Поэтому мы сначала заберем их, а потом отправимся к нашей стоянке.

— Но как они доберутся до берега? Этот челнок и под нами едва не тонет. Не вплавь же!

Филиппа рассмешила ее детская наивность.

— В бухте стоят те суденышки, на которых мы преследовали горилл, — пояснил он, с удовольствием видя, как на бледные щеки девушки вернулся румянец — пусть хотя бы и от смущения.

Мьюриэл махнула рукой.

— Тьма подземелья, кажется, затуманила и мой разум, — с досадой сказала она. — Но, слава Богу, теперь все это позади!

ГЛАВА 7

Трудное возвращение

Челнок неторопливо двигался вдоль берега. Его неспешный ход объяснялся не только перегруженностью суденышка, но и стремлением Филиппа держаться в тени острова, чтобы чьи-нибудь зоркие глаза не заметили беглецов. Но, похоже, их не преследовали. Тишину озера нарушали лишь привычные проявления подводной жизни — плеск мелких обитателей да порой мощные удары хвостов более крупных представителей фауны.

Филипп надеялся, что за время их блуждания по подземным лабиринтам на поверхности острова ничего не произошло, и воины Гура-Занка по-прежнему охраняют гавань и патрулируют окрестности красной скалы. Во всяком случае, со стороны суши не раздавалось никаких подозрительных звуков.

Внезапно сидевший впереди Гумра беззвучно указал налево: в лунном свете там отчетливо виднелись лодки горилл, идущие наперерез беглецам. Теперь все решала скорость — кто быстрее доберется до бухты. Если воины Гура-Занка не покинули остров, они наверняка заметили вражескую «эскадру» и приняли меры к отражению атаки. Но если их оттуда выбили гориллы… О такой перспективе Филиппу не хотелось даже думать.

— Греби веселей, ребята! — обратился он к сидевшим на веслах неграм. Но тех и не требовалось торопить: корявые деревяшки горилл гнулись от сильных гребков почувствовавших опасность людей.

Похоже, лесные чудовища заметили, что челнок беглецов увеличил ход, и в свою очередь налегли на весла. Теперь из общей массы лодок вперед вырвались две. Оценив расстояние до поворота в бухту, Филипп понял, что возникла опасность окружения: эти два суденышка отсекут отряд от острова, а тем временем подоспеют и остальные.

Он встал, с трудом удерживая равновесие в неустойчивом челноке, вскинул карабин и тщательно прицелился. Только меткая стрельба могла дать шанс на спасение. Раздался выстрел, и один из гребцов передней лодки рухнул в воду. Гумра разразился радостными криками, его ликование поддержали товарищи — а Филипп тем временем еще раз спустил курок.

Ночная обыденность первобытного мира вмиг исчезла, взорванная выстрелами и воплями негров. В ответ им с берега донесся боевой клич Гура-Занка, и на красной скале возникла высокая фигура Варсмы со вскинутой в приветственном жесте рукой.

Вероятно, гориллы не ожидали такого поворота событий: одно дело — расправиться с кучкой ненавистных пришельцев, и совсем другое — снова сразиться с Сыновьями Звезд, на стороне которых по-прежнему огненное оружие людей-призраков. Мгновенно лодки нападавших развернулись и вскоре исчезли в озерном мареве.

— На этот раз обошлось, — облегченно сказал Филипп, помогая Мьюриэл выбраться из лодки, которую подтянули к берегу руки ликующих Гура-Занка.

Варсма дал сигнал воинам собраться в гавани и отправил небольшой отряд в пещеры — вывести из-под земли остальных Сыновей Звезд и Дика Нетингейла с его командой. Вскоре общую радостную суматоху усилили измаявшиеся от неизвестности подземные стражи.

Филипп кратко поведал Дику о злоключениях в каменном лабиринте и чудесном спасении Мьюриэл. Даже не понимавшие ни слова аборигены молитвенно внимали его речам, неизменно переводя взгляд на прекрасное создание с золотыми волосами. Теперь вера в непобедимость людей-призраков возросла неимоверно: только наделенные высшими силами существа могли бы пройти по страшным пещерам коренастых и вырвать из их лап такую красоту!

Казалось, они могли слушать рассказы Филиппа бесконечно, тем более что Гумра как-то исхитрялся переводить смысл повествования. Но пора было отправляться к своим, и Варсма приказал воинам размещаться в лодках.

Переход через озеро прошел без приключений. Это еще раз подтвердило мнение, что после неудачи дикарям требуется время, прежде чем они предпримут новые шаги. Зато воины Гура-Занка, оставленные Варсмой на берегу, не теряли даром времени: к возвращению отряда все пленные и раненые были уже подготовлены к пути на жертвенный костер.

— Вот уж полакомятся Гура-Занка! — заметил Гумра, увидев пятьдесят понурых фигур.

— Как это все-таки страшно! — вздохнула Мьюриэл.

— Конечно, — согласился Дик. — Но здесь хотя бы все честно, и никто не прикрывается трескучими фразами о пользе цивилизации.

Вскоре воины Варсмы отправились в сторону родных баобабов. Несмотря на победу, порядок следования сохранялся прежним: дозоры впереди и по бокам колонны и движущееся кольцо вокруг людей-призраков. Отличие состояло лишь в веренице связанных между собой пленников. Тех, кто не мог передвигаться самостоятельно, несли на щитах или скрещенных ветвях, как предписывал опыт пращуров.

Филиппу подумалось, что эта древняя земля не раз становилась ареной подобных шествий, только, в зависимости от победителя, менялись толпы взятых в плен врагов да направление движения отрядов — из саванны в лес или из леса в саванну. На миг он почувствовал себя первобытным человеком, добывшим пищу своему племени, и ужаснулся тому, что людоедство, оставаясь по-прежнему неприемлемым для него самого, больше не вызывало отвращения. Еда требовалась каждому существу…

Он шагал, задумчиво поглядывая по сторонам. Но чаще всего взгляд Филиппа с нежностью останавливался на бледном личике Мьюриэл, которая шла рядом, опираясь на его руку. По-видимому, она думала о том же, потому что негромко спросила:

— Что ждет этот странный мир?

— Уничтожение, — хмуро ответил виконт. — Чем выше прогресс, тем больше жертв. За три века человечество стерло с лица земли больше народов и народностей, чем все победители древних и средних веков вместе взятые. В сравнении с нами разрушительная сила римлян кажется детской игрой. Да что говорить! Вспомните хотя бы ту же Австралию или вашу Америку. Колонисты всегда начинали с того, что уничтожали аборигенов! Разве не так? Вот и здесь… И хотя я не могу признаться в любви к туземцам, мне очень жаль, что их ждет та же участь.

— Увы!.. — вздохнула Мьюриэл. Однако печальные мыс ли о будущем отступили перед радостным настоящим, и она поинтересовалась: — До лагеря еще далеко? Мне так хочется поскорее увидеть отца!

— Мы будем там примерно через пару часов, — ответил Филипп.

— А вдруг и туда добрались эти гориллы?

— По-моему, у них не так много сил, чтобы напасть еще и на поселение. Как ты считаешь, Гумра?

— Там все спокойно, господин, — ответил следопыт. — Коренастые не нападают сразу в несколько мест. Они собираются там, где чуют верную добычу. Варсма знал это и устроил ловушку, показав лишь малую часть отряда. А в лагере у старшего господина есть пулемет, поэтому добыть пленных там значительно труднее.

Доводы Гумры успокоили Мьюриэл, и, отвечая на вопросы Филиппа, она стала рассказывать про обычаи обитателей пещер.

Образ жизни горилл мало чем отличался от способа существования других хищников. Как и те, они, насытившись, много спали, но в погоне за добычей проявляли завидную неутомимость. Главное, что отличало их от других хищников, это злоба и ненависть. Они не могли простить людям своего поражения и поэтому никогда не прекращали преследования каравана. Выкрав Мьюриэл, гориллы решили, что силы людей-призраков с потерей их талисмана пойдут на убыль. А чтобы усилить мощь своего племени, шаманы совершали таинственные жертвоприношения.

Для этого выбирали одного из воинов, усыпляли его и вскрывали шейные вены, чтобы собранной кровью напоить вождей. Если воин погибал, устраивалось пиршество для всего клана. В тех же случаях, если жертва не умирала, ей даровали жизнь.

— Счастье, что они не пробовали и меня «угощать» свежей кровью, — содрогнувшись от отвращения, сказала Мьюриэл. — Скорее всего, считали, что божеству чуждо все плотское. — Она грустно рассмеялась. — Хорошо, что в грот натаскали много фруктов. Они и служили мне пищей.

Закатная луна уже висела над горизонтом кроваво-красным шаром, когда вдали, наконец, показались гигантские кроны баобабов. Внезапно движение отряда застопорилось, и к Варсме торопливо подбежали разведчики.

— Что, опять эти мартышки? — воскликнул Дик Нетингейл, давно мечтавший об отдыхе: и он, и его товарищи — не говоря уж о Мьюриэл — едва передвигали ноги.

Гумра, прислушавшись к словам воинов Гура-Занка, сказал Филиппу, что на этот раз дорогу отряду преградили не коренастые, а Гу-Анда, Сыновья Красного Носорога.

— Они узнали, что в отряде Варсмы мало воинов и решили расквитаться за недавнее поражение, — добавил Гумра.

Варсма между тем поднялся на небольшой холм и под прикрытием деревьев принялся осматривать расстилавшееся перед ним пространство. Филипп присоединился к Ловкому Питону и навел бинокль на заросли кустов: там явно ощущалось какое-то движение.

— Гу-Анда не нападут до рассвета, — ответил предводитель на вопросительный взгляд Филиппа и велел своим воинам усилить посты.

— Подумать только! Мало горилл, так теперь дикарям неймется! — возмутился Нетингейл. — Как хотите, а я ложусь спать! Гумра, разбуди меня, как только начнется заварушка.

Настал час, когда лес и саванна затихли. Звери убрались в свои норы, не стало слышно и людей — спрятавшись до поры, они готовились встретить кровавый рассвет.

В отряде де Мара безмятежно спал только Дик. Стрелки, размещенные Филиппом на невысоком бугре, с которого хорошо просматривалась местность, намечали ориентиры для ведения огня, чтобы перекрыть возможное направление атаки Гу-Анда. Убедившись, что все готово к предстоявшему сражению, молодой человек спустился вниз и присел на траву возле Мьюриэл. Она слабо улыбнулась своему спасителю и чуть слышно проговорила:

— Как ужасно, что красота мира не вселяет мир в души людей. Пожалуй, только в ожидании смерти мы понимаем, как прекрасна жизнь. Но, увы! Когда проходит этот миг озарения, все начинается сызнова. Однако я надеюсь, что, пережив все тяготы пути, мы станем мудрее и человечнее.

Филипп ошеломленно посмотрел на девушку: какая сила духа, какое мужество жили в этом хрупком создании! Именно такие качества и помогли ей не погибнуть от отчаяния в пещерах обезьян и не впасть в панику теперь — перед лицом новой опасности. Некоторое время молодые люди смотрели на величественный купол неба, бархатную черноту которого подчеркивали яркие созвездия, и молчание не казалась им тягостным. Да и что могут добавить слова к диалогу двух юных сердец?

Небо на востоке посветлело, а затем отгорела и короткая тропическая заря. С первыми лучами солнца Дик Нетингейл встрепенулся и чуть хрипловатым голосом деловито спросил:

— Уже полезли?

— Нет! — откликнулся Гумра. — Но они подобрались вплотную к нашим позициям.

— Не знаешь, их много? — поинтересовался Филипп.

— Если я правильно понял, то не меньше двух сотен.

— И как, интересно, Варсма их сосчитал? Да еще ночью. — Дик насмешливо хмыкнул.

— Скорее всего, Гура-Занка их не считали вовсе, а просто из общего числа туземцев племени Красного Носорога вычли погибших в прошлом бою и пленных, — предположил Филипп.

— Приличный перевес, — проворчал Дик. — У Варсмы всего сотня воинов.

— Наш отряд, господин, тоже стоит сотни Гура-Занка, — уверенно возразил Гумра, погладив приклад карабина.

— Ну, значит, силы равные. Так что и беспокоиться не стоит! — рассмеялся Филипп, а Дик поддержал командира энергичным кивком.

— Неизвестно только — пойдут ли Гу-Анда в открытый бой или станут нападать из засады, когда мы отправимся в путь, — сказал осторожный Гумра. — Эти Сыновья Носорога такие же коварные, как и коренастые!

Низкое еще солнце заливало красным светом саванну, прогоняя ночной туман. Филипп и Варсма в сопровождении Гумры и двух воинов Гура-Занка поднялись на холм, но как ни вглядывались они в туманные дали, их зоркие глаза не углядели примет вражеского отряда. Наконец на поросший кустами бугор, расположенный в трехстах ярдах от наблюдательного пункта Гура-Занка, поднялись два высоких негра. Их далеко разносившиеся в тишине грубые голоса и вскинутые вверх копья красноречиво говорили о намерениях Сыновей Красного Носорога.

— Этот тип, кажется, угрожает нам! — возмутился Дик. — Пожалуй, стоит его пугнуть за нахальство!

— Это вождь Гу-Анда, — сказал Гумра. — Если его убить, остальные отступят — они же еще не знакомы с огненным оружием бледнолицых.

Филипп не хотел убивать этого человека, но не возражал и против демонстрации силы. Он решил прострелить плечо не в меру разоравшегося дикаря, но сначала следовало предупредить Варсму.

Тот мог подумать, что выстрел, не уничтоживший врага, является ошибкой стрелка, а молодой француз не хотел, чтобы его обвинили в неточности.

Гумра с готовностью согласился все объяснить Ловкому Питону.

Варсма с интересом выслушал перевод и удивленно взглянул на Филиппа, но, когда тот кивком подтвердил слова Гумры, зычно крикнул врагам:

— Берегитесь союзников Гура-Занка! Сейчас удар молнии поразит вождя вашего племени в плечо! Смотрите и ужасайтесь!

В ответ послышался издевательский смех. Вождь Гу-Анда чувствовал себя в полной безопасности: ни одна стрела не может преодолеть расстояние в четыреста шагов!

Филипп спустил курок. Рослый негр покачнулся и выронил копье. Рука бессильно повисла вдоль тела.

— Огненные стрелы бьют без промаха! — снова закричал Варсма. — Но воины Гу-Анда сохранят жизнь, если уйдут с земли Гура-Занка!

Бугор опустел. Сыновья Красного Носорога больше не подавали признаков жизни. Наконец послышался переливчатый свист, прокатившийся от озера до далеких баобабов. Разведчики донесли Варсме, что передовой отряд Гу-Анда отступил.

Ловкий Питон приказал начать движение вперед, и воины Гура-Занка медленно тронулись в путь.

— А если это ловушка? — тихо, чтобы не слышала Мьюриэл, спросил у Гумры Филипп.

— Варсма разослал разведчиков во всех направлениях. При малейшей опасности отряд остановится и займет оборону, — ответил Гумра.

Тем временем к стрелкам подошел конвой, и Филипп дал сигнал к походу, приказав держать карабины наизготовку. Всеми нервами он ощущал грозную опасность, таившуюся — как ему казалось — повсюду.

Он не боялся за себя, но теперь возле него была Мьюриэл, и страх потерять ее снова заставлял трепетать все его существо.

Несколько раз колонна останавливалась. Гумра, бегавший разузнать, что творится впереди, приносил неутешительные новости.

— Воины Гу-Анда все еще там, — докладывал он Филиппу. — Они идут медленно, словно чего-то ждут.

Примерно через час пути люди поняли, что именно задумали Сыновья Красного Носорога.

Пока колонна Гура-Занка шла следом за отступавшим отрядом Гу-Анда, их основные силы, проделав обходной маневр, оказались в тылу отряда Варсмы. Но тем не менее они не торопились атаковать взятых в кольцо Сыновей Звезды, и странное шествие продолжало неторопливо двигаться в сторону баобабов.

Вдруг впереди послышались истошные вопли. Колонна остановилась.

— Атака! — воскликнул Дик Нетингейл, приготовившись стрелять.

Внезапно крики смолкли, и в наступившей тишине отчетливо послышался звук рога. Теперь закричали воины Гура-Занка, в дикой радости ударяя пятками о землю.

— Да что случилось? — воскликнул Филипп, видя как Варсма ликует вместе со всеми.

— Это же трубит Хегума, Звонкий Рог! — закричал в восторге Гумра. — К нам идет спасение!

Филипп подпрыгнул и, уцепившись за сук ближайшего дерева, влез на него. С высоты он увидел, как в саванну, словно вспугнутые воробьи, врассыпную убегают воины Гу-Анда, а от огромных баобабов движется к ним колонна во главе с Уамбой, Голубым Орлом. Плечом к плечу с ним шли Айронкастль, сэр Джордж и великан Гютри с его неизменным огромным ружьем.

Мьюриэл громко вскрикнула и с распростертыми руками полетела навстречу.

ГЛАВА 8

Смерть и жизнь

Волна радости смыла усталость, и воссоединившиеся путешественники засыпали друг друга вопросами. И, конечно, прежде всего все хотели услышать повесть о спасении Мьюриэл.

Филипп принялся рассказывать о приключениях своего отряда, в то время как сияющие негры, возглавляемые Ку-рамом, расставляли на столе нехитрое походное угощение. Описание битвы, погони и мрачного подземелья горилл не оставило равнодушным даже сэра Джорджа. Что же касается Сида, то тот и не пытался скрыть свою зависть. Выслушав повествование Филиппа, он — в ответ на его вопрос о результатах их экспедиции — уныло ответил:

— А нам и рассказывать-то нечего. Подумаешь! Распугали стаю шакалов, да немного повздорили со львами.

Все рассмеялись — и громче всех Сид.

— А теперь, друзья, отдыхать! — решительно проговорил Айронкастль, когда с едой было покончено. — Не знаю, как вы, а я, пожалуй, впервые за эти дни и в самом деле усну, хоть и день на дворе!

Весело переговариваясь, путники разошлись по палаткам, и лагерь погрузился в сон, который берегли неусыпные стражи Курама.

Когда тени баобабов простерлись едва ли не до самого горизонта, Гура-Занка собрались на Большой Просеке для ночного пира. Два жертвенных кургана, сложенных из сухих ветвей, уже возвышались посреди круга, образованного сторожевыми кострами. Два десятка лесных людей и столько же Гу-Анда с утра вымачивались в озере, чтобы их тела стали нежными и вкусными.

Наступил день высочайшего торжества. За короткое время Гура-Занка одержали победу над Сыновьями Красного Носорога и Черного Льва, а также одолели своих вековечных врагов — коренастых, властителей леса, пещер и подземелий.

Тщательно проверив, все ли готово к пиршеству, Голубой Орел направился к лагерю людей-призраков. Здесь тоже горели костры, зажженные для того, чтобы отпугнуть полную опасностей тьму. Голубой Орел подошел к тому из них, возле которого восседали бледнолицые вожди, и, полюбовавшись на великана Гютри, обратился к Айронкастлю, подкрепляя свои слова выразительными жестами:

— Эта ночь станет самой славной ночью в жизни Гура-Занка с тех пор, как Заума овладел лесом… Двадцать самых сильных из лесных людей и двадцать самых отважных из племени Гу-Анда отдадут силу и отвагу воинам Гура-Занка. Уамба хотел бы поделиться этими качествами с великими вождями-призраками, которые своей властью над смертью приблизили великую победу его племени. Уамба, Голубой Орел, приглашает вождя Мудрости, вождя-Великана и вождей, посылающих огонь дальше голоса Звучного Рога, принять участие в празднестве.

Мысленно содрогнувшись от отвращения, Гертон спокойно ответил:

— Люди моего племени не едят человечьего мяса, а наши шаманы запрещают даже присутствовать при этом зрелище.

Удивление Голубого Орла, казалось, не имело границ. Зачем отказываться от приумножения своих сил таким простым и доступным способом? Вероятно, именно поэтому у людей-призраков нездоровые бледные лица. Однако в силе им, конечно, не откажешь! Полный благодарности за помощь со стороны союзников, он решил, что обычаи их племени следует уважать, и сказал, быть может, с тайной иронией:

— В таком случае Уамба пришлет своим друзьям антилоп и вепрей.

Айронкастль поблагодарил Голубого Орла, и тот величественно удалился.

Мьюриэл сидела на берегу реки и наслаждалась видом струившихся вод, переливчатым светом луны, шелестом листьев — всем тем, чего лишила ее давящая каменная пещера. Филипп отошел от костра и теперь любовался волшебным созданием с сотканными из солнечных и лунных лучей волосами. Ему все еще не верилось, что он смог отыскать в лабиринтах горилл этот цветок и спасти его от страшной участи увядания. Сейчас девушка напоминала ему нимф или ундин, выплывавших из таинственных озер севера, чтобы понежиться в лунном свете.

Неловкое движение выдало его присутствие. Девушка повернула на звук голову, и взгляды молодых людей встретились. Филипп вышел из укрытия и присел возле Мьюриэл. Он хотел произнести слова признания, но сумел лишь пробормотать:

— Вы, наверное, уже догадались… Без вас в моей жизни больше не будет света…

— Вы спасли мне жизнь… — прошептала она и умолкла.

Филипп с тревогой ждал продолжения, но девушка молчала, опустив голову.

— Значит, вот как, — горестно сказал он. — Если бы я не оказался там… Ну да, чувство благодарности…

— О нет, Филипп, нет! — воскликнула Мьюриэл. — Конечно здорово, что именно вы спасли меня! Прекрасный рыцарь на белом коне, как и полагается в романах. Но не это главное. Главное в том, что я… — Она подняла на него свой лучистый взгляд.

Филипп потонул в море ее синих глаз. Ему показалось, что все в этом мире происходит впервые — река, казалось, течет из того сказочного сада, где протекали первые реки, и деревья только появились на земле, и сама земля совсем недавно возникла из вод.

Их оцепенелость прервали шаги Гертона Айронкастля. Заметив волнение молодых людей, он присел возле Филиппа и, обняв его за плечи, улыбнулся дочери и проговорил:

— Ты вытянул счастливый билет, сын мой! В ее чистом сердце живет верность и преданность, а сила духа сравнима разве что с ее всепоглощающей нежностью! Она очень похожа на свою мать…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА 1

Синяя саванна

— Какая удивительная степь! — воскликнул Гютри.

Экспедиция медленно двигалась по саванне, покрытой травой всех оттенков синей части спектра — от фиолетового до голубого. Высокая и густая, она сопровождала проходивший караван нежным звоном, смутно напоминавшим звук, который издает скрипка, если случайно коснуться ее струн. Изредка путникам встречались рощицы пальм с листвой тоже необычного цвета — индиго или аметиста. От всего этого синего великолепия поднимался в небо желтый туман, временами застилая солнце.

— Мы вступили в мир, где царят растения, — сообщил Айронкастль, оглядывая эту фантастическую равнину.

Он приказал не давать животным свободно пастись, но его предупреждение, в сущности, не имело смысла: верблюды, козы и ослы с отвращением игнорировали голубоватые злаки и фиолетовый клевер. Сильвиус же проявлял явные признаки тревоги, беспокойно крутя головой. Волнение павиана передалось и людям, и они напряженно всматривались в затянутые желтым маревом дали.

— Животные подохнут от голода! — ворчал сэр Джордж.

— На наш переход им должно хватить корма, — возразил Гертон, указывая на вьюки, висящие на боках верблюдов и ослов.

— Да, вы предусмотрительны, дядя, но этого запаса хватит самое большее на вечернюю и утреннюю кормежку, — поддержал опасения Фаргейма Сид.

— Эти животные привычны к пустыне, поэтому могут обходиться без пищи несколько дней. Правда, я надеюсь, что этого и не потребуется, — ответил Айронкастль, но чувствовалось, что слова Сида посеяли сомнения в его душе.

Подул ветерок, и под его порывами усилилась музыка трав, словно струнная группа невидимого оркестра начала настраивать свои инструменты.

— Можно подумать, что мы в зале филармонии! — воскликнула Мьюриэл.

— Да, только в концерте примут участие кикиморы и лешие, — уточнил виконт.

Когда караван проходил мимо пальмовых островков, звуки становились более громкими и насыщенными, словно к голосам скрипок и арф присоединялся орган.

Временами синий ковер трав прерывался небольшими участками голой земли. На этой красной с металлическим отливом каменистой почве не рос даже мох.

Постепенно путники стали знакомиться и с живностью этих мест. Первыми к ним слетелись огромные мухи. Отвратительные рыжеватые насекомые размером с синицу следовали за караваном, издавая низкое гудение, похожее на жужжание майских жуков.

Люди с ужасом отмахивались от несносных тварей, но вскоре выяснилось, что они безопасны для каравана: их интересовала совсем другая добыча. Мьюриэл заметила, что на стебельках трав покачиваются маленькие — не больше осы — птички. С резким свистом они то выпархивали из травянистых зарослей, то мгновенно исчезали в спасительной тени разнотравья. Именно эти пичужки и были предметом охоты чудовищных мух.

— Это ужасно! — воскликнула Мюриэль, увидев, как насекомое ловко схватило птичку.

Сид захохотал.

— А мне думается, сестренка, это даже справедливо! — сквозь смех проговорил он. — Подумай сама. С сотворения мира птицы глотают мух! А теперь настал их черед. Кстати, от этой рокировки и нам спокойнее: представь, что сделалось бы с караваном, будь эти чудовища еще и ядовиты, как муха це-це!

Равнина между тем все тянулась и тянулась, великолепная и страшная.

— Как долго нам предстоит терпеть голод и жажду? — поинтересовался сэр Джордж.

— Наш путь должна пересечь река, текущая с востока на запад, — ответил Гертон. — Я думаю, мы достигнем ее через сутки. Вода у нас пока еще есть…

Среди дня караван остановился для отдыха на одной из каменистых красных полос, лишенных растительности. Рассматривая выбранное им для стоянки место, Айронкастль сказал:

— Здесь мы, пожалуй, не нарушим покоя этого таинственного мира, да и сами окажемся в сравнительной безопасности.

Солнце скрылось за плотными облаками, так что палатки решили не ставить, расположившись на открытом воздухе. Бесконечная синяя равнина в дымке желтого тумана вызывала безотчетную тревогу даже у неунывающего Сида. Когда подали еду, он снова поднял уже затронутую тему:

— Если не отыскать пригодных для пищи животных растений, то экспедиции придет конец. Мне даже кажется, дядя Гертон, что наше положение сейчас гораздо опаснее, чем в лесах, подвластных гориллам.

— Успокойся! Наверняка здесь растут какие-то виды красных и зеленых растений, иначе здесь не существовала бы жизнь, — ответил Айронкастль. — К сожалению, у нас не так много времени на их поиски…

— И пока что наши верблюды, ослы и козы не могут сорвать ни одного стебелька с этого громадного пастбища, — покачал головой Гютри.

От унылой беседы их оторвал испуганный вопль Мьюриэл.

— Ой! Что это? — Девушка в ужасе показывала на странное существо, пялившее на путешественников неподвижные золотистые глаза.

Оно напоминало жабу, правда, величиной с кошку и, так же как и она, покрытое шерстью.

На макушке плоской головы ярко сверкал третий глаз, в отличие от своих двух собратьев стремительно оглядывавший окружающее пространство, вращаясь словно сигнальный маячок.

— Ну не чудо ли? — воскликнул Филипп.

— Известно, что у современных земноводных обнаружены зачатки третьего глаза, так что их предки, вероятно, успешно пользовались этим дополнительным органом зрения, — произнес Гертон. — Но мы уже встретили так много необычного, что стоит ли удивляться лишнему глазу этого чудовища?

Жаба, словно поняв, что интерес к ней утрачен — разве что Мьюриэл все еще кривила губы от отвращения — взвилась в воздух и, описав огромную дугу, исчезла в расселине камня.

— А вот это действительно заслуживает внимания, — проследив за ее полетом, заметил сэр Джордж. — Вероятно, где-то под землей есть вода, хотя, возможно, и сильно засоленная. Во всяком случае, этим можно объяснить синий цвет растений и то, что наши животные не хотят лакомиться травкой.

С писком пролетали мимо маленькие птички. Одна из них села неподалеку от Мьюриэл. Привлеченная странным видом непривычных предметов, она не заметила, как возле нее оказалась гигантская муха. Бросившись на пичужку, она схватила ее, но крик девушки заставил насекомое выпустить добычу.

Мьюриэл осторожно подняла безжизненное тельце. Оперение крохотной птички сияло переливчатой красотой заката, золотистым блеском берилловых облаков, всеми оттенками пурпура, сверканием аметиста и топаза. Поникшая головка, покрытая красными с малахитовыми точками перышками, казалась созданной из какого-то неведомого драгоценного вещества.

— Разве могут самые искусные вышивальщицы, мастера акварели или ювелиры создать такой цветовой шедевр на столь крошечном пространстве! — воскликнула восхищенная девушка. Она бережно завернула в лоскуток погибшую птичку и спрятала ее в углублении под камнем.

— А вот жестокая природа допускает, чтобы подобный шедевр жрали мухи, — проворчал Нетингейл.

Весь этот день караван продолжал двигаться на юго-запад. Бесконечная равнина, подобная синему океану, окутанному золотистыми и янтарными туманами, тянулась вдаль, сопровождая каждый шаг людей и животных звуками нечеловеческого оркестра.

— Сколько это может продолжаться! — возмутился Сид. — Мне на всю жизнь опротивел синий цвет, и буквально тошнит от этого занудного пиликанья.

— Очень утомительные цвета! — поддержал сэр Джордж. — Следовало бы надеть желтые или оранжевые очки.

— А ведь у меня мелькала такая мысль, — с раскаянием проговорил Гертон Айронкастль. — Если бы хоть кто-то из нас носил очки, я бы, возможно, вспомнил о защитных светофильтрах. А так в нашей компании нет ни близоруких, ни дальнозорких.

— И ни одного с гиперметропией или астигматизмом. Даже дальтоника — и того нет, — усмехнувшись, продолжил перечень Сид.

Приближался вечер. На островке красной земли, готовясь к ночлегу, раскинули палатки.

— Хоть на красном глаза немного отдохнут, — сказал Филипп, разглядывая каменистый грунт: как и на предыдущем участке, он был испещрен трещинами.

— Так что же с рекой? — спросил сэр Джордж. — Конца этой равнины даже не предвидится, а завтра вечером наши меха опустеют.

— Да и животных мы сможем напоить только один раз и то в уменьшенном количестве, — добавил Гютри.

— Бог милостив! — вздохнул Айронкастль. — Наверняка подземные воды где-то недалеко. Взгляните! — Он указал на двух жабоподобных чудовищ, выглянувших из каменной щели.

От резкого движения Филиппа, поспешившего обследовать расселину, жабы мгновенно исчезли. Де Мара удрученно покачал головой.

— Возможно, вода и близко, но сюда сможет пролезть разве что шакал или эти трехглазые волосатики!

— И уж, конечно, не я! — рассмеялся великан Сид, пытаясь сунуть сапог в щель, где скрылись «трехглазые волосатики», как окрестил гигантских жаб француз.

Казалось, ничто не могло смутить этих мужественных людей — ни страшное отсутствие воды, ни гнетущая атмосфера сине-желтого пространства. Наслаждаясь отдыхом, они не теряли присутствия духа, чего нельзя было сказать о неграх: соплеменники Курама испытывали настоящий страх.

После ужина Филипп и Мьюриэл уединились на краю лагеря. В янтарном тумане всходила сказочная луна, похожая на медную, позолоченную медаль. Желтый лунный свет преобразил травы, и теперь саванна утратила противоестественную синеву, превратившись в бескрайние зеленые просторы.

— Как все-таки здорово, что нам удалось заглянуть в этот странный мир, — сказала Мьюриэл. — Пожалуй, самое страшное осталось позади, в тех каменных лабиринтах.

— Дай-то Бог! — с некоторым сомнением отозвался Филипп. — Но было бы куда спокойнее, если бы вы как можно скорее оказались в привычном окружении… в безопасности.

— Безопасности не существует, — задумчиво проговорила девушка. — Люди — слабые и беззащитные создания, полностью зависящие от прихоти судьбы. Какой-нибудь пустяк может стать фатальным для человека, одолевшего льва.

— Да вы фаталистка, — улыбнулся Филипп.

— Нет, я сторонница активного действия, способного изменить судьбу, — возразила Мьюриэл. — Но высшие силы часто оказываются могущественнее намерений людей… И тогда их спасает вера…

ГЛАВА 2

Животворная вода

— Животные хотят пить, — проговорил Сид. — Я тоже.

Утром путешественники разделили между собой последние глотки и продолжали идти все по той же безграничной равнине среди фиолетовых злаков, голубых деревьев и ярко-красных полос земли.

Пустыня не выпускала их, как свою добычу, и солнце, одолев облака, бросало жгучие лучи, иссушавшие кровь в жилах людей. Жужжание громадных мух напоминало им завывания вражеских бомбардировщиков, а в музыке трав слышался то погребальный колокольный перезвон, то тревожные звуки набата.

— Я думал, что река находится гораздо ближе, — признался Айронкастль.

— Но вы по-прежнему утверждаете, что она и в самом деле существует? — поинтересовался сэр Джордж.

— Конечно, — ответил руководитель экспедиции. — Мне достаточно подробно описали ее.

Осмотрев горизонт в подзорную трубу, Фаргейм сказал:

— Только степь — и больше ничего!

Путников окружало ровное море трав. Давно исчезли небольшие рощицы, дарившие отдых от палящих лучей солнца. Вокруг — только трава, высокая и прочная словно жесть.

— Может быть, имелась в виду подземная река? — спросил Филипп. — Хорошо бы покопать…

— Мы потеряли бы слишком много времени, — возразил Гертон. — Потерпите еще несколько часов.

— За этим дело не станет. Не беспокойтесь, дядя Гертон, — усмехнулся Сид. — Вот только я забыл, сколько дней можно выдержать без питья?

На его вопрос ответил сэр Джордж:

— Верблюды, например, могут обходиться без воды дней пять, иногда — даже больше. А человек — два-три дня… Смотря по темпераменту и состоянию атмосферы.

— Как, однако, выгодно быть верблюдом! — воскликнул неунывающий Сид. — А так только пару дней! Да еще эта страшная сушь! Меня можно скоро использовать как наждачную бумагу — такой жесткой становится кожа.

Но как бы ни бодрились люди, тревога постепенно охватывала караван. Закатное солнце пылало словно расплавленное золото, но туманное марево, поднимавшееся над землей, постепенно превратило его в огромный апельсин.

Животные с трудом преодолевали путаницу разнотравья, козы жалобно блеяли. Угрюмый вид негров свидетельствовал о том, что их вера во всемогущество белых подвергается серьезному испытанию. Отсутствие обещанной воды угнетало психику не только потому, что грозило мучительной смертью, но и потому, что свидетельствовало о бессилии господина.

Гертон позвал Курама.

— Что говорят люди? — спросил он.

— Они боятся, господин… Это страна Смерти. Животным здесь нечего пить и нечего есть…

— Постарайся убедить своих соплеменников, что пока нет причин для страха. Вода обязательно будет, я обещаю.

Печальные глаза старого негра старались, казалось, проникнуть в самую душу господина.

— Нам долго идти? — спросил он дрогнувшим голосом.

— Да, но скоро все смогут отдохнуть возле реки, — твердо сказал Айронкастль, не отводя взгляда от вопрошающих глаз старого следопыта.

Вздохнув, Курам отправился убеждать негров еще немного потерпеть.

С последними лучами затянутого туманом солнца караван остановился на ночлег. Каменистая красная почва, испещренная складками и трещинами, по-прежнему привлекала к себе гигантских жаб.

— Эти твари вряд ли могут обходиться без воды, — заметила Мьюриэл, переставшая, наконец, вскрикивать при появлении волосатых чудовищ.

— Наверняка под землей имеется вода! — согласился сэр Джордж.

— Давайте-ка поищем! — предложил Сид.

Мужчины обследовали все трещины, но даже если жабы

и появлялись из мокрых глубин, на раскаленных камнях не оставалось и следа влаги.

— Пожалуй, стоит покопать, — произнес Филипп.

— Прекрасно, — согласился Сид. — Ты поищи подходящий участок, а я соберу бур.

Вскоре у подножья каменистого бугра, где стояли палатки, появилась довольно глубокая яма. Влажные стены колодца говорили об имевшемся где-то источнике, но до водоносного слоя землекопы так и не смогли добраться. Более того — жаркий воздух саванны вскоре поглотил и эти жалкие капли, полностью высушив яму.

— Очень странно! — покачал головой Филипп. — Похоже, вода просачивается откуда-то…

— Пожалуй, стоит сделать несколько канав в разных направлениях: авось наткнемся на что-нибудь помокрее, — предложил Сид и принялся за работу.

Но и это не дало положительных результатов.

— Грустно! — заключил Сид. — От работы еще больше захотелось пить!

Убрав инструменты, путешественники разошлись по палаткам, но вряд ли кто из них спал в эту ночь. Задолго до зари — пока раскаленная атмосфера еще не принялась высасывать из людей остатки влаги — караван уже снова был готов отправиться в путь.

Перед тем, как дать команду двигаться, Айронкастль обратился к людям:

— Я убежден, что река действительно где-то неподалеку. Только ее полноводный поток способен так пропитать влагой почву. — Он указал в сторону ямы. — Не будем же медлить!

— Предлагаю отправить двух человек на разведку, — сказал сэр Джордж.

— Очень дельная мысль, — одобрил предложение друга Айронкастль. — Кого пошлем?

— Сэра Джорджа и меня! — вызвался всегда готовый к активным действиям Сид Гютри.

Айронкастль с сомнением взглянул на гиганта и возразил:

— Нет. Лучше с сэром Джорджем отправиться Филипп.

— Почему? — не сдержал разочарования Сид.

— Посуди сам! Разведчики поедут на верблюдах, но животные так ослабели, что ни одно из них не поднимет тебя, дорогой мой! — улыбнулся Гертон.

Курам выбрал самых проворных верблюдов, перегрузив на них опустевшие меха для воды.

— Положитесь на их чутье, — напутствовал отъезжавших Курам. — Они сами выведут вас к реке точно так, как находят путь к оазисам в пустыне.

Спустя несколько минут сэр Джордж и Филипп покинули караван. Верблюды бежали ровной рысцой, словно понимая важность возложенной на них миссии.

Луна катилась к закату, утрачивая постепенно свой блеск. Она словно передала эстафету звездам, которые становились все ярче по мере того, как тускнел лунный свет. Странные звуки поющих трав, казалось, оплакивали уходившее светило, посылая вдогонку печальные аккорды вместе с загадочным свечением, исходившим от колеблющейся поверхности саванны.

— Мы попали точно в какой-то иной мир с неведомыми людям законами! — негромко проговорил сэр Джордж. — Словно здесь нет прошлого и никогда не возникнет будущее…

— Да, нереальный и жуткий мир, — согласился Филипп и обернулся назад, чтобы вид бредущего следом каравана помог ему избавиться от призрачного наваждения. Но и позади все уже затянул предрассветный туман.

Луна тем временем приняла медный оттенок, забрезжила почти неприметная заря, и солнечный костер вновь заполыхал над равниной.

Путники жадно вглядывались в горизонт. Ничего. Ничего, кроме того же безграничного океана трав — голубых, фиолетовых, синих.

— Ужасно! — сказал сэр Джордж. — Какой-то абсурд! Если есть трава, значит есть и жизнь! А тут словно бесплодная пустыня!

Жажда нестерпимо мучила обоих, все увеличиваясь по мере того, как усиливался солнечный жар. Они выдерживали направление на юго-запад, как советовал Гертон. Похоже, против этого не возражали и верблюды.

Жажда! Она иссушила гортань, и даже дыхание царапало горло, вызывая острую боль. В пекле струившегося марева Филиппу мерещились каскады падающей воды, струи фонтанов, манящие глубины…

Он даже прошептал вслух:

— Родники… Реки… Озера…

Услышав слова француза, сэр Джордж с грустной усмешкой вздохнул:

— А я больше всего мечтаю о хорошем кабачке с холодным элем!

Верблюды несколько сбавили прыть.

— Только бы они выдержали! — забеспокоился Филипп.

— Выдержат! — уверенно проговорил Фаргейм. — Они прекрасно понимают, что мы ищем воду… И, возможно, даже чуют ее. Помните, что говорил Курам?

Теперь к солнечному жару добавились отвратительные мухи: они яростно жужжали и вились вокруг людей и животных.

— Счастье, что они нас не жалят! — отмахиваясь от мерзких приставучих тварей, заметил Филипп.

— Я подозреваю, что мы — как пришельцы из другого мира — ядовиты для них, — предположил невозмутимый англичанин.

— Тогда какой толк от кружения над нами?

— Извечный мушиный инстинкт, — пожав плечами, усмехнулся сэр Джордж.

Опять наступило молчание, которое нарушал только негромкий перезвон трав. Начали попадаться небольшие рощицы пальм. Путники с надеждой переглянулись. Сэр Джордж вновь поднес к глазам бинокль, но тут же опустил его, печально покачав головой.

— Как-то там наши? — проговорил Филипп.

— Худо им, — вздохнул Фаргейм. — Наверняка тяжелее, чем нам: мы едем верхом, а они плетутся пешком. Правда, если станет совсем невмоготу, Айронкастль распорядится заколоть двух-трех коз или верблюда. Правда, это отвратительно — пить кровь, но зато ее так много! — Сглотнув слюну, он искоса взглянул на своего верблюда.

Уроженец страны с влажным климатом, сэр Джордж страдал от жажды еще больше, чем Филипп, хотя и старался сохранять знаменитую британскую невозмутимость.

Каждое слово давалось с невероятным трудом, и путники замолчали. Мысли едва ворочались в отяжелевших головах, формулируя одно-единственное всепоглощающее желание — пить!

Внезапно один из верблюдов, подняв усталую голову, как-то странно, нелепо рявкнул. Его товарищ протяжно зафыркал. Животные остановились, вертя головами, а затем резко рванули с места.

— Что это с ними? Может, почуяли хищников? — предположил Филипп.

Глаза сэра Джорджа ярко вспыхнули.

— Неужели?.. — чуть слышно прошептал он.

Равнина стала заметно подниматься, и вдруг на вершине далекого холма явно обозначилась зеленая полоска. Еще не веря глазам, всадники схватились за бинокли. Нет, это не мираж! Вершину холма покрывала привычная людям зеленая трава и невысокий — тоже с зелеными листьями — кустарник! Они приближались к той границе, за которой кончался измучивший их сине-фиолетовый мир.

Теперь верблюды, вытянув шеи, неслись вскачь. Не снижая темпа, они взбежали на холм, и окрестности огласились хриплым криком восторга, вырвавшимся из груди Филиппа:

— Вода! Вода!

У подножия холма текла широкая медлительная полноводная река. В ее спокойных водах отражалось сияющее небо, синеву которого оттеняла зелень прибрежных трав и деревьев. Но люди не могли — да и не хотели пока! — любоваться чудесной картиной: их верблюды, подгоняемые гиканьем седоков, стрелой летели к животворной воде.

Через пять минут путники оказались у самой воды, к струям которой тут же припали измученные жаждой животные. Люди спрыгнули на берег и, погрузив в поток свои кружки, смогли, наконец, вдосталь напиться.

— Как неосторожно! — вдруг спохватился сэр Джордж, утирая рот.

— Зато как вкусно! — возразил Филипп, но англичанин уже протянул ему сероватую обеззараживающую таблетку.

Сунув себе в рот такое же снадобье, сэр Джордж едва не подавился от изумления. Протянув руку по направлению к островку, находившемуся ярдах в двадцати от берега, он воскликнул:

— Что это?

На островок выползало невероятное существо. Своими громадными длинными челюстями, чудовищными зубами, короткими лапами и мускулистым хвостом оно напоминало бы крупных крокодилов древнего Египта, если бы тело не покрывала густая шерсть, а глаза не сверкали бы желтым, как у пантеры, огнем. Мало того! На макушке странного крокодила сиял фосфорическим светом третий глаз, явно направленный на людей.

— Ну и ну! — воскликнул Филипп. — Пожалуй, даже во времена господства динозавров не существовала подобная жуть!

— Как знать, — уже оправившись от шока, проговорил англичанин. — Мы слишком мало знаем о юности нашей планеты. Даже в современном мире невероятно много белых пятен, так что уж говорить о древних временах!

Чудовище продолжало наблюдать за верблюдами и людьми, и сэр Джордж скинул с плеча ремень карабина, чтобы приготовить оружие к бою. Его примеру последовал и француз. Но тут что-то заставило волосатого крокодила отвести от них взгляд, а немного погодя люди услышали легкий перестук копыт. Они обернулись на звук, стараясь не выпускать из поля зрения и крокодила, и увидели голубую антилопу, которая неслась вдоль берега, то и дело оскальзываясь на мокрых камнях. За ней бесшумными тридцатифутовыми прыжками гналась гигантская кошка, не уступавшая в размерах крупному манчжурскому тигру. Ее желтоватый с розовыми пятнами мех блестел в солнечных лучах словно драгоценный шелк.

— Этот зверь очень похож на леопарда! — пробормотал сэр Джордж.

Волосатый крокодил между тем скрылся под водой, а антилопа — и вслед за ней леопард — повернули к мысу, на котором стояли путешественники. Повинуясь торопливому знаку сэра Джорджа, взявшего карабин наизготовку, Филипп поспешно отступил к холму, оттянув от воды верблюдов.

Судя по всему, антилопа собиралась переплыть на остров, но у самой воды она вдруг застыла на месте: на берег, раскрыв зубастую пасть, выползал чудовищный крокодил. Воспользовавшись остановкой беглянки, леопард настиг ее и одним ударом мускулистой лапы повалил на землю.

Словно загипнотизированные, сэр Джордж и Филипп не могли отвести глаз от разворачивавшейся перед ними первобытной трагедии, испытывая острое любопытство, родственное тому, что собирало когда-то римлян к аренам цирка.

Леопард, придерживая лапой трепещущую жертву, следил за пресмыкающимся, готовый к немедленному отпору. Но волосатый крокодил оказался куда проворнее своих покрытых панцирем современников: он стремительно бросился вперед и мгновенно придавил массивным телом желтую кошку. Однако его короткие лапы не могли удержать одновременно и леопарда, и его жертву — извивающийся хищник вывернулся из-под крокодила и пустился наутек. А тот, даже не обернувшись в его сторону, принялся с жадностью пожирать добычу леопарда, заливая землю кровью несчастного существа.

Увлеченные необыкновенным зрелищем, путешественники едва не пропустили непосредственно им угрожавшую опасность. Леопард, недовольный сорвавшейся охотой, решил, по-видимому, отведать верблюжатинки, и теперь стремительно мчался к новой цели.

— Я беру на мушку голову! — спокойно проговорил англичанин.

— Пожалуй, и моя пуля по той же цели не будет лишней! — заявил француз.

Что-то в позах людей испугало гигантскую кошку — то ли непривычные силуэты, то ли опасные запахи. А может быть, просто отсутствие у пришельцев страха. Во всяком случае, прыжки зверя стали короче, а затем леопард остановился и, после некоторого колебания, отправился в саванну за более привычной добычей.

ГЛАВА 3

В тисках жажды

Никогда еще экспедиция не подходила так близко к порогу смерти. Если прежде всегда существовала возможность хоть кому-то выжить, то теперь ужасный исход грозил всем без исключения. Караван медленно брел на юго-запад, сопровождаемый перезвоном растений. Время от времени в музыку трав вплеталось то блеяние козы, то хрипение ослов, то резкий рев верблюда. Громадные мухи продолжали донимать и людей, и животных…

Негры больше не охраняли караван: они плелись тесной группой, по временам окидывая саванну бессмысленными взглядами, и в пустоте ничего не выражавших глаз явно угадывалось безумие.

Вскоре, пообщавшись с соплеменниками, это подтвердил и Курам.

— Плохо дело, господин! — сказал он Айронкастлю. — Некоторые повредились рассудком! Пока их удается сдерживать, но долго ли…

Гертон взглянул на сумрачных людей. Белые тоже страдали невыносимо, но они знали, ради чего терпели лишения, а вот негры…

С трудом преодолев резкую боль в горле, Гертон хрипло проговорил:

— Скажи им, чтобы подождали еще час! Если ничего не произойдет, мы пожертвуем верблюдом.

Курам поспешил сообщить своим обещание господина, и поскольку надежда на спасение обрела конкретную форму, люди воспряли духом.

Гертон беспокойно всматривался в горизонт… Где же разведчики? Достигли ли они реки или заблудились в бескрайнем желтом мареве, оказавшись в плену миражей? Может, пали верблюды?..

— Какая гадость! — внезапно выругался Сид. — Меня замучили галлюцинации! Я не только слышу шум воды — я вижу эту проклятую реку! Но час я, пожалуй, выдержу… — Он вытащил часы и попытался сконцентрировать на стрелках блуждающий взгляд. — Подумаешь, только один круг…

Гертон обернулся к дочери — та, похоже, несколько меньше, чем другие, страдала от жажды. Девушка поняла взгляд отца и прошептала:

— Не беспокойся за меня. Я смогу выдержать и больше часа, если это понадобится.

Она справлялась с собственными страданиями, беспокоясь о других. И больше всего — о Филиппе де Мара. Ей казалось, что он пропал навсегда, растворился в раскаленном воздухе таинственной и враждебной земли, но — как и все романтически настроенные девушки — надеялась, что ее любовь поможет ее рыцарю вернуться с победой.

Прошел еще один томительный час. Жестокий свет терзал глаза и людей, и животных нестерпимым жаром, словно они двигались сквозь огромную раскаленную печь…

Один из негров повалился на землю, испуская жалобные вопли. Другой принялся размахивать ножом, словно отбиваясь от наседавших врагов… С каждой минутой напряжение усиливалось.

И снова Гертон бросал отчаянные взгляды на горизонт… Ничего! Одни только голубые и фиолетовые травы, да гигантские мухи, да нестерпимый перезвон колоколов. Неужели это конец? Взглянув на Мьюриэл, он едва не застонал от боли, подумав, что только безумец мог подвергать опасности жизнь собственной дочери.

Вдали появилась рощица пальм, но Айронкастль прекрасно понимал, что лишившиеся сил люди не смогут дойти до их спасительной тени, и приказал разбить лагерь.

— Через десять минут мы зарежем верблюда, — обещал он.

В слабой прохладе под пологами палаток уложили ослабевших, а среди оставшихся Курам выбрал самых опытных охотников — им предстояло не только убить верблюда, но и собрать кровь, не уронив ни капли. Теперь от их сноровки зависела жизнь каравана. Сознавая всю значимость предстоявшей работы, два негра, вооруженные острыми ножами, решительно выступили вперед.

— Погодите! — внезапно воскликнул Курам.

Он опустился на колени, припав ухом к земле. К нему тотчас же присоединился и Гумра.

— Я слышу топот, — подняв голову, сказал старый следопыт.

Гумра кивнул и добавил:

— Топот крупных животных. По-моему, это верблюды…

Все слушали, затаив дыханье. Замерли возле обреченного

на убой животного и выбранные Курамом негры. Айронкастль сказал им:

— Не торопитесь! Сначала мы разберемся, что это за топот. — Он посмотрел на Гумру. — Ну, что?

— Топот приближается, господин…

— А вдруг это не верблюды, а кабаны? — с сомнением проговорил один из негров.

— Нет, это верблюды, — решительно возразил Курам. — Они бегут с юго-запада.

Старый негр указал на поднимавшийся вдалеке небольшой холм, загораживавший подступы к лагерю.

— Вот что, — сказал Сид. — Я поеду туда и подам вам знак, подняв руки, если это Филипп и сэр Джордж. Уж на такое-то расстояние меня даже ослабевшее животное довезет!

Он оседлал одного из верблюдов, и тот медленно двинулся к холму. Вдогонку поспешили и наиболее нетерпеливые из негров: безысходность сменилась надеждой, и у людей вновь появились силы.

Оставшиеся в лагере с замиранием сердца им вслед. Вот Гютри достиг подошвы холма. Цепочка людей, возглавляемая всадником, принялась без особых усилий взбираться по пологому склону.

Четверо белых ждали. С каждым биением пульса отчаяние сменялось надеждой, надежда — отчаянием. Еще несколько шагов. Негры уже наверху. Вот они принялись прыгать, махать руками, но пока нельзя разобрать, радость это или разочарование. Наконец Гютри поднял руки.

— Это они! — закричал Гертон, увидев в бинокль смеющееся лицо Сида. — Вода!.. Они нашли воду!

На его крик из палаток вылезли даже самые слабые. И теперь все люди устремились к холму, где по-прежнему скакали в восторге ушедшие с Сидом негры.

Через несколько минут Гертон уже достиг подножия холма. Дик и Патрик, поддерживая внезапно ослабевшую Мьюриэл, помогли ей тоже подняться на вершину. С возвышенности открывался превосходный вид на саванну, по звенящим травам которой бежали рысью два верблюда. В бинокль уже ясно можно было различить фигуры Филиппа и сэра Джорджа, а также наполненные бурдюки, бившие кораблей пустыни по округлым бокам.

Теперь никто даже не вспомнил о зловещем призраке ужасной смерти — люди, оглашая просторы саванны ликующими воплями, вприпрыжку бежали с холма навстречу тем, кто мог снова возродить их к жизни.

Первым их достиг Гютри, обогнав своих пеших попутчиков.

— Неужели и вправду вода? — закричал он.

— Конечно, — невозмутимо ответил сэр Джордж, протягивая ему флягу. — Ее там целая река, как и предсказывал Айронкастль.

Вскоре к Сиду присоединились и остальные. После того, как люди напились, толпа, радостно гомоня, двинулась в обратный путь. Сид, памятуя об ослабевших неграх и о страдавших от жажды животных, пересел на верблюда сэра Джорджа и поспешил к лагерю, в то время как путешественники неторопливо пошли за ним, повествуя о своих многочисленных приключениях.

Сэр Джордж красочно описал великолепную реку, кратко упомянув о животном мире этого места. Филипп изредка дополнял его повествование, ведя в поводу своего скакуна, на котором теперь восседала разрумянившаяся Мьюриэл.

Слушая своего друга, Айронкастль безмерно радовался тому, что его расчеты — пусть и с опозданием — все же оправдались. Он не выказал особого удивления сообщенным фактам, поскольку и так ожидал нечто подобное.

— Семуэл Дарнлей довольно подробно описал мне все это, — пояснил он и, невольно вздохнув, добавил: — Вот только с расстоянием ошибся… Ну да ладно! Теперь, поскольку люди и животные немного восстановили силы, мы двинемся в путь, и уже этой ночью караван сделает привал на берегу большой реки.

ГЛАВА 4

Лагерь у реки

Поздно ночью караван достиг реки, и путники установили палатки примерно в тысяче ярдах от уреза берега. С трех сторон этого каменистого участка возвышались скалы, образуя естественные стены. Открытая в сторону реки площадка позволяла наблюдать за жизнью этого нового для путешественников мира.

Прежде всего путники зажгли сторожевые костры. Их пламя трепетало на покрытых мхом каменных стенах, широким потоком выливаясь из распахнутых «дверей» на прибрежную равнину.

Вскоре поперек этой полосы стали сновать разнообразные звери, на миг останавливаясь на освещенном пространстве, чтобы тут же раствориться во мраке.

Появлялись и исчезали то жабы и громадные волосатые рептилии, то шакалы и приплясывающие гиены, то ощетинившиеся кабаны и быстроногие антилопы. Протопал мимо и розовый гиппопотам, хотя Мьюриэл решила, что он все-таки серый, и это пламя костра окрасило его шкуру в такой изящный цвет.

Внезапно вдали остановился лев. Некоторое время он разглядывал лагерь, а затем принялся бродить неподалеку, то и дело возникая в световом потоке.

Такое обилие хищников заставило людей проверить оружие, тем более что вьючные животные и козы начали проявлять признаки беспокойства.

— Странный какой-то лев, — заметил Сид. — У него шерсть как у лисы.

— И какая-то странная походка! — прибавил Филипп.

— Пожалуй, он помельче давешнего леопарда, — сказал сэр Джордж, проверяя прицел карабина.

— Но и ласковой кошечкой его не назовешь, — проворчал Филипп.

Вскоре лев скрылся, уступив место трем громадным чудовищам.

— Какие неприятные создания! — сказал Гертон со смесью страха и любопытства, получив возможность рассмотреть, наконец, волосатого крокодила, способного отбить добычу у леопарда.

— Глядя на это чудовище можно себе представить Зверя из Апокалипсиса! — произнес Филипп, указывая на крупного двенадцатиярдового крокодила, едва ли уступавшего своим весом носорогу.

— И при такой массе он невероятно проворен, — добавил сэр Джордж. — Но, похоже, предпочитает идти напролом.

— В добрый час! — буркнул Сид, поглаживая приклад своего гигантского ружья. — Превосходный экземпляр для охотничьей коллекции.

Исполинская рептилия издала странный хлюпающий вой, словно заработал мощный насос: повернув рыло в сторону животных, она с наслаждением втягивала в себя резкий запах верблюдов и коз.

— Что ж, мы богатый склад провизии, — проговорил Айронкастль. — А что, если это чудовище рискнет пробраться сюда?

Тем временем возле лагеря появлялись все новые представители местной фауны, с явным намерением расположиться здесь надолго. Несомненно, их привлекли незнакомые запахи. Гертон разглядел в копошившихся телах шакалов, гиен, гепарда, пантеру; вновь появился своей крадущейся поступью лев, а на косогоре возникли изящные силуэты двух леопардов… К хищникам добавились какие-то обезьяны, огромные жабы, удивительной красоты змеи, а среди вспугнутых ярким светом птиц Гертон заметил крупных летучих мышей. В темноте разноцветными огнями сияли глаза еще каких-то зверей, напоминая свет внезапно опустившихся к самой земле звезд.

Такое обилие враждебных человеку хищников встревожило людей. Они невольно подумали о своих приятелях Гура-Занка: что стали бы делать те, окажись в этом неуютном мире без мощного оружия белых? В сложившихся обстоятельствах только меткие карабины сэра Джорджа и Филиппа, слоновье ружье Сида и пулемет Айронкастля могли спасти караван от нашествия ступивших на тропу войны чудовищ.

Осмотрев все увеличивающиеся ряды звериного войска, Сид невольно воскликнул:

— Вот уж воистину видение святого Иоанна Богослова на острове Патмос!

Похоже, исполинскому крокодилу надоело наслаждаться исключительно запахом: он задумал перейти к решительным действиям. Похоже, рептилия не боялась огня! Она двинулась прямо на костры, отыскала между ними просвет и… преодолев защитный барьер, оказалась на территории лагеря, возле временного загона для скота. Глядя, как едва заметно напряглись мощные лапы волосатого крокодила, сэр Джордж понял, что гигантское тело сейчас взовьется вверх и обрушится всей тяжестью на одного из верблюдов. Ужас овладел спутанными животными — сродни той неуправляемой панике, что заставляет метаться по саванне обезумевшие стада. Паре верблюдов удалось порвать путы, и они ринулись прочь от выхода из лагеря — к дальним каменным стенам. Негры бросились следом, пытаясь поймать и успокоить животных.

Паника в лагере на миг остановила рептилию и позволила людям принять единственно правильное решение.

— Мне удобнее прицелиться в правый глаз, — проговорил Филипп, обращаясь к сэру Джорджу и вскидывая карабин.

— Ладно, тогда я — в левый, — спокойно согласился англичанин.

Прогремели два выстрела. Волосатый крокодил огласил окрестности чудовищным ревом и закрутился на месте. Третья пуля, попав в верхний глаз, окончательно ослепила рептилию.

Негры тем временем догнали и вновь спутали убежавших верблюдов, а затем кинулись помогать остальным участникам экспедиции, которые, тыкая горящими сучьями в обезумевшего крокодила, выгоняли его за линию костров. Там на беспомощное чудовище мгновенно накинулась стая хищников, разрывая его на куски… Вскоре рычание зверей, отбивавших друг у друга угощение, затихло вдали… И под куполом ночного неба, украшенного крупными мерцающими звездами, вновь воцарилась тишина.

— Все-таки человек — самый страшный зверь! — философски заметил Сид.

ГЛАВА 5

Одна — среди враждебной ночи

В продолжение двух дней путешественники продвигались вперед без особых помех. Каждое утро Айронкастль тщательно определял положение каравана и намечал дальнейший путь, руководствуясь указаниями Семуэла Дарнлея. Местность по-прежнему удивляла обилием необычайных животных. К тем, кого заметили люди перед сражением с волосатой рептилией, добавились непомерно высокие жирафы, слоны с двумя парами бивней, крупные ползучие рыбы, а к великанским мухам присоединились не менее ужасные пауки и жуки величиной с голубя. Но больше всего поражали растения. Время от времени среди приятной для глаз зелени еще встречались островки изрядно надоевших голубых и фиолетовых кустов и трав, но по мере продвижения к юго-западу повсюду стали главенствовать мимозы. Их разнообразие казалось бесконечным — от мелких растений, похожих на обычную европейскую стыдливую мимозу, до крупных деревьев, подобных березе, ясеню или буку. Но подчас попадались и колоссальные экземпляры, превосходившие по высоте ствола и мощи кроны калифорнийскую секвойю.

Впервые увидев этих гигантов, Гертон предупредил своих спутников:

— Будьте крайне осторожными — это страшные растения.

Сиду Гютри не терпелось исследовать их, чтобы на деле проверить слова Айронкастля, но корпоративные интересы заставляли его подчиняться дисциплине, тем более что он высоко ценил мнение главы экспедиции. Однако теперь молодой человек стал более внимательно приглядываться к необычным растениям и заметил, что любое прикосновение — как бы велика или мала ни была мимоза — вызывало у них «хватательный рефлекс». Листья, словно пальцы, мгновенно сжимались в кулак, издавая резкие звенящие звуки, отдаленно напоминавшие лязг захлопнувшегося капкана.

— А что в них опасного? — допытывался Сид. — Они действуют как росянка или у них ядовитые шипы?

— Мне кажется, им хватило бы и шипов, — задумчиво ответил Гертон. — Уколы мимоз весьма болезненны, при этом яд действует на нервную систему, вызывая галлюцинации… Взгляни-ка, наши животные старательно обходят их стороной. Как и в случае с синей травой, они чуют опасность.

— Но что же делать, если их заросли перегородят нам дорогу?

— Пока мимозы, похоже, этого не хотят, везде оставляя для нас проходы, — загадочно ответил Айронкастль, вновь погружаясь в изучение послания Дарнлея, затем едва слышно прошептал: — Но почему?

Впервые за все время пути на небо надвинулись клубящиеся черные тучи, сделав совершенно невыносимой и без того гнетущую жару. Всполохи огня предвещали грозу.

— Славная погодка! — заметил сэр Джордж, довольно потирая руки.

Вихри, заставлявшие стремительно вращаться тучи, достигли наконец поверхности земли, и под воющий аккомпанемент ветра чудовищная молния на миг соединила возмущенные небеса и волнующийся океан трав. Чуть позже огненные змеи принялись хлестать землю гремящими бичами, словно наказывая ее за непослушание, а затем — как избавление от мук — ее омыли потоки животворной воды.

С первыми ударами грома Айронкастль приказал ставить палатки, но вихри трепали полотнища, не позволяя тщательно натянуть их. Хлопающий тент, защищая испуганных животных от ливня, усиливал панику, вызванную налетевшей грозой, и негры с трудом удерживали рвущийся с привязи скот.

— Ах, как я люблю грозу! — воскликнул Гютри, вдыхая влажный воздух. — Мне кажется, она удесятеряет силы.

— Но она сеет и смерть, — возразил его извечный оппонент сэр Джордж.

— Смерть везде, — пожал плечами Сид. — Надо знать, что выбрать.

— Мы не выбираем. Выбирают нас, — заметил англичанин.

Чудовищная гроза ввергла в панику и диких животных. В отсветах молний промчались, вытянув шеи, жирафы; на мгновенье мелькнули утесообразные, лоснящиеся от воды спины слонов; с громким топотом исчез вдали носорог; с визгом выскочила из кустов кабанья семейка и вслед за легконогими антилопами помчалась мимо растерянно сидевшего льва, как будто не замечая его.

— Похоже, сейчас нет ни дичи, ни охотника! — сказал Филипп, указывая на эту сценку стоявшей возле него Мьюриэл.

Постепенно гроза пошла на убыль. Черные тучи исчезли так же стремительно, как и появились. И вот опять на безоблачном небе безраздельно царило солнце. С уходом грозовых облаков растворилась в раскаленном воздухе и прохлада: от влажной земли поднимался густой пар, затрудняя дыхание.

— Чудовищное светило! — проворчал Сид.

— Но без него не было бы жизни! — возразил, усмехнувшись, Фаргейм.

— А сейчас оно убивает жизнь, которая во мне и так едва теплится! — не унимался Гютри.

— Можно отправиться в путь! — негромко приказал Гертон.

Похоже, насыщенная испарениями атмосфера давила и на него: голос звучал глухо, движения казались скованными.

— У меня словно туман перед глазами, — удивленно проговорил Сид. — И я почему-то здорово устал!

— Верно, — подтвердил сэр Джордж. — И это удивительно, ведь мы только что отдыхали.

Филипп кивнул, соглашаясь с друзьями: его буквально пригибало к земле.

Люди с трудом взвалили на верблюдов тюки с поклажей, и караван возобновил движение, но путешественники едва волочили ноги, а животные задыхались.

— Ничего не понимаю, — сказал Сид, с удивлением оглядывая почти не сдвигавшихся с места людей.

Он взглянул на часы: с того момента, как караван отправился в путь, прошло уже полчаса, но они отошли от места стоянки едва на четыреста ярдов! И самое удивительное — мимозы лезли из-под земли словно грибы после дождя! Вскоре они уже стояли перед путешественниками сплошной стеной. Малейшее прикосновение к стеблям растений ощущалось как удар ледяного тока. При этом ветви начинали угрожающе извиваться, словно змеи на голове Медузы Горгоны.

— Да что же это такое! — вяло возмутился Сид. — У меня на ногах словно свинцовые гири! Взгляните в записки Дарнлея, дядя Гертон, может быть, там есть упоминание о подобном явлении? Похоже, вся беда в этих пакостных растениях. — Он вяло ткнул пальцем в стену мимоз и тут же, чертыхнувшись, отдернул руку. — Это какой-то гипноз? Они хотят, чтобы мы оцепенели?

— Я бы так не сказал, — не менее вяло, чем племянник, проговорил Айронкастль. — Голова работает совершенно нормально — никаких галлюцинаций. А ощущение такое, будто тебя придавливает к земле…

— Да, — согласился сэр Джордж, — именно так. Ничего не меняется, кроме невыносимой тяжести.

— Еще немного, и меня размажет по земле! — попытался усмехнуться Сид. — Это действительно проделки мимоз, да?

— Думаю, так и есть, — с трудом вымолвил Гертон. — Мы в их царстве, и здесь все зависит от них. Вот только как понять, что они хотят от нас?..

— А вы обратили внимание, что после грозы исчезли все животные? — тревожно спросил Филипп.

Француз оказался прав: вокруг больше не было ни зверей, ни птиц, ни рептилий. Исчезли даже мухи, что в обычных условиях только порадовало бы. Но сейчас…

С каждым шагом тяжесть увеличивалась, и первыми остановились верблюды. Взревев, они опустились на землю, и вскоре их примеру последовали ослы. Только козы — как самые легкие из животных — продолжали упорно переставлять ноги.

— Господи, что же с нами будет? — прошептал Гертон, бессильно падая на траву возле уже неподвижно лежавшего там Сида.

Неподалеку виднелись черные тела негров, а белые участники экспедиции едва ли не ползком дотащились до Айронкастля и замерли возле стены мимоз.

Дольше всех сопротивлялась нараставшему давлению Мьюриэл: она усмехнулась, мысленно сравнив себя с козами, имевшими самый малый вес по сравнению с другими животными. Обойдя упавших мужчин, девушка устроила их поудобнее, получив взамен улыбки благодарности, и присела возле Филиппа.

— Может быть, растения хотят что-то сообщить нам? — с трудом проговорил он. — Или мы чем-то опасны для них? Как их понять?

Таинственный страх витал вокруг людей. Вдали, за стеной вставших перед караваном растений, поднимался лес гигантских мимоз. Возможно, они населили этот мир еще в доисторические времена, и лишь спустя тысячелетия на земле появился первый человек.

— Уж не эти ли гиганты остановили нас? — произнес Гертон. — Как жаль, что мы не поняли сигнал и не изменили маршрут…

Но это были напрасные сожаления — оставалось положиться на судьбу и ждать… чего?..

Близился вечер, красный и зловещий. С неслыханными усилиями Мьюриэл добралась до провизии и достала копченое мясо, сухари и воду. Но никто не притронулся к еде — все следили за уходившим солнцем. Настала ночь, озаряемая лишь розовым серпом луны… Где-то очень далеко завывали шакалы.

Мысль о полной беззащитности каравана заставила сэра Джорджа приподнять голову с земли. С трудом осмотрев окрестности, он убедился, что вокруг по-прежнему нет ничего живого — ни в траве, ни на берегу, ни возле дальнего леса.

Постепенно усталость взяла верх над всеми ощущениями и всякой мыслью. И когда луна склонилась к горизонту, обездвиженные чуждой волей люди и животные уснули под мерцавшим пологом неба…

Неожиданно Мьюриэл проснулась. Луна скрылась за горизонтом, и лежавших освещал лишь слабый свет звезд. Недавняя апатия сменилась невероятным возбуждением, требовавшим немедленного действия. Девушка легко вскочила на ноги и поспешно оглядела спутников — те по-прежнему неподвижно покоились в объятиях трав и, если бы не едва заметное дыхание, можно было бы подумать, что они спят вечным сном.

Мьюриэл попыталась растолкать отца, затем Филиппа — но ее попытки остались без ответа. Она внезапно ощутила себя одной из тех женщин, которые в ночи шли на поле жестокой битвы, чтобы отыскать среди павших оставшихся в живых воинов и спасти их. И теперь, безотчетно побуждаемая этим извечным женским инстинктом спасения кем-то рожденной жизни, она двинулась прочь от лежавших людей, чтобы как можно скорее привести к ним помощь.

Этот порыв исключал всякую логику. Девушка даже не пыталась рассуждать, прислушиваясь лишь к голосу души, звавшему ее в путь. Отметая все сомнения, она тряхнула головой, подняла брошенный кем-то карабин, сунула за пояс нож и, отыскав на небе Южный Крест, решительно зашагала навстречу неизвестности — в ту сторону, где экспедиция надеялась отыскать Семуэла Дарнлея.

С первых же шагов Мьюриэл вновь ощутила все ту же удручающую усталость, нараставшую по мере ее приближения к гигантским мимозам. Временами она останавливалась, прислоняясь тяжелой словно гранитная глыба головой к стволам растений, испытывая смутное удивление от того, что не чувствует их ожогов. Подчас ноги переставали ей повиноваться, и тогда девушка продвигалась вперед ползком, опасаясь только одного — как бы за густыми кронами не потерять свой маяк, созвездие Южного Креста.

Ее поддерживала надежда, что через некоторое время она покинет опасное пространство. Однако Мьюриэл упустила из вида, что за пределами воздействия ауры мимоз она вновь окажется в мире хищников… Но пока что ни одно живое существо не появлялось на безграничной равнине.

Постепенно Мьюриэл удалялась от леса гигантских мимоз. Пройдя еще примерно милю, она вдруг ощутила необыкновенную легкость движений — ей захотелось запеть и запрыгать от радости освобождения!

Но девушка лишь ускорила шаг, стараясь уйти как можно дальше от зловещих растений.

Вскоре, однако, радость пошла на убыль. Ночь наполнилась тревожными звуками, в которых обостренное страхом воображение угадывало крадущиеся шаги хищников, свист крыльев ночных птиц, шорохи извивавшихся в траве змей… Всюду кишела неуловимая, тревожная жизнь, смысл которой заключался в сохранении призрачного равновесия между упорным размножением и яростным истреблением.

Ужасная симфония единения жизни и смерти не заставила Мьюриэл обратиться в бегство — она лишь крепче сжала приклад карабина и поудобнее передвинула рукоятку ножа. В смутном свете звезд девушка видела движущиеся тени, а взгляд, брошенный назад, показал, что теперь у нее появилась и «свита». В некотором отдалении за ней с осторожной дерзостью следовали шакалы, по-видимому, инстинктивно ощущая слабость преследуемой добычи.

Усилием воли подавив накатывавший ужас, Мьюриэл продолжала идти, твердо зная, что падение или паническое бегство только ускорят кровавую развязку.

Приближался рассвет. В очередной раз взглянув через плечо, она увидела, что шакалы исчезли. Это встревожило девушку: стая мелких хищников могла отступить лишь перед более грозным охотником. Оглядевшись по сторонам, она заметила чью-то удлиненную тень, скользившую среди высоких трав. Мьюриэл замерла на месте, не отводя взгляда от страшного призрака. Хищник тоже остановился, и теперь из травы на девушку смотрели беспощадные глаза, сверкавшие словно два изумруда… Казалось, в них сконцентрировалась вся безмерная жестокость вселенной…

Единственной защитой затерянной в странном мире девушки был только Создатель всего сущего, и она обратилась к Нему со страстной молитвой. Поручив себя Богу, Мьюриэл чуть поправила прицел и стала ждать.

Но медлил и хищник. Он привык нападать на добычу врасплох, не давая той возможности защищаться. И теперь взгляд человека, устремленный на него, смущал и сдерживал его порыв. Но преодолев себя, он начал медленно двигаться вперед, переливаясь гибким телом словно огромная вытянутая капля черной ртути.

ГЛАВА 6

Зеленые существа

Айронкастль очнулся, когда первые лучи поднимавшегося из-за горизонта солнца коснулись его лица. Он с трудом разлепил тяжелые веки и в тумане, еще застилавшем глаза, увидел странные фигуры, бродившие между все еще спавшими людьми и животными. Даже чуткий Сильвестр не подавал голоса.

В первый момент эти существа напомнили Айронкастлю гигантских рыб, почему-то вставших на хвосты, но приглядевшись, он понял, что ошибся. Единственное, что роднило пришельцев с рыбами, была полупрозрачная чешуя, не слишком плотно прилегавшая к покрытому зеленой шерстью телу. Округлое туловище опиралось на пару мощных волосатых ног, стопы которых напомнили Гертону ласты. Две длинные верхние конечности — по одной с каждой стороны тела — не имели ладоней и заканчивались четырьмя изогнутыми когтями.

Но больше всего поражала голова пришельца. Цилиндрической формы с конусообразным навершием малахитовой шерсти, она втыкалась в туловище без какого-либо намека на шею. Плоское лицо не имело никаких выступов: вместо носа зияли расположенные треугольником дыры, тонкогубый рот тоже имел форму треугольника, а глаза, утопавшие в глубоких впадинах с зазубренными краями, посверкивали оттуда красными, желтыми или оранжевыми искрами.

Попытавшись подняться на ноги, Айронкастль обнаружил, что крепко связан гибкими и прочными лианами. Такие же путы оказались на всех участниках экспедиции. Скорее всего, только от действия мимозного дурмана Гертон не испугался, а принялся копаться в памяти, вспоминая заметки Семуэла Дарнлея. Он понял, что именно этих существ исследователь называл высшим продуктом эволюции в этой части земного шара.

Прежде всего, он решил вызвать пришельцев на разговор.

— Что вам от нас надо? — строго спросил незваных гостей руководитель экспедиции.

Существа остановились, уставившись на человека провалами глазниц, а затем раздалось нечто, напомнившие Гертону звуки духовых инструментов — от флейты пикколо до гудения тромбона. И тогда он заметил еще одну особенность странных лиц: при звукоизвлечении они растягивались и сжимались, словно кто-то невидимый использовал их головы как мехи аккордеона, нажимая на лады возле несуществующих ушей.

От шума проснулся Филипп, затем сэр Джордж и Гютри. Послышалось полусонное бормотание Дика и Патрика, тут же перешедшее в удивленные возгласы.

— Это что за наваждение? — пробормотал Сид, уверенный что все еще находится под действием ужасных мимоз. Однако вскоре понял, что это не галлюцинация, и попытался освободиться. Если бы не экстренное вмешательство десятка зеленых существ, ему это, несомненно, удалось бы.

— Откуда взялась подобная нечисть, дядя Гертон? — перестав отбиваться, возмутился он. — Глядя на них, я с нежностью вспоминаю горилл!

Все примолкли и теперь ждали объяснений начальника экспедиции.

— Это местные аборигены — нелюди, исполняющие здесь роль людей. Они связали нас сонных, и теперь мы вынуждены выполнять их требования, — пожав плечами, промолвил Гертон, а потом добавил: — До поры до времени.

Издали доносились испуганные вопли негров и крики животных. Громче всех надрывался павиан: вероятно, вид зеленых уродов потряс Сильвестра никак не меньше, чем великана Сида.

Только сейчас путешественники увидели, что среди участников экспедиции отсутствует Мьюриэл. Что случилось с девушкой?.. Мрачный ужас объял всех… ужас и отчаяние от собственного бессилия…

Тем временем стало очевидным, что аборигены намерены куда-то отвезти пленников. Они подняли верблюдов и принялись методично привязывать к ним спеленутых людей, проявляя небывалую ловкость когтей-пальцев. Сэр Джордж, внимательно следивший за их действиями, обнаружил, что и среди вьюков не видит Мьюриэл. Он поделился этим открытием с Айронкастлем.

— Может быть, ей удалось убежать? — одновременно с надеждой и ужасом за судьбу дочери пробормотал тот.

— Время покажет, — философски заметил англичанин. — Во всяком случае, счастье, что ее здесь нет.

Пока не настала его очередь, Фаргейм продолжал наблюдать за погрузкой, остановив брань Сида очередным замечанием:

— А умеют ли эти рыбы обращаться с неизвестными им животными?

Словно в ответ на его слова, аборигены развязали пятерых негров — в том числе Курама, безошибочно определив в нем главу чернокожих, — и жестами указали на скот и связанных людей.

Курам тут же поспешил к Айронкастлю.

— Должен ли я выполнять их требования, господин?

— Конечно, — не колеблясь, ответил тот. — Ты и твои люди, получив свободу перемещения, сможете оказать помощь остальным. Мы не знаем намерений этих существ, и поэтому желательно хотя бы выиграть время.

Когда все было готово, караван двинулся в путь. Курам шел впереди, ведя в поводу головного верблюда, другие негры следили за остальными животными. Целая толпа чешуйчатых аборигенов окружила пленных: сэр Джордж насчитал не менее пяти десятков по сторонам каравана, штук двадцать — впереди, и еще около сорока похитителей замыкало шествие.

Фаргейм установил, что захватившие их существа явно обладали разумом, хорошей дисциплиной и развитой речью: отдавая приказы, их предводитель — самый мощный и, пожалуй, самый зеленый из них — ограничивался разными оттенками свистящих звуков. Лишь обращаясь к Кураму он прибегал к жестикуляции. Умение зеленых анализировать сказалось и в том, что они развязали только чернокожих, считая, по-видимому, белых людей более опасными для себя.

Долгое время караван под охраной аборигенов двигался вдоль опушки леса огромных мимоз. Затем ядовитые гиганты уступили место небольшим сосновым борам, чередовавшимся с открытыми пространствами, занятыми папоротниками и ядовито-зелеными мхами. Но рыбоподобные существа и не думали останавливаться.

— Куда это, интересно, они нас тащат? — воскликнул Гютри, давно справившийся со своими эмоциями и следивший за незнакомой дорогой, стараясь запомнить ориентиры.

— Скорее всего, к своим логовам, — невозмутимо ответил англичанин. — Во всяком случае, теперь они держатся значительно уверенней, а не огибают каждый куст.

— Они перестали бояться, потому что здесь нет мимоз, — послышался голос Айронкастля. — Взгляните! Если не считать примитивных голосеменных и покрытосеменных деревьев, все растения в этой местности относятся к мхам, плаунам, хвощам и папоротникам. Весьма примечательно… — Похоже, любознательность ученого несколько приглушила скорбь отца.

— Лично я предпочел бы ромашки — на них хотя бы можно погадать, какая судьба нас ждет! — проворчал Сид.

— Прежде всего, эти существа не убили ни нас, ни наш скот, хотя и имели такую возможность, — рассудительно проговорил сэр Джордж. — Похоже, они собираются сохранить нам жизнь.

— Только вопрос — с какой целью? Судя по их рожам, они вряд ли отличаются человеколюбием. Разве что — в гастрономическом смысле! Даже эти симпатяги Гура-Занка и то оказались людоедами! — продолжал бушевать великан Гютри.

Ландшафт между тем снова изменился. Мох почти вытеснил траву, и его длинные космы опутывали ноги животных, мешая идти. Сосны превратились в низкорослый кустарник, зато папоротники безмерно увеличились, и их древовидные стволы создавали прекрасное укрытие для крупных голенастых птиц с неопрятным оперением. Эти нелетающие представители фауны выискивали в бородах мха огромных рыжих червей и с клекотом убегали в заросли папоротников при приближении каравана.

Айронкастль вполне разделял опасения Сида в отношении похитителей. Он ничуть не сомневался в их разумности, но все больше терял надежду договориться с ними — эти зеленые рыбовидные существа казались не менее чуждыми людям, чем выходцы из иной галактики.

Вооружение аборигенов выглядело весьма странно: каждый имел каменное с винтообразной насечкой копье, напоминавшее гигантский рог легендарного единорога, полукруглый деревянный щит и кожаный мешок с шипастыми камнями, похожими по форме на морского ежа. Со способом их употребления исследователи ознакомились наглядно, когда из зарослей папоротников неожиданно выскочило стадо кабанов. Ловко брошенные «ежи» свалили трех животных, но — судя по чудовищным судорогам — те погибли не от полученных ран, а от яда, которым были смазаны шипы этих метательных снарядов.

— Видите, насколько смышлены эти существа? — сказал сэр Джордж Сиду. — Может быть, их можно считать людьми? — Чего только не делает эволюция! — с отвращением проговорил гигант. — Сначала она подсовывает нам разумных горилл, но те и у нас числятся в человекообразных, а теперь еще и этих! Как их назвать? Разумными рыбами, что ли? Уж на людей-то они точно не тянут!

После полудня вожак чешуйчатых дал сигнал остановиться в густой тени высоких, как платаны, папоротников. Вскоре к связанным пленникам подошел Курам.

— Ты понимаешь их речь? — поинтересовался у следопыта Айронкастль.

— Нет, господин, — ответил старик. — Но они умеют говорить жестами, и сейчас отправили меня, чтобы накормить вас.

С помощью своих четырех помощников Курам проворно оделил путешественников едой и, прежде чем перейти к связанным соотечественникам, шепнул Гертону, еле шевеля посеревшими губами:

— Мы во власти дьявола… Я боюсь их, господин…

Остановка была недолгой. После того, как негры, закончив с людьми, накормили и напоили скот, караван снова пустился в путь.

Вскоре пейзаж еще раз переменился — вереница животных со своим живым грузом и зеленые фигуры похитителей вступили в угрюмое ущелье, по обеим сторонам которого высились красные, как свежая кровь, отвесные стены.

Только к вечеру стены узкого каньона раздвинулись, и караван оказался в обширной котловине, расположенной среди мрачных красных скал.

— Кажется, мы у цели, — проговорил Сид. — Вот только я не вижу никаких признаков жилья.

— Наверное, они обитают в пещерах, — предположил сэр Джордж.

Караван остановился, и вскоре его окружила многочисленная толпа чешуйчатых чудовищ, появившихся на резкий свист вожака.

Повинуясь команде, они принялись разгружать верблюдов, сваливая в общую кучу поклажу и укладывая рядком связанных пленников.

Затем зеленые существа принесли хворост, сложили неподалеку от людей костер и, опрыскав дрова какой-то желтоватой жидкостью, подожгли их.

— А они еще и огонь умеют добывать… — уныло проговорил Сид.

— Друзья мои! Я не думал, что дело дойдет до такого изуверства! — воскликнул Айронкастль. — Прошу простить меня за то, что я втравил вас в это предприятие!

— Мы — мужчины, и умеем нести ответственность за свои поступки, — ответил за всех сэр Джордж.

Тем временем молчаливые чудовища удалились, уводя с собой скот и павиана. Пламя костра разгоралось все сильнее, и его желтоватый дым наполнил воздух восхитительным ароматом. Следя за поднимавшимися вверх полупрозрачными завитками, Филипп с отчаянием думал о самых дорогих для него существах — Мюриэль и Монике.

— Кажется, нас пока не собираются жарить, — заметил Фаргейм. — Хотя к смерти все же не мешает приготовиться.

— Что ж, остается только молитва, — скорбно проговорил Айронкастль.

Похоже, дьявольские отродья оставили пленников без присмотра: при свете угасавшего дня они принялись исполнять какой-то ритуальный танец под аккомпанемент ритмичного пронзительного свиста. Глядя на это зрелище, гигант Сид выругался и решительно произнес:

— Эти мерзавцы отобрали оружие, но у нас же остались зубы! Надо перегрызть лианы, пока они там пляшут!

Сэр Джордж с интересом взглянул на друга и попытался поближе придвинулся к нему, чтобы облегчить «процесс пе-регрызания». Но и этого им было не дано: клубы пряно пахнувшего дыма окутали людей, погрузив их в наркотический сон…

ГЛАВА 7

Цель достигнута

Не спуская глаз с приближавшегося зверя, Мьюриэл все же заметила поодаль еще несколько пар светящихся точек: похоже, шакалы, уступили поле боя сильнейшему, все же надеялись кое-что урвать и себе.

Прислушиваясь к своим ощущением, девушка поняла, что испытывает не столько страх, сколько бесконечную печаль и какую-то горькую покорность. Вероятно, то же чувствовал первобытный человек, принимая жестокость мира, как некую данность: накануне повезло ему, а сегодня он сам становится добычей. Таковы законы бытия — и он не сетует. Мьюриэл даже не вспомнила, что существует иная жизнь, где люди — высший продукт эволюции — давно научились использовать все блага природы в личных целях, подчинив своей воле животный и растительный мир. Теперь, лишенная защитной скорлупы цивилизации, она сама участвовала в спектакле, где ведущие партии исполняли жизнь и смерть.

Между тем хищник, верный своим привычкам, решил избавиться от неприятного взгляда и обойти добычу сзади. Но следом за ним повернулась и Мьюриэл, подумав, что стая шакалов, оставшаяся за спиной, не посмеет первой напасть на нее, опасаясь мести черной твари. Однако в своем желании непременно выиграть схватку, зверь подошел слишком близко к девушке, и та решила больше не выжидать…

Оба выстрела попали точно в цель, но, даже раненый, зверь прыгнул на девушку и мощным ударом лап опрокинул ее. Она почувствовала смрадное дыхание хищника возле самого лица…

Внезапно над равниной прозвучал чудовищный раскатистый вой, переходивший от невероятно низких утробных звуков к пронзительному визгу. В тот же миг черный хищник отпрянул от своей жертвы и растворился в предрассветном тумане. Девушка с трудом поднялась на ноги — и чуть снова не упала от ужаса! К ней неторопливо приближались два чудовищных зверя, размером с крупных ньюфаундлендов. Их тела покрывала сверкавшая чешуя, напомнившая Мьюриэл стальную кольчугу. Ее звенья, подобно шлему, наползали на огромные львиные головы с широко разинутыми пастями, являвшими миру невероятного размера клыки и красные языки, с которых капала слюна.

Ошеломленная девушка бессильно опустила руки. На миг ей показалось, что своим сопротивлением она лишь вызывает появление все новых, еще более жутких, чудовищ — от шакалов и пантеры до этих чешуйчатых львов, возникших словно из мифов с крылатыми быками или единорогами. Мысленно она одобрила поспешное бегство пантеры: девушка и сама убежала бы от этих исчадий ада, да ноги отказывались повиноваться… Мьюриэл приготовилась к страшному концу…

Но нападения не последовало.

Добежав до девушки, сказочные собакольвы остановились. Загипнотизированная видом этих зверей, Мьюриэл не сразу заметила, что следом за ними шли трое негров. Появление людей оказалось столь неожиданным, что в первый момент она приняла их за видение, вызванное страхом. Затем девушка решила, что это посланные на ее поиски чернокожие из команды Курама — и ужас сменился бурной радостью. Но Мьюриэл снова ошиблась: вооруженные карабинами, статные молодые негры явно не относились к экспедиции ее отца. Об этом свидетельствовал их необычный наряд, состоявший из плоских широкополых шляп и длинных — до колен — юбок, изготовленных из матового материала, напоминавшего тонкий фаянс. На широком кожаном поясе у каждого незнакомца висели топор и нож.

Увидев, что девушка их заметила, они дружно заулыбались, и один из них крикнул:

— Не пугайтесь! Мы — друзья!

Услышав английскую речь, Мьюриэл расплакалась. Но к тому времени, как неожиданные спасители оказались подле нее, она уже справилась с волнением.

— По-моему, вы американка, — сказал один из них.

Мьюриэл кивнула. Он улыбнулся ее удивлению и пояснил:

— Я тоже из Америки.

На секунду она опешила — и вдруг словно молния сверкнула догадка.

— Вы из команды Семуэла Дарнлея! — воскликнула Мьюриэл.

— Это наш господин, — с гордостью подтвердил чернокожий гигант.

Девушка всплеснула руками.

— Его-то и разыскивает наша экспедиция!

— Я так и подумал, — воскликнул негр, смеясь и хлопая в ладоши. — Пойдемте, мисс. Мы проводим вас к нему.

— Это далеко?

— Примерно часа два ходьбы. Не беспокойтесь! Он ждет вас. — Мьюриэл изумленно посмотрела на говорившего. Тот снова рассмеялся. — Вы ведь мисс Айронкастль, не так ли? Господин предположил, что вы примете участие в экспедиции, и, как видите, не ошибся.

Мьюриэл без колебаний последовала за своими провожатыми, и — словно прекрасно выдрессированные собаки — за ними потрусили ужасные чешуйчатые звери.

Негры повели ее живописной саванной, в которой баобабы и рощицы финиковых пальм чередовались с крупными мимозами. Даже мимо этих одиночных деревьев люди проходили с невероятной предосторожностью.

Примерно через час вдали показалась река, и путники пошли вдоль берега, пока не достигли переправы, образованной цепью громадных валунов, словно пунктиром соединивших оба берега. Собакольвы с легкостью перемахнули на другую сторону реки и, высунув языки, подождали, пока негры, поддерживая девушку на мокрых камнях, не присоединились к ним.

— Уже близко, — подбадривали они спотыкавшуюся о корни растений Мьюриэл.

Вскоре растительность поредела, и взору путников открылась каменистое пространство, окаймленное стеной красных скал.

Окрестности огласились чудовищным ревом собакольвов, в котором на этот раз слышались радостные нотки: навстречу путникам двигался высокий загорелый человек со светлыми — цвета спелой пшеницы — бородой и волосами.

Окинув девушку взглядом лазоревых глаз, он изумленно воскликнул:

— Мисс Айронкастль!

— Мистер Дарнлей, — выдохнула в ответ Мьюриэл.

От охватившего волнения она едва не лишилась чувств. Сильные руки Семуэла Дарнлея подхватили ее, не давая упасть, а затем девушка услышала его тревожный голос:

— Почему вы одна? А где Гертон?

— Он там… возле леса гигантских мимоз… — сквозь рыдания с трудом проговорила Мьюриэл. — Всю экспедицию… усыпили испарения… Они не могут двигаться…

Дарнлей нахмурился и покачал головой.

— По воле случая вы оказались в местности, на которую наложен запрет.

— Кем? — спросила Мьюриэл.

— Мимозами, конечно, — с неудовольствием проговорил Дарнлей. — Следует признавать их власть и подчиняться их решениям — таковы здесь правила игры…

Казалось, уже ничто не могло удивить Мьюриэл, но внезапно ледяные тиски ужаса сжали сердце девушки: к ним приближались чудовища, словно сошедшие с полотен Босха…

Покрытые зеленой шерстью, выглядывавшей из-под рыбьей чешуи, эти существа с плоскими безносыми мордами вызывали мысли о кругах ада, описанных Данте.

Если собакольвы — при всей своей неординарной внешности — были все же не лишены некой притягательной симпатичности, эти жуткие персоналии вызывали омерзение и брезгливую оторопь.

— Это разумные существа, возникшие здесь в результате эволюции, — проговорил Дарнлей в ответ на взгляд своей молодой гостьи. — Местные условия существования выделили для этой цели не приматов, а некую другую ветвь, и поэтому высшие существа затерянного мира не имеют ничего общего с людьми. Но не бойтесь — они мои союзники, вполне надежные, не способные на измену. Опасаться следует только тех, с кем я пока еще не смог договориться. Однако надо прежде всего подумать об Айронкастле и его друзьях, — прервал свою лекцию Семуэл. — Немедленно отправляемся на поиски экспедиции!

Он отдал приказания чернокожим, а затем переговорил с зелеными существами, объясняясь с ними с помощью жестов и разнообразного посвистывания.

Спустя несколько минут поисковый отряд, состоявший из негров с карабинами и чешуйчатых чудовищ, вооруженных винтоподобными копьями и полукруглыми щитами, был готов отправиться в путь.

Уступив мольбам Мьюриэл, Дарнлей включил в отряд и ее: конечно, с помощью указаний девушки отыскать место стоянки экспедиции представлялось более надежным.

— И не волнуйтесь так, мисс Айронкастль! — убеждал ее исследователь. — Поверьте, мимозы никогда не убивают, сон не вызывает неприятных последствий, даже если длится несколько суток.

— Но на беззащитных людей могли напасть хищники! — возразила Мьюриэл.

Дарнлей успокоил девушку:

— Если люди спят, значит аура мимоз не исчезла, а в зону ее действия животные не заходят. Вы это сами наблюдали. Как только растения отпустят своих пленников, те мгновенно проснутся и смогут дать отпор любым хищникам. — На мгновение ученый задумался, а потом добавил: — Их излучения не действуют на чешуйчатых аборигенов. Правда, почти все окрестные племена — мои союзники.

— А те, с кем вы еще не заключили союз?.. — взволнованно спросила Мюриэль.

Дарнлей нахмурился.

— В сущности, у всех аборигенов одинаковые обычаи. Здесь обитают две расы чешуйчатых существ, при этом представители малочисленной — наиболее агрессивны. Но я убежден, что мы найдем караван целым и невредимым. Гарантией этому служит быстрота. Поэтому следует торопиться!

Отряд и так шел довольно быстро: зеленые чудовища, несмотря на тумбоподобные ноги, двигались удивительно проворно, не отставая от бегущих впереди собакольвов.

Вероятно, проводники выбрали более короткий путь к лесу мимоз, указанному Мьюриэл, поскольку девушка не узнавала пейзажей.

Она решила уточнить свои соображения у Дарнлея, и тот ответил, что в здешней местности есть несколько таких лесов, однако экспедиция Айронкастля попала в ловушку у ближайшего.

— Проникать в них одинаково опасно? — спросила она.

— Прямой опасности не существует, если не ломать веток и не топтать молодую поросль, — ответил Дарнлей. — Ну и, конечно, не попадать в запретные зоны.

— А как распознавать запреты?

— Если знать, чего ожидать, это несложно, дитя мое, — по-отечески мягко усмехнулся ученый. — Прежде всего, скованность движений. Другой признак — безотчетный ужас. А иногда — приступ лихорадки. Эти признаки возрастают по мере приближения к запретной зоне, поэтому остается или переждать период воздействия, или обойти опасное место. Иногда случается, что упрямца просто отбрасывает назад.

— Существуют ли постоянные границы этих зон?

— Нет. Они подвижны и могут возникнуть везде. Но есть поступки, которых всегда надо избегать. Вы скоро узнаете, в чем они состоят.

Похоже, отряд уже приближался к цели своего похода: Мьюриэл узнала пригорок, где на нее напал черный хищник. Других ориентиров она не помнила, но украшенные кольчугами животные уверенно вели отряд по ее следам. Наконец они достигли места невольной остановки экспедиции: примятая трава ясно указывала, где упали люди и животные. Однако ни тех ни других здесь не оказалось.

Негры, собакольвы и аборигены принялись тщательно исследовать место стоянки, постепенно расширяя круг поисков. Наконец один из чернокожих издал торжествующий вопль, тотчас же поддержанный остальными.

— Господин, мы нашли следы ног, — доложил он Дарнлею.

На лице ученого отразилась тревога.

— И следы борьбы?.. — взволнованно спросил он.

— Ни одного, господин.

Негр явно о чем-то умалчивал, нерешительно переводя взгляд с Дарнлея на Мьюриэл.

— Да говори же! — взмолилась она наконец.

Дарнлей кивнул, прекрасно понимая, что если не рассказать о том, что здесь произошло, девушка заподозрит самое худшее.

— Всех взяли в плен, — проговорил следопыт. — И людей, и животных. Они не боролись, потому что спали… или только что проснулись…

— Кто захватил караван?

— Зеленые слуги дьявола, — ответил негр, казалось бы привычный к виду аборигенов.

Нечто, прозвучавшее в его словах, заставило Мьюриэл содрогнуться от страха. Семуэл увидел, как губы девушки побелели, а синеву глаз заплеснул ужас.

— Не думаю, что их убьют! — торопливо сказал он. — Во всяком случае, не сразу… — пробормотал он едва слышно. — Но нельзя терять время! В путь!

Немного передохнув и подкрепившись, люди устремились вслед за ушедшими вперед местными существами, которым, казалось, была неведома усталость.

Отряд уверенно шел вперед, словно похитители и пленники маячили перед глазами собакольвов. Они миновали лес гигантских мимоз, царство мхов и папоротников и оказались перед входом в узкое ущелье, стиснутое стенами из красного камня.

В течение всего пути Дарнлей не проронил ни слова.

Обследовав окрестности красного коридора, отряд осторожно углубился в скалы.

Часто останавливаясь, люди приникали к каменным стенам, прислушиваясь к малейшим шорохам, а аборигены замирали на месте, улавливая движение воздушных потоков. Едва заметные сигналы служили разрешением к дальнейшему движению, а затем — новая остановка.

— Вы думаете, мы уже подходим? — робко осведомилась Мьюриэл.

— Как знать, — пожал плечами Дарнлей. — Похитители опередили нас на несколько часов. Мы сможем догнать их до сумерек, если они остановятся.

— А если не остановятся?

— Здесь не так уж много мест, где могут обитать аборигены, и это ущелье, похоже, ведет к их логовам.

— И вы надеетесь освободить отца и всех остальных? — с невольным трепетом спросила Мьюриэл.

— Да, — решительно проговорил Дарнлей.

Видя, что девушка вновь борется со слезами, он решил пояснить, на чем основана его уверенность:

— Скорее всего, их похитило племя Красной Поляны. В него входит около полутора сотен воинов. Нас здесь только сорок, но я послал за подкреплением. Не беспокойтесь и сохраняйте мужество.

Отряд продолжал двигаться по каньону. Вдруг один из аборигенов тихо свистнул.

— Пришло подкрепление, — перевел его сигнал Дарнлей.

— Вы считаете, что без боя не обойтись? — в смятении прошептала Мьюриэл.

— Подготовимся на всякий случай и к этому, — сказал ученый. — Но обитателям Красной Поляны известно, что мы вооружены гораздо лучше их. — Но у них в руках все оружие экспедиции!

— Они не умеют обращаться с ним, а Гертон вряд ли станет их обучать, — рассмеялся Семуэл.

Отряд подвигался вперед со все возраставшей предосторожностью.

Впереди шла команда разведчиков, состоявшая из негров, собакольвов и нескольких аборигенов.

За пару часов до сумерек отряд — по сигналу разведчиков — остановился, и передовая группа присоединилась к главным силам. Дарнлей выслушал сообщение разведки и подошел к Мьюриэл.

— Вашу экспедицию действительно захватило племя Красной Поляны, — серьезно проговорил он. — Сейчас наше преимущество только во внезапности нападения, потому что свое жилье и семьи аборигены станут отчаянно защищать! Негры считают, что они не подозревают о преследовании, и этим следует воспользоваться. Приготовимся к встрече с похитителями!

Он вынул из кармана фляжку, отвинтил крышку и, налив в нее несколько капель, протянул Мьюриэл.

— Выпейте. Это противоядие.

Мьюриэл, не колеблясь, проглотила безвкусную жидкость, Дарнлей тоже пригубил из фляжки. Девушка заметила, что их примеру последовали все участники отряда: даже на красные языки собакольвов капнули того же загадочного снадобья.

— А теперь в путь! — скомандовал Дарнлей, когда процедура закончилась.

Отряд снова пустился в дорогу — на этот раз двигались быстро, хотя и старались перемещаться бесшумно.

Дарнлей негромко рассказывал Мьюриэл о местных особенностях:

— Аборигены обладают способностями воздействовать на другие живые существа, подчиняя их своей воле с помощью некоторых растений. Их сжигают, обкуривая жертву дымом, или изготавливают отвары и опаивают. Все в таком роде. Секреты тщательно сохраняются внутри каждого племени и передаются из поколения в поколение. Но, естественно, существуют и меры противодействия, за которыми охотятся соседние племена — и небезуспешно! Племя Красной Поляны применяет, например, обкуривание жертв, и сейчас мы приняли лекарство от наркотического сна, обезвредив тем самым их главное оружие.

— Далеко еще? — спросила Мьюриэл.

— Не больше полутора миль, — ответил Дарнлей и дал сигнал остановиться.

Люди и их союзники собрались на короткое совещание. Вскоре Мьюриэл заметила, как от основной массы отделилась большая группа зеленых существ: они, ловко взобравшись вверх по отвесным стенам ущелья, исчезли за гребнем скал.

Отряд тем временем возобновил движение, и Дарнлей вновь присоединился к девушке.

— Ну, теперь остается только положиться на судьбу. Будем надеяться, что она окажется благосклонной к нам, — заметил ученый. На вопрос Мьюриэл, куда отправились чешуйчатые создания, Дарнлей сказал: — Аборигены прекрасные скалолазы. Я поручил им окружить Красную Поляну и подать сигнал, как только они это сделают.

Приказав своим помощникам охранять девушку, Дарнлей поспешил в голову отряда.

Примерно через полчаса раздался долгожданный сигнал, и тотчас быстрый шаг превратился в стремительный бег: наступавшие, не заботясь больше о скрытности движения, изо всех сил помчались вперед.

Мьюриэл не отставала от бежавших и одной из первых оказалась на обширном пространстве, окутанном полупрозрачными клубами ароматного дыма.

Толпа бесновавшихся обитателей Красной Поляны скакала в бешеном плясе вокруг костра, возле которого лежали связанные лианами люди — белые и чернокожие.

— Отец! — воскликнула Мьюриэл и шепотом добавила: — Филипп!..

В тот момент, когда отряд Дарнлея перекрыл выход из ущелья, на скалах возникли фигуры его союзников, и со всех сторон в пляшущих с шипением полетели огненные шары, распространяя вокруг густой зеленый дым.

Его темные спирали, вплетаясь в полупрозрачные волны, заставили неистовую толпу замедлить прыжки и вращения.

Теперь Мьюриэл смогла разглядеть неоднородность пляшущих: более крупные являлись, скорее всего, самцами; те, что поменьше, с безобразными мешками отвислой кожи на животе, лишенном чешуи — самками, а самые маленькие создания, покрытые только светло-зеленым пушком — детенышами.

В какой-то момент самцы, по-видимому, осознали опасность и попытались организовать отпор нападавшим, но, наглотавшись отравы, содержавшейся в зеленом дыму, качались и едва не падали.

Следивший за их манипуляциями, Дарнлей удовлетворенно сказал:

— Через несколько минут они уже не смогут сопротивляться! Кажется, все обошлось без напрасных жертв.

Так и случилось. Сначала зелеными комочками на каменистую почву прилегли дети, а затем вся поляна покрылась упавшими аборигенами: благостный сон притушил и ритуальное беснование, и вспыхнувшую при появлении чужаков ярость.

— Какое счастье, что мы успели вовремя! — облегченно воскликнул Дарнлей.

— А как же отец и его друзья? — слабо простонала Мьюриэл.

— Ничего страшного! — успокоил ее ученый. — Они смогли бы проснуться и сами, но мы не станем рисковать: вдруг наиболее крепкие похитители сумеют очнуться раньше времени. Я разработал весьма мощный антидот, несколько капель которого по воздействию не уступают внутривенной инъекции. Вы сейчас это увидите — прошу вас на время стать моей ассистенткой.

Мьюриэл мгновенно оказалась возле отца. Дарнлей извлек из кармана еще одну фляжку и, показав девушке, как безболезненно раздвинуть губы спящего, капнул ему в рот немного своего снадобья.

— Слизистая оболочка немедленно усвоит лекарство, и человек проснется, — пояснил он.

Затем импровизированная бригада скорой помощи обошла всех участников экспедиции, а негры разрезали на них путы.

Мьюриэл с замиранием сердца ждала результата.

Первым очнулся Айронкастль, затем сэр Джордж и Филипп. Неопределенный взгляд туманных глаз говорил о том, что они еще не осознают происходящее. Наконец взгляд Гертона стал осмысленным, и в нем сверкнула радость: отчаявшийся человек увидел утраченную дочь и пропавшего друга.

— Откуда вы взялись? — воскликнул он и тут же опечалился: — Вы тоже попали в плен?..

— Напротив! Все освобождены! — ответил Дарнлей, помогая ему встать.

Филипп от полноты чувств схватил Мьюриэл за руки и, смеясь, закружил ее по поляне. Люди приходили в себя и, радостно благодаря избавителей, с ужасом поглядывали на зеленые тела, лежавшие на земле, словно поваленные ураганом деревья.

Последним очнулся великан Гютри. Видимо даже в наркотическом сне он мечтал расправиться с чешуйчатыми чудовищами, поэтому — еще не вполне придя в себя — он бросился на ненавистных похитителей с намерением немедленно придушить их. Общий смех остановил его порыв. Сид поднял голову и огляделся: напротив него в обнимку стояли Айронкастль и белокурый незнакомец.

— Позвольте, Семуэл, представить вам моего племянника, Сида Гютри! — несколько церемонно проговорил Гертон.

— Так вы и есть знаменитый Семуэл Дарнлей? — воскликнул Сид, пожимая руку ученого.

— Да, — ответил за друга Айронкастль. — И он спас нас от ужасной участи…

— А что ожидало нас в этом логове? — осведомился сэр Джордж. — Смерть на костре?

Дарнлей улыбнулся:

— Нет, они не едят жареного. После ритуальных танцев они утолили бы голод и жажду, отведав вашей крови, господа. Местным формам жизни смерть от этого не грозит — их организм приспособлен к быстрому восстановлению кровопотери. А вам, конечно, было бы несдобровать…

— Какая гадость! — скривился от отвращения Сид. — Местная эволюция породила вурдалаков!

— Ну что вы! Просто очень крупных пиявок! — рассмеялся Дарнлей.

ЭПИЛОГ

Таинственная страна Семуэла Дарнлея

— Какой великолепный вкус у этой рыбы. Она напоминает мне форель! — сказал Сид, накладывая на тарелку еще один кусок.

— Мне кажется, ее все-таки правильнее сравнить с чебаком, — заметил Дарнлей. — Правда, ни в одной из известных мне классификаций этой замечательной рыбе до сих пор не отводится места.

— Чего не скажешь о моем желудке: в нем я отведу ей весьма почетное место! — усмехнулся Сид.

Гранитный зал, в котором завтракали собеседники, являлся, по существу, обычной пещерой, которой изобретательность Дарнлея и его команды придала определенный комфорт.

В зале имелась необходимая для столовой мебель, изящные светильники, а сидения простых стульев облагораживало мягкое покрытие.

Теперь, с приходом каравана, «пиршественный зал» обзавелся и полным столовым сервизом — выполненная Гертоном просьба Семуэла.

Сквозь прорубленные во внешней стене пещеры узкие окна виднелся окружающий пейзаж — группы сосен и папоротников, причудливо разбросанные по красной каменистой земле, кое-где украшенной бородами мха.

Хорошо выспавшиеся в наркотическом сне верблюды к середине ночи уже домчали путешественников от Красной Поляны до лагеря ученого, и несколько часов беззаботного отдыха возродили их оптимизм и слегка потускневшее было остроумие.

— Я смотрю — здесь нет мимоз, — сказал Гертон.

— Да, эта природа напоминает мне родину, с ее скромными растениями, которые ничего не замышляют против человека, — ответил Дарнлей. — Лидерские замашки здесь начинаются с сосудосеменных и достигают апогея у мимоз.

Следом за рыбой на столе появилось жаркое из антилопы, и Сид положил себе в тарелку внушительный шмат мяса.

— Неужели представители местной фауны не выработали защитных мер против растений? — удивился сэр Джордж.

— Единственная защитная мера — как можно дальше обходить аристократов растительного царства, — усмехнулся Дарнлей. — Самые разные виды голосеменных, покрытосеменных и тайнобрачных представителей флоры совершенно безвредны, неприятности начинаются с односеменных, а затем опасность постепенно возрастает, принимая просто патологические размеры у мимоз. Кстати, я так и не понял пока, почему подобные способности выработались именно у них, а не у других разновидностей сростнолепестных. — Дарнлей пожал плечами. — Эта местность — сплошная загадка! Ну, например, по всем законам природы низшие растения при таком раскладе должны бы погибнуть. Но это не так — они процветают, занимая почти такое же пространство, как и «избранники судьбы». И здесь, мне кажется, я нащупал причину подобного явления. Дело в том, что высшие растения быстро истощают землю — вы сами видели, какие это гиганты! — а низшие продуктами своей жизнедеятельности обогащают ее. Смешанные леса нередко говорят о частичном истощении земли: мимозам достаточно той подкормки, которую обеспечивают растущие вместе с ними простейшие виды. С обедненных почв мимозы уходят, захватывая участки, где произрастали только примитивные растения, предоставляя последним восстанавливать «съеденную» землю.

— За эту идею с радостью ухватились бы те сочинители, которые воспевают существующую в природе гармонию, — заметил Филипп.

— И в данном случае попали бы в яблочко, — согласился Дарнлей.

— Ах, какая умилительная картина! — съехидничал Сид, удовлетворенно отодвигая от себя тарелку. — А вот как складываются отношения тех, кто имеет корни, с теми, кто умеет бегать? Ну, хотя бы с этими «крупными пиявками», которые чуть не полакомились нами? — В местностях, занятых простейшими растениями, их существование складывается по привычной для нас схеме. Разумные существа этого мира, при желании, могли бы даже обрабатывать землю. Только у них другие склонности, о чем напомнил наш юный друг. Правда, над этими гипотетическими полями всегда висела бы угроза захвата: удобренная почва весьма притягательна для мимоз. Кроме того, не возбраняется и посещение опасных территорий, где местные аборигены находят съедобные плоды и растения для своих ритуальных потребностей. Там же могут безопасно пастись и различные травоядные животные. Однако, когда по каким-то причинам та или иная местность становится запретной, всех заблаговременно предупреждают об опасности: меняется привычный вкус плодов, побегов и трав, становятся ощутимо болезненными прикосновения ветвей, возникает даже физическая преграда. И если живые существа не понимают этих сигналов, их останавливают, погружая в сон. Мне непонятны законы возникновения и пропадания опасных периодов. Возможно, это меры, принимаемые высшими растениями для того, чтобы не вытаптывали травяной покров, не срывали полезные мимозам растения, не утрамбовывали копытами рыхлую землю возле стволов. Да тысячи причин! Но, как бы то ни было, жизнь животных здесь менее подвержена опасности, чем там, где царит человек. Здесь все подчинено целесообразности, а не безответственному уничтожению.

— Человеку непривычно подчиняться законам, которые диктует не он, — задумчиво проговорил сэр Джордж. — И мы оказались слишком тупыми, чтобы понять чуждую и непреклонную волю.

— И учтите вот еще что, — сказал Дарнлей. — Мимозы великолепно умеют координировать свои силы. Ни одно отдельно взятое растение не смогло бы остановить вереницу людей и животных, подобную вашему каравану. Это удалось сделать объединенными усилиями всех особей, вставших стеной — не только в прямом, но и в переносном смысле — на защиту своих интересов. Кроме того, мне известен случай, когда мимозы помогли растущим по соседству магнолиевым, которым угрожала опасность быть вытоптанными слонами. Каким-то образом они снабдили растения своей способностью создания защитной ауры, и слоны, проспав несколько часов, забыли о своих намерениях и удалились восвояси.

Дружный смех гостей явился достойной наградой хозяину за забавный рассказ.

— В своем послании, — сказал Айронкастль, когда смех утих, — вы написали, что не знаете, являются ли поступки растений проявлением интеллекта. За последнее время не появились ли новые доводы в пользу той или иной точки зрения?

Дарнлей пожал плечами.

— Пожалуй, я затруднился назвать эти растения разумными, — сказал ученый. — Конечно, в их поступках имеется известная логика, но логика, четко отвечающая сложившимся обстоятельствам и всегда адекватная опасности. Никаких вариаций — все вполне конкретно и определенно.

— Тогда это инстинктивные действия? — допытывался Гертон.

— Инстинкт в нашем понимании — это набор раз и навсегда установившихся реакций на определенный ряд явлений. Здесь же все гораздо сложнее, — возразил Дарнлей. — Высшие растения реагируют на любые проявления опасности, в чем бы они ни заключались. Для них не существует неожиданностей, при которых инстинкты пасуют или оказываются неэффективными. Поверьте, реакция растений настолько непредсказуема и разнообразна, что заставляет думать об их интеллекте… Это явление не поддается классификации.

— Вы действительно убеждены в том, что высшим растениям здесь отводится доминирующая роль над прочими проявлениями жизни? — спросил сэр Джордж.

— Да. В этом мире все приспособлено к потребностям господствующих растений. Любое противодействие оказывается тщетным. Я, во всяком случае, не обнаружил способов сопротивления.

— А если здесь появятся люди, вооруженные всеми достижениями науки?..

— Растения смогут избежать даже уничтожения, — убежденно ответил Дарнлей. — Мне думается, даже атомная катастрофа, убийственная для всего живого, заставит их лишь уйти глубоко в недра земли, чтобы потом возродиться из пепла. Хотя само царство высших растений не проявляет разрушительной тенденции, соблюдая некое равновесие интересов всех порожденных природой видов жизни.

— Может быть, именно поэтому здесь так много удивительных созданий, — проговорил Филипп.

— Весьма вероятно, — согласился исследователь. — В каком еще месте вы увидели бы рептилий, достигших уровня млекопитающих? Или удивительных собакольвов? А странные существа, занявшие здесь нишу человека? Они разумны, имеют развитую систему общения, и более приспособлены к жизни, чем человек. Чего, например, стоит донашивание детенышей в сумках наподобие тех, что имеют двуутробные животные Австралии, или прекрасно защищающий тело покров из шерсти и чешуи, а практически безотходный вид питания? — Увидев, как передернулся Сид, Дарнлей рассмеялся, а затем продолжил: — Их речь значительно богаче людской. Они великолепно объясняются посредством свистящих модуляций, в которые входит повышение и понижение тона, сочетание определенных нот, изменения темпа и длительности звучания разнообразных переходов. Число комбинаций, которыми они располагают, по правде сказать, бесконечно и наверняка превосходит сочетания наших слогов. Они совершенно не реагируют на пластическую красоту: особи противоположного пола очаровывают друг друга не формами Адониса или Венеры, а звучностью и богатством голоса.

— Значит, при выборе партнера первое место отводится музыке? — удивленно спросил Айронкастль. — Похоже, этот мир помешан на звуках! Достаточно вспомнить эту синюю саванну…

— Верно, — кивнул Семуэл. — Но эта музыка не для наших ушей. Ее красоты и ритмический рисунок недоступны нам. Я пытался отыскать в речи аборигенов что-либо, похожее на мелодию или гармонический лад, присущие тому, что считаем музыкой мы, но потерпел поражение… Если коснуться их общественного развития, то здесь они остановилось на стадии племени, в которое входят несколько кланов. Жилищами им служат вырубленные в скалах пещеры, которые они выстилают специальной материей, очень похожей на мягкий фетр. Для его выработки требуются какие-то минералы, но что именно, я не определил: это, как и изготовление ядов, является секретом племени. Вооружение аборигенов вы уже видели, сторожевых «собак» тоже, а вот отсутствие какого-либо транспорта меня удивляет до сих пор: здесь предпочитают ходить пешком.

— А как вы с ними общаетесь? — спросил сэр Джордж.

— С помощью жестов, — ответил ученый. — И, кроме того, они каким-то загадочным образом угадывают мысли, если те относятся к конкретным категориям. Я внес усовершенствования в словарь знаков, предназначенных для глухих, исключив из него обозначения букв и обогатив обобщенными понятиями. Они прекрасно усвоили мои уроки, так что проблемы с общением исчезли.

— Аборигены не угрожают вам? — В словах Гертона прозвучала искренняя забота о друге.

— Нет, конечно, — улыбнулся тот. — Мы здесь в полной безопасности. Преступления, ложь, убийства и прочие прелести — это порождения цивилизации. А здесь не нарушают принятых обязательств, свято верят в честность и честь.

— В таком случае, они лучше нас! — вздохнул Гютри.

— В моральном смысле — безусловно. Как и сама природа, в которой непреложным законом является истребление лишь в силу необходимости. Даже в нашем привычном мире хищники не убивают ради удовлетворения инстинкта убийства, а здесь большинство и вовсе предпочитает не убивать жертву, а лишь частично обескровить ее, оставив в живых.

На мгновение над столом повисло молчание. Негры подали на десерт какие-то неведомые плоды размером с апельсин, а вкусом напоминавшие землянику.

— Вы не чувствовали себя здесь несчастным? — негромко спросил Филипп.

— Противоядием от подобных мыслей всегда являлось сжигавшее меня любопытство. Я не удовлетворил еще эту страсть, и поэтому вряд ли покину эту землю. Особенно теперь. — Он положил руку на плечо Айронкастля. — Вы, дорогой друг, ценой многих лишений обеспечили меня всем необходимым на многие годы, даже транспортом. — Он кивнул на окно, за которым виднелся пасшийся неподалеку скот.

Гертон вздохнул: он прекрасно понимал бродягу Семуэла Дарнлея, и сейчас остро завидовал ему.

Но вид своих молодых спутников, особенно Мьюриэл и Филиппа, вернул его мечты на грешную землю: тех манили другие горизонты.

Словно прочитав его мысли, Дарнлей сказал:

— Вам все равно придется задержаться здесь на четыре месяца: начинается сезон дождей. За это время вы сможете провести ряд исследований. — Взглянув на разом посветлевшее лицо Айронкастля, он оглядел остальных гостей и сказал: — У меня и для вас имеется сюрприз. Я, словно Гарун Аль-Рашид, хочу наградить вас за рыцарскую преданность, бескорыстие и беззаветную отвагу.

Неожиданные слова заставили всех отставить в сторону чашки с кофе и воззриться на хозяина гостеприимного дома. А тот, довольный произведенным эффектом, продолжил:

— Эта красная земля невероятно богата залежами золота и россыпями драгоценных камней. Вы покинете затерянный мир богатыми и независимыми. И, узнав вас, я твердо уверен, что вы не употребите во зло полученные сокровища.

Отчаянный Сид тут же представил себе, в какие уголки мира он сможет теперь отправиться. Фаргейма давно тяготила мысль о разрушавшихся родовых замках, на реставрацию которых никак не хватало средств. Филипп представил себе Мьюриэл и Монику во всем блеске светской жизни и облегченно вздохнул, мысленно простившись с делами о запутанном наследстве.

— Сейчас я покажу вам, что можно добыть в этой земле, — проговорил Дарнлей и приказал одному из негров принести голубые шкатулки.

— А вид богатства не совратит этого малого? — спросил Сид.

— Нет. Дарни — он родом из Флориды — вполне доволен своей судьбой и прекрасно знает, что станет весьма обеспеченным человеком, если мы когда-нибудь вернемся в Америку. Вскоре Дарни поставил на стол перед Дарнлеем довольно объемистые шкатулки.

Тот небрежно отпер их, и взглядам присутствующих предстали бесчисленные алмазы, сапфиры, изумруды и золотые самородки. Они не поражали воображение ослепительным сверканием граней: необработанные камни выглядели просто кусками гальки, выброшенной океаном на каменистый пляж. Но изощренный взгляд Фаргейма разглядел за их невзрачным видом огромную ценность собранной Дарнлеем коллекции.

— Итак, каждый получит по заслугам и распорядится богатством в соответствии со своими склонностями, — подвел черту сэр Джордж.

Айронкастль и Дарнлей смотрели на камни с искренним равнодушием.

Жозеф Анри Рони-старший

Гибель Земли

(перевод К. Фенлар)

ГОЛОС БЕДСТВИЯ

— Это были счастливые времена, щедрая заря жизни, тогда растения покрывали всю юную планету! — с мечтательным вздохом проговорил высокий молодой человек.

Большой планетный уловитель располагался на самой границе оазиса и пустыни, и Тарг беспрепятственно созерцал печальный ландшафт, состоящий из гранита, кремния и металла — всю грустную равнину, простиравшуюся до самого подножия гор. Обнаженные горы без ледников, без единого стебелька травки, без малейшей горсти лишаев тоже производили гнетущее впечатление. Оазис, с его правильными насаждениями и металлическими поселками, казался жалким пушком на фоне этой мертвой пустыни.

Тарг ощущал, как эта необъятная пустыня и суровые горы давили на него. Он печально поднял голову к раструбу большого механизма. Желтая коронка аппарата смотрела в сторону горного прохода. Он был сооружен из аркума и восприимчив, как глазная сетчатка. Но устройство воспринимало лишь дальние ритмы других оазисов и заглушало те, на которые хранитель был не обязан отвечать.

Тарг любил его как символ свободы и редких неожиданностей, которые были еще возможны для человеческой породы. В минуты меланхолии он обращался к планетному уловителю и ждал от него ободрений и надежд.

Неожиданный звук голоса заставил его вздрогнуть. С легкой улыбкой Тарг повернулся и стал смотреть, как к платформе приближается грациозная фигурка молодой девушки. Ее волосы цвета ночи были распущенны, а стан гибок, как стебель высоких злаков. Хранитель любовался ею. Его сестра Арва была единственным существом, вблизи которого он переживал очаровательные минуты, когда казалось, что на самом дне неведомого еще уцелела какая-то сила, способная спасти человечество. Со сдержанной улыбкой девушка воскликнула:

— Хорошая погода, Тарг! Счастливые растения!

Она вдыхала целительный аромат зеленых листьев, и черный огонь ее глаз трепетал. Три птицы пролетели над деревьями и опустились на борт платформы. Размером они были с прежних кондоров, но очертания были так же правильны, как контуры красивого женского тела, а огромные серебристые крылья отливали аметистом и на концах переходили к фиолетовому оттенку. Их массивные головы и очень короткие, гибкие и красные, как губы, клювы, так же как и выражение глаз, напоминали человеческие. Подняв голову, одна из птиц произнесла вполне членораздельные звуки. Тарг взял руку Арвы и спросил с тревогой в голосе:

— Ты поняла, что они сказали? Земля неспокойна!

Несмотря на то что уже очень давно от землетрясения не

погибал ни один оазис, да к тому же самая сила этих землетрясений сильно убыла с той страшной поры, когда они подломили всемогущество человека, Арва ощутила ту же тревогу, что и ее брат. Но ей пришла в голову одна несбыточная мысль, и она сказала:

— Может, землетрясения, причинившие столько бедствий нашим братьям, окажутся благоприятными для нас?

— Интересно, каким же образом? — снисходительно спросил Тарг.

— Выгнав наружу часть вод.

Он и сам часто об этом думал. Правда, ни с кем не делился своими мыслями, потому что подобная идея казалась глупой и даже циничной для разгромленного человечества, все бедствия которого были вызваны земными колебаниями.

— Ты тоже об этом думаешь? — воскликнул он с некоторого рода восторгом. — Только никому об этом не говори! Ты обидишь их до глубины души.

— Я прекрасно понимаю, что могла сказать это только тебе.

Со всех сторон поднимались стаи белых птиц. Те, которые приблизились к Таргу и Арве, топтались от нетерпения. Молодой человек разговаривал с ними, употребляя особенные обороты речи. По мере того, как развивался их ум, птицы научились говорить. Но в их языке допускались лишь определенные выражения и образные фразы. Их понятия о будущем оставались смутными и узкими, как инстинктивное предчувствие. С тех пор, как человек перестал употреблять их в пищу, они жили счастливо и были не в состоянии представить себе собственную смерть, а тем более гибель всей их породы.

В оазисе их воспитывалось около тысячи двухсот. Присутствие птиц придавало жизни особенную прелесть и было очень полезно. Человек не мог вернуть себе утраченное за время своего могущества инстинктивное знание движений природы, а современное существование ставило его лицом к лицу с явлениями, которые не могли предусмотреть даже самые чувствительные аппараты, которые он унаследовал от своих предков. Однако их предугадывали птицы. И если бы они, этот последний остаток животного царства, исчезли, то человечество поглотило бы еще большее отчаяние.

— Они говорят, что опасность далека! — прошептал Тарг.

Слух быстро разнесся по всему оазису. Люди сбивались в группы у околиц селений и полей. Какой-то коренастый человек, с мощным черепом, словно установленным прямо на туловище, показался у подножия большого уловителя. Он широко раскрыл большие грустные глаза, выделявшиеся на бронзовом лице, и раскинул в стороны короткие руки, кончавшиеся плоскими квадратными кистями.

— Мы увидим конец Земли! — проговорил он. — Мы будем последним поколением человечества.

Позади него раздался хриплый смех. В сопровождении правнука и бронзововолосой женщины с миндалевидными глазами показался столетний Дан. Женщина шла легкой, как у птицы, походкой.

— Нет, мы не увидим конца! — возразила она. — Исчезновение человечества будет медленным… Вода будет убывать до тех пор, пока не останется лишь несколько семей, сгруппировавшихся вокруг одного колодца. Но это будет еще ужаснее.

— Мы увидим конец Земли! — стоял на своем коренастый человек.

— Тем лучше! — заметил правнук Дана. — Пусть тогда Земля сегодня же высосет последние источники воды!

От его очень узкого и неправильного лица веяло безграничной печалью. Он и сам дивился, как же до сих пор не наложил на себя руки.

— А кто его знает, может быть, есть еще какая-нибудь надежда! — пробормотал прадед.

Сердце Тарга забилось. Он повернул к старцу свои глаза, в которых блеснула юность, и воскликнул:

— О, отец!

Но лицо старика уже снова замерло. Он впал в свою обычную молчаливую задумчивость, которая делала его похожим на глыбу базальта. Тарг прикусил губу и не высказал вслух свою мысль. Толпа на границе оазиса и пустыни разрасталась. Показалось несколько планеров, поднявшихся из центра оазиса. Теперь труд не тяготел над человеком, как в былые времена: сейчас достаточно было только дожидаться времени сбора урожая. Погибли все насекомые и все микробы. Сосредоточившись на тесных пространствах, вне которых невозможна была никакая белковая жизнь, предки провели радикальную борьбу с паразитами. Сохраниться не смогли даже микроскопические организмы. Будучи хозяевами остатков воды, люди располагали несокрушимой силой против всего, что они хотели истребить. Отсутствие домашних и диких животных, служащих постоянными распространителями эпидемий, еще более ускорило гибель микроорганизмов. Теперь человек, птица и растение оказались в безопасности от заразных болезней. Однако, от этого их жизнь не сделалась длиннее. Вместе с вредными микробами погибли и полезные человеку. В итоге организм людей оказался беззащитен перед ускорившимся изнашиванием. Появились новые болезни, скорее всего, возникшие благодаря «металлическим микробам». Человек, таким образом, снова встретил врагов, подобных тем, которые угрожали ему раньше. Хотя брак допускался лишь для самых совершенных индивидуумов, с каждым поколением организм людей терял устойчивость и прочность.

Вскоре вокруг большого уловителя собралось несколько сотен людей. Но среди них наблюдалось лишь слабое оживление. Мысль о неизбежности катаклизмов господствовала над слишком многими поколениями, чтобы не истощить все источники ужаса и скорби, — этой расплаты за мощные радости и беспредельные надежды. У последних людей была ограниченная чувствительность и совсем не было воображения.

Толпа, во всяком случае, испытывала тревогу. Некоторые лица морщились от слез, и у всех полегчало на душе, когда один сорокалетний человек, спрыгнув с мотора, закричал:

— Сейсмографы пока еще не отмечают никакого землетрясения, так что оно не будет сильным.

— Почему мы тревожимся? — воскликнула женщина с миндалевидными глазами. — Разве можем мы что-нибудь изменить или предупредить? Уже прошли целые века, как приняты все возможные меры! Мы находимся в руках судьбы. И ужасно глупо тревожиться из-за неизбежной беды!

— Нет, Геле, — ответил сорокалетний, — это не глупость, это — сама жизнь. До тех пор, пока люди будут в силах волноваться, в их существовании сохранится некоторая прелесть.

— Ничего другого нам и не остается! — злобно заметил внук Дана. — Наши радости так ничтожны, наши печали так тщедушны, что не стоят даже смерти.

Сорокалетний покачал головой. Подобно Таргу и его сестре, он в своей душе еще питал надежды на будущее и чувствовал силы в своей широкой груди. Его светлые глаза встретились с ясным взглядом Арвы, и его дыхание ускорилось.

Другие группы, собравшиеся у разных радиусов окружности, тоже пребывали в возбуждении. Благодаря расставленным через каждую тысячу метров волнопередатчикам все эти группы легко общались между собой.

Можно было услышать речи отдельного округа или же всего населения. Это общение сплачивало толпы в единое целое и действовало, как сильное возбуждающее. Когда в рупоре уловителя раздалась весть из оазиса Красных Земель, произошло небольшое волнение. Наблюдатель сообщал, что там объявили о подземных сотрясениях не только птицы, но и сейсмографы. При этом подтверждении опасности люди придвинулись друг другу, словно искали спасения в близости к соседу.

Сорокалетний Мано поднялся на платформу, где неподвижно стояли бледные Тарг и Арва. Молодая девушка слегка дрожала. Вновь пришедший проговорил:

— Нас должны успокаивать небольшие размеры оазисов и их малое количество. Вероятность того, что они окажутся в опасном районе, очень слаба.

— Тем более, что именно подобное положение некогда и спасло их, — высказался Тарг в поддержку этого мнения.

Внук Дана услышав их, с присущим ему мрачным злорадством заметил:

— Как будто эти районы не перемещаются время от времени. Впрочем, ведь достаточно слабого, но меткого удара, чтобы истощить родники!

Он удалился, с гордо выпрямленной спиной, исполненный мрачной иронией. Тарг, Арва и Мано вздрогнули. Минуту они пробыли в молчании, затем сорокалетний заговорил:

— Районы меняются крайне медленно. Уже двести лет, как сильные землетрясения происходят в открытой пустыне. Но расходящиеся от них волны не погубили источников. Близко от опасных мест находятся лишь оазисы Красные Земли, Опустошение и Западная.

Он с тихим восторгом смотрел на Арву, и во взгляде его светился луч любви. Три года тому назад потеряв жену, он страдал от одиночества. Но несмотря на свою энергию и нежные чувства, он мирился с таким положением. Законы строго определяли число браков и рождений. Однако несколько недель тому назад Совет Пятнадцати вписал Мано в число счастливчиков, которые могли создать новую семью. Такая милость оправдывалась здоровьем его детей. Лицо Арвы, запечатлевшееся в душе Мано, озаряло новым светом древнюю легенду.

— Прибавим надежду к нашим тревогам! — воскликнул он. — В конце-то концов, даже в чудесные времена Воды смерть каждого человека была для него концом всего мира. И мы, живущие теперь на Земле, в конечном итоге, подвергаемся гораздо меньшим опасностям в сравнении с нашими предками, жившими в дорадиоактивную эпоху!

В его речи звучало лихорадочное одушевление — он всегда восставал против мрачной покорности судьбе, которая отравляла людям жизнь. Разумеется, благодаря укоренившемуся поколениями стереотипу чувств, он освобождался от нее лишь временно. Но, уж во всяком случае, он намного больше любого другого знал радости жизни в настоящем, радости текущей ослепительной минуты.

Арва заинтересованно слушала, но Тарг не мог взять в толк, как это можно пренебречь будущим человечества. Если, подобно Мано, ему случалось внезапно поддаться мимолетной страсти, то он всегда к этому примешивал великую мечту Времени, которая руководила предками. Он говорил:

— Не понимаю, как можно не думать о наших потомках, сказал он. — И, простерши руку к необъятной пустыне, продолжил — Каким прекрасным было бы существование, если бы наша власть простиралась и на эту отвратительную пустыню! Неужели никогда вы не задумывались, что там были моря, озера, реки, бесчисленные растения, а в дорадиоактивный период и девственные леса! И вот теперь какая-то таинственная жизнь поглощает наши древние владения!

Мано слегка пожал плечами и проговорил:

— Бесполезно об этом думать, раз за пределами оазиса Земля для нас необитаема, пожалуй, даже больше, чем Юпитер или Сатурн.

Их спор прервал какой-то шум. Люди поднялись и увидели прибытие новой стаи птиц. Пернатые возвестили, что там, в тени скал, какая-то молодая девушка в бессознательном состоянии стала жертвой железомагнетиков. И пока над пустыней взвивались два планера, толпа задумалась о странных магнетических существах, размножавшихся на земле, в то время как вымирало человечество. Прошли долгие минуты. Планеры появились снова. На одном из них привезли неподвижное тело, в котором все признали бродяжку Эльму. Она была незаурядной девушкой. Ее, сироту, не очень любили за ее наклонности: дикость девушки смущала ближних. Бывали дни, когда никакая сила не могла помешать Эльме убежать в пустыню.

Тело положили на платформе уловителя. Лицо скиталицы, наполовину закрытое длинными черными волосами, было мертвенно бледно и усеяно красными точками.

— Она мертва! — объявил Мано. — Твари выпили ее жизнь.

— Бедняжка Эльма! — воскликнул Тарг.

Его взгляд был наполнен такой жалостью, что невозмутимая толпа прониклась его чувствами и стала с ненавистью отзываться о железомагнетиках.

Внезапно резонаторы начали произносить оглушительные фразы и привлекли внимание: «Сейсмографы отмечают внезапное землетрясение в области Красных Земель».

— О! — раздался жалобный голос коренастого человека.

Ответом ему было всеобщее молчание. Все лица были обращены к большому уловителю. Большинство ждало следующих сообщений с трепетом нетерпения.

— Молчат! — воскликнул Мано после двух минут ожидания. — Если бы Красные Земли постигло бедствие, то мы бы уже знали об этом.

Его слова прервал пронзительный вой. Рупор большого уловителя провыл: «Мощный удар… целый оазис приподнимает… Катает?…».

Затем послышались непонятные звуки, глухой треск… Молчание… Более минуты все стояли оцепенев. Потом толпа тяжко вздохнула. Теперь заволновались даже самые спокойные люди.

— Пришло великое бедствие! — проговорил Дан.

В его правоте никто не сомневался. В Красных Землях было десять уловителей дальнего сообщения, обращенных в разные стороны. Чтобы разом замолчали все десять, надо было всех их одновременно оторвать от своих оснований, правда, оставалась надежда, что перерыв в сообщении был вызван растерянностью населения. Тарг перенастроил передатчик и послал длительный усиленный призыв. Ответа не последовало. На души всех присутствующих опустилась гнетущая печаль. Она не была похожа на жгучую боль прежних людей, скорее ее можно сравнить с медленной обессиливающей тоской. Красные Земли были связаны с Высокими Источниками тесными узами. Уже пять тысяч лет оба оазиса поддерживали между собой постоянные сношения то при помощи резонаторов, то частыми посещениями на планерах и моторах. Вдоль тысячи семисот километров пути, соединявшего оба народа, размещалось около тридцати снабженных уловителями станций.

— Давайте еще немного подождем! — крикнул Тарг, перегнувшись через край платформы. — Растерянность, может быть, не позволяет нашим друзьям отвечать, но они не замедлят вернуть себе хладнокровие.

Ему не поверили. Никто не мог представить, чтобы люди Красных Земель были способны до такой степени растеряться. Народ там был еще невозмутимее, чем население Высоких Источников.

Заметив недоверие на лицах, Тарг сказал:

— Возможно, разрушены их аппараты. Тогда посланцы оазиса менее чем через четверть часа могут достигнуть первой станции…

— Только если их планеры остались целыми, — заметила Геле. — Что же касается моторов, то невероятно, чтобы они могли скоро выбраться за прегражденную развалинами черту оазиса.

Все население Высоких Источников устремилось к южной зоне. Планеры и моторы в несколько минут перенесли к большому уловителю тысячи мужчин и женщин. Говор доносился, как глубокие вздохи, прерываемые молчанием.

На платформе собрались члены Совета Пятнадцати, — единодушные толкователи законов и судьи всех поступков. Люди узнавали седые непокорные волосы престарелой Бамар и шишковатую голову ее мужа Омала, густую бороду которого не могли побелить семьдесят лет жизни. Оба были некрасивы, но чтимы, и велика была власть их, потому что они дали безупречное потомство.

— Оазис Опустошение пока еще цел, — прошептал Омал, — сейсмографы не отметили никаких других катастроф и в прочих человеческих областях.

Из уловителя раздались звуки вызова. Люди замерли. Из большого уловителя раздался крик: «Передаю с первой станции Красных Земель. Два подземных толчка подняли оазис. Число погибших и пострадавших огромно! Посевы уничтожены. Воды, видимо, в опасности. Планеры отправляются в Высокие Источники»…

В тот же миг все пришло в движение. Планеры и моторы помчались, как буря. Невиданное целые века возбуждение охватило подавленные души. Жалость, страх и беспокойство словно заставили помолодеть всю эту старую душой толпу последних времен.

Пока Совет Пятнадцати обсуждал скудную информацию, Тарг, подавляя дрожь, отвечал на сообщения из Красных Земель и предупреждал о скором отбытии делегации.

По древней традиции в часы опасности три родственных оазиса — Красные Земли, Высокие Источники и Опустошение — были обязаны оказывать взаимную помощь. И превосходно знавший все традиции Омал заявил:

— Мы имеем запасы на пять лет. Красные Земли могут требовать себе четвертую долю. И мы обязаны оказать приют, если это неизбежно, двум тысячам беглецов. Но им полагаются меньшие пайки провизии и им не позволяется плодиться. Даже мы сами должны ограничить наши семьи, дабы ранее истечения пятнадцати лет привести численность населения к установленной норме.

Совет одобрил эту ссылку на законы; затем Бамар закричала толпе:

— Совет назначит тех, которые отправятся в Красные Земли. Их будет не больше девяти. Остальных пошлют, когда станут известны нужды наших братьев.

— Прошу вас, пошлите меня! — заявил Тарг.

— И меня тоже! — живо присоединилась Арва.

Глаза Мано заблестели, и он предложил себя:

— Если Совету будет угодно, то я буду среди посланцев.

Омал благосклонно посмотрел на них. Когда-то в молодости он тоже переживал добровольные порывы, столь редкие у последних людей.

Кроме них вызвался еще только хилый Амат. Остальная толпа пассивно ожидала решения Совета. Придавленное тысячелетними законами и привычкой к однообразной, нарушаемой лишь падающими метеорами жизни, население утратило всякую инициативу. Ничто не толкало к исканиям и приключениям покорных, терпеливых людей с пассивной волей. Окружавшие их бескрайние и лишенные всяких полезных для жизни людей ресурсов пустыни довлели над всеми их поступками и мыслями.

— Ничто не мешает отправлению Тарга, Арвы и Мано, — проговорила старая Бамар. — Но для Амата дорога трудна. Пусть решит Совет.

Пока Совет обсуждал кандидатуры, Тарг с гнетущей грустью смотрел на печальный простор. Катастрофа Красных Земель встревожила хранителя больше, чем прочих соплеменников. Их надежды возлагались лишь на отсрочку окончательной гибели, а он все-таки лелеял в душе мечту о счастливых метаморфозах. Но обстоятельства беспощадно подтверждали правоту большинства.

Но при виде гнетущих гранитных равнин и огромных гор, вздымавшихся на Западе, мысль о приключениях не покидала его. Его душу влекло к Красным Землям то же чувство, что многие тысячелетия назад толкало людей ко всему неведомому на Земле!

В КРАСНЫЕ ЗЕМЛИ

К Красным Землям отправились девять планеров. Они неохотно отдалялись от двух дорог, по которым уже сто веков следовали моторы и вдоль которых предки выстроили из необработанного железа огромные убежища с планетными резонаторами и большое число менее значительных станций. Обе дороги содержались в порядке. Так как моторы проходили по ним редко, притом их колеса были снабжены чрезвычайно эластичным металлическим покрытием, то содержание дорог требовало более надзора, чем труда. Железомагнетики там почти не показывались и разрушений от них было немного. Пешеход мог пройти целый день, почти не подвергаясь опасности. Однако все же делать слишком продолжительные остановки, а в особенности засыпать было неблагоразумно. Неоднократно в таких случаях люди теряли все красные шарики крови и умирали от анемии.

Девять посланцев ничем не рисковали. Каждый из них распоряжался легким планером, который мог поднять четырех человек. Так что если даже и случилось бы несчастье с двумя-тремя из аппаратов, и тогда экспедиция не потерпела бы никакого ущерба. Аппараты обладали почти идеальной эластичностью и строились с таким расчетом, чтобы выдерживать сильнейшие удары и не опасаться ураганов.

Мано летел во главе отряда. Тарг и Арва неслись почти рядом. Волнение молодого человека все возрастало. История великих катастроф, передававшаяся от поколения к поколению, не выходила у него из головы.

Последние пятьсот веков люди занимали на планете лишь строго ограниченные пространства. Призрак конца задолго предшествовал катастрофе. Уменьшение количества воды заметили уже в очень отдаленные эпохи — в первые века радиоактивной эры. Многие ученые предсказывали, что человечество погибнет от безводия. Но могли ли произвести подобающее впечатление такие предсказания на людей, которые видели снега, засыпавшие их селения, безграничные моря, плескавшиеся у их материков? Вода между тем медленно, но безостановочно убывала. Затем наступили страшные катастрофы. Человечество стало свидетелем чрезвычайных перемещений почвы. Землетрясения иногда в один день уничтожали по десять, двадцать городов и сотни селений. Образовались новые горные цепи, вдвое выше древних Альп, Анд и Гималаев; вода пересыхала с каждым столетием. Но вскоре эти страшные явления еще усилились. Значительные перемены замечались и на поверхности Солнца. Они отражались на поверхности несчастной планеты. Началась ужасная цепь катастроф, которые, с одной стороны, довели высоту гор до двадцати пяти-тридцати километров, а с другой истребили огромные массы вод.

Как известно, к началу этих планетных переворотов численность человечества достигла цифры в двадцать три миллиарда душ. Эта масса располагала неизмеримыми силами, которые она извлекала (подобно тому, как это в несовершенном виде практикуется и теперь) из протоатомов, и очень мало беспокоилась об убыли воды — до такой степени были усовершенствованы способы искусственной культуры питания. Человечество даже хвасталось, что скоро будет существовать при помощи химически вырабатываемых органических продуктов. И много раз эта старинная мечта казалась осуществившейся, но всякий раз странные болезни и быстрое вырождение истребляли подвергавшихся опытам людей. Пришлось держаться пищевых продуктов, известных человеку давно. Правда, эти продукты благодаря новым приемам земледелия и различным научным разработкам подверглись неуловимым переменам, так что на содержание человека требовались меньшие порции, и менее чем в четыреста веков пищевые органы подверглись значительному уменьшению, тогда как дыхательный аппарат развился пропорционально разрежению атмосферы. Последние дикие звери исчезли. Пищевые животные, сравнительно с их предками, выродились в подлинные живые растения. Они представляли собой безобразные яйцевидные массы, члены которых превратились в отростки, а челюсти, благодаря искусственному питанию, совершенно атрофировались. Только некоторые породы птиц избежали такого вырождения и достигли необыкновенного умственного развития.

Их кротость, красота и прелесть развивались с каждым поколением. Благодаря своему инстинкту, сохранившемуся у них более утонченным, чем у человека, они оказывали совершенно неожиданные услуги, в особенности ценимые в лабораториях.

В эту эпоху почти полного всемогущества человечество познало тревогу существования. Великолепная таинственная поэзия умерла. Простой жизни больше не было. Не было больше и огромных, почти свободных пространств — лесов, полей, болот, степей, залежей, которыми так изобиловала дорадиоактивная эпоха. В то время самоубийство превратилось в самую опасную болезнью человечества.

За пятнадцать тысячелетий земное население с двадцати трех миллиардов уменьшилось до четырех. Моря, рассеянные по глубоким впадинам, занимали лишь четвертую долю площади планеты. Большие реки и озера исчезли. Огромные и мрачные горы заполняли простор. Так родилась дикая, обнаженная планета. Но человек отчаянно боролся за выживание. Он хвастался, что хотя и не научился жить без воды, сможет создать ее себе, столько сколько нужно для потребностей хозяйства и земледелия. Но необходимые для этого материалы стали убывать или же залегали на такой глубине, что оказались недоступны. Пришлось перейти к режиму экономии и извлечению наибольшей пользы из еще доступных источников.

Домашние животные оказались не в силах приспособиться к новым жизненным условиям и погибли. Люди тщетно пытались вывести более невзыскательные породы. Но трехсоттысячелетнее вырождение уже истощило эволюционную энергию. Удержались только птицы и растения. Последние приобрели некоторые древние формы, а первые приспособились к новой среде. Многие из них вернулись к дикому состоянию и стали строить свои гнезда там, где человек меньше мог их истреблять. Исчезновение воды сопровождалось разрежением воздуха. Пернатые жили хищничеством и проявляли такую утонченную хитрость, что невозможно было им помешать. Что касается тех, которые жили вместе с нашими предками, то их участь была ужасна. Их попытались низвести до состояния пищевых животных. Но к тому времени их самосознание стало уже слишком ясным. Они отчаянно боролись, чтобы избежать своей участи. Происходили отвратительные сцены первобытных времен, когда человек ел человека, или когда целые народы бывали обращены в рабство. Ужас обуял, наконец, сознание людей и мало-помалу они перестали мучить своих сожителей по планете и перестали ими питаться. Между тем, землетрясения продолжали преображать земную поверхность и разрушать города. После тридцати тысяч лет борьбы наши предки наконец поняли, что минералы, миллионы лет осиливаемые растительным и животным царствами, вступили на путь окончательной победы. Тогда начался период отчаяния, за время которого население Земли дошло до трехсот миллионов душ. Площадь морей сократились до одной десятой доли земной поверхности. Три или четыре тысячи лет затишья дали возможность возродиться некоторому оптимизму.

Человечество предприняло изумительные усилия для усиления собственной безопасности. Борьба с птицами прекратилась — в отношении их ограничились тем, что поставили пернатых в условия, препятствующие их размножению. И теперь из этого сотрудничества люди извлекли огромную пользу. А потом вновь пришло время глобальных катастроф. Обитаемые пространства сократились еще больше. Приблизительно через тридцать тысяч лет произошли окончательные превращения. Человечество оказалось ограниченным несколькими рассеянными по земной поверхности местностями, земля же, как в первобытные времена, снова сделалась неизмеримо огромной и страшно неизведанной. За пределами оазисов невозможно было добыть себе необходимой для существования воды, поэтому никаких исследовательских экспедиций не отправляли.

Следом за бурными перестройками в коре планеты пришел период относительного затишья. Хотя вода, которую дают вырытые в пропастях колодцы, опустилась еще глубже; хотя человечество убавилось на две трети; хотя пришлось покинуть два оазиса, — люди все-таки держались и, несомненно, продержатся еще в течение пятидесяти или ста тысяч лет…

Наследники человеческого рода жили в состоянии тихой, печальной и пассивной покорности судьбе. Дух творчества угас. Он пробуждается только как атавизм у немногих индивидуумов. От постепенного подбора раса усвоила автоматическую и поэтому полнейшую подчиненность нерушимым законам. Проявления страстей стали редки, преступления неизвестны. Зародилась своего рода религия без культа и без ритуала: она состояла в страхе и почтении к минералам. Последние люди приписывали планете медленную, но неуклонную волю. Сначала она относится благосклонно к зарождающимся от нее царствам и дает им накопить огромную мощь. Но тот неведомый час, когда она их осуждает на гибель, является в то же время началом благосклонности ее к новым царствам.

И теперь ее таинственные силы содействуют царству железомагнетиков. Нельзя сказать, чтобы железомагнетики принимали участие в истреблении человека. Самое большое, они содействовали предначертанному впрочем судьбою уничтожению диких птиц. Хотя появление их относится к отдаленной эпохе, но они совершили незначительную эволюцию. Движения их изумительно медленны; самые проворные не могут пройти декаметра в час. А блиндированная висмутом ограда из необработанного железа является для них непреодолимым препятствием. Чтобы повредить человеку немедленно, им нужно совершить прыжок, который невозможен при их настоящем развитии.

Считалось, что царство железомагнетиков начало набирать силу на склоне радиоактивного периода. Они представляли собой странные фиолетовые пятна на железе и его производных, то есть металлах, подвергшихся промышленной обработке. Явление это наблюдалось только на предметах, которыми пользовались много раз, никогда таких пятен не находили на железе в диком состоянии. Таким образом, новое царство могло появиться только благодаря человеку. Это сильно занимало предков. Может быть, и люди были в подобном положении в отношении предшествовавших царств, которые на склоне своем допустили развитие жизни протоплазмы.

Как бы то ни было, но человечество давно уже знало о существовании железомагнетиков. А когда ученые описали их главные проявления, то уже не вызывало сомнений, что это организованные существа. Состав их необычаен. Он допускает лишь одну субстанцию — железо. И если иногда к нему оказываются примешанными хотя бы в небольшом количестве другие вещества, то это всегда является засорением, вредным для развития железомагнетиков. Их организм, как организм любого живого существа, освобождается от примесей, если только он не очень ослаблен и не поражен какой-нибудь болезнью. Строение железа в живом состоянии очень разнообразно: оно содержит элементы жилистые, зернистые, мягкие, твердые и т. д. В общем же оно пластично и не содержит никакой жидкости. Но что особенно характерно для новых организмов, так это крайняя сложность и беспрерывная неустойчивость их магнетического состояния. Эта неустойчивость и сложность достигают таких размеров, что самые упорные исследователи отказались от применения к ним не только законов, но даже хоть сколько-нибудь приблизительных правил. Вероятно, в этом и следует видеть главное проявление жизни железомагнетиков.

Когда в новом царстве обнаружится высшее сознание, то оно наверное, в полной мере отразит это странное явление. Пока же, если у железомагнетиков и существует сознание, то оно находится еще в первобытном состоянии. Они живут в том периоде, когда над всем преобладает забота о размножении. Тем не менее таинственные создания уже подверглись некоторым значительным переменам. Писатели радиоактивной эпохи изображают нам каждую особь состоящей из трех групп, с заметной наклонностью в каждой группе к улиткообразной форме. В эту эпоху они не могли проходить больше пяти-шести сантиметров в двадцать четыре часа; если изменить форму их агломераций, то им требуется много недель на приведение себя в прежнее состояние. В настоящее время, они, как говорят, могут проходить до десяти метров в час. Больше того: они образуют агломерации из трех, пяти, семи и даже девяти групп; и формы их отличаются большим разнообразием. Отдельная группа, состоящая из значительного количества тел железомагнетиков, не может существовать самостоятельно, ей необходимо быть пополненной двумя, четырьмя, шестью или восемью другими. Каждая серия содержит, очевидно, силовые линии, но как они устроены, сказать затруднительно. Начиная с агломерации из семи групп, железомагнетик погибает, если уничтожить хоть одну из них.

И наоборот, тройная серия может преобразоваться при помощи лишь одной группы, а серия из пяти групп — при помощи трех. Восстановление какой-нибудь поврежденной серии во многом напоминает зарождение железомагнетика. Оно представляет для человека глубокую загадку. Процесс совершается на расстоянии. Когда зарождается один железо-магнетик, то непременно констатируется присутствие при этом многих других железомагнетиков. В зависимости от породы, на образование одного индивидуума требуется от шести часов до десяти дней. Оно, по-видимому, всецело происходит при помощи индукции. Подобным же образом происходит и восстановление поврежденного железомагнетика.

Некоторое время присутствие железомагнетиков было почти безвредно. Предки наши вместе с истреблением железомагнетиков изыскивали способы обращения их деятельности на пользу людей. Ничто, например, видимо, не препятствовало тому, чтобы обрабатывать материю железомагнетиков для промышленных целей. Если бы это осуществилось, то было бы достаточно защитить машины таким же способом, каким защищены ныне оазисы. Но старинные анналы сообщают, что человечество потерпело неудачу. Преображенное новой жизнью железо оказывалось негодным ни для какого человеческого употребления. Его оригинальное строение и столь разнообразные магнетические свойства образуют субстанцию, которая не подчиняется никаким комбинациям и негодна ни для какой целесообразной работы. Несомненно, что магнетизм исчезает при близкой к плавлению температуре, но как только металлу дают остыть, как эти вредные свойства возвращаются. К тому же, человек не может долго оставаться в местах значительного скопления железомагнетиков. Он становится анемичным всего за несколько часов. По истечении же одного дня и одной ночи он оказывается в состоянии крайней слабости и теряет сознание, и если не придет помощь со стороны, то он умирает. Выяснились и причины этих явлений: близость железомагнетиков приводит людей к потере красных кровяных шариков, которые просачиваются на поверхность кожи, а затем притягиваются железомагнетиками, которые их разлагают и ассимилируют. Различные причины могут помешать или замедлить это явление. Достаточно идти, и тогда не нужно ничего опасаться. Тем более безопасно ехать на моторе. Если одеться в ткань из нитей висмута, то можно в течение по меньшей мере двух дней пренебрегать великой опасностью со стороны врага. Точно также опасность ослабевает, если лечь головой к северу, а равно и в тот час, когда солнце приближается к меридиану.

Когда число железомагнетиков убывает, то и явление становится менее интенсивным, наступает такой момент, когда оно прекращается совсем, так как человеческий организм сопротивляется. Наконец, действие железомагнетиков убывает пропорционально расстоянию и становится неощутимым за десять метров.

Таким образом, истребление загадочных существ казалось для наших предков необходимым. Они повели против них методическую войну. В эпоху, когда начались великие катастрофы, эта борьба требовала тяжелых жертв. Приходилось употреблять огромные усилия, чтобы остановить их размножение. Дальнейшее изменение условий жизни на планете послужили новому царству на пользу. Его присутствие стало менее тревожным, так как количество необходимого для промышленности минерала систематически убывало, между тем сейсмические перевороты подняли наружу огромные массы первобытного железа и руды, которая раньше была недоступна для железомагнетиков. Они получили много пищи и начали быстро размножаться. Борьба с ними почти прекратилась. Что могла значить гибель нескольких человек по сравнению с неотвратимой гибелью планеты?..

Теперь железомагнетики почти не беспокоили людей.

С поясами из красного железняка или из шпатового железа, покрытыми висмутом, они считали себя неприступными. Но если бы какой-нибудь новый переворот вернул на поверхность Земли воды, то новое царство представило бы неисчислимые препятствия для человеческого размножения, по крайней мере размножения более или менее значительных размеров. Тарг окинул равнину продолжительным взглядом, и повсюду он различал фиолетовый оттенок и свойственные железомагнетикам извилистые формы.

— Да, — проговорил он, — если человечество приобретет немного сил, то ему придется начать работу предков сначала. Врага надо истребить или же утилизировать. Боюсь, что полное истребление окажется невозможным: новое царство должно носить в себе такой заряд выживаемости, который поможет обойти всю предусмотрительность и энергию отжившего царства. И наоборот, неужели нельзя найти такой метод, который позволил бы обоим царствам существовать рядом и даже взаимно помогать? Да почему бы нет? Раз железомагнетикный мир ведет свое происхождение от нашей промышленности? Разве не кроется в этом указание на глубокую сочетаемость?

Устремив взгляд к огромным вершинам запада, он воскликнул:

— Какие смешные мечты! А между тем… Между тем, разве они не помогают мне жить? Разве не дают они мне немного того счастья, которое навсегда изгнано из душ многих?

С легкой болью в сердце он выпрямился: там, в прорези горы Теней, только что появились три огромных белых планера.

ЗЕМЛЯ — ЧЕЛОВЕКОУБИЙЦА

Летящие вдали планеры почти касались нависшего над пропастью Пурпурного Зуба. На какое-то время их окутала оранжевая тень, затем они снова засеребрились на полуденном солнце.

— Это посланцы из Красных Земель! — воскликнул Мано.

Его слова были лишь призывом к вниманию, так как его спутники и сами поняли, кто летит к ним навстречу. Обе партии ускорили полет, и вскоре бледные птицы опустились около изумрудных аппаратов Высоких Источников. Раздались приветствия, и за ними наступило молчание. Слышалось лишь легкое жужжание турбин, да шелест крыльев. На сердце у всех было тяжело. Каждый чувствовал суровую силу пустыни, над которой они неслись, словно владыки.

Наконец Тарг спросил робким голосом:

— Вам известны подлинные размеры несчастья?

— Нет! — покачал головой один из пилотов с темным лицом. — Они будут известны не ранее чем через несколько часов. Ясно только одно — число мертвых и раненых огромно. Это горе, но мы бы его пережили, но мы не опасаемся исчезновения источников.

С печальным спокойствием он опустил голову.

— Погибли не только все посевы, но и много запасов. Во всяком случае, если не произойдет новых землетрясений, то с помощью Высоких Источников и Опустошения мы сможем просуществовать в течение нескольких лет. Народ временно прекратит размножаться, но, может быть, нам не придется пожертвовать ни одним человеком. Еще некоторое время оба отряда летели рядом, но затем пилот с темным лицом переменил направление. И люди из Красных Земель полетели на Север, тогда как девятеро взвились к перевалу через гору Теней. Они неслись среди опасных вершин, над бездонными пропастями и вдоль косогорья, которое некогда было пастбищем, а теперь там плодили свое потомство железомагнетики.

— До чего же этот склон насыщен обломками промышленной деятельности людей!

Они летели над холмами и долинами. Через восемь часов они находились в трехстах километрах от Красных Земель.

— Еще один час! — воскликнул Мано.

Тарг с помощью своего телескопа исследовал горизонт. Еще неопределенно, но он уже мог разглядеть оазис и пурпурную полосу, от которой он получил свое название. Жажда приключений, затихшая было после встречи с большими планерами, снова пробудилась в сердце молодого человека, он усилил быстроту своей машины и опередил Мано.

Стаи птиц кружились над красной полосой земли. Многие понеслись навстречу эскадре. Они сошлись в пятидесяти километрах от оазиса. Их повествование не только подтвердило катастрофу, но они предсказывали и новые неизбежные бедствия. Тарг смотрел и слушал их с замершим сердцем, не в силах промолвить ни единого слова.

Земля пустыни была словно вспахана огромным плугом. По мере приближения в оазисе стали видны обрушившиеся дома, разорванная ограда, провалившиеся в расщелины посевы. И среди этой разрухи копошился человеческий муравейник…

Вдруг страшный стон пронесся в воздухе. Полет птиц странно обломился, жуткая дрожь пронеслась в пространстве.

Земля-убийца вновь начала пожирать своих детей!

Тарг и Арва испустили крик жалости и ужаса, а их товарищи с грустным спокойствием, характерным для последних людей, продолжали свой путь…

Пред ними весь оазис был как на ладони. Над ним стоял зловещий стон. Было хорошо видно, как одни беспомощные человеческие существа бежали, ползли или шатаясь, старались удержаться на ногах, а другие оставались неподвижными, пораженные насмерть. Иногда из-под земли виднелось нечто похожее на окровавленные головы. Зрелище становилось еще ужаснее по мере приближения Девятеро в нерешимости носились над оазисом. Однако дерганный сначала полет птиц постепенно выровнялся, видимо, другого толчка не предвиделось, и можно было опуститься на землю.

Несколько членов Главного Совета приняли делегатов Высоких Источников. Никто не произносил долгих речей — новое бедствие требовало неотложной помощи. Девять вновь прибывших присоединились к спасателям.

Поначалу стоны казались невыносимыми. Ужасные раны разрушали спокойный фатализм взрослых, вопли же детей раздавались как один пронзительный и дикий вопль скорби.

Наконец спасателям кое-как удалось справиться с болью. Жгучие страдания погрузились на дно бессознательности. Теперь раздавались только отдельные стоны тех, которые были распростерты на дне развалин и до кого еще не смогли добраться. Один из таких звуков привлек внимание Тарга. Это был скорее вскрик испуга, а не страданий, и в нем звучала какая-то таинственная и свежая прелесть. Молодой человек долго не мог понять с какого места он шел. Наконец он нашел ту яму, откуда крик доносился более отчетливо. Камни мешали Таргу, и он осторожно принялся их разбирать. Ему беспрерывно приходилось останавливать свою работу перед глухими угрозами минералов: образовывались внезапные провалы, обваливались камни или же доносились подозрительные сотрясения.

Звуки смолкли. От нервного напряжения и усталости на висках Тарга выступил пот. Неожиданно ему показалось, что вся работа пошла насмарку: обрушилась одна часть стены. Спасатель чувствовал себя во власти минералов и, склонив голову, ждал… Один камень скользнул вплотную с ним, он померился с судьбой, но тишина и неподвижность восстановились. Подняв глаза, хранитель увидел, что слева от него открылся огромный, похожий на настоящую пещеру, провал. В его полутьме он разглядел распростертого человека. Тарг с усилием поднял живую жертву и вышел из развалин в ту самую минуту, когда новый обвал сделал путь непроходимым…

На его руках лежала молодая женщина или девушка, одетая в серебристую ткань Красных Земель. Ее волосы больше всего взволновали спасателя. Они были того лучезарного цвета, который встречался у девушек, благодаря атавизму, едва раз в целое столетие. Ослепительные, как драгоценный металл, и свежие, как вода, брызжущая из глубоких родников, они казались какой-то любовной тканью, символом той грации, которая в течение веков была украшением женщин.

Сердце Тарга всколыхнулось, героический порыв охватил его мозг. Ему представились великодушные и славные подвиги, которых больше не совершали люди. Пока он любовался изящным овалом щек, их перламутровым оттенком и пурпуром губ, раскрылись глаза цвета утренних небес.

В НЕДРАХ ЗЕМЛИ

Пришли сумерки. Зажглись далекие светильники созвездий. Наступившая темнота прикрыла оазис, скрыв его бедствия и печали. Тарг с тревогой на душе бродил вдоль стен.

Наступало ужасное время для последних людей. Уловители один за другим сообщали о неисчислимых бедствиях. Оазис Опустошение тоже был разрушен. В двух экваториалах, в Большой Долине и в Голубых Песках, вода исчезла. В Высоких Источниках понизился уровень воды. Из Светлого Оазиса и из Долины Скорби сообщали или о разрушительных толчках, или о быстрой убыли вод. Бедствие обрушилось разом на все человечество.

Тарг прошел через разрушенную ограду и вступил в безгласную и ужасную пустыню. Почти полная Луна начинала затмевать слабые звезды. Она освещала красные граниты и фиолетовые массивы железомагнетиков, над которыми иногда замечался колеблющийся фосфорический свет, таинственный признак деятельности новых существ.

Молодой человек шагал по пустыне, не обращая внимание на ее мрачное величие. Перед глазами стоял ослепительный образ, затмивший для него ужасы катастрофы. В сердце запечатлелся отблеск золотистых волос. Звезда Вега трепетала подобно голубым очам. Теперь любовь казалась ему сутью жизни, и эта жизнь стала еще кипучее, еще глубже, еще чудеснее. Он страдал от этого, но это страдание ему было мило. Оно во всей полноте раскрывало Таргу тот мир красоты, который он предчувствовал и ради которого он согласился бы умереть скорее, чем жить ради тусклых идеалов последних людей. Имя той, которую он извлек из развалин, то и дело слетало с губ как заклинание:

— Эра!

В вечном молчании пустыни он шел, подобно великому эфиру, который заставлял трепетать лучи звезд. Воздух был неподвижен, как гранит. Время умерло, пространство стало прообразом иного нечеловеческого пространства, неумолимого, ледяного, полного мрачных призраков.

Тут была жизнь, но отвратительная, потому что наследовала человеческой, жизнь угрюмая, устрашающая, неизведанная. Тарг дважды останавливался, чтобы поглядеть на фосфорические существа. Ночь для них была активным временем. Они занимались своими таинственными делами, но способ, благодаря которому они вообще могли двигаться, людям был непонятен. Скоро Тарг перестал ими интересоваться. Образ Эры занял все его внимание. Он чувствовал смутную связь между его скитанием по пустыне и героизмом, пробудившемся в душе, и безотчетно жаждал приключений невозможных, химерических, опасных и волнующих.

Сейчас он искал воду. Только вода могла дать ему Эру. Человеческие законы вставали между ними преградой. Еще вчера он мог бы мечтать о ней как о супруге. Для этого достаточно было, чтобы какую-нибудь девушку из Высоких Источников согласились принять Красные Земли. Но после катастрофы такой обмен стал невозможным. Высокие Источники принимали изгнанников, но обрекали их на безбрачие. Законы были неумолимы. И Тарг, как и все его соплеменники, мирился с ними, как с высшей необходимостью. Ярко светила луна, ее перламутровый серебристый диск возвышался над западными вершинами. Тарг шел к ним, как в гипнозе. Он достиг скалистой местности. Здесь сохранились следы разрушения. Многие скалы были низвергнуты, многие трескались. И повсюду кремнистая земля была изодрана расщелинами.

— Похоже, что здесь землетрясение достигло высшего своего напряжения… — проговорил про себя молодой человек. — Отчего это?

Его мечты понемногу отступали на задний план, а окружающая природа будила любознательность.

— Почему же это? — спрашивал он самого себя. — Вот именно, почему?

Из осторожности и для исследования скал он останавливался на каждом шагу. Изборожденная рытвинами почва должна была таить в себе бесчисленные ловушки. Таргом овладело странное волнение. Ему казалось, что если бы и был путь к воде, то скорее всего где-то здесь, в этой взбудораженной на такую глубину местности. Включив свой радиатик, с которым никогда не расставался в путешествиях, он углубился в расщелины коридоров, быстро суживавшихся или оканчивавшихся тупиками.

В конце концов он оказался перед небольшой трещиной, начинавшейся у высокой и чрезвычайно широкой скалы, которую лишь немного повредило землетрясением. Достаточно было бросить взгляд на сверкавший местами, как стекло, излом, чтобы понять — все расщелины были недавнего происхождения. Таргу она показалась не заслуживающей внимания, и он хотел уже уходить, но сверкание излома его заинтересовало.

Почему бы не попробовать исследовать? Если она не очень глубока, то ему достаточно будет сделать лишь несколько шагов. Трещина оказалась много длиннее, чем он думал. Тем не менее шагов после тридцати расщелина начала суживаться. Вскоре Тарг уже думал, что дальше ему не пройти. Он остановился и тщательно исследовал все особенности стены. Проход пока еще был возможен, но уже приходилось ползти. Хранитель уловителя не остановился перед этим, и проник в дальше в проход, диаметр которого едва был шире человеческого тела. Извилистый и усеянный острыми камнями лаз сузился еще более. Тарг уже задавался вопросом, сможет ли вернуться назад.

Он оказался замурован в недрах Земли, как пленник мира минералов, как бесконечно слабое ничтожество, которое способна уничтожить любая скала. Но им начинала овладевать лихорадка исследования, и он стал бы презирать себя и даже ненавидеть, если бы отказался от своей задачи раньше, чем убедился в ее невозможности. И Тарг продолжал.

Еще долго он пробирался во внутренности скалы. Под конец пути он почти терял сознание. Его сердце, бившееся до того подобно взмахам крыльев, замерло, биение его стало едва ощутимым, отвага и надежда пропали. Когда же сердце снова набралось немного сил, то Таргу показалось смешным пускаться в такое дикое приключение.

— Кажется, я сошел с ума.

С трудом развернувшись, он пополз назад. И тогда им овладело мучительное отчаяние; образ Эры рисовался ему с такой живостью, словно она была с ним в этой расщелине.

— Даже если бы я сошел с ума, — рассуждал он в полубреду, — то безумие было бы лучше отвратительной мудрости мне подобных… Вперед!

И он снова изменил направление движения. Хранитель рисковал своей жизнью, решив идти вперед, пока его не остановит непреодолимое препятствие.

Казалось, случай благоприятствовал отваге — расщелина расширилась, и теперь он находился в высоком базальтовом коридоре, своды которого поддерживались антрацитовыми колоннами. Им овладела бурная радость, и Тарг пустился бежать. Теперь ему все казалось возможным.

Но камень так же полон тайн, как в древности был зеленый лес. Внезапно коридор окончился. Тарг оказался пред мрачной стеной, от которой радиатик едва мог извлечь несколько отблесков… Тем не менее он продолжал исследовать стены. И на высоте трех метров он заметил отверстие новой расщелины. Трещина выглядела слегка извилистой и поднималась под углом сорок градусов. Она была достаточной ширины для прохода одного человека. Тарг смотрел на нее с радостью, смешанной с разочарованием: она ободряла его химеричную надежду, потому что путь его, во всяком случае, не был прегражден окончательно, но с другой стороны она казалась безнадежной, так как устремлялась вверх.

— Если она не начнет снижаться, то у меня больше нет шансов ни вернуться по ней на поверхность, ни опуститься под землю! — ворчал исследователь.

Потом он беззаботно и отчаянно махнул рукой, непроизвольно прибегнув к жесту, который был совершенно чужд ему, как и всем современным Таргу людям, но являлся повторением жеста предков. Хранитель пустился карабкаться по почти отвесной и гладкой стене.

Тарг имел при себе лесенку из минеральных волокон, с которой не расстаются авиаторы. Он вынул ее из своего мешка с инструментами. Она прослужила целому ряду поколений, но была так же гибка и надежна, как в первые дни после своего изготовления. Он развернул ее тонкий и легкий моток и, взяв его за середину, размахнулся. Тарг в совершенстве исполнял этот маневр. Крюки, которыми оканчивалась лестница, без труда зацепились за базальт. В несколько секунд исследователь добрался до трещины, и не смог сдержать восклицания недовольства.

Трещина поднималась слишком круто вверх. Его усилия оказались тщетными. Но Тарг свернул лесенку и углубился в расщелину. Первые шаги были труднее всего. Двигаться приходилось по наклонной и скользкой почве. Затем дорога выровнялась; проход расширился настолько, что в нем могли идти в ряд несколько человек. К несчастью, уклон неизменно шел вверх. Тарг полагал, что находится метрах в пятнадцати над уровнем наружной равнины. Подземное путешествие оказалось таким образом подъемом в гору!..

Тарг шел к своей цели, какова бы ни была цена. Он ощущал в себе тихую печаль и осуждал себя за безумную попытку. Но он сделает все для того, чтобы добиться открытия, которое превзойдет по своему значению все, что совершили за последние века люди! Неужели будет достаточно его химерического характера и более чем у прочих мятущейся души, чтобы преуспеть там, где потерпели неудачу общие усилия, опиравшиеся на изумительное оборудование? Не требует ли такая, как его, попытка полнейшего подчинения и терпения?

В первый момент он не заметил, что путь сделался по ложе и вскоре стал совсем горизонтальным. Внезапно Тарг с удивлением очнулся от своего забвения: в нескольких шагах от него галерея начала опускаться! Она снижалась на протяжении более одного километра. Тут она была широка, и посредине глубже, чем по краям. Двигаться по ней стало удобно: лишь изредка встречались незначительные препятствия. Не было никакого сомнения, что в отдаленные времена здесь проложил себе путь поток воды. Между тем обломки камня начали накапливаться, среди них были осколки глыб новейшего происхождения. Затем выход оказался прегражден совершенно.

— Конец галереи, — подумал молодой человек. — Это дело перемещений земной коры. Но только когда? Вчера… Или тысячу лет тому назад… Или сто тысяч лет!

Провал он исследовал на скорую руку и рассмотрел следы недавних землетрясений. Вся энергия направлена теперь была на то, чтобы найти проход. И он вскоре открыл одну расщелину; она была узкая, высокая, трудная, утёсистая, способная внушить отчаяние. И он сразу узнал в ней свою галерею. Она продолжала идти вниз, становясь все шире и просторнее. Под конец ее ширина в среднем стала доходить до ста метров. Последние сомнения Тарга рассеялись: некогда здесь протекала настоящая подземная река. На первый взгляд это открытие казалось ободряющим. Но, поразмыслив над ним, человек почувствовал тревогу. Из того, что некогда здесь протекала вода, совсем не следовало, что она потечет здесь опять.

Наоборот! Все нынешние источники, которые дают воду, оказываются далеко от тех мест, где сливались реки. Это было почти законом. Еще трижды галерея, казалось, оканчивалась тупиком; но всякий раз Тарг разыскивал новый проход. Но все же он достиг конца: перед глазами предстал огромный провал, пропасть. Разочарованный, усталый и печальный, он присел на камень.

Наступившая минута отчаяния была, пожалуй, даже ужаснее того момента, когда он полз по удушающей расселине. Любая дальнейшая попытка была обречена на провал. Придется возвращаться! Но все его существо восставало против этой мысли. Кроме того, Тарга подзуживал дух приключений, только что ободренный совершенным путешествием. Пропасть его не пугала.

— Ну, а если бы и пришлось погибнуть? — легкомысленно воскликнул он.

Хранитель стал пробираться среди гранитных утесов. Отдавшись мимолетным планам, он каким-то чудом опустился до глубины в тридцать метров. Неожиданно нога соскользнула с камня, он оступился и потерял равновесие.

— Конец! — подумал Тарг, падая в бездну.

НА ДНЕ ПРОПАСТИ

Его остановил не болезненный толчок падения на гранит, а более мягкий, хотя все-таки достаточно сильный, чтобы лишить сознания. Когда Тарг пришел в себя, то понял, что висит в темноте, зацепившись за какой-то выступ своим мешком для инструментов. Он нащупал скалистую стену. Помимо выступа, его рука встретила шероховатую поверхность, затем пустоту. Его ноги с левой стороны наткнулись на опору, которая, после некоторого ощупывания, показалась ему небольшой площадкой. Схватившись за выступ с одной стороны и утвердившись с другой стороны на площадке, он мог обойтись без всякой другой поддержки.

Когда он закрепился в положении, казавшемся ему самым удобным, то постарался освободить свою сумку. Будучи теперь более свободным в своих движениях, он стал направлять во все стороны свет радиатика. Площадка оказалась достаточно просторной для одного человека, чтобы устоять на ней и даже делать слабые движения. А один зубец скалы над головой в случае необходимости позволял прицепить крючки лестницы. Подъем казался возможным до того самого места, откуда он упал. Снизу же не было ничего, кроме пропасти с отвесными стенами.

— Подняться я еще могу, — решил молодой человек, — но спуск невозможен.

О смерти, которой только что чудом избежал он больше не думал. Его сознание волновала лишь неудача бесплодных усилий. С тяжелым вздохом он расстался с выступом и, цепляясь за утесы, сумел утвердиться на площадке. В висках у него шумело, онемение сковало члены и мозг. Он до того обессилел, что чувствовал, как понемногу его тянет головокружительная пропасть. Когда хранитель опять собрался с силами, то инстинктивно стал ощупывать пальцами гранитную стену и заметил, что на половине его роста имеется пустота. Тогда он наклонился и слабо вскрикнул: площадка находилась у входа в грот, который при свете радиатика казался значительным. Он тихо рассмеялся. Уж если его постигла неудача, то он по меньшей мере должен убедиться, что она окончательная. Ему следовало пуститься по этому пути.

Убедившись, что все инструменты, особенно лесенка из минеральных волокон, целы, он вступил в пещеру. Весь ее свод состоял из хрусталя и драгоценных камней. При каждом колебании лампы от их изломов брызгами лился феерический свет. Словно загорелась подземная заря, ослепительная, но робкая, разбрызгивая мельчайший град пурпурных, оранжевых, гиацинтовых или зеленых огней. Тарг видел в этом отражение минеральной жизни — необъятной и неуловимой, грозной и глубокой. Она сказала последнее слово человеку и когда-ни-будь скажет такое слово царству железомагнетиков.

В эту минуту Тарг не боялся ее, но смотрел на пещеру с уважением, которое последние люди оказывали безмолвным существам, видевшим происхождение всего и сохранившим неприкосновенными свою форму и всю свою энергию. В нем пробудился смутный мистицизм, всегда руководивший смелыми сердцами. Он не только пренебрегал земными опасностями, то и обладал той верой, которая приобретается путем счастливых трудов и переносит в будущее победы прошлого.

За пещерой шел проход с изменчивым уровнем. Снова много раз приходилось ползком пробираться в тесных местах. Затем он вышел в галерею. Наклон сделался настолько крутым, что Тарг опасался нового провала. Но подземный путь исправился и стал почти настолько же удобным, как проложенная людьми дорога. Человек спускался в безопасности, как вдруг снова встретил преграду. Галерея не сузилась ни в вышину, ни в ширину, но оказалась закупоренной гнейсовой стеной, которая зловеще сверкала при свете лампы. Тарг тщетно исследовал различные направления: в ней не было ни единой крупной расщелины.

— Вот и логический конец приключений! — проговорил он. — Пропасть, не поддавшаяся гениальным попыткам и машинам целого человечества, не могла стать милостивее к одинокому ничтожному существу!

Он сел, разбитый и опечаленный. Трудная будет дорога обратно. Хватит ли сил выйти наружу у человека, обескураженного неудачей? Тарг долго оставался на месте, подавленный печалью. Он все не мог решиться отправиться назад. По временам хранитель освещал своей лампой тусклую стену… Наконец он поднялся, охваченный каким-то бешенством, и стал засовывать свои руки во все мельчайшие щели, с отчаянием тянул за все выступы. Внезапно его сердце забилось: что-то сдвинулось под пальцами. Сначала подалась одна часть стены. С глухим криком Тарг изо всех сил уперся в камень и он покачнулся, едва не раздавив человека. Открылось треугольное отверстие. Приключение не кончилось!

Задыхаясь от нетерпения, но крайне настороженный, Тарг проник в отверстие. Сначала он должен был сгибаться, затем мог стоять, так как расщелина расширялась с каждым шагом. Он шел словно в гипнотическом состоянии, ожидая новых препон. Ему показалось, что впереди опять провал. Он не ошибся. Расщелина кончалась пропастью, но справа виднелась огромная покатая масса. Чтобы добраться до нее, Таргу пришлось вытянуться вперед и подняться на руках. Уклон оказался проходимым. Когда он прошел по ней метров двадцать, то ощутил необыкновенное чувство. Вынув свой гигроскоп, он протянул его к тяге. Тогда хранитель действительно почувствовал, как бледность и холод разлились у него по лицу.

В подземном воздухе носился еще невидимый при свете пар. Здесь была вода! Тарг торжествующе вскрикнул. Ему пришлось присесть, так как радостное удивление от собственной победы почти парализовало его. Затем им снова овладело сомнение. Несомненно, животворный источник здесь был и должен был скоро появиться, но разочарование будет еще невыносимее, если он окажется ничтожным по размерам или слабой глубины. Весь в страхе, медленными шагами хранитель уловителя начал спускаться ниже… Признаки увеличились; по временам замечалось отражение света; и вдруг, когда Тарг миновал один вертикальный выступ, пред ним открылась вода.

ЖЕЛЕЗОМАГНЕТИКИ

За два часа до зари Тарг оказался на равнине у той расщелины, откуда началось его путешествие в страну теней.

Ужасно усталый, он увидел на склоне горизонта пурпурную, похожую на круглое отверстие потухающей печи, луну. И она исчезла. Звезды ожили в необъятной ночи. Тогда хранитель решил пуститься в путь. Но его ноги казались словно каменными; болезненно ныли плечи, и во всём теле разлилась такая усталость, что он повалился на камень. С полусомкнутыми глазами, он снова пережил все только что проведенные им под землей часы. Его возвращение было ужасно. Хотя Тарг старательно отмечал направление своего пути, он сбился с него. Затем, будучи утомлен предшествующим напряжением всех сил, он чуть не впал в беспамятство. Время казалось ему неисчислимым. Он походил на рабочего рудников, долгие месяцы проведшего под землей. И все-таки хранитель выбрался на поверхность Земли, где живут его братья, вот и звезды, которые веками будили человеческие мечты. Скоро и божественная заря снова покажется в пространстве.

— Заря! — лепетал молодой человек. — День! В экстазе он простер свои руки к востоку, затем его веки сомкнулись и, не сознавая того, он простерся на земле.

Красный луч пробудил Тарга, с трудом раскрыв глаза, он увидел над горизонтом огромный диск солнца.

— Ну, вставать! — проговорил хранитель сам себе. Но непреодолимая слабость пригвоздила его к земле; мысли носились, как опьяненные; утомление влекло к покою. Он уже собирался снова заснуть, как вдруг почувствовал легкое покалывание по всей поверхности тела. И на своей руке, рядом со ссадинами, он увидел характерные красные точки.

— Железомагнетики, — прошептал он. — Они пьют мою жизнь.

При всей слабости, эта опасность его почти не испугала. Она показалась Таргу чем-то далеким, посторонним, почти что символическим. Он не только не чувствовал никакого страдания, но его ощущения даже казались почти приятными. Это было вроде головокружения, или легкого и медленного опьянения, которое, должно быть, походило на эвтаназию… Но образы Эры и Арвы внезапно пронеслись в его памяти и вызвали прилив энергии.

— Я не хочу умирать! — прошептал он. — Не хочу!

Смутно он пережил всю свою борьбу, свои страдания и

свою победу. Там, в Красных Землях, его влекла очаровательная, юная жизнь. Нет, он не хотел погибать, ему еще долго хотелось видеть рассвет и сумерки, ему хотелось бороться с таинственными силами.

И собрав всю свою дремлющую волю, он со страшным усилием постарался подняться.

ВОДА — МАТЬ ЖИЗНИ

Утром Арва не могла и предположить, что Тарг куда-то ушел. Она знала, как он переутомился накануне, и решила, что измученный усталостью, заспался дольше обыкновенного. Но после двух часов ожидания она изумилась. В конце концов девушка постучала в перегородку комнаты, выбранную хранителем уловителя для себя. Ответа не было. Может быть, он вышел, пока она еще спала? Арва постучала еще и нажала на ручку. Дверь откатилась и открыла пустую комнату.

Арва вошла и увидела, что даже мелочи не изменили своего расположения с вечера. Ничто не свидетельствовало о недавнем пребывании здесь человека. И от нехорошего предчувствия сердце посетительницы сжалось. Она разыскала Ма-но. Уже вдвоем они стали расспрашивать птиц и людей, но не добились никакого полезного ответа. Это было ненормально и, пожалуй, даже тревожно, потому что после землетрясения оазис был усеян всевозможными западнями. Тарг мог упасть в какую-нибудь расщелину или угодить под обвал.

— Скорее всего, он вышел с раннего утра! — высказал свое мнение оптимист Мано. — А так как он во всем соблюдает порядок, то, прежде всего, убрал свою комнату. Вот и разгадка!

Однако Арва оставалась обеспокоенной. Но так как средства сообщения были испорчены, и много радиопередатчиков пришло в негодность, то даже несмотря на помощь птиц, розыски не дали результата. Около полудня Арва печально бродила среди развалин по окраинам оазиса и пустыни, как вдруг появилась стая птиц и продолжительным криком возвестила, что Тарг нашелся. Она поднялась на стену, и еще издали увидела приближавшегося тяжелыми шагами Тар-га… Его одежда была разорвана, ссадины покрывали шею, лицо и руки; во всем теле читалось утомление. Только одни глаза сохраняли бодрость.

— Где ты был? — воскликнула Арва.

Он ответил:

— Я возвращаюсь из глубины Земли.

Тарг не захотел рассказывать подробнее.

Как только распространился слух о его возвращении, все компаньоны по путешествию собрались на беседу. И когда один из них стал упрекать Тарга за то, что он задержал их возвращение, то хранитель ответил:

— Не упрекайте меня, я принес важную новость.

Этот ответ удивил слушателей. Как мог один человек принести такую новость, которую бы уже не знали остальные? Подобные слова имели смысл прежде, когда земля была еще не изучена и полна ресурсов, когда случай царил в жизни людей, когда народы и отдельные индивидуумы препирались из-за своих притязаний. Но теперь, когда планета иссохла, когда люди не могут больше бороться между собой, когда все вещи определены непоколебимыми законами и когда никто не предвидит опасностей раньше птиц и аппаратов, подобные слова, нелепы.

— Важную новость! — презрительно повторил упрекнувший Тарга. — Не сошли ли вы с ума, хранитель?

— Сейчас вы сами решите, сошел я с ума или нет. Идем искать Совет Красных Земель.

— Вы и его заставили ждать!

Тарг больше не отвечал.

Главный Совет Красных Земель собрался в центре оазиса. Он был не полон, так как при катастрофе значительное число его членов погибло. Но ничто в поведении уцелевших не свидетельствовало о скорби, разве что некоторая подавленность. Их фатализм стал неотъемлемой частью самой жизни.

Девятерых посланцев они приняли почти с мертвым спокойствием. Председательствовавший Симор монотонным голосом произнес:

— Вы несли нам помощь Высоких Источников, но теперь Высокие Источники сами поражены. Конец человечества, близок. Оазисы уже не знают, которые из них смогут помогать другим…

— Они больше не должны помогать друг другу, — добавил начальник вод Рэм. — Закон это воспрещает. Им установлено, что если иссякают воды, то взаимопомощь прекращается. Каждый оазис сам решит свою судьбу.

Тарг выступил из группы девятерых и уверенно произнес:

— Воды могут появиться снова.

Рэм посмотрел на него с презрительным спокойствием и ответил:

— Все, молодой человек, может появиться снова. Но пока они исчезли.

Тарг, бросив взгляд в глубину залы и завидев лучезарную головку, с трепетом проговорил:

— Для Красных Земель воды вернутся.

Флегматичное неодобрение отразилось на некоторых лицах, но все хранили молчание.

— Они вернутся! — воскликнул Тарг. — Я могу это утверждать, потому что я их видел.

На этот раз слабое волнение, порожденное единственным сообщением, от которого еще способны были волноваться последние люди — сообщением о воде пронеслось по лицам. Тон Тарга своей настойчивостью и искренностью почти возродил надежды. Но вскоре снова вернулись сомнения. Его слишком живые глаза, его раны, разорванные одежды возбуждали недоверие. Сумасшествие хотя и стало редким явлением, но все же не исчезло с земли.

Симор сделал легкий знак, и несколько человек неторопливо окружили хранителя. Он заметил это и все понял. Без всякого волнения Тарг открыл свою сумку с инструментами и, вынув из нее миниатюрный хромографический аппарат, развернул один листок и представил снимки, сделанные им в недрах Земли. Эти изображения были точны, как сама действительность. И как только они достигли ближайших взглядов, то раздались восклицания. Истинное волнение, почти восторг овладели присутствующими, так как все узнали священный и страшный поток. Впечатлительный Мано возопил пронзительным голосом. Подхваченный волнопередатчиками крик разнесся повсюду. Толпа моментально окружила здание. Единственное воодушевление, на которое еще были способны последние люди, охватило массу. Тарг весь преобразился, он почувствовал себя почти богом. Как бывало в старину, к одному человеку в мистическом порыве устремились все умы. Хмурые лица разгладились, а потухшие глаза загорелись огнем, преувеличенные надежды прорвали долгий сон покорности. Даже члены Главного Совета не удержались от волнения. Теперь только Тарг мог добиться молчания. Он знаком показал толпе, что желает говорить. Голоса послушно умолкли, волнение улеглось. Пламенное внимание оживило все лица. Тогда, обернувшись к лучезарной головке Эры, выделявшейся среди прочих черных голов, Тарг объявил:

— Народ Красных Земель, вода, которую я нашел, находится на вашей земле! И она принадлежит вам. Но законы людские предоставляют мне на нее право. И раньше чем уступить ее вам, я требую вознаграждения.

— Вы будете первым среди нас! — ответил Симор. — Это закон!

— Я не этого прошу! — возразил хранитель уловителя.

Он знаком попросил толпу пропустить его и направился к Эре. Когда он приблизился к ней, то наклонился и пламенным голосом проговорил:

— Я отдаю в ваши руки эти воды, и вы одна можете дать мне награду!

Опустив голову, она с трепетом слушала слова, которые уже много веков не звучали. В другое время, при других обстоятельствах она едва ли поняла бы их, но под властью всеобщего восторга от находки подземных источников, что-то шевельнулось в ее душе. Владевшее Таргом волнение передалось девушке и отразилось на ее перламутровом лице.

КРАСНЫЕ ЗЕМЛИ ОСТАЛИСЬ ОДНИ

Уже долгое время на Земле происходили лишь слабые сотрясения. Но хватило одной последней катастрофы, чтобы поразить последние очаги человечества насмерть. Те из оазисов, которые стали очевидцами исчезновения своих вод, так и не дождались их возвращения. В Высоких Источниках вода в течение восемнадцати месяцев иссякала и ушла в недосягаемые пропасти. Только Красным Землям посчастливилось испытать радужные надежды. Найденные Таргом источники давали обильную воду, которая была даже чище воды исчезнувших родников. Ее не только хватало на все нужды уцелевших людей, но даже можно было подобрать небольшую группу из спасшихся в Опустошении и значительное число обитателей Высоких Источников.

Однако на этом и заканчивалась возможная помощь. За пятьдесят тысяч лет последние люди наследственно прониклись покорностью перед неумолимыми законами и без протеста подчинялись решениям судьбы. Так что не произошло никаких беспорядков, только отдельные индивидуумы пытались было нарушить закон, явившись в Красные Земли с мольбой о помощи. Но их отвергли. Жалость была бы высшей несправедливостью по отношению ко всем живущим в оазисе. Каждый оазис сам выбирал тех обитателей, которым суждено было погибнуть. Прежде всего жертвовали стариками, потом детьми, за исключением ничтожного числа, сохранявшегося в качестве резерва на случай возможного возрождения планеты, и затем уже всеми теми, здоровье которых было неудовлетворительно или слабо.

Все, что могли сделать для обреченных на смерть, это невозможности облегчить им уход из жизни. Эвтаназия совершалась с величайшей сладостью. Как только осужденные принимали чудесный яд, как у них исчезал всякий страх. Их бодрствование проходило в беспрерывном экстазе, а сон их был глубок, как смерть. Мысль о смерти восхищала их, и восторг все возрастал вплоть до окончательного бесчувствия.

Некоторые специально ускоряли приближения часа смерти. И мало-помалу это сделалось заразительным. В экваториальных оазисах даже не ждали истощения запасов. В некоторых резервуарах еще оставалась вода, а последние обитатели уже умерли. Всего четыре года потребовалось, чтобы исчезло все население Высоких Источников. Обезлюдевшие оазисы были захвачены пустыней, и железомагнетики заняли место людей. Только Красные Земли после открытия Тарга процветали. Оазис восстановили в восточном направлении, в такой местности, где незначительность количества железомагнетиков облегчала их истребление. Постройки, расчистка земли и организация вод потребовали шесть месяцев. Уже первый урожай был хороший, второй — просто чудесный. Несмотря на последовательное вымирание остальных общин, люди Красного оазиса жили в надежде на что-то. Уж не были ли они тем избранным народом, ради которого в первый раз за сто веков дрогнул даже непреклонный закон?

В этом была немалая заслуга Тарга. Он поддерживал такое настроение умов, так как влияние его было огромно. Он обладал символическим престижем победоносных созданий и их силой внушения. Однако на самом деле его победа больше всех поразила его самого. Он видел в этом свою награду, а главное, подтверждение своей веры. Ранее едва проявлявшийся дух приключений теперь охватил его целиком. У него были планы, подобные планам героических предков. Любовь, которую он питал к Эре и к двум рожденным ею детям, мешалась у него с такими мечтами, в которых он не смел никому признаться, исключая жену и сестру, которых он считал непохожими на других людей. Для Мано эти увлечения были неведомы. Его жизнь оставалась простой, он мало думал о прошлом и еще меньше о будущем, довольствуясь приятным обыденным однообразием. Он жил со своей женой Арвой такою же беззаботной жизнью, как серебристые птицы, каждое утро стаями кружащие над оазисом. Так как его старшие дети за свое превосходное телосложение были в качестве эмигрантов допущены в Красные Земли, то он едва-едва ощущал приступы мимолетной меланхолии, когда думал о гибели Высоких Источников.

Не то чувствовал Тарг. Его мучила гибель родного дома. Много раз планер носил его к опустевшему оазису. Он с отчаянием искал воду, удалялся от безопасных дорог, углублялся в ужасные местности, где железомагнетики жили жизнью молодых царств. С несколькими людьми из оазиса он исследовал сто пропастей. Несмотря на то что эти поиски оставались тщетными, Тарг не отчаивался. Он говорил, что открытия нужно заслуживать упорными усилиями и долгим терпением.

НЕНАДЕЖНЫЕ ВОДЫ

Как-то возвращаясь из пустыни, Тарг с высоты полета планера заметил толпу, собравшуюся около главного резервуара. При помощи телескопа он рассмотрел в ней начальника вод и членов Главного Совета, несколько землекопов появилось из родниковых колодцев. Стая птиц пролетела мимо планера и от них Тарг узнал, что родники внушают опасения. Он спустился на землю и сразу был окружен трепещущей толпой. Люди надеялись на него. Озноб прохватил Тарга до костей, когда он услышал обращенные к нему слова Мано:

— Уровень воды понизился.

Тарг расспросил начальника вод Рэма и получил ответ:

— Уровень был проверен у самого берега резервуара. Понижение достигает шести метров.

Лицо Рэма оставалось неподвижным. Ни радость, ни печаль, ни страх, ни страсть никогда не проявлялись ни на его холодных губах, ни в его похожих на осколки бронзы глазах с едва заметной сетчаткой. Познания Рэма по его специальности были всеобъемлющими и его слова заслуживали доверие.

— Уровень воды не бывает постоянным — заметил Тарг.

— Норма колебания не превышает двух метров. А сейчас падение уровня слишком стремительное.

— Вы точно знаете, что амплитуда колебаний возрастает?

— Да. Показания датчиков правильны. Еще сегодня утром они ничего не показывали. Понижение уровня началось только с полудня. Таким образом, оно достигает более полутора метров в час.

Окаменевшие глаза Рэма оставались неподвижны. Его рука не ни разу ни дернулась. Даже губы едва шевелились. Глаза же Тарга трепетали, как его сердце.

— Ныряльщики говорят, что на дне озера не образовалось никаких новых трещин. Так что несчастье идет от самих источников. Возможно допустить три главные гипотезы: или источники засорились, или они свернули со своего пути, или же они иссякли. Но мы питаем надежду.

Слово «надежда» упало с его губ, как глыба льда.

Тарг уточнил:

— Наполнены ли резервуары? Рэм ответил:

— Как всегда. На всякий случай я приказал выкопать дополнительные. Менее чем через час в дело пущены будут все наши силы.

Как и обещал Рэм, могущественные машины Красных Земель принялись рыть гранит. Люди в оцепенении неподвижно стояли до появления первой звезды. Тарг пошел к источникам. Землекопы устроили удобные проходы, и теперь туда можно было спускаться быстро и вполне безопасно. Хранитель при свете фонарей рассматривал подземный город, куда он проник первым из людей. Он лихорадочно изучал окрестности. Озеро питали два источника. Первый открывался на глубине двадцати шести метров, а второй — двадцати четырех. Водолазы с трудом могли проникнуть в первый источник; другой же вообще оказался слишком тесен. Чтобы добиться некоторых более подробных сведений, пробовали производить работы в скалах, но обвал заставил остановиться. Не могло ли это перемещение массы вызвать расщелины, через которые и устремилась вода?

Агр, старик из Главного Совета, проговорил:

— Эту воду дало нам бедствие — не будь его, она осталась бы для нас недоступной. Не новое ли бедствие отклонило течение от его нынешнего направления? Не будем же производить работы наугад. Достаточно довести до конца те, которые необходимы.

Слова эти показались мудрыми, и все покорились перед неизвестностью. К ночи понижение уровня воды стало замедляться. Волна надежды пронеслась по оазису. Но ни начальники вод, ни Тарг не разделяли оптимизма: скорее всего, замедление произошло лишь оттого, что уровень опустился ниже главных расщелин, через которые уходила вода. Вода, находившаяся в озере, могла опуститься до четырех метров, и если бы источники оказались закрытыми, то с содержимым резервуаров тут оказалась бы вся вода, которой владели последние люди. Машины Красных Земель рыли новые резервуары, не останавливаясь ни на минуту. И всю ночь вода, матерь всей жизни, не переставала уходить в пропасти планеты. К утру уровень ее упал на восемь метров, но оба резервуара были готовы и быстро наполнили свои запасы. В них вошло три тысячи кубических метров жидкости. Заполнение резервуаров еще более понизило уровень воды. Показалось отверстие первого источника. Тарг проник туда первым и увидел, что земля недавно снова сдвинулась с места. Образовалось множество расщелин, а глыбы порфира закупорили проход. Временно приходилось отказаться от исследования.

Следующий день прошел мрачно. К пяти часам подземная утечка и наполнение нового бассейна понизили уровень воды до высоты второго источника, устье которого, оказалось, совершенно исчезло. Начиная с этого момента, убыль почти прекратилась. Торопиться с постройкой новых резервуаров стало почти бесполезным. Тем не менее Рэм не останавливал начатых работ, и в течение шести дней люди и машины оазиса продолжали строить резервуары. К концу шестого дня усталый и с надорванным сердцем, Тарг стоял перед своим жилищем и размышлял. Серебристые сумерки окутали оазис. В небе ярко сиял Юпитер. Острый серп Луны рассекал воздух. Таргу подумалось, что эти планеты тоже когда-то создавали свои царства, которые пережили свежесть молодости, силу зрелого возраста и вымерли от истощения и тревоги. Тихо подошла Эра. В лучах луны ее длинные волосы походили на мягкий и теплый свет. Тарг привлек ее к себе и прошептал:

— С тобой я узнал счастье античных времен. Для меня ты была мечтой бытия. Чувствуя твое присутствие, я верил в бесконечность жизни. А теперь. Эра, если мы не разыщем источников или не найдем новой воды, через десять лет последние люди исчезнут с лица Земли.

ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ

Прошло шесть сезонов. В поисках влаги начальники вод прорыли огромные галереи, но им не удалось ничего найти. Обманчивые расщелины или бездонные пропасти губили все усилия. Надежды рушились с каждым месяцем. Привычная пассивность снова овладела умами, безразличие людей, кажется, даже возросло, подобно тому, как усиливаются хронические болезни после перерывов. Вера окончательно покинула их, а смерть уже держала этих печальных существ в своих объятиях. Запасы воды уменьшались и наступило время Главному Совету издать декрет относительно первых эвтаназий. Оказалось, людей, готовых расстаться с жизнью, было больше, чем того требовал закон.

Только Тарг, Арва и Эра не мирились с судьбой, но Мано пал духом. Он не больше прежнего думал о завтрашнем дне, но теперь его не покидала фатальная покорность судьбе. Когда начались эвтаназии, он с такой остротой почувствовал приближение конца, что его покинула всякая энергия. Он жил в мрачном и безразличном ожидании смерти.

Его любовь к Арве исчезла, как и любовь к себе самому. Он не проявлял никакого интереса к своим детям и был уверен, что эвтаназия тоже вскоре унесет их. Беседы вызывали ненависть, а попытки жены и друзей влить в него хоть немного сил оказывались тщетными. Он делался молчаливым и целые дни проводил в оцепенении. Впрочем, такое существование вели и почти все остальные обитатели Красных Земель. Любые работы почти прекратились. За исключением нескольких клумб для сохранения свежих семян, все земледелие замерло. Вода резервуаров была в безопасности от испарений, она очищалась машинами и не требовала никаких забот. Что касается самих резервуаров, то было достаточно их ежедневно осмотреть, но и это делалось автоматическими датчиками. Ничто не нарушало безразличия последних людей. Дольше и успешнее всего сопротивлялись маразму наименее впечатлительные — те, которые никого не любили и были безразличны к себе самим. Отлично приспособившись к тысячелетним законам, они жили в однообразном постоянстве, им были чужды как радости, так и печали. Инертность удерживала их и от крайнего отчаяния, и от внезапных решений. На первый взгляд они казались лучшим продуктом осужденной породы. Тарг и Арва поддерживали друг друга и шли наперекор очевидному. В противовес всесильной планете они ставили две маленькие, но пламенные, исполненные любви и надежды жизни, трепетавшие от ненасытных желаний, которые сто тысяч веков поддерживали существование живых существ.

Хранитель не отказался от своих поисков. Он старательно поддерживал в порядке целый ряд планеров и моторов. Он также не допускал разрушения главных уловителей и следил за сейсмографическими аппаратами. Однажды вечером, вернувшись из путешествия в Опустошение, Тарг долго не спал ночью. Через прозрачный металл его окна виднелось созвездие, которое во времена побасенок звали Большим Псом. В нем сияла самая яркая из звезд, и к ней Тарг возносил свои неугасимые надежды. Он думал о том, что видел в полдень, когда пролетал невысоко над землей. Это находилось в одной мрачной долине, где возвышалось несколько одиноких скал. Железомагнетики здесь были повсюду, но он не обращал на них внимания, пока вдруг на светло-желтом пространстве заметил особенную, еще никогда не виданную им породу. Она порождала крупные особи, каждая из восемнадцати групп. Некоторые из них достигали до трех метров в длину. Тарг рассчитал, что масса наиболее крупных из них должна быть не менее сорока килограммов. При этом они передвигались намного быстрее, чем все известные железомагнетики, — их скорость доходила до полуметра в час.

— Кошмар! — подумал хранитель. — Мы погибнем, если они проникнут в оазис. Малейшая щель в стене грозит нам гибелью.

Он задрожал. Нежное беспокойство привело его в соседние комнаты. При оранжевом свете одного радиатика он залюбовался лучезарными волосами Эры и свежими личиками детей. Сердце его дрогнуло. При одном их виде он не мог смириться с мыслью о конце человечества. Как! Молодость, таинственные силы поколений, заключенные в этих полных нераскрытых талантов существах, должны исчезнуть? Было бы логично, если бы к такому концу была приведена истощенная вырождением, худосочная раса, но не эти прекрасные и юные создания!.. Когда он в задумчивости возвращался назад, земля слегка дрогнула. Он едва заметил толчок, не поколебавший ненарушимое спокойствие, окутавшее оазис. Но Тарг испугался. Некоторое время он ждал, склонив голову к плечу. Все оставалось спокойно.

— Или я все же ошибся, — думал Тарг, — или землетрясение действительно было такое ничтожное?

Слегка вздрогнув, он повел плечами. Как он мог подумать о ничтожности землетрясения — даже самое маленькое из них полно таинственных угроз. Озабоченный, он отправился проверять сейсмографы. Первый аппарат отметил легкой черточкой, едва в один миллиметр длиной, незначительное сотрясение. Второй вообще не показал никакого феномена. Тарг по болоту пошел к домику птиц, которых сохранилось всего около двадцати штук. Птицы спали, и едва подняли головы, когда хранитель направил на них лучи своей лампы. Очевидно, землетрясение их не потревожило и они не предвидели его повторения. Тем не менее Тарг счел своим долгом предупредить начальника надзора. Но равнодушный тип с бесчувственными нервами вообще ничего не заметил.

— Я пойду в очередной обход, — объявил он. — И мы каждый час будем проверять уровень.

Эти слова успокоили Тарга.

БЕГЛЕЦЫ

Тарга разбудило легкое прикосновение к плечу. Открыв глаза, увидел перед собой свою сестру Арву. Она была бледна, и Тарг понял, что случилось несчастье.

— Что случилось?

— Страшные дела, — отвечала она. — Ты знаешь, что сегодня ночью было землетрясение, именно ты о нем сообщил.

— Очень легкое сотрясение.

— Такое легкое, что его никто, кроме тебя, не заметил. Но последствия ужасны: из большого бассейна исчезла вода! И в южном резервуаре образовались три трещины.

Тарг побледнел, так же как Арва, и сдавленным голосом спросил:

— Значит, за уровнем воды не наблюдали?

— Да нет, следили. Уровень не менялся до самого утра. И только утром большой бассейн внезапно провалился. Вода пропала в какие-нибудь десять минут. Полчаса тому назад расщелины образовались и в южном бассейне: смогли спасти самое большее третью долю запаса.

Тарг поник головой и втянул ее в плечи. Он был похож на человека готового потерять сознание. Исполненный ужаса, он проговорил:

— Что же это, неужели наступает конец человечества?

Катастрофа была полная. Для нужд оазиса недавно израсходовали воду из всех гранитных бассейнов, кроме тех, с которыми произошло несчастье. И сейчас вода осталась только в резервуарах с искусственным покрытием. Ее могло хватить только бы для нужд пяти-шести сотен человеческих существ и то не больше, чем на год времени. Собрался Главный Совет. От этого почти безгласного собрания веяло холодом. Составлявшие его люди, все, кроме Тарга, достигли состояния полной покорности судьбе. Рассуждений было немного: все ограничивалось чтением законов, основанных на неизменных расчетах. Поэтому решения были просты, ясны и безжалостны. Начальник вод Рэм резюмировал:

— Население Красных Земель еще достигает семи тысяч человек. Шесть тысяч сегодня же должны подвергнуться эвтаназии. Пятьсот умрут до окончания этого месяца. Остальные будут умирать каждую неделю, так чтобы пятьдесят человек могли просуществовать до истечения пяти лет… И это будет конец человечества.

Собрание выслушало невозмутимо. Всякие рассуждения были лишни: непреклонный рок подавил весь дух. Рэм добавил:

— Мужчины и женщины, перешедшие сорокалетний возраст, не должны остаться в живых. За исключением пятидесяти человек, все остальные сегодня же должны приготовиться к эвтаназии. Что касается детей, то девять семей из десяти их не сохранят. Остальные сохранят по одному ребенку. Выбор взрослых будет решен заранее: нам для этого достаточно сверить списки здоровья.

Слабое волнение на какое-то мгновение все же овладело собранием, но затем, в знак покорности, головы вновь склонились. И толпа, стоявшая снаружи, куда волнопередатчики сообщили решения, замолкла. Едва лишь некоторая грусть отразилась на лицах молодежи. Но Тарг не мог примириться. Он быстро вернулся к себе домой, где с дрожью ждали его Арва и Эра. Они прижимали к себе своих детей. Их охватило, то молодое и сильное волнение, которое было источником античной жизни и широкого будущего. Подле них в задумчивости находился Мано. Их волнение ему передалось лишь на одну минуту. Фатализм уже придавил его, как камень. При виде Тарга, Арва воскликнула:

— Я не хочу!.. Не хочу! Мы так не умрем.

— Ты права! — ответил Тарг. — Мы поборемся с невзгодами.

Мано вышел из своего окаменения и промолвил:

— А что вы будете делать? Смерть к нам ближе, чем, если бы мы прожили до ста лет.

— Все равно! — воскликнул Тарг. — Мы уйдем.

— Земля опустела для людей! — безразлично проговорил Мано. — Она поразит вас в скорбях. Здесь же, по крайней мере, конец будет приятней.

Тарг больше не слушал. Его поглощали иные заботы. Бежать нужно было раньше полудня, на который было назначено большое жертвоприношение. Отправившись с Арвой осмотреть планеры и моторы, он сделал необходимый выбор. Затем он распределил по машинам имевшийся у него запас воды и провизии, а Арва тем временем набрала запас двигательной энергии. До девяти часов все было готово. Он застал Мано по-прежнему погруженным в окаменение. Эра собирала одежду.

— Мано, — проговорил он, коснувшись своего деверя, — мы отправляемся. Пойдем.

Мано медленно пожал плечами и объявил:

— Я не хочу погибать в пустыне.

Арва кинулась к нему и обняла со всей нежностью. Частица прежней любви согрела его, но в следующее мгновение им снова овладело роковое сознание, и он ответил:

— Я не пойду!

Все умоляли его. Тарг даже пытался увести его насильно. Но Мано сопротивлялся с непобедимой силой инерции.

Время уходило, поэтому с четвертого планера сняли провизию, и после еще одной бесплодной попытки заставить Мано сдвинуться с места, Тарг подал сигнал к отправлению. Планеры взвились к небу. Арва бросила долгий взгляд на жилище, где ее муж ждал эвтаназии, затем, рыдая, понеслась над беспредельной пустыней.

К ЭКВАТОРИАЛЬНЫМ ОАЗИСАМ

Тарг направил полет своей маленькой группы к экваториальным оазисам — остальные поселения дышали смертью.

Во время своих исследований он посещал Опустошение, Высокие Источники, Большую долину, Голубые пески, Светлый оазис, Долину скорби. В них еще сохранилась кое-какая провизия, но ни капли воды. Только в двух экваториалах сохранились небольшие запасы. Самый близкий из них — экваториал Дюн — лежал на расстоянии четырех тысяч пятисот километров, и путешественники могли достигнуть его на другой день.

Путешествие проходило мучительно. Арва не переставала думать о смерти Мано. Когда солнце достигло самой высокой точки своего пути, она испустила душераздирающий стон: наступил час эвтаназии! Никогда ей больше не увидеть человека, с которым она пережила сладкие дни!..

Пустыня развертывала под крыльями свой неизмеримый простор. С точки зрения людей, земля была ужасна, как мертвец. Но там развивалась другая жизнь, для которой это время было лишь началом существования. Страшная и непонятная, она кишела по равнинам и по холмам. Тарг по временам ее ненавидел, но иногда в его душе пробуждалась робкая симпатия. Да и не было ли какой-то таинственной аналогии и даже скрытого братства между этими существами и человеком. Тарг грустно вздохнул, подумав об этом.

Планеры продолжали нестись в синеватом воздухе навстречу пугающей неизвестности. Чтобы избежать опасностей, остановиться решено было до сумерек. Тарг избрал для этого холм с плоской вершиной. Там виднелись железомагнетики в небольшом количестве и той породы, которую нетрудно было сбросить долой. Кроме того, на самой вершине

Жозеф Анри Рони-старший

холма имелась скала зеленого порфира с очень удобными углублениями. Тут планеры и опустились. Их укрепили металлическими веревками, впрочем, они были построены из самого отборного материала и обладали крайней прочностью, так что были почти неуязвимы. Скала и ее окрестности оказались заняты лишь несколькими группами железомагнетиков самого ничтожного размера. От них избавились за четверть часа и занялись устройством стоянки.

Подкрепившись концентрированной белковиной и водоуглеродом, беглецы стали ждать конца дня. Сколько в безбрежном океане времен других подобных им существ знали такие же бедствия? Когда одинокие семьи, вооруженные деревянными палицами и хрупким каменным оружием, бродили по дикому простору, и были ночи, когда люди дрожали от голода, холода и страха при приближении львов и неудержимых вод. Потом утопавшие вопили на пустынных островах или под скалами смертоносных рек. Путешественники блуждали среди плотоядных лесов и болот. История планеты знает бесчисленные драмы. Но все эти несчастные видели перед собой безграничную жизнь, а Тарг и его спутник видели перед собой только смерть!

— Между тем, — думал он, глядя на детей Эры и Арвы, — в этой небольшой группе хранится достаточно энергии, чтобы возродить все человечество!..

Он застонал. Звезды полюса кружились на узкой тропе Млечного Пути, железомагнетики фосфорически сверкали на равнине. Тарг и Арва долго и печально размышляли около заснувшей семьи. Наутро они прибыли в экваториал Дюн. Он находился среди пустыни, которая некогда состояла из песков, но за тысячелетия эти пески затвердели. При спуске у прибывших замерло сердце. Они увидели непогребенные трупы последних обитателей, подвергшихся эвтаназии. Многие экваториалы предпочли умереть под открытым небом и, окаменевшие в своем ужасном сне, они неподвижно лежали среди развалин. Сухой и безгранично чистый воздух превратил их в мумии. Они могли бы так остаться неисчислимое время — последние свидетели конца человечества. Но иное, более грозное зрелище отвлекло внимание беглецов: тут кишели железомагнетики, и некоторые из них достигали очень крупных размеров. Их фиолетовые колонии виднелись со всех сторон.

— Летим дальше! — живо скомандовал напуганный Тарг.

Ему не надо было повторять. Знавшие опасность Арва и

Эра увели детей, между тем как Тарг стал изучать местность. Оазис, казалось, подвергся лишь незначительным повреждениям. Разве лишь ураганы разрушили несколько жилищ и повалили уловители и волнопередатчики, большая же часть машин и генераторов энергии, должно быть, уцелела. Но хранителя в особенности интересовали искусственные бассейны. Тут их было два, больших размеров, и ему известно было их местонахождение. Когда он их заметил, то сначала даже не решался приблизиться. Его сердце билось от страха. Наконец он решился взглянуть и радостно воскликнул:

— Спасены! У нас есть вода на два года. — И воодушевленно добавил: — Поищем теперь убежища.

После долгих и тщательных поисков он остановил свой выбор на узкой полосе земли в западной части оазиса, неподалеку от стены. Железомагнетиков здесь было немного. В несколько дней можно было соорудить предохранительную ограду. Тут же находились два просторных дома, которые пощадили стихии. Тарг и Арва обошли самый большой из них. Обстановка и аппараты в нем оказались в целости. Их едва покрывал тонкий слой пыли. На всем чувствовалась чья-то заботливая рука. Когда они вошли в спальню, то их охватила глубокая скорбь. На постели оказались простертыми два существа. Тарг и Арва долго смотрели на эти неподвижные тела, в которых некогда таилась жизнь и которые трепетали от радостей и от печалей… Для других это зрелище послужило бы уроком смирения, но для них, под гнетом горя и ужаса, оно было зовом на борьбу. Они похоронили трупы и, изгнав несколько групп железомагнетиков, привели сюда Эру с детьми. Затем они в первый раз пообедали на новом месте.

— Бодрее! — проговорил Тарг. — Был же в глубине Вечности такой момент, когда существовала лишь одна человеческая пара, и от нее произошло все человечество. Мы же сильнее этой четы! Потому что если бы она погибла, то погибло бы все человечество.

— Да, — вздохнула Эра, — тогда вода покрывала землю.

Тарг посмотрел на нее с безграничной нежностью.

— А разве мы однажды уже не нашли воду? — тихо проговорил он.

Он оставался неподвижным, с затуманенными внутренними видениями взором. Затем, внезапно воспрянув, он воскликнул:

— Но к делу! Пока вы будете убирать дом, пойду изучать наши ресурсы.

Он обошел оазис, подсчитал все запасы, оставшиеся после экваториальцев, убедился в исправности генераторов энергии, планеров, уловителей и волнопередатчиков. Промышленные сокровища последних людей были все налицо, готовые работать для возрождения. Впрочем, Тарг взял с собой из Красных Земель свои технические книги и богатые заметками и воспоминаниями записки. Но его смущало присутствие железомагнетиков. В некоторых местах они собирались в опасном количестве. Достаточно было остановиться на несколько минут, чтобы почувствовать их невидимую энергию.

— Если у нас будет потомство, — подумал хранитель, — то нам придется вести тяжелую борьбу!

Таким образом он прошел до южной оконечности экваториала. И тут остановился в оцепенении. На равнине, где когда-то росли злаки, он разглядел тех железомагнетиков крупного роста, которых он открыл в пустыне близ Высоких Источников. Его сердце сжалось под холодным дыханием страха.

СТОЯНКА

Сменялись времена года и уходили в бездну вечности. Тарг с семьей продолжал жить. Необъятный мир обступал их своим страшным кольцом. Тогда, когда они еще жили в Красных Землях, они уже испытывали грусть, навеваемую пустыней, предвещавшей конец человечества. Но в то время это случалось лишь иногда, во всяком случае, тысячи им подобных жили вместе с ними в последнем убежище. Теперь же они в полной мере ощущали эту печаль. Они были лишь ничтожным остатком прежней жизни. От одного полюса до другого, во всех равнинах и во всех горах каждая песчинка планеты была им врагом. Правда, оставался еще тот, другой оазис, где эвтаназия пожирала несчастных существ, непоправимо потерявших всякие надежды.

Избранную для обитания местность окружили защитной изгородью, укрепили резервуары с водой, собрали и привели в порядок провизию. Затем Тарг с Эрой или с Арвой часто отправлялся на поиски в пустыню. Разыскивая прежде всего воду, он всюду собирал водородные вещества. Их было немного. Водород, огромными массами выделявшийся во времена человеческого всемогущества, а также в ту эпоху, когда естественную воду собирались заменять искусственной, теперь почти исчез. Согласно летописям, большая доля его переродилась в первоатомы и рассеялась в межпланетных пространствах. Остальная же часть, благодаря необъяснимым реакциям, была втянута в недосягаемые глубины Земли.

Тем не менее Тарг набрал достаточно полезных материалов, чтобы заметно увеличивать запасы воды. Но все это было делом случая. Больше всего Тарга волновали железомагнетики. Они размножались — под оазисом на незначительной глубине был значительный запас человеческого железа. Вся почва и окрестные равнины покрывали целый мертвый город. Чем крупнее были железомагнетики ростом, тем с большей глубины могли извлекать подземное железо. И вновь явившиеся или третичные, как прозвал их Тарг, могли при достаточном времени извлекать его с глубины до восьми метров. Кроме того, перемещение металла в конце концов оставляло в земле отверстия, и через них третичные могли проникать вглубь. Прочие железомагнетики оказывали такое же действие, но несравненно меньшего размера. Кроме того, они никогда не проникали в глубину более двух-трех метров. В отношении же третичных Тарг вскоре убедился, что их силе проникновении, собственно, нет пределов. И они спускались до тех пор, пока позволяли расщелины. Приходилось принимать экстренные меры, чтобы не дать им подкапывать ту местность, на которой жили обе семьи. За чертой ограды машины прокопали под землей галереи, стены которых облицевали металлом и блиндировали висмутом. Столбы из гранитного цемента на скалистом основании поддерживали устойчивость сводов. Эти обширные работы длились много месяцев. Но сильные генераторы энергии и идеально приспособленные машины позволили успешно завершить их. По расчетам Тарга и Арвы, эти укрепления могли тридцать лет противостоять всем повреждениям со стороны третичных, допуская даже, что те будут быстро размножаться.

ЭВТАНАЗИЯ

Благодаря реакции водородных элементов запасы воды после трех лет использования ничуть не убавились. Провизия тоже имелась в изобилии, кроме того, ее склады были еще и в других оазисах. Но зато не удалось найти ни единого следа источников, хотя Арва и Тарг неутомимо углублялись под землю на огромные расстояния. Судьба Красных Земель смущала умы беглецов. Часто тот или другой из них направляли при помощи Большого Уловителя свой призыв. Но им никто не отвечал. Брат и сестра много раз доводили до самого оазиса свои экскурсии. Но из-за неумолимого закона они не смогли спуститься, а лишь носились в воздухе. Ни разу ни один из жителей оазиса не обратил внимания на их присутствие. Они видели, что эвтаназия сделала свое дело. Умерло много больше народа, чем требовалось правилами. К тридцатому месяцу едва сохранилось человек двадцать жителей.

Однажды в осеннее утро Арва и Тарг отправились в путешествие. Они рассчитывали проследовать вдоль двойной дороги, исстари соединявшей экваториал Дюн с Красными Землями. По пути Тарг свернул в одну местность, которая заинтересовала его в предыдущую экскурсию. Арва же стала ждать его, приютившись на одном из полустанков. Они легко сообщались между собой, так как Тарг захватил с собой переносной волно-передатчик, принимавший и передававший голоса более чем на тысячи километров. Таким образом, они, как и в предыдущие свои путешествия, общались с Эрой и детьми, у которых в оазисе в полном порядке содержались все уловители.

Эре не угрожало никаких опасностей, помимо тех катаклизмов, которые в равной степени грозили любому человеку, где бы он ни находился. Дети подросли. Их не по годам развитый, как у всех последних людей ум, немногим отличался от взрослого. Двое старших — сын Мано и дочь хранителя — в совершенстве управляли энергиями и аппаратами. А в борьбе со слепыми замыслами железомагнетиков они вполне стоили взрослых. Притом им помогал надежный инстинкт. Тем не менее накануне своего отъезда Тарг посвятил несколько часов проверке домашней ограды и осмотру окрестностей. Все оказалось в порядке.

Перед отбытием обе семьи собрались около планеров под горизонтальными лучами солнца. Как и при других расставаниях, это была торжественная минута. Маленькая группа людей составляла всю надежду человечества, всю жажду жизни, всю древнюю энергию морей, лесов, степей и тесных городов. А те, которые еще угасали в Красных Землях, уже были лишь тенями. Тарг нежным взглядом окинул свое потомство и потомство Арвы. Дочь Эры унаследовала от матери ее светлые волосы. И обе золотистые головки почти соприкасались. Какою свежестью веяло от них! Какими древними и нежными легендами! И остальные, несмотря на свои смуглые лица и черные как уголь глаза, дышали необыкновенной молодостью. Одни отражали пламенный взгляд Тарга, а другие жажду блаженства Мано.

— Как же мне трудно расставаться с вами! — воскликнул Тарг. — Но отправляться всем было бы слишком опасно!

Все отлично знали, что спасение их ожидает вне оазиса, в каком-нибудь таинственном уголке пустыни. И также они знали, что оазис есть центр их существования и должен всегда им оставаться. Впрочем ведь они сносились при помощи планетников по нескольку раз в день.

— В путь! — проговорил наконец Тарг.

Легкая дрожь энергии достигла крыльев планеров, и они взвились вверх, утонув в перламутровом утре. Эра видела, как они исчезли за горизонтом, и вздохнула. Когда тут не было Арвы и Тарга, тоска давила ее сильнее обычного. Молодая женщина испуганными глазами окидывала оазис, и каждый жест детей будил в ней беспокойство. Странная вещь! Ее пугали такие опасности, которые больше не существовали на земле. Она не опасалась ни минерала, ни железомагнетиков, но боялась, как бы не явились неизвестные люди, из глубины необитаемого пространства и не навредили бы им.

Этот странный пережиток древнего инстинкта порою заставлял ее улыбаться, но иногда он приводил ее в дрожь, в особенности, когда сумерки окутывали экваториал Дюн своими черными волнами. Тарг и его спутница стремглав неслись по воздушному морю. Они оба любили стремительность. Множество путешествий не смогли потушить в них удовольствие померяться силами с пространством. Мрачная планета словно оказывалась побежденной. Им казалось, что к ним навстречу несутся ее угрюмые равнины и суровые скалы, ее горы словно бросались на них, чтобы уничтожить. Но одним незаметным движением они победоносно миновали пропасти и огромные вершины. И ужасная, но покорная и послушная энергия тихо пела свой гимн. Миновав горы, легкие планеры спускались к пустыням, где двигались бесформенные, медлительные и тяжелые железомагнетики. Какими жалкими и несчастными они казались! Но Таргу и Арве была известна истина — то были победители. Будущее было для них и за них. Положение вещей совпадало с их тайным желанием. Настанет день, когда их потомство проявит изумительные идеи и будет управлять чудесными силами…

Тарг и Арва сначала решили долететь до Красных Земель. Души их стремились к последнему убежищу им подобных; их влекло туда страстное желание, в котором были и страх, и тоска, и глубокая любовь, и скорбь. Пока там держатся люди, с ними будет жить какая-то неуловимая и нежная надежда. Когда же они исчезнут, то планета покажется еще мрачнее, пустыни еще безотраднее и еще неизмеримее.

После короткой ночи, проведенной на одной из станций, путешественники побеседовали с помощью уловителя с Эрой и с детьми. Затем они понеслись к оазису и прибыли туда раньше полудня. Оазис показался им неизменившимся. Каким они его покинули, таким он и виднелся в их бинокли. Сверкали металлические жилища, стояли платформы волнопередатчиков, сараи для моторов и планеров, трансформаторы энергии, все колоссальные или миниатюрные машины, некогда вытягивавшие из недр земли воду, и равнины, где росли последние насаждения. На всем лежала печать человеческого всемогущества и ума. Неисчислимые силы могли быть пущены в ход по первому сигналу и затем остановлены, когда будут окончены работы. Столько оставалось здесь неиспользованных сил! Но бессилие таилось в самом человеке: рожденный с водою, с водой и он исчезал. В течение нескольких минут планеры носились над оазисом. Он казался покинутым. Ни единого мужчины, ни единой женщины, ни ребенка не было видно ни на пороге жилищ, ни на дороге, ни на возделанных полях. И от вида этой пустыни холодом дунуло на души путешественников.

— В конце концов, не умерли же они все? — прошептала Арва.

— Все возможно! — мрачно ответил Тарг.

Планеры опустились до уровня домов и платформ уловителей. Повсюду стояла тишина и неподвижность кладбища. Даже затихший воздух не шевелил пыли. Медленно двигались только группы железомагнетиков. Тарг решился спуститься на одну из платформ и повернул ручку волнопередатчика. Мощный призыв понесся из дома в дом.

— Люди! — вдруг воскликнула Арва.

Тарг снова поднялся на воздух. На пороге одного жилища он увидел двух человек и несколько минут собирался их окликнуть. Хотя жители оазиса составляли лишь жалкую группу, но Тарг почитал в них свой род и преклонялся перед законом, который врезался в каждый атом его существа и представлялся чем-то таким же великим, как сама жизнь, страшным и заботливым, бесконечно мудрым и ненарушимым. И раз закон изгнал его навсегда из Красных Земель, он перед ним преклонился. Поэтому голос его дрогнул, когда он заговорил с появившимися людьми:

— Сколько осталось в оазисе живых людей?

Оба человека подняли вверх бледные лица, на которых запечатлелось странное спокойствие. Затем один из них ответил:

— Нас еще пятеро… Но сегодня вечером мы освободимся!

Сердце хранителя сжалось. Во взгляде, встретившимся с

его, он угадал затуманенный свет эвтаназии.

— Можно ли нам спуститься? — с кротостью спросил он. — Закон нас изгнал.

— Закон окончился! — проговорил второй человек. — Он прекратился с той минуты, когда мы приняли великое лечение…

При звуке голосов появилось трое других живых существ, — двое мужчин и одна молодая женщина. Все они возбужденным взглядом смотрели на планеры. Тогда Тарг и Арва приземлились. Некоторое время все молчали. Хранитель жадно смотрел на последних людей. Смерть уже витала над ними. Никакое противоядие не могло помочь против сладостного яда эвтаназии. Женщина, несмотря на всю свою молодость, была много бледнее остальных. Вчера еще она была исполнена будущим, ныне же она была старее гор. И Тарг воскликнул:

— Отчего вы хотели умереть? Разве вода уже кончилась?

— Что для нас значит вода? — прошептала молодая женщина. — К чему нам жить? К чему жили наши предки? Непонятное безумие побуждало их многие тысячелетия противостоять велениям природы. Они стремились увековечить себя в мире, который больше не принадлежал им. Они даже мирились с бессмысленным существованием, лишь бы только не исчезнуть. Как это возможно, что мы следовали их несчастному примеру? А умереть так приятно!

Она говорила медленным и чистым голосом. Ее слова причиняли Таргу ужасное страдание. Каждый атом его существа восставал против подобного упадка воли. Ему было непонятно то счастье и покой, которые сияли на лицах умиравших. Однако он промолчал. Какое он имел право отравлять их конец хоть самой легкой горечью, раз этот конец неизбежен. Молодая женщина полузакрыла глаза. Ее слабое возбуждение угасло, дыхание замедлялось с каждой секундой, и, опершись на перегородку, она повторила:

— Так приятно умереть!

Один из мужчин прошептал:

— Освобождение близко.

Затем все смолкли. Молодая женщина распростерлась на полу и едва переводила дыхание. Затем на одно мгновение она раскрыла глаза, с размягченной нежностью посмотрела на Тарга и Арву и прошептала:

— Безумцы, зачем вы так страдаете?

Рука ее медленно приподнялась и упала, губы расслабились. Последняя дрожь пробежала по телу. Наконец ее члены вытянулись, и она тихо угасла, как звездочка у черты горизонта. Четверо мужчин смотрели на нее с выражением счастливого спокойствия. Один из них прошептал:

— Я уверен, что жизнь никогда не была желанной, даже когда Земля терпела всемогущество людей.

Тарг и Арва долго хранили молчание. Затем они благоговейно прикрыли последнюю женщину Красных Земель. Но у них не хватило сил остаться с другими, перспектива наблюдать за их умиранием наполняла их ужасом.

— Пойдем, Арва! — проговорил тихо Тарг. — Отныне, — проговорил хранитель, когда его планер уже несся рядом с планером Арвы, — мы и наша семья остались единственной надеждой человеческого рода.

Его спутница повернула к нему заплаканное лицо.

— Все-таки, — проговорила она, — было большим утешением сознавать, что в Красных Землях еще есть живые люди. Это много раз меня утешало. Но теперь… теперь!..

Она жестом указала на необъятное пространство и горные массивы Запада, и с отчаянием воскликнула:

— Все кончено, брат мой!

Тарг опустил голову. Потом мотнул головой, и со сверкающими глазами воскликнул:

— Только смерть разрушит мои надежды…

Много часов планер следовал вдоль линии дорог. Когда показалась заинтересовавшая Тарга местность, они замедлили полет, и Арва выбрала станцию, где должна была ожидать брата. Они связались с Эрой и детьми, узнали, что у них все в порядке, и хранитель устремился в пустыню. В общих чертах ему уже была знакома эта местность, простиравшаяся на тысячу двести километров от дороги.

Чем дальше он продвигался, тем хаотичнее становилась местность. Показалась цепь холмов, затем снова пошла пересеченная равнина. Теперь Тарг несся над совершенно незнакомой ему страной. Много раз он спускался до уровня земли, но всякий раз решал сделать еще несколько перелетов.

Необъятная рыжая стена встала на горизонте. Перелетев через нее, планер понесся над пропастями. Под ним открывались мрачные бездны, у которых не удавалось разглядеть дна. Повсюду проступали следы страшных конвульсий земной коры: одни горы обрушились, другие искривились и готовы были провалиться в немереные пустоты. Планер описал множество спиралей над этим страшным пейзажем. Большинство провалов были так широки, что планеры могли бы опуститься в них дюжинами. Тарг зажег свой маяк и наугад начал исследование. Сначала он устремился в одну расщелину у подножия утеса. В теснине провала было не светлее, чем в сумерки. Потребовалось десять минут, чтобы достигнуть дна. Другая бездна сначала показалась благоприятной для поисков. От ее стен вглубь земли тянулись многочисленные галереи. Но исследования Тарга ничего не дали.

Третье путешествие было головокружительным. Чтобы достичь дна провала, планеру пришлось опуститься на две тысячи метров. Оно представляло собой продолговатый квадрат, меньшая сторона которого имела около двухсот метров. Со всех сторон виднелись пещеры. Потребовалось не меньше часа, чтобы их обойти. Но все они обладали плотными стенами. Кроме двух, где оказалось множеством расщелин, впрочем, они были слишком узки для прохода человека.

— Все равно! — проговорил про себя Тарг, собираясь покинуть вторую пещеру… — Я сюда вернусь!

И вдруг он вновь ощутил то странное чувство, какое испытал десять лет тому назад, в вечер великого бедствия. Поспешно вынув свой гигроскоп, он взглянул на его стрелку и испустил торжествующий крик: в пещере были водяные пары.

ДОМ ПОГИБ

Тарг шел во мраке с полным сумбуром в голове: его переполняла необъятная радость. Когда же он пришел в себя, то решил:

— Сейчас тут делать нечего. Чтобы добраться до скрытой здесь воды, нужно либо найти проход к ней с другой стороны, либо прорубить его. Это всего лишь вопрос времени. На первых порах присутствие Арвы будет полезно — вместе мы быстрее обнаружим место залегания воды, а как только найдем, то вернемся в экваториал Дюн, захватим с собой необходимые машины для получения энергии и разбивания гранита.

В приятных размышлениях он взлетел, и планер начал описывать восьмерки, поднимая Тарга на поверхность земли. В две минуты он выбрался из пропасти, и тут же направил вызов своего переносного волнопередатчика.

Ответа не было. Удивленный, он усилил сигнал. Приемник оставался немым. Таргом овладело легкое беспокойство. Он включил вызов по всем диапазонам и направлениям, но ответом было все то же молчание. Он начал опасаться, какой-нибудь неприятности. В голову приходили три предположения: произошел несчастный случай, Арва покинула станцию или просто заснула. Прежде чем еще раз послать вызов, хранитель с величайшей точностью определил свое местонахождение. Затем он дал волнам максимум напряжения, и они должны были с неистовой силой зазвенеть в приемных рупорах. Арва могла их услышать даже во сне. И на этот раз ответа не было. Может, молодая женщина и в самом деле покинула свое убежище? Но, на это она не решилась бы без серьезных оснований. Как бы то ни было, а ее надо было найти.

Тарг снова уселся в планер и понесся со всей возможной скоростью. Тысячу километров он пролетел менее чем в три часа. Станция уже показалась в бинокль, и выглядела пустой. Значит, Арва ушла? Но куда? Зачем? Далеко она не могла быть, так как ее планер стоял на прежнем месте.

Последние минуты полета показались ему невыносимо долгими. Быстроходный планер словно застыл в воздухе не подвигаясь вперед ни на метр. Туман заволок глаза молодого человека. Наконец, вот оно — убежище. Тарг спустился в центре площадки, закрепил аппарат и бросился на поиски…

Стон вырвался из его груди. С другой стороны дороги за вертикальным валом — что и делало ее невидимой — лежала Арва. Она была так же бледна, как умирающая от эвтаназии женщина в Красных Землях. К своему ужасу Тарг увидел, что Арву окружили копошащиеся железомагнетики, притом третичные, самой крупной породы. В два приема он прицепил свою лесенку к стене, спустился к молодой женщине, взял ее к себе на плечо и поднялся наверх.

Арва не шевелилась, а ее тело безвольно лежало на его руках. Тарг попытался было расслышать биение сердца. Но тщетно. Таинственная сила, которая отбивает такт существования, видимо, исчезла…

Дрожа, хранитель положил гигроскоп на губы молодой женщины. Чуткий инструмент уловил то, чего не мог разобрать слух: в Арве еще теплилась жизнь, но ее обморок был так глубок, а слабость так велика, что она могла умереть с минуты на минуту. Причина несчастья была очевидна: воздействие железомагнетиков. Необычайная бледность Арвы свидетельствовала об огромной потере кровяных шариков.

К счастью, Тарг никогда не путешествовал без традиционных инструментов, средств первой помощи и возбуждающих. С промежутком в несколько минут он впрыснул ей две дозы сильного транквилизатора. И хотя крайне слабо, но сердце начало биться, а губы Арвы прошептали:

— Дети… Земля…

Затем она впала в глубокий спасительный сон, которому, как Тарг хорошо знал, не следует мешать.

Тарг каждые три часа впрыскивал женщине по несколько миллиграммов «органического железа». Прошло по меньшей мере двадцать четыре часа, пока Арва смогла выдержать короткое пробуждение. Самое тяжкое опасение исчезло. Хранитель знал превосходное здоровье своей сестры и не боялся никаких опасных последствий. Во всяком случае, он был в приподнятом настроении. Но оставалось необъясненным, почему же Арва оказалась у подножия вала? Неужели она, такая осмотрительная и ловкая, вдруг упала? Это было невероятно, хотя ничего другого не приходило ему в голову. Что теперь делать? Оставаться здесь, пока она не наберется сил? Но для полного выздоровления ей потребуется, самое меньшее, две недели. Лучше отправиться в экваториал Дюн. С поисками новых источников воды можно и подождать: несколько дней погоды не сделают.

Он направился к большому уловителю и отправил вызов. Как и там, у выхода из пропасти, хранитель не получил никакого ответа. Таргом овладело мучительное волнение. Он повторил сигналы с максимальным усилением. И опять гробовое молчание. Эра и дети по какой-то причине или не имели возможности слышать, или же не могли ответить. Оба варианта были одинаково страшны. Он впервые подумал, что между несчастьем Арвы и молчанием уловителя была прямая связь. Невыносимый страх сковал сердце Тарга. Ноги подогнулись и, опершись на подставку большого уловителя, он замер, не в силах принять какое-нибудь решение. Наконец, с мрачным и побледневшим лицом, он оторвался от опоры, тревожно осмотрел все части своего планера. Поместив Арву на самое просторное сидение, он поднялся в воздух.

Обратный полет проходил в крайней спешке. Он сделал только одну остановку к вечеру, чтобы попытаться еще раз вызвать Эру. Но ответа по-прежнему не было. Тогда он туго завернул Арву в шерстистое кремниевое покрывало и дал ей самую сильную дозу укрепительного. В своем непробудном беспамятстве она едва вздрогнула.

Тарг летел всю ночь без остановок и за два часа до зари увидел южные созвездия. Путешественник с биением сердца смотрел то на крест, начерченный над югом, то на блестящую звезду, самую близкую соседку нашему Солнцу, лучам которой требуется только три года, чтобы достигнуть Земли. Как должно было быть прекрасно это небо, когда юные существа смотрели на него сквозь листву деревьев, а серебристые облака сливали свои животворные надежды на жаждущую землю. Но никогда больше не будет облаков на этой планете!

Сначала на востоке засеребрился легкий свет, затем солнце показало свой огромный диск. Экваториал Дюн был уже близок. Сквозь объектив воздушного бинокля Тарг замечал иногда между дюнами висмутовую стену и окутанные утренней дымкой металлические дома. Арва по-прежнему спала — ее не пробудила даже новая доза возбуждающего. Но, во всяком случае, ее бледность теперь не была такой мертвенной. Слабо вздрагивали артерии, и кожа больше не имела той прозрачной окостенелости, которую наступает с приходом смерти.

— Сестра вне опасности! — подумал Тарг.

Эта уверенность немного облегчила страдания неизвестности. Теперь все его внимание сосредоточилось на оазисе. Он старался рассмотреть родной дом. Но его еще скрывали два холма. Наконец горизонт раскрылся…от ужаса Тарг выпустил из рук руль. Планер, как раненая птица, устремился вниз.

На привычном месте ничего не было. Вся усадьба с домами, сараями и машинами исчезла.

ВЕЧНАЯ НОЧЬ

Планер почти опрокинулся и был не более чем в двадцати метрах от земли. Он должен был неминуемо разбиться, но Тарг в последний момент инстинктивно его выровнял. Легко описывая изящные спирали, планер подлетел к границе усадьбы. Ступив на землю, хранитель уловителя замер на месте, пораженный скорбью перед огромным провалом и хаотичным нагромождением обломков. Где-то там, во мраке Земли, лежали существа, которых он любил больше самого себя.

Довольно долго мысли в беспорядке кружились в голове Тарга. Он не думал о причинах катастрофы, он видел в ней лишь беспощадную жестокость и смутно связывал ее со всеми несчастьями последнего времени. Картины пережитых трагедий беспорядочно проносились перед ним. И сквозь эти образы Тарг неотступно видел перед собой жену и детей, какими он покинул их. Затем спокойные силуэты родных искажались, раскрывалась Земля. Он видел, как они исчезали с ужасом на лицах. Они звали, безответно звали его, на кого привыкли надеяться и который, может быть, в час их смерти думал, что победил судьбу…

Когда, наконец, к нему вернулась способность размышлять, то он попытался представить себе, как произошла катастрофа. Было ли это новое землетрясение? Нет! Ни один сейсмограф не отметил ни малейшего толчка. И помимо нескольких гектаров оазиса и пустыни, усадьба, собственно, одна оказалась пострадавшей. Происшествие объяснялось побочными обстоятельствами: подрытая почва не выдержала и провалилась. Получалось, что несчастье, сгубившее последние надежды человечества, даже не было крупным естественным катаклизмом, а всего лишь ничтожной случайностью.

Но Тарг видел в этом проявление той же мировой воли, которая осудила на смерть оазис.

Его скорбь не парализовала его деятельности. Он исследовал развалины. Но в них уже не было человеческих следов. Аккумуляторы энергии, землеройные машины, плуги, бороны, планеры, моторы, дома — все исчезло под бесформенной массой скал и камней. Где же погребены Эра и дети? Он мог только предполагать, и действовать приходилось наугад.

Тарг сконцентрировал все необходимые для расчистки и раскопок машины на северной стороне и, приступил к огромному провалу. Целый час ревели машины. Домкраты поднимали камни и отбрасывали их в сторону. Кобальтовые параболоиды вынимали щебень, а молоты, по мере надобности, медленными и всесокрушающими ударами обтесывали края обвала. Когда траншея достигла двадцати метров в длину, то показался один планер, затем большой уловитель с гранитным подножием и принадлежностями, затем металлический дом.

Их местонахождение дало опорную точку для расчетов Тарга. Если предположить, что катастрофа застала семью поблизости от дома, то раскопки следовало направить к западу. Если же Эра или дети бросились к уловителю, который поддерживал сообщение экваториала Дюна с Красными Землями, то раскопки следовало вести в юго-западном направлении.

Тарг решил проверить оба направления и принялся за работу. Огромные машины обладали мощью механизмов и аккуратностью ловких рук. Они подымали целые скалы и плавно сгребали землю с мелкими камнями. Достаточно было легкого нажатия, чтобы направить, ускорить, замедлить или совсем остановить работу. В руках последнего человека они представляли силу, которой в первобытные времена не обладали целые племена или даже целые народы.

Показалась металлическая кровля дома. Она была покороблена, согнута и местами пробита камнями. Со времени прибытия в экваториал Дюн она служила кровом для всех мечтаний и надежд последней человеческой семьи. Тарг остановил начавшие подымать ее машины и смотрел на нее с нежностью и страхом. Что скрывается под ней? Какая драма раскроется злополучному узнику горя и трудов?

Много минут хранитель сомневался, продолжать ли работу. Наконец, расширив одну пробоину, он проскользнул в жилище. Комната, в которую он попал, была пуста. Ее перегораживали несколько камней, оторвавшихся от стены и раздавивших постель. Стол был разбит вдребезги. Камни расплющили несколько ваз из мягкого алюминия.

Зрелище носило безразличный характер материальных разрушений. Но оно рисовало трагические сцены. Весь дрожа, Тарг прошел в соседнюю комнату. Она, как и первая, была пуста и разрушена. Постепенно он осмотрел все уголки дома. Когда он осмотрел последнюю комнату, и так никого и не нашел, то к его тревоге примешалось удивление.

— Впрочем, — прошептал он, — вполне естественно, что при первом признаке опасности они выбежали наружу.

Он пытался представить себе, каким образом произошел первый удар, а также, что Эра могла подумать об опасности. Но мысли его были противоречивы. Только в одном он был твердо убежден: семья инстинктивно должна была кинуться к уловителю Красных Земель. Так что туда же и было разумнее всего направить раскопки. Но только достигла ли Эра уловителя или же она погибла по дороге? На ум ему пришли те слова, которые пролепетала Арва. Здесь, на месте, они приобретали полный смысл. Эра или кто-нибудь из детей, а может быть даже и все они почти наверное дошли до этого места. Следовало как можно скорее возобновить работы, что, впрочем, не мешало начать прокладку траншеи через всю местность.

Приняв это решение, Тарг открыл двери и приступил к беглому исследованию. Глыбы скал и щебня на первый взгляд выстроили непреодолимые препятствия. Он вернулся через крыльцо и снова пустил в ход юго-западные машины. Затем расставил машины с севера и приказал им прокладывать траншею. В то же время он следил и за Арвой, летаргия которой мало-помалу приняла характер нормального сна.

Затем он стал ждать, не спуская глаз с машин. Временами он коротким жестом поправлял их работу, иногда, чтобы исследовать почву, останавливал какой-нибудь заступ, лезвие или турбину. В конце концов он увидел скрученный и согнутый высокий стержень уловителя и его сверкающий рупор. С этого момента он не отрывал глаз от работы машин. Теперь работали лишь наиболее послушные, которые, смотря по обстоятельствам, ворочали огромные камни или подбирали мелкие обломки с особой аккуратностью. Вдруг Тарг испустил жалобный, подобный предсмертному крик… Пред ним мелькнул тот самый гибкий и живой свет, который он заметил в день катастрофы среди развалин Красных Земель. Сердце его замерло. Застучали зубы. С полными слез глазами он остановил все машины, оставив в действии лишь металлические руки, более ловкие и нежные, чем человеческие.

…С глухими рыданиями Тарг прижал к своей груди тело той, которую он так страстно любил…

Неожиданно проснулась шальная надежда: ему показалось, что Эра еще не остыла. В лихорадочном возбуждении он приложил к ее бледным губам гигроскоп.

Все кончено… Она исчезла в вечной ночи.

Он долго смотрел на нее… Это она открыла ему поэзию старых времен, и мечты необычайной свежести преобразили для него мрачную планету. Эра была его любовью ко всему, что было у мира обширного, чистого и вечного. И когда он держал ее в своих объятиях, то ему казалось, что возрождалась новая бесчисленная раса.

— Эра! Эра! — шептал он. — Эра, свежесть мира! Эра, последняя мечта людей!..

Диким и горьким поцелуем он в последний раз коснулся волос своей подруги и снова принялся за работу.

Он нашел их всех. К детям камни были менее жестоки, чем к их матери. Они подарили им быструю смерть: размозжили головы, раздавили тела… Тарг упал на землю и залился безысходными слезами. Его скорбь была необъятна, как мир. Он горько раскаивался, что боролся с неумолимым роком. Слова умиравшей в Красных Землях женщины звенели сквозь его скорбь, как похоронный звон Вселенной… Чья-то рука коснулась плеча. Он вскочил. Покачиваясь, к нему наклонилась Арва. От переполнявшего ее горя она даже не могла рыдать, только в глазах отражалось невыносимое отчаяние. Словно в бреду она прошептала глухим голосом:

— Пора умирать! Пора умирать!

Их глаза встретились. Всю свою жизнь, во всем делах и во всех мечтах они были едины. Раньше их объединяла общая их надежда, и теперь, в бесконечном горе, их страдания тоже были тоже общие.

— Пора умирать! — повторил он, как эхо.

Они обнялись… В последний раз на этой планете два человеческих сердца бились одно возле другого. Она молча поднесла к своим губам склянку с иридием, с которым никогда не расставалась. Доза была огромна, а слабость Арвы — велика, поэтому эвтаназия длилась лишь несколько минут.

— Смерть! Смерть! — шептала умирающая. — О, как могли мы ее бояться!

Ее глаза затуманились; блаженное спокойствие разгладило губы, и последнее дыхание вырвалось из груди.

Теперь на всей земле остался один человек.

Сидя на глыбе порфира, он погрузился в печальные думы. В последний раз он совершил великое путешествие во тьму минувшего, которое вся жизнь так разжигало пламя его души. Сначала он видел первобытное, еще теплое море, где бурлила бессознательная и бесчувственная жизнь. Затем появились слепые и глухие существа, одаренные необычайными силами и беспредельной плодовитостью. Появилось зрение. Божественный свет создал свои миниатюрные храмы, показалась твердая земля. Водное население рассеялось по ней — бесформенное, неопределенное, беззвучное. За три тысячи столетий они приобрели разнообразные формы. Насекомые, земноводные и пресмыкающиеся наполнили леса гигантских папоротников. А когда деревья распростерли свои великолепные стволы по всей планете, появились и ящеры. Динозавры ели листву или охотились друг на друга, птеродактили носились над огромными болотами… В эти времена появились первые млекопитающие, хилые, неповоротливые и глупые. Они бродили, такие жалкие и маленькие… В течение многих тысячелетий их жизнь остается незаметной, а выживание сомнительным. Тем не менее они размножаются. Приходит время, когда наступает их очередь, и тогда их порода распространяется по всему простору степей и по всем зарослям лесов. И вот они уже занимают место колоссов. Динотерии, античный слон, носорог, бронированный, как старый дуб, гиппопотам с ненасытным желудком, зубры, гигантский лев и массивные, как несколько диплодоков, кит и кашалот, пасть которого — целая пещера, все они дышали дикой силой.

Затем планета дала укрепиться человеку; его царство было самым жестоким, самым могучим — и последним. Человек оказался чудовищным истребителем жизни. Погибли леса и их бесчисленные обитатели, все зверье было истреблено или порабощено. Некоторое время даже казалось, что порабощены самые неуловимые силы и безвестные металлы. Победитель овладел даже таинственной силой, соединяющей атомы.

— Это сумасшествие и явилось предвестником смерти Земли… Смерть Земли для человеческого рода! — тихо прошептал Тарг.

Скорбная дрожь охватила его. Он думал, что то, что еще живо в нем, передалось ему через непрерывные поколения предков с самого начала времен. Нечто, что жило в первобытном океане, в животворной грязи, в болотах и лесах, на просторе равнин и в бесчисленных поселениях человечества. Нечто непрерывно передавалось вплоть до него… И вот! Он был единственным человеком, который еще дышал на вновь ставшем необъятном лице Земли!..

Пришла ночь. Небо зажгло чарующие огни, из ночи в ночь тысячелетиями освещавшие человеческие дела. Сейчас на них смотрели последние два глаза… Тарг долго разглядывал любимые созвездия. Он еще увидел, как взошло светило- развалина, светило-труп, серебристая и легендарная Луна…

В последний раз он зарыдал. А потом успокоился: смерть проникла в сердце и заморозила его. Отказавшись от эвтаназии, Тарг вышел из развалин, прошел в оазис и улегся на нетронутом катастрофой холме, среди пасущихся там железомагнетиков.

Жозеф Анри Рони-старший

Нимфеи

(перевод Г. Весниной)

ЧАСТЬ I

Глава 1

БЕСКРАЙНИЕ БОЛОТА

Наша картографическая экспедиция занималась обследованием одного из белых пятен азиатского континента. Безлюдные места, по которым мы путешествовали вот уже несколько месяцев, радовали душу привольем и первобытным буйством природы.

Стаи волков, многочисленные медведи и хищники помельче при нашем приближении неторопливо скрывались в лесных зарослях; табуны диких лошадей, словно призраки, проносились по открытым пространствам; в вышине величественно проплывали косяки журавлей, ниже мельтешила мелкая пернатая живность, по земле ходили сытые голуби, с неудовольствием вспархивая при приближении нашего каравана; в струях рек играла рыба, словно приманивая заядлых рыболовов.

Я беспредельно наслаждался красотами этой земли, дуновением ветра, блеском воды и шелестом зеленого убранства леса и трав. Внезапно дорогу нам преградили болота.

Вид местности изменился словно по мановению волшебной палочки. Куда ни взгляни, повсюду неопрятная кочковатая равнина с многочисленными протоками открытой воды между ненадежными на вид островками суши, топкие бочажины, скрытые за зарослями тростника, и кое-где султаны удушливых газов, вырывавшихся на поверхность из гниющих недр зловонного ила. Изменился и животный мир. Неподвижные силуэты цапель навевали тоску, а беспорядочная суета гигантских жаб и блестящие тела юрких змей вызывали страх. Если к этой картине добавить еще и хмурое небо, затянутое болотными испарениями, станет ясно, что подобный вид не мог добавить оптимизма немногочисленным участникам экспедиции.

Впереди замаячил призрак неизбежной лихорадки, но поскольку наш отряд еще не выполнил поставленной перед ним задачи, мы двигались вперед, тщетно пытаясь отыскать в болотах более удобный путь.

Блуждание по трясинам длилось уже три недели. Лето подходило к концу, а труднопроходимые топи все тянулись и тянулись нескончаемой вереницей, прерываемой лишь водными потоками. Когда мы в очередной раз переправлялись через реку — для этих равнинных мест на удивление быструю и порожистую — случилась беда: на одном из вьюков лопнули ремни, и вода унесла наш хозяйственный скарб, в том числе и палатки.

Людей охватило уныние, но командир отряда, капитан Дэврез, решительно приказал двигаться дальше. Наш начальник экспедиции представлял собой ту категорию людей, для которых на первом месте всегда стоял долг. Фанатически преданный науке исследователь, обладавший, казалось бы, неиссякаемой энергией, он способен был преодолевать любые трудности, борясь до конца, и требовал подобных качеств от своих подчиненных. Он твердо верил, что невыполнимых задач не существует и только смерть может помешать достижению цели. Его воля подавляла нас и заставляла беспрекословно подчиняться приказам, какими бы жесткими они ни были: больше всего на свете Дэврез презирал слабость.

Мы продолжили путь, хотя наш проводник-азиат признался, что никогда не бывал в этих краях. На своем чудовищном французском он бесстрастно — как истинный сын Востока — пояснил, равнодушно пожав плечами:

— Говорят, здесь земля злых людей…

Отряд все еще двигался вперед, но среди людей явно назревал бунт. Меня же не волновали физические трудности — куда больше я беспокоился о тяготах, выпавших на долю единственной девушки в экспедиции, дочери капитана, Сабины. Уже не раз я задавался вопросом, как ей удалось убедить отца взять ее с собой в это рискованное путешествие? По-видимому, капитан искренне считал, что нам предстоит нечто вроде увеселительной прогулки, или просто полагался на всегда сопутствовавшую ему удачу.

Так или иначе, но наши тусклые будни скрашивала прекрасная девушка, в присутствии которой парни вели себя рыцарственно, не позволяя привычных для чисто мужского общества "солдатских вольностей". Я чувствовал, как мое восхищение перед отвагой этого хрупкого создания перерастало в более нежные чувства, и постепенно Сабина Дэврез полностью овладела моим сердцем.

После нескольких дней пути мы, похоже, добрались до твердого грунта. Капитан удовлетворенно заметил:

— Я же говорил, что когда-то эти болота должны кончиться. Пожалуй, мы вышли к зоне степей…

Но вглядываясь в затянутый плотной дымкой горизонт, я не мог разделить его оптимизм: внутреннее чутье, этот отголосок присущего нашим диким предкам инстинкта, подсказывало, что именно теперь-то и начнутся настоящие опасности. Мои дурные предчувствия вскоре нашли подтверждение: твердая почва вновь превратилась в топь, а вязкий туман сменился дождем. Временами обширные заболоченные пространства сменялись каменистой равниной, покрытой перенасыщенным водой мхом и усеянной валунами, облепленными осклизлым лишайником. Теперь караван двигался крайне медленно: лошади то с трудом вытаскивали ноги из чавкающей грязи, то спотыкались о камни, шарахаясь от снующих повсюду болотных тварей. Люди страдали от постоянной сырости, не имея возможности ни согреться у костра, ни обсушить ставшую ветхой одежду. Вода под ногами… вода, лившаяся непрерывным потоком с небес…

Одним из самых тягостных за все время нашего путешествия оказался привал, устроенный тридцатого августа на маленьком твердом холмике. Пищей нам послужили лишь размокшие от влаги сухари да превратившийся в кашу шоколад. Разве что воды оказалось предостаточно! Обстановка не располагала к беседе, и над бивуаком повисло тягостное молчание. Молчал и наш непреклонный предводитель, своим суровым видом напомнивший мне одного из ассирийских воинов, изображенных на барельефах царского дворца в Хорсабаде: именно с таким выражением лиц влекли они связанные толпы пленных в пределы своего владыки.

Однообразную серую мглу вокруг заполнял лишь шум неизбывного дождя. Неожиданно раздался милый голосок Сабины, старавшейся каким-то вопросом расшевелить отца и нарушить ставшую невыносимой тишину привала, чтобы с извечным для женщин всех времен стремлением вселить уверенность в сердца утомившихся воинов. Не могу сказать за других, но мне звуки ее голоса всегда помогали забывать об усталости и тревогах.

Так произошло и теперь: на какое-то время я забылся тяжелым сном, давая отдых натруженному за день телу. Незадолго до рассвета наши лошади вдруг забеспокоились и захрапели от страха: если бы не стреноженные ноги, они ускакали бы прочь. Проводник в панике вцепился мне в плечо и закричал:

— Он пришел всех сожрать!!!

Рывком вскочив на ноги, я выхватил карабин из промасленного кожаного чехла и взвел курки. Проводник боязливо жался ко мне, и я спросил перепуганного азиата:

— Ты что-нибудь услышал?

Он беззвучно вытянул руку, указывая направление, но в кромешной тьме дождливой ночи я ничего не смог разглядеть. Однако вскоре послышалось глухое рычание, рассеявшее всякие сомнения. К нам приближался самый крупный в мире хищник — огромный уссурийский тигр, подлинный владыка амурских лесов, встреч с которым избегали и люди, и звери. Своим жутким нравом он с успехом заменил в наши времена саблезубого тигра четвертичного периода.

Однажды мы уже сталкивались с этим зверем, когда тот почти вплотную подошел к нашему костру, надеясь поживиться кониной, а может быть, и человечинкой. Но, вовремя заметив обнаглевшего хищника, мы без особого труда прогнали его. Теперь обстоятельства изменились: он прекрасно видел нас, а мы его — нет.

Послышался голос Дэвреза:

— В каре!

Мы выполнили приказ, и мгновенно наш лагерь ощетинился множеством карабинов. В качестве заслона можно было бы использовать лошадей, но копыта обезумевших животных казались не менее опасными, чем когти подкрадывавшейся твари.

— Он уже рядом, — прошептал проводник.

Я попробовал разобрать что-нибудь за шумом дождя, но мой слух оказался менее острым, чем у азиата. Оставалось лишь ждать. Вскоре я тоже различил чавкающие звуки шагов гигантского хищника: вероятно, расплескивая лужи, он выбирал удобную позицию для прыжка… Теперь дула всех карабинов повернулись в его сторону.

И вновь наступила тишина. Можно было только гадать, что остановило тигра: то ли выбор цели — кто-то из нас или какая-то из лошадей, то ли подготовка к смертоносному полету. Послышавшийся неподалеку шорох показал, что зверь выбрал нас!

— Стреляйте на звук, Робер! — приказал мне капитан.

В военных кругах я считался не только неплохим врачом, но и метким стрелком: без излишней скромности могу подтвердить, что попадаю в цель с сотни шагов. Я выстрелил — в ответ раздался рев, и тяжелое тело, сделав три прыжка, приземлилось рядом с нами. Зверь громко, с сипением, дышал, и я понадеялся, что мой карабин продырявил его шкуру.

— Алкуэн, Лашаль, огонь! — вновь раздалась команда Дэвреза.

Вспышки выстрелов осветили громадного тигра, сжавшегося для решающего прыжка, и в ту же секунду зверь прыгнул прямо на нас. Я инстинктивно пригнулся. Тотчас позади меня послышался звук приземления массивной туши, сопровождавшийся чьим-то болезненным криком. Зверь оказался внутри каре, и теперь никто не решался стрелять! Все замерли в беспредельном ужасе! Внезапно чуть в стороне снова кто-то закричал, а затем, наконец-то, прогремел выстрел.

В его отсвете я увидел, что на земле корчатся два человека, а оскаленная пасть чудовища повернута в сторону третьего. Этого мига хватило, чтобы взять тигра на прицел, и раздавшийся затем залп из четырех карабинов, по-видимому, поразил цель. Зверь издал ужасающий рев и… все смолкло.

— Он ранен, — прошептал проводник.

Но тут послышалось рычание, и я повалился навзничь, сбитый с ног чудовищным ударом огромных лап. Возле лица клацнули зубы — и лишь по счастливой случайности тигр не перегрыз мне горло, а вцепился в куртку, едва не придушив меня ее воротом. В ту же секунду зверь поволок меня прочь от лагеря, ни на миг не ослабляя хватку.

"Вот и все", — промелькнуло в голове.

Полузадушенный, притиснутый к земле меховым брюхом и сжатый с боков мощными лапами, я не мог пошевелиться, инстинктивно сжимая затекшими руками карабин. Обдирая мне спину о камни, тигр стремительно тащил свою добычу в безопасное место. Но я, по-видимому, оказался слишком тяжелой ношей, и хищник остановился передохнуть, а возможно, и перекусить. Но я не дал ему такой возможности: почувствовав, что зверь остановился, я, сколько мог, приподнял дуло карабина, утопив его в роскошной шерсти похитителя, и спустил курок.

Вспышка ослепила меня, жар пороховых газов обжег лицо! Тигр отпрыгнул в сторону, выпустив из пасти куртку, и я тотчас перекатился на живот, приготовившись дорого продать свою жизнь: в карабине остался еще один заряд. Зверь рычал в отдалении, но не спешил нападать. Я выжидал целую вечность! Наконец, рычание смолкло, и наступила тишина. В темноте я едва различал неподвижный силуэт хищника. Возможно, мне только казалось… Я ждал… И в конце концов мне это надоело! Я поднялся и, вскинув карабин, медленно пошел к зверю. Из-за него показалась человеческая фигура, и голос проводника произнес:

— Он убит!

Теперь тишину болот нарушили торопливые шаги нескольких человек — ко мне спешили мои спутники. Раздался голос капитана Дэвреза:

— Все в порядке, Робер?

— Да, капитан. Жив пока! — В ответ все облегченно рассмеялись.

Мы подошли к поверженному хищнику. Я с трудом зажег намокшую спичку и, прикрыв трепетный огонек полой куртки, попытался рассмотреть зверя. Вблизи он оказался еще огромнее, чем при свете выстрелов — великолепное величественное создание, главной целью которого было убийство! Даже мертвый, он устрашал гигантскими клыками в разинутой пасти и острыми, искривленными, подобно ятаганам, когтями, вцепившимися в землю. Я благословил тьму ночи: если бы подобное чудовище напало на меня днем, я, право же, умер бы от разрыва сердца!

Проводник чуть ли не приплясывал от радости, повторяя:

— Он мертвый! Мертвый!

Оживленно обсуждая происшествие, мы вернулись к лагерю, и первое, что я услышал там, был серебристый голосок, дрожавший от волнения.

— Вы не ранены, Робер? — спросила Сабина.

— К счастью, все обошлось. Зверюга, вероятно, торопилась удрать от выстрелов и схватила меня не за горло, а за куртку. А как остальные?

Первым отозвался Алкуэн:

— Тигр приземлился прямо на меня и проехал когтями по груди. Хорошо, что вскользь…

— А потом досталось мне, — с болезненным стоном произнес другой пострадавший: я с трудом узнал голос Лефорта, так исказило его страдание. — Он вцепился мне в ногу и…

Я тут же принялся обрабатывать раны, а добровольные помощники, осыпая мерзкий дождь проклятьями, освещали "операционную" — навес, сооруженный с помощью плаща, с трудом загоравшимися спичками.

До самого рассвета мы больше не думали ни об усталости, ни о ливне: избавление от смертельной опасности наполняло нас почти радостным возбуждением. Но когда первые проблески дня вновь осветили набухшие от дождя болота, оживление покинуло нас. Место, где произошла схватка, не годилось для длительного пребывания, хотя раненые и нуждались в покое, поэтому отряд двинулся дальше.

Люди весьма болезненно восприняли переход от пережитого триумфа к безнадежному унынию нескончаемого похода. Да еще этот непрерывный, выматывающий душу дождь! Мне невольно припомнилась старинная китайская пытка капающей на выбритую голову водой: было от чего сойти с ума! Поэтому меня не удивили таинственные перешептывания и косые взгляды исподтишка, устремленные на нашего предводителя — люди, похоже, дошли до предела. Что же до меня, то я готов был отправиться за своим командиром хоть на край света. Этому способствовала не только природная выносливость моего организма, но и возвышенные чувства к

Сабине, удесятерявшие силы. Я прекрасно понимал состояние большинства участников экспедиции и поэтому обрадовался, когда на второй день после встречи с тигром мы неожиданно наткнулись на превосходное убежище. Несмотря на то что было всего четыре часа дня, Дэврез приказал устроить привал.

Впервые за все время блужданий по болотам мы набрели на нечто стоящее! Посреди равнины возвышался гнейсовый монолит, от основания до вершины которого вился, огибая скалу, пологий желоб, словно специально вырубленный в камне. Когда мы поднялись по нему наверх, то обнаружили там довольно ровную площадку, в дальнем конце которой виднелось темное отверстие пещеры. Обследовав пещеру, мы нашли ее восхитительно комфортной: просторное помещение с сухим полом, высоким сводом и узкими прорезями — "окнами" в дальней стене, дающими достаточно света.

В пещере оказались боковые ответвления, и люди — в первый раз после утраты палаток — получили возможность относительного уединения. Углубление посреди площадки, заполненное дождевой водой, представляло собой миниатюрный пруд, а широкий карниз над входом в пещеру мог служить навесом для лошадей. Все выказали желание остановиться тут на ночь, и командир согласился с этим разумным решением. Лошади легко поднялись по желобу, и вскоре весь отряд расположился наверху.

После того, как я сменил повязки и обработал раны пострадавшим, а остальные развесили сушиться одежду, все сели пообедать. В этот раз у нас был настоящий пир — мы доели вяленую оленину из неприкосновенного запаса. Ужасно не хватало лишь горячего чая, но развести костер в этом болоте — все равно что заставить гореть воду.

— Пожалуй, стоит принести сюда веток, — заметил Алкуэн.

— Все равно до утра не просохнут, — холодно взглянув на него, возразил капитан.

— Ошибаетесь! Времени хватит с избытком!

Я с удивлением обернулся на говорившего. В этот момент мы с Сабиной стояли у выхода из пещеры и с высоты рассматривали временно покинутые нами хляби. В обществе этой девушки я всегда испытывал неизъяснимое наслаждение, а нынче — и подавно: не часто удавалось вот так спокойно находиться возле нее и при этом не ежиться от непрерывных потоков воды, стекавших по лицу за воротник!

Дерзость Алкуэна поразила Дэвреза, и он резко спросил:

— Что вы имеете в виду?

Алкуэн несколько смутился, но не отвел взгляд от нахмуренного лица капитана, а решительно ответил:

— Я имею в виду то, командир, что людям требуется отдых, а Лефорту — покой для лечения ран. Условия здесь годятся для того и другого.

Столпившиеся за спиной Алкуэна участники экспедиции поддержали своего лидера одобрительным ворчанием. Не привыкший к возражениям Дэврез безаппеляционно заявил:

— Сегодня — отдых, завтра — в поход!

В толпе послышались робкие возражения, и Алкуэн пояснил свои требования:

— Задержка на пять дней ни на что не повлияет, зато и люди, и животные отдохнут. А к тому времени, может быть, и дождь прекратится…

В душе Дэвреза явно происходила борьба между сочувствием к уставшим соратникам и решением как можно скорее отыскать выход из этого гиблого места и тем самым выполнить свой долг. Увы! Победа осталась за непреклонностью командира.

— Утром выступаем!

— А если нет? — тихо спросил Алкуэн.

Лицо Дэвреза закаменело.

— Вы отказываетесь выполнить приказ?

— Нет, капитан. Мы просим отсрочки его выполнения! Люди вымотаны до предела. Экспедиция и так затянулась дольше отведенных для нее трех месяцев.

Дэврез отвел яростный взгляд от лица Алкуэна и несколько помедлил с ответом. То, что мы услышали чуть позже, только подтвердило неспособность капитана в чем-либо уступать.

— Плетью обуха не перешибешь, — мрачно усмехнулся он. — Я иду один. — В ответ повисло ошеломленное молчание. Затем командир добавил, обращаясь ко мне: — Оставляю вас за старшего. Ждите моего возвращения две недели. Если я не вернусь, поступайте по обстоятельствам.

Это решение оказалась для меня полной неожиданностью, и я не замедлил возразить:

— Я не ранен и не устал, капитан! И поскольку вы твердо решили продолжить путь, я иду с вами!

— Благодарю вас, Робер! — с несвойственным ему жаром воскликнул Дэврез. После этого он посмотрел на "мятежников" и произнес: — Я не стану составлять рапорт о вашем неповиновении, поскольку понимаю, как вы утомлены. Приказываю в течение двух недель оставаться здесь, причем за порядок отвечает Алкуэн. В случае невыполнения этого приказа буду считать вас дезертирами — со всеми вытекающими из этого последствиями. Все понятно?

— Да, капитан! — четко ответил Алкуэн, а затем, виновато опустив голову, добавил: — Мне, право же, очень жаль, но…

Деврез остановил его покаянные слова, пренебрежительно отмахнувшись от них.

Остаток дня прошел в тягостном молчании: впервые за все время общения между командиром и его командой "пробежала черная кошка".

Глава 2

ОБЪЯСНЕНИЕ

Едва ли я спал этой ночью: мне не давали сомкнуть глаз мысли о предстоявшем походе. Те сложности, с которыми до сих пор сталкивалась наша экспедиция, могли стать непреодолимым препятствием для маленького отряда из трех человек, особенно если учесть, что одним из них была девушка. Правда, за время путешествия я убедился, что это хрупкое на вид создание обладало незаурядной выносливостью, которой мог бы позавидовать и мужчина. Надо еще добавить к этому ее недюжинное самообладание, находчивость и неиссякаемый оптимизм. Так что Сабина никогда не являлась обузой для экспедиции, а, скорее, ее украшением и примером твердости духа.

Я беспокоился за судьбу девушки и дал себе слово всячески оберегать ее, невольно признаваясь самому себе, что именно это и заставило меня вызваться сопровождать нашего капитана. Я ни минуты не сомневался, что он способен уйти в неведомое, даже не думая о том, насколько это тяжело его дочери.

Эти мысли одолевали меня, когда я, стоя у входа в пещеру, наблюдал за рождением нового дня, свет которого с трудом преодолевал потоки нескончаемого дождя.

В пещере все еще спали, и поэтому я очень удивился, услышав позади шорох осторожных шагов. Обернувшись на звук, я увидел приближавшуюся Сабину, зябко кутавшуюся в плащ-накидку. В ту же секунду мне показалось, что сквозь низкие облака проглянул солнечный луч — такой радостью наполнилась моя душа при виде любимой!

Я невразумительно пробормотал какое-то приветствие, но Сабина прервала мои потуги вести светскую беседу легкой насмешливой улыбкой.

— Мне нужно поговорить с вами, Робер, до того, как мы уйдем отсюда, — сказала она.

Я удивленно уставился на нее, даже отдаленно не представляя, о чем может пойти речь. Она же тем временем продолжила:

— Я хочу, чтобы вы знали, как мы с отцом благодарны вам за поддержку. Он не сможет сказать этого сам — вы же знаете его характер! — и я решила сделать это за него. Вы не возражаете? — С милой непосредственностью она заглянула мне в лицо. — Поверьте, мы очень тронуты вашей преданностью. И отец… и я…

Мне почудилось, что мир внезапно преобразился! Казалось, я нахожусь в каком-то райском саду. Кругом цветы, радужные стрекозы, журчащие ручейки — словом, полный набор внеземных красот. И посреди этого великолепия стоит прекрасная фея в волшебных одеяниях и протягивает ко мне руки. Каких только чудес не творит любовь!

Давно известно, что таить в себе чувства далеко небезопасно: со временем они могут перевоплотиться в нечто ужасное или погаснуть совсем!

Я давно уже думал об этом, и меня не устраивал ни тот, ни другой исход. Но до сих пор все не находил возможности поведать девушке то, что давно зрело в моей душе. И вот такая возможность появилась — а я все медлил, страшась реакции Сабины. А вдруг в ответ на признание прелестные губы сложатся в насмешливую улыбку? Пусть уж лучше невысказанная любовь согревает меня эфемерной надеждой на ответное чувство.

И тем не менее я все же сделал попытку объясниться.

— Высшей наградой для меня является уже одно то, что вы так высоко оценили мой поступок, — внезапно охрипнув, произнес я.

Сначала Сабина молча смотрела на меня, а потом смущенно опустила голову. Я не мог понять, чем вызвано ее замешательство — отзвуком ответного чувства или же скрытой неприязнью?

— Это имеет для вас такое большое значение? — наконец спросила она.

Понимая, что моя судьба висит на волоске, я с трудом заставил себя проговорить:

— Неужели вы не видите, что я готов отдать за вас жизнь? Неужели я недостоин вашего доверия?

Вот сейчас я, действительно, сказал все, и теперь от ее ответа зависела моя судьба.

Я даже не подозревал, посмеиваясь над влюбленностями друзей, как много может значить взгляд чьих-то прекрасных глаз, и за это судьба, похоже, сыграла со мной недобрую шутку: я осознал, что жизнь потеряет всякий смысл, если стоявшая возле меня девушка не откликнется на зов любящей души.

Она подняла голову, и ее лицо озарила милая улыбка.

— Девушкам постоянно внушают, что нельзя быть излишне доверчивыми, — чуть насмешливо проговорила она, — а я до сих пор так и не стала подозрительной.

В этом уклончивом ответе прозвучало полупризнание, но мне хотелось большей определенности, хотя этикет и не советовал ставить точки над "i". Но пещера ничуть не напоминала светский салон, и поэтому я, что называется, пошел напролом:

— Я хочу всегда быть возле вас, Сабина! Что вы скажете на это?

— Всегда?

— Да! Всю жизнь!

Девушка пристально посмотрела мне в глаза, словно стремясь проникнуть в самые глубины души, а я с отчаянием обреченного продолжил:

— Как вы отнесетесь к тому, чтобы я обратился к вашему отцу с официальным предложением?

Что ж — пан или пропал!

А Сабина не торопилась с ответом. Слабый румянец смущения окрасил белизну ее щек, и девушка, наконец, решительно проговорила, взмахнув длинными ресницами:

— Хорошо, поговорите с ним.

— Так вы тоже любите меня, Сабина? — не веря своему счастью, завопил я, рискуя разбудить весь отряд.

Она рассмеялась, поднеся пальчик к губам, и насмешливо подтвердила мою догадку:

— Да. С первого дня похода. Где же были ваши глаза, Робер?

Обычно объяснения случаются в поэтические лунные ночи, на берегу реки или в цветущем саду. А ко мне образ счастья явился посреди гнилых болот, под монотонный звук унылого дождя, в забытой богом точке земного шара. Такова ирония судьбы, но это лишь подчеркивало торжество всеобъемлющей любви.

Онемев от восторга, я молча поднес к губам руку той, что отныне стала моей невестой.

Глава 3

ОБИТАТЕЛЬ ВОДНОЙ СТИХИИ

Прошло уже два дня, как капитан Дэврез, Сабина и я покинули гостеприимную пещеру. Обсуждая план предстоявшего похода, мы с капитаном решили отказаться от своих лошадей, взяв только легкого скакуна Сабины, и поступили, как оказалось, довольно мудро. Дело в том, что вместо ожидаемого окончания зоны болот мы обнаружили, что углубляемся в них все дальше и дальше: твердый грунт исчез вовсе, и колыхавшаяся под ногами почва стала почти непроходимой даже для лошадки Сабины. На исходе второго дня унылый дождь перешел в ливень, и кочки скрылись под водой. Единственным ориентиром нам служил узкий гребень, пересекавший водную гладь с запада на восток. Обеспокоенно посматривая по сторонам, капитан сказал:

— Скоро стемнеет. Надо засветло отыскать пригодное для стоянки место. Взгляните вон туда, Робер.

В той стороне, куда указал капитан, виднелся невысокий холмик, но чтобы добраться до него, следовало покинуть гребень. Вот тут и случилась беда! Как только Сабина повернула к холму свою лошадку, та тотчас же по брюхо провалилась в трясину. Девушка испуганно закричала, и я поспешил на помощь, но тоже оказался пленником коварного болота. Я пытался нащупать под ногами хоть что-нибудь твердое. — Все было напрасно!

— Чем больше мы дергаемся, тем глубже засасывает! — воскликнула Сабина.

Мы медленно погружались в вязкую жижу. Дэврез крикнул, чтобы мы не паниковали, и принялся готовить для броска веревку подобно тому, как это делают ковбои.

Вскоре, разматываясь в воздухе, кольца веревки со свистом устремилась к нам. Однако резкое движение при броске вызвало проседание ненадежного грунта, и капитан тоже начал медленно тонуть в трясине.

А ночь тем временем вступала в свои права. Повсюду замелькали болотные огни, послышались голоса обитателей этих мест, вышедших на охоту. Дождь прекратился, небо очистилось, и на него выплыла багровая луна — словно мрачное око, озирающее свои гибельные владения. Какая страшная смерть ожидала нас! Словно расслышав мои мысли, Сабина с отчаянием прошептала:

— Это конец…

Я чувствовал, как все клетки моего тела противились неизбежному, и пытался ухватиться за что-нибудь более или менее надежное, чтобы выбраться из трясины, но хилые травинки рвались под пальцами, ненадежные кочки уходили на глубину.

— Пожалуй, рассчитывать на помощь не приходится, — с непривычной грустью проговорил капитан Дэврез. — Какая нелепая гибель! Простите меня, если можете, дети мои!

Нежность, прозвучавшая в его словах, яснее любых стенаний показала, что гибель близка. Капитан проиграл свое последнее сражение — цепкая стихия, схватившая нас в свои объятия, оказалась сильнее мужества и доблести испытанного воина. Я услышал, как Сабина произносит слова молитвы.

Луна, взбираясь на небосвод, становилась все ярче, постепенно теряя свой красный цвет. Зажглись звезды, словно поминальные свечи, и их отражения присоединились к мерцающим болотным огням. Ветер принес издалека какой-то пряный аромат, напомнивший ладан. Похоже, наши похороны природа обставляла по высшему разряду!

— Дай руку, Робер! — внезапно проговорила Сабина. — Так мне будет легче…

Болотная жижа поднялась уже до плеч: судя по всему, через полчаса все закончится. Я сжал ее заледеневшую ладошку и, еле сдерживая слезы, прошептал:

— Мужайся, милая! Благослови тебя Бог!

Неожиданно я услышал музыку и, решив, что начались слуховые галлюцинации, покрутил головой. Звуки, однако, не только не исчезли, а, напротив того, усилились, сливаясь в странную мелодию. Я попытался отыскать загадочный источник и внезапно на том холме, к которому мы так неудачно устремились, заметил человека. Его силуэт отчетливо выделялся на сверкающей лунной дорожке, и стало очевидным, что это именно он играет на каком-то непонятном инструменте.

Словно подчиняясь неведомому приказу, на холмик принялись карабкаться гигантские саламандры и жабы, тритоны и протеи, водяные змеи и прочая ползучая тварь, тесным кольцом собираясь вокруг человека. Вскоре к этой компании присоединились птицы — гагары, кулики, совы; показались гибкие тела водяных крыс, а над головой музыканта вычерчивали стремительные зигзаги летучие мыши. От этой сцены вдруг повеяло таким дружественным единением всего живого, что я чуть ли не физически ощутил удивительное тепло их отношений.

На миг мы даже забыли о своем отчаянном положении, но, придя в себя от изумления, громко закричали. Музыкант опустил свой инструмент, обернулся к нам и, удивленно всплеснув руками, прыгнул в воду. Не успели мы сообразить, что же произошло, как голова пловца показалась возле нас, и какая-то неведомая сила вытолкнула меня и Сабину на менее топкое место. Вскоре к нам присоединился капитан. Через несколько минут, когда мы оказались на, казалось бы, навсегда утраченной тверди, спаситель и спасенные смогли, наконец, рассмотреть друг друга.

Не знаю, какое впечатление произвели на него наши грязные фигуры, но меня прежде всего поразила удивительная чистота его полуобнаженного тела. Мерзкая трясина не оставила на его коже, маслянисто мерцавшей в лунном свете, ни малейших следов! Набедренная повязка тоже казалась сухой — как и волнистые пряди волос, спускавшиеся на плечи подобно стеблям водных растений.

Дэврез принялся благодарить его, но человек лишь улыбался и покачивал головой. Очевидно, он не понимал того, что говорил капитан, хотя тот использовал все известные ему наречия. Тогда мы с жаром просто пожали руку нашему спасителю. Он широким жестом обвел перспективу болот и заговорил. В звуках его голоса, ничуть не напоминавшего традиционно человеческий, слышалось и бульканье земноводных, и шипение пресмыкающихся, и музыкальный птичий щебет — словно в его речь вплелись голоса всех обитателей того мира, в котором он жил. Увидев недоумение на наших лицах, он снова улыбнулся и жестом предложил следовать за собой.

Под тонким слоем болотной жижи оказалась не замеченная нами тропа, твердая и плотная, словно мостовая. Шагов через пятьдесят она пошла на подъем и вскоре привела нас на ровную площадку, выступавшую над поверхностью воды. Загадочный провожатый жестом пригласил нас располагаться здесь и исчез под водой. Сабина с тревогой посмотрела на расходившиеся круги и сказала:

— Кажется, он нас бросил…

— Ты несправедлива к нему: он же спас нас, — возразил Дэврез.

— И таким удивительным способом…

Мы огляделись. В ярком свете ослепительно белой луны виднелась перспектива болот, над бесконечными пространствами которых курился туман. Его волны свивались в какие-то загадочные фигуры, которые, потанцевав над водой, расплывались, принимая новые обличья. Неожиданно среди вихрящихся испарений вновь показался наш знакомец, ведший в поводу лошадку Сабины.

Вид спасенной Гео вызвал слезы на глазах девушки.

Когда человек и лошадь подошли поближе, я заметил, что к седлу Гео прицеплены вязанка хвороста и сплетенная из травы сумка, где, как оказалось, находились яйца и орехи.

Житель болот умело разложил костер, а когда огонь охватил дрова, взмахнул в прощальном жесте рукой и скрылся в глубине вод. Мы хотели проследить за ним, но черные просторы болот не выдали тайну его исчезновения. Недоуменно посмотрев на своих спутников, я спросил:

— Ну и как это понимать?

Дэврез задумчиво покачал головой.

— Даже не представляю… Пожалуй ничего более невероятного я не видел за все пятнадцать лет путешествий… Но чем беспочвенно гадать, давайте лучше поужинаем!

Ночь, озаряемая светом костра, показалась нам на удивление теплой и приятной. Мы отдали должное принесенным припасам, развесили просушить одежду и, завернувшись в одеяла, впервые за много дней беззаботно уснули.

Сквозь сон я вновь услышал музыку. Не могу точно сказать, играл ли ее странный обитатель болот или это в моей душе звучала увертюра к новой сказочной жизни, на пороге которой мы так неожиданно очутились. Окончательно проснулся я уже на рассвете, ощущая явный прилив сил и необыкновенную бодрость.

Оглядевшись по сторонам, я в изумлении окликнул капитана, указывая на нашу одежду — не только сухую, но и тщательно вычищенную.

— Несомненно, это проделки нашего доброго духа болот, — смеясь, откликнулась Сабина.

За завтраком мы принялись строить планы на будущее. Нашему оптимизму способствовало солнечное утро, преобразившее даже бескрайние болота: они больше не казались враждебными, а манили нас своей таинственностью. Мимо островка пролетели цапли. Проснулись и другие птицы. Проследив за стайкой уток-мандаринок, Сабина удивленно воскликнула:

— Что это?

К нашему бивуаку направлялся плот, ловко, словно живой, лавируя между кочками — дикое, завораживающее зрелище! Но вот позади шустрого сооружения показалась голова нашего спасителя, и вскоре, подогнав плот к берегу, он поднялся на островок. Мы радостно приветствовали жителя болот, и он ответил нам не менее сердечно. Теперь мы смогли рассмотреть аборигена при свете дня. Оказалось, что у этого грациозного существа кожа имела светло-зеленый оттенок, волосы и в самом деле оказались похожи на водоросли своим темно-зеленым цветом. Но больше всего нас поразили глаза — огромные и круглые, с радужной оболочкой темно-красного цвета, полностью закрывавшей белок, и с большими плоскими зрачками. Подобного я не встречал ни у одного живого существа! Больше всего, пожалуй, они напоминали глаза рыб, но и это сравнение вряд ли годилось.

Знаками он предложил нам устроиться на плоту, а затем, когда мы уселись на шатком суденышке, ввел на него Гео и надежно привязал ее. Лошадка беспрекословно слушалась этого человека, и я невольно вспомнил, с какой охотой ползла к ночному музыканту всякая болотная живность.

Убедившись, что все в порядке, странный пришелец спрыгнул в воду, и плот как бы сам собой двинулся прочь от островка. На этот раз сквозь толщу воды мы отчетливо видели фигуру человека: едва касаясь кормы нагруженного плота, он легко управлял его движением, верно отыскивая подходящие проходы среди водорослей. Мы быстро продвигались вперед, причем за двадцать минут пути пловец ни разу не вынырнул на поверхность.

Тем временем пейзаж начал меняться: вода сделалась гораздо чище и прозрачней, вокруг появилось много островков, заросших кустами и деревьями. Наконец наш "живой двигатель" вынырнул и, указав рукой на юг, вновь погрузился в воду. Мы посмотрели в том направлении и заметили каменистую гряду, означавшую границу уже и так сузившегося болота. Этот вал прорезала неширокая протока, и когда плот приблизился к ней, мы вдохнули восхитительно свежий и ароматный воздух. Миновав гряду, плот выплыл на просторы сказочно прекрасного озера с кристально чистой водой.

Глава 4

ВОЛШЕБНОЕ ОЗЕРО

Водное пространство простиралось до самого горизонта. Многочисленные острова, покрытые роскошной зеленью, манили усталых путников уютом и покоем. Их причудливо изрезанные берега окаймляли покачивавшиеся на воде большие белые лилии, и издалека острова казались подарочными букетами, перехваченными белыми лентами.

Когда плот, стремительно приблизившийся к одному из островов, остановился, наш спаситель выбрался на берег и дал знак следовать за собой. Мы миновали прибрежные кусты и внезапно оказались среди толпы, состоявшей из трех десятков человек разного пола и возраста. Они все напоминали нашего провожатого цветом кожи, строением глаз и удивительной грацией, сохранявшейся до глубокой старости: в толпе я увидел стариков не менее стройных, чем юноши.

Один из них вышел вперед и произнес приветственную речь, вызвавшую одобрение окружавших. Капитан Дэврез высказал слова благодарности за наше спасение, и удивленный гул голосов показал, что подобные звуки они слышат впервые.

Толпа между тем все прибывала. Разглядывая матово блестевшие тела, я понял, что возраст в основном сказывался на цвете кожи: ее оттенок становился тем более темным, чем старше был человек. А то, что перед нами люди, я не усомнился ни на секунду. Причем из всех земных рас эти жители водной стихии более всего напоминали европейцев — если, конечно, представить, что те сбросили бремя забот и обрели легкость счастливого единения с природой.

Мы с Дэврезом стали называть их между собой "нимфеями" — по названию тех цветов, среди которых они жили. Мне трудно передать словами наш восторг. Только человек, испытавший некогда радость великого открытия, мог бы понять меня! Мы словно преодолели тысячелетия, отделявшие современное человечество от времен его юности. Многие исследователи древности — например, Ктезиас, путешествовавший по Индии и Персии и описавший калистриан, или Ганнон, исследовавший побережье Гвинейского залива и встретившийся там с волосатыми людьми — подтвердили своими открытиями наличие полулюдей-полузверей, упоминаемых в мифах и легендах. Чаще всего в преданиях описывались уродливые чудовища или сказочные фавны и сатиры, и, казалось бы, именно физическая необычность перволюдей подтверждалась наличием современных горилл, орангутанов или шимпанзе. Но, очень возможно, что сейчас мы видели перед собой прекрасных персонажей многочисленных легенд о людях, домом для которых являлась водная стихия. Причем не человекоподобных созданий, не рыболюдей, а подлинных homo sapiens.

От пережитого шока меня охватил жестокий озноб. Судя по лицам Дэвреза и Сабины, и они испытывали нечто подобное. Наш друг, которого мы окрестили Плонгом, несколько переиначив слово "водолаз" (plongeur), заметил наше состояние и, что-то сказав сородичам, предложил следовать за собой.

Миновав заросли ясеня, мы подошли к небольшой хижине, вокруг которой, не страшась людей, шныряли кулики, важно вышагивали утки, неуклюже ковыляли лебеди. Мы с удовольствием уселись на циновки и отведали жареного окуня и свежих яиц, появившихся перед нами словно по мановению волшебной палочки. Еда и короткий отдых восстановила силы, и мы вновь вернулись на берег.

Весь остаток дня мы наблюдали за жизнью нимфеев, которые то исчезали в воде, то вновь, словно пингвины, выпрыгивали на берег. Их способность существовать в двух стихиях приводила меня в изумление, и я все пытался обнаружить какой-то особый орган — нечто, напоминавшее, например, жабры — но отметил лишь несколько увеличенное развитие грудной клетки. Как знатока анатомии, это не могло удовлетворить меня, а если принять во внимание недюжинные силы, проявленные Плонгом во время нашего спасения, то я пребывал в полной растерянности.

Нимфеи не оставляли нас своим вниманием, выказывая удивительную доброжелательность, и тем не менее мы решили на следующий же день отправиться к ожидавшему нас отряду. Дэврез намеревался отдать распоряжение об изменении маршрута — поскольку ценность сделанного нами открытия была значительно выше, чем простая картографическая работа, — и как можно скорее вернуться к озеру.

Но, как всегда, человек предполагает, а бог располагает. Ночью меня разбудил Дэврез, тревожно проговорив:

— У Сабины жар!

При тусклом свете факела я увидел пылавшее лицо девушки с широко открытыми невидящими глазами. Тщательно осмотрев и прослушав ее, я несколько успокоился: у нее оказалась жестокая ангина, вызванная, скорее всего, "купанием" в болоте. Внимательно следивший за выражением моего лица Дэврез тотчас же спросил:

— Что скажете, Робер?

— Постельный режим, теплое питье, и она пойдет на поправку.

— А как долго?..

— Примерно неделю, потому что., вероятно, возможны осложнения.

Дэврез нахмурился и после короткого молчания проговорил:

— Я не могу так долго ждать! Мне необходимо предупредить отряд о новых обстоятельствах… Экспедиция, похоже, затянется еще на несколько месяцев, и люди должны знать об этом. Поэтому я вынужден покинуть вас, Робер. Думаю вернуться дней через пять. А здесь вы прекрасно управитесь и без меня!

Он в волнении вскочил на ноги и с непривычным жаром продолжил:

— Поймите, мой мальчик! Описание доселе неизвестного племени нимфеев может достойно завершить мою научную карьеру, и, если для этого потребуется выйти в отставку, я не промедлю с выбором. Но предварительные исследования необходимо провести немедленно, чтобы обосновать важность еще одной экспедиции, если, конечно, правительство пойдет на новые траты. Если же нет, я, повторяю, вернусь сюда как частное лицо. Признаюсь, Робер, я готов провести здесь остаток жизни… Но сейчас следует позаботиться об оставшихся на болотах людях!

— Может быть, у меня это получится быстрее? — предложил я.

— Конечно, — усмехнулся Дэврез. — Но Сабине требуется врачебная помощь, а в вопросах медицины я полный профан. Разве не так?

Я вынужден был согласиться.

Неожиданно раздался слабый голосок Сабины: по-видимому, лекарство, которое я заставил ее принять, ослабило жар, и девушка слышала весь наш разговор.

— Я вполне в состоянии идти с вами, — хриплым шепотом заявила моя невеста.

Эти слова вызвали смех даже у неулыбчивого Дэвреза.

— Вот что, голубушка, — проговорил он. — Ты больше поможешь нам, если поскорее поправишься.

Сабина больше не пыталась возражать и вскоре забылась беспокойным сном — лихорадка, к несчастью, вернулась снова. Обеспокоенно взглянув на спящую дочь, Дэврез повернулся ко мне.

— Болезнь и в самом деле не опасна?

— Да, если предотвратить осложнения. — Я постарался, чтобы мой голос прозвучал уверенно.

— В таком случае, как только рассветет, я отправлюсь в путь.

Зная непреклонный нрав капитана, я не стал возражать. С первыми лучами солнца Дэврез покинул гостеприимный кров нимфеев.

Вскоре недуг Сабины стал отступать, и уже через три дня я разрешил ей проводить по нескольку часов на свежем воздухе, благо погода стояла великолепная — солнечная и тихая. Стойкий организм девушки, комфортные условия и атмосфера доброжелательности сделали свое дело — через неделю Сабина вполне оправилась от болезни. Осталась лишь небольшая слабость.

Но теперь возникли новые причины для беспокойства: срок возвращения капитана уже прошел, а его все не было. Сабина не на шутку переживала за отца.

— Я чувствую, с ним что-то случилось, — твердила она, с трудом сдерживая слезы.

Как-то днем мы сидели на берегу озера, и я пытался всякими разумными доводами объяснить Сабине задержку капитана.

Неожиданно рядом появился Плонг, который и здесь, в поселке, не оставлял нас своим дружеским вниманием. Он держал в руках большую сизую ласточку — одну из тех птиц, стремительным полетом которых мы так часто любовались.

Улыбаясь, Плонг протянул мне птицу, и я заметил крошечный цилиндрик, привязанный к ее лапке. Догадавшись, что и нимфеям известны принципы "голубиной почты", я отцепил трубочку, внутри которой оказался тонкий листик папиросной бумаги, исписанный бисерным почерком.

— Взгляните, Сабина! Это же послание от вашего отца!

Дрожащим голосом девушка прочла записку:

— "Я в лагере. Подвернул ногу. Лечусь. Ждите меня на острове. Дэврез". — Тут бумага выпала из пальцев Сабины, и, закрыв руками лицо, она расплакалась — сказалось пережитое ею волнение за судьбу отца.

Чтобы не смущать девушку, я обернулся к нашему спасителю и по лукавому выражению его лица понял, что идея с письмом принадлежала ему, а вовсе не нашему суровому капитану. Я с благодарностью пожал руку Плонга, и тот, отпустив на волю ласточку, вскоре затерялся среди своих сородичей.

Сабина между тем успокоилась. На ее исхудавшее за время болезни лицо вернулась улыбка, и девушка с каким-то новым чувством обвела взглядом волшебное озеро и его обитателей, с нежной признательностью заглянув мне в лицо. Я понял, что все страхи, наконец, оставили девушку, и в ее душе воцарились покой и любовь.

Глава 5

НИМФЕИ

Потекли беззаботные радостные дни, заполненные солнечным светом и сверканием воды. Мы знакомились с удивительной страной, обследуя ее многочисленные острова. Молодые обитатели озера с удовольствием показывали самые восхитительные уголки своего чудесного края, с удовольствием толкая наш плот от одной чарующей заводи к другой.

Однако гораздо больше, чем красотами природы, мы восторгались жителями этой неведомой области земли. Мы уже кое-как могли объясняться с нимфеями, но заслуга в этом принадлежала не нам. Музыкальные от природы, обитатели вод отлично воспроизводили нашу речь, в то время как их язык так и оставался недоступным для наших грубых голосовых связок и нечутких ушей.

Поражала простота и целесообразная незатейливость их нравов. Я не заметил ничего, напоминавшего семью: дети, похоже, являлись предметом всеобщей заботы, независимо от того, какие женщины произвели их на свет. Все ребятишки пользовались одинаковым вниманием, хотя, как мне показалось, кое-кто из взрослых занимался воспитанием детей с большей охотой.

Жизнь нимфеев протекала под открытым небом. Небольшие бревенчатые дома, напоминавшие привычные нам дачные коттеджи, становились обитаемыми лишь зимней порой или в ненастье, оставаясь в теплую погоду пустыми. Для приготовления еды служили сложенные из камней печи, причем в пищу шли дары леса — грибы, дикорастущие овощи, фрукты, орехи, а также некрупная рыба и яйца. И абсолютно ничего мясного! Не желая вызывать к себе неприязнь, мы тоже перешли на общепринятое питание и не пожалели об этом, поскольку ощутили быстрый приток сил.

Единственным оружием нимфеев являлся полугарпун, полукопье со спиралеобразным древком. С одинаковым успехом мужчины применяли его и на суше, и в воде, причем от того, как запускалось это оружие, оно могло вернуться к своему владельцу подобно бумерангу австралийских аборигенов. Правда, охотились они лишь на щук и окуней, а с крупными представителями рыбьего племени у нимфеев, похоже, существовали более сложные отношения: люди не убивали их, зато всегда имели в своем рационе икру. Странное дело, но рыбы в этом озере производили впечатление дрессированных!

Нимфеи были неплохими гончарами, столярами и плотниками, обеспечивая себя посудой, примитивной мебелью и жильем. Они не испытывали нужды в металлах, изготавливая наконечники копий и разнообразный режущий инструмент из удивительно твердой разновидности нефрита.

Но ни ремесла, ни охота не являлись смыслом жизни нимфеев: смыслом их жизни была радость бытия. Никогда прежде я не встречал людей, столь далеких от забот и печалей! По-видимому, отсутствие стремления к обладанию материальными благами позволяло обитателям озера обращать внимание, в основном, на поэтические стороны природы — в отличие от остального человечества, придавленного грузом забот.

Но это не было простым созерцанием прекрасного, а деятельным использованием каждого мига существования, дарованного им судьбой. Образом их жизни являлось движение, причем движение, доведенное до совершенства.

Это касалось как поведения на суше, так и в воде. По сравнению с изяществом и ловкостью нимфеев полет ласточки или виртуозность форели казались неловкими и неуклюжими. Особой продуманностью и в то же время изысканностью движений отличались их танцы в водах озера.

Поражала слаженность, стремительность и невероятная сложность фигур этого водного балета! Огромная скорость и мгновенная реакция на движение партнеров лежала за пределами, доступными обычным людям, и заставляла думать о каких-то неведомых мне способностях нервной организации нимфеев, невероятно ускорявших динамические импульсы организма.

Удивительно прекрасными были их ночные феерии. Казалось, у нас на глазах оживали мифы о прекрасных танцах наяд и дриад, исполненных чарующей негой и волшебной прелестью. Совершенно исчезала грань между удивительной реальностью и известными с детства сказками: порой хотелось даже ущипнуть себя, чтобы проснуться!

Но один феномен особенно поразил меня. Однажды, когда танцоров оказалось больше обычного, я услышал пение самого озера! Ритмические движения пловцов вызвали особые колебания водной поверхности, и плещущие звуки постепенно превратились в удивительно гармоничную мелодию. Это пела вода! Ее проникновенный торжественный голос сжимал сердце и завораживал душу, вызывая слезы восторга и неземной печали.

Так, вероятно, могли петь легендарные сирены! Здесь, в мире нимфеев, я понял, как невероятная гипнотическая сила звучавшей воды заставляла испытанных мореплавателей стремиться на чудесный зов, не замечая рифов и скал. Так на наших глазах обрела плоть и кровь еще одна сказка!

Но движения нимфеев — кроме чисто эстетического наслаждения — имели еще и вполне конкретный смысл. Проводя время, в основном, в воде, они заменили речь жестами, выражая, как мне кажется, не только конкретные приказы, но и некие обобщения, сложные мысли и понятия. Я научился распознавать простейшие жесты, наблюдая за тем, как взрослые, обучая детей, указывали на начало или окончание упражнения, давали оценку исполнения, а порой и наказывали особо непослушных. И все это — без единого слова.

Так же немногословны были нимфеи и в выражении своих лирических чувств, но зато прекрасно умели с помощью искусства миманса показать и нежность, и мольбу, и страдание, и неприступность или отказ.

Все оттенки чувств передавались ими значительно тоньше и более возвышенно, чем наши примитивные объяснения в любви, выглядевшие на фоне изысканных жестов едва ли не топорными.

Я ни разу не заметил ни сцен ревности, ни драк между мужчинами за обладание предметом их страсти. Дело в том, что недолгие союзы между юношами и девушками заключались на добровольных началах и длились в течение одного лунного месяца. С очередным новолунием пары распадались, хотя подчас, спустя какое-то время, бывшие партнеры воссоединялись вновь. Такая свобода нравов исключала соперничество и взрывы отрицательных эмоций, а в счастливых браках рождалось здоровое потомство, радостно принимавшееся на воспитание всей общиной.

Нимфеи не утруждали себя абстрактными размышлениями о происхождении всего сущего. Я не обнаружил в их поведении каких-либо культовых признаков. Похоже, единственной религией нимфеев — если, конечно, здесь можно применить это понятие — было их единение с природой, со всеми обитателями окружающего мира. Люди общались с ними на их языке и давали поручения саламандрам, летучим мышам, птицам, рыбам, и те неукоснительно выполняли их, в какой бы отдаленный уголок огромного озера ни посылали их нимфеи.

Наградой за послушание служила музыка, извлекаемая из тростниковой трубочки, с вырезанными в ней желобками разной величины, и маленького каменного крючка. Эти звуки зачаровывали всех: даже хищные звери показывались из зарослей, на время забывая о своих кровожадных инстинктах.

Глядя на неоднократно повторявшееся удивительное зрелище — музыкант, окруженный внимавшим его игре зверьем — я невольно вспоминал миф об Орфее, своей музыкой укрощавшем хищников. Эта картина всегда восхищала меня, вызывая в то же время сожаления о навсегда утраченной современным человеком первозданной душевной чистоте и искренности отношений между всеми созданиями Божественной Природы.

Я по-прежнему пытался определить, какой именно орган обеспечивает нимфеям длительное пребывание в глубинах вод. Мало того, что нырнув, пловец мог продержаться под водой в течение получаса, так еще и развить там такую скорость, которой мог бы позавидовать даже кит! Но при этом он превосходит этих морских гигантов остротой зрения, поскольку глаза нимфеев великолепно приспособлены к тому, чтобы прекрасно видеть в воде. Я не раз убеждался в том, что во время подводной охоты они замечают мелких рыбешек на расстоянии в несколько сотен ярдов. Это качество зрения обитателей озера я сравнил бы разве что с глазами сокола — самого зоркого из птиц. Кстати, невероятная ловкость совместных движений также свидетельствовала о превосходном зрении: ведь стоило им ошибиться хотя бы на дюйм, произошло бы фатальное столкновение.

Однако мне так и не удалось догадаться о природе этих необычайных качеств, а сами нимфеи не давали повода для подробного анатомического исследования: они не болели и не собирались умирать! Но я достоверно установил, что на суше все они страдают дальнозоркостью, скверно различая предметы, находящиеся вблизи.

Впервые услышав музыку незнакомца на болотах, я понял, что его слух заметно отличается от нашего. Теперь, наблюдая за нимфеями, вникая в их речь, я убедился в этом. По-видимому, их акустический аппарат также в большей степени приспособлен к подводной жизни, чем к пребыванию на суше.

Известно, что в воде звук распространяется в четыре раза быстрее, чем в воздухе, и в этом, по-видимому, главная причина высокоразвитого слуха нимфеев. Мне могут возразить, что подводные обитатели, как правило, немы, и что слух стал развиваться у живых организмов лишь при переходе из более плотной среды в менее плотную, то есть после того, как первые существа выползли на сушу. Но даже самые строгие оппоненты не смогут опровергнуть и возможность обратного явления, а именно — преобразование акустического аппарата животных, поменявших воздушную среду обитания на водную стихию, даже если подобный переход не абсолютен. Иными словами, если чересчур плотная среда и могла бы противодействовать зарождению органа слуха, то это отнюдь не доказывает, что уже существующий орган не сможет развиваться, если живое существо снова будет вынуждено жить в плотной атмосфере.

Кстати, замечу в скобках, что никто пока не изучил возможности возникновения слуха в условиях повышенного давления. Все ограничивались простой констатацией фактов: сухопутные существа слышат, а подводные обитатели — нет. А как пошла бы эволюция, если бы прошли еще миллионы лет? В сущности, все научные гипотезы — лишь предположения! Например, никто не может спросить у ящеров, почему они выбрали для своего появления именно палеозойскую эру. Существует гипотеза, что виной тому являлось наличие большого количества углекислоты, однако теперь этот факт объясняется повышением давления и избытком кислорода в воздухе.

Но никакая гипотеза не может выстоять перед очевидным фактом! И сейчас перед нами открылись необъятные возможности для исследования.

Глава 6

НЕЗНАКОМЦЫ

Дни шли за днями. Чтобы скрасить ожидание, мы с Сабиной вели наблюдения за нимфеями, а поскольку те в основном резвились в воде, наши "труды" скорее напоминали праздность. Как-то утром наш плот, подталкиваемый неутомимым Плонгом, лениво скользил за компанией молодых людей, решивших показать нам еще один райский уголок.

Причалив к чудесному островку, мы расположились в тени густых ясеней, а наши сопровождающие умчались вдаль, растревожив зеркальную воду и заставив покачиваться чашечки белых лилий.

Казалось, все вокруг приветствовало наступление утра. Тонкие стебли водорослей вытягивались к поверхности, ловя первые солнечные лучи; отливающий серебром остролист заглядывал в воду, словно радуясь своему едва заметному отражению; стайки мальков сверкали чешуей на мелководье, дружно, словно единый организм, совершая свой ритуальный танец. Торжественная тишина стояла над величавым озером, и легкий шорох листвы над головой звучал словно отдаленные аплодисменты появлению на подмостках жизни нового дня.

В широко распахнутых глазах Сабины отражалось трепетное сияние воды, и на миг реальная девушка превратилась вдруг в прекрасное видение зачарованной страны — душу этого волшебного края.

Солнечный луч, пробившись сквозь листву, заиграл у нее в волосах, усилив очарование световым нимбом. Она подставила ладони солнцу, и на них опустились радужные стрекозы, щекоча лапками кожу. Девушка рассмеялась, и такое счастье прозвучало в ее голосе, что я не удержался и обнял ее за плечи.

— Какая красота! — вздохнула Сабина. — Если бы все это длилось вечно…

Внезапно все очарование утра куда-то исчезло: его спугнул странный шум, раздавшийся слева. Мы повернули головы на звук и увидели, как, расплескивая воду, на поросший тополями отдаленный остров выбираются вооруженные копьями люди.

Вскоре толпа пришельцев состояла уже примерно из тридцати человек, а над водой показывались все новые и новые головы.

— Это не нимфеи, — тревожно проговорила Сабина.

Я пристально вгляделся в пришельцев. На фоне зелени отчетливо просматривались их черные волосы и синие тела.

Сабина вздрогнула и испуганно прижалась ко мне.

— Вернемся поскорее к своим, — прошептала она.

Кивнув, я принялся было сталкивать плот на глубину, но внезапно вода возле берега забурлила, и на сушу выпрыгнули шесть человек. Они отличались от наших друзей не только цветом волос, кожи и темно-синими губами, но и явной агрессивностью.

Пожалуй впервые после знакомства с необычными обитателями водной стихии в моей памяти всплыло слово "дикарь", ибо эти странные пришельцы — в отличие от утонченных нимфеев — более всего напоминали представителей злобных необузданных племен, живших первобытными инстинктами.

Я отпрянул от плота и вновь оказался возле Сабины.

Незнакомцы некоторое время молча разглядывали нас, причем внимание одного из них, молодого синегубого здоровяка, явно привлекла моя невеста. Я сделал шаг вперед, закрывая девушку от ощупывавшего взгляда ярко-зеленых глаз, и тогда вся компания направилась к нам, недвусмысленно поводя из стороны в сторону копьями-гарпунами.

Судя по почтительности окружающих, молодой дикарь являлся не просто командиром этого отряда, а, скорее всего, предводителем или даже вождем синегубых. Обращаясь к нам, он что-то хмуро прошипел, но я не понял его слов и в недоумении развел руки. В ответ чужаки заверещали и замахали оружием. Я понял, что наши дела плохи: отправляясь на прогулку в дружеской компании, я, естественно, не взял с собой карабин.

Мельком пожалев об этом, я понял, что и он не спас бы нас: врагов оказалось слишком много, а могло стать и еще больше — неизвестно, сколько синегубых скрывала вода.

Мои размышления прервал предводитель. На этот раз он не только сказал какую-то фразу, но и жестом приказал ответить.

Я решительно заявил, что мы являемся гостями наших друзей, и потребовал объяснить, как понимать поведение вновь прибывших. Стараясь говорить достаточно твердо, а главное — громко, я рассчитывал, что Плонг услышит меня, благо звуки над водой расходились быстро и далеко, но добился несколько иного эффекта. При первых звуках моего голоса синегубые остолбенели от изумления, а стоявший впереди вождь даже несколько отшатнулся. Над озером повисла опасная тишина…

Я быстро огляделся, стараясь обнаружить хоть какую-нибудь подходящую для обороны корягу, но в этот момент неподалеку послышались чьи-то крики. Синегубые обернулись: к острову стремительно плыли нимфеи во главе с Плонгом. Тот, высунув из воды руку, изобразил какой-то условный знак, и наши противники опустили копья. Вскоре нас уже окружали друзья — похоже, недоразумение разрешилось.

Вскоре все синегубые с тополиного острова перебрались к своему передовому отряду, и мы стали свидетелями особой церемонии приема гостей, завершившейся обоюдными рукопожатиями. Но в этом обряде я уловил оттенок неприязни, тщательно скрываемой нимфеями и неприкрытой — со стороны синегубых.

Возможно, это лишь примерещилось мне из-за личной антипатии к молодому крепышу, который по-прежнему продолжал пялиться на Сабину.

После окончания несколько затянувшегося ритуала Плонг с приятелями быстро доставили нас на остров, где мы почувствовали себя в безопасности. Но нами владело неясное беспокойство, усугублявшееся явной тревогой нимфеев из-за неожиданного, как я понял, появления синегубых. Возле наших хижин теперь постоянно находился кто-нибудь из юношей, но чаще всего это был полюбившийся нам Плонг.

До вечера все оставалось без перемен, но в сумерках на острове появилась делегация синегубых, возглавляемая все тем же молодым предводителем. По поведению нимфеев я понял, что тот среди своих — весьма важная персона. Вновь состоялся приветственный ритуал, на этот раз с обменом сувенирами, и началось своеобразное танцевальное состязание, в котором и хозяева и гости демонстрировали чудеса ловкости и грации.

Укрывшись за ветвями ясеня, мы с интересом наблюдали за этим удивительным зрелищем, но решили не выходить на берег, в чем нас поддержал и Плонг, не принимавший участия в состязаниях.

Увлеченные великолепием праздника, мы не сразу заметили людей, крадущихся к нам со стороны леса. Резкий жест Плонга заставил меня обернуться, и я узнал в одной из фигур все того же молодого дикаря. Синегубые поняли, что обнаружены, и, уже не скрываясь, подошли к нам.

Сделав вид, что случайно оказался возле хижин, навязчивый малый обменялся несколькими словами с Плонгом и, с улыбкой взмахнув на прощанье рукой, отправился со своими провожатыми на берег.

Но даже эта улыбка не смягчила мрачного выражения лица, а алчный взгляд, брошенный на Сабину, подтвердил мои худшие опасения.

Убедившись, что незваные гости покинули нас, Плонг тревожно обернулся ко мне и сказал несколько слов, сопровождая их выразительными жестами. Я понял, что он настоятельно советует остерегаться пришельцев и, главное, беречь Сабину. Праздник продолжался всю ночь. Ущербная луна, временами скрывавшаяся за легкими облачками, освещала фигуры пловцов призрачным неверным сиянием, которое лишь усиливало ощущение близкой опасности, владевшее мной.

Вскоре после полуночи от общей массы пловцов отделилась группа синегубых и заняла позицию между танцорами и островом. Небо очистилось от облаков, и теперь по озеру стелилась сверкавшая дорожка, дальний конец которой упирался в поднимавшийся от воды туман, подсвеченные зыбкие полосы которого напоминали жемчужно-белый занавес гигантской сцены. Тем временем наступила кульминация праздника, о чем возвестило тихое хрустальное пение воды. С торжествующими криками остававшиеся на берегу зрители ринулись в колыхавшиеся волны, и голос озера усилился и устремился к сверкающим звездами небесам.

Ощущение невыразимого блаженства сдавило сердце, и я подумал о том счастье, которое выпало на мою долю, — вместе с любимым существом изучать нравы народа, ведущего свой род от древней подводной цивилизации, которая некогда, возможно, господствовала над целыми континентами.

Но эту радость омрачала все усиливавшаяся тревога за Сабину. Даже после того, как уставшая от треволнений дня девушка ушла отдыхать в свой домик, я все еще оставался в укрытии, наблюдая за нимфеями и их гостями. Похоже, между этими двумя племенами существовало какое-то недоверие, возникшее, вероятно, в результате давней вражды. И нынешнее натужное дружелюбие объяснялось, пожалуй, лишь некими политическими соображениями — если здесь, конечно, уместно употребить подобное понятие.

Неожиданно набежавшие тучи скрыли луну, что послужило сигналом к окончанию праздника. Гости поплыли в сторону тополиного острова, призрачные силуэты нимфеев растаяли в прибрежных зарослях, и я, обеспокоенный окутавшей озеро тьмой, не пошел к себе, а лег на мягкую траву, загородив вход в жилище Сабины. Чутко прислушиваясь к ночным звукам, я задремал только на рассвете.

Глава 7

ПОХИЩЕНИЕ

Несколько дней прошли спокойно, если не считать непрекращавшихся ночных праздненств. При солнечном свете воды озера постоянно прочерчивали то компании синегубых пловцов, то ответные делегации нимфеев. Часто группы гостей оказывались в непосредственной близости от наших хижин, поэтому Сабина практически не покидала своего жилища, а я проводил ночи на его пороге, благо погода стояла превосходная — теплая и сухая. Краткий беспокойный сон, наполненный кошмарными видениями, не приносил отдыха и, может быть, поэтому моя тревога все возрастала. В сущности, я не находил причин для беспокойства: Плонг и его друзья постоянно находились где-нибудь неподалеку, готовые в любой момент прийти на помощь, а синегубые пришельцы, казалось бы, утратили к нам всякий интерес. Во всяком случае, их предводитель здесь больше не появлялся.

Я старался успокоить себя этими рассуждениями, но оказался бессильным справиться с мучившими меня предчувствиями, тем более что и нимфеи относились к гостям довольно настороженно. Они старались скрыть это за любезными улыбками, но напряженные, словно натянутая тетива, тела говорили мне о многом: я не видел в них и следа дружеской расслабленности! В один из вечеров, когда озеро уже озарил лунный свет, синегубые в полном составе явились на главный остров нимфеев. Я впервые увидел такое многочисленное собрание водных обитателей обоих племен! Если судить по торжественности его участников и обилию подарков с обеих сторон, это был, похоже, прощальный визит гостей.

Погода как нельзя лучше способствовала этому знаменательному моменту. На бездонном небе сияли разноцветные звезды; лунная дорожка покоилась на неподвижном водном зеркале, словно серебряный ковер, устремленный к пьедесталу почета; трубные голоса лягушек, расположившихся на листьях лилий, звучали как духовой оркестр, славящий красоту природы. Не знаю, что больше повлияло на людей — величавость ли раскинувшейся перед ними картины или раз и навсегда установленный ритуал — но водная феерия на этот раз превзошла самые смелые фантазии! Мне показалось, что танцует само озеро, выписывая стремительные водовороты, нагромождая один водяной вал на другой, то поднимаясь к небесам, то рассыпаясь миллиардами сверкающих капель. Не в силах противиться охватившему меня восторгу, я забыл о всех своих тревогах. Как бывало и в предыдущие дни, вскоре после полуночи водный балет прекратился. Гости покинули гостеприимных хозяев, но не ушли в глубину, а поплыли, мощными гребками рассекая гладь озера. Сверкающие в лунном свете дорожки, сливаясь в замысловатый узор, еще долго указывали оставшимся на берегу, куда удалилась эта живая эскадра.

— Думаю, они не вернутся. — Я обернулся к Сабине, так же как и я завороженной невероятным зрелищем.

— Если бы! — с надеждой ответила она и призналась: — Все это время мне было безумно страшно, Робер…

— Мне тоже… Я так волновался за тебя!

— Скорей бы вернулся отец!

— Уверен, он скоро присоединится к нам, — успокоил я Сабину.

Но говоря все это, я бессовестно лицемерил, стараясь скрыть от девушки безотчетный страх, снова охвативший меня. Его не рассеяло даже радостное сообщение Плонга о том, что все синегубые покинули наконец остров.

Ругая себя за несвойственную мне истеричную мнительность, я пожелал Сабине доброй ночи и отправился в свою хижину. Но и на этот раз мне долго не удавалось заснуть. Наконец, усталость и бессонница предыдущих дней взяли свое, и я погрузился в глубокий сон без сновидений.

Кошмары вернулись под утро. Обливаясь холодным потом, я вскочил, даже не понимая, где нахожусь. Постепенно вид просыпавшейся природы вернул спокойствие, ночной морок рассеялся, но вместо него из глубин подсознания вновь стал подниматься страх, вызванный странным поведением синегубого дикаря. В легком тумане, клубившемся над водой, мне стали мерещиться какие-то призрачные фигуры, и, чтобы стряхнуть накатывавшийся ужас, я направился к жилищу Сабины. Стараясь не разбудить девушку, я осторожно приоткрыл дверь… и тут же рывком широко распахнул ее: хижина была пуста!

ЧАСТЬ II

Глава 1

В ПОГОНЮ ЗА ПОХИТИТЕЛЯМИ

Мой яростный крик собрал возле опустевшего жилища все племя.

Возмущенные нимфеи не скрывали своего гнева, потрясенные очевидным коварством синегубых, нарушивших законы гостеприимства. Я убеждал Плонга немедленно отправиться в погоню, но он, показав на окутавший озеро туман, лишь беспомощно развел руками.

С восходом солнца туманная дымка рассеялась, дали прояснились, и я сумел разглядеть далеко на севере движущуюся точку. Плонг тоже заметил ее и стремительно погрузился в воду: подводные звуки многое могли рассказать нимфею, уши и глаза которого лучше приспособлены к более плотной, чем воздух, среде. Я видел, как он описывает в толще воды круг за кругом. Время шло… Наконец Плонг вынырнул на поверхность, движением руки подал какой-то сигнал и, вновь скрывшись под водой, с молниеносной быстротой устремился на север. Его примеру последовала сотня соплеменников, вооруженных копьями-гарпунами.

Я кинулся к нашему с Сабиной прогулочному плоту и обнаружил, что нимфеи уже столкнули его в воду и теперь торопливыми жестами предлагали поскорее забраться на настил. Метнувшись в хижину, я схватил нож и карабин, и через считанные минуты плот тоже мчался следом за похитителями с той скоростью, какую только могли обеспечить "матросы" моего подводного экипажа.

Постепенно смятенные чувства несколько успокоились, и я смог более хладнокровно оценить всю эту чудовищную ситуацию.

Вспомнив, как тщательно соблюдают нимфеи освященные веками обычаи, я понадеялся, что нечто подобное существует и у синегубых. А это означало, что в течение двух недель — до ближайшего новолуния — Сабина находилась в относительной безопасности: вряд ли похитивший ее мерзавец пойдет на конфликт с племенем, принудив девушку стать его наложницей до установленного срока.

Я, конечно, прислушивался к доводам рассудка, но в то же время сожалел, что в этой волшебной стране нет ни одной феи, способной подарить мне крылья, чтобы я смог как можно скорее оказаться возле своей любимой!

Глава 2

БИТВА В ГЛУБИНАХ ВОД

Около полудня над разогретой солнцем водой снова заклубился туман, затягивая дымкой горизонт. Я потерял из виду плот с Сабиной, но нимфеи не сбавляли хода, полагаясь, вероятно, на свой фантастический слух.

Окруженный белыми зыбкими столбами восходящих испарений, я принялся строить планы спасения Сабины — один фантастичнее другого. Неожиданно послышались голоса нимфеев, и я огляделся по сторонам. Плот приближался к невысокому острову, поросшему серебристыми тополями, и в тот момент, когда ветер несколько разогнал туман, за стволами деревьев — по другую сторону островка — я снова увидел вожделенную черную точку. Не в силах оторвать от нее взгляд, я не сразу обратил внимание на сигналы подводного экипажа: нимфеи старались привлечь мое внимание к тростниковым зарослям, расположенным справа от острова. Заметив, что вода там как-то подозрительно бурлит, я поднял карабин, приготовившись отразить нападение. Плот между тем остановился, но странные буруны продолжали приближаться к нам.

Внезапно вода успокоилась, и сквозь ее толщу я рассмотрел в глубине высокие, подобные деревьям, растения, на листьях которых дрожали пузырьки воздуха, напоминавшие капли расплавленного серебра. Бесконечно далекое дно покрывал собранный складками песок вперемежку с илом, и полосы золотистого и свинцово-серого цветов причудливо переплетались, своим узором оттеняя яркую зелень листвы.

Растения клонились под напором невидимого течения, срывавшего с них радужные пузырьки, и те терялись в мелких волнах, создаваемых на поверхности воды порывами ветра.

Я как-то мгновенно охватил взглядом этот подводный лес, но не уловил в его кронах ни малейшего движения — лишь скользившие тени струй. Однако где-то здесь прятались беглецы и их преследователи, применив странную, выжидательную тактику, поскольку обе стороны хорошо знали, как ловки и быстры их противники. Облачко ила, поплывшее по течению со стороны тростниковых зарослей, выдало присутствие человека. Навстречу тотчас полетел гарпун, и вода помутнела от крови — к поверхности поднялось бездыханное тело. Синий цвет кожи убитого ясно свидетельствовал о том, что похитители укрылись возле тростника, а мой плот остановился непосредственно над позициями нимфеев.

Последовал обмен ударами, и мои друзья потеряли одного из бойцов, поразив в отместку пару синегубых. После этого воды вновь успокоились, муть осела, и лишь черные зловещие тени, падавшие с поверхности на золотисто-свинцовое дно, говорили о происшедшей трагедии.

Похоже, ни нападение, ни оборона не давали преимущества: любое движение вызывало смертельную реакцию. Что в таком случае предпримут противники? Внезапно я понял: преимущество будет на стороне тех, кто сумеет дольше продержаться под водой. С замиранием сердца я ждал этой критической минуты. По-видимому, такая же цель была и у людей на едва заметном плоту: с того момента, как мы остановились, не двигался и он.

Внезапно вода забурлила, зеленые заросли растений заволокло мутью, и в лес с огромной скоростью ворвались стаи рыб, заполнив пространство между враждующими сторонами. Появление рыбьей армады сопровождалось звучанием растревоженной ею воды — словно духовые оркестры напутствовали идущие на штурм легионы! Смысл этого явления состоял, вероятно, в том, чтобы помочь синегубым под прикрытием живого щита подняться к поверхности и наполнить легкие чистым воздухом. Они твердо знали, что нимфеи не станут убивать рыб: по какой-то неведомой мне причине эти безмолвные существа были священны для них.

На миг я забыл, по какой причине оказался зрителем этого необыкновенного представления, настолько захватил меня вид танцующих тварей. Округлые словно шары, вытянутые в длину или плоские, как лепешки, с обведенными каймой глазами, в разноцветной чешуе — полосатой, пятнистой или серебряно-однотонной, они, бесшумно шевеля плавниками и разинув круглые рты, то кружились на месте, то стремительно рассекали водную толщу подобно сверкающим стрелам, то трепетали, словно листья осин. Каждое, казалось бы, произвольное движение вписывалось в общую ткань танца, создавая впечатление некой единой симфонии. Я видел перед собой ожившую партитуру сложнейшего музыкального произведения! Теперь противники состязались в том, сумеют ли одни удержать, а другие отпугнуть сонмы рыбьих тел. И здесь выдумка синегубых подыграла нимфеям: один из них, прикрываясь плотной стеной озерной живности, вылез на плот, и при первых же звуках тростниковой флейты все рыбы послушно исчезли.

Кое-кто из синегубых все же успел подняться к поверхности, но при попытке вернуться в укрытие многие из них погибли.

Тогда в сторону нимфеев устремились сотни гарпунов: их целью, как выяснилось, было не столько нападение на противника, сколько создание "дымовой" завесы с помощью взбаламученного ила. Нимфеи разгадали маневр и прежде, чем синегубые вынырнули на поверхность, заняли позицию над ними, закрывая дорогу к живительному воздуху. Среди черноволосых началась паника, и, признав свое поражение, они устремились прочь от острова, за тростниковые заросли — туда, где все еще покачивался плот с похитителями моей невесты.

Победители не стали преследовать отступавших — нимфеи никогда не отличались кровожадностью, чтобы убивать ради убийства. Они подобрали брошенное синегубыми оружие, оказали помощь раненым, положили на наскоро связанный плот павших, и печальная процессия отправилась к родным хижинам, конвоируя пленных, тащивших на себе тела убитых соплеменников.

Большинство же нимфеев осталось с нами, чтобы затем продолжить преследование похитителей. Когда отряд с пленными уже скрылся из виду, к моему плоту подплыли четверо нимфеев.

Двое из них поддерживали синекожего мальчика. Они осторожно положили свою ношу на настил, попросив осмотреть его: похоже, что-то случилось с левой рукой ребенка.

Тем временем синегубые бесследно исчезли, скрылся в тумане и плот с Сабиной. Мы пристали к острову, чтобы утомленные сражением люди смогли подкрепиться и немного отдохнуть. В гнетущем молчании они принялись раскладывать костры и жарить рыбу — чувствовалось, что победа над синегубыми вызвала не радость, а, скорее, грусть и сожаления. Я вправил своему пациенту вывихнутый плечевой сустав, а Плонг принес какие-то листья и обмотал ими плечо мальчика, пояснив, что это растение снимет боль. Парнишка вскоре уснул, а я, не в силах оставаться на месте, решил побродить по острову.

Занятый своими невеселыми мыслями, я мало обращал внимания на то, что меня окружало, лишь мельком отметив гигантские колосья каких-то травянистых растений — да и то только потому, что двигался вдоль борозды, откуда эти злаки торчали. Вот тогда-то я чуть не угодил в черный провал, внезапно возникший на моем пути.

Дрожь в коленях заставила меня присесть возле этой дыры с зазубренными краями, и я понял, что по счастливой случайности избежал довольно скверной участи — провал казался бездонным. Неожиданно эхо донесло до меня отголоски причитаний и плача. Сабина! Голос мог принадлежать только человеку, подобному мне! Что есть мочи я завопил:

— Кто там? Отзовись! Однако сколько ни напрягал я слух, но так и не смог уловить ответного отклика — только постепенно затихавшее эхо собственного отчаянного крика. Одумавшись, я понял, что оказался во власти слуховых галлюцинаций: горькие мысли о любимой как бы внезапно материализовались, ударив меня прямо в сердце. Немного посидев около предательской дыры, я вернулся в лагерь еще более несчастным, чем прежде.

Получив от Плонга свою долю рыбы, я устроился на плоту и предложил проснувшемуся пареньку разделить со мной трапезу. Он отказался и вскоре вновь погрузился в забытье. Машинально сжевав свой обед, я в ожидании сигнала к продолжению погони принялся рассматривать своего невольного спутника.

Еще прежде, оказывая помощь пострадавшему, я отметил, что глаза этого синекожего мальчика значительно больше напоминают обычные человеческие, хотя и гораздо крупнее их.

Радужная оболочка не отливала красным, что характерно для нимфеев, и не полыхала зеленым огнем, как у синегубых — она была коричневой.

Теперь же я обнаружил, что цвет его кожи значительно светлее, чем у похитителей Сабины, строение рук и ног приближалось к европейскому, да и волосы вовсе не напоминали плети водорослей.

Эти наблюдения возродили во мне былой научный интерес к обитателям волшебного озера с белыми лилиями. Может быть, этот мальчик — потомок смешанного брака между людьми и нимфеями или синегубыми? А возможно, он представитель совершенно самостоятельной человеческой расы, постепенно перешедшей к водному образу жизни.

Перебирая в памяти отрывочные воспоминания о гидрофилах среди растительного и животного мира, я вспомнил высказывания древних авторов о необычайной способности некоторых существ жить в воде.

В конце концов, и зародыш человека развивается именно в жидкости и лишь после рождения осваивает воздух! Так почему же не признать возможным возврат части человечества к водной среде обитания? После короткого отдыха мы вновь отправились в путь.

Похитители постарались запутать следы, отправив отряды в разных направлениях, и преднамеренно создаваемый подводный шум слышался буквально отовсюду. Однако мой экипаж сумел разгадать хитрость врага, и, когда к двум часам пополудни туман рассеялся, я, к моей радости, вновь разглядел на горизонте плот похитителей. Поощряемые моими криками, нимфеи удвоили усилия, и мы стали заметно настигать беглецов.

Вскоре я уже смутно смог рассмотреть женскую фигурку, закутанную в плащ-накидку, и стороживших ее церберов. Но теперь меня одолели сомнения: а что если похитивший девушку дикарь предпочтет утопить ее, лишь бы не отдавать свою добычу?

Стоя на плоту в полный рост, я вдруг как бы со стороны увидел два суденышка, скользившие по прекрасному озеру под высоким голубым небосводом. Бирюзовая вода, покрытые зеленью и цветами острова, великолепные, словно из тончайшего фарфора, чаши белых лилий — все призывало к счастью и неге.

Волшебные декорации этой сцены вовсе не соответствовали той драме, которая разыгрывалась сейчас под ласковыми лучами солнца!

Я стал звать Сабину, неподвижная фигура которой словно застыла на проклятом плоту мерзкого вора. Я хотел, чтобы она знала, что спасение уже близко, но девушка почему-то даже ни разу не оглянулась.

Тревога разрывала мое сердце! Как этот синегубый дикарь заставил ее не реагировать на мои призывы? Что сделал с ней?

Скорее всего, применил гипноз или принудил пленницу выпить какую-то отраву, или еще что…

Когда до похитителей оставалось не более трехсот ярдов, мои друзья перестали толкать плот и стремительно поплыли к синегубым. Тотчас возле Сабины поднялись две фигуры, и в одной из них я опознал кряжистого предводителя. Они схватили девушку и, несмотря на отчаянное сопротивление, поволокли ее к борту. Раздался плеск, и вода сомкнулась над девичьей фигуркой.

…Вероятно, именно тогда в моей шевелюре появились ранние серебряные нити…

От невыносимого горя я, по-моему, лишился рассудка.

Помнится, я бросился в воду и принялся безостановочно нырять, стараясь рассмотреть в прозрачных глубинах тело любимой. Но коварная вода не желала отдавать мою невесту, и постепенно милосердная тьма затопила сознание…

Глава 3

БЛАГОДАРНЫЙ РЕБЕНОК

Сознание постепенно возвращалось ко мне, а вместе с нем и боль утраты. Я не торопился открывать глаза, сожалея о том, что все-таки выжил.

В конце концов, легкое покачивание моего жесткого ложа заставило с неохотой взглянуть на утративший всякий смысл мир, и я обнаружил, что нахожусь на плоту.

Люди покинули меня, и общество теперь составляли только рыбы. Они плескались возле плота, заставляя его крениться — плоские, словно доски, цилиндрические, как торпеды, то облаченные в непроницаемую, бронеподобную чешую, то легкие и настолько прозрачные, что сквозь них, казалось, просвечивало дно. Легкая рябь морщинила воду, заставляя ее играть радужными бликами, и тогда, взглянув на бессмертное светило, я вдруг понял, что мое беспамятство продолжалось не так уж долго.

Мой взгляд бездумно фиксировал все это великолепие, но в душе царил мрак. Неожиданно я понял, что уже довольно долго наблюдаю за плывущей в глубине человеческой фигурой, медленные движения которой казались неловкими и неуверенными. Когда человек устремился к поверхности, я узнал в нем своего недавнего пациента.

Вынырнув возле плота, он улыбнулся и положил на настил поднятый со дна озера нож: вероятно, я потерял его, пытаясь отыскать Сабину. Это имя снова вызвало приступ невыносимой боли, но я не поддался искушению тут же прыгнуть за борт, а вместо этого помог мальчику выбраться на плот.

Осмотрев его руку и убедившись, что отек постепенно спадает, я отошел к борту и присел на настил, снова тупо уставившись на воду.

Легкое прикосновение вернуло меня к действительности, и парнишка попытался что-то мне втолковать, изображая руками какие-то загадочные фигуры. Я отрицательно помотал головой. Мой кареглазый собеседник приуныл, а потом схватил нож и отколупнул от настила несколько щепок. Довольный своей выдумкой, он принялся разыгрывать передо мной целый спектакль.

Самую крупную щепку мальчик опустил в воду и повозил ее там, явно намекая на то, что это плот. Еще две палочки он положил рядом, потыкав пальцем сначала в ту, что побольше, а потом в меня — значит, они изображали нас с Сабиной. Парнишка обрадовался, заметив мою заинтересованность, и продолжил "рассказ". Теперь из кучки щепок он выбрал довольно крупную и показал, как этот персонаж хватает "Сабину" и тащит ее на плот.

Я внимательно следил за его действиями, время от времени кивая, а он между тем нарисовал мокрым пальцем на настиле очертания того острова, где мы отдыхали после битвы с синегубыми.

Мальчик изобразил, как плот причалил к острову, и щепка-Сабина осталась на "берегу", а ее место на плоту заняла какая-то безымянная лучинка.

Вероятно, на моем лице отразилось изумление, потому что "рассказчик" рассмеялся и придвинул к плоту хвост из оставшихся щепочек, явно имея в виду преследователей-нимфеев. Затем он сбросил с плота лучинку и победно взглянул на меня.

Этот взгляд растопил ледяной холод в моем сердце: из того, что показал мой кареглазый спаситель следовало, что Сабина жива! Мальчик радостно закивал, подтверждая эту отрадную мысль. Оставалось выяснить, где же она теперь. Может быть, удивительный ребенок знает и это? Показав на щепку, изображавшую Сабину, я тут же задал ему мучивший меня вопрос.

После так гениально просто разыгранного спектакля, мы теперь прекрасно понимали друг друга, хотя и говорили каждый на своем языке. Но язык пластики — интернационален. Примером тому служит балет, способный движением и музыкой передать всю гамму чувств.

Из дальнейшего объяснения я понял, что Сабина некоторое время оставалась в той пещере, куда я едва не свалился, а когда мы увлеклись преследованием подставного персонажа, девушку перевезли далеко на запад, где в прибрежных гротах обитало племя синегубых. В результате повествования я сделал еще одно утешительное для себя заключение: я не страдал галлюцинациями — из глубин черного провала и в самом деле раздавался плач несчастной узницы.

Каким образом парнишка стал обладателем подобной информации, я мог лишь догадываться. Вероятно, увидев меня в весьма плачевном состоянии, он отправился за похитителями и сумел из их разговоров почерпнуть необходимые сведения, а затем вернулся назад, чтобы залечить мои душевные раны.

Глава 4

РЕКА

Предложение немедленно отправиться на поиски Сабины вызвало у моего малолетнего спутника прилив радостного энтузиазма. Я отвязал от плота менее толстое бревно и с помощью ножа превратил один из его концов в нечто, напоминавшее лопасть.

Встав на корме нашего суденышка, я принялся грести этим самодельным веслом, напоминая своим видом карикатуру на итальянского гондольера. Первые гребки дались с трудом, но потом я приноровился — сказались, по-видимому, прежние навыки владения веслом. Мальчик с удивлением взирал на неизвестный ему способ передвижения и все порывался слезть в воду, чтобы толкать плот. Но я знал, что поврежденная рука все еще болела, и воспротивился этому. Конечно, пятнадцать ярдов в минуту не такая уж хорошая скорость, но, во-первых, мы двигались, а во-вторых, эта работа отвлекала меня от тягостных мыслей о Сабине.

Под мерное журчание воды парнишка задремал. Я направлял плот следом за клонившимся к закату солнцем и к вечеру заметил на горизонте линию покрытых деревьями холмов. Сначала я принял их за очередной остров, но потом понял, что мы достигли берега озера.

Не представляя, куда двигаться дальше, я растолкал спящего, и тот указал в сторону густого леса, поднимавшегося слева, примерно в миле от нас. В непроницаемой на первый взгляд стене обнаружился просвет, и вскоре плот уже скользил по довольно широкой реке, вытекавшей из озера. По обеим сторонам потока поднимались из воды высокие деревья. Они словно наступали на реку, стараясь подмять ее под себя, и протягивали над водой свои мощные ветви, сплетаясь с собратьями на противоположном берегу. От мокрой коры этих деревьев, от заболоченной почвы несло каким-то мертвящим холодом. Лучи закатного солнца едва проникали сквозь густые кроны, бросая кровавые отблески на струившиеся воды. В их неверном свете, среди уходивших в глубину стволов, я разглядел ленивых белесых рыб, зеленых, словно покрытых тиной, гигантских раков и странного вида головоногих с непомерно большими глазами — сонный мир вечного сумрака.

Там, где дно реки поднималось к поверхности, росли необычайно красивые травы, длинные пряди которых простирались на несколько ярдов, изящно извиваясь в такт движению водных струй. Среди невысоких узорчатых водорослей, расстилавшихся кое-где причудливыми коврами, сновали юркие мальки, необычно маленькие среди этого мира гигантов. На ветвях, спускавшихся к самой воде, нашли прибежище крупные, с черепаху, жуки с радужными как у бронзовок хитиновыми панцирями.

Заметил я и довольно неприятного с виду паука, размером с ладонь, который раскачивался на прозрачной нити, явно нацелившись на добычу. Там, где среди болот поднимались небольшие холмики, возвышались серые головы грибов, привлекавшие к себе толстых белых мух. Временами над водой совершали свой танцующий полет летучие мыши, но я так и не увидел ни одной птицы, не услышал их привычного для леса щебета — тишина и безмолвие окутывали реку, словно саваном.

Вокруг становилось все темнее и темнее. Густое переплетение ветвей спускалось теперь чуть ли не к самой воде, и порой мне приходилось нагибаться, чтобы не быть сброшенным в реку.

Тьма и безмолвие навевали безотчетный страх, и я опасливо оглядывался по сторонам, инстинктивно ожидая нападения.

Последний луч солнца, чудом прорвавшийся сквозь непроницаемую колоннаду стволов, бросил на воду прощальный кровавый отблеск, и все поглотил мрак. В целях безопасности я перешел на нос плота и медленными гребками повел его дальше, стараясь держаться на середине водного потока.

Глава 5

СВЕТЯЩАЯСЯ ВОДА

С наступлением новых суток мой спутник проснулся, чувствуя себя почти выздоровевшим. Он осмотрел берега прекрасно видевшими в темноте глазами и предложил причалить к едва заметному бугорку, оказавшемуся довольно сухим холмом.

Отыскав среди деревьев лещину, он собрал орехи, и мы с удовольствием поели. Затем, восстановив силы коротким сном, я погнал плот дальше. Теперь тьма не казалась уже такой непроглядной: сквозь заросли слева струился призрачный свет — вероятно, всходила луна. Едва заметные отблески иногда ложились на воду, и тогда я замечал плавники скользивших возле поверхности рыб.

Мы продолжали осторожно продвигаться вперед. Примерно часа через два русло реки, до сих пор устремленное точно на запад, повернуло влево, и… я невольно зажмурил глаза. Река перед нами сверкала словно снежное пространство, залитое лунным светом. Ослепительное сияние освещало не только ближайшие деревья, но уходило далеко в глубь леса, затопленного здесь широким разливом реки. Струи воды, сталкиваясь со стволами, рассыпались миллиардами искр, и казалось, что деревья поднимаются из фонтанов огня. Вода как будто превратилась в жидкое пламя, которое пульсировало и переливалось, то вспыхивая с невероятной силой, то почти потухая. Для полной иллюзии всепоглощающего пожара не хватало треска и воя огня, но этот холодный свет полыхал вокруг загадочно и безмолвно.

Подсвеченная каким-то глубинным светом вода всколыхнула чувства, одолевавшие меня в детстве, — наивное восхищение, непреодолимый страх перед неведомым, связанный тем не менее с неудержимой тягой ко всему таинственному. Я живо представил себе волшебный город каких-то загадочных амфибий, созданный ими в глубинах вод, и вообразил, как, например, раз в столетие поднимается он из бездны, озаряя все вокруг безумным сиянием. И горе, а может быть и счастье тому, кто станет свидетелем подобного чуда! Как все-таки странно устроен человеческий мозг: не имея в запасе знаний, объясняющих нечто непонятное, он склонен все отнести в разряд непознаваемого, где властвуют таинственные силы, недоступные смертным. Все же как много еще белых пятен в наших знаниях, а мы-то вообразили себя хозяевами природы! Увлеченный необычным зрелищем, я не сразу заметил, как неподалеку от плота возник странный силуэт, напоминавший вставшего на задние лапы гигантского богомола. Однако это непомерно худое и длинноногое создание явно принадлежало к человеческому роду. Освещенный снизу, новый персонаж казался невероятно высоким, хотя на самом деле его рост не достигал и трех метров. Вскоре к нему присоединилась еще пара сородичей, и, когда вся троица медленно побрела по воде в нашу сторону, я торопливо разбудил своего спутника.

Яркий свет ослепил мальчика, и он не сразу заметил среди стволов неожиданных посетителей. Однако их вид не испугал и даже не удивил его — судя по реакции, он уже знал этих людей.

Когда тощие гиганты подошли ближе, я понял, почему они напомнили мне богомолов — дело было не только в какой-то бестелесности их облика, иссушенных руках и ногах, но и в маленькой голове, мерно кивавшей в такт неторопливым шагам. На удлиненном лице выделялись холодные, словно подернутые льдом, голубые глаза, рассеянный взгляд которых, похоже, не мог сосредоточиться ни на каком конкретном предмете; тело покрывала белесая шерсть — единственная защита существ от промозглости затопленного леса.

Парнишка весело и слегка покровительственно заговорил с ними, и в ответ раздались неожиданно мощные басовитые звуки, среди которых явственно выделялись отдельные слова, что существенно отличало язык лесных жителей от кантиленной лексики нимфеев.

Разглядывая пришельцев, я понял, что лучшие дни их племени давно миновали. Чудовищные условия жизни — во мраке и сырости — уже наложили отпечаток деградации на их облик, что выражалось хотя бы в унылой покорности и заторможенности восприятия. Они вызвали во мне какую-то щемящую жалость, словно оставшиеся без матери щенки. Инстинктивно я понял, что передо мной изгои человеческого общества.

Можно предположить, что когда-то их оттеснили в эти непригодные для жизни места могущественные монгольские племена. Не в состоянии выбраться отсюда, люди постепенно приспособились выживать в невыносимых условиях, но жестоко поплатились за это, почти утратив человеческий облик.

Возможно, самая здоровая часть побежденных смогла покинуть эти места — и тогда возникли племена нимфеев и синегубых. Но весьма вероятно, что и те и другие не имели ничего общего с обитателями гнилого леса, и их происхождение имело иные корни: нельзя сбрасывать со счетов как эволюцию, так и социальные катастрофы.

Мой спутник тем временем что-то велел им, и они принялись покорно толкать плот, признавая даже за ребенком право повелевать ими. Несмотря на казалось бы замедленные движения гигантов, плот неожиданно быстро заскользил по воде. Освободившись на время от весла, я смог всласть налюбоваться сверкавшей рекой. Расходившиеся от нашего суденышка волны отливали перламутром и, разбиваясь о стволы, радужным фейерверком осыпались вокруг них. Черные тени деревьев, ложась на серебро вод, создавали иллюзию тонкой чеканки, но в отличие он неподвижных линий ювелирных изделий постоянно видоизменялись, струились, переливались. Пытаясь докопаться до причин необычного явления, я склонился над бортом и, чтобы проверить возникшую догадку, зачерпнул ладонью немного сверкающей воды. Рука тут же засветилась. Стряхнув на настил огненные капли, я внимательно рассмотрел их и обнаружил множество комочков испускавшей свет слизи.

Впоследствии мы выделили из воды зооспоры водорослей, которые в период размножения передвигались при помощи жгутиков и фосфоресцировали. Постепенно река сузилась, течение подхватило плот и понесло его на глубину. Дно ушло из-под ног даже у наших долговязых помощников, и, вдоволь нахлебавшись воды, они выбрались на мелководье.

Увеличившаяся скорость водного потока разорвала сплошной покров зооспор, и свечение пошло на убыль. В жалких отсветах недавнего великолепия я увидел, как унылая троица выбралась на берег, и помахал им на прощанье рукой. Они ответили мне раскатистыми криками, а затем гуськом побежали в глубь леса, оставив в моей душе горький осадок от фатальной обреченности этих существ.

Отдохнув за несколько часов безделья, я снова взялся за весло. Реку окутывал мрак, и мне вдруг померещилось, что любой гребок может оказаться последним — река внезапно сорвется в невидимую бездну, увлекая за собой и нас. Ребенок снова уснул, и ничто больше не могло помешать печали обрушиться на меня.

Признаюсь честно — дух мой был почти сломлен. Прежде я неоднократно попадал в разные переделки, но всегда чувствовал рядом дружескую поддержку. Да и, в сущности, трудности, встречавшиеся на пути, никогда не выходили за привычные рамки — я был готов к ним. А сейчас, оказавшись лицом к лицу с существами, словно явившимися из жутких сказаний, я почувствовал себя на грани нервного срыва.

Теперь я как-то неотчетливо воспринимал действительность. С трудом удерживая в руках неуклюжее весло, я подчас вдруг видел себя на освещенной городской улице или внезапно оказывался на смотровой площадке маяка. В минуты просветления я отдавал себе отчет в том, что внезапно могу покинуть плот, чтобы где-нибудь "прогуляться", и утону, так и не вызволив Сабину. Перенапряженный мозг тут же выдал сигнал СОС, и я решил дать ему отдых. Отметив, что вроде бы начинается рассвет, я вытащил на настил весло и прилег возле мальчика…

Глава 6

БУРЯ

Когда я очнулся, солнце уже давно взошло, и, хотя его то и дело скрывали клубившиеся тучи, стояла невыносимая жара. Плот стремительно двигался по неоглядной водной глади, в которую теперь превратилась светящаяся река.

Мой спутник исчез. Однако я даже не успел испугаться, поскольку сообразил, что вряд ли плот мчится сам по себе.

Заглянув за корму, я увидел в воде парнишку, который бодро толкал наше судно. Заметив меня, он вынырнул на поверхность и сообщил, что страна синегубых уже совсем неподалеку.

На мое предложение отдохнуть мальчик ответил отказом, и тогда я стал помогать ему, устроившись с веслом на носу плота.

Солнце окончательно скрылось за плотными тучами, неподвижный горячий воздух обжигал гортань, наэлектризованные волосы поднялись дыбом — все предвещало грозу. А на показавшемся вдалеке берегу она уже бушевала в полную силу: высокие деревья гнулись под ветром, словно тростник, небо затянули поднятые с земли пылевые вихри.

Вскоре первые отзвуки надвигавшейся бури настигли и нас — озеро взбаламутила беспорядочная толчея крутых волн, стремившихся разбить плот. Объединенными усилиями мы быстро гнали его к берегу, но, когда до суши оставалось не более ста пятидесяти ярдов, небо обрушило на нас всю свою ярость.

Огромные волны швыряли плот, словно щепку. Временами он попадал в водовороты, вызванные смерчем, и буквально всасывался в бездну, но каждый раз озерная вода выталкивала несчастное суденышко на поверхность, где его нещадно стегали потоки ливня.

Я чувствовал, как бревна подо мной начинают расползаться. Очередной вал окончательно расколотил плот, и меня поглотила кипящая пучина. Отчаянно работая ногами, я безрезультатно пытался пробиться наверх, но неожиданно какая-то сила подхватила меня и стремительно вынесла к берегу. Выкашляв набравшуюся в легкие воду, я заметил, что рядом сидит кареглазый парнишка и участливо смотрит на меня.

Оказалось, что с приближением бури он нырнул на глубину и, увидев, как развалился плот, а я начал тонуть, поспешил мне на помощь.

Теперь над озером разразилась гроза. Вероятно, население этого края никогда воочию не видит подобного буйства стихии, благоразумно пережидая катаклизмы на глубине. Поэтому сверкание небесного огня и оглушительный гром испугали ребенка, и, заметив, что он дрожит от ужаса, я велел ему спрятаться в воде. А посмотреть, однако, было на что! Молнии толстыми пульсирующими змеями яростно жалили вспененную воду; от ударов грома ощутимо вздрагивала земля; языки волн лизали низкие тучи, а те в ответ извергали водопады воды, и казалось, что небесная и земная влага стремятся объединиться и явить миру новый потоп, возрождая легенду о Ное.

Уровень воды и в самом деле стал стремительно подниматься, и под ее напором я вынужден был подниматься по каменистым отвалам все выше и выше. Я не боялся, что молнии убьют меня: слишком ничтожной целью выглядела одинокая фигура путника на фоне открытых озерных пространств. Поэтому я решил не терять времени зря и осмотреть берег.

Убежденный, что в такую бурю никто из синегубых не остался на суше, я не боялся неожиданного нападения и стал карабкаться к едва различимым за стеной ливня темным отверстиям пещер.

Расположенные рядами — один над другим — они напоминали неосвещенные окна заброшенного дома, и, чувствуя себя чуть ли не мародером, я с некоторой оторопью принялся методично заглядывать в них.

Неожиданно в одной из пещер верхнего ряда я заметил смутно белевшее лицо. Моя невеста печально смотрела оттуда на бушующие воды озера! Цепляясь за камни, я принялся карабкаться вверх, инстинктивно стараясь производить как можно меньше шума, хотя в оглушительном безумстве бури вряд ли кто услышал бы даже грохот камнепада. Но если дикари не оставили даже дозорных, почему Сабина не попыталась убежать от них? Ответ на этот вопрос я получил, забравшись наконец в пещеру: руки и ноги девушки опутывали прочные веревки.

Увидев при всполохах молний у входа в пещеру странную фигуру — грязную, мокрую, со всклокоченной шевелюрой — пленница слабо вскрикнула и упала без чувств. Кляня себя за неосторожную торопливость, я бросился к девушке, и, называя ее ласковыми именами, принялся развязывать путы.

Вероятно, мои слова пробились сквозь затуманенное сознание, потому что Сабина вскоре открыла глаза, тут же наполнившиеся слезами. Но теперь это были слезы радости!

— Как вам удалось отыскать меня? — со счастливым изумлением воскликнула девушка.

Я в двух словах сообщил о путешествии на плоту, и мы поспешили к берегу.

Теперь, когда рядом со мной снова была Сабина, мне слышались в завываниях бури не угрозы, а звуки победных фанфар. На берегу нас встретил кареглазый парнишка, обеспокоенный моим исчезновением. По-прежнему вздрагивая от каждого удара грома, он тем не менее поднялся из безопасных глубин, намереваясь отправиться на поиски и меня, и Сабины.

В первый момент девушка отшатнулась от темнокожей фигуры, решив, что это один из преследователей, но я пояснил, какую роль сыграл мальчик в нашем воссоединении, и она признательно пожала руку моему преданному спутнику.

Следовало как можно скорее, пока еще грохотала гроза, уйти подальше от пещер, и хотя наш маленький друг безумно боялся молний, он все же вызвался показать дорогу.

Я заметил, что мальчик успокаивался, как только я прикасался к нему, и тогда, дружно взявшись за руки, мы двинулись в путь. Примерно через полчаса по сигналу нашего проводника мы остановились возле темного входа в пещеру.

— Ты предлагаешь нам здесь спрятаться? — недоуменно спросил я. — Зачем? Нам надо спешить к своим! Мальчик обернулся к Сабине, словно предлагая девушке объяснить его выбор. Она внимательно, насколько это позволял ни на миг не прекращавшийся ливень, огляделась по сторонам и кивнула, словно удивившись своей догадке.

— Это выход из подземного лабиринта, по которому похитители притащили меня сюда, — уверенно произнесла она.

— Но этот путь страшно опасен! Должна быть какая-то другая дорога, не связанная с подземельями, — настаивал я.

Наш проводник отрицательно помотал головой и решительно показал в черный зев пещеры, предложив положиться на его знание предстоящего маршрута. Мне ничего не оставалось, как согласиться с ним. Сабина тоже поддержала эту идею.

— Лучше попытаться уйти этим путем, чем снова попасться, — сказала она. — Кроме того, нимфеи не знают, где нас искать, так что на помощь рассчитывать не приходится.

Пожалев о том, что шторм, разбивший плот, утопил и карабин, я выбрал среди бурелома дубинку покрепче, и, снова взявшись за руки, мы шагнули в темноту.

Глава 7

В ЛАБИРИНТЕ ПЕЩЕР

Теперь, когда раскаты грома звучали несколько приглушенно, а сверкание молний больше не тревожило маленького проводника, он совсем успокоился и пошел вперед, что-то негромко насвистывая. Мы осторожно двигались следом, опасаясь споткнуться о невидимые камни, но пол туннеля оказался на удивлении ровным. Однако мощные электрические разряды не утихавшей грозы заставляли сотрясаться каменные своды, и, стоило мне подумать о возможности обвалов, как молния, похоже, ударила в скалы прямо над нашими головами. Свод затрещал, и сверху посыпались осколки камней, один из которых ударил меня в плечо. Когда грохот стих, я окликнул спутников и убедился, что они не пострадали. Перебравшись следом за мальчиком через образовавшийся завал, мы вновь ощутили под ногами ровный пол туннеля.

Мы шли по подземному коридору уже не менее часа. Темнота вокруг больше не казалась такой беспросветной: сквозь невидимые щели в своде и стенах просачивался слабый отсвет дня, и нам не приходилось ощупывать дорогу подобно слепым.

По-видимому, гроза осталась где-то позади — мы давно не слышали раскатов грома, и в подземелье воцарилась тишина, одновременно тревожившая и обнадеживавшая нас. Мальчик уверенно шагал впереди, и вначале я объяснял это тем, что туннель не имел боковых ответвлений. Теперь, уже неплохо различая дорогу, я понял, что дело не в этом: мы несколько раз проходили сквозь большие залы, имевшие несколько выходов, но ребенок ни разу не усомнился в выборе нужного коридора.

— Интересно, что помогает парнишке отыскивать правильный путь? — спросил я Сабину.

— Представьте, я уже задавала себе тот же вопрос, — чуть нервно рассмеялась девушка. — Я пыталась запомнить путь по которому синегубые тащили меня, но запуталась во всех этих ответвлениях, а они проскакивали их сходу. Вероятно здешние аборигены обладают особым чувством пространства свойственным, например, перелетным птицам.

— Вероятно, вы правы, — согласился я. — Возможно, это качество развилось у них из-за долгих путешествий под водой.

— Да и видят они гораздо лучше нас, даже в темноте, — вздохнула Сабина.

Минуло еще два часа, и вот впереди стал разливаться зеленоватый свет. Немного погодя мы вступили под своды величественного зала, всю левую часть которого занимало озеро. Его воды простирались и дальше — в широкую галерею, озаренную вдали ярким светом. Именно его отблеск, падая на воду, а затем многократно отражаясь от стен, и наполнял светом пещеру. Шум наших шагов спугнул каких-то больших птиц, и они, мерно взмахивая широкими крыльями, устремились вдоль галереи к свету.

Судя по всему, наше путешествие по темным подземельям подошло к концу. Вместе с радостью накатила усталость, и мы присели на прибрежные валуны. Наш проводник знаками показал, что ненадолго оставит нас и нырнул в неподвижные воды. Мы были рады и нежданному отдыху, и возможности остаться наедине. Я обнял Сабину за плечи, она доверчиво опустила головку на мое плечо, и словно по мановению волшебной палочки исчезли все тревоги и печали.

Мне подумалось, что выпавшие на нашу долю опасности и невероятные приключения только усилят любовь, скрепив ее навеки общими воспоминаниями о пережитом.

Глава 8

ЖИТЕЛИ ПОДЗЕМНЫХ ОЗЕР

Вскоре наш проводник вернулся, и путешествие продолжилось.

На этот раз мы шли по мрачному коридору, под которым текла река — мы видели внизу ее сонные воды сквозь трещины в камнях. Вековые испарения пронизали сыростью и холодом каменные стены, с низкого свода сочились ледяные струйки, временами заставляя нас ежиться, и тем радостнее приветствовали мы освещенную яркими лучами солнца долину, куда наконец вывел нас этот унылый туннель. По ослепительно синему небу мчались облака, как отзвуки дальней грозы, и их тени стремительно скользили по вертикальным скалам, окружавшим долину.

Приглядевшись, я понял, что в действительности мы оказались в огромной пещере, свод которой обрушился еще в незапамятные времена. Его гигантские осколки давно поросли травой и кустами, и только кое-где среди зеленого покрова торчали источенные временем камни, напоминая сброшенных со своих пьедесталов идолов. По отвесным стенам змеились лианы, а на скальных выступах примостились небольшие деревья.

Миновав открытое пространство, мы вновь вступили в подземные лабиринты, чтобы вскоре снова оказаться под открытым небом.

Туннели чередовались зелеными долинами, в которые некогда превратилась цепь пещер, и мне подумалось, что подобный гигантский катаклизм мог произойти лишь в результате мощного землетрясения.

После полуторачасового перехода мы оказались возле огромного озера, в которое впадала многоводная река, низвергавшаяся с двадцатиярдовой высоты. Вид этого водопада ошеломил меня: я никак не ожидал увидеть под землей некое подобие Ниагары, сходство с которой подчеркивала и огромная — не менее семидесяти ярдов — ширина водного потока.

Теперь мальчик почти бежал, нетерпеливо оглядываясь и жестами торопя нас.

Обогнув высокий скалистый мыс, мы поняли, к чему он так радостно стремился: от расположенных в отдалении хижин навстречу нам бежала толпа людей, удивительно похожих на нашего маленького друга.

Я уже отмечал, что его облик соответствовал нашим представлениям о европеоидах, и теперь, увидев его сородичей, Понял, что не ошибся.

Как выяснилось позднее, это племя было оттеснено в подземелья, как слабейшее. Их слабость объяснялась замедленной по сравнению с другими эволюцией: об этом, в частности свидетельствовало и большее, чем у нимфеев или синегубых сходство с нами.

Сначала я предположил, что мало изменившийся внешний вид говорит о позднем, возможно через сотни лет, переселении в эти места, но потом отказался от подобной теории.

Выяснилось, что далекие предки нашего юного друга попали сюда почти следом за обитателями гнилого леса, но те сумели изгнать их с относительного мелководья к подземным рекам. Что касается синегубых, то они, по-видимому, отпочковались от подземных жителей и, как наиболее жизнеспособная часть племени, сумели вернуться на поверхность, а вот нимфеи, похоже, совершенно самостоятельное племя, пришедшее с западных равнин Азии и приспособившееся к жизни озерного края.

Удивительно то, что среди этих весьма схожих по образу жизни племен не существует смешанных браков, а отсутствие свежей крови ставит их на грань вымирания — примером могут служить несчастные тощие великаны. Существует ли прогресс в развитии синегубых или нимфеев, еще следует определить, а вот подземным жителям явно грозит повторение участи их давних врагов из затопленного леса.

Воспользовавшись благоприятным случаем, приведшим нас в подземное поселение, я с воодушевлением принялся за научные наблюдения. Пример местных племен неоспоримо доказывал, что условия жизни продолжают влиять на человека, непосредственно формируя его, хотя это и не желает признавать наш слишком самонадеянный разум. Я мечтал со временем проникнуть в тайны происхождения странной популяции человечества, но более всего меня интересовало их восприятие окружающего мира. И в то же время меня терзала мысль об участи обнаруженных нами племен, когда армии исследователей всех мастей ринутся изучать новые объекты, мечтая только о толстых научных трудах. Как много живого уже погубила тяга к научным исследованиям и экспериментам!

Я подумал, что для сохранения этого уголка Земли, было бы куда полезнее, если бы мы погибли в бесконечных болотах. Эта мысль, сформулированная с искренностью, достойной философов-позитивистов, потрясла меня: ведь в этом случае погибла бы и Сабина! Но что толку страдать от гипотетических ужасов, когда впереди маячили весьма реальные перспективы гибели неповторимых образчиков эволюции. Утешало лишь то, что не многие смогут одолеть безлюдные пространства, отделявшие цивилизованное общество от затерянных в неизвестности болот, и форсировать сами болота — во всяком случае, в ближайшие десятилетия. Я надеялся, что жители озерного края, с легкостью усвоившие наш язык, смогут успешно защитить свои владения, да и среди возможных колонистов вряд ли найдутся любители болотистых пространств, когда повсюду пустует масса плодородных земель.

Несомненное радушие новых знакомцев проявилось в том, что, после обильного угощения, в нашу честь устроили удивительно красивое представление в водах подземного озера. Правда, сородичи кареглазого мальчика уступали нимфеям в грациозности и способности подолгу оставаться в воде, но общий рисунок танца потрясал своей изысканностью.

Мы ощущали себя в полной безопасности и всей душой наслаждались миром и покоем. Долгий день уже клонился к вечеру, и я решил заночевать у этих гостеприимных людей, чтобы хорошо отдохнуть, а поутру отправиться на остров нимфеев. Казалось, все беды остались позади, и нас ждет безоблачное будущее.

Глава 9

НОЧНАЯ ТРЕВОГА

Нам предложили на выбор несколько пустовавших в это время года хижин, и еще до того, как над долиной угас последний луч солнца, утомленная долгим путем Сабина уже спала сладким сном на охапке душистого сена. Я решил не оставлять девушку одну и устроился возле двери. Снаружи, под навесом из ивовых прутьев, расположился наш верный паж, а его сородичи пообещали выставить надежные караулы. Тронутый их заботой, я безмятежно уснул.

Среди ночи меня разбудил гомон возбужденных голосов. Я выглянул из хижины и в ярком свете луны заметил группы чем-то взволнованных жителей поселка. Они переговаривались и махали руками, временами указывая в сторону озера. Там пылал костер, вокруг которого сидели старики подземного племени, окруженные плотным кольцом вооруженных копьями людей. Приглядевшись, я опознал в них синегубых, среди которых выделялся своей спесивой осанкой коренастый дикарь, похитивший Сабину.

Во мне заклокотал гнев. По своей природе не склонный к насилию, сейчас я готов был собственными руками задушить наглого мерзавца! Но вовремя обуздав свой яростный порыв, приготовился терпеливо дождаться окончания этих ночных "посиделок".

По-видимому, у костра заседал Совет старейшин. Шум, разбудивший меня, производили синегубые: они стучали копьями и что-то воинственно выкрикивали, стараясь, вероятно, запугать стариков. Внезапно пришельцы все разом отпрыгнули от костра и помчались в сторону нашей хижины, но путь им преградила сотня решительно настроенных молодых жителей деревни. Вынужденные отступить, синегубые недовольно вернулись к костру и снова окружили стариков, едва ли не силой вынуждая тех принять какое-то решение. Тогда один из старейшин — высокий представительный старец с горделивой осанкой — гневно поднялся и, расшвыряв ударом ноги горящие поленья, что-то строго сказал. Шум тут же стих. Непрошеные гости отправились вдоль берега озера, где вскоре разложили костер, а отряд местных парней окружил нашу хижину, стараясь не смотреть в мою сторону.

Сабина по-прежнему спала, и я решил выяснить, что же все-таки происходит. Решительно распахнув дверь хижины, я вышел наружу. В деревне никто не спал. Бордствовали и синегубые. Я буквально физически ощутил витавшее в воздухе чувство тревожного ожидания чего-то скверного. Об этом говорили расстроенные лица наших гостеприимных хозяев и безутешные слезы моего маленького друга. Я стал расспрашивать мальчика и из его ответов понял, что синегубый предводитель настаивал на выдаче ему Сабины, ссылаясь на то, что она — похищенная у него собственность. Совет Старейшин решительно отказался выдать свою гостью, но пришельцы, похоже, ждут подкрепления, и что произойдет тогда — неведомо никому. Покинуть деревню мы тоже не могли: за ее пределами нас немедленно схватят синегубые. Мы с Сабиной оказались в ловушке.

Я вернулся в хижину, терзаясь сознанием собственного бессилия, и присел возле спящей невесты. Внезапно она открыла глаза, и милая улыбка счастливого пробуждения тут же сменилась тревогой.

— Что-то случилось? — обеспокоенно спросила девушка.

Я поведал ей о событиях ночи.

— Неужели жители деревни выдадут нас?

— Вряд ли, но их так мало.

Сабина приоткрыла дверь и окинула взглядом безрадостную картину — молчаливую толпу подземных жителей, кружок Старейшин в центре деревенской площади и воинственных синегубых у кромки берега. Они не выпускали из рук копий и не сводили глаз с нашей хижины: я отчетливо видел сверкание их по-волчьи зеленых глаз. Девушка невольно отпрянула от двери и в ужасе прижалась ко мне. Я гладил ее волосы и шептал слова утешения, сам не веря тому, что говорил. Неожиданно снаружи снова послышался шум голосов. Мы отворили дверь. Близилось утро, луна почти скрылась за высокими скалами, окружавшими долину, но и в этом ущербном свете я заметил возле высоких фигур стариков еще один силуэт.

Радостно охнув, я показал на него Сабине: ошибки не было — на площади стоял Плонг!

Мы выскочили из хижины и бросились к нему. Он так радостно приветствовал нас, что на печальных лицах свидетелей нашей встречи тоже заиграли улыбки. Радость людей перешла в настоящее ликование, когда я представил Плонгу их юного соплеменника и рассказал о том, что он сделал для нашего спасения.

Глава 10

ПОЯВЛЕНИЕ НИМФЕЕВ

Мы не стали больше возвращаться в хижину, а, присев возле старейшин, принялись ожидать рассвет, тихо переговариваясь с Плонгом и мальчиком. Все понимали, что с первыми лучами зари решится не только наша участь, но и всей деревни. Звезды гасли одна за другой, на востоке появилось голубоватое сияние, и лучи зари легли на воды озера невесомыми лепестками гиацинтов. Неожиданно речная гладь над кромкой водопада невероятно вспучилась, и в падающих струях замелькали бесчисленные человеческие фигуры.

В ужасе Сабина вцепилась мне в руку, но улыбки Плонга и кареглазого парнишки заставили ее расслабиться. Тем временем вновь прибывшие поспешно выбирались на берег, и теперь стало ясно, что появившееся воинство далеко не однородно: приплывшие по подземной реке нимфеи устремились к нам, а синегубые присоединились на берегу к своему передовому отряду. Пока мы рассматривали пловцов, Совет старейшин поднялся на расположенный поодаль невысокий холм, вокруг которого торжественно выстроилось все племя. Синегубый предводитель в сопровождении трех старейшин своего племени расположился слева от Совета, а место справа заняли Плонг и трое нимфеев. Внезапно все разрозненные кусочки мозаики сложились в единую картину. Я понял, что Плонгу удалось каким-то образом проследить за нашими перемещениями, явиться сюда, чтобы уточнить обстановку, и срочно вызвать на помощь нимфеев. Скорее всего, огромную роль здесь сыграли рыбы или птицы, выполнявшие поручения Плонга. Во всяком случае, нимфеи прибыли одновременно с синегубыми — и таким образом шансы последних в решении спора в свою пользу упали до нуля. Я поделился своими соображениями с Сабиной, и она согласилась со мной. Я даже не думал, что обсуждение межплеменного спора будет обставлено настолько торжественно!

Выслушав претензии сторон, Совет старейшин вынес свое решение, и его поддержали даже синегубые, которым, по-видимому, надоели сумасбродства молодого предводителя. Тот удалился в мрачном молчании, и никто из соплеменников не последовал за ним. Мгновенно все забыли о неприятном инциденте, и в долине воцарилось веселье. Наше счастливое избавление все три племени решили отметить грандиозным водным праздником, тем более великолепным, что декорацией к нему служил величественный водопад. Наш верный маленький паж не принял участия в феерии, поскольку все еще побаливало плечо, и теперь вместе с нами наблюдал за представлением. А Плонг одним из первых бросился в воду и бесследно затерялся среди переплетавшихся в танце фигур — во всяком случае, мы с Сабиной больше его не видели.

Удивительное зрелище вновь заворожило нас своей неземной гармонией, врачующей душевные раны, и мы принялись мечтать, как вернемся домой — вместе с Дэврезом и остальными участниками экспедиции. Мы не замечали времени, зачарованные разворачивавшимся перед нами действом, как вдруг чудовищный удар отбросил меня от Сабины.

В следующий миг девушку, словно сухой листок порывом ветра, подняло над землей и стремительно повлекло прочь от ликующей толпы. С трудом поднявшись на ноги, я увидел темнокожего безумца, мчавшегося к скалам с перекинутой через плечо Сабиной. Он явно хотел добраться до реки и уже вступил на ведущий вверх узкий карниз, по одну сторону которого поднималась вертикальная стена, по другую зиял обрыв, ощетинившийся возле уреза воды остроконечными скалами. Следом за похитителем бежал кареглазый мальчонка и что-то громко кричал. Его крики заставили всех, находившихся на берегу, тоже устремиться в погоню, и теперь — кроме мальчика и меня — синегубого мерзавца преследовала целая толпа разъяренных людей. На миг он остановился, оскалив в злобной усмешке зубы, и что-то повелительно крикнул ребенку — тот только молча помотал головой. Свирепый взгляд, брошенный синегубым на меня, не оставлял сомнений в его намерениях, и я ускорил бег. Узкий карниз, по которому мы лезли вверх к реке, не являлся монолитной плитой; его составляли разномастные скальные выступы, подчас неплотно прилегавшие друг к другу. Я заметил, что один из камней расположен существенно ниже общего ряда, словно готовый присоединиться к своим собратьям внизу. Похититель никак не мог миновать его, и это увеличивало мои страхи за девушку.

Тем временем мальчик догнал синегубого и вцепился в его ногу. Злодей резким движением стряхнул ребенка в пропасть, и тот разбился о скалы: кровь окрасила воду, в которой так недавно шумел праздник. На миг все вокруг стихло. Казалось, от такого гнусного убийства замерли даже волны, а потом тишину прорезал страшный крик ненависти жаждущих мщения людей. Я прыгнул вперед, стараясь схватить безумца, но тот, стремительно перебежав по ненадежному камню, сильным ударом обеих ног выбил его из карниза. Мы оказались отрезанными от похитителя, и тот, поняв, что победил, разразился чудовищным хохотом.

Мы беспомощно остановились перед широким провалом, образовавшимся на месте карниза, а синегубый, перекинув бесчувственное тело девушки на другое плечо, неторопливо направился к зиявшему наверху отверстию пещеры. Еще немного, и он скроется из виду. Мне страшно было даже подумать, что сотворит обезумевший дикарь с беззащитной девушкой, но я не знал, что могло бы остановить его.

Вот когда я действительно пожалел, что мой карабин покоится на дне озера неподалеку от пещер синегубых! Несколько брошенных преследователями гарпунов не достигли цели, и мое сердце болезненно сжалось.

Неожиданно со стороны озера послышался какой-то металлический лязг. Похититель тоже услышал его и, стремительно опустив тело девушки на карниз, стал поворачиваться к воде. В этот миг прозвучал выстрел, и пуля, выпущенная из карабина, не дала закончить последнее осознанное движение синегубого предводителя: уже мертвый, он рухнул в пропасть следом за своей недавней жертвой. Я повернулся к озеру: с маленького покачивавшегося плота на нас невозмутимо взирал Жан-Луи Дэврез, командир нашей экспедиции, а меткий Лашаль с улыбкой перезаряжал свой карабин.

По дороге к озеру нимфеев Дэврез рассказал нам, как Плонг вместо того, чтобы участвовать в празднестве, поспешил к ним и провел плот по тайным подземным ручьям прямо к месту трагедии. Мы провели среди нимфеев еще полтора месяца, и наше беззаботное существование омрачали только мысли о безвременно погибшем мальчике, проявившем бесстрашие, отвагу и невероятную преданность. Эта печаль и сейчас с нами.

Когда болота замерзли, наша экспедиция тронулась в обратный путь. В начале мая 1892 года мы возвратились в Париж, и Дэврез представил Академии отчет, ставший основой обширной программы исследований обнаруженных нами земель. В июле мы с Сабиной отпраздновали свадьбу, на которой веселилась масса народа, в том числе и полный состав нашего отряда.

Теперь, когда мы зимними вечерами зажигаем камин, в пляске огня нам видятся удивительные танцы обитателей озерных пространств и вновь возникает в ушах завораживающее пение воды, вызывая в сердце светлую грусть.

Неведомый мир

Жозеф Анри Рони-старший

Ксипехузы

(перевод Г. Весниной)

Леониду Эннику, другу и почитателю.

Жозеф Рони старший

1. Неведомые

Это было за тысячу лет до того, как возникли первые поселения, из которых потом выросли Ниневия, Вавилон, Экбатан.

Вечерело. Кочевое племя пжеху со своими ослами, лошадьми и прочим скотом шло через девственный лес Кзур, пронизанный косыми лучами солнца. Разноголосый птичий гомон становился громче. Все очень устали и молча шли вперед, отыскивая поляну, где можно будет возжечь священный огонь, приготовить вечернюю трапезу и заснуть, укрывшись от диких зверей за двойным кольцом красных костров.

Облака стали опаловыми; призрачные видения наплывали с четырех сторон, боги ночи убаюкивали все живое, а племя шло и шло. Но вот прискакал дозорный — он принес весть, что невдалеке есть поляна и чистый родник. Трижды разорвал тишину протяжный крик радости. Кочевники оживились. Послышался смех детей, даже лошади и ослы, привыкшие по возгласам кочевников и дозорных узнавать о близкой стоянке, вскинули головы и зашагали бодрее. Открылась поляна. По ней среди мхов и зарослей кустарника пробивал себе дорогу живительный источник. И вдруг кочевники увидели необычное.

На другой стороне поляны светилось кольцо каких-то голубоватых полупрозрачных конусов с темными извилинами.

Они не были высокими, примерно по пояс человеку, и у каждого внизу, почти у самой земли, горела ослепительная звезда. Позади конусов виднелись такие же странные вертикально стоящие призмы, белесые с темными полосами на поверхности, как на березовой коре. Кое-где высились бронзовые с зелеными точками цилиндры: одни тонкие и высокие, другие приземистые и широкие. У самого основания и конусов, и цилиндров, и призм сверкали такие же звезды.

Кочевники замерли, оцепенев. Суеверный страх сковал даже самых отважных. Но стало еще страшнее, когда Неведомые на сумеречной поляне зашевелились. Звезды их замигали, конусы вдруг вытянулись в длину, цилиндры и призмы зашипели, словно на раскаленные камни плеснули воды, — и все они, стремительно набирая скорость, понеслись прямо на кочевников. Племя, как завороженное, смотрело на них, не двигаясь с места. Неведомые налетели на людей. Столкновение было страшным. Воины, женщины, дети снопами валились на землю, как бы сраженные незримыми молниями. Невыразимый ужас вернул силы живым и, словно у них выросли крылья, они бросились врассыпную. Сомкнутые ряды Неведомых тоже разъединились и окружили племя, безжалостно преследуя свои жертвы.

Однако их таинственное оружие убивало не всех: одни падали мертвыми, другие — только оглушенными, но никто не получал ранений. Лишь из носа, глаз и ушей убитых вытекало несколько красных капель. Оглушенные после недолгого беспамятства вскакивали на ноги и снова, почти не разбирая дороги, в полутьме, бежали прочь от Неведомых.

Какова бы ни была сущность Неведомых, они действовали скорее как живые существа, а не как слепые силы природы. Они легко меняли скорость и направление, выбирали себе жертву, не путая людей с растениями или животными.

Вскоре самые быстроногие заметили, что преследование прекратилось. Утомленные и разбитые, они все же осмелились обратить лица к таинственному лесу, где светящиеся Неведомые продолжали выискивать жертвы, хотя меж деревьев уже разливалась тьма. Чаще всего они нападали на воинов, оставляя без внимания женщин, детей и стариков.

Это страшное побоище, разыгравшееся в преддверии ночи, выглядело издали еще ужаснее, еще непостижимее для разума варваров. Воины снова едва не обратились в бегство. И только заметив, что Неведомые прекращают преследование и останавливаются, очевидно, будучи не в силах пересечь некую определенную черту, кочевники остались на месте.

За этой чертой любому, даже совершенно обессилевшему и беспомощному беглецу больше не угрожала никакая опасность. Кочевники, затаив дыхание, наблюдали, как еще пол-сотне их соплеменников удалось спастись, перейдя незримую черту. Это немного успокоило ошеломленных людей, и они стали поджидать своих товарищей, жен и детей, избегнувших гибели. А их вождь, храбрейший из воинов, преодолел, наконец, сверхчеловеческий ужас, вызванный внезапным нападением; вновь обретя твердость духа, он приказал разжечь огонь и затрубил в буйволовый рог, сзывая разбежавшееся племя. Один за другим собирались несчастные. Многим отказали ноги, и они ползли, цепляясь руками за землю. Женщины с их неукротимой материнской любовью уберегли своих малышей и вынесли их невредимыми из этой страшной сумятицы. На звук рога вернулось также множество ослов, лошадей и быков; они были не так напуганы, как люди.

Ночь прошла в мрачной тишине, без сна. Даже воины дрожали от страха. Но вот наступило утро и бледный свет робко просочился сквозь листву. Потом к небу вознеслись звонкие птичьи трели и яркие краски зари, славя жизнь, отогнали ужасы мрака. Вождь собрал людей и стал выкликать их по именам. Половина воинов — около двухсот — не откликнулась на вызов. Женщин погибло мало, а дети почти все уцелели. Когда закончилась перекличка и были навьючены животные (их погибло мало, ибо во время внезапных катастроф инстинкт оберегает животных лучше, чем разум — человека), вождь расположил племя в походном порядке и велел всем ждать. А сам он в одиночку, с побелевшим лицом направился к поляне. Никто не нашел в себе смелости последовать за ним даже на почтительном расстоянии. Он направился туда, где расступались деревья, пересек замеченную накануне границу, остановился и стал наблюдать.

Утренний воздух был свеж и прозрачен, вдали журчал ручей, а на его берегах источало сияние фантастическое воинство Неведомых. Их цвет слегка изменился. Конусы выглядели более плотными, их бирюзовая окраска стала зеленее, фиолетовый цвет цилиндров загустел, а призмы приобрели сходство с цветом медной руды. Но звезды их по-прежнему ослепительно сияли, несмотря на яркий дневной свет.

Менялись и очертания кошмарных существ: конусы превращались в цилиндры, основания цилиндров расширялись, а грани призм округлялись. Но вот, как и вчера, Неведомые вдруг зашевелились, их звезды часто-часто замигали. Вождь, медленно пятясь, отступил за спасительную черту.

2. Паломничество

Племя пжеху приблизилось к Святилищу и остановилось у его врат; дальше могли идти только вожди. В глубине Святилища под изображением Солнца-Отца, окруженного звездами, стояли три великих жреца. Чуть ниже, на золоченых ступенях, застыли двенадцать низших жрецов, в чьи обязанности входило заклание жертв. Вождь выступил вперед и подробно поведал об ужасном переходе через лес Кзур. Жрецы выслушали его внимательно и серьезно, смутно ощущая, что столь невероятное событие угрожает их могуществу. Верховный жрец повелел племени принести в жертву Солнцу двенадцать быков, семь диких ослов и трех жеребцов. После жертвоприношений он сказал, что Неведомые — боги, к месту обитания которых надо совершить паломничество.

Все жрецы и вожди захелалов должны были принять участие в походе. И вестники обошли горы и долины на сто лье вокруг того места, где позднее возник город магов Экбатан. И всякий, слушая их мрачный рассказ, содрогался от ужаса. Все вожди тотчас откликнулись на священный призыв. И вот в одно осеннее утро Солнце-Отец пронзило тучи, залило светом храм, и луч его коснулся алтаря, на котором дымилось окровавленное сердце быка. Торжествующий вопль вырвался из груди жрецов и пятидесяти вождей. Сто тысяч кочевников, стоявших снаружи на росистой траве, подхватили клич и повернули обветренные лица к таинственному лесу Кзур. Предзнаменование было благоприятным.

Весь народ во главе со жрецами двинулся к лесу. В три часа пополудни вождь племени пжеху остановил шествие. Перед ними простиралась величавая поляна, которую осень окрасила в рыжие тона и покрыла мертвыми листьями. На берегу ручья жрецы увидели тех, кому пришли поклониться и кого хотели умилостивить, — Неведомых. Ласкали взгляд переливчатые нежные цвета под сенью деревьев, чистый огонь их звезд, спокойный, медлительный хоровод у ручья.

— Мы принесем жертву здесь, — промолвил верховный жрец. — Да будет им ведомо, что мы покоряемся их могуществу!

Старцы согласно склонили головы. Но вот раздался протестующий голос — голос молодого звездочета Юшика из племени ним. Этот юный прорицатель с лицом, бледным от постоянных бдений, требовал приблизиться к Неведомым.

Но седые старцы, уже давно познавшие искусство мудрых речей, одержали верх: тут же воздвигли алтарь и привели жертву — великолепного жеребца, верного слугу человека. Кочевники пали ниц, и бронзовый нож пронзил благородное сердце животного. Жалобный стон разорвал тишину. Тогда верховный жрец спросил:

— О боги, принимаете ли вы нашу жертву?

Неведомые, переливаясь всеми красками и выбирая места, где было больше солнца, продолжали безмолвно кружить меж деревьев.

— О да, — пылко вскричал юный пророк, — они принимают ее!

И не успел удивленный верховный жрец произнести хоть слово, как Юшик схватил еще горячее сердце жеребца и ринулся на поляну. Вслед за ним с воем устремились фанатики. Но тогда Неведомые медленно собрались вместе, заскользили над землей навстречу безрассудным и учинили столь безжалостную расправу, что воины всех пятидесяти племен ужаснулись. Только шесть или семь человек с трудом спаслись от разъяренных преследователей, успев пересечь спасительную границу. Остальные, и вместе с ними Юшик, погибли.

— Эти боги неумолимы! — торжественно провозгласил верховный жрец.

Потом жрецы, старейшины и вожди собрались на Совет.

Они решили огородить поляну частоколом, дабы обозначить спасительную черту: ее определили, послав почти на верную смерть рабов. Эта предосторожность сохранила жизнь многим, ибо отныне границу мог увидеть каждый.

Так благополучно закончился священный поход. На время таинственный враг перестал страшить захелалов.

3. Закат

Но спасительная ограда, воздвигнутая по решению Совета, вскоре оказалась бесполезной. Следующей весной Неведомые напали на племена хертот и наззум, без особых опасений толпой проходившие неподалеку от частокола, и устроили жестокое побоище. Вожди, чудом избежавшие смерти, сообщили Великому совету захелалов о том, что Неведомых стало значительно больше, чем в прошлую осень. Правда, как и прежде, враг преследовал людей до определенной черты, но теперь она охватывала большую площадь.

Эта весть испугала захелалов. Кочевники принесли великие погребальные жертвы. А Совет решил уничтожить лес Кзур огнем. Но поджечь удалось лишь его окраины.

Отчаявшиеся жрецы прокляли лес, запретив кому бы то ни было входить в него. Так прошло еще несколько лет.

А потом в одну из октябрьских ночей стан племени зулф, разбитый в десяти полетах стрелы от проклятого леса, подвергся нападению Неведомых. И еще триста воинов расстались с жизнью. И пополз от племени к племени жуткий рассказ о таинственных, смертоносных созданиях. Люди шепотом передавали его друг другу на ухо при свете звезд долгими месопо-тамскими ночами. Человеку приходит конец. Другие — те, кто захватывает леса и долины, те, кого невозможно уничтожить, — скоро погубят обреченный род человеческий.

Страшная весть леденила сердца, туманила слабый разум кочевников, лишала их сил для борьбы со злом, отнимала их главное оружие — надежду на будущее. Кочевнику было уже не до богатых пастбищ; его усталые глаза с тоской смотрели на небо: он был уверен, что вот-вот остановится ход созвездий. Шел только тысячный год предыстории юной расы, а уже близился ее закат, и человек безропотно стремился навстречу своей судьбе. И этот всеобщий ужас был только на руку бледным пророкам нового, мрачного культа, культа смерти, которые говорили, что Мрак могущественнее Звезд и что он проглотит, погасит священный огонь — блистающий животворный Свет. В пустынях появились тощие отшельники и ясновидцы, надолго застывшие в безмолвных молитвах. Время от времени они приходили к кочевникам и сеяли ужас среди них, рассказывая о своих кошмарных видениях, пророча гибель Солнца и приближение вечной Ночи.

4. Бакун

В те времена жил один удивительный человек, по имени Бакун; как и брат его, верховный жрец захелалов, он был родом из племени птух. Еще юношей отказался он от кочевой жизни, поселившись в живописном тихом уголке, меж четырех холмов, в узкой веселой долинке, где неумолчно журчал прозрачный ручей. Вместо палатки он, подобно циклопам, воздвиг себе жилище из каменных плит. Он был настойчив, приспособил к работе быков и лошадей и вскоре стал снимать со своих земель обильные урожаи. Четыре его жены и тридцать детей жили вместе с ним в этом маленьком раю.

Речи Бакуна не походили на речи других людей, и его давно бы побили камнями, если бы не страх перед его старшим братом, верховным жрецом захелалов. Бакун говорил, что оседлая жизнь лучше кочевой, ибо у человека остается больше сил для совершенствования своего духа. Он говорил, что Солнце, Луна и Звезды — светящиеся тела, а вовсе не боги. Еще говорил он, что человек должен по-настоящему верить лишь в то, что можно измерить, взвесить и сосчитать. Захелалы считали, что ему подвластны магические силы, а потому наиболее смелые иногда приходили к нему за советом. И никогда потом не раскаивались. Было известно также, что он частенько помогает бедствующим племенам, делясь с ними своими запасами.

И вот в страшный час, когда настало время выбора — уйти с плодородных земель или стать беззащитной жертвой Неумолимых богов, — люди вспомнили о Бакуне. Жрецы, поборов самолюбие, отправили к Бакуну трех самых уважаемых своих собратьев. Бакун внимательно выслушал их, расспросил очевидцев, задал множество вопросов. Потом потребовал два дня на размышление. По истечении этого срока он объявил, что отправится изучать Неведомых. Кочевники снова пали духом, ибо думали, что Бакун сразу освободит их земли каким-либо волшебством. Тем не менее вожди с радостью встретили его решение, надеясь на успех.

Бакун поселился вблизи леса Кзур и принялся целыми днями наблюдать за Неведомыми, удаляясь только на время отдыха; он разъезжал верхом на самом быстром жеребце Халдеи, пока не убедился, что его великолепный конь превосходит скоростью самого быстрого из врагов человеческих. После этого он взял на себя смелость подробно изучить пришельцев.

Результатом его наблюдений явилась громадная, состоящая из шестидесяти плит книга доклинописного периода, лучшая из каменных книг, оставленных кочевниками в наследство современному человеку.

Эта великолепная книга, обобщающая терпеливые наблюдения мудреца, описывает совершенно иные формы жизни, которые резко отличаются от наших животных и растительных форм.

Бакун скромно указывает на то, что ему удалось изучить лишь некоторые внешние проявления иной жизни, да и то весьма поверхностно. Становится страшно, когда читаешь об этих существах, названных Бакуном ксипехузами. Беспристрастные подробности, так и не сведенные в единую систему, — о поведении и способах передвижения, о боевых качествах ксипехузов, об их размножении, — которые приводит древний летописец, свидетельствуют о том, что человеческая раса была на краю гибели, а Земля едва не стала обителью существ, о которых нам ничего не известно.

Прочтите прекрасный перевод Б. Дессо, ознакомьтесь с его неожиданными открытиями в области доассирийской лингвистики, с открытиями, которые, к сожалению, больше ценят не на его родине, а за границей, в Англии и Германии. Этот крупнейший ученый предоставил нам самые волнующие отрывки из своего труда. Мы предлагаем их вниманию читателя, надеясь, что они пробудят у него интерес, и он прочтет великолепные переводы мэтра целиком.[2]

5. Из книги Бакуна

Ксипехузы, бесспорно, живые существа. Все их движения свидетельствуют о наличии у них воли, желаний, независимости — всего, что отличает живое существо от растений или предметов. Хотя их способ передвижения нельзя ни с чем сравнить — ксипехузы просто скользят над землей, — легко заметить, что их движения вполне осмысленны. Они внезапно останавливаются, поворачиваются, бросаются вдогонку друг за другом, прогуливаются по двое, по трое, оставляют одного товарища, чтобы приблизиться к другому, находящемуся поодаль. Они не умеют лазить по деревьям, но им удается убивать птиц, притягивая их к себе неведомым способом. Я часто видел, как они окружали лесных животных или поджидали их за кустом; зверей они убивают и сжигают. Как правило, они убивают любое животное, если могут его догнать, хотя делают это без всякой видимой нужды, ибо свою жертву они не съедают, а испепеляют.

Труп они сжигают, не разводя костра: десять — двадцать ксипехузов собираются вокруг большого животного и направляют на него лучи своих звезд; один ксипехуз может сжечь только мелкого зверька или птицу. Мне часто удавалось подставить ладонь под луч звезды — кожа начинала разогреваться лишь некоторое время спустя.

Не знаю, можно ли говорить о разных ксипехузах, ибо они постоянно меняют свою форму на одну из трех, иногда даже в течение дня. Цвет их непостоянен, что вызвано, скорее всего, изменениями силы света от восхода до заката. Однако некоторые их оттенки зависят от желаний, даже страстей отдельных существ, разобраться в которых я не смог, хотя тщательно их изучал. Даже простейшие чувства я определял наугад. Мне ни разу не удалось отличить окраску гнева от окраски дружелюбия, что было бы первым открытием такого рода.

Я говорил об их страстях. А еще раньше упомянул о том, что некоторые ксипехузы склонны подолгу проводить время с одними особями и не обращать внимания на других. Я могу теперь назвать это чувство дружбой. Есть у них и ненависть. Если один ксипехуз ненавидит другого, то второй обычно отвечает ему тем же. Когда они раздражены, то приходят в ярость и сталкиваются между собой, словно нападая на крупное животное или человека. Именно эти схватки убедили меня в том, что они — существа смертные, хотя раньше я был склонен думать иначе. Я два или три раза видел, как погибали ксипехузы: они падали, сжимались и окаменевали. Я сохранил несколько этих странных трупов; может быть, позднее благодаря им раскроют тайну ксипехузов. Это неправильной формы желтоватые кристаллы, пронизанные голубоватыми нитями[3].

Узнав, что ксипехузы не бессмертны, я должен был подумать о том, как с ними бороться и как их победить. Об этом я и расскажу ниже.

Ксипехузов легко заметить в чаще, даже если они прячутся за толстыми деревьями, — их выдает светящийся ореол, — и я, полагаясь на своего быстрого жеребца, часто забирался далеко в глубь леса. Я попытался выяснить, строят ли они себе жилища, но мне это не удалось. Они не передвигают камней, не притрагиваются к растениям и не выделывают никаких видимых и осязаемых предметов. Поэтому у них нет оружия в нашем понимании. Они не могут убивать на расстоянии: любое животное, избегнувшее непосредственного соприкосновения с ними, всегда может спастись бегством, чему я неоднократно был свидетелем.

Уже люди злосчастного племени пжеху заметили, что ксипехузы перестают быть опасными за какой-то определенной чертой, которую никогда не пересекают. Но черта эта охватывает все больше и больше земель из года в год, из месяца в месяц. Я должен был найти причину этому явлению. Теперь я наконец знаю: причина этого явления — в постоянном увеличении количества ксипехузов. Закон таков: граница их владений расширяется, как только ксипехузов становится больше, но пока их число остается неизменным, ни один из них не может выйти за существующие пределы обиталища; такова природа их расы. Поэтому один ксипехуз больше зависит от всех остальных, чем человек или животное от себе подобных. Позже мы увидели, как сужались границы владений ксипехузов по мере их уничтожения.

О появлении на свет новых ксипехузов я узнал очень немного, но и это немногое кажется мне очень важным. Они рождаются четыре раза в год, накануне равноденствий и солнцестояний, и только в совершенно безоблачные ночи. Сначала ксипехузы собираются по трое, а потом образуют одну тесную массу в форме сильно вытянутого эллипса. Они остаются в таком положении всю ночь и все утро, пока солнце не достигнет зенита. Потом они расходятся в стороны, и тогда становятся видимыми громадные, парообразные существа.

Постепенно они уменьшаются, становятся как бы плотнее и к концу десятого дня превращаются в янтарные конусы, значительно более крупные, чем взрослые особи. Через два месяца и несколько дней они достигают вершины своего развития, суживаясь до размеров остальных. К этому времени они уже полностью походят на своих собратьев и могут менять цвет и форму в зависимости от времени дня или по собственному желанию. Несколько дней спустя границы владений ксипехузов расширяются.

Когда приближался этот опасный момент, я подстегивал моего славного Куата и разбивал лагерь подальше от леса.

Трудно сказать, есть ли у ксипехузов органы чувств. Но что-то их наверняка заменяет. Они легко различают издалека животное или человека; отсюда следует, что их органы наблюдения, пожалуй, даже лучше наших глаз. Я ни разу не замечал, чтобы они путали растение с животными, даже когда игра света между ветвей, окраска или положение предмета вводили в заблуждение меня самого. Они очень хорошо ощущают размеры; когда нужно сжечь птицу, с этим легко справляется один ксипехуз, но когда попадается более крупное животное, вокруг него собирается десять, двенадцать или пятнадцать ксипехузов — ровно столько, сколько необходимо для того, чтобы испепелить труп.

Способ их нападения на людей говорит о том, что у них помимо чувства есть и разум, в чем-то схожий с разумом человека, ибо ксипехузы почти не трогают женщин и детей, однако безжалостно уничтожают воинов.

Теперь самое важное: есть ли у них язык? Без малейшего колебания я отвечаю: «Да, есть». И состоит он из знаков, из которых я кое-что смог расшифровать. Если какой-нибудь ксипехуз желает поговорить с другим, он направляет лучи своей звезды на товарища, и тот сразу их ощущает. Если спрашиваемый в это время двигается, он замирает на месте и ждет. Говорящий быстро чертит лучом своей звезды на собеседнике — с любой стороны — короткие световые рисунки, которые светятся какое-то время, а потом тускнеют. После короткой паузы следует ответ. Замыслив нападение или засаду, ксипехузы всегда использовали такой рисунок:

Когда речь шла обо мне (а это случалось часто, ибо ксипехузы прилагали немало усилий, пытаясь уничтожить моего славного Куата и меня), они обменивались таким знаком:

И его всегда сопровождал первый знак:

Обычным знаком призыва был такой рисунок:

На него всегда отзывался тот, кому он был послан. Когда ксипехузы хотели собраться вместе, я наблюдал рисунок, в котором слились очертания всех трех форм, которые они могут принимать:

Ксипехузы обмениваются и более сложными знаками, не относящимися к действиям, похожим на человеческие: смысла их я так и не понял. У меня нет сомнений в том, что они способны мыслить отвлеченно, как и люди, ибо они могут часами стоять и переговариваться друг с другом, явно обмениваясь мыслями.

Моя долгая жизнь вблизи ксипехузов помогла мне, несмотря на их постоянные перевоплощения, узнать некоторых из них поближе, подметить их особенности и даже что-то вроде разницы в характерах. Надо сказать, что уловить различия между ними может лишь упорный и зоркий наблюдатель. Я отличал молчаливых, которые никогда не рисовали слов, от неугомонных ораторов, писавших длинные речи, внимательных — от болтунов, перебивающих друг друга. Некоторые любили уединение, другие явно стремились к обществу себе подобных, жестокие постоянно преследовали животных и птиц, а добрые часто оставляли их в покое. Разве это не признак развитой жизни? Разве не столь же разнообразны поведение, ум и характеры людей?

Ксипехузы занимаются воспитанием молодых. Сколько раз случалось мне видеть, как старый ксипехуз, сидя среди множества юных, показывал им знаки, которые те воспроизводили один за другим. Если же они делали ошибки, он заставлял их начинать сызнова.

Обучение юных ксипехузов больше всего привлекало меня, занимая мои мысли в бессонные ночи. Я чувствовал, что именно эти уроки на заре жизни молодых могут приоткрыть завесу тайны — вдруг блеснет неожиданная мысль и выхватит из глубокого мрака какой-нибудь кусочек целого! Не отчаиваясь, я долгие годы исподтишка следил за такими уроками, пытаясь истолковать виденное. Не раз мне казалось, что я ухватил смутную суть природы ксипехузов, их сверхосязаемую сущность, но она так и осталась недоступной для моих скромных способностей. Я уже говорил, что долгое время считал ксипехузов бессмертными. Но мне довелось видеть, как они гибли в схватках друг с другом. Нужно было скорее найти уязвимое место ксипехузов и оружие против них, ибо, выйдя из леса Кзур на юг, север и запад, они двинулись по долинам к восходу солнца. Ксипехузы угрожали вскоре вытеснить человека с обжитых им земель.

Я вооружился пращой и, как только какой-нибудь ксипе-хуз оказывался неподалеку, целился и метал в него камень. Но хотя я попадал в них и даже в их звезду, все было тщетно. Они явно чувствовали себя в безопасности и даже никогда не увертывались от моих снарядов. После месяца бесплодных попыток мне пришлось признать, что праща пользы не принесет, и я ее оставил. Тогда я взял в руки лук. Ксипехузы испугались первых же стрел: они увертывались, стараясь не оказываться на расстоянии выстрела. Семь дней я пытался поразить хотя бы одного ксипехуза. На восьмой день несколько существ, видимо увлеченных охотой, пронеслись вблизи от меня, преследуя газель. Я выпустил несколько стрел, но безрезультатно: ксипехузы рассыпались в разные стороны, а я стал гоняться за ними, растрачивая свои боевые запасы. Но едва я выпустил последнюю стрелу, как они начали быстро окружать меня с трех сторон. Только невероятная скорость моего храброго Куата спасла мне жизнь.

После этого случая я исполнился веры и… сомнения. Целую неделю я провел в глубоких размышлениях: мои мысли занимала одна тайна, она отгоняла сон, заставляя меня страдать и радоваться одновременно. Почему ксипехузы так боялись моих стрел? Ведь многие попали в тех, кто охотился, но ни одного из них не поразили насмерть. Я знал, что мои противники умны, и не думал, что их охватывает ужас без особых причин. Нет, как раз все говорило за то, что в определенных условиях стрелы очень опасны для них. Но в каких условиях? Где их уязвимое место? И вдруг истина открылась: мне надо попасть в звезду! Целую минуту страстно и слепо я верил в это. А потом сомнения вновь овладели мною.

Разве я уже не поражал эту цель камнем? Почему же стрела должна быть счастливей?

Стояла глубокая ночь, над головой чернела неизмеримая бездна, в которой мерцали рассыпанные огни. А я думал, охватив голову руками, и думы мои были мрачнее ночи.

Где-то рычал лев, по равнине носились шакалы. Но вот неясный свет надежды вновь забрезжил в моей душе. Может быть, камень пращи больше звезды ксипехузов? А цель надо пронзить острием? Тогда их страх перед стрелой понятен…

Вега медленно вращалась вокруг полюса, близилась заря, и усталость на несколько часов замедлила бег моих мыслей.

И снова с луком в руках я преследовал ксипехузов в их собственных владениях, насколько позволяла осторожность. Но они избегали меня и держались в отдалении. О засаде я и не думал, ибо их способ наблюдения позволял им обнаруживать меня за любым укрытием.

К концу пятого дня одно событие опять показало мне, что ксипехузы уязвимы, но в то же время могут легко, как человек, приспосабливаться к новой обстановке. В тот вечер какой-то ксипехуз без всякого страха понесся прямо на меня. Я удивился, но остался на месте и с волнением в сердце приготовил лук. В рождающихся сумерках ксипехуз был подобен бирюзовой колонне. Вот он приблизился на расстояние выстрела. И я уже пустил стрелу, как вдруг он повернулся и спрятал свою звезду, продолжая надвигаться на меня. Я был так поражен, что едва успел подстегнуть Куата и уйти от опасного противника.

Этот простой маневр, которого раньше не применял ни один ксипехуз, подтвердил еще раз, что наши враги разнятся между собой умом и характером. Одновременно я убедился, что моя догадка об уязвимости звезды верна. Но тут же с огорчением подумал, сколь трудной, чтобы не сказать невыполнимой, станет моя задача, если эту тактику переймут все ксипехузы. Однако после всего, что я сделал ради выявления истины, подобное препятствие только подстегнуло меня, ибо я верил в изворотливость своего ума, способного справиться с любым затруднением.

6. Вторая часть книги Бакуна[4]

Я вернулся домой, Анакр, третий сын моей жены Тэпаи, был прославленным оружейником. Я приказал ему изготовить для меня лук невиданной мощи. Он взял твердую, как железо, ветвь дерева вахам и смастерил мне лук, который стрелял в четыре раза дальше, чем лук пастуха Занканна, сильнейшего лучника из тысячи племен. Ни один человек не смог бы натянуть этот лук. Но я придумал приспособление, которое сделал мне тот же Анакр. Теперь даже женщине стало под силу стрелять из громадного лука.

Я всегда был прекрасным копьеметателем и отменным стрелком из лука. Через несколько дней я настолько привык к оружию, сработанному моим сыном Анакром, что мог попасть в любую цель, даже если она была размером с муху и передвигалась со скоростью сокола.

После этого я вновь отправился в лес Кзур на своем пламенноглазом Куате и опять стал искать встречи с врагом человека. Чтобы усыпить осторожность ксипехузов, я выпускал множество стрел из обычного лука, когда кто-нибудь из них приближался к заветной черте, но стрелы каждый раз падали не долетая. Ксипехузы узнали дальность полета стрелы и на определенном расстоянии чувствовали себя в полной безопасности. Но все же по-прежнему опасались моего лука, никогда не останавливались и прятали от меня звезды, если им не служил защитой лес. Однако моя терпеливость поборола их опасения, и вот на шестое утро несколько ксипехузов расположились на отдых прямо напротив меня под большим каштаном, в трех полетах стрелы обычного лука.

Я тут же выпустил тучу бесполезных стрел. Ксипехузы понемногу успокоились, и их движения обрели плавность и непринужденность первых дней нашей встречи.

Решающий час пробил. Сердце мое сжалось, я почувствовал, как руки мои бессильно опускаются, и замер; ведь от одной стрелы зависело все наше будущее! Если она пролетит мимо цели, ксипехузы вряд ли предоставят мне возможность повторить выстрел и я не узнаю, способна ли рука человека нанести им смертельный удар. Я собрал всю свою волю. Дыхание мое успокоилось, руки и ноги вновь обрели гибкость и силу, а глаз — остроту. Я медленно поднял лук Анакра. Вдалеке, под сенью дерева застыл большой изумрудный конус, и его сверкающая звезда была повернута ко мне. Громадный лук согнулся, стрела со свистом рассекла воздух… и сраженный насмерть ксипехуз упал, сжался и окаменел. Яростный ликующий крик вырвался из моей груди. Я вскинул руки к небу и в экстазе вознес хвалу Единому. Значит, человеческое оружие могло поражать насмерть этих ужасных ксипехузов. Значит, люди могут надеяться на победу.

Уже без страха пел я гимн радости: ведь раньше я боялся за будущее человека, ибо высчитал во время бодрствовании под бегущими созвездиями и синим хрусталем неба, что через два века ксипехузам станет тесен наш обширный мир.

Но когда настала ночь, любимое время для размышлений, ликование сменилось печалью: почему люди и ксипехузы не могут жить рядом друг с другом, почему выживание одних зависит от непреложной гибели других?

7. Третья часть книги Бакуна

Жрецы, старейшины и вожди выслушали мой рассказ с радостью; гонцы донесли добрую весть до самых глухих уголков. Великий совет повелел всем воинам собраться на равнине Мехур-Азар в шестую луну 22 649 года, и пророки стали воспевать священную войну.

Прослышав о великом походе, явилось более ста тысяч захелалских воинов; на помощь нам пришли и другие племена — дзумы, сахры, халдеи. Кзур был окружен десятью рядами лучников, но их стрелы оказались бессильными против ксипехузов. Множество неосторожных воинов погибло, и несколько недель ужас царил среди людей… На третий день восьмой луны я объявил несметным людским толпам, что выйду один против ксипехузов, вооружившись только остро отточенным ножом, и развею сомнения людей, не поверивших моему рассказу. Но мои сыновья Лоум, Демжа и Анакр воспротивились, желая пойти вместо меня.

И сказал Лоум:

— Ты не можешь идти, ибо, если ты умрешь, все поверят в бессмертие ксипехузов и человеческая раса погибнет.

Демжа, Анакр и многие вожди присоединились к его речам, я счел их доводы разумными и остался. Тогда Лоум взял мой нож с рукояткой из рога и пересек границу смерти. Ксипехузы приблизились. Один из них, самый быстрый, коснулся было моего сына, но Лоум, ловкий, как леопард, отскочил, пропустил ксипехуза мимо себя, а затем прыгнул и вонзил острие ножа в звезду. И недвижные толпы увидели: ксипехуз упал, сжался и окаменел. Тысячеголосый крик вознесся к голубому небу, и вот уже Лоум пересек границу и возвратился к нам. Его славное имя вечно передавали из уст в уста.

8. Первая битва

Год 22 649-й, седьмой день восьмой луны.

На заре прозвучали рога; тяжелые молоты опустились на бронзовые гонги, призывая к битве. Жрецы принесли в жертву сто черных буйволов и двести жеребцов. Мои сыновья молились Единому вместе со мной. Солнце разлилось по небу красной зарей, вожди проскакали перед войском, вдохновляя его на битву. Сотни тысяч бойцов издали воинственный клич, стремительно разнесшийся по рядам.

Племя наззум первым встретилось с врагом, и схватка их была ужасной. Вначале неумелые и бессильные против таинственного оружия ксипехузов, воины вскоре познали искусство застигать их врасплох и уничтожать. Тогда все — захелалы, дзумы, сахры, халдеи, ксизоастры, пжарванны — затопили равнину и лес, с ревом, подобным гулу океанского прибоя, окружая безмолвных врагов.

Все смешалось в смертельной схватке; только гонцы беспрерывно сообщали жрецам о гибели сотен людей и о том, как живые мстят за погибших. В этот жаркий час битвы мой быстроногий сын Сурдар, посланный Лоумом, донес мне, что убийство каждого ксипехуза стоило жизни двенадцати нашим. Тяжко стало у меня на душе, сердце мое сжалось и лишь губы шептали: «Да будет так, если это угодно Единому!»

Нас было сто сорок тысяч, ксипехузов — около четырех тысяч, и я сосчитал, что более трети войска погибнет, однако земля останется за человеком. Но что произойдет, если не хватит наших сил?

— Разве это победа? — с печалью шептал я.

Пока я размышлял об этом, шум битвы приближался, и вот из леса выскочили наши воины; испуская отчаянные крики, они со всех ног бежали к границе спасения. Затем из-за деревьев показались ксипехузы — и не поодиночке, как утром, а группами. Они соединились в круги по двадцать, спрятали свои звезды и стали неуязвимыми. Теперь, без страха налетая на наших обессилевших воинов, ксипехузы убивали их сотнями. Это был разгром. Даже самые отважные помышляли лишь о бегстве. Однако я, несмотря на терзавшую душу горечь, терпеливо наблюдал за роковым ходом битвы, надеясь отыскать способ, как обратить поражение в победу. Ибо часто яд, умело употребленный, становится противоядием. И моя вера была вознаграждена. Я заметил, что там, где людей было значительно больше, чем ксипехузов, количество убитых людей быстро уменьшалось: удары врага достигали цели все реже и реже, многие из упавших вновь поднимались с земли после краткого беспамятства, а самые крепкие оставались на ногах даже после многих прикосновений. То же происходило и в других местах побоища, и я заключил, что ксипехузы уставали и их поражающая сила ослабевала.

Наблюдая за халдеями, я подметил еще одну странность. Враг со всех сторон окружил несчастных. Они потеряли веру в свои короткие ножи и, вырвав из земли небольшие деревца, стали пробиваться вперед, действуя ими как палицами. К моему великому изумлению, их попытка увенчалась успехом. Я видел, как десятки ксипехузов под ударами теряли равновесие. Почти половина халдеев вырвалась из окружения. Но — странное дело — те, кто сражался бронзовым оружием, в основном вожди, погибали, едва дотронувшись до противника. Дубинки не причинили особого вреда ксипеху-зам, ибо упавшие быстро приняли прежнее положение и снова бросились вдогонку за воинами. Мне стало ясно, что эти наблюдении очень помогут нам в грядущих битвах. А пока разгром продолжался. Земля дрожала под ногами побежденных. К вечеру в границах ксипехузских владений остались лишь убитые да несколько сот живых, вскарабкавшихся на деревья. Смерть их была ужасной: ксипехузы сожгли воинов живьем, направив тысячи огней на укрывшихся в ветвях. И их страшные крики еще долго звучали под небесным сводом.

9. Выбор

Наутро мы пересчитали живых. Почти девять тысяч наших воинов погибли; ксипехузов было убито лишь шестьсот. Каждый поверженный враг унес в могилу пятнадцать человеческих жизней. Смятение воцарилось в сердцах, многие выступили против вождей, требуя прекратить сражение. Тогда, невзирая на крики и ропот, я вышел к воинам и начал упрекать их за малодушие. Я спросил их, что лучше — гибель всех или только части. Я доказал им, что через десять лет Неведомые захватят страну захелалов, а через двадцать придет черед халдеев, сахров, пжарваннов и ксизоастров. Я пробудил в них голос совести и сказал, что шестая часть земель, захваченных Неведомыми, уже вернулась к человеку, а враг отброшен в лес. И, наконец, я поделился с ними своими наблюдениями, сообщив, что ксипехузы устают во время битвы и их легко опрокинуть деревянной дубиной и открыть доступ к их звездам.

Великая тишина воцарилась над равниной, и надежда вернулась в сердца воинов, внимавших моим словам. Чтобы укрепить их дух, я также сказал им, что придумал деревянные приспособления для нападения и защиты. Воинов охватило воодушевление, они славили мое имя, а вожди решили поставить меня во главе войска.

10. Замена Сооружения

На следующий день я велел срубить множество деревьев и показал, как мастерить легкие защитные приспособления — решетки, состоящие из двух частей: внешней, длиной шесть локтей, а шириной два, и внутренней, шириной один локоть, а длиной пять. Каждое приспособление защищало шесть человек (двое несли его, у двоих в руках были деревянные тупые копья, а последние два воина держали наизготовку деревянные копья с острыми металлическими наконечниками и луки со стрелами). Теперь воинам стало удобнее, они могли передвигаться по лесу, не опасаясь внезапных нападений ксипехузов. Когда противник приближался, воины с тупыми копьями должны были напасть на него и опрокинуть, открыв звезду, а лучники-копьеносцы — немедля поразить цель копьем или стрелой, смотря по обстоятельствам. Рост ксипехузов едва превышал полтора локтя, и я велел сделать решетки так, чтобы их внешняя часть оказалась во время ходьбы на высоте локтя с четвертью над землей: для этого связующие планки были слегка наклонены. Решетки хорошо защищали от внезапного нападения: ксипехузы двигались только в вертикальном положении и не умели преодолевать неожиданных препятствий. Конечно, ксипехузы могли поджечь решетки — я это предвидел, — но для этого им пришлось бы приоткрыть свои звезды в пределах полета стрелы. К тому же решетки загорались не сразу, и при быстром передвижении чаще всего можно было избежать опасности.

11. Вторая битва

Год 22 649-й, одиннадцатый день восьмой луны.

В этот день произошла вторая битва с ксипехузами. Вожди избрали меня верховным военачальником. Я разделил людей на три войска. Чуть раньше восхода солнца я бросил на Кзур первое — сорок тысяч воинов, защищенных решетками. На этот раз столкновение двух миров было не столь беспорядочным. Племена, разделенные на небольшие группы, стройными рядами вошли в лес, и сражение началось.

Сначала люди воспользовались преимуществами новой тактики, и в первый же час более ста Неведомых расстались с жизнью, а мы потеряли человек десять, ибо ксипехузы были обескуражены. Но они быстро оправились от замешательства и принялись поджигать решетки. В четвертом часу битвы ксипехузы применили более опасный маневр: тесно прижавшись друг к другу, они разгонялись и с лету ударяли по решетке, опрокидывая ее вместе с воинами. Так погибло великое множество людей. Враг снова стал одерживать верх, и отчаяние охватило многих воинов. В пятом часу сражения захелалские племена джох и кемар, а также часть ксизоастров и сахров начали отступать. Чтобы избежать разгрома, я послал к сражающимся с вестью о подкреплении гонцов, защищенных решетками. А сам стал готовить второе войско. Свежим воинам я дал другие наставления: держаться поближе друг к другу и построиться в тесные каре, когда покажутся большие скопления ксипехузов, но ни на минуту не прекращать наступления.

Потом я подал сигнал к битве и вскоре с радостью увидел, что союз племен снова стал побеждать. К середине дня мы потеряли около двух тысяч человек, а ксипехузы — триста существ. И мы снова поверили в победу. Все же к четырнадцатому часу побоища враг опять начал одолевать, ибо число убитых с нашей стороны выросло до четырех тысяч, а ксипехузов погибло только пятьсот. Тогда я бросил в бой третье войско. Битва достигла величайшей напряженности, воинский пыл возрастал от минуты к минуте, но солнце уже опускалось за край земли. Ксипехузы начали наступление на севере Кзура, преследуя там дзумов и пжарваннов; отступление этих племен внушало мне тревогу. Зная, что ночь благоприятствует противнику, я все же протрубил сигнал к окончанию сражения. Наши войска покидали поле битвы в полном порядке. Большую часть ночи мы праздновали успех: воины уничтожили восемьсот ксипехузов, и владения их сократились до двух третей Кзура. Правда, в лесу осталось семь тысяч наших соплеменников, но по сравнению с первым сражением наши потери были не столь уж велики. Я обрел уверенность в победе и замыслил план решающей битвы с ксипехузами: их осталось в живых две тысячи шестьсот.

12. Уничтожение

Год 22 649-й, пятнадцатый день восьмой луны.

Когда красная звезда взошла над холмами, воины были уже построены перед Кзуром и готовы к битве.

Преисполненный надежды на победу, я напутствовал вождей. Протрубил рог, тяжелые молоты звучно ударили в бронзу, и первое войско вступило в лес. Только треть решеток была сделана по старому образцу, остальные были крепче, больше и вмещали двенадцать человек вместо шести. Такую решетку труднее поджечь или опрокинуть.

Первые часы битвы оказались счастливыми для нас: к исходу третьего часа мы уничтожили четыреста ксипехузов, потеряв всего две тысячи воинов. Вдохновленный столь радостными вестями, я бросил в бой второе войско. Обе стороны ожесточились, ибо нас опьянял успех, а противник отстаивал свою жизнь и владения. С четвертого по восьмой час битвы мы отдали не менее десяти тысяч жизней, но ксипехузы заплатили за них тысячью своих, и теперь в глубине Кзура их укрывалось чуть более тысячи. Мои последние сомнения в исходе сражения рассеялись; я понял, что человек останется властителем мира. Однако в десятом часу битвы наше победное настроение было омрачено. Ксипехузы начали появляться только огромными скоплениями и лишь на полянах. Они прятали звезды, а опрокинуть их было почти невозможно. Разгоряченные битвой воины без страха бросились на них. Тогда часть ксипехузов быстро отделилась от остальных, сбила с ног и уничтожила отважных.

Так погибла тысяча человек, а враг особенных потерь не понес. Увидев это, пжарванны закричали, что все кончено; паника охватила воинов, и они обратились в бегство. Многие побросали решетки, чтобы быстрее бежать, и поплатились за это жизнью. Сотня ксипехузов, бросившаяся в погоню, убила более двух тысяч пжарваннов и захелалов.

Страх проник в души людей. Когда гонцы принесли мне эту горькую весть, я понял, что день будет проигран, если мне не удастся вернуть завоеванные позиции удачным маневром. Я тут же отдал приказ о наступлении вождям третьего войска и объявил, что сам поведу его. Я быстро направил свежие силы навстречу бегущим.

Вскоре мы оказались лицом к лицу с ксипехузами. Ослепленные яростью, они не успели перестроиться, и мы окружили их: немногим удалось спастись.

Наш успех возродил мужество в сердцах воинов. И я изменил план битвы, приказав отсекать от главных сил по нескольку ксипехузов, окружать и уничтожать их. Ксипехузы сообразили, что наш способ борьбы губителен для них, и снова стали нападать небольшими скоплениями. Битва двух миров, из которых один мог существовать, лишь уничтожив другой, разгорелась с новой силой. Но всякое сомнение в ее исходе исчезло даже у самых малодушных. К четырнадцатому часу против ста тысяч человек сражалось едва ли пятьсот ксипехузов. И эта жалкая кучка врагов могла передвигаться только в границах шестой части Кзура, что облегчало нам борьбу с ними.

Однако когда сквозь листву деревьев просочился кровавый отсвет сумерек, я, опасаясь засад, прекратил битву. Победа наполнила наши сердца ликованием; вожди предложили мне стать царем всех народов. Я отказался и посоветовал им никогда не вверять судьбы многих людей в руки одного слабого создания, а поклоняться Единому, взяв в земные вожди Мудрость.

13. Последняя часть книги Бакуна

Земля принадлежит людям. За два дня мы полностью уничтожили ксипехузов; мы не оставили ничего — ни дерева, ни кустика, ни травинки там, где скрывались двести последних. С помощью моих сыновей Лоума, Азаха и Симхо высечен на гранитных плитах рассказ о случившемся, чтобы не остались в неведении грядущие поколения.

И вот я снова один на окраине Кзура. Ночь светла. Половина медной Луны висит на западе. Под звездами ревут львы. Между ивами медленно струится река; ее вечный голос шепчет о преходящем времени, о печали смертных. Я обхватил голову руками, сердце мое ноет. Ибо теперь, когда ксипехузы погибли, моя душа скорбит о них и я вопрошаю Единого, почему безжалостной Судьбе было угодно оборвать цветущую жизнь!

Жозеф Анри Рони-старший

Неведомый мир

(перевод Г. Весниной)

1

От некогда многочисленного фермерского рода из Геддерланда остались только мои родители да мы с сестрой. За многие годы поместье сократилось до нескольких акров унылой вересковой пустоши и болота с растущими по его периметру изуродованными ветром соснами. В скрипучем старом доме годились для обитания только несколько комнат, а дворовые постройки настолько обветшали, что грозили рассыпаться под напором стихии, как карточные домики.

Я решил описать все, что случилось со мной, поскольку в моей унылой жизни произошло одно событие, резко изменившее мою судьбу. Дело в том, что я встретил человека, который не отмахнулся от моих "фантазий", как это делали другие, а смог не только поверить в них, но и дать объяснение всему, что видел и чувствовал я. Если бы не он, не знаю, как сложилась бы моя жизнь, так как к тому времени я уже с трудом переносил положение изгоя.

Если бы я отдавал себе отчет в происходившем, то с первых же минут жизни понял бы свою исключительность. Дело в том, что я появился на свет хотя вроде бы и нормальным малышом, но почему-то с фиолетовым оттенком кожи. Но не только это отличало меня от других. Позже я обязательно коснусь своих странных качеств, но всему свое время.

Я рос хилым, плаксивым и неулыбчивым ребенком, и это очень беспокоило родителей, однако врач из Звартендама заявил, что диета и массаж со временем сделают из меня человека, если я все-таки попробую остаться на этом свете. Я же тем временем продолжал медленно угасать, и родители смирились с тем, что в один прекрасный день я покину бренный мир. Как я теперь догадываюсь, отца это устроило бы больше всего: ему, добропорядочному голландцу, не пристало иметь столь необычного на вид отпрыска. Мать же всем сердцем прикипела к своему неудачному детищу, мечтая лишь о том, как бы поставить его на ноги.

И в этом ей помог непредвиденный случай, последствия которого еще долго обсуждались соседями, пристально следившими за необычным мальчиком.

А произошло вот что. К огорчению матери наша служанка неожиданно вышла замуж и покинула дом. Ее заменила уроженка Фрисландии, девушка работящая, честная и здоровая, но, как оказалось, любительница крепкого темного пива. В ее обязанности — кроме прочих забот — входил и уход за мной. Я, молчаливый и слабый, не особенно утруждал ее работой, и она искренне привязалась к своему подопечному. Тронутая моим болезненным видом, девушка решила во что бы то ни стало выходить меня, используя для этой цели панацею от всех хворей — свое любимое пиво.

Подобное "лечение" пришлось мне по вкусу, и вскоре я действительно поздоровел, хотя и пристрастился с тех пор к крепким напиткам. Девушку невероятно веселило недоумение родителей и врача по поводу перемен в моем состоянии, и это простодушное создание невольно выдало нашу общую тайну, вызвав на свою голову неизбежную кару: фрисландке запретили даже близко подходить ко мне.

Мое здоровье вновь стало стремительно ухудшаться, и мать, махнув рукой на угрозу алкоголизма, стала поить меня пивными дрожжами, полагая, что, окрепнув, я смогу избавиться от этого пристрастия.

Результат сказался немедленно: ко мне вновь вернулись силы и жизнерадостность. Отца же подобные перемены не радовали — он предвидел, что доброхоты-соседи теперь примутся перемывать ему кости за то, что он вырастил пьяницу и хулигана. Врач покинул наш дом в негодовании: лечение алкоголем не вязалось с его представлением о здоровье, на страже которого он стоял много лет. Прописав мне по ложке кагора перед едой, он, как говорится, "умыл руки", не заботясь более о своем неудачном пациенте.

Вскоре мой организм выдал еще одну странность: глаза, до сих пор совершенно нормальные, начали покрываться пленкой, напоминавшей бельма. Офтальмолог, которому меня немедленно показали, посчитал, что я вскоре ослепну, но при этом имел мужество признаться в полной некомпетентности в подобном вопросе: в своей практике он до сих пор не сталкивался с таким случаем. Врач и в самом деле ошибся. Хотя по виду казалось, что я болен катарактой, зрение не утратило своей остроты. Более того, глаза приобрели некоторые новые свойства: в частности, я мог, не моргая, смотреть на солнце, словно повелитель горных вершин, орел. Мне минуло три года. К тому времени окружающие смирились с мыслью, что в доме их соседей растет уродец с фиолетовой кожей и страшными пустыми глазами. К этому добавилась еще и быстрая невнятная речь. Более добрый взгляд увидел бы во мне обыкновенного ребенка — в меру ловкого и подвижного, достаточно смышленого, без физических недостатков в виде, например, горба или искривленных ног. Но, к несчастью, меня любили лишь двое — мать и вновь допущенная ко мне фрисландка. Остальные — за неимением других развлечений — приходили взглянуть на меня, как на некое диковинное животное, а отец всячески избегал сына, словно чумного.

По-видимому, он надеялся, что со временем мои отличия от других как-то сгладятся, исчезнут, но этого не случилось: с годами я становился все более странным. Несмотря на то что в мой рацион входило исключительно пиво — лишь просьбы матери заставляли меня отведать что-нибудь из фруктов или овощей — я оставался невероятно худым. Скорее всего, вся "пивная" энергия тратилась на быстрый рост тела и все возраставшую подвижность. Мне очень нравилось плавать, и мать не беспокоилась из-за этого, увидев как-то, что вода выталкивает меня словно пробку. Я совершенно не мог поднимать даже незначительную тяжесть, но зато отличался необычайной проворностью. В стремительности бега я вряд ли уступал быстроногим косулям. Как и они, я мог легко преодолевать канавы и заборы, делать высокие прыжки, запрыгивая, например, на крышу нашего дома, и, в дополнение к этому, быстро взбираться на любые деревья.

И хотя эти особенности, недоступные большинству сверстников, отдаляли их от меня, заставляя относиться ко мне как к странному чужаку, для всех я все же оставался человеком — пусть и далеко несимпатичным.

Конечно, меня нельзя было назвать уродом, как тех, кто рождался с заячьей губой или волчьей пастью, с огромной головой или укороченным туловищем, с телом, покрытом шерстью или с хвостом, с изуродованными руками или вовсе без них, а то и без ног. Мою кожу можно было принять за загорелую: я видел изображения негров с лиловой кожей. Незнакомого человека с первого взгляда ужасали мои глаза, но когда люди убеждались, что я не слепой, они переставали замечать и эту особенность. А мое пристрастие к пиву среди сельских жителей считалось не пороком, а, скорее, лишним подтверждением их убежденности в полезности этого напитка. В конце концов, этот недостаток мог оказаться наследственным — весьма вероятно, что в нашем роду когда-то встречались и алкоголики. Даже невнятность и быстроту говора можно было бы рассматривать как проявление детскости: в шесть лет редкий ребенок обладает правильной речью без пришепетывания или ошибок в произношении букв.

Но существовало нечто, делавшее меня и в самом деле совершенно непохожим ни на кого. Даже мать не подозревала о том, как сильно мое зрение отличается от зрения остальных. И дело вовсе не в закрытых пленкой зрачках…

Прежде всего это касалось восприятия цвета. Привычные всем составляющие спектра — красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой — казались мне лишь различными оттенками серого: от светло-серого до почти черного. Зато синий и особенно фиолетовый воспринимались как целая палитра богатейших переливов цвета — до двадцати разновидностей тона. В качестве пояснения могу сказать, что соседние цвета отличались друг от друга примерно так же, как для обычного глаза желтый отличается от зеленого. В моем понимании термин "прозрачность" тоже не совпадал с общепринятым. Стекло, например, я воспринимаю как нечто густоокрашенное и от этого почти непрозрачное. Вода также имеет цвет, но менее насыщенный, что не так мешает взгляду проникать сквозь ее толщу. Это относится и к прозрачным — в общем понимании слова — кристаллам: чем интенсивнее цвет, тем хуже я через них вижу. Но зато многие предметы, непроницаемые для человеческого глаза, для меня как бы не существуют: большинство из них воспринимаются мной как прозрачные или полупрозрачные. К ним относятся любого вида дерево, будь то бревно или живой куст, железо или сталь, земля, камни, листва, травы и цветы. Правда, это свойство моего зрения исчезает, если толщина предмета превышает пару ярдов.

Удивительно, но для меня золото, платина или ртуть — это черные непрозрачные монолиты; лед на озерах, снежный покров или фарфор имеют темно-серый оттенок; даже воздух обладает цветом. Ни грозовые тучи, ни облака не в силах заслонить от меня солнце, луну и звезды. При этом я отчетливо различаю даже почти невидимые облачка или легкие завитки пара. Никто не замечал необычности зрения странного мальчика, считая некоторую путаницу в цвете детским недомыслием, а то и признаками дальтонизма: что еще может быть при таких-то глазах! Кроме того, я старательно запоминал, что говорили о цвете предметов окружающие, и цепкая память намертво увязывала форму и названное слово. Трудности возникали только при виде незнакомых объектов — но тогда я предпочитал отмолчаться.

Как ни странно, меня не тяготило подобное несоответствие восприятия цвета. Если вы подумали, что я видел мир лишь в серой гамме, но вы заблуждаетесь. Серый эффект производят лишь чистые тона спектра, но в природе нельзя найти чистый тон — он всегда смешан с другими. В результате там, где люди продолжали считать, что один предмет того же цвета, что и другой, я видел коренные отличия в их окраске. Но, конечно, воспринимаемая мной цветовая гамма абсолютно не соответствовала общепринятой.

2

Но и это еще далеко не все! В конце концов, моя способность бестрепетно смотреть на солнце, проникать взглядом сквозь стены домов, любоваться звездами даже в грозовую ночь, видеть мир в недоступном для всех цвете — это, безусловно, странно, но и только. Однако то, что я смог увидеть иную жизнь, существующую параллельно нам и независимо от нас, это, конечно, настоящее чудо! Я обнаружил на нашей планете некий живой мир, о котором никто до сих пор и не подозревал, иначе хотя бы какие-нибудь сведения достигли любопытных ушей все впитывавшего в себя ребенка. Своими так неприятно выглядевшими глазами слепца я увидел неизвестную доселе форму жизни, живое сообщество, представители которого своим строением, внешним видом, способом существования и появления на свет не похожи ни на одно известное нам живое существо. Уже с первых наблюдений за этими созданиями я понял, что они тоже ничего не ведают о нас — мы для них прозрачная субстанция. Но тем не менее их сообщество подвержено нашему влиянию точно так же, как и мы зависим от них.

Все переплетено в общую паутину существования, и, ничего не зная друг о друге, мы в своем бесконечном развитии — неразделимы. Таинственные создания живут везде — в воде, в воздухе, в лесах и полях. Они составляют фауну планеты и, подобно зримой фауне, изменяют среду обитания, воздействуя на нее иными способами, но не менее мощно, чем человек, привыкший считать себя венцом творения. Именно этот мир посчастливилось увидеть мне — единственному среди живых существ, населяющих Землю. И еще большее счастье состоит в том, что вот уже в течение пяти лет я могу изучать недоступную другим жизнь после того, как никем не понятый ребенок-изгой прикоснулся в детстве к великой тайне живой природы.

3

Мои детские воспоминания прочно связаны с этими загадочными существами. Они мне казались столь же обычными, как прыгавшие по болотным кочкам лягушки, и лишь позже я стал понимать, что никто, кроме меня, их не видит. Я не стал рассказывать о них даже девушке из Фрисландии — и не потому, что хотел сохранить тайну: просто разборчивая речь давалась мне с невероятным трудом. К шести годам я уже сумел отделить эти странные создания от привычного людям окружения, но подчас принимал за них лучи света, лужи после недавнего ливня и прозрачные облачка. Такие ошибки случались из-за того, что я не мог потрогать странных земных обитателей, не ощущал их прикосновений. Они протекали сквозь меня, по-видимому, даже не замечая этого, иногда останавливаясь перед преградами, которых не видел я. Они казались мне контурами, произвольно нарисованными на бумаге — такие же многообразные по форме и столь же плоские. Более подробно я опишу их несколько позднее, а пока что стану излагать последовательное течение событий, чтобы создать возможно более полную картину моих прежних ощущений. К восьми годам я уже твердо знал, что эти создания не являются плодом моего воображения или призрачной игрой светотени, а реально существуют подле нас. Мне страстно захотелось поделиться с кем-нибудь своим открытием, но кто бы понял меня, если я не смог довести даже до сведения матери то, что могу видеть сквозь стены. И, пожалуй, именно в этом возрасте я остро ощутил, что между мной и другими людьми существует почти непреодолимый барьер.

Первыми дали мне это почувствовать сверстники. Дети не умеют скрывать свои чувства, и их острая неприязнь проявлялась в злобных каверзах, которые они постоянно устраивали мне. Я уцелел в этой неравной схватке гонимого одиночки и толпы только благодаря невероятному проворству ног, стремительно уносивших меня на безопасное расстояние от оголтелых преследователей. Кроме того, не оставляя обидчиков без расплаты за издевательства, я неожиданно подкрадывался и наносил быстрые, точные удары, мгновенно оказываясь вне зоны возмездия. В результате мучители оставили меня в покое. За мной закрепилась репутация ненормального — этакого местного придурка, которого рекомендовалось обходить стороной. Я оказался в полной изоляции и, безмерно страдая от этого, озлобился душой и превратился в угрюмого волка-одиночку. Только любовь матери скрашивала унылое прозябание отверженного людьми ребенка, но занятая делами разваливавшейся фермы, она не могла отогреть его каменеющее сердце.

4

Время шло, и вот мне уже десять лет. Я решил привести здесь небольшую зарисовку той поры, чтобы проиллюстрировать сложившееся у меня представление о мире.

День в фермерском доме начинался рано. На залитой солнечным светом кухне собралась вся наша семья и нанятые отцом работники. Завтрак простой, но сытный. Однако я не притронулся к нему, и мне подали сваренное вкрутую яйцо и стакан пива. Мать внимательно проследила за тем, чтобы я поел, а отец сделал какое-то замечание и что-то спросил.

Я не запомнил, о чем шла речь, но отчетливо помню, как старался внятно ответить ему. По-видимому, это у меня не получилось, потому что отец с сожалением пожал плечами и огорченно проговорил:

— Карл никогда не научится говорить!

Этот инцидент не вызвал за столом ни сочувствия, ни любопытства: все уже привыкли к обитавшему в доме Ундеретов маленькому чудовищу. Помнится, это порадовало меня, а улыбка двухлетней сестренки сделала это утро и вовсе лучезарным. Когда отец с работниками ушли в поле, мать занялась хозяйством, а нянька — малышкой, я отправился на луг, где паслись наши животные. Они вызывали у меня трепетный интерес и симпатию — эти теплые и ласковые существа, среди которых я подчас искал утешения от несправедливостей мира.

Но и иной мир чрезвычайно привлекал меня. Вместе с огорчением из-за того, что мне никто не поверил бы, даже сумей я рассказать о нем, меня охватывало и чувство гордости: ведь только я один владел недоступным другим знанием. Вот и теперь я тотчас же увидел в траве несколько вытянутых фигур: плоские туманные многоугольники, колеблясь, двигались в разных направлениях. Еще в раннем детстве я назвал их "пластунами" — вероятно, из-за того, что они всегда распластывались по поверхности земли исчезающе тонким слоем. Тех же, кто обитал в воздухе, я назвал "летунами", и в дальнейшем изложении стану использовать эти детские ненаучные имена. Тела пластунов окрашены в светло-серый цвет и обладают четко обозначенным контуром, формы которого имеют бесчисленные варианты. Но всех этих существ объединяет одна особенность — их тела пронизаны сверкающими линиями, имеющими для них, насколько я понял, жизненно важное значение. Линии образуют затейливые переплетения, сходясь в едином центре, а порой и в двух, и устремляясь к ограничивающему тело периметру. На всем протяжении они постоянно меняют цвет и яркость — от ослепительной в месте пересечения, до еле видимой у края. Эти светящиеся полосы строго индивидуальны — так же, как и форма тела, и приемы движения. При этом, если контур фигуры при движении практически не меняется, линии никогда не находятся в покое: они дрожат, мерцают, колеблются, а центры то сжимаются, то распухают.

По размерам пластуны тоже весьма разнообразны — от крошечных, не более комара, до гигантов, достигавших в длину не менее тридцати ярдов. Еще малышом я как-то увидел существо ярдов десяти в поперечнике: его вид так напугал меня, что я даже не рискнул проследить, куда оно отправилось. А однажды мне встретилось создание с широкими мощными линиями, сливавшимися в огромный — величиной с орлиное крыло — центр. Этот великан закрыл своим телом весь наш двор, и я, хотя и понимал, что не являюсь для него преградой, все же залез повыше и поджал ноги.

Живая материя или то, что когда-то было ею, не служит ползунам препятствием — они просто проходят сквозь него. При своем движении они никак не выделяют воду, продолжая скользить по ней, как будто под ними все та же земная твердь. Те предметы, которые пластуны расценивают как преграду, они преодолевают, перетекая их по поверхности, при этом совершенно не изменяя своих очертаний.

Наземные пластуны — не единственные неосязаемые существа: я уже упоминал так называемых летунов. Наблюдая их в воздухе, я поражался невероятной красотой этих созданий. В отличие от их наземных собратьев, плоские тела летунов словно бы излучают свет, а тончайшие многоцветные линии создают столь великолепные ажурные узоры, что по сравнению с ними самые прекрасные бабочки и птицы выглядят линялыми поделками неумехи-кустаря. Летуны не имеют привычных человеческому глазу крыльев — они перемещаются в воздухе частыми толчками, напоминая способом движения морских гребешков.

В то утро я направился к скошенному лугу, с которого недавно увезли высохшее сено. Там, на его ровной поверхности, я заметил двух сражавшихся пластунов. Подобное зрелище, хотя и нередкое между этими созданиями, всегда завораживало меня как некое подобие битвы гигантов. Чаще всего тот, кто ощущал себя более сильным, атаковал слабейшего, причем жертва не обязательно оказывалась мельче агрессора. Я застал тот момент в схватке, когда слабый пустился наутек; другой сразу же кинулся следом, а за ними — и я. Пластуны умеют очень быстро перемещаться, и от обычного человека эта парочка удрала бы в два счета, но я не собирался отставать. Вскоре преследователь догнал убегавшего, и сражение возобновилось. Они сшибались, отскакивали, хлестали друг друга углами многоугольников, и забавно было наблюдать, как к ушибленному месту стягивались светящиеся линии, заставляя пульсирующий центр посылать туда все новые порции колебаний. Борьба шла почти на равных, но снова тот, кто чувствовал себя более слабым, предпринял попытку скрыться. В мгновение ока противник чуть ли не в полете догнал его и подмял под себя: именно это, по-видимому, и являлось апофеозом сражения. Сквозь прозрачное тело победителя я увидел, как трепещут, постепенно тускнея, линии побежденного — и если бы все это сопровождалось еще и звуком, я наверняка расслышал бы удовлетворенное урчание существа, высасывавшего жизненные соки своей жертвы.

Через некоторое время ярко полыхавший победитель оставил незадачливого противника, и тот медленно пополз прочь, почти утратив свечение линий. Похоже, пластуны в этих сражениях отбирали друг у друга энергию, никогда не убивая того, кто оказывался побежденным.

Пока я рассматривал битву, подошло время отправиться на занятия. Я помчался домой, схватил сумку с книгами и вскоре оказался среди себе подобных. Этот переход — от необычного к рутине — лишний раз подчеркивал, как мало люди знают о той планете, на которой живут. Многие и многие поколения земных обитателей — людей и пластунов — веками, словно тени, проходят мимо друг друга, даже не отдавая себе в этом отчета.

Из того, что я уже рассказал о себе, можно сделать вывод, что я очень плохо учился. У меня отвратительный почерк, невнятная речь и чудовищная рассеянность. Да и как сосредоточиться на уроке, если перед глазами одна картина увлекательнее другой!

— Перестань считать ворон, Карл Ундерет! — постоянно одергивал меня учитель.

Он бы так не думал, если бы знал, какой мир скрывают от него собственные зоркие глаза, способные заметить любые нарушения учеником установленных правил поведения. Он наверняка даже гордился своим неукоснительным следованием закону, оставаясь, в сущности, недоумком и слепцом, за которого принимал этого самого Карла.

5

Вскоре моя жизнь стала почти невыносимой: я с ужасом вспоминаю период от двенадцати до восемнадцати лет. Когда мне исполнилось двенадцать, родители поместили меня в пансион для слаборазвитых детей. Там, с помощью специальных методик работы с глухонемыми и слабослышащими детьми, меня научили управлять собственной речью, и я мог теперь довольно внятно формулировать элементарные понятия. Это требовало с моей стороны невероятных усилий, и поэтому там, где была необходима более напряженная работа мысли, я вновь переходил к привычному стремительному словоизвержению, которое никто не воспринимал. С письменными дисциплинами дело обстояло еще хуже, чем с устными. Мои руки, ловкие от природы, склонные к мгновенному выполнению порученной работы, становились неуклюжими и тяжелыми, как только в пальцах оказывался карандаш. Особенно донимало меня чистописание, где требовалось филигранно выписывать каждую буковку. Я ужасно уставал от постоянного сдерживания присущего мне темпа, но если поддавался ему, то написанное уже никто не мог прочесть. За мной прочно закрепилась репутация дебила. Учителя покачивали головами, сочувственно разговаривая с моими родителями, и выражали им свое искреннее соболезнование: а чего вы, собственно, ожидали от своего столь странного отпрыска с такой кожей и такими глазами? Эти доверительные беседы так угнетающе действовали на моих родителей, что они решили забрать меня из пансиона. Когда я вновь водворился на ферме, отец неожиданно ласково как-то сказал мне, смущенно разводя руками:

— Мне очень жаль, сынок, что все так сложилось. Я старался, как мог, подготовить тебя к взрослой жизни, и не моя вина, что это не удалось. Прости, если можешь.

Его слова растрогали меня до слез. Как в раннем детстве, я прижался к нему и, обхватив руками, прошептал:

— Я совсем не такой, как все они думают.

Но в ответ он, не поняв ни слова, лишь погладил меня по голове. Я и в самом деле вовсе не являлся неучем и прекрасно понимал, что знаю гораздо больше, чем мои сверстники, да и не только они. Я очень много читал, "проглатывая" книгу за книгой из нашей сельской библиотеки, и моя цепкая память мгновенно усваивала прочитанное, давая пищу для размышлений. Но чем больше я узнавал об окружавшем меня мире, тем глубже становилась пропасть, разделявшая меня и остальное человечество. Хрупким мостиком между двумя сторонами провала оставалось лишь любящее сердце матери.

В отличие от отца, она, по-видимому, чувствовала, что я совсем не глупее своих сверстников, и добывала у соседей все новые и новые книги, стараясь занять мой быстро развивавшийся ум.

На ферме всегда очень много работы. Нашлось занятие и еще для одних рук — точнее, ног: меня определили пасти коров и овец. Эта работа как нельзя лучше устроила меня — она давала возможность тренировать тело, гоняясь за разбегавшимися животными, и время, чтобы тренировать мозг чтением и раздумьями о прочитанном. И, конечно, теперь я беспрепятственно созерцал иную жизнь — жизнь пластунов и летающих созданий. Так продолжалось до семнадцати лет.

Все это время я старался связать сведения, почерпнутые из книг, со своими наблюдениями, пытаясь представить себе подлинную картину Вселенной. Конечно, мои размышления и открытия стали возможными — и я это прекрасно понимал — из-за неповторимости моего организма. И тем более тяжело было сознавать, что я вынужден копить эти знания в своей душе, в то время как они — словно пары кипящей внутри парового котла воды — требовали выхода.

Постепенно я оказался у роковой черты. Не существует, вероятно, ничего более бесплодного, чем одинокие мечтания. Невероятно устав от собственной изолированности, я мог часами сидеть неподвижно, безучастный ко всему окружающему. Тайна существования двух параллельных миров больше не опьяняла меня, не наполняла душу энтузиазмом: зачем мне знать то, что умрет вместе со мной?

Теперь я больше всего задумывался о бессмысленности своего существования. Мысли о смерти — вот что чаще всего приходило на ум. Какое-то время назад я хотел изложить на бумаге все то, чему стал невольным свидетелем. Конечно, пастушество не располагало к совершенствованию искусства письма, однако я преодолел бы все трудности, если бы надеялся, что мои записки кто-то захочет прочесть. Но даже если предположить, что я сумею все записать, и некий доброхот прочтет этот опус, где гарантия, что он воспримет всерьез мои жалкие измышления и не окрестит их бредом безумца? Где тот мудрец, что согласился бы выслушать меня без иронии и предубеждения?

Не может быть, чтобы в этом огромном мире не нашелся хотя бы один человек — незаурядный и проницательный, способный понять меня, изучить мой феномен, извлечь мою великую тайну и поведать о ней людям! Но где он, этот человек? Могу ли я надеяться, что когда-нибудь встречу его?

Черная печаль окутала меня. Ей как нельзя больше подходила и погода: зарядили осенние дожди, мешая мне наблюдать за пластунами — да я больше и не хотел их видеть! Отчаяние в глазах матери говорило мне, до какого состояния дошел ее сын. Я невероятно исхудал и не обижался, когда при виде моей тощей фигуры деревенские мальчишки кричали:

— А вот и привидение тащится!

Чего же еще я мог ждать от них, если даже слабый ветерок раскачивал меня, как былинку — нечто совершенно невесомое, но имевшее, правда, высоту более двух ярдов.

Но, вероятно, и отчаянию когда-то приходит конец: его, скорее всего, поборола моя природная активность, не согласная с унынием ума. Как бы то ни было, в один прекрасный день меня вывела из апатии здравая мысль: к чему прозябать в бездействии, если можно попытаться самому отыскать кого-то, способного понять меня? Я не мог больше оставаться в неведении, прозябая в этом медвежьем углу, и задумал отправиться в город. С неожиданно проснувшимся здравомыслием и даже некоторой хитростью, я решил не огорошивать своих будущих слушателей описанием параллельного мира. В конце концов, ученых — естествоиспытателей и философов — могли бы заинтересовать и мои природные данные: необычные глаза, странный цвет кожи, стремительность движений. Разве я сам — не предмет для исследования?

Более тщательно обдумав план действий, я сообщил родителям о своих намерениях. Из моих невнятных объяснений они поняли, что я намерен показаться столичным врачам, и разрешили отправиться в Амстердам, но с условием, что непременно вернусь обратно, если не смогу договориться с ними. Вот так и случилось, что однажды рано утром я шагнул за порог отчего дома — навстречу новой жизни.

6

Расстояние от фермы до Амстердама — примерно семьдесят миль по прямой — я преодолел за два часа и оказался в столице около девяти часов. Изумленные свидетели моего пробега, довольно редкие прохожие на улицах поселков и городков, считали, по-видимому, что я пользовался каким-то новым видом транспорта — так быстро проскакивал я мимо них. Чтобы не сбиться с пути, я несколько раз останавливался, спрашивая дорогу в небольших лавочках, и каждый раз радовался тому, что природное чувство ориентации ни разу меня не подвело. Полагая, что мое появление в городе произведет сенсацию, я не рискнул сразу двинуться к центру. Но мои опасения не подтвердились: пара внимательных взглядов да хихиканье за спиной — вот и все проявления любопытства. Вероятно, крупный город на своем веку и не такого насмотрелся. Я брел вдоль прекрасных каналов, любуясь величавым течением вод, и вдруг заметил между рядами деревьев на берегу незнакомый мне вид пластунов.

Созерцание этих существ, которые обитали даже в этом крупном городе, окончательно примирило меня с непривычной обстановкой, и я решительно вошел в небольшой кабачок на набережной Геерен Грахт. Стараясь говорить как можно медленнее, я спросил стоявшего за стойкой хозяина, как пройти к больнице. Он внимательно оглядел меня с головы до ног и, передвинув трубку из одного угла рта в другой, проговорил, хлопнув ладонью по столешнице:

— А ведь ты, парень, из колоний!

Я предпочел просто кивнуть, а не пускаться в длительные объяснения. Очень довольный тем, что раскусил необычного посетителя, он спросил:

— Ты, наверное, приехал из закрытой для голландцев части Борнео? Так?

Меня интересовал не Борнео, а госпиталь, и я нетерпеливо проговорил:

— Вы не ошиблись.

Мне пришлось повторить это еще раз, поскольку из-за скорости вылетевших слов он меня не понял.

— Я вижу, тебе трудно говорить по-голландски, — сочувственно улыбнулся хозяин и решил уточнить заданный мною вопрос: — Так, значит, ты болен и тебе нужно попасть в больницу?

Я кивнул. Наш диалог уже начал привлекать любопытных: всем интересно было взглянуть на каннибала с острова Борнео. Толпа прибывала, и я решил сдвинуть дело с мертвой точки.

— Я очень болен, — медленно произнес я и закашлялся.

Толпа сочувственно загудела.

— Я слышал, как служитель зоопарка говорил, что наш климат вреден и привезенным оттуда обезьянам, — доверительно произнес какой-то толстяк.

— Взгляните-ка, какая у него синюшная кожа. Это от болезни, наверное… — раздался еще чей-то голос.

— А там, на Борнео, у всех такие глаза? — с любопыт-стом спросила белокурая дама, наверняка привлеченная в кабачок лишь необычным скопищем посетителей.

Входя в Амстердам, я опасался сенсации и вот, кажется, получил свое. В сущности, мой вид всегда вызывал нездоровый интерес, но в центре возбужденной толпы я оказался впервые. Это мне не понравилось!

А между тем зрители теснились, напирая на стойку, и перекидываясь своими наблюдениями.

— А рост-то какой! Жуть!

— Худющий — в чем душа держится…

— Странно! Каннибалы, вроде бы, должны прилично питаться…

— Ох! Да не давите вы так! Он же болен, а мы его толкаем!

Тот, кто высказывался об обезьянах, решил взять меня под свое покровительство.

— Не тушуйся, парень! — добродушно проговорил он, заметив мое беспокойство. — Я сам провожу тебя в больницу.

Громко заявив окружающим о своем намерении, он крепко ухватил меня за руку и потащил к выходу. Толпа расступилась, выпустив нас на свежий воздух. Всем любопытствующим доверительно сообщали:

— Это ведут каннибала с Борнео!

В больнице, куда мы наконец добрались, нас принял весьма нелюбезный — а может быть, просто испуганный скоплением народа — студент-практикант, молодой парнишка в очках. Толстяк радостно, словно делая подарок, сообщил ему:

— Это абориген из колоний.

— Не может быть! — воскликнул юноша, мигом теряя всю свою начальственную хмурость.

Подойдя ко мне, он некоторое время созерцал странного пациента, а потом спросил:

— Вы слепой?

— Нет, я прекрасно вижу.

Вероятно от волнения я слишком быстро произнес эту фразу, и студент недоуменно нахмурил брови. Толстяк тут же пояснил:

— Это у них на Борнео так говорят! — Затем, обратившись ко мне, предложил: — Повтори-ка еще раз, парень!

Я повторил, стараясь говорить разборчивее.

— Какое необычное строение глаз… — бормотал в волнении будущий медик, — и кожа… Вероятно, это племенные признаки…

Чтобы поскорее избавиться от бессмысленного разглядывания, я как можно медленнее проговорил:

— Мне надо поговорить со специалистом.

— Вы не ошибаетесь? Может быть, вас все-таки надо госпитализировать?

— Я здоров.

— Вы действительно с Борнео?

Я покачал головой.

— Тогда откуда вы?

— Из Звартендама, что возле Дисбурга.

— Почему этот господин утверждает, что вы из колоний?

Пожав плечами, я ответил:

— Он так решил.

— Вы обязательно хотите встретиться с кем-то из научного мира?

Я снова кивнул.

— Но зачем?

— Чтобы меня осмотрели.

Студент с подозрением взглянул на меня и спросил:

— Вы рассчитываете подзаработать?

— Нет.

— Странно, — пробормотал юноша, — деньги ему не нужны. — И снова обратился ко мне: — Почему же вы настаиваете на осмотре?

— У меня особенное строение организма.

Этот диалог совершенно измотал меня.

— Вы и в самом деле все видите? — не унимался студент.

Вместо ответа, я подошел к столу и, указывая на тот или иной предмет, принялся вслух называть их. Молодой человек слушал, раскрыв рот. Затем, следуя вероятно своей привычке, он снова пробормотал:

— В принципе, рептилии с аналогичными глазами тоже не слепы. Но человек… — Он надолго замолчал, а затем решительно произнес: — Пожалуй, ваш случай может заинтересовать доктора Ван дер Хевена.

Поблагодарив моего невольного спасителя, студент проводил его к двери. Через некоторое время молодой человек вернулся и предложил следовать за собой. Отворив дверь какого-то кабинета, он пропустил меня внутрь и сказал:

— Подождите, доктор сейчас выйдет.

Я огляделся. Вдоль стен кабинета располагались высокие — до потолка — стеллажи, на полках которых стояли многочисленные сосуды с заспиртованными монстрами. Я разглядел диковинных эмбрионов, звероподобных детей, огромных земноводных, странных ящериц с ярко выраженными антропоморфными чертами. Усмехнувшись, я подумал, что именно здесь должно найтись местечко и для меня — в заспиртованном виде и с этикеткой внизу.

7

Мне показалось, что я — словно потерявшаяся в бурном океане жертва кораблекрушения — наконец-то почувствовал под ногами твердую землю. Это ощущение стократно возросло, когда в кабинете появился доктор Ван дер Хевен. Немолодой лысеющий человек с высоким лбом и волевым ртом, он сразу покорил меня проницательным взглядом психолога, заинтересованным и ободряющим одновременно. До сих пор мой вид вызывал лишь насмешки и праздное любопытство, и теперь измученная одиночеством душа изгоя сразу потянулась к вошедшему.

— Вы хотели, чтобы вас осмотрел специалист, не так ли? — спросил он.

Мое "Да!" прозвучало резко, почти яростно.

Это насмешило Ван дер Хевена и он, прекрасно понимая, что задает рутинный вопрос, спросил:

— Вы хорошо видите?

Мой ответ оказался неожиданным даже для меня:

— Да, даже сквозь деревья, стены, облака…

Мне пришлось еще раз повторить сказанное, поскольку фраза вылетела даже быстрее обычного.

— Это весьма любопытно, — проговорил доктор и указал на закрытую дверь. — Что вы видите, например, там?

— Большая комната, скорее всего, кабинет для занятий. Застекленные книжные шкафы, письменный стол с затейливой резьбой…

— Все так и есть, — изумленно сказал он и, подойдя к двери, отворил ее: за ней оказалось помещение, какое именно мне представлялось.

Впервые в жизни сладостное спокойствие охватило душу. А доктор после недолгого молчания произнес:

— Я вижу, как вам трудно говорить.

— Да, мне сложно замедлять природную речь, — согласился я.

— Вот что, расскажите мне о чем-нибудь в привычном для вас темпе, — предложил Ван дер Хевен.

Я тотчас поведал о своих первых шагах в столице. И хотя доктор, конечно, не понял ни слова, он напряженно вслушивался в мою речь — пристального внимания и подобной сосредоточенности я еще не встречал ни у кого. Когда я умолк, он проговорил:

— Похоже, ваш организм функционирует в несколько раз быстрее обычных для человека норм. Вы произносите примерно пятнадцать — двадцать слогов в секунду, а человеческое ухо способно воспринимать в три-четыре раза меньше. Поэтому и голос гораздо выше привычного тембра. Да и быстрота движений полностью соответствует скорости речи.

Я сообщил своему собеседнику, что добрался до столицы за два часа.

— Ну вот видите, — удовлетворенно кивнул Ван дер Хевен. — А теперь напишите что-нибудь.

Изображение букв вогнало меня в испарину — и все равно прочесть можно было лишь несколько начальных слов.

— Здесь вы тоже прилагаете усилия, чтобы замедлить свои природные данные, — произнес доктор с радостным удивлением. — Что ж, я очень рад, что судьба привела вас ко мне: невероятно интересно исследовать ваш феномен.

— Я и сам стремился к этому, — вырвалось у меня вместе со вздохом облегчения.

— Сейчас главная проблема в том, чтобы найти доступное средство общения, — озабоченно сказал Ван дер Хевен.

Сцепив руки за спиной, он принялся расхаживать по кабинету, потом вдруг радостно воскликнул:

— Эврика! Вам следует обучиться стенографии: эти закорючки легко поддаются расшифровке — в отличие от вашего письма. И еще диктофон! Его записи можно прокручивать с любым замедлением. Итак, решено! Вы остаетесь в Амстердаме и будете жить у меня. Я немедленно сообщу об этом вашим родителям.

От счастья у меня закружилась голова: наконец-то начали сбываться фантастические мечты, порожденные муками одиночества и мыслями о смерти. Ужас минувших лет исчез, словно его и не было, и слова — "заново родился" — вдруг приобрели осязаемый смысл.

8

Чудеса, начавшиеся в день моего прихода в Амстердам, продолжались и потом. Не стесненный в средствах, Ван дер Хевен нанял для меня преподавателя стенографии и обзавелся самым современным диктофоном, а затем приступил к тщательному исследованию зрения, слуха, мышечного строения, двигательного аппарата и пигментации своего неожиданного пациента. Результаты опытов превзошли все его предположения: он буквально не находил слов, чтобы охарактеризовать их. "Невероятно!" — постоянно слышал я.

Наблюдая за подходом ученого к исследуемой проблеме, я понял, как важно проводить опыты методически — от простого к сложному, от объяснимых отклонений к загадочным явлениям. Признаюсь, что, наученный горьким жизненным опытом, я старался не отпугнуть исследователя и поэтому не спешил демонстрировать все свои способности.

В первую очередь доктор принялся изучать быстроту реакций моего организма. Он выявил то, на что я сам не обращал внимания: оказалось, что у меня удивительная острота слуха. Я мог воспроизвести едва различимые шорохи или выделить отдельные реплики в гуле десяти — пятнадцати голосов.

Что касается зрения, то помимо проникновения сквозь преграды, оно обладало поистине невероятной цепкостью. Я, оказывается, умел расчленять движение предметов на составные элементы и делал это со значительно большей скоростью, чем профессиональный фотоаппарат, предназначенный для моментальных съемок.

Эту способность неоднократно проверили при наблюдениях за галопом лошади и полетом насекомого. Кроме того, я мог бы точно указать, что делал тот или иной человек в толпе, или пересчитать одновременно подброшенные в воздух камни.

Подверглась исследованию и скорость моего бега. Оказалось, что я могу дать фору в две трети дистанции любой породистой лошади, выращенной специально для участия в скачках, и легко обгоняю даже самых быстрых птиц. Эта моя особенность больше всего нравилась жене моего старшего друга и его детям, когда во время загородных прогулок я легко обгонял их экипаж или запрыгивал на крутые откосы двадцатиярдовой высоты.

Доктор, чрезвычайно довольный результатами исследований, так определил мое место среди людей: "Человеческое существо, обладающее неизмеримо большей скоростью движений не только по сравнению с другими людьми, но и со всеми известными животными. Выделяясь среди прочих существ быстротой реакций, оно заслуживает особого названия и места в системе живого мира. Необычное строение глаз и фиолетовый оттенок кожи являются первичными признаками принадлежности к данной общности".

Ван дер Хевен в своих исследованиях не упустил, кажется, ничего, но сенсаций больше не произошло. Изучение мышечной системы не дало ничего достойного внимания, за исключением крайней худобы, а обнаруженные в строении слухового аппарата и кожного покрова незначительные особенности признаны несущественными. Кроме того, доктор подверг тщательному изучению мои черные с фиолетовы отливом волосы, тонкие, как паутина, и с огорчением признался:

— Волосы как волосы…

Любимым шутливым присловьем стало выражение "что ж, вскрытие покажет". Его применяли в том случае, если исследования заходили в тупик. Но подобное случалось не часто. Я быстро овладел стенографией, введя несколько собственных обозначений, а Ван дер Хевен изобрел звуковоспроизводящее приспособление к диктофону, так что мы теперь могли свободно вести беседу, не дожидаясь расшифровки стенограмм или магнитных записей. Воодушевленный этим, доктор привлек к работе известного специалиста по радиоаппаратуре, и тот сконструировал портативное устройство, умещавшееся в кармане: теперь я мог общаться с любым человеком и вне лаборатории.

Первые недели Ван дер Хевен никак не мог освободиться от подозрений, что я его мистифицирую, или что мои способности связаны с нарушением мозговой деятельности. Но как только оба эти предположения отпали, между мной и доктором установилось полное доверие.

В результате исследования моего зрения Ван дер Хевен составил перечень материалов, классифицировав их как "прозрачные", "полупрозрачные" и "непрозрачные". К первой категории он отнес листву, деревья, облака, ко второй — воду и стекло, к третьей — камни, металлы. Но третья и вторая категории не имели четких границ, поскольку относительная прозрачность, так же как и цвет, зависели от толщины того или иного предмета. Больше всего доктору нравилась моя способность видеть сквозь облака и созерцать звезды даже в ненастную ночь. Это с головой выдавало в нем романтика, хотя для остальных он оставался истинным прагматиком.

Когда эксперименты со зрением уже казались близкими к завершению, я заговорил с Ван дер Хевеном о том, что у меня имеются проблемы с цветовой гаммой вообще. Эксперименты подтвердили, что лучше всего я воспринимаю оттенки фиолетового цвета, что явилось для доктора очередным открытием.

— Подобное восприятие цвета только подтверждает необычную — "убыстренную", если можно так сказать — организацию вашего организма! — восклицал он.

Я еще слишком мало знал, чтобы понять, как обследование одиночного объекта, каким являлся я, Карл Ундерет, может привести к широким обобщениям. Во всяком случае, результаты длительного и кропотливого изучения позволили Ван дер Хевену совершить многочисленные открытия в различных областях человеческих знаний, дали ему ключ к пониманию неразгаданных явлений магнетизма, реакций соединения химических элементов, диэлектрической проницаемости и помогли разработать новые понятия в физиологии. Нетрудно себе представить, что дает талантливому ученому знание того, какие оттенки приобретает металл под воздействием на него давления, электрического тока или температуры; как отличаются по цвету даже самые малые объемы практически бесцветных газов; какую богатейшую гамму оттенков содержит ультрафиолетовая часть спектра, которая обычным людям кажется черной; наконец, как листва, кора деревьев или кожный покров человека меняют окраску каждый день, каждый час, каждую минуту. Занятия со мной давали доктору ни с чем не сравнимое наслаждение открывать нечто новое для науки не путем сложных умозаключений, а опираясь на фактический материал. Так продолжалось целый год, и за все это время я ни разу не проговорился Ван дер Хевену о пластунах, боясь оборвать ту нить доверия, которая уже связывала нас. Прежде чем решиться на последнее признание, я хотел твердо знать, что былые подозрения не возродятся.

9

Однажды осенью мы с Ван дер Хевеном гуляли по саду. Всю последнюю неделю погода стояла теплая, но синеву неба постоянно заслоняли плотные облака. Доктор, в очередной раз хмуро взглянув на серую пелену, задумчиво произнес:

— Насколько выиграли бы люди, если бы могли постоянно видеть солнце и небо, как вы…

— Но я вижу не только небо, — откликнулся я, воспользовавшись подходящим моментом.

— Ну да, ваше видение мира совсем иное, — согласился Ван дер Хевен.

Собравшись с силами, я выпалил:

— Нет! Я имею в виду совсем иной мир! Я утаил самое главное, из-за чего и пришел в Амстердам.

Он остолбенел и изумленно уставился на меня.

— Да, именно самое главное, — упавшим голосом повторил я.

— Давайте-ка сядем и потолкуем, — оправившись от неожиданного признания, предложил Ван дер Хевен.

Мы вернулись к дому и присели за небольшой мраморный стол, где в погожие дни любила чаевничать семья доктора.

— Выкладывайте, Карл, — строго проговорил он.

Глубоко вздохнув, я сказал:

— Я не хотел своей скрытностью обидеть вас. Мне просто было страшно, что вы не поверите мне.

Как я надеялся, что он ощутит всю искренность моих слов! Но диктофон гасил эмоциональную окраску речи, а затянутые пленкой глаза не могли передать чувства.

Доктор побледнел от волнения, предчувствуя нечто необычное, и серьезно, даже с некоторой торжественностью, произнес:

— Я верю вам, Карл Ундерет!

— И не измените своего мнения, даже если услышите о существовании на Земле параллельного нам мира? — Как мне хотелось, чтобы мой взгляд мог проникнуть в его душу!

Он чуть усмехнулся и проговорил:

— Понимаю-понимаю: сказочный мир духов, привидений, призраков и иже с ними.

— Вовсе нет, — отмел я его сарказм. — Это мир живых существ, ведущих жизнь, подобную нашей, но по своим — иным — законам. Они не знают о нас, мы не ведаем о них, и тем не менее, все взаимосвязано, потому что нас объединяет общее обиталище — Земля.

Мои слова заставили Ван дер Хевена стать серьезным.

— К какому виду материи их можно отнести? — спросил он.

— Не знаю, — честно ответил я. — То, что о материи известно нам, не подходит для их характеристики.

Далее я стал описывать пластунов, скользящих вдоль поверхности, и летунов, стремительно перемещавшихся в воздухе. Я не задумывался о формулировках: готовясь передать Ван дер Хевену переполнявшие меня знания, я уже неоднократно мысленно рассказывал ему об открывшемся мне мире странных существ. В заключение я подчеркнул особенности их энергетики, их стремление овладеть энергетическим полем других особей, не доводя тех, однако, до гибели.

Ван дер Хевен слушал с огромным интересом, и в самом деле, кажется, поверив, что все это не плод досужего воображения. Но что-то его все-таки мучило.

— Как долго вы наблюдаете за этими существами? — неожиданно спросил он.

Я понял — он опасался, что эти видения могли оказаться последствиями сравнительно недавнего умственного расстройства.

— Я вижу их с самого раннего детства, и даже могу доказать это.

— И сейчас?

— Конечно, — кивнул я. — Здесь, в саду, их немало.

— Укажите, где именно.

Я постарался как можно точнее описать ближайших пластунов, одного на лужайке, а другого на живой изгороди, а также парочку летунов, стремительно промелькнувших мимо.

— Их везде одинаково много?

— Эти существа не делают различий между городом и сельской местностью: по-видимому, для них это не имеет значения. Правда, в домах обычно появляются более мелкие экземпляры. Думаю, им проще проникать сквозь деревянные двери.

— А сквозь камень, кирпич, железо или стекло?

— Они для них непроницаемы.

— Опишите мне самого крупного из тех, кого вы сейчас видите, — после недолгого раздумья неожиданно попросил Ван дер Хевен.

Я повертел головой и возле отдаленного дерева заметил почти квадратного десятиярдового пластуна. Медленные движения существа позволили мне тщательно рассмотреть его и, указав доктору, где находится предмет описания, я приступил к рассказу:

— Этот экземпляр можно назвать квадратным лишь условно, поскольку стороны не имеет правильных очертаний — он скорее напоминает гигантскую амебу с ее ложноножками. Тело пластуна незначительной толщины и какое-то выпукло-вогнутое с явными вздутиями и впадинами на поверхности. Его пересекают светящиеся линии, образующие два пучка — каждый со своим центром. Эти области пересечения у данного пластуна имеют форму эллипса, хотя встречаются спиралевидные, круглые, серповидные. Хотя движения существа замедленные, оно весьма активно: центры на удивление подвижны и пульсируют, все время изменяя размеры. Линии по мере удаления от центра бледнеют, а возле края превращаются в слабо мерцающие точки. Весь периметр волнообразно колеблется, что тоже говорит об активной деятельности. Но чем он занимается — я не понимаю. И вот еще одно любопытное явление. Кроме линий, собранных в пучки, имеются еще несколько, которые, извиваясь, свободно перемещаются по всему телу и, визуально, не влияют друг на друга: в местах случайного пересечения они не становятся ярче. Их цвет отличается от остальных, поскольку обладает каким-то металлическим отливом.

Пока я рассказывал, объект наблюдения медленно скрылся за кустами. Ван дер Хевен напряженно слушал, нахмурив брови. Когда я замолчал, он промокнул платком выступившую на висках испарину, встал и, не говоря ни слова, двинулся в глубину сада. Я остался за столом, понимая, что моему старшему другу сейчас как никогда требуется одиночество. Кода он вернулся, от недавней непроницаемости взгляда не осталось и следа: его глаза сверкали каким-то фанатическим огнем. Снова присев напротив меня, он произнес:

— Я потрясен вашим рассказом. За этот год вы ни разу не дали повода усомниться в своей искренности, и теперь у меня тоже вроде бы нет причин для сомнения…

— Но сомневаясь, вы сделаете свои опыты еще более плодотворными! — не смог сдержать я своего ликования.

Ван дер Хевен расслабленно откинулся на спинку стула и с мечтательной улыбкой проговорил:

— Ах, как это прекрасно! Я словно оказался в волшебной сказке, которую не в силах придумать беспомощное человеческое воображение! И все же в глубине души копошится червь сомнения…

Я рассмеялся.

— В наших силах избавиться от него! Терпение и труд — все перетрут!

10

И мы взялись за работу. К нам присоединился и старший сын Ван дер Хевена — молодой, но уже подающий надежды ученый, и спустя несколько недель у доктора исчезли последние сомнения. Многочисленные сложные опыты полностью подтвердили правдивость моих рассказов. Удалось, в частности, установить влияние пластунов на атмосферные явления Земли.

Благодаря умению ученых сопоставлять и классифицировать, удалось прояснилось многое из того, что в моих представлениях о пластунах казалось непонятным и нелогичным. Открытия следовали одно за другим. Четкая научная мысль явно приносила ощутимые результаты, а ведь еще столетие назад заявление, подобное моему, запросто отправило бы незадачливого наблюдателя на костер.

С того времени минуло уже пять лет. Мы ведем совместные исследования, и наши выводы вряд ли скоро смогут стать предметом открытой публикации. Мы взяли за принцип не торопиться с заключениями, поскольку сделанные нами открытия касаются фундаментальных наук. В этом случае особенно важно тщательное обоснование всех полученных доказательств — вплоть до казалось бы малозначимых деталей. Здесь нам помогает сам факт отсутствия конкуренции и то обстоятельство, что осталась далеко позади та грань, за которой уже нет места ни тщеславию, ни гордыне — только чистое наслаждение творчеством.

В заключение я хотел бы поделиться еще одной радостью. Я нежданно-негаданно нашел себе спутницу жизни! Мой странный вид, всегда пугавший окружающих, ее не тяготит: вероятно, ей в большей степени, чем другим, присуще зрение души.

А произошло это так. Как-то при посещении одной из палат неврологического отделения клиники — я там оказался только за компанию с Ван дер Хевеном — я обратил внимание на изможденную девушку с бледным лицом и впалыми щеками. Как мне сказали, она страдала неизлечимой формой расстройства нервной системы, проявлявшейся в повышенной нервозности. Когда ее блуждающий взор случайно остановился на мне, произошло нечто удивительное: взгляд стал осмысленным, а на лице появилось выражение радостного удивления. Я немного побеседовал с ней, и Ван дер Хевен отметил, что после этого у его пациентки появилась вера в выздоровление. Мне захотелось вновь увидеть эту милую девушку, и доктор одобрил это намерение, предполагая исследовать странный феномен воздействия. Вскоре он смог установить, что биотоки моего электромагнитного поля весьма благотворно влияют на состояние психики больной, а прикосновение руки вызывает уравновешенное, радостное состояние, в прямом смысле слова исцеляя девушку. Но что до меня, то мне просто было приятно находиться возле нее. Ее лицо даже в период обострения болезни казалось мне красивым, а бледность — изысканно утонченной. Похоже, мы идеально подходили друг другу, и на мое предложение руки и сердца она ответила согласием.

Наш брак оказался счастливым. Моя жена больше не нуждается в лечении, хотя по-прежнему чрезвычайно чувствительна и хрупка. Я испытываю радость при мысли о том, что могу помогать любимому существу одолевать недуг — прежде я даже не подозревал о той нежности, которая таилась в самой глубине моей души! С рождением сына счастье буквально переполнило меня. Теперь я ничем не отличался от остальных людей — у меня был свой дом, любимая жена и малыш, поразительно похожий на меня цветом кожи, строением глаз, обостренным слухом и стремительностью движений.

Доктор Ван дер Хевен пристально наблюдает за его развитием и надеется, что в строчке классификации, занятой пока только мной, появятся новые записи. Кроме того, мы с ним теперь увереннее смотрим в будущее: наши дети продолжат начатое нами исследование параллельного мира — дело, требующее времени и бесконечного терпения. Надо надеяться, что у них появятся талантливые единомышленники, которые выведут исследования на иную ступень. Как знать. Может быть, кто-то из внуков пополнит ряды будущих контактеров с иной цивилизацией. Да и мы с женой еще молоды…

Я горжусь тем, что явился первооткрывателем мира удивительных существ и сумел предпринять шаги, чтобы эти знания стали достоянием всего человечества.

Жозеф Анри Рони-старший

Катаклизм

(перевод Г. Весниной)

Стихийное бедствие

Над плато Торнадр словно бы сгустились облака страха. Последние несколько недель воздух, казалось, был пронизан безотчетным беспокойством и предчувствием беды. Первыми это почувствовали животные — домашний скот беспокойно топтался в стойлах, а выведенный на луга, отказывался жевать странную траву, острия которой время от времени искрились крошечными электрическими разрядами. Дикие животные, покинув свои леса, жались к человеческому жилью, словно отыскивая у людей защиты, а накануне описываемых событий начали и вовсе покидать плато: их следы вели в долину реки Иараз.

Первыми покинули насиженные места крупные животные: в тишине наступившей ночи слышался вой волков, фырканье оленей, шумный бег визгливого кабаньего стада. Очевидцу — окажись здесь такой — этот исход показался бы ужасным, словно преддверие конца света. Не обращая друг на друга внимания, тесным строем двигались хищники и их жертвы. Следом за крупным зверьем поспешали более мелкие — зайцы, лисы, белки. Даже слепые кроты выползли из своих подземных лабиринтов и устремились к долине.

Потом настала очередь земноводных, пресмыкающихся, бескрылых насекомых. Вся эта извивающаяся, прыгающая и ползущая живность несколько дней — с заката до рассвета — бесчисленными ручейками стекала в долину. Плато покинули даже улитки, жужелицы, раки, пиявки и земляные черви. Не порхали больше бабочки, не пролетали стремительные стрекозы. Только птицы с поднебесной высоты еще смотрели на осиротевший наземный мир.

Но и пернатые обитатели плато вели себя весьма беспокойно. Они собирались в огромные стаи, как будто готовясь к осеннему перелету в жаркие страны, и кружились высоко над землей, словно захваченные смерчем сухие листья. Однако чаще всего они неподвижно сидели на ветвях деревьев, больше не радуя людей своим звонким пением на восходе или перед закатом солнца.

Издавна прирученные человеком животные — овцы, коровы, лошади, собаки — несмотря на все усиливавшийся непонятный ужас все же боялись покинуть своего исконного властелина. И только вольнолюбивые кошки предпочли свободу сомнительной защите человека и ушли из уютных жилищ, следом за своими дикими сородичами.

Плато Торнадр, расположенное на скальном основании вне зоны вулканической деятельности и достаточно высоко над уровнем океана, вряд ли могло подвергнуться неожиданному удару стихии, но тем не менее странное поведение не только животных, но и растительного мира вызывало у жителей Санса и владельцев поместья Корн неясное беспокойство. Люди не могли понять, откуда надвигается опасность, но четвероногие обитатели ферм постоянно поворачивали морды к северу, и деревья в том же направлении топорщили свои ветви ветви — словно поднятые в ужасе руки. Утренний туман не приносил прохлады. Более того, его испарения затрудняли дыхание, а вечернее свечение воздуха, не имевшее ничего общего с закатным заревом, вызывало бессонницу и болезненно сжимало сердце.

Звездопад

Как-то вечером Сэвер и его жена ужинали, сидя у приоткрытого окна в своей усадьбе Корн. Бледный и изящный остророгий месяц плыл в вышине над расстилающимися просторами, а западную оконечность плато окутывал туман. Неизъяснимым очарованием веяло от этого пейзажа, но страшное нервное напряжение заставляло супругов молчать, наполняя их, вместе с тем, тревожным восхищением перед ночной красотой. От деревьев за окном исходил мелодичный шелест, сквозь решетку ворот угадывалось сказочное зрелище: возделанные поля Торнадра, деревенские домики с освещенными окнами, манящими своей таинственностью, расплывчатые очертания церквушки.

Владельцев поместья все это приводило в волнение, их пугала дрожь, которую они ощущали в своем теле, и когда эта дрожь стала невыносимой, хозяйка выронила из рук виноградную кисть и простонала:

— Бог ты мой, неужели этому не будет конца?

Сэвер взглянул на жену, от всей души желая подбодрить ее, но и сам он чувствовал неуверенность перед надвигавшейся грозной силой.

Сэвер Летан был из числа тех настоящих ученых, которые умеют неспешно постигать тайны мироздания, кропотливо изучают природу, но при этом остаются равнодушными к славе.

В то же время он был не только настоящим ученым, но и благородным человеком. В его взгляде сквозили мягкость и решительность, свидетельствующие о том, что он намерен по-настоящему прожить жизнь. Его жена Люс вела свой род от горных кельтов: нервная, грациозная, замкнутая по натуре… Окруженная нежным вниманием мужа, она жила, как хрупкий цветок в заводях больших рек под сенью широких листьев.

Сэвер сказал:

— Если хочешь, можем уехать хоть завтра.

— Да, уедем, прошу тебя!

Она подошла к нему, словно ища защиты, и прошептала:

— Знаешь, у меня такое чувство, точно земля уходит из-под ног. А по вечерам меня словно приподнимает и несет какая-то сила… Я уже боюсь быстро ходить, мне кажется, что я и так будто лечу. И по лестнице поднимаюсь без всяких усилий, только все время боюсь упасть.

— Тебе это просто кажется, Люс. Это все нервы…

Он улыбался, прижимая ее к себе, но в нем росла глухая, смутная тревога. Сэвер тоже ощутил эту необъяснимую легкость. Когда начало смеркаться, он вышел пройтись, но скоро решил вернуться в усадьбу. И вдруг его понесло с невероятной быстротой, шаги делались все размашистее, превращаясь в прыжки… Ему с трудом удавалось сохранять равновесие, ноги не слушались. Летан замедлил шаг, стараясь ступать как можно тверже туда, где почва была более влажной и вязкой.

— По-твоему, все это только кажется? — спросила она.

— Я в этом уверен, Люс…

Она смотрела на него, а он гладил ее по голове. Внезапно Люс почувствовала, что муж тоже волнуется, охваченный тревогой, что ей не найти у него защиты, ибо оба они — жалкие, слабые создания перед лицом таинственной силы. Тогда она побледнела, стараясь сдержаться.

— Выпей кофе, это тебя подбодрит.

— Возможно.

Они чувствовали, что их реплики звучат фальшиво, а все слова и усилия тщетны перед надвигающимся непостижимым, перед внезапным преображением природы, вот уже несколько недель нарушавшим привычный уклад жизни, волновавшим растительный и животный мир, каждую тварь и каждое растение.

Да, они чувствовали эту ложь, но не осмеливались посмотреть друг другу в глаза, боясь выдать свои предчувствия, передать другому нервное напряжение и тем самым усилить отчаяние.

Несколько долгих минут супруги вслушивались в себя, ощущая в душе отклик на мучающую их тайну.

Испуганная служанка принесла кофе.

— Ты заметил, как ходит Марта? — спросила Люс.

Он не ответил, с удивлением глядя на серебряную ложечку для сахара.

Люс тоже посмотрела на нее и воскликнула:

— Серебро позеленело!

Действительно, ложечка стала совсем зеленой, неяркого изумрудного оттенка. И тут они заметили, что вся серебряная утварь приобрела тот же зеленый налет.

— Боже мой! — воскликнула Люс. Подняв руку, словно произнося заклинание, она глухо продекламировала:

Коль зелень серебро затянет,

Во мраке Рож Эгю предстанет,

Луну и звезды поглотив…

От этого старинного, загадочного пророчества, которое жители плато Торнадр передавали из поколения в поколение, повеяло какой-то мрачной безысходностью, они поняли, что в их судьбу вторглось что-то, не подвластное человеческому разуму. Откуда пришло неграмотным крестьянам это столь грозно звучащее сейчас пророчество? Какие знания, какие наблюдения далеких предков, какие воспоминания о катаклизмах прошлого воплощало оно? Сэверу безумно захотелось оказаться сейчас где-то далеко от Торнадр. Он испытал угрызения совести оттого, что не послушался безошибочного инстинкта животных, а осмелился следовать жалкой человеческой логике, несмотря на предостережение природы.

— Хочешь, уедем сегодня же ночью? — с горячностью спросил он Люс.

— До утра я ни за что на свете не выйду из дома.

Он подумал, что отважиться уйти ночью не менее опасно, чем оставаться в усадьбе, и потому не стал спорить.

Отчаянное ржание, глухие удары копыт в ворота конюшни, пронзительные вопли прервали его размышления. Завыла собака, на плато кричали люди, им вторило испуганное мычание коров, надрывный рев ослов. В тот же миг небо осветила зеленая вспышка, пронеслась огромная падающая звезда, оставив после себя огненный след.

— Смотри! — закричала Люс.

Следом неслись новые метеориты, сначала по одному, затем целыми скоплениями, каждый — изумительной красоты, с длинным шлейфом и большим ярким ядром.

— Сегодня только десятое августа, — сказал Сэвер, — так что падающих звезд будет еще больше. В этом нет ничего странного.

— Тогда почему лампы еле светятся?

Лампы, действительно, светили все более тускло. Казалось, что воздух насыщен электричеством. Супругов вдруг обуял ужас, но не перед смертью, а перед сверхъестественно раздвинувшимися возможностями бытия. В страхе хватались они за что-то прочное — за стол, то за шкаф, надеясь вернуть ускользающую тяжесть собственного тела, соприкоснуться с чем-то твердым, надежным… Они почувствовали странный толчок снизу, их приподняло над землей, и Летаны даже не попытались удержать равновесие. У них возникло такое чувство, словно они попали в другую среду, и ее атмосфера действует на них, как живая материя или иная сила, только внеземного происхождения. Эта сила будоражила каждую каплю крови, управляла каждой клеточкой тела, проникая до самых глубин, наэлектризовывала каждый волосок на голове.

Впрочем, как и предсказал Сэвер, звездопад нарастал, заполняя болидами весь небосвод. Постепенно к этому присоединился странный, неведомый доселе феномен — в тишине, все усиливаясь, зазвучала музыка: симфония для струнных в небесных глубинах, шепот, похожий на человеческий, далекие, едва слышные голоса… На память приходили мысли о гармонии сфер старика Пифагора.

— Это души! — прошептала Люс.

— Нет, — возразил муж, — это силы непонятной природы.

Но души то были или силы, они несли в себе ту же неизвестность, ту же глухую угрозу, они были отголосками таинственного явления, самого мрачного проявления человеческого страха — неосознанного ужаса перед Непредсказуемым. А нежные, хрупкие голоса все лились, наполняя собой все пространство, возвращая Люс к детскому смирению, вере, молитвам…

— Отче наш, иже еси на небеси…

Сердце билось так учащенно, что казалось, вот-вот не выдержит. Сэвер не посмел улыбнуться, услышав молитву, но своим умом ученого, направленным на поиски истины, он все же пытался определить, какие магнитные поля, какие внеземные источники энергии воздействуют на этот уголок земного шара и что происходит в долине реки Иараз.

Но с самого начала событий и вплоть до сегодняшнего вечера за пределами плато (Сэвер спускался к реке) никто не замечал ничего из ряда вон выходящего, ничто не нарушало там привычный образ жизни. Но почему? Какая связь между небом и плато, какая цепь событий (ведь в предсказании крестьян упоминается определенная последовательность) вызвала эту гигантскую драму?

Снова раздались удары. Штурм лошадьми старых ворот конюшни завершился победой. Показались все три коня с белыми от пены мордами, они неслись громадными прыжками в бледном свете низко нависшего месяца.

— Сюда, Клерон! — крикнул Сэвер.

Одна из лошадей повернула к дому, остальные последовали за ней. Трудно представить себе более невероятную сцену: три длинные морды в полутьме перед окном обнюхивают Сэвера и Люс, и недоумение в их блестящих глазах сменяется верой в Хозяев, в силу тех, кто их кормил. Потом неожиданно, возможно, из-за усилившегося потока метеоритов, в расширенных зрачках вспыхивает полнейший ужас, в безумной панике кони раздувают ноздри и с диким ржанием устремляются прочь от дома.

— Как они прыгают! — вскричала Люс.

И действительно, лошади неслись огромными прыжками, внезапно самая норовистая из них, словно на крыльях, перелетела через железные ворота.

— Смотри, смотри! — воскликнула Люс. — Как будто она ничего не весит…

— Как и остальные, — ответил он машинально.

И впрямь, две другие тени поднялись, не задев прутьев, на высоту более четырех метров. Их легкие силуэты с головокружительной быстротой неслись по деревне, все отдаляясь, как бы растворяясь в воздухе, и, наконец, исчезли.

В эту минуту в сад вышел растерянный слуга, ступая с явным страхом, как ребенок, который учится ходить.

Сэверу стало безумно жалко этого беднягу. Он понял, что все в доме охвачены тем же растущим ужасом, что и хозяева.

— Оставь, Виктор, мы их потом найдем.

Виктор подошел, держась за деревья, затем за стену и ставни. Он спросил:

— Это правда, что придет Рож Эгю?

Сэвер заколебался. Несмотря на всю фантасмагоричность происходящего, он пытался сохранить трезвость ума, но Люс не смогла смолчать.

— Да, Виктор.

Наступила тягостная тишина. Все трое испытывали одинаковое чувство: ощущение сверхъестественности происходящего, и все же Сэвер колебался, пытаясь понять связь этого явления с метеоритным ливнем. Он созерцал все усиливающийся звездопад — зрелище неземной красоты — поток, льющийся из глубин Вселенной. Новое наблюдение заставило его вздрогнуть: яркий свет, разлитый над местное-тью, не мог исходить от крохотной дольки луны, низко нависшей над горизонтом. Летан смотрел, как луна медленно исчезала на западе, теряя при этом свою выпуклость. Через несколько минут она исчезла совсем.

Но плато Торнадр по-прежнему озарялось светом, словно идущим с зенита, слегка переместившегося к северу, как это можно было судить по собственной тени. Неужели это чудо исходило с зенита? Сэвер повернулся.

Оттуда лился мягкий аметистовый свет, словно сотканный из мельчайших частиц, этот сноп света напоминал слегка продолговатое облако, более яркое в своей северной части.

Тогда Сэвер подумал о том, как было бы интересно бесстрастно наблюдать за происходящими явлениями, не испытывая смертельный ужас перед приближением гибели.

Появление Рож Эгю

— Смотрите! — закричала Люс, указывая на небо.

Она тоже увидела свет, но была потрясена больше, чем муж. Виктор, держась за оконную раму, дрожал, точно в лихорадке, испуская крики ужаса.

Свет на небе становился все ярче. Шепот небесных голосов понемногу стих, и давящая тишина нависла над плато Торнадр. Затем внизу, разгораясь все сильнее, зажегся новый свет, как бы вторя первому. Его невесомые блики озаряли кроны деревьев и растения, завораживая и пугая. Люс, Сэ-веру и Виктору, столь непохожим друг на друга, пришло в голову одинаковое сравнение — они одновременно вспомнили о погребальных свечах, о костре, об огромном пожаре, в котором исчезнет и плато Торнадр, и все его обитатели.

Люс дрожала в полузабытье и вдруг попросила:

— Пить!

Сэвер повернулся к жене, нежность и любовь к ней придали ему новые силы, он переборол в себе желание не двигаться, умереть вот так, неподвижно стоя на месте. Неуверенно ступая, Летан пошел за водой и с удивлением заметил, что воздух стал очень свежим, почти холодным, несмотря на зарево, охватившее небо и землю. С огромным трудом он принес воду. Стакан и рука ничего не весили, и Сэвер даже не ощущал, держит ли он что-то в руке, а потому изо всех сил сжимал стакан. Но тем не менее половину воды он разлил по дороге.

Люс отпила глоток и с отвращением отодвинула стакан.

— По вкусу это напоминает ржавое железо…

Он попробовал воду и тоже поморщился. Вода действительно имела какой-то железистый привкус. В отчаянии Сэвер и Люс, не отрываясь, глядели друг на друга. Из глубин памяти вдруг нахлынули воспоминания о прожитых вместе годах, отмеченных неувядающей любовью, о том времени, когда они впервые встретились на этой земле, всем существом потянувшись друг к другу (сколько было долгих, прекрасных, возвышенных часов, оживающих сейчас в зеркале прошлого!). Их взгляды переплелись, и в них читалось бесконечное сострадание. Неужели это действительно конец, неужели им придется вот так расстаться с жизнью, умерев от удушья, жажды, страшного ощущения полной потери веса…

Сэвер, полный жизненной энергии, не хотел в это поверить, несмотря ни на что. И хотя он почти наяву слышал похоронный перезвон, в нем еще жила любознательность ученого, заставлявшая его пристально вглядываться в окружающее.

Чудесная и страшная драма продолжалась, напоминая настоящее действо. Зыбкий свет, гигантские огни святого Эльма где-то вдали на плато: сначала на вершинах деревьев появлялись лучики, переливаясь всеми цветами радуги, они множились, мерцая на каждой ветке, каждой прожилке листа, затем спускались на кустарники, на злаки, на травы. От каждого стебелька прямо в небо поднималось слабое свечение.

Над этим фантастическим заревом, над пламенеющим пейзажем стаями носились птицы, решившиеся, наконец, покинуть родные места. Эти существа, не реагирующие на воздействие электричества, долго не поддавались влиянию таинственных явлений, которые, бесспорно, были для них не столь пагубны, как для остальной живности на плато. Зловеще каркающие вороны, бесчисленные тучи воробьев, щеглов, зябликов, малиновок, стаи стрижей и ласточек, хищные птицы — поодиночке или парами — все устремлялись к югу, издавая крики, напоминающие человеческую речь.

Сэвер все больше удивлялся тому, что эти несчетные огни не сливались и от них не исходило сколько-нибудь ощутимое тепло. От каждого огонька вверх шел прямой луч, похожий на тонкое лезвие, а все вместе они образовывали причудливые, похожие на готические, сооружения с миллиардами ослепительных шпилей.

Он пришел в себя от хриплого крика Люс:

— Держи меня, меня уносит!

Он увидел, что его жена мечется в бреду, она была мертвенно-бледна, делала страшные усилия, чтобы глотнуть воздуха. Сэвер пришел в полное отчаяние, его собственное сердце почти переставало биться, он даже не сознавал, что прижимает к себе Люс. Вся дрожа, она смотрела на сверкающее плато и еле слышно шептала:

— Это мир иной, Сэвер, бесплотный мир, Земля гибнет…

— Нет, нет, — уговаривал он жену, понимая всю нелепость своих слов, — это магнитные силы изменили скорость вращения…

Раздался тихий голос оцепеневшего Виктора, с трудом приходящего в себя:

— Рож Эгю!

Сэвер выглянул в окно. Градусах в двадцати от севера он увидел большой треугольник цвета ржавчины с неровными, словно разъеденными серной кислотой, краями. Постепенно треугольник светлел, приобретая прозрачность воды — настоящее озеро, вытянутое к северу, по которому пробегала зыбь, похожая на волны блекло-красного цвета.

Вокруг озера по всему небу разливались зеленые сумерки, вначале светло-изумрудные, они затем становились темно-синими, черными, а в южной части небосвода — цвета темного нефрита.

Звезды погасли. Осталось только небо из красной и зеленой воды в нефритовых сумерках.

Что это было? Откуда оно взялось? И почему проявилось именно над плато Торнадр?

Какое таинственное взаимодействие, какое сродство связывали плато с небесами?

Все эти вопросы возникали в сознании Сэвера, не умаляя однако его ужаса перед сбывшимся пророчеством крестьян. Он больше не сомневался, что пришла смерть, что сердце, которое так бешено колотилось в груди, вот-вот замолкнет навеки. Вдруг Люс, обратив к небу лицо, тронутое печатью смерти, с душераздирающей торжественностью продекламировала:

Коль зелень серебро затянет, Во мраке Рож Эгю предстанет, Луну и звезды поглотив…

И, глубоко вздохнув, покорная судьбе, она упала и застыла с закрытыми глазами.

К реке Иараз

Сэвер очнулся и из последних сил дополз к жене, распростертой на полу. Неужели она умерла, исчезла навеки? У него вырвался мрачный смех, смех над безысходностью его положения, и слово «навеки» показалось ему злой издевкой. Это «навеки» для него в лучшем случае могло означать еще один час жизни.

Сэвер обнимал жену, даже не понимая, что делает, крепко прижимал ее к груди, как вдруг его пронзило сладкое, странное облегчение: он прочно стоял на земле, к нему вернулся вес. Странно, что помог случай, что сам он не додумался взять в руки какой-нибудь груз, чтобы вновь обрести устойчивость.

Он воодушевился, почувствовал себя увереннее, и хотя дышать по-прежнему было трудно, в нем пробудилась надежда, которая крепла от сознания того, что ему легко держать на руках Люс, словно маленького ребенка.

И вдруг сердце словно сжалось: он вспомнил про катастрофу, о которой почти забыл. Подумал, жива ли Люс? Он прислушивался к ее дыханию, прикладывал ухо к груди, но биение его собственного сердца мешало слушать. Люс была очень бледной, глаза глядели неподвижно, но все-таки мертвой она не выглядела.

— Люс, милая!

Вздох, слабое движение головой. Он различал ее еле уловимое дыхание. Жива! Это придавало ему новые силы, Летан был готов на все, лишь бы ее спасти.

Несколько минут он размышлял, что бы предпринять, потом пожал плечами. К чему размышления? Нужно действовать, как действовали животные, как поступали самые ничтожные твари — бежать к реке Иараз. И не раздумывая больше, выбрав самый короткий путь, он вылез из окна, крикнув Виктору:

— Возьми в руки что-нибудь тяжелое, отпусти собаку и предупреди остальных. Смотри, как я держу свою ношу. Пусть все бегут в долину, еще можно успеть… Понял?

— Да, мсье.

И Сэвер побежал, ступая уверенно и быстро, хотя дышал с трудом. На воздухе электрическое поле действовало сильнее и затрудняло движения. Он выбежал из ворот и очутился в деревне.

В таинственном великолепии красное озеро, казалось, раздвинуло свои границы до самой звездной бездны. Изменился и сияющий ореол вокруг него: теперь он походил на витраж мягкостью оттенков, а аквамариновая кайма прямо над головой сливалась с кружевным оранжевым переплетением, как бы наброшенным на тускло-серое небо.

По-прежнему не было видно звезд. Время от времени огненная линия пересекала небо с севера на юг. Вся земля на равнинных участках плато Торнадр была охвачена пожаром. Деревья пылали, как исполинские свечи, горели травы, в небо взмывали длинные огненные шлейфы, образуя многоцветье арок, которые то рассыпались, когда в небе сталкивались какие-то неведомые силы, то вспыхивали вновь, наполняя пространство прекрасной и пугающей жизнью. Сэвер шел по плато, потом принимался бежать, закрывая глаза, когда приходилось пересекать самые пылающие участки. С волос Люс сыпался сноп искр, ослеплявших Сэвера. Чутье вело его на юго-запад. Через несколько минут он увидел ферму, она стала для него ориентиром, хотя и не слишком надежным — так изменился пейзаж.

Вдруг ему показалось, что он заблудился — перед ним расстилался небольшой водоем, берега которого заросли пылавшим тростником, похожим на карающие огненные мечи, в воде отражались бледно-зеленые ивы, мерцающие светлячки, удушливый воздух был полон фосфора и озона. Сэвер чувствовал ногой вязкую почву, его влекла к себе стоячая вода. Он постарался сориентироваться, понимая, что перед ним озеро Сиез, которое находится в полутора километрах от границ плато. Минут за десять он успел обогнуть озеро и с ова оказался в исходной точке. Неужели ему так и не выбраться отсюда, неужели все усилия напрасны?

— Вперед, Сэвер!

Он снова побежал, силясь разглядеть какой-нибудь ориентир, что-то знакомое… Летан совсем ослабел и понимал, что еще час блужданий по плато означает для него конец, смерть.

Внезапно он заметил острый мыс, единственный на этом озере, откуда он мог осмотреться. Ему показалось что у него выросли крылья. Сэвер ринулся вперед, нашел узкую тропинку, с которой больше не сходил. Он не смог бы сказать, сколько времени шел — полчаса, десять минут или пять… Но вот он в ужасе остановился перед черной пропастью, разверзшейся перед ним, — светящийся склон отделял его от зияющей бездны.

— Склон! Склон!

Он повторял это слово, двигаясь по извилистой тропинке. С каждой секундой самочувствие улучшалось, электрическое поле становилось слабее, пламя гасло, превращаясь в редкие блуждающие огоньки, воздух делался свежее и чище. Люс стала заметно тяжелее, о с трудом удерживал ее в руках, бежать с такой ношей Летан уже не мог. Он упал, скатился по склону, попытался бежать, подчиняясь все тому же непобедимому инстинкту. И вдруг его охватила безумная радость: он услышал плеск воды в реке, всем существом и чувствовал, что приближается спасение. Еще несколько шагов. И вот он вне опасности. Здесь больше нет таинственных сил, здесь господствует старая, добрая природа, благосклонная к человеку.

Обливаясь потом, Сэвер все же останавливается, но теперь он чувствует, что полон сил. Перед ним расстилается долина, в сумерках струится река. Испустив крик радости, испытывая острое облегчение, он падает. Люс лежит у него на коленях, она без сознания. Наверху, над склоном, струится неясный свет, становясь ярче у края плато. Зарево исчезло, вместо него — небольшие отблески, мерцающие, точно ночное море. Рож Эгю пропал, осталось лишь красное марево, похожее на северную зарю, и по-прежнему обильный и великолепный звездопад.

— В чем причина? — спрашивал он самого себя. — Откуда такая разница между плато и долиной реки Иараз?

Он склонился над Люс. Она еще бледна, неподвижна, но дыхание различимо. Это дыхание спящего, а не потерявшего сознание человека.

Он громко позвал ее:

— Люс! Люс!

Она вздрагивает, слегка поворачивает голову. Бесконечная радость переполняет Сэвера. Он плачет от счастья, прижимает к себе Люс, продолжает звать ее по имени, шепчет ласковые слова. Наконец она открывает глаза. Она еще не проснулась, в ее взгляде мрак, но вот она видит Сэвера:

— Мы победили! Торнадр не смог тебя поглотить! — восклицает она.

Стоя над рекой, скрестив руки на груди, он дает себе слово подняться туда, наверх, по направлению к юго-западу, и описать всю катастрофу. Тем временем со склона доносятся голоса, лай собак — это приближаются слуги из поместья Корн. Люс и Сэвер ждут, обнявшись и плача от счастья.

P. S. Сэвер Летан действительно опубликовал в британском издательстве хронику катаклизма на плато Торнадр. В течение недели можно было наблюдать Рож Эгю в небе над плато. В течение недели полыхал холодный пожар, который ничего не сжигал. Об аналогичным явлении рассказывали и крестьяне с плато Петель. Специальная научная комиссия приехала в последний день. На плато имелось несколько жертв, но большинство жителей успели покинуть его в ночь на десятое августа. Что же касается научных выводов, то все они оказались малоубедительны. Никто не смог выдвинуть гипотезу, объясняющую случившееся. Правда, удалось собрать наводящие на размышления сведения, указывающие на то, что плато Торнадр покоится на скалистом основании объемом около ста пятидесяти миллиардов кубических метров. Впоследствии эти факты могут привести к интересным научным открытиям, а пока они позволяют предположить, что упомянутое скалистое основание — космического происхождения, это огромный болид, упавший в долину реки Иараз еще в доисторические времена.

Примечания

1

Тетушка, видимо примыкает к мнению отцов церкви, считающих бегемота эмблемой сатаны. (прим. перев.)

2

Б. Дессо, «Предшественники Ниневии», изд. Кальман — Леви. В интересах читателей я кое-где передал речь Бакуна более современным научным языком (прим. автора).

3

В коллекции Кенсингтонского музея в Лондоне и у Б. Дессо имеются осколки минералов, похожие на те, которые описал Бакун. Химический анализ не дал результата. Осколки невозможно разложить на составные части, они не вступают в реакцию с другими веществами (прим. автора).

4

Я немного сократил следующие главы перевода Б. Дессо, изобилующего утомительными повторами, однако в остальном старался держаться как можно ближе к тексту (прим. автора).

Content

Рони-старший Жозеф Анри Звездоплаватели (авторский сборник)

Жозеф Анри Рони-старший Звездоплаватели

Жозеф Анри Рони-старший Таинственная сила (перевод О. Красовой)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I Разрушение света

II Красная ночь

III Смятение человечества

IV Закат жизни

V Всепожирающая смерть

VI Рассвет

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I Возвращение к жизни

II Живые отметины

III Плотоядная лихорадка

IV Приступ

V В лесу

VI Атака плотоядных

ЭПИЛОГ

I Рош-сюр-Йонн

II Сабина

Жозеф Анри Рони-старший Звездоплаватели (перевод К. Фенлар)

* * *

Первые впечатления

Низшие животные и гиганты

Трехноги

Надежды трехногов

Встреча

Грация

Война со звероподобными

Катастрофа

Эпилог

Жозеф Анри Рони-старший Удивительное путешествие Гертона Айронкастля (перевод Г. Весниной)

ПРОЛОГ Первое упоминание о таинственной стране

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1 Ночь кошмаров

ГЛАВА 2 Хищные гориллы

ГЛАВА 3 Поиски воды

ГЛАВА 4 Нападение

ГЛАВА 5 Питон и кабан

ГЛАВА 6 Львиная пещера

ГЛАВА 7 Незримые преследователи

ГЛАВА 8 Безысходность

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА I Живущие на деревьях

ГЛАВА 2 В багровом пламени зари

ГЛАВА 3 Непримиримые враги

ГЛАВА 4 Сражение на озере

ГЛАВА 5 Подземные лабиринты

ГЛАВА 6 Озеро в глубине земли

ГЛАВА 7 Трудное возвращение

ГЛАВА 8 Смерть и жизнь

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА 1 Синяя саванна

ГЛАВА 2 Животворная вода

ГЛАВА 3 В тисках жажды

ГЛАВА 4 Лагерь у реки

ГЛАВА 5 Одна — среди враждебной ночи

ГЛАВА 6 Зеленые существа

ГЛАВА 7 Цель достигнута

ЭПИЛОГ

Таинственная страна Семуэла Дарнлея

Жозеф Анри Рони-старший Гибель Земли (перевод К. Фенлар)

ГОЛОС БЕДСТВИЯ

В КРАСНЫЕ ЗЕМЛИ

ЗЕМЛЯ — ЧЕЛОВЕКОУБИЙЦА

В НЕДРАХ ЗЕМЛИ

НА ДНЕ ПРОПАСТИ

ЖЕЛЕЗОМАГНЕТИКИ

ВОДА — МАТЬ ЖИЗНИ

КРАСНЫЕ ЗЕМЛИ ОСТАЛИСЬ ОДНИ

НЕНАДЕЖНЫЕ ВОДЫ

ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ

БЕГЛЕЦЫ

К ЭКВАТОРИАЛЬНЫМ ОАЗИСАМ

СТОЯНКА

ЭВТАНАЗИЯ

ДОМ ПОГИБ

ВЕЧНАЯ НОЧЬ

Жозеф Анри Рони-старший Нимфеи (перевод Г. Весниной)

ЧАСТЬ I

Глава 1 БЕСКРАЙНИЕ БОЛОТА

Глава 2 ОБЪЯСНЕНИЕ

Глава 3 ОБИТАТЕЛЬ ВОДНОЙ СТИХИИ

Глава 4 ВОЛШЕБНОЕ ОЗЕРО

Глава 5 НИМФЕИ

Глава 6 НЕЗНАКОМЦЫ

Глава 7 ПОХИЩЕНИЕ

ЧАСТЬ II

Глава 1 В ПОГОНЮ ЗА ПОХИТИТЕЛЯМИ

Глава 2 БИТВА В ГЛУБИНАХ ВОД

Глава 3 БЛАГОДАРНЫЙ РЕБЕНОК

Глава 4 РЕКА

Глава 5 СВЕТЯЩАЯСЯ ВОДА

Глава 6 БУРЯ

Глава 7 В ЛАБИРИНТЕ ПЕЩЕР

Глава 8 ЖИТЕЛИ ПОДЗЕМНЫХ ОЗЕР

Глава 9 НОЧНАЯ ТРЕВОГА

Глава 10 ПОЯВЛЕНИЕ НИМФЕЕВ

Неведомый мир

Жозеф Анри Рони-старший Ксипехузы (перевод Г. Весниной)

1. Неведомые

2. Паломничество

3. Закат

4. Бакун

5. Из книги Бакуна

6. Вторая часть книги Бакуна

7. Третья часть книги Бакуна

8. Первая битва

9. Выбор

10. Замена Сооружения

11. Вторая битва

12. Уничтожение

13. Последняя часть книги Бакуна

Жозеф Анри Рони-старший Неведомый мир (перевод Г. Весниной)

Жозеф Анри Рони-старший Катаклизм (перевод Г. Весниной)

Стихийное бедствие

Звездопад

Появление Рож Эгю

К реке Иараз

Примечания