Зендкер Ян-Филипп

Голос одиночества

Ян‑Филипп Зендкер

Пробуждение дракона. Голос одиночества

* * * ЯН‑ФИЛИПП ЗЕНДКЕР родился в Гамбурге. Долгое время работал корреспондентом журнала «Штерн» в Америке и Азии. В настоящее время живет с семьей в Потсдаме. В 2000 году в издательстве «Блессинг» вышла книга его очерков о Китае «Трещина в Великой стене». За бестселлером «Искусство слышать стук сердца»(2002) последовали романы «Шепот теней» (2007), «Голос одиночества» (2009) и «Сердце, живущее в согласии» (2012). В настоящее время Ян‑Филипп Зендкер – один их самых успешных немецких писателей. Его романы переведены более чем на 30 языков. По всему миру распродано более трех миллионов экземпляров его книг.

Потрясающий детективный роман и одновременно прекрасная книга о любви и доверии.

Blick

Эта книга о путешествии в поисках самого себя поможет каждому, кто хочет разобраться в себе.

Shelf Awareness

Увлекательное чтение, обязательное для каждого, кто интересуется Китаем.

Deutschlandradio Kultur

Зендкер – прекрасный писатель.

Heilbronner Stimme

История человеческих отношений, детектив и портрет современного Китая во всей его противоречивости. Пожалуй, многовато для одной книги. Но Зендкер, пять лет проработавший корреспондентом журнала «Штерн» в Азии, умеет писать увлекательно.

Пролог

Я оказалась в аду. Сама я ничего для этого не сделала и не помню за собой никакой вины. Должно быть, просто ошиблась. Свернула не в тот коридор в запутанном лабиринте жизни и не заметила. Пошла налево, а нужно было направо, или наоборот. Я не увидела ни вывески, ни указателя, которые могли бы меня предупредить. Немудрено, ведь я летела вперед, не глядя по сторонам. Впрочем, как и всегда.

Конечно, многие прошли здесь до меня. Я должна была разглядеть их следы на длинной, утоптанной дороге в преисподнюю. Должна была расслышать их голоса, почувствовать запахи. Но что мы видим, слышим и обоняем? Только то, что хотим.

Здесь я не одна. Ад – довольно населенное место, что совсем меня не утешает.

Жизнь покидает меня с каждым выдохом. Я как старая стена, которую разбирают по кирпичику. С каждым днем от меня остается все меньше.

Тело мое подобно глухой пещере. Там тьма непроглядная, ни единый лучик не проникает в меня. Холодно и сыро, я мерзну круглые сутки.

Внешний мир померк в моих глазах. Сначала размывались краски. Дом, поля, деревня – все стало черно‑белым. Как в старых фильмах, которые мы с тобой так любили смотреть. Потом начали расплываться контуры, как будто между мной и миром встала стена воды. Наконец все погрузилось в темноту.

Я больше ничего не чувствую, не обоняю, не осязаю. Ничего не осталось от красоты и порядка, которые прежде окружали меня. Кроме тебя и музыки. Только это еще и привязывает меня к миру. Я вижу тебя. Твой образ навсегда выжжен в моей душе. Твои нежные руки с тонкими, изящными пальцами. Улыбающиеся глаза. Губы. То, как ты сидишь, склонившись над миской риса. Без тебя я не смогла бы вынести ни секунды этой пытки.

И еще в моей памяти всплывают партитуры. Я отчетливо различаю пять тоненьких чернильных линеечек на белоснежном листе бумаги с похожими на головастиков нотными знаками. Аллегро, модерато, адажио. Я слышу каждый звук, высокий и низкий, легкий и тяжелый. Чувствую, как быстрые молоточки ударяют по струнам, как скользит, вздрагивая, смычок. Фуги, этюды, сонаты. Здесь целый оркестр – скрипки, духовые, тромбоны. Я даже слушаю оперы. Мими, Альфредо, Фигаро, Царица ночи – мои постоянные спутники. Я поздно открыла их для себя, поэтому не успела ими насладиться. Это словно неутоленный голод, прости. У меня в голове музыка. Она облегчает боль и прогоняет мрачные мысли, как ветер тучи. Я потеряла почти все, но музыку никто у меня не отнимет.

ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ, ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ?

Да, конечно. Я потеряла способность двигаться и не могу ни протянуть тебе руку, как бы мне того ни хотелось, ни повернуть голову. Но, будучи не в силах поблагодарить тебя, я могу слышать. Каждый твой шаг, каждый вздох, звук, слово. То, как ты гремишь посудой или подметаешь пол. Двигаешь стулья. Опорожняешь в туалете судно с моими экскрементами. Ложишься рядом и греешь меня – я ведь вечно мерзну. И это те моменты, ради которых стоит жить.

СЛЫШИШЬ ЛИ ТЫ МЕНЯ? ГДЕ ТЫ?

Я ничего не желаю так, как заговорить с тобой. Но не получается. Я заперта в этом проклятом теле и могу сколько угодно барабанить в стены своей темницы и кричать… Все равно меня никто не услышит. Ш‑ш‑ш‑ш… Ш‑ш‑ш‑ш‑ш… Я пробовала совсем недавно. Округлила губы, прижала язык к нёбу, к внутренней стороне зубов. Произнесла три слова, только три… Ты меня не понял. Ты подставил ухо к моим губам и попросил повторить, но у меня больше не получалось. «Ш‑ш‑ш… Ш‑ш‑ш…» – вот все, на что я оказалась способна. Я целиком ушла в это «ш‑ш‑ш», но только на пару минут, пока – молчание снова не захватило меня, после чего осталось только бульканье, урчание и хрип… Какая мука для того, кто так любит человеческий голос!

Теперь язык лежит у меня во рту бесполезным обрубком. Губы мои неподвижны. Все, что я еще чувствую, – твое дыхание на моей щеке, когда ты целуешь меня на ночь. Дыхание моего старого возлюбленного, его не спутаешь ни с чьим. Дыхание нашей с тобой жизни.

Но самое страшное – это ночи, хотя тьма и окружает меня круглые сутки. Это тишина снаружи, я переношу ее тяжело. Дом, двор, деревня – все вокруг меня умолкло.

Я еще слышу, как где‑то проезжает грузовик. То там, то здесь лают собаки. А кошки давно мертвы. Твое дыхание – вот единственный звук, который еще остается мне после полуночи.

Они убеждают тебя, что я не более чем пустая оболочка плоти. Старая, высохшая кукла. Но их обманывает видимость вещей, как это часто бывает. Все они носят форму – белые халаты. Я знаю, хотя ничего не вижу. У всех, кто носит форму – не важно какого цвета, – одинаковые голоса. Уверенные, не терпящие возражений. Анализы свидетельствуют: все безнадежно.

Но эти люди сами не понимают, что говорят. Тот, кто произносит «безнадежно» без дрожи в голосе, не имеет ни малейшего представления о безнадежности. Все безнадежно только в царстве мертвых, но оно закрыто для нас. Чего мы с тобой только не наслушались от одетых в форму мужчин и женщин! Не верь ни единому их слову. Они ничего не знают. Стоит им закрыть глаза – и их мир погружается в сплошной мрак. В них нет музыки.

А меня не стоит жалеть. Меньше всего мне нужны слезы на моей подушке. Я не жалуюсь, нет. Пока ты со мной, во всяком случае. Если я правильно понимаю, это только преддверие ада. Сам ад предназначен для одиночек, то есть не для меня.

Не для меня, пока я чувствую на щеке твое дыхание.

I

– У тебя любовный голод.

Он впервые слышал такое от женщины. Любовный голод. Что это – жалоба или комплимент?

– А у кого его нет? – спросил он тогда, не особенно задумываясь над тем, что она имела в виду.

– У всех есть, – усмехнулась она. – Только у одних чуть больше, у других чуть меньше.

– А у меня? Больше или меньше?

– Больше. Больше, чем нужно.

Он взял ее на руки. Бережно, потому что боялся когда‑нибудь раздавить это хрупкое тело, которое возбуждало его, как никакое другое, лишая разума долгими бессонными ночами. Потом глубоко вдохнул и прикрыл глаза.

Больше. Больше, чем нужно. Любовный голод. Времена, когда его можно было обидеть такими словами, давно прошли. Тогда он, пожалуй, возмутился бы, но сегодня – другое дело. Хотя понятия «голод» и «любовь» все еще плохо сочетались в его сознании. Любовь, по крайней мере с Кристиной, воспринималась им как изобилие, полнота жизни. Голод же, напротив, означал недостаток, нужду. С голодом следует бороться любой ценой. Голод не знает ничего, кроме себя, а любовь обращена к миру. Голодный человек слаб, любящий – всесилен. Если у любви и есть что‑то общее с голодом, то только то, что и то и другое невозможно утолить.

Он спросил, что она имеет в виду. Что это – претензия или лесть?

– Ни то ни другое, – отвечала она. – Просто констатация факта.

На этом дискуссия прекратилась. До поры до времени.

«А что, если она была права?» – рассуждал теперь он. Что, если те три года оставили в его жизни более глубокий след, чем казалось до сих пор? Три года, когда он желал лишь быть один. Три года, когда считал большой удачей за весь день не перекинуться ни с кем ни единым словом. Мир ограничился для него стенами дома, пределами малонаселенного островка в Южно‑Китайском море, где не было даже машин. Он целиком ушел в себя, в свои воспоминания, и не любил никого, кроме одного мертвого мальчика. Но так ли это было на самом деле?

Любовный голод. В этих словах было нечто такое, от чего его коробило. И он непременно возразил бы Кристине, если бы заранее не знал ее ответ.

«У одних больше, у других меньше».

«А у меня?»

«Больше. Больше, чем нужно».

Он ничего не сказал, только поцеловал ее в лоб. А потом, погрузив длинные пальцы в ее волосы, принялся ритмичными движениями массировать ей голову. Кристина прикрывала глаза, когда он касался ее лица и губ. Он чувствовал, как учащается ее дыхание, как в ней поднимается волна желания – верный знак, что этим все не кончится. Когда он целовал ее в шею, она прошептала, что хочет заняться любовью. Прямо здесь, на террасе.

Вокруг стрекотали цикады, громко чирикали птицы, откуда‑то издалека раздавались голоса соседей. Он хотел возразить, что это неосторожно, не лучше ли подняться в спальню? Но она увлекла его поцелуями и не дала сказать ни слова.

Потом Кристина принесла ротанговый стул и усадила Пола, мягко, но решительно надавив на плечи. По счастью, она была в юбке. Кристина задавала ритм, который становился все неистовей, и под конец издала короткий крик – не радостный, как обычно, а какой‑то сдавленный, утробный, почти как от отчаяния. Как будто была с ним в последний раз.

Они еще долго сидели, вцепившись друг в друга, молчали, прислушиваясь к постепенно успокаивающемуся дыханию. Потом она встала, обхватила его за виски и поцеловала в глаза. Прежде чем подняться, спросила, понимает ли он, как она его любит и что он значит для нее? Он кивнул несколько рассеянно и пробормотал что‑то вроде того, что никогда ее не забудет. Потом кивнул еще раз, слишком усталый, чтобы задавать вопросы.

Когда он провожал ее до парома, она молчала, чем даже напугала его. Был душный тропический вечер, они спускались по склону в деревню Юнсювань, окруженные непроходимыми зарослями, в которых вечно что‑то шипело, пищало и стрекотало. Он спросил, о чем она думает.

«Ни о чем», – ответила Кристина. Все ли в порядке? Этот вопрос она пропустила мимо ушей. Время подгоняло, под конец они побежали. Кристине никак нельзя было опаздывать на паром, она обещала маме и сыну быть дома самое позднее к ужину.

Как же он ненавидел беготню! Следующий паром на Гонконг отходил через сорок минут, поэтому Пол не видел необходимости в такой спешке. Сам он, опаздывая к парому, проходил последние метры спокойным, размеренным шагом, обгоняемый толпой рвущихся на пристань пассажиров, и нередко один‑единственный не успевал взойти на борт. Но и тогда, вместо того чтобы сыпать проклятиями, садился на скамейку в тени пиний, где стоял передвижной шкафчик с книгами, и смотрел на море. Или присаживался на корточки у самой воды и следил, как плещется под ногами белая пена.

Еще ребенком он любил наблюдать за солеными хлопьями, которые исчезали, едва коснувшись воды. Они состояли из мельчайших капелек, что на считаные секунды отделялись от Мирового океана. То, что каждая из них прекращала существование, становясь частью целого, из которого только что вышла, странным образом утешало десятилетнего Пола. «Жизнь человеческая подобна капле, упавшей на раскаленную плиту, – говорил его отец, – и оборачивается в ничто с таким же пшиком». Это сравнение, правда, нравилось Полу гораздо меньше.

Зато он любил наблюдать за волнами, которые играли рыбацкими лодками и мягко набегали на камни. Он слушал голос моря. Случалось, даже пропускал паром, зазевавшись.

У него ведь не было сына, который ждал его на том берегу, как выразилась однажды Кристина.

Что правда, то правда, его сын был мертв.

Кристина извинилась, как только поняла, что сказала не то. Она всего лишь имела в виду, что у Пола ни перед кем нет никаких обязательств. Он никому не должен – ни шефу, ни клиентам, ни семье, поэтому может позволить себе не спешить. Даже если опоздает на свидание, она, так и быть, простит.

И здесь Кристина была права. Хотя, что касается пунктуальности, как поспешил заметить Пол, он до сих пор ни разу не провинился. Если встреча была назначена, он не мог пропустить паром ни под каким видом и всегда был на пристани минут за пятнадцать‑двадцать до отправления. Ожидание не пугало его, совсем наоборот. Он воспринимал эти минуты вынужденного безделия как подарок судьбы.

На прощание Кристина поцеловала его в щеку. Пол видел, как она поднялась по трапу, не оглянувшись, и в считаные секунды исчезла в чреве судна. Пол постоял на пирсе еще некоторое время, махая рукой в темноту, пока паром не скрылся за прибрежными скалами.

Вечер выдался безлунный, море лежало перед ним черное, только где‑то вдали маячили огни Ченг‑Чау и Лантау. Мимо прогрохотала джонка с туристами, Пол слышал радостные детские крики и урезонивающие голоса взрослых. Такие же звуки и смех доносились со стороны променада в Юнсюване. Пол прошелся вдоль мола, наслаждаясь мягким, как шелк, воздухом, и присел за столик ресторана «Грин коттедж», у самой воды. Заказал свежевыжатый яблочно‑морковный сок с имбирем. В ресторане он один был без пары. Как же ему сейчас не хватало Кристины! А ведь паром до Гонконга всего минуты две как отчалил.

Месяц назад они сидели на этом самом месте, любовались красными фонарями, чей свет отражался в воде, и снующими туда‑сюда рыбацкими лодками. Тогда они впервые всерьез заговорили о том, стоит ли им съехаться. Джош мог бы добираться до школы на пароме. Дом достаточно просторный. Насколько под силу Полу вынести присутствие чужого ребенка в комнате Джастина? Идея насколько чудовищная, настолько соблазнительная. Попытка создать новую семью в пятьдесят три года. Другого шанса не будет.

Эта мысль не оставляла Пола весь день. Он пытался поделиться ею с Кристиной, но та увильнула от ответа, ушла в себя и замолчала. Любовный голод. Как только она додумалась до такого! И почему именно сегодня? Разве Пол дал ей повод? Он пытался вспомнить, каким тоном она произнесла эти слова. Тогда ему показалось, что с нежностью, но теперь он в этом сомневался.

В воскресенье вечером она всегда звонила ему из дома, говорила, что все в порядке, как здорово прошло их свидание и что ей уже не хватает его. Пол отвечал, что с ним творится то же самое. Это был такой ритуал. Вероятно, для кого‑то он значил бы не больше чем любая другая привычка – встречи и прощания, совместные ужины и завтраки, пожелания доброй ночи и признания в любви. Только не для Пола Лейбовица, с некоторых пор придававшего большое значение каждой бытовой мелочи.

Он решил настичь красоту там, где она прячется, – в мелочах. Впервые в жизни.

Смерть сына стала для него хорошим учителем. Суровым и придирчивым, который не прощал ошибок и не терпел пререканий. От нее Пол усвоил один важный урок: никакого «естественного» хода жизни не существует, поэтому в этом мире ничего нельзя знать наверняка.

Раньше Полу казалось естественным, что каждый младенец со временем развивается в подростка, а подросток во взрослого и что заболевший ребенок в конце концов обязательно выздоравливает. Когда же на теле мальчика появлялось фиолетовое пятно, Пол наверняка знал: тот обо что‑то ударился.

Теперь он понимал, что счастливый исход болезни не более чем случайность, прихоть судьбы. И тот, кто однажды осознал это, кто принял эту банальную истину в качестве единственного и непреложного закона жизни, обречен скитаться до конца своих дней. Превратиться в бродягу, который будет строить планы, производить детей, покупать недвижимость, не забывая при этом ни на секунду, что предается иллюзии. Что будущее – это обещание, которому нельзя верить. Что счастье всей жизни подвешено на одной‑единственной, до предела натянутой нити. Настолько тонкой, что ее почти никто не замечает.

К моему величайшему сожалению, вынужден вам сообщить…

Когда‑то детский врач одной этой фразой перерезал нить, на которой держалось счастье Пола. Раз и навсегда. До скончания века, как выразился бы его сын. Жизнь продолжалась, но будущее для Пола перестало существовать. Пока он не встретил Кристину.

Как будто доверие – это глупость. Как будто у нас есть выбор.

Эти ее фразы сразу крепко засели у него в голове. Поначалу Пол не воспринимал их всерьез. Даже удивлялся про себя, как взрослая женщина может быть такой наивной. Он‑то не сомневался, что недоверие – нечто вроде предусмотренной природой реакции, защищающей нас от ненужных разочарований. «С какой планеты свалилась эта женщина, – подумал тогда Пол, – Кристина У, мечтательница?»

Себя он, разумеется, считал реалистом.

О каком доверии можно говорить, когда у человека отняли то, что составляло смысл его жизни? Отняли среди ночи, по‑разбойничьи. Просто потому, что размножение красных кровяных телец вдруг ни с того ни с сего вышло из‑под контроля и эту лавину нельзя было остановить никакими медикаментами. На что же после этого полагаться, кому и чему доверять? Кому, Кристина?

Любовь и преданность стали ее ответом. Кристина У не оставляла Пола, как бы тот ее ни отталкивал. «Это заразно, предупреждаю», – смеялась она. И оказалась права.

* * *

Время было за полночь. Огни в ресторанах уже погасли, разговоры и смех в деревне стихли. Ламма погрузилась в сон. Пол осторожно открыл большую раздвижную дверь и вышел в сад.

В кронах деревьев стрекотали цикады. В ближнем болотце квакали жабы. В кустах что‑то шевелилось – не иначе вышла на охоту гадюка. Легкий бриз гнул стебли бамбука. Ночь в тропиках полна звуков, но до сих пор это не мешало Полу спать.

В это время Кристина обычно звонила, чтобы пожелать спокойной ночи. Пол еще раз проверил телефон: включен и с аккумулятором все в порядке. До сих пор он не мог припомнить ни одного воскресенья без ее ночного звонка. Неужели это Джош ее так ее вымотал? А может, мать? Пол представил себе, как Кристина, валясь с ног от усталости, падает в постель и сразу засыпает. Следовало хорошенько подумать, стоит ли ее будить. Дело даже не в том, что Пол хотел слышать ее голос. Она нарушала ритуал, и это его беспокоило.

Любовный голод… Вероятно, она права. Пол решил отправить эсэмэску.

Почему ты молчишь, любовь моя?

Нет, слишком похоже на упрек.

Куда ты запропастилась, любовь моя? Ты же знаешь, как я жду твоего звонка?

Тоже не годится. Что значит «куда запропастилась»?

Сладких снов тебе, радость моя. Спасибо за все. Я люблю тебя все больше и больше.

Пол задумался. Добавил «ты нужна мне» и стер – не хотел выглядеть навязчивым. Потом перечитал текст еще раз.

Он сомневался. Не так‑то часто приходилось ему отправлять короткие сообщения. В конце концов нажал кнопку «Отправить», выключил телефон и лег в постель с чувством выполненного долга. Она, конечно же, ответит ему рано утром, и тогда все недоразумения рассеются.

* * *

Он сразу провалился в сон, тяжелый, без сновидений. Спал дольше обычного, а когда открыл глаза, первая мысль была о Кристине. Какое счастье просыпаться рядом с ней, когда она еще дремлет, чувствовать тепло ее тела, ее равномерное дыхание.

Счастье словно сидит в укрытии где‑то рядом. Как часто мы проходим мимо, не замечая его. Но достаточно одного нашего взгляда, чтобы его почувствовать.

Пол нащупал телефон – никаких сообщений. Вчерашнее беспокойство вернулось. «Слишком рано, она еще спит», – утешал он себя. Или нет. В это время Кристина обычно принимала душ, собиралась на работу. Сообщения она посылала уже из метро, на пути в Ваньчай.

Пол встал, завязал узлом москитную сетку и отправился на кухню ставить воду на чай. За ночь воздух охладился лишь на несколько градусов. Термометр за окном показывал плюс двадцать пять и влажность восемьдесят процентов. И это в восемь утра! Полу следовало поторопиться. Еще немного – и солнце наберет полную силу. О китайской гимнастике тай‑чи на крыше можно будет забыть.

Обычно Пол занимался ею около часа. Упражнения помогали ему начать день после душной тропической ночи и внушали чувство покоя, пусть даже и обманчивое.

Только не сегодня. Плечи не слушались, мышцы на бедрах спазматически дрожали. Пол встал в позу «журавля, расправляющего крылья», но так и не смог добиться нужной точности движений.

В тот день они обменялись лишь несколькими фразами. В туристическом бюро была запарка, а вечером у Джоша поднялась температура, так что Кристине пришлось обратиться за помощью к матери.

Разумеется, Пол все понимал. Ей незачем было оправдываться и не в чем извиняться.

Во вторник утром пришла эсэмэска: в ближайшие выходные она не сможет вырваться на Ламму. Пол звонил ей три раза, разговоры получались короткие. В первый раз потому, что некий скандальный клиент застрял в аэропорту в Джакарте, второй раз – потому что авиакомпания «Катай пасифик» отменила рейс. В третий раз Пол застал Кристину за беседой с детским врачом. Она обещала перезвонить, как только освободится, но, как видно, забыла.

Пол пытался найти объяснение ее молчанию. В то утро он убрался в доме тщательнее обычного. Протер каждую книжку на полке. Во всех комнатах подмел и вымыл полы. До блеска отполировал антикварный китайский шкаф. Отключил холодильник и до мельчайшей детали протер его мыльной щелочью.

И следите за чистотой в доме. При ослабленной иммунной системе малейшая инфекция может оказаться смертельной.

Одна из тех фраз, которые он обречен слышать до конца жизни. Джастин мертв вот уже четыре года. А Пол все моет и чистит и каждую бумажку на полу воспринимает как угрозу жизни.

Вот уже в который раз Пол прокручивал в голове события последних двух дней. Что, собственно, так его взволновало? Что за сорок восемь часов у Кристины не нашлось ни минутки сесть и поговорить с ним спокойно? Разве он раньше не знал, что она очень занята? Кто он такой? Подросток, сходящий с ума от первой любви? Ему ведь давно известно, каково ей приходится. И разве впервые она не сможет навестить его на выходные? В конце концов, мать тоже имеет право на дочь, какими бы чужими они друг другу ни были. И Кристина обязана ее уважать. Или его смутил резковатый тон ее сообщений? Но так ли уж обязательно каждый раз напоминать ему о «любви до гроба»? Его беспокойство начисто лишено основания, тем не менее…

По мере размышления Пол все больше утверждался во мнении, что волнуется вовсе не из‑за Кристины. Иначе с какой стати он стал вдруг так придирчив к формулировкам и в чем причина лавинообразного нарастания страха?

Не так давно Кристина назвала его изгнанником, и это слово очень задело Пола. Изгнанник – человек, удалившийся на чужбину в силу тех или иных обстоятельств, внешних или внутренних. Первой реакцией было желание возразить. Пол не изгнанник, потому что его никто не изгонял. И потом, чтобы жить на чужбине, нужно иметь родину, а ее у Пола не было. Родители давно умерли, оборвав тем самым последнюю ниточку, связывающую его с местом рождения – Германией. Он помнил только множество судов в порту Гамбурга да громкий гудок парохода, который должен был доставить семью в Америку. Годы мюнхенского детства также канули в Лету, равно как и воспоминания о бабушке с дедушкой.

Он был американцем, о чем свидетельствовал синий паспорт в его сумке, но в возрасте девятнадцати лет покинул и эту страну. Потому что мать умерла и Пол остался один‑одинешенек на белом свете. В разговорах он обычно называл себя гражданином мира, и собеседники воспринимали это как шутку.

В Гонконге Пол прожил без малого тридцать лет и считал себя кем угодно, только не изгнанником. Напротив, если и было на свете место, где он не чувствовал себя чужаком, так это здесь. Этот город просто принял его, не пытаясь изменить под себя, и за это Пол Лейбовиц испытывал к нему нечто вроде благодарности. Чувствовал в нем родственную душу.

Кристина сразу объяснила, что не имела в виду ничего такого. Она думала, что это смерть Джастина заставила Пола сбежать от людей на Ламму. Разве это нельзя назвать добровольным изгнанием? Может быть… Пол задумался. Изгнанник, бежавший от жизни, потому что она стала вдруг невыносимой. Вероятно, Кристина была права, ведь именно она помогла ему вернуться к людям. Ангельским терпением, с которым выносила перепады его настроения в первые месяцы знакомства, а также редким талантом не требовать от него больше, чем он мог дать.

И Пол все глубже окунался в жизнь, личным опытом подтверждая справедливость старинной китайской поговорки: «Один человек – не человек». Так стоило ли после этого удивляться его раздражительности? Он не первый отшельник, столкнувшийся с проблемами по возвращении в мир. В конце концов, на карту поставлены редкие в его жизни моменты покоя и счастья. Если, конечно, раздражительность и страх вообще нуждаются в объяснении.

На дисплее его мобильника загорелось сообщение о пропущенном звонке. От Кристины. Пол тут же набрал ее номер – занято. Попробовал еще раз – с тем же успехом. Она, конечно, тоже получит сообщение и перезвонит, как только выпадет свободная минутка.

За любым занятием Пол постоянно косился на телефон. Как Джастин на запретную для него плитку шоколада. Он взял было книгу, но тут же отложил. Попробовал отвлечься музыкой, но Брамс и Бетховен не помогли, а Пуччини только еще больше разбередил сердце. В начале двенадцатого она позвонила. Он с трудом подавлял волнение в голосе. Лучше выглядеть в ее глазах циником или неблагодарным нахалом – только бы не выдавать любовного голода.

– Что‑нибудь случилось? – был ее первый вопрос.

– Нет. А с чего ты взяла?

– У тебя такой голос…

– Какой?

– Взволнованный.

Все получилось только хуже. Как же он ненавидел телефоны! Разве мыслимо говорить о серьезных вещах в эту маленькую трубочку? Задавать важные вопросы и не слышать в ответ ничего, кроме треска, который неизвестно когда прекратится. Ждать, когда появится человеческий голос, которому трудно доверять. Пол предпочел бы видеть собеседника перед собой, смотреть ему в глаза, сопоставлять его слова с мимикой и жестами. Насколько проще солгать по телефону. Малейшего изменения тона было достаточно, чтобы вызвать у него подозрение, которое тут же стало бы нарастать подобно снежному кому и непременно вылилось бы в ссору. Для Пола телефон был чем‑то вроде усилителя настроения. Малейший испуг, передаваясь по трубке, разрастался до навязчивого страха, а уверенность в собеседнике делалась железобетонной. Но сейчас для Пола актуальней был страх. Чем он мог объяснить этот ее резкий тон, не имея возможности даже заглянуть в глаза? И о чем мог говорить, какие вопросы ставить после этого?

– Я просто хотел услышать твой голос, – тихо ответил он.

– Ты разбудил меня.

– Извини.

Они замолчали.

– Где ты? – спросил Пол.

– То есть? – не поняла она.

Это был совсем не тот голос, который ему хотелось услышать. Завершить разговор – вот все, что оставалось после этого. Лишившись опоры в жизни, человек становится ранимым, в этом нет его вины.

– Мы с тобой так и не поговорили как следует с воскресенья. Я пытался, отправлял тебе эсэмэски, но ты…

– Пол, я верчусь как белка в колесе, если бы ты только знал… Джош простудился и звонит мне по пять раз на дню. У мамы боли в груди, и она не хочет одна идти на обследование. На работе настоящий ад. Из первого полугодия мы вышли в большом минусе. Май на дворе, и если нам не удастся наверстать… Мне даже подумать страшно, что тогда будет.

– Я все понимаю, Кристина. Объясни мне только…

– У тебя слишком много свободного времени, вот в чем твоя проблема. Если бы я ничем не занималась целый день, а только готовила, гуляла и убиралась в доме, мне тоже лезли бы в голову разные мысли.

Что ему было на это отвечать?

– Прости. Я не думал, что все так сложно.

– Тебе не за что извиняться.

– Я не хотел тебя будить. – Пол чувствовал себя измотанным, как после двухчасового спора. – Что ты там сказала о времени? Его слишком много, ты полагаешь?

– Слишком? – Досада в ее голосе росла. – Да, для меня это слишком, если хочешь знать.

– Я понял, для тебя это слишком. Но не думал ничего такого, пойми…

– Что же ты думал?

– Я беспокоился.

– За меня?

– За нас.

Она чуть слышно вздохнула:

– Уже поздно, Пол. Я завела будильник на полседьмого. Мы можем поговорить об этом как‑нибудь в другой раз?

Только теперь он расслышал, как устало звучит ее голос.

– Да, конечно, а когда?

– Скоро. Совсем скоро.

– Я люблю тебя. Спокойной ночи.

– Я тебя тоже. Спокойной ночи.

– Целую крепко, много‑много раз…

Но она уже положила трубку. Что ж, все‑таки она его любит. Пол услышал то, что хотел. Как ребенок…

Он вспомнил Джастина.

От восхода до заката и снова до восхода… Так они прощались каждый вечер после того, как Пол выключал в его комнате свет. «Я тоже…» – уже в темноте уверял его детский голос.

Кристина права. Завтра же он поедет в Гонконг, пригласит ее на обед и извинится.

Как будто доверие – это глупость. Как будто у нас есть выбор.

Самое время было уснуть, но что‑то мешало Полу впасть в забытье. Чувство, которому он не находил названия.

II

Она задумалась. Время совсем неподходящее: в бюро слишком много работы. Но когда услышала, что Пол уже на пароме, согласилась. Прямо с пирса он отправился в магазин подарков в здании Международного торгового центра, купил коробку ее любимых конфет и бордовую розу на длинном стебле.

Они встретились в «Уорлд пис» – ресторане на Тайвон‑стрит‑ист, в Ваньчае. Он располагался на первом этаже буддистского центра, в пяти минутах ходьбы от туристического бюро Кристины. В зале с высокими потолками и окнами во всю стену столики стояли, по гонконгским меркам, чересчур свободно. Меню включало три вегетарианских блюда, названия которых были выписаны на доске мелом. Из динамика под самым потолком лилась негромкая джазовая музыка. С многочисленных полочек вдоль стен смотрели будды, самых разнообразных расцветок и размеров. Столики украшали изящные композиции из цветов и свечи с ароматом зеленого чая. Все являло собой полную противоположность тем шумным ресторанам, где привыкла обедать Кристина.

Пол заметил ее смущение.

– Что‑то не так?

– Нет, нет…

По голосу чувствовалось, что она сказала неправду.

– Может, пойдем в другое место?

– Нет, нет…

Они заказали свекольный суп с тофу и баклажаны в желе, воду, чай и свежевыжатый сок для Пола.

– Повар живет на Ламме, – ни с того ни с сего сообщил Пол. – Он рассказывал мне, что официантки, уборщицы и посудомойки трудятся здесь бесплатно.

– Тогда у них должны быть богатые содержатели, – сухо возразила Кристина.

Они сидели друг напротив друга. Пол чувствовал, как нарастает напряжение. По телефону все было иначе. Теперь он видел ее глаза. Ловил взгляд, который то упирался в стол, то скользил по стенам. Он заглянул ей в лицо – губы сжаты, складочки в уголках рта стали еще заметнее. Определенно что‑то случилось.

Пол медлил с расспросами. Боялся в очередной раз услышать, что все в порядке, и оказаться обманутым.

– Кристина?

Уже одно это прозвучало как вопрос.

Она молча подняла глаза. Атмосфера накалялась с каждой секундой.

– Ничего, ничего… – торопливо ответила она. – Или наоборот, слишком всего много. – Она вздохнула и прикрыла лицо руками. – Даже не знаю, как тебе объяснить…

Внезапно в ее глазах заблестели слезы. Похоже, момент настал… Но Пол молчал. Тело отяжелело, словно его затянули в свинцовый корсет. Что, если она влюбилась в другого или к ней вернулся бывший муж? А может, она побывала у врача, не предупредив Пола, и тот…

К сожалению, вынужден вам сообщить…

Пол никак не мог сосредоточиться.

– Дай мне время, – вдруг сказала Кристина. – Мне нужно побыть одной.

Это прозвучало как начало конца.

– В чем дело?

– Ни в чем.

– Ни в чем? Месяц назад мы у меня на террасе обсуждали твой переезд на Ламму, а теперь ты хочешь оставить меня? Почему?

Полу захотелось уйти. Просто встать и уйти… На пристань, домой, на Ламму…

– Останься, прошу тебя.

Она схватила его за рукав. Пол остановился. Прикрыл глаза, попытался успокоиться. Кровь стучала в висках.

– Пол, я люблю тебя. – Ее полный отчаяния голос как будто доносился откуда‑то издалека. – Это совсем не то, что ты думаешь.

– А что я думаю?

– Что я влюбилась в другого мужчину.

Он вскинул голову:

– Как ты догадалась?

– Ну… это первая мысль, которая приходит вам в таких случаях. Разве не так?

Пол почувствовал, как у него из‑под ног уходит почва.

– А ты влюбилась в женщину?

– Нет. – Она улыбнулась.

– Почему тогда ты хочешь меня оставить? Я тебе надоел? – (Она затрясла головой.) – Или это мой «любовный голод» слишком осложняет тебе жизнь?

– Нет. – Тень улыбки снова скользнула по ее лицу.

– Почему ты хочешь от меня удалиться?

– Это ради тебя.

– Ради меня? – На его лице отразилось недоумение.

– Да, я боюсь…

– Ранить меня? – закончил за нее Пол.

– Нет.

– Тогда что?

– Убить тебя.

– Что ты сказала? Повтори!

Она повторила. Пол чувствовал, что теряет рассудок. Если это шутка, то странная… Что, если у Кристины проблемы с психическим здоровьем, которые до сих пор ей удавалось скрывать? Может, она слышит голоса? Или боится, что Пол ее бросит, как бывший муж, и она не переживет очередного разочарования?

Он тряхнул головой, пытаясь сосредоточиться:

– Что значит «убить»? Как тебя понимать?

– Буквально. Я боюсь за тебя.

– С чего ты это взяла?

– Трудно объяснить… Тебе угрожает опасность, этого недостаточно?

– Нет. Я хочу знать, с чего ты это взяла.

– Мне об этом сказали.

– Кто?

– Астролог, – одними губами прошептала она.

– Кто‑кто?

– Мне обязательно кричать на весь зал? Я была у предсказателя, китайского астролога, который читает будущее по звездам… Называй его как хочешь.

Пол не смог подавить смешок. Вот она, причина его беспокойства, объяснение тому кошмару, в котором он жил последние дни. Кристина побывала у астролога! Пол прожил в Азии почти сорок лет, из них тридцать – в Гонконге, и знал, как суеверны здесь люди. Кристина не была исключением. Она носила в сумочке маленькую нефритовую рыбку и обязательно что‑нибудь красное на теле, будь то чулки, трусы или платочек, или повязывала ленточку вокруг запястья. В ее крошечном туристическом бюро на комоде стоял алтарь, на котором курились ароматические свечи, а в мисочке лежали подношения – апельсиновые дольки, кусочки банана или печенье. Каждый год в начале февраля, в китайское новолетие, Кристина сообщала Полу новый номер мобильного, составленный из ее «счастливых чисел» на этот год. Он подозревал, что ее консультирует астролог, но до сих пор воздерживался от расспросов. Меньше всего Пол ожидал вмешательства астрологии в их отношения.

– Я принесу тебе несчастье, поэтому нам следует держаться подальше друг от друга, ты это хотела сказать?

– Нет, Пол. Речь не обо мне, а о тебе.

– То есть это ты принесешь мне несчастье? Так прикажешь тебя понимать? – (Она молча кивнула.) – Прости, Кристина, но это смешно. Как давно мы друг друга знаем?

– Один год, три месяца, двенадцать дней и… – она взглянула на часы, – двадцать два часа.

Официант поставил на стол чай, воду и суп, но они не обратили на него внимания.

Пол взял руку Кристины и поднес к губам:

– Последние месяцы были самыми счастливыми в моей жизни. Я не помню ничего подобного…

– Речь о будущем, Пол, не о прошлом.

– Как ты все‑таки себе это представляешь? Набросишься на меня в припадке безумия? – Пол осекся. Он не хотел, чтобы это прозвучало с таким пренебрежением.

– Если ты не воспринимаешь это всерьез, давай сменим тему.

– Я серьезен как никогда.

– Нет, Пол.

– Да. Просто я не верю предсказателям и астрологам.

– Почему?

– Потому что не представляю себе, каким образом звезды могут влиять на нашу судьбу.

– Но я‑то им верю.

Пол тяжело вздохнул. Потом пожелал Кристине приятного аппетита и принялся за суп. Меньше всего ему хотелось сейчас спорить об астрологии. Но для Кристины это, похоже, было очень важно.

– Что же именно он сказал? – наконец спросил Пол. – Каким образом ты убьешь меня?

– Ты действительно хочешь это знать?

– Иначе не спрашивал бы.

Кристина отложила ложку:

– Это год Свиньи, и он сулит мне много неприятностей. В сфере бизнеса, но прежде всего в личной жизни – болезнь мамы, проблемы с сыном… Астролог вычислил это по звездам… – Она замолчала и выжидающе посмотрела на Пола.

– И?

– Что «и»? Все так и вышло!

Пол хотел возразить, что для этого не надо быть ясновидящим. Нечто подобное можно предсказать любой женщине за сорок. Их матери уже стары, а дети вступили в тот возраст, когда проблемы с родителями почти неизбежны.

– А про твоего отца он ничего не говорил?

– Он сказал, что мой отец умер.

Официант поставил баклажаны в желе и убрал тарелки из‑под супа.

Пол мог бы ответить, что и в этом предсказании нет ничего сверхъестественного, учитывая низкую продолжительность жизни мужчин того поколения. Но и на этот раз он счел благоразумным промолчать.

Кристина же восприняла это по‑своему и продолжила рассказ:

– Астролог говорил, что в моей жизни есть мужчина, который много значит для меня и в этом году станет еще ближе… – Она смолкла и вскинула глаза. Голос ее понизился почти до шепота. Пол перегнулся через стол, чтобы расслышать последнюю фразу. – Но для него это плохо кончится… – продолжила Кристина. – Он не переживет этот год…

Пол встряхнулся:

– Да, но это же не значит, что ты убьешь меня?

– Я не имела в виду, что сделаю это своими руками. Просто мое общество представляет для тебя сейчас смертельную угрозу.

– И как долго это будет продолжаться?

– Весь год Свиньи.

– То есть еще девять месяцев.

Пол откинулся на спинку кресла и остановил взгляд на ее лице. Самое время было высмеять ее. Или поцеловать в лоб, обхватив лицо ладонями. Может, тогда призраки рассеются. Но взгляд ее темно‑карих глаз не оставлял сомнения: Кристина была очень серьезна.

– Это ведь не какой‑нибудь шарлатан из забегаловки возле храма Вонтайсинь, – снова заговорила она. – Я была у самого Вона Ка Вэя. Это один из лучших астрологов в Гонконге. К нему приезжают и европейцы, и американцы и платят за его гороскопы целые состояния. Его даже в Лондон приглашали, консультировать королевскую семью. Мне повезло: я давно его знаю, поэтому и плачу меньше, чем они. Все предсказания записываются на кассету. В любой момент можно поставить и проверить.

– И что в случае ошибки? Он вернет тебе деньги?

Момент для насмешек был самый неподходящий. Глаза Кристины загорелись злобой.

– Ты знаешь миф о царе Эдипе? – спросил Пол.

– Нет. – Она ответила одними губами, ожидая, очевидно, очередной шутки.

– Это греческая легенда. Одному царю предсказали, что он падет от руки собственного сына, который потом женится на родной матери. Царь поверил оракулу и повелел убить сына, но мальчика – его звали Эдип – спас один пастух. Потом Эдипа усыновила бездетная пара, тоже царского рода. Эдип знал о предсказании оракула, поэтому оставил своих приемных родителей, дабы не навлечь на них беду. Во время странствий он повздорил с незнакомым стариком и убил его, а тот оказался его родным отцом. А потом избавил город от Сфинкса и, по обычаю, взял в жены вдову тамошнего царя, оказавшуюся, по случаю, его родной матерью. Вот так. И все из‑за того, что царь послушал оракула. На твоем месте я бы проигнорировал предсказания.

– Ты ничего не понимаешь. – Кристина замотала головой. – Твоя история лишь подтверждает, что у каждого есть судьба, которой не избежать. Неужели ты в нее не веришь?

– Нет.

– А во что ты веришь?

Пол посмотрел ей в глаза. Он еще надеялся обратить все в шутку, сказать нечто такое, после чего они оба неизбежно рассмеялись бы. Но в голову ничего не приходило. И чем дольше они молчали, тем пронзительнее отдавался у него в голове ее вопрос. В самом деле, во что верил он, Пол Лейбовиц? Сын немецкой католички и американского еврея, родившийся в Мюнхене и выросший в Нью‑Йорке, пятидесяти трех лет от роду, без определенных религиозных убеждений, переживший смерть собственного сына, развод и множество увлечений и романов разной силы и продолжительности, во что он верил?

Кристина ждала. Джастин тоже спрашивал его, верит ли он в Бога. Нет, ответил тогда Пол, я верю в мисс Рамфиус.[1]

По лицу мальчика пробежала улыбка. История мисс Рамфиус была из числа его любимых. Когда‑то давно одна маленькая девочка пообещала папе сделать нечто такое, отчего мир стал бы еще краше. Но вскоре она забыла свое обещание и вспомнила о нем, лишь когда состарилась. Тогда она собрала свои сбережения и на все деньги купила семена разных цветов. А через год, когда выросли первые растения, старушка собрала еще больше семян и засеяла ими еще большую площадь. И скоро весь город, где она жила, со всеми его окрестностями, превратился в огромный цветник.

«Ты имеешь в виду, что веришь людям, которые выполняют свои обещания?» – спросил его Джастин. «Да, – ответил Пол. – И людям, которые делают этот мир краше». Тогда Джастин его понял. Так, во всяком случае, показалось Полу. Но Кристина… она просто‑напросто решит, что он не воспринимает ее всерьез.

– Не знаю, что бы ты хотела услышать в ответ на свой вопрос.

– Я не понимаю тебя. Тебе что, трудно ответить?

– Нет. Просто мы с тобой староваты для дискуссий о смысле жизни, тебе не кажется? Это скорее для подростков.

– Почему? По‑моему, задаться подобными вопросами никогда не лишнее.

– Ну… тогда… – Пол тяжело вздохнул, – я верю в музыку, в хорошую еду, в прекрасные вечера в твоем обществе…

– Я спрашиваю не о том, что доставляет тебе удовольствие, – перебила Кристина.

– Разве это не одно и то же?

– Нет.

Она закатила глаза и взглянула на часы. Меньше всего Пол хотел ее разозлить. Но чем дольше он молчал, тем больше она досадовала. Во что он верит? Только не в Бога, как бы его там ни называли. И не в управляющие судьбой высшие силы. Не в Предопределение и не в Воссоединение. В Его Величество Случай, если уж на то пошло. В Хаос и Произвол. В Несправедливость. К сожалению, вынужден вам сообщить…

И если уж совсем честно, ответа на вопрос Кристины у него не было.

– Я должен подумать, – помолчав, произнес он. – Можно я отвечу тебе позже?

– Когда угодно, – пожала она плечами.

– А ты, во что веришь ты? В предсказателей и астрологию?

– Ты же знаешь. В фэншуй, в Инь и Ян, в силу Гармонии. Я представляю себе мир в виде огромного мобиля, увешанного разнообразными фигурками. И все они должны находиться в равновесии, иначе он развалится. Поэтому и существует судьба. И то, что мы с тобой встретились, тоже не случайность. Все предопределено свыше. – Она быстро взглянула на часы. – Хотела рассказать тебе об одной своей подруге, которой этот астролог предсказал удивительные вещи, и все они сбылись, но некогда… Если хочешь, можешь сам его расспросить. Позвони мастеру Вону… – Она вытащила из сумочки карандаш и набросала на салфетке номер телефона.

– Ты помнишь его номер? – удивился Пол.

– Я его постоянная клиентка. Спроси его сам, о чем хочешь. Может, хоть это тебя убедит. Я ему ничего не рассказывала о тебе.

Кристина приподнялась, но Пол удержал ее за рукав:

– А что, если он предскажет мне удачу и много счастья в этом году? Что тогда будем делать?

– Не могу представить себе такого.

– Ну а все‑таки?

– В этом случае мы сходим к нему вместе и обо всем хорошенько расспросим. Извини, мне пора. – Она встала, взяла конфеты и розу и поцеловала его в щеку. – Я позвоню тебе вечером, как только уложу Джоша. Обещаю.

Пол проводил ее взглядом. У дверей она еще раз обернулась, вытянула губы трубочкой, изображая поцелуй, коротко улыбнулась. Не видеть ее целых девять месяцев, как такое возможно! И все из‑за предсказаний какого‑то китайского астролога. Из‑за того, что Свинья плохо ладит с Драконом, а заготовленные на зиму дрова лучше хранить подальше от воды. Потому что Лошадь препятствует продвижению Крысы по карьерной лестнице… Абсурд! Но если его визит к мастеру Вону Ка Вэю – единственный способ ее успокоить, Пол пойдет и на это. Добровольно подставит голову и позволит китайскому астрологу вылить на него очередное ведро этой чуши.

Пол набрал номер, ему ответил женский голос. Нет, к сожалению, ничего не получится. На сегодня у мастера Вона все занято. На завтра тоже. Все расписано на полтора месяца вперед. Через полтора месяца его устроит? Пол распалялся по‑кантонски, умолял, возмущался. Начался торг, и в итоге женщина выкроила для него «окошко» на сегодня во второй половине дня. За сумму втрое выше обычной.

Во время долгих странствий по Азии Полу не раз приходилось сталкиваться с разного рода предсказателями, астрологами и тарологами. Из любопытства, желания развлечься или просто шутки ради, особенно если кто‑нибудь из знакомых горячо рекомендовал ему подобное посещение. Слепой духовидец с острова Суматра предостерег его от морских путешествий и категорически воспретил когда‑либо подниматься на борт судна. Бывший монах из Бангкока разглядел на его ладони знаки предстоящей пышной свадьбы с индийской принцессой, а китаец из Куньмина предрек богатство на сороковом году жизни. Пол улыбался про себя, слушая их. Ни на секунду не обольщался насчет правдивости предсказаний и оказался прав. Потому что не стал ни миллионером, ни принцем и по‑прежнему много плавал на кораблях и паромах без всякого ущерба для здоровья.

Разумеется, ему приходилось слушать рассказы о друзьях, знакомых или знакомых знакомых, которым хироманты или астрологи напророчили чистую правду. У кого в запасе нет пары‑тройки таких историй? Но для Пола это были не более чем глупые сказки.

Мастера Вона он представлял себе седовласым старцем из какого‑нибудь богом забытого закоулка в Матхаувае или Вонкоке. Полу виделась затхлая каморка, чьи замшелые стены насквозь пропитались экзотическими ароматами, хрустальный шар, мерцающий в свете одной‑единственной тусклой лампочки под потолком, и карты Таро на груде старинных манускриптов.

* * *

Все оказалось не совсем так. Мастер Вон принимал клиентов на восьмом этаже высотного офисного здания в квартале Куинс‑роуд‑сентрал – одном из самых дорогих районов Гонконга. В приемной Пола встретила госпожа Иу – элегантная дама лет пятидесяти. Она предложила гостю кресло и ушла на кухню приготовить чай.

Занимаемое миссис Иу помещение показалось Полу слишком просторным для секретарши. В углу плескал фонтанчик, у стены напротив плавали в изящном аквариуме маленькие красные рыбки, полочка возле кресла была уставлена глиняными китайскими фигурками. На мониторе мерцали столбики цифр – последние биржевые сводки из Шэньчжэня, Шанхая и Гонконга. Судя по «плюсикам» на зеленом поле, финансовый прогноз был благоприятен.

Внезапно распахнулась дверь, и на пороге появился тощий человечек. Некоторое время он молча разглядывал Пола. Строгое лицо делало его похожим на банкира, будто Пол явился просить кредит. Без особой надежды на благоприятный исход.

– Мастер Вон?

Тот кивнул и жестом пригласил Пола к себе.

В кабинете первым в глаза Полу бросился монитор с такими же столбиками цифр, как в кабинете секретарши. В углу, рядом с набитым книгами шкафом, была прислонена клюшка для гольфа. На столе, среди фолиантов и бумажных кип, одна поверх другой лежали две газеты, с множеством карандашей и авторучкой «Монблан» на раскрытых страницах. Судя по разворотам, астролога интересовали результаты вчерашних скачек в Хэппи‑Вэлли.

Не успел Пол в очередной раз посетовать на судьбу, забросившую его в эту захламленную обитель современного оракула, как услышал голос астролога. Мастер Вон говорил тихо, почти шепотом, тем не менее его слова странным образом заполняли все помещение и вмиг разогнали мысли в голове Пола. Этот голос внушал почтение, невольное, граничащее даже со страхом, так не вязавшимся с тщедушным видом его обладателя.

– Вас интересует гороскоп по китайской системе?

– Да.

– В таком случае прошу вас уточнить, что именно вам хотелось бы знать.

– Какими будут для меня оставшиеся месяцы текущего года Свиньи. Чего мне стоит опасаться и на что я могу рассчитывать.

– Полагаю, речь идет о финансовых инвестициях? Куда именно, в недвижимость? Хотите знать наиболее благоприятные сроки вложения денег?

– Не совсем, – замялся Пол. – Меня интересует прогноз в целом.

– В таком случае будьте добры сообщить мне дату и место своего рождения. И точное время, если знаете, конечно.

– Разумеется.

Астролог достал чистый лист бумаги и записал ответы Пола:

– Для начала я расскажу о вашем прошлом. И если это у меня получится, я перейду к будущему. Если же мои выкладки на ваш счет окажутся ошибочными, расстанемся по‑хорошему. Платы с вас в этом случае я, разумеется, не возьму. Согласны?

Пол кивнул. Мастер Вон приступил к расчетам. Минуту спустя он встал, достал с полки потрепанную книгу, пролистал, взял другую. У Пола возникло неприятное чувство, что астролог занялся чем‑то своим и забыл о его существовании. Колени дрожали, поэтому Пол закинул ногу на ногу и скрестил пальцы в замок на затылке.

– Ребенком вы поменяли место жительства, – раздался вдруг голос Вона.

Пол кивнул. «Ничего удивительного, – подумал он. – Такое бывало со многими детьми».

– О‑о… вы даже переехали на другой континент…

– Верно.

– Молодым человеком вы оставили родительский дом.

– Все так.

– Но члены вашей семьи… скажем так, не были особенно близки друг другу.

– Да, – кивнул Пол и тяжело вздохнул.

В горле пересохло. Он чувствовал себя обвиняемым на суде, которому прокурор задает вопросы.

– Ваши родители умерли.

– Верно.

– Сначала мать, потом отец.

Пол кивнул.

По лицу мастера Вона пробежала улыбка.

– Вам нет необходимости подтверждать каждое мое предложение, вы ведь не на допросе. Просто дайте мне знать, когда заметите ошибку. – Он замолчал и через минуту продолжил: – Между сорока и пятьюдесятью годами вы женились. – (Пол кивнул.) – Это был ваш первый брак.

– Да, – отвечал Пол, как в трансе.

– Но у вас остался ребенок.

Пол заерзал в кресле. Больше всего на свете ему хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать того, что мастер Вон скажет дальше.

– Сын.

Вон снова замолчал. Пролистал книгу, чиркнул что‑то на листе бумаги. Потом перечеркнул, чиркнул еще раз. Пол не мог разобрать его кривые китайские иероглифы, да еще и вверх тормашками.

Он раскрыл рот, чтобы закричать, что этого вполне достаточно. Что мастер все угадал и можно переходить к будущему. Но продолжал слушать, не в силах вымолвить ни слова.

Астролог поднял голову и посмотрел ему в глаза:

– Ваш сын умер.

* * *

Пол сидел за столиком уличного кафе в самом конце Стэнли‑стрит. Было жарко, рубаха прилипла к груди, пот стекал по подбородку, спине и затылку. Даже кожаный ремень взмок. Перед ним стоял бокал холодного пива и миска жареной китайской лапши. Сознание до сих пор не прояснилось. Он не хотел верить тому, что сейчас с ним произошло. Откуда этот человек мог узнать о нем так много? От Кристины? Но она уверяла, что ничего не рассказывала Вону о Поле, и не верить ей не было никаких оснований. Может, мастер с утра успел навести справки о предполагаемом клиенте? Или вмешались какие‑то общие знакомые, о которых Пол не знал? Что, если Мередит, его бывшая жена, тоже когда‑нибудь обращалась к Вону за консультацией? Не исключено. Почти невероятно, и все же поверить в это легче, чем в то, что его судьбой управляют звезды. Или он все‑таки заблуждается?

Услышь Пол эту историю от кого‑нибудь другого, не поверил бы ни единому слову. Он пытался сосредоточиться, но мысли путались. Он хотел найти этому хоть сколько‑нибудь разумное объяснение, но смутное предчувствие подсказывало ему, что такового не существует. Только не сейчас. Он подумает об этом позже. Второй раз за день Пол чувствовал себя сбитым с толку. Беспомощным. Брошенным на произвол каких‑то непонятных сил.

Стемнело. В кафе стало многолюдно. За складными пластиковыми столиками не осталось свободных мест. Повара без устали помешивали в чугунных котлах. Воздух наполнился запахами жареного мяса, чеснока и лука. Что‑то шипело и дымилось, поминутно темноту озаряли вспышки пламени. За соседним столиком ужинала группа мужчин. Все с обнаженными торсами, вероятно строительные рабочие. Они внимательно смотрели на Пола, пока один не поднял бокал, провозглашая безмолвный тост в его честь. Пол отблагодарил его короткой улыбкой.

Потом достал из сумки кассету с предсказаниями астролога и стал думать, что с ней делать.

Господин Лейбовиц, я должен вас предупредить…

Говоря о будущем, мастер Вон уделил много внимания тому, что обычно интересовало его китайских клиентов: финансовому прогнозу на ближайшие месяцы. В этом плане перспективы Пола не были особенно радужными, но и не давали поводов для беспокойства. Астролог предостерег его от рискованных инвестиций. Хотя эта сторона вопроса волновала Пола меньше всего. Он вложил деньги в надежные ценные бумаги, процентов хватало на скромную, но вполне обеспеченную жизнь. К небольшому страховому капиталу, который Пол держал в банке на крайний случай, он не прикасался вот уже три года.

Внезапно астролог запнулся и снова с головой погрузился в вычисления. Потом пролистал книгу, другую, наморщил лоб, как будто не мог поверить в собственные выводы. Наконец откинулся на спинку кресла, внимательно посмотрел на Пола поверх очков и скрестил руки на груди. Он долго молчал, прежде чем огласить результаты расчетов.

Господин Лейбовиц, я должен вас предупредить…

У астрологов своя профессиональная этика, и она запрещает им говорить некоторые вещи. В таком случае мастер отказывается от гонорара и отпускает клиента с миром. Пол может идти.

Несколько секунд тишины растянулись в вечность. Может, стоило принять предложение мастера и добровольно закрыть глаза на собственное будущее? Пол вспомнил царя Эдипа и подумал о том, какой силой наделяет пророчества вера в них. И тут же разозлился на самого себя, потому что именно отказ выслушать астролога означал бы, что Пол придает его предсказаниям слишком много значения. Разумеется, он должен знать все. Что он будет с этим делать – вопрос другой. Пол выпрямился в кресле и объявил, что пришел сюда за информацией. Он выдержит, ему не впервой выслушивать плохие известия. Господин Вон остановил на нем задумчивый взгляд.

Нет. Больше он ничего не скажет. Профессиональная этика…

И только решительный отказ Пола покинуть кабинет, не услышав самого главного, заставил китайца заговорить.

– Послушайте меня. Вы никому не должны передавать то, что сейчас услышите. Это предназначено только для вас, я прошу вас отнестись со всей серьезностью.

Итак… Весь прогноз уместился в три коротких предложения. Пол понятия не имел, что с ними делать. До сих пор он выслушивал пророчества как сказки, но на этот раз душу охватило смутное чувство. Неуверенность, которую он не мог подавить.

Самой большой проблемой была Кристина. Ведь она обязательно станет его расспрашивать. Захочет знать, чего такого наговорил ему мастер Вон. А Пол должен будет молчать, что, конечно, утвердит ее в самых страшных предчувствиях и заставит прекратить всякое общение с ним. Так не годится. Нужно срочно придумать, чем заговорить ей зубы. Неизбежность обмана лишь добавляла беспокойства. Пол не помнил, когда в последний раз врал близким людям.

Он покрутил в руках кассету. Такая хрупкая… Достаточно положить ее на землю и разок топнуть ногой… Или все‑таки стоит приберечь ее, как это сделала Кристина? Но зачем? Он и так не забудет то, что услышал о своем будущем. Пол глотнул пива, подцепил зубочисткой обмотанную вокруг колесика коричневую ленту и потянул… Потом встал и бросил липкий клубок в мусорный бак.

III

Она обнаружила письмо между счетами «Гонконг‑электрик» и телефонной компании. В первый момент ее удивил почерк. Иероглифы были изящно выписаны черной тушью, как на старинной каллиграфии. Имени отправителя на конверте не было. Кристина не помнила никого из своих знакомых, кто бы умел так писать. Она взглянула на почтовую марку Китайской Народной Республики и подавила в себе неприятное чувство. Потом села и вскрыла конверт.

Моя дорогая мэй‑мэй…

«Мэй‑мэй» – младшая сестра. Руки задрожали, она опустила листок.

Брата нет в живых вот уже сорок лет. Он умер от истощения, усох, надорвался или сошел с ума от непосильной работы на рисовых полях. Его хлипкое тело не могло вынести таких тягот. Он жертва Культурной революции. Таких миллионы. Четырнадцатилетним подростком его угнали в деревню помогать крестьянам. По приказу Великого Параноика, которому никто не смел возразить. Слабый, болезненный мальчик, он был сослан в горы, в провинцию Сычуань, потому что его отец принадлежал к презренной интеллигентской клике. У него не было шансов выжить, это Кристина прочно усвоила от матери. Та часто повторяла: «Лун Лун мертв».

И снова в памяти всплыло: теплый осенний день 1968 года. Топот у двери, громкие мужские голоса. Потом оглушительный треск… Смертельный ужас на лице отца. Брат… Где был в это время брат? Почему не с ними? Кристина не видела его на этой картинке. Она представила себе мать – худощавую женщину в форменном кителе времен Мао. Ее выпученные от страха глаза. Потом себя саму, маленькую девочку, скорчившуюся под столом. Наконец дверь поддалась, и они ворвались в комнату. Отец вскочил на подоконник, раскинул руки и стал похож на огромного ворона. Он выпрыгнул, прежде чем они успели его схватить. А потом все погрузилось в темноту.

Несчастный случай – такова была официальная версия, которую они повторяют по сей день. Вскоре брата угнали в деревню, а через несколько месяцев девочка с матерью сели в лодку и поплыли в Гонконг. Они держались до последнего. Трое из их группы утонули, но их с матерью спас случай. Или судьба, как говорила мать. Просто их время еще не пришло, повторяла она. Кристина слышала, как мать молилась в воде.

Но о брате с тех пор мать не говорила. Кто же это осмеливается называть Кристину «мэй‑мэй», младшей сестренкой? Она перевернула листок и на обратной стороне прочитала его имя: «У Да Лун». Да Лун – Большой Дракон.

Моя дорогая мэй‑мэй, с чего мне начать это письмо после стольких‑то лет? Вы, наверное, думаете, что я давно умер. И вы правы, я действительно был мертв. Я пережил медленную смерть на глазах всей деревни. Я не мог причислить себя к живым, хотя и дышал, и двигался. Меня спасла одна деревенская девочка, на которой я женился и с которой живу по сей день. Но что я все о себе. Я стал болтлив, как старая баба. Помнишь ли ты меня, сестра? Когда меня назвали Лун Лун, тебя еще не было на свете.

Я держал тебя за руку, когда ты училась ходить. Тогда ты была такая маленькая, но крепкая. Подвижная девочка с косичками и пробором, прямым, как бамбуковая трубка. Мне достаточно прикрыть глаза, чтобы увидеть тебя такой. Ты, наверное, очень изменилась, сестренка? Сможем ли мы узнать друг друга при встрече? Кем ты стала? Есть ли у тебя семья, дети? Помню, ты мечтала стать врачом. Странствующим лекарем. Такие ходили из деревни в деревню и лечили людей, хотя зачастую не имели даже обуви. Ты всегда восхищалась ими. Уверен, твоя мечта сбылась и теперь ты сама помогаешь больным. Ты, конечно, спрашиваешь меня, почему я молчал столько лет. Это справедливый упрек, но на то у меня были свои причины, о которых я надеюсь рассказать тебе при встрече.

В этом, собственно, и состоит цель моего письма: я прошу тебя о встрече, и как можно скорее. Небо наградило меня крепким здоровьем, но кто знает, сколько нам еще осталось. К тому же – открою тебе сразу – я оказался в трудном положении. Короче говоря, мне нужна твоя помощь. Время работает против меня. Я не смогу изложить тебе суть дела ни в письме, ни по телефону. Поэтому, поскольку сам я приехать к тебе не могу, вынужден просить тебя к себе в гости. Как бы тяжело мне это ни было. Мой дом в трех часах езды от Шанхая. У меня есть сын Сяо Ху и дочь Инь‑Инь оба живут в Шанхае. Инь‑Инь встретит тебя в аэропорту и доставит к нам. Она знает об этом письме. Нужно ли мне говорить, как она будет рада познакомиться со своей тетей! Инь‑Инь – очень хорошая девушка. Она учится музыке в консерватории и скоро сдаст последний выпускной экзамен. Понимаю, что требую от тебя слишком многого. Одно это письмо должно быть для тебя большой неожиданностью, поэтому перехожу к последнему вопросу: жива ли мама? Если да, на что я, конечно, очень надеюсь, прошу тебя не рассказывать ей об этом письме. Известие о беде, в которую я попал, омрачит ее радость. Но надеюсь, тебя не отпугнут мои зловещие предупреждения и ты меня навестишь.

Твой гэ‑гэ Да Лун

Ниже был адрес и телефон Инь‑Инь.

Гэ‑гэ. Старший брат. Кристина отложила письмо в сторону. Потом взяла конверт, открыла, понюхала, потрогала пальцами. Как будто сложенный листок бумаги мог сообщить ей о брате то, о чем умолчал текст. Странно, но за время чтения письма волнение отступило и сменилось чувством умиротворения, которому, впрочем, Кристина не вполне доверяла.

Кто же написал эти строки? Неужели брат? Возможно, ведь то, что он писал о ее детстве, известно только ему. Но кто этот человек, что ее с ним связывает?

Кристина вслушивалась в себя, пытаясь уловить хоть какое‑нибудь определенное чувство: радость, симпатию, умиление, наконец. Напрасно. В то время как голова буквально разбухала от мыслей.

Мне нужна помощь… Как можно скорее… Он просит денег – вот первое, что пришло ей в голову. Спустя сорок лет он обращается к своей семье, потому что ему нужны деньги. И так как я приехать к тебе не могу… Что он себе вообразил, в конце концов? Что она отправится в Шанхай ближайшим самолетом, чтобы передать ему чемодан с банкнотами? Почему он не объявлялся все эти годы? Это он виноват, что его считали мертвым. И откуда это странное требование: не рассказывать о письме матери? Кристина чувствовала, как ее переполняет ярость. Он все объяснит при встрече. Но она совсем не уверена, что захочет выслушать его оправдания.

Есть ли у нее выбор? Проигнорировать письмо невозможно. Она могла бы написать ему и попросить все объяснить. Это означало бы его обнадежить. Или ответить ему, что она никакой не врач и живет не на вилле с видом на море. Что у нее крошечное туристическое бюро и она не представляет себе, как будет выплачивать проценты по ипотеке в ближайшие месяцы. Кристина сама не понимала, как далеко простираются ее обязательства перед этим человеком. У нее не было опыта общения с братьями и сестрами.

Когда она вообще вспоминала о нем в последний раз? Он давно стал ей чужим. Но она должна встретиться с ним, чтобы принять решение, и в Гонконге есть только одно место, где такое возможно, – Лоуэр‑Нгау‑Тау‑Кок‑Эстейт.

* * *

В метро было не протолкнуться. Пассажиры целеустремленно неслись кто к выходу, кто к поезду. Кристина в нерешительности остановилась. Когда она была там в последний раз? Сколько лет прошло с тех пор? Одно время она хотела показать это место сыну, но так и не смогла себя пересилить.

Она посмотрела туда, где над железнодорожными путями и станцией высились тоскливые многоэтажки. Отсюда они выглядели пусть не слишком уютными, но и не такими устрашающими, как вблизи. Всего около десятка пятнадцатиэтажных зданий. Крохотные окна, сине‑зеленые бетонные фасады – и никакого кафеля. Общежитие для переселенцев из континентального Китая, массовая застройка начала шестидесятых.

Кристина поднималась из метро по ступенькам, как будто воспользоваться эскалатором означало отрезать последние пути к отступлению. Спустя несколько минут она пробиралась по оживленному переулку с многочисленными магазинами и ресторанами, пока не оказалась в подъезде серого бетонного дома с широкими лестницами и яркими неоновыми лампами под потолком.

Кристина медленно поднялась на четвертый этаж, потом пошла по коридору мимо дверей справа и слева. Она явилась сюда навестить одну маленькую девочку, которая прожила на этом этаже вместе с матерью целых шесть лет. 444 – такой номер стоял на их двери. Несчастливое число, но мать так и не нашла в себе смелости попросить другую комнату.

Шесть лет на девяти с половиной квадратных метрах. Вчетвером: мать, она, жирный черный ворон, который не умел летать, и призрак…

Коридор походил на бесконечный туннель, своды которого нависали все ниже. Их комната была в самом конце. Где‑то за дверью работало радио или телевизор, в остальном все было тихо. Кристина шагнула в темноту.

Двери были зарешечены, тишина сгущалась. Кристина глубоко вдохнула и выдохнула и пошла дальше. Двести метров – такова длина коридора. Шестьсот маленьких детских шагов. К горлу подступала тошнота. Тогда – это тогда, а теперь – это теперь… Она повторяла это как мантру, пока не оказалась перед комнатой 444.

Железная дверь была приоткрыта.

– Эй…

Тишина поглотила ее голос.

Кристина постучала – никто не ответил. Тогда осторожно заглянула внутрь.

Комната казалась нежилой, несмотря на чисто выметенный пол. Сквозь маленькое окошко проникал тусклый свет уличного фонаря. Но хуже всего была пустота, она наполняла пространство призраками, которых Кристина предпочла бы не видеть.

Тогда здесь стояла двухъярусная кровать. Складной столик. Если надавить пальцем на столешницу, на ней останется отпечаток. Два складных пластиковых стула и пара картонных коробок в углу. Все их вещи умещались в несколько пакетов, которые висели на протянутом под потолком шпагате.

Они никогда не бывали одни. Стены пропускали малейший шорох. Поэтому мать с дочерью жили в окружении звуков – скрипа, ругательств, поцелуев. Мать в основном молчала, как будто оставила свой голос в Китае. Вместе со смехом. Каждый из здешних обитателей что‑то оставил в Китае, но об этом было не принято говорить.

Иногда до девочки доносились всхлипывания. Она не понимала, почему мать плачет, и изо всех сил старалась ей угодить. Впрочем, со временем слезы становились реже, а потом и вовсе прекратились.

Однажды девочка нашла у матери под подушкой фотографию брата, которого узнала сразу.

Соседние комнаты были больше – по двенадцать, пятнадцать, двадцать квадратных метров. В них жили многодетные семьи. Коридоры были вечно перегорожены шкафами, комодами и картонными коробками. И среди всего этого хлама сидели дети с тетрадками и книжками, пока взрослые беседовали в комнатах за чашкой чая или играли в маджонг.

Влажность и духота становились порой невыносимыми. В комнатах стоял удушливый пар, даже если все двери и окна были открыты.

Но девочка никогда не слышала, чтобы кто‑нибудь жаловался. Вчерашние обитатели хижин и бараков, они были рады и водопроводному крану, даже если он протекал и был один на весь этаж. Беженцы – самые нетребовательные жильцы.

Внезапно она вспомнила о человеке с конфетами. Он жил в комнате под номером 411 и носил голубые шорты, на которых отчетливо вырисовывалось каждое пятнышко, особенно белое. У него были бледные ноги и серая от пота майка. На левой руке не хватало пальца, во рту сильно недоставало зубов, хотя человек с конфетами был далеко не старик. Он имел привычку угощать детей леденцами, сладкими и мягкими, которые липли к зубам. Но дети его не любили. Он вечно подстерегал их там, где они меньше всего ожидали его встретить. В бетонной многоэтажке много укромных уголков и ниш. Лестничных клеток, слишком темных для детских глаз. И коридоров, слишком длинных для маленьких ножек.

Однажды он заявился к ним в комнату – в потной майке и с пакетом конфет. Смеялся. Дыра между передними зубами зияла, как вход в преисподнюю. Спросил, дома ли мать. Она была на работе. «Так поздно?» – удивился он. «Обычно она приходит домой еще позже». Девочка осеклась, потому что сказала не то. Она поняла это по нехорошему блеску в глазах человека с конфетами.

Он погасил свет и спросил, не страшно ли ей. Нет, соврала девочка. Он подошел и остановился совсем рядом. В нос девочке ударил запах пота, а потом и смрадное дыхание мужчины.

Открой рот, велел он. Она повиновалась, и на язык легла сладкая конфета. Некоторое время он молчал, а девочка сосала леденец. Потом мужчина вложил ей в руку что‑то мягкое и тяжелое, на ощупь напоминавшее кусок мяса, и стал водить по нему ее ладошкой. Кусок набух и как будто увеличился в размерах. А потом стал влажным и горячим.

Мужчина достал бумажный платок и насухо вытер ей ладошку. Уходя, оставил на столе еще три конфеты. «Это для тебя», – услышала девочка из темноты.

Она очнулась, лишь когда он ушел. На столе остались пятна, комната пропахла потом. Мать, конечно, обо всем бы догадалась. Поэтому девочка протерла столешницу, вымыла пол и забилась в угол за коробки.

Она уже легла, когда мать вернулась. Ожидала слез, ругани, потому что мать должна была все понять. Как будто мужчина с пакетиком конфет все еще стоял посреди комнаты, наполняя ее смрадным табачным дыханием.

Но мать только стонала от усталости, как всегда. Потом вскипятила воду, застучала чашками. Когда мать взяла со стола конфету, девочка содрогнулась.

Мать работала швеей на фабрике «Коулун‑бей». После случая с конфетами девочка боялась оставаться в комнате одна и, если у матери была ночная смена, бежала к воротам фабрики. По другую сторону забора стрекотали сотни швейных машин, раздавались мужские голоса. Однажды девочка так и уснула на улице под фонарем. Ее разбудил гневный окрик матери. О чем она думает, в конце концов! Спать на улице, да как ей такое только в голову взбрело!

Они проживали какую‑то не свою, чужую жизнь. Жили не в полную силу, если жили вообще. Мать и дочь, которых душили невыплаканные слезы и невысказанные слова. Мучила неизжитая скорбь.

Тогда‑то девочка и затосковала о старшем брате, до боли в груди. Но не о том, чью фотографию обнаружила у матери под подушкой. Девочка представляла себе, как однажды откроется дверь и он войдет: «Привет, мэй‑мэй, это опять я». Сильный молодой мужчина, который сможет отпугнуть человека в голубых шортах.

Первое время она часто представляла себе его стоящим посреди комнаты. Потом он исчез навсегда. Его образ быстро поблек в памяти девочки, как выцветает полотно на солнце. Время тянулось без него – недели, месяцы, годы. Он пропал, испарился. Как будто и не было у девочки никакого брата.

И вот теперь он объявился. Моя дорогая мэй‑мэй… Ей достаточно только открыть ему дверь… Но как же это трудно!

Кристина поклялась никогда не ездить в Китай. Ноги ее там не будет, пока у власти стоит та партия, которая уничтожила ее семью. Которая превратила сильного мужчину в легкомысленную бескрылую птицу. Отняла у нее брата и забрала смех у матери.

В последние годы они с Полом часто спорили на эту тему. Он приглашал ее съездить в Гуйлинь[2], но Кристина отказывалась и страшно досадовала, когда он принимался ее уговаривать. Чего ты боишься? – недоумевал Пол. Культурная революция завершилась больше тридцати лет назад. Оснований для страха нет, даже если события прошлого и отбрасывают долгие тени. Десятки тысяч гонконгцев ежедневно пересекают китайскую границу – бизнесмены, туристы или просто желающие повидать родственников. И все они возвращаются невредимыми. Да и о какой, собственно, границе идет речь? Гонконг – часть Китая, хотя и зона особого управления. Город зависит от пекинского правительства, политически и экономически. Даже будучи английской колонией, он сохранял больший суверенитет.

Так чего же она боится?

Кристина толком и сама не знала. Как будто поездка означала примирение, делала ее сообщницей этого правительства. Одно было ясно: Пол требовал от нее слишком многого.

Тогда – это тогда, а теперь – это теперь… Что было, то прошло… Даже эта магическая формула оказалась бессильной.

Кристина объяснила как‑то Полу, что ничего не боится, но просто не верит китайскому правительству, пока портрет Великого Председателя висит над входом в Запретный город. Пока набальзамированное тело этого убийцы покоится в мавзолее на площади Небесного Спокойствия и люди выстраиваются в длинные очереди, чтобы почтить его память. И только когда мавзолей разрушат и его место займет памятник жертвам коммунистического режима, когда, стоя у его подножия на коленях, председатель покается в совершенных ошибках, только тогда Кристина сможет доверять этой партии, не раньше. Так что поездка откладывается. Похоже, надолго.

Срок оказался куда более коротким, чем она рассчитывала, потому что гэ‑гэ срочно потребовалась ее помощь.

Кристина чувствовала, что чем‑то обязана этому человеку, но не находила в сердце ничего даже отдаленно напоминающего сестринскую любовь. Этого брата не существовало, но именно этим он и был значим в ее жизни.

Она обязательно съездит к нему, но не одна. Пол – вот единственный человек, которого она могла просить о подобной услуге и к которому в то же время не имела возможности обратиться. Совместные выходные в Шанхае? Только не после того, что сказал астролог. В противоположность Полу, Кристина верила: Вону Ка Вэю открыто нечто такое, о чем простые смертные не имеют ни малейшего представления. Тем не менее она решила поговорить с Полом. Со вчерашнего дня от него не было известий. Вечером он не подошел к телефону и не перезвонил. Это показалось Кристине странным, но дела в бюро не оставили времени для беспокойства.

Кристина взглянула на часы: половина девятого. Если поторопиться, она успеет на последний паром до деревни Юнсювань. Она еще раз оглядела пустую комнату и почти побежала к лестничной площадке.

Пол обрадовался, услышав ее голос. Разумеется, для нее у него всегда есть время.

Он ждал ее на пристани, опершись на перила. В белой футболке, черных сандалиях без задников и светлых шортах до колен, которые она ему недавно подарила. Ветер трепал его седые кудри. Кристине в очередной раз подумалось, как мало значит для человека биологический возраст. Седина, глубокие морщины вокруг глаз и рта выдавали мужчину за пятьдесят, но худощавое, натренированное тело, без малейшего намека на живот, подошло бы двадцатилетнему юноше, а улыбка и вовсе была детской. Именно за это она и любила его.

Он дождался, пока она не подойдет, а потом меланхолично закатил голубые глаза:

– Добрый вечер, мисс У. Что за приятная неожиданность приветствовать вас здесь в это время!

Ей бросился в глаза его красный браслет. Пол оттолкнулся от перил, взял ее за руку и молча повел вдоль пирса. Сандалии издавали чавкающий звук. Спустившись с пристани, они повернули, миновали переносной книжный шкаф уличной библиотеки и группу рыбацких хижин и стали взбираться на холм. Тропинка становилась все уже, фонари попадались все реже, пока совсем не исчезли. Но у Пола оказался при себе карманный фонарик, которым он светил в темноту. Они шли по протоптанной тропинке. Ветки царапали Кристине икры, она спотыкалась о какие‑то корни, шарахалась от кустов, в которых что‑то шевелилось и шипело. Пол повел ее на самую вершину, в похожий на пагоду восьмиугольный павильон. Они сели на скамейку, обнялись и погасили фонарь. Над ними простиралось усыпанное звездами черное небо. Море тихо плескало о скалы, пахло солью и рыбой, вдали грохотали двигатели грузовых судов. Пол погладил ей волосы. Его правая нога дрожала, как бывало, когда он нервничал. Что на этот раз скрывалось за его напускной невозмутимостью?

– Ну а теперь рассказывай, что пригнало тебя на Ламму в столь поздний вечер.

Торопливый, срывающийся шепот. Пол никогда не был хорошим актером.

– Я получила письмо от брата.

Она вытащила послание. Луч фонарика скользнул по бумаге. Пол глубоко вдохнул и положил перед ней пустой конверт. Теперь оставалось ждать его реакции.

Но Пол продолжал молчать, только взял ее за руку. В первый момент Кристина возмутилась. Она ведь хотела с ним поговорить, услышать его мнение. Ждала освобождения от мучавших ее мыслей, и оно пришло. Голова Кристины соскользнула с его плеча. Упершись виском в его колено, она почувствовала, как расслабляется тело, сбрасывая напряжение. В ее глазах стояли слезы. Горькие, невыплаканные, как гной из застарелой раны. Тогда – это тогда, а теперь – это теперь… Каких усилий ей стоило развести по сторонам это «тогда» и «теперь». Два потока, они стремились друг к другу и все норовили смешаться. И только это магическое заклинание было способно их остановить.

Тогда – это теперь, а теперь – это тогда…

Она чувствовала его руку в своих волосах, слышала его шепот, хотя слов не разбирала. Да это и было не важно. Непрожитая жизнь – вот что привело ее сюда. Мама и мэй‑мэй. Невыплаканные слезы. Неизжитое горе.

Она поудобнее устроилась у него на коленях. Вот так бы лежать и не вставать. Пусть отнесет ее, спящую, в дом, положит в постель, как маленького ребенка, накроет одеялом и погасит свет.

Старые слезы сменились новыми. У этих был другой вкус – свежей соленой воды. И боли они причиняли меньше. Но вскоре иссякли и они. Кристина дремала, вслушиваясь в дыхание Пола. Он склонился над ней и на мгновение включил фонарик:

– Я думал, ты спишь.

– Я почти уснула, – ответила она, поднимаясь.

– Ты уже звонила его дочери?

Кристина покачала головой:

– Еще не знаю, что мне делать.

– Ну почему ты никогда не можешь ни на что решиться? Неужели до сих пор не взвесила все «за» и «против»?

Насмешливый тон его голоса выдавал то, что скрывала темнота.

– Не так быстро, – ответила Кристина и легонько ущипнула его за живот, чтобы показать, что намек понят.

Они часто спорили о том, кому тяжелее дается принятие решений. Кристина считала, что Полу. Уж очень основательно подходил он к любому вопросу, старался рассмотреть проблему со всех сторон. Да и сам Пол нередко называл себя страстным перфекционистом. «Мы не более чем сумма решений, которые принимаем», – говорил он. Поэтому его всегда настораживали люди, которые в любой ситуации знают, чего хотят, и на любой вопрос имеют готовый ответ.

Ее тоже. Но решимость в ее глазах не имела никакого отношения к силе характера.

Однажды они с Полом зашли в один большой супермаркет в Гонконге, у Кристины чуть голова не закружилась при виде такого изобилия продуктов. Йогурты из Японии, Австралии, Новой Зеландии, Гонконга и Германии. Шесть сортов камамбера из трех стран. Минеральная вода с четырех континентов. Какие муки выбора для Пола! В результате ушли из магазина с пустыми руками и позже купили все необходимое на Ламме. Там все оказалось проще: йогурты только из Гонконга, два вкуса, одна степень жирности.

Кристина много раз пыталась убедить Пола, что большинство принимаемых нами решений касаются незначительных бытовых мелочей, на которые не стоит тратить время и силы. И только в более‑менее серьезных случаях она брала лист бумаги и делила его на две колонки: в одной записывала «плюсы», в другой – «минусы». Перечислив все по пунктам, Кристина подводила черту. Решение принималось не раньше, чем становился ясен ответ на главный вопрос: чего мне это будет стоить?

Пол считал этот метод несусветной глупостью. Самые главные вещи в жизни нельзя однозначно записать в «плюс» или «минус». Выгода чревата убытком, а убыток не бывает без выгоды. Кристина возражала. Разумеется, это не так. Любое событие в жизни несет нам либо пользу, либо вред. Чтобы определиться, нужно всего лишь додумать мысль до конца. Человека можно либо любить, либо нет. Аналогично с процентами по ипотеке. Можно либо иметь возможность их выплатить, либо нет. Жизнь или смерть – третьего не дано. На это Пол отвечал, что он завидует Кристине, но она его не понимала.

И вот на этот раз речь зашла о ее родном брате.

– Нет, – снова устало выдохнула Кристина. – Я еще не решила.

– В таком случае я тебе помогу, – оживился Пол. – Итак, «плюсы»…

– Я увижу брата, которого потеряла много лет тому назад…

– Опять же, прибавление семейства за счет его жены и детей… Мы, правда, не знаем, что это за люди, ну да ладно, в случае чего переведем их в другую колонку… – Пол задумался. – Пока все, иных «плюсов» я не вижу. Перейдем к «минусам». Итак, это будет стоить нам, во‑первых, денег. Во‑вторых, времени. В‑третьих, сил. Четвертое – неопределенность, поскольку ты не знаешь, сколько сил, времени и денег это будет тебе стоить. Наконец, главная неопределенность: ты не знаешь, чего он от тебя хочет.

– Короче, – перебила Пола Кристина.

– Не надо быть математиком, чтобы предсказать результат: ты не едешь.

– Ты и правда так считаешь?

Кристина подняла удивленные глаза. Пол любил водить ее за нос. Вот и на этот раз она не понимала, насколько он серьезен.

– Я всего лишь воспользовался твоим методом, – усмехнулся он. – Действительно впечатляет.

– Но я не могу проигнорировать его просьбу. Как ты себе это представляешь?

– Почему не можешь? Я что‑то упустил? Может, пересчитаем заново?

– Нет, но…

– Именно это я и пытаюсь донести до тебя вот уже столько лет, – перебил ее Пол. – Сердце ничего не знает ни об издержках, ни о выгоде. Во всяком случае, оно судит не по этим критериям. Они у него свои.

«К сожалению, сердце – плохой советчик», – мысленно возразила ему Кристина. Об этом говорил опыт всей ее жизни. Слишком часто ее сердце колебалось, давало себя обмануть. Это оно убеждало Кристину не доверять методу подсчетов. И только в случае с Полом оно не ошиблось. Не давало ей обмануться даже в первые месяцы их знакомства, когда рассудок твердил, что от этого отшельника не будет проку, что он обязательно предаст, обманет ее, ибо давно уже разучился любить. Но сердце ничего не хотело слышать и оказалось право.

Голос Пола вырвал Кристину из размышлений:

– Разумеется, ты поедешь в Шанхай. Я согласен даже сопровождать тебя.

– Ты же знаешь, я не допущу этого.

– А если мне удастся убедить тебя, что это абсолютно для меня безопасно?

– Пол, давай не будем об этом.

Он вздохнул. В сумерках вырисовывался его силуэт. Грудь вздымалась и опускалась, как будто Полу было трудно дышать. У Кристины возникло чувство, что между ними двумя тоже осталось много невысказанного.

Луч фонарика скользнул по ее лицу.

– А знаешь, – сказал Пол, – мне тоже есть что тебе рассказать. – Голос выдавал волнение, которое Пол всеми силами пытался скрыть.

– Слушаю, – отозвалась Кристина.

– Я был у мастера Вона.

– Не может быть. Когда?

– Вчера вечером. После нашего с тобой разговора. – Пол снова потушил фонарь.

– Каким образом тебе удалось так быстро к нему пробиться?

– Все дело в размере гонорара.

– И что он тебе сказал?

– Что тигр скоро сожрет собаку. А сова упадет с дерева.

– Прекрати! – разозлилась Кристина. – В китайском гороскопе нет никакой совы. А мы с тобой не тигр и не собака.

– Прости, я не хотел тебя злить. Мастер Вон сказал, что мне нечего опасаться. Год Свиньи для меня удачный.

Кристина взяла фонарик и внимательно вгляделась в его лицо. Пол сощурил голубые глаза. Потом его взгляд метнулся в темноту, губы задрожали. Или ей это привиделось?

– Ты все выдумал, признайся.

– Нет.

– Я полагала, ты не веришь в астрологию.

– А я и не верю.

– Тогда зачем ты к нему пошел?

– Чтобы успокоить тебя. И себя. Я не вынесу девяти месяцев разлуки.

Она еще надеялась узнать правду. Прочитать ее по его губам, глазам. Она не верила Полу, сама не зная почему.

– Он ведь дал тебе кассету? Я хочу ее прослушать.

– Кристина, прекрати этот допрос. Мастер Вон недвусмысленно сказал, что опасности нет, независимо от того, с кем я проведу этот год. Тебе недостаточно моих слов?

Она задумалась.

– А что он рассказал тебе о твоем прошлом?

– Что я был женат, а теперь в разводе. Что моих родителей нет в живых. Что у меня был сын… – Голос его сорвался. Пол несколько раз сглотнул и прокашлялся. Длинный нос, казалось, заострился больше обычного.

– Даже не знаю, стоит ли тебе верить.

– Тогда позвони ему.

– Он не станет разговаривать со мной о тебе.

– «Как будто доверие – это глупость…» Чьи это слова?

– Пол! Для меня это все слишком серьезно.

– Для меня тоже.

Он знал, что она ему поверит. У нее просто не было выбора. Верить и надеяться – вот все, что оставалось Кристине. Тем не менее что‑то в ней продолжало упорствовать.

– А что означает эта красная повязка на твоей руке?

– Мастер Вон посоветовал всегда иметь на себе что‑нибудь красное. Он считает, это сделает меня в нынешнем году еще счастливее… Во всяком случае, вреда не принесет.

– А больше он тебе ничего не посоветовал?

– Избегать воды, что довольно сложно для островитянина. Нефрит – мой счастливый камень в этом году. Красный – цвет моей удачи. Богатым в этом году я не стану. Мне следует избегать всего связанного с числом «три». Ну а число моей удачи очень и очень большое.

– В смысле?

– Ну… гораздо больше, чем тройка, пятерка или любая из известных нам цифр. Мне всего мало. Сам не знаю, какая цифра могла бы меня удовлетворить.

Ни один мужчина не смешил ее так, как Пол. Она полюбила его в том числе и за это.

Время от времени его нога дергалась – нечто вроде тика, выдававшего нервозность.

– Тебе нехорошо? – спросила она.

– С чего ты взяла?

– Твоя нога…

Пол положил руку на колено и унял дрожь:

– Так лучше?

Последний паром из Гонконга огибал мыс.

– Успеешь, если поторопимся, – кивнул на него Пол.

– С каких это пор ты стал бегать за паромами? – удивилась Кристина.

Он пожал плечами:

– Так ведь это ради тебя…

Кристина замолчала, вслушиваясь в шум моря.

– Я хочу остаться, – тихо ответила она.

IV

Они договорились встретиться в шесть вечера в посадочном переходе. В шесть десять переход закрывался, но Кристина сказала, что раньше ей из бюро никак не вырваться. Она забронировала билеты в компании «Южно‑Китайские авиалинии» на 18:30 и рассчитывала приехать в аэропорт прямо из города.

Пол прибыл туда двумя часами раньше. Благодаря многочисленным магазинам и бутикам аэропорт Чхеклапкок напоминал скорее торговый центр. Пол прогулялся по этажам, выпил чая, купил газету и, уединившись в пустом коридоре, сделал несколько дыхательных упражнений.

Часы над воротами посадочного перехода показывали без десяти шесть. Сине‑белый «Аэробус‑320» уже ждал пассажиров. Пол внимательно разглядывал самолет через оконное стекло, как будто надеялся высмотреть вмятину на боку машины или трещину на металлической обшивке. Он никогда не испытывал ничего похожего на страх полета, тем не менее каждый раз спрашивал себя об одном и том же: как так получилось, что он, Пол Лейбовиц, добровольно позволил запихнуть себя в эту металлическую трубу, заодно с двумя, тремя или даже четырьмя сотнями человек? Тем более в такую невзрачную, как эта, явно не рассчитанную, судя по размерам и оснащению, ни на такую длительность полета, ни на такое количество людей.

Девять минут седьмого. Все пассажиры вошли в ворота. Стюард уже бросал на Пола вопросительные взгляды, когда в другом конце коридора появилась Кристина. Она извинилась за опоздание. Пол заметил легкие тени у нее под глазами, которых не могла скрыть даже поплывшая от пота косметика.

Девятый ряд. «Счастливое число», – мелькнуло в голове у Пола. На полках в салоне места для его сумки не нашлось. Пол ненавидел переполненные самолеты.

Кристина уступила ему место возле иллюминатора. Пилот приветствовал пассажиров на борту авиалайнера и заверил, что перелет будет спокойным и завершится в назначенное время. Стюардессы занимались своей обычной работой. Пассажиры поудобнее устраивались в креслах. Некоторые уже погрузились в чтение, играли в карты, смотрели фильмы на установленных в салоне экранах или спали, как у себя дома. Пол завидовал таким людям. Для него перелет всегда был пыткой.

Сиденье оказалось тесным. На спинке кресла впереди зияла глубокая трещина. Кроме того, в том ряду не работали лампы для чтения. Мелочи, на которые иной не обратил бы внимания, но они свидетельствовали о небрежности, с какой экипаж подготовился к рейсу. Если же это были знаки, то они не предвещали ничего хорошего. Пол нахмурился и отвернулся к окну.

Машина покатила в направлении взлетно‑посадочной полосы. Кристина вытащила из сумочки шкатулочку и протянула Полу. Внутри оказался амулет из темно‑красного нефрита – маленький дракон, его знак по китайскому гороскопу, – на красно‑коричневой кожаной ленточке. Размером он был с ноготь большого пальца и такой тонкий, что просвечивал насквозь. Пол не так много понимал в камнях, но почему‑то сразу понял, что это очень дорогой сорт.

– Красный нефрит, – сказала Кристина. – Как раз то, что мастер Вон порекомендовал тебе. Ты же знаешь, что означает этот знак. Дракон – могущественный защитник и символ счастья. Он обитает в небе и морях, реках и воздухе и может становиться невидимым. Этот знак очень тебе подходит.

– Чудесная вещь! – Пол поцеловал ее в щеку. – Большое спасибо. Откуда он у тебя?

– От мамы. Она подарила его мне много лет назад. Когда‑то он принадлежал моему отцу.

– Твоему отцу? – переспросил Пол. – Ему он точно не принес счастья.

– Отец не носил его, потому что считал астрологию глупым суеверием. Но он получил его от своего отца, который верил в звезды и был Дракон по зодиаку.

– То есть от твоего деда? И тот его использовал?

– Думаю, да. Дед прожил долгую жизнь.

– Насколько долгую?

– Утонул в восемьдесят четыре года при попытке переплыть широкую реку. Его тела так и не нашли.

– Но это свидетельствует не в пользу амулета.

– В тот день дед оставил его дома. Забыл, вероятно.

– Семейная легенда.

– Нет. Иначе откуда он у нас оказался бы?

Тут загудели моторы, и Кристина с Полом вжались в кресла. Кристина взяла Пола за руку, как будто ей стало нехорошо. А может, и ее мучили дурные предчувствия? Лампы вдоль взлетной полосы проносились все быстрее. Потом самолет так резко пошел вверх, что у Пола возникло чувство, будто они поднимаются в лифте. Вечер выдался безоблачным. Вверху мерцало звездами небо, внизу простиралось черное Южно‑Китайское море. Множество огоньков обозначали суда. Сверху они походили на горстку алмазов, чьей‑то щедрой рукой рассыпанную по черному бархату. Пол узнал очертания Ламмы. Море огней рядом с островом означало Гонконг.

Пол повесил амулет на шею, спрятал его под майку и удивился охватившему его приятному, теплому чувству. Кристина уже спала. Пол приподнял ее голову и подложил подушку. Потом накрыл ее ноги пледом, выключил лампу для чтения и осторожно откинул ее кресло.

Пол завидовал ее способности засыпать где угодно – в метро, такси или на пароме, – хотя сейчас предпочел бы обсудить с ней планы на ближайшие два дня. Что именно сказала ей Инь‑Инь, когда Кристина ей позвонила? Не делала ли каких намеков на проблемы своего отца? Знает ли она о них вообще? Возможно, и Кристина не знает ответов на эти вопросы. Но Пол должен был переговорить с ней на эту тему. Последние дни выдались хлопотными: перелет, бронирование отеля, виза. Кристине нужно было назначить себе заместителя в бюро и поручить кому‑нибудь Джоша. Пол не привык жить в таком темпе.

Когда она проснулась, самолет шел на снижение.

– Прости. – Она зевнула. – Я страшно устала.

– Ты пропустила не так много, – успокоил ее Пол.

Кристина выпрямилась и собрала волосы в конский хвост. С такой прической она походила на молоденькую девочку.

– Что ты чувствуешь?

Она посмотрела на него и улыбнулась:

– Ты хочешь знать, удалось ли мне отдохнуть?

– Нет, скорее, что ты чувствуешь. Волнуешься? Боишься? Может, радуешься предстоящей встрече?

– Порой ты задаешь такие странные вопросы, – перебила она его.

– То есть?

– Ни один китаец не стал бы интересоваться ничем подобным. Из тех, кого я знаю, по крайней мере.

– Но почему?

Она пожала плечами:

– Вероятно, мы не придаем словам такого большого значения. Нам просто не придет в голову об этом расспрашивать. Если собеседник захочет, он сам даст нам знать, без всяких вопросов.

– Тем не менее ты мне ответишь? – неуверенно продолжал Пол.

Он не знал, следует ли понимать ее последнее замечание как намек на бестактность.

– С удовольствием. – Кристина задумалась. – Итак, что я чувствую… Честно говоря, мне трудно выразить это словами… Во всяком случае, что‑то я чувствую.

– Попытайся.

– Ну хорошо… Я не боюсь, во всяком случае, за себя, пока ты со мной. Но я волнуюсь, потому что не знаю, что нас ждет, в какую переделку угодил Большой Дракон и сможем ли мы ему помочь. Это беспокойство нельзя назвать неприятным… Радуюсь ли я? – Она взглянула на Пола, как будто ему был известен ответ на это вопрос. – Возможно, но это нельзя назвать радостью предстоящей встречи с близким человеком. Того брата, которого я потеряла много лет назад, я больше не увижу. Я еду к незнакомому мужчине и его семье, про которого знаю, что это мой брат. Это не одно и то же, если ты меня понимаешь. – (Пол кивнул.) – И потом… – Она запнулась. – Особенно приятно осознавать, что через сорок восемь часов мы полетим обратно в Гонконг.

Посадка получилась необыкновенно мягкой. Пол и Кристина покинули самолет в числе последних. Вопреки обыкновению, на этот раз Кристина не особенно торопилась. По мере приближения к паспортному контролю она все больше замедляла шаг.

Ее лицо выражало лишь беспокойство. Когда они встали в очередь к турникетам, Пол попытался подбодрить Кристину, но она не ответила. Взгляд ее блуждал по залу, по потолкам, где были спрятаны камеры слежения, пока не остановился на молодом человеке в синей форме, которому она как раз должна была протянуть паспорт. Кристина словно готовилась ступить на вражескую территорию. Она решила идти впереди Пола, чтобы в случае чего он смог помочь ей.

Но чиновника пограничной службы мало интересовали ее страхи. Он коротко взглянул на бумаги и пропустил ее. В отношении Пола процедура осмотра также заняла не более минуты. Их багаж уже плыл по ленточному конвейеру, таможенник и не взглянул на него.

В зале ожидания толпились встречающие. Кристина просила племянницу не приезжать за ней в аэропорт. Прямо с самолета они с Полом планировали ехать в отель, где завтра в восемь должна была появиться Инь‑Инь. Пол и Кристина с трудом пробирались сквозь толпу. Оба чувствовали себя в центре внимания, хотя их никто не ждал. Кристина замедляла шаг, время от времени останавливаясь, так что Полу приходилось подталкивать ее к выходу.

Снаружи оказалось жарче, чем в Гонконге, хотя и не так влажно. Из всех машин такси, выстроившихся в длинный ряд напротив входа, их угораздило выбрать именно ту, в которой не работал кондиционер. Хотя благодаря открытому окну в салоне было довольно прохладно. Пол опустился на потертое заднее сиденье, чувствуя под собой каждую пружину. Возле зеркала заднего вида покачивался портрет Мао – неизменный талисман удачи китайских таксистов. Водитель жевал потухшую сигарету. Они развернулись, и водитель бешено погнал по скоростной трассе, будто удирал от погони. Из опасения снизить скорость он постоянно лавировал с полосы на полосу. Пол попросил его ехать помедленнее, китаец кивнул. Потом пробормотал несколько слов, которых Пол не понял, и снова нажал на газ.

Кристина как будто не замечала ничего этого. Она сидела за спиной шофера и смотрела в окно. После паспортного контроля она не проронила ни слова. В ответ на замечания Пола только кивала или делала вид, что ничего не слышит. Он внимательно всматривался в ее лицо, на котором волнение постепенно сменилось какой‑то странной, несвойственной Кристине безучастностью. Проще всего было, конечно, спросить у нее самой, что происходит. Однако Пол не был уверен, что получит ответ на этот вопрос, поэтому молчал. Он вообще решил в ближайшие два дня не приставать к ней с расспросами. Просто не упускать ее из виду и всегда быть рядом, чтобы в нужный момент поддержать.

Пол взял ее за руку, но Кристина даже не взглянула на него.

Внезапный звонок мобильника вывел ее из оцепенения. Некоторое время Кристина напряженно вглядывалась в дисплей, на котором мерцали бледные в свете уличных фонарей цифры. Помедлила, распознав китайский номер.

– Может, мне ответить? – с готовностью предложил Пол.

Но Кристина покачала головой и убрала мобильник в сумочку.

Они неслись по шестирядной трассе на опорах. Город, сколько хватало глаз, состоял из одних новостроек. На горизонте чернели фантастические очертания Пудуна[3]. И чем ближе они подъезжали, тем больше росло удивление Пола. Он вспоминал свое первое путешествие в Шанхай. Тогда на месте этих небоскребов простирались рисовые и ячменные поля, возле деревенских хижин валялись в грязи свиньи. А теперь сорокаэтажные здания примыкали к обочине дороги, так что можно было заглядывать в окна квартир. Кристина тоже любовалась видами, но, судя по всему, мало что воспринимала.

Отель «Астор Хаус» Пол помнил еще по прежним поездкам. Он располагался по другую сторону реки Сучжоу, в самом конце набережной Вайтань, – внушительное здание в стиле неоклассицизма, еще до революции считавшееся гордостью города. Пока Пол на ресепшене заполнял формуляры, Кристина разглядывала фотографии именитых постояльцев – Альберт Эйнштейн, Бертран Рассел, Чарли Чаплин…

Комната оказалась вдвое больше гонконгской квартиры Кристины. Высота потолков составляла около пяти метров. Стены были обшиты темными тиковыми панелями, старый паркетный пол – безумная роскошь по тем временам – скрипел при каждом шаге.

Кристина еще раздевалась, когда Пол уже улегся в постель. Потом исчезла в ванной и вскоре предстала перед ним голая. Впервые Пол смотрел на ее обнаженное тело, не испытывая желания. Он любовался ее тонкими, но мускулистыми руками, выпирающими ключицами, на которых натянулась кожа, крепкими грудями и удивлялся хрупкости человеческого тела. Его ранимости, нуждающейся в нежности и защите.

Кристина забралась в постель, и Пол приник к ней всем телом. «Обними меня крепче», – прошептала она, положив голову ему на грудь. Он обнял ее, погладил по затылку и замер, не решаясь сдвинуться с места, пока наконец не услышал ее ровное дыхание.

* * *

На следующее утро ровно в восемь они спустились в холл. Инь‑Инь – довольно рослая и необыкновенно красивая молодая женщина – встретила их смущенной улыбкой. Кристина рассматривала ее, стараясь уловить хоть какое‑то сходство с матерью или бабушкой. Но женщины в их семье не были рослыми и не имели такой белой кожи и высоких скул, характерных для уроженок Северного Китая. Под рукавами футболки, испещренной иероглифами, угадывались тонкие мускулистые руки. Подобранные волосы скрепляла блестящая заколка. В ушах сверкали серьги с драгоценными камнями.

И только глаза девушки не понравились Кристине. Они были подернуты какой‑то странной тенью. И чем дольше смотрела в них Кристина, тем больше они напоминали ей о брате. Инь‑Инь что‑то говорила, но Кристина молчала. У нее возникло чувство, будто она беседует со старой черно‑белой фотографией.

V

Беда предупреждает о своем появлении. Она посылает вперед гонцов, нужно только уметь распознать их. Они ведь любят водить людей за нос и рядиться в чужие одежды. Меня им удалось перехитрить. Все началось с большого пальца на моей правой руке. Он исчез. В обед я поела лапши и прилегла вздремнуть на пару минут. А когда проснулась, его уже не было. То есть я видела его, но не ощущала. Я не могла им пошевелить, а когда ущипнула, не почувствовала боли. Через пару часов пропали указательный и безымянный пальцы. Вечером они вернулись. Я успела забыть об этом странном происшествии, когда вдруг на следующее утро за завтраком выронила чашку. Она выскользнула у меня из рук, а я следила за ее падением, не в силах ничего сделать. И пуговицы на моем пиджаке никак не хотели пролезать в петли. Потом перестали открываться банки с чаем и пряностями на кухне. Пальцы на обеих руках, столько лет служившие мне верой и правдой, вдруг превратились в бесчувственные обрубки. «Это смена сезонов, – решила я. – Это зима, слишком долгая, холодная и влажная, успела просочиться в мои кости. А потом весна принесла с собой усталость и истощение. Боль во всем теле. Весна, конечно, что же еще. Мне пятьдесят восемь лет. Не девочка, хотя и не старуха. Так или иначе, в моем возрасте не следует недооценивать влияние погоды».

Два дня спустя я не могла ни взять в руки миску с рисом, ни управиться с палочками для еды. Я чувствовала себя беспомощной, как ребенок, а всем говорила, что просто не хочу есть. Наконец закачалась земля под ногами. На ровной улице, что пролегла через нашу деревню, меня так и шатало из стороны в сторону. А на тропинке во дворе обнаружились вдруг такие рытвины и кочки, что я спотыкалась, как пьяная. Я стала медлительна. Я, которая прежде ни минуты не могла усидеть без дела, у которой все буквально горело в руках. Что бы я отныне ни делала, все давалось мне ценой невероятных усилий: каждое движение, каждый шаг, каждое слово.

Говорила я не иначе как задыхаясь, как будто только что преодолела не меньше сотни ступенек крутой лестницы. «И… сама не… понимаю… что… со мной. Проглатываю одни звуки, а другие тяну слишком долго. Ттты… лллюбишшшь… тофффу?» Я и сама стыдилась, когда слышала свой голос. Тело, мое тело, о котором я до сих пор не думала, потому что всегда могла на него рассчитывать, предало меня. А на следующий день взбесился Чоу‑Чоу – большой черный кот, который вот уже десять лет как жил с нами. Он встал перед домом, выгнул дугой спину, а потом вдруг вскинул вверх задние лапы, будто пытаясь встать на передние. Или забыл, что он кот? Чоу‑Чоу, милый, что с тобой стряслось? Что ты вытворяешь? Но он не реагировал на мой голос. Пал на землю ничком и забарахтал в воздухе лапами, как будто в него вселился злой дух. Я подумала, что у него приступ бешенства, и не рискнула его трогать. Минуту спустя он поднялся и принялся носиться по двору. Круг за кругом, как будто за ним гналась стая демонов. Потом вдруг резко развернулся, как заяц, и с размаха врезался в стену. Неужели мой Чоу‑Чоу ослеп или потерял рассудок? Я не знала, что и думать. Вскоре он поднялся, шатаясь, как пьяный, повернулся вокруг своей оси и таким же точно образом со всего размаха ударился о забор. «Чоу‑Чоу! – закричала я. – Немедленно прекрати!» Но на этом припадок не кончился. Бедняга продолжал носиться, время от времени налетая то на колодец, то на лестницу, то на поленницу, пока не упал посреди двора замертво. Вечером этот кошмарный спектакль повторился. А на следующее утро мы обнаружили в колодце труп кота. Он как будто нарочно заскочил туда, чтобы положить конец своим мучениям.

Спустя два дня у меня начались судороги. Я охватывала деревянную ложку всей пятерней и до боли стискивала пальцы, чтобы не уронить, но весь суп выливался, прежде чем я успевала донести ее до рта. Ты же все время был в городе или на поле, поэтому до сих пор мне удавалось скрывать от тебя то, о чем я здесь пишу. В кабинете врача мне почему‑то полегчало. Пальцы снова слушались меня, пол опять стал ровным и не ходил ходуном под ногами. Вся моя болезнь вдруг превратилась в кошмарное воспоминание. «Добрый день, господин доктор. Как ваши дела? Меня привел к вам муж». Какое это счастье – снова слышать собственную речь! Я упивалась каждым звуком, словом, фразой. Доктор ничего не мог понять. Пульс ровный, давление в норме. Язык не обложен. Весна, что же еще? Но уже по дороге домой судороги вновь начались. Я дрожала и корчилась, совсем как Чоу‑Чоу несколько дней тому назад, и тоже налетела бы на какую‑нибудь стену, окажись таковая поблизости.

Беда посылает гонцов впереди себя. Теперь она явилась к нам собственной персоной.

VI

Какой же наивной и легкомысленной она была! Или это работа не дала ей продумать все как следует? Кристина готовилась к этой поездке с того самого момента, когда они с Полом приняли решение. Выбрала самый удобный рейс на Шанхай, забронировала отель, придумала, что сказать Джошу и маме, и назначила себе в бюро заместителя. Старалась не забыть ни одной мелочи и все‑таки упустила из виду самое главное.

Так бывает всегда. За хлопотами Кристине некогда было осознать, что означает для нее, собственно, эта встреча с родным братом. В результате она приехала сюда совершенно неподготовленной. От вопросов, которые задавал ей в самолете Пол, отмахивалась. И вот сейчас перед ней стоит незнакомая девушка и утверждает, будто она ее племянница.

Голос у нее тихий, но никак не робкий. Инь‑Инь подвела их к припаркованному возле отеля «фольксваген‑пассату» и представила молодому человеку за рулем, который решил навестить своих знакомых в окрестностях Иу и оказался настолько любезен, что согласился подвезти всю компанию.

Они молча сели в машину. Инь‑Инь – рядом с водителем. Пол придирчиво оглядывал салон, косясь на спидометр.

Кристине, конечно, первым делом следовало расспросить племянницу, отчего она так грустна. Как поживают ее родители, что Большой Дракон рассказывал ей о тете и ее семье и почему не объявлялся столько лет. Ей хотелось знать, что за человек ее брат. Хороший ли он отец? Вспыльчивый или уравновешенный? Слишком много вопросов. С чего начать и мыслимо ли вот так, ни с того ни с сего, врываться в чужую жизнь? Достаточно об этом задуматься, чтобы от страха лишиться дара речи.

На помощь пришел Пол. Нужно же было кому‑то нарушить это тягостное молчание в салоне.

– Ты живешь в Шанхае? – спросил он Инь‑Инь по‑английски.

– Да, – коротко, но вполне дружелюбно ответила та.

– Чем ты занимаешься?

– Учусь музыке.

– Будешь преподавать?

– Нет. Я учусь в консерватории. Буду играть на скрипке. Правда, в Шанхайский симфонический оркестр меня не взяли. – Она вздохнула. – Провалила экзамен в прошлом году. Через месяц пересдача, поэтому сейчас мне нужно много заниматься.

– Как странно, – вмешалась в разговор Кристина, – до сих пор в нашем роду не было музыкантов. – Это прозвучало как утверждение, тем не менее требующее ответа. – Откуда у тебя талант к этому, не от отца же? Или он тоже на чем‑нибудь играет?

«Странный вопрос», – подумала Кристина про себя. Неловко как‑то осведомляться у племянницы о родном брате и тем самым ставить себя в положение совершенно постороннего человека.

– Немного, – засмеялась Инь‑Инь. – Отец играет на губной гармонике. Но талант у меня скорее от матери. Она была учительницей в музыкальной школе и имела очень красивый голос.

– Разве она умерла? – вырвалось у Кристины.

Она испугалась, будто речь шла о ее лучшей подруге.

– Нет. – Инь‑Инь два раза тяжело вздохнула, прежде чем продолжить. – Но теперь она не поет.

Снова нависло тягостное молчание.

– У тебя ведь есть брат? – спросил Пол.

Если кто и не давал этой беседе окончательно угаснуть, так это Пол.

– Да, старший, – ответила Инь‑Инь.

– И чем он занимается?

– Работает менеджером в страховой компании «Чайна лайф» в Шанхае.

– С ним мы тоже познакомимся?

– Боюсь, что нет.

Это прозвучало неожиданно резко. Кристина насторожилась.

В салоне снова воцарилась тишина, теперь, похоже, окончательно. Напряженная, кричащая тишина. Означающая что угодно, только не молчаливое согласие.

Кристина откинулась на спинку кресла. У нее возникло чувство, что, несмотря на внушительную скорость, машина за все это время почти не сдвинулась с места. За окном проносились все те же небоскребы, теснившиеся по обочинам трассы, словно деревья в лесу. Иногда между ними мелькали строительные площадки с подъемными кранами, обозначающие места еще не завершенных зданий. Со временем последние стали попадаться все чаще, в то время как число готовых кварталов заметно пошло на убыль.

Первые рисовые поля появились лишь спустя два часа. Теперь дорога петляла по холмистой местности: железнодорожные насыпи, недостроенные автобаны с развилками и мостами. Странный пейзаж открылся глазам: не то пригород, не то поля. То тут, то там мелькали группы домов, очевидно достроенных, но не жилых. Попадались и явно не готовые к заселению объекты, и похожие на руины древних городов брошенные стройки. Широкие улицы, внезапно упиравшиеся в пустыри. Опоры несостоявшихся мостов. Жизнь теплилась разве вблизи фабрик, в общежитиях для рабочих.

Таково было лицо современного Китая. Не сказать чтобы безобразное, но и красивым назвать его было никак нельзя. Неприветливый, густонаселенный и в то же время какой‑то безлюдный ландшафт.

– Еще час – и будем на месте, – объявила Инь‑Инь. – Родители живут в деревне, неподалеку от города Иу. Слышали когда‑нибудь?

– Нет, – ответил Пол.

– Мы забронировали там для вас номер в отеле. Очень интересный город, вам понравится.

– В самом деле? – недоверчиво переспросил Пол.

Инь‑Инь кивнула:

– Двадцать лет назад, когда мы только что сюда переехали, в нем было всего тридцать тысяч жителей. Маленький городишко. Но теперь больше семисот тысяч человек. Я ходила там в школу, а сейчас, пожалуй, заплутаю. Один мой друг три года прожил в Америке, а когда вернулся, не нашел свой дом. Он точно знал, что дом все еще стоит. Вышел из такси и два часа блуждал по городу. Даже район не смог узнать. Другие улицы, другие здания. И это всего за три года! Странное чувство, когда все тебе как будто знакомо и в то же время чужое, если вы меня понимаете.

Пол кивнул.

Кристина заерзала на сиденье. Ее не интересовали истории про заблудившихся друзей племянницы. Она не желала ничего слышать о стремительно растущих китайских городах. Ей не терпелось знать, что ждет ее в доме брата.

– Инь‑Инь, ты не знаешь, почему твой отец написал мне письмо?

Пол повернул к ней удивленное лицо. Инь‑Инь поймала взгляд тети в зеркале заднего вида и вздохнула:

– Но вы же его сестра.

– Да, вот уже сорок два года как… – съязвила Кристина и тут же пожалела об этом. В конце концов, какое она имела право так разговаривать с девушкой? – Я только хотела спросить, какой помощи он ждет от меня, – добавила она уже мягче.

– Об этом я ничего не знаю.

Инь‑Инь лгала и даже не пыталась это скрыть. Но прежде чем Кристина успела открыть рот, Пол наклонился к ней и быстро заговорил по‑кантонски:

– Имей терпение, Кристина. Сейчас мы обо всем узнаем.

Через несколько минут они свернули с трассы и оказались в зеленой долине, через которую пролегала проселочная дорога. Потом снова свернули, на этот раз в обрамленную полями аллею. Машина затряслась на ухабах. Впереди нарисовались очертания высотной трассы на опорах. Сразу за ней открылась деревня, на краю которой была песчаная площадка. Водитель выключил мотор.

– Последние триста метров придется идти пешком, – объявила Инь‑Инь. – Улицы в деревне слишком узкие для машины.

Пол вышел наружу и огляделся. Кристина предпочла бы остаться в салоне, но он обошел машину и распахнул перед ней дверцу. По глазам Пола Кристина видела, что он раздосадован не меньше, чем она. Куда их завезли? Молодой человек вытащил багаж гостей и попрощался. Он торопился домой, к родителям. В отель их доставит такси, а завтра после обеда он приедет снова, чтобы отвезти их в аэропорт. Пока Пол подбирал чемоданы, Кристина рассеянно глядела вслед отъезжающей машине. Она почувствовала себя брошенной. Беззащитной и одинокой, несмотря на присутствие Пола. Но при всем своем желании уехать отсюда просто так она уже не могла.

Откуда ни возьмись выскочила собака, остановилась в паре метров и залилась таким истошным лаем, будто собиралась растерзать нежданных гостей на месте. Она ничего не сделает, успокоила Инь‑Инь. Но Кристина не спускала глаз с разъяренного пса. Сильный порыв ветра взметнул над площадкой тучу песка. Запорхали, как огромные бабочки, два пластиковых пакета и мягко опустились на землю в тени каменного забора. Солнце стояло в самом зените, грозясь испепелить все живое, и буквально выжигало глаза ярким светом. Кристина надела солнцезащитные очки. Брат, который объявился впервые за сорок лет, чтобы просить о помощи, даже не вышел ее встретить.

Они пересекли площадь и свернули в длинный переулок. Здесь не было ни единого деревца. Перед домом два старика в потных майках что‑то просеивали через металлические сита. При виде чужаков оба вскинули головы. В их глазах не было ни дружелюбия, ни враждебности – только усталость. Потом им встретилась женщина с вязанкой рисовой соломы на спине. Она медленно шла по дороге, уставив взгляд в землю, и, поравнявшись с ними, даже не подняла головы. Повсюду царила странная тишина, большинство домов выглядели нежилыми. Кристина не слышала ни разговоров, ни смеха – только гул автобана да слабый свист ветра в ушах. Безликий, безжизненный пейзаж, сплошь состоящий из всевозможных оттенков серого и землисто‑бурого. У ворот на въезде в деревню две женщины заученными механическими движениями лепили что‑то из теста. Их волосы и лица казались такими же высохшими, как земля под ногами.

Беспокойство Кристины росло. Что она делает в этом богом забытом месте? Неужели в одной из этих жалких лачуг живет ее родной брат? Наконец Инь‑Инь остановилась перед выложенной белой плиткой стеной и открыла деревянную калитку в тяжелых, выгнутых аркой воротах. Они оказались в просторном дворе, посредине которого темнел колодец. Кристине бросилась в глаза поленница возле дома. Два дерева, сплошь покрытых бурой пылью. В глубине двора сверкал выложенный белой плиткой двухэтажный дом с красной черепичной крышей, судя по всему, самое красивое строение в округе.

За спиной Кристины лязгнул замок.

– Папа! – позвала Инь‑Инь. – Мы пришли.

Кристина не ожидала увидеть его таким старым и изможденным. С тем же успехом его можно было принять за брата ее мамы. Не десять лет разделяло их, а гораздо больше. Год в Гонконге – не то что год в Китае. Гонконг – Сычуань, Гонконг – Шанхай. На карте мира расстояние чуть больше булавочной головки. Меньше трех часов в самолете, сутки в поезде. Но как по‑разному течет время. Сколько гонконгских лет составляют один китайский год?

Кристина вглядывалась в его лицо. Что осталось от молодого человека, фотографию которого мать прятала под подушкой? Жизнь не пощадила его. Серьезные глаза того юноши все‑таки искрились жизнью. Во взгляде этого старика не читалось ничего, кроме подозрительности и усталости, которую Кристина заметила уже на лице его дочери. Как будто горе передавалось в этой семье по наследству. На лбу и щеках пролегли глубокие морщины. В кустистых бровях серебрилась седина. Маленькая родинка на подбородке развилась в огромную бурую бородавку, из которой торчали неопрятные черные волосы. Вне сомнения, перед Кристиной стоял человек, хлебнувший горя. Тем не менее сочувствовать ему было свыше ее сил.

Помимо всего прочего, он был мал ростом. Гораздо меньше, чем она себе представляла.

Кристина вспоминала старую фотографию, единственную, на которой они были все четверо. Отец и мать – в форменных темно‑синих кителях эпохи Мао. Оба мрачно смотрели в камеру, словно предвидели, какие несчастья предстоит перенести их семье. Отец был крупным мужчиной. Высокий, худощавый – типичный уроженец китайского Севера. Да Лун не имел с ним ничего общего. Коренастое телосложение и полные губы он унаследовал от матери, чьи предки были выходцами из провинции Сычуань. Впрочем, на этом сходство с матерью заканчивалось.

Они долго молчали. Не кидаться же друг другу в объятия, в самом деле? Да Лун беспомощно улыбался беззубым ртом.

– М…м…мэй‑мэй… – Голос приятный, ласковый. Неожиданно тихий, но какой‑то вкрадчивый, который хочется слушать. «Мэй‑мэй» – «младшая сестра». – С…с…сяо Хун…

Так ее звали по‑китайски. «Сяо» – «маленькая», «хун» – «красная». Странное имя для девочки, но тогда оно было едва ли не самым популярным в Народной Республике. Брат произносил его иначе, чем мать. Та шипела, как будто оно ей не нравилось. Да Лун выговаривал звуки мягче, почти с нежностью.

Он заикался в начале каждой фразы, повторял одно и то же по нескольку раз. Кристина перевела взгляд на Инь‑Инь, Пола, потом снова на брата. Мандаринский диалект, конечно. Чего же она ждала? Но это не могло быть правдой. По спине пробежала холодная дрожь. Пятилетней девочкой Кристина уехала отсюда – из страны, которая посылала детей на смерть, а их отцов превращала в отчаявшихся бескрылых птиц. Она получила другое имя, приняла язык другой земли. Тот, прежний, оставила здесь, вместе с пеплом отца и детскими воспоминаниями. Из того, что говорил Да Лун, Кристина понимала лишь отдельные фразы. У брата с сестрой больше не было слов, чтобы поговорить друг с другом. Кристина подняла глаза. Спросила, знает ли он кантонский. Да Лун виновато покачал головой. Может, английский? Тоже нет.

Положение спас Пол. Он представился, а потом вежливо заметил – сначала на безупречном мандаринском, а потом и по‑кантонски, – что это прекрасно, когда брату и сестре есть чему поучиться друг у друга, даже в столь почтенном возрасте. А потом, как бы между прочим, предложил свои услуги в качестве переводчика.

Да Лун смерил высокого иностранца долгим подозрительным взглядом. Неожиданно лицо его просветлело. Он улыбнулся, поблагодарил их всех за визит, отметив, какая радость для него, да и для всего его семейства, видеть Кристину в этом доме. Выразил надежду, что путешествие было не слишком утомительным и их встречей управляют счастливые звезды. Извинился, что не смог встретить их в аэропорту сам, и порадовался, что Инь‑Инь удалось без промедления доставить столь дорогих гостей к нему домой. Потому что, как гласит китайская поговорка, никто не блуждает так долго, как тот, кто думает, что знает дорогу.

Из всего сказанного Кристина поняла только отдельные слова. Но и после того, как Пол перевел, не сразу смогла уловить смысл витиеватого китайского приветствия.

Да Лун пригласил их в дом. В просторных, скудно меблированных комнатах царил полумрак. На окнах для защиты от солнца висели куски темной ткани. У самой двери стоял стол с четырьмя стульями. На нем, среди чашек и вазочек с печеньем и конфетами, дымился чайник. В другом углу темнел диван, напротив него большой телевизор, ночной столик и кровать. Было тепло, но не жарко, пахло больницей. На кровати лежала женщина – жена Большого Дракона.

Да Лун, по‑видимому, не имел намерений показывать им свое жилье. Просто пригласил сесть, а Инь‑Инь разлила по чашкам чай и предложила печенье. Да Лун достал откуда‑то коробку с конфетами и протянул Кристине:

– Б…бери… Твои любимые.

Пол перевел. Кристина с удивлением смотрела на бело‑голубые прямоугольнички с изображением зайца. В них оказались пралине из горького черного шоколада, начиненные темной несладкой нугой, вполне сносной на вкус. Да Лун заметил смущение сестры:

– «Б…белый кролик». Р…раньше ты любила их, п…помнишь?

Кристина не поняла ни слова, это было ужасно. Она вопросительно посмотрела на Пола, тот повторил слова Да Луна по‑кантонски.

Кристина покачала головой. Брат уставился на Пола, как будто усомнившись в правильности перевода.

– «Б…белый кролик»… – повторил он еще раз.

Нет, она не помнила. Никаких белых кроликов. Только огромного бескрылого ворона, который вдруг вскочил на подоконник, да так и не смог взлететь.

В этот момент из противоположного угла послышались хрюкающие звуки, перешедшие в жалобный скулеж. Инь‑Инь подошла к кровати, протерла влажным полотенцем лоб больной, поднесла стакан воды, подняла женщине голову, помогла отпить. Потом присела рядом на корточки и взяла ее за руку.

На ночном столике рядом стоял CD‑плеер. Инь‑Инь вставила диск и нажала кнопку. Вскоре комнату наполнили звуки фортепианно‑скрипичного дуэта.

– Минь Фан, моя жена, – кивнул Да Лун в сторону женщины.

Та, казалось, расслышала свое имя. И слово «тай‑тай» – жена.

– Что с ней? – спросила Кристина, старательно выговаривая каждое слово.

Но Да Лун снова перевел глаза на Пола:

– Б…больна. М…музыка ее успокаивает.

– Чем больна?

– В…врачи точно не знают. П…подозревали эпилепсию, п…потом инсульт. Г…говорят, никакой надежды, н…но я не верю… з…здешним врачам, – добавил он после паузы.

Кристина и Пол переглянулись. Она ждала продолжения, потому что уже поняла, к чему клонит Да Лун. Но он молчал.

– И в этом причина вашего приглашения? – тихо спросила она, и брат кивнул, не поднимая на нее глаз. – Ты решил, что твоя мэй‑мэй, маленький босоногий доктор, сможет ей помочь? – (Он снова кивнул.) – Да Лун… – слова застревали у Кристины в горле, – видишь ли… я не врач.

– Не врач? – пробурчал Да Лун, все еще не поднимая головы.

Он как будто не был даже разочарован, а только еще ниже опустил плечи, словно в ожидании следующего удара.

– Нет, Да Лун… Нам с мамой тяжело пришлось в Гонконге первое время…

Черт, что, в конце концов, она пыталась ему объяснить? Что детские мечты не всегда сбываются? Что жизнь порой тоже вносит свои коррективы?

– Видишь ли… у меня не было возможности выучиться на врача… Сейчас у меня туристическое бюро.

– Т…туристическое б…бюро? – переспросил Да Лун. – Т…ты не любишь к…конфеты с белым кроликом на обертке, у т…тебя т…туристическое б…бюро… – пробурчал он, обращаясь скорее к самому себе.

Кристина все еще не решалась взять его за руку.

– Как давно болеет твоя жена? – спросила она.

Но Да Лун будто погрузился в транс. Он сидел, ритмично покачиваясь всем туловищем, и не сводил глаз с пальцев Кристины.

– Не так долго, – ответила за отца Инь‑Инь. – Лежит чуть больше двух месяцев. Мама всегда была очень здоровой женщиной, не помню, чтобы она когда‑нибудь болела. Даже не простужалась. И вдруг такое.

– В…все началось с д…дрожи, – подхватил Да Лун. – А п…потом она стала спотыкаться, как будто не могла держать равновесие. Я п…предупреждал ее… но она не слушала… Г…говорила, что все хорошо… А через два дня я уже не мог понять, что она говорит. В…вечером не смогла удержать палочки для еды, и миска с рисом выскользнула у нее из рук на пол. Утром я отвез ее в город, к врачу. Но там ей вдруг снова с…сделалось хорошо. Ни д…дрожи в руках, ни давления. П…пульс, язык – все в норме. С…судороги начались, как только мы вернулись домой. Ее трясло. Она к…кричала от боли. П…падала, каталась по земле… А я с…стоял рядом и ничего не мог с…сделать.

Да Лун замолчал. Он произнес свой монолог довольно быстро и внятно. Пол едва успевал за ним переводить. Инь‑Инь подлила чая.

– Ее п…парализовало, – продолжил Да Лун. – Я тут же вызвал такси и отвез ее в Иу, в клинику. Там она пробыла три недели. Чем только не пичкали ее доктора, какие только обследования не проводили – ее состояние все ухудшалось. Теперь она не может ни слова сказать, ни пальцем пошевелить. Она ослепла. Врачи говорят, что и оглохла, но это не так. Наконец в больнице сказали, что больше ничего не могут для нее сделать. Она лежачая, у них нет возможности держать ее в клинике. Мне пришлось забрать ее домой. Они привезли ее сюда на «скорой» и уложили на кровать. Они ее бросили. Можешь себе представить, мэй‑мэй? Бросить живого человека, который еще дышит? Я – нет, я так и сказал им. Я ее не брошу. Они назвали меня сумасшедшим. Сказали, что им очень жаль, но я должен смотреть правде в глаза. Результаты обследований только подтверждают ее полную безнадежность. Никакой надежды, слышишь, сестра? Но я не сдамся. Любящее сердце не принимает смерти. Она жива, слышишь, сестра! Минь Фан ест, пьет… Кто знает, что она еще делает? Они понятия не имеют, чем она болеет, как же они могут утверждать, что она безнадежна? Это же б…бред какой‑то! П…понимаешь, сестра? – Даже замолчав, Да Лун не мог успокоиться и, задыхаясь, все еще рубил ладонью воздух. Потом перегнулся через стол, словно решился поведать Кристине самое главное. – Я… я уверяю тебя, сестра. Их т…тесты – сплошной обман. Я думал, ты стала врачом. Какой я дурак! Я не сомневался, что ты работаешь в современной клинике в Гонконге. Я так надеялся, что т…ты сможешь ей помочь.

– К сожалению, нет, – вздохнула Кристина. – Неужели здесь совсем нет хороших врачей?

Встретив взгляд брата, она поняла: вопрос был глупым.

– Вы были в Шанхае? – вмешался в разговор Пол. – Там точно есть квалифицированные неврологи.

– К…конечно, но у нас нет на них денег. И потом, все меняется так быстро. С каждым днем ей все хуже. Как я могу везти ее в Шанхай в таком состоянии? Но даже если мне удастся ее туда доставить, где гарантия, что ее возьмут в клинику? Здешние врачи точно не дадут направление. Безнадежный случай, говорят они.

Из угла снова донеслось всхлипывание. Да Лун быстро поднялся, Пол и Кристина следом за ним.

Минь Фан являла собой жалкое зрелище. Она лежала на спине, устремив взгляд в потолок. Ее лицо исказила застывшая гримаса, рот был полуоткрыт. Скрюченные пальцы напомнили Кристине огромные птичьи лапы. Кристина силилась представить эту женщину здоровой. Как она выглядела еще несколько недель тому назад? Была ли миловидной или некрасивой? Неуклюжей или изящной? Худой или полной? Болезнь превратила ее в бесформенный кусок человеческой плоти. Да Лун присел на кровать. Больная что‑то забормотала. Да Лун выключил музыку, приставил ухо к ее губам и замер. Некоторое время он вслушивался в звуки из другого мира, как будто надеялся растолковать их, если только проявит достаточно терпения.

– Она хочет что‑то сказать, но я не понимаю что. – Да Лун повернулся к сестре. – Я прожил с ней больше сорока лет, а теперь не понимаю ее. Собственную жену. Как такое может быть?

Отчаяние в его голосе было невыносимым. Кристина схватила Пола за руку.

Из‑под одеяла донесся неприятный запах.

– Я должен поухаживать за ней, – пробормотал Да Лун, потирая руками лицо. – Прогуляйтесь, это не займет много времени. Инь‑Инь покажет вам деревню.

На улице Пол и Инь‑Инь сразу направились к той песчаной площадке, на которой еще пару часов назад их высадили из машины. Кристина шла за ними на некотором отдалении. Сейчас она совсем не была расположена к беседе и чувствовала такую усталость, что с удовольствием прилегла бы вздремнуть. Она думала, как помочь брату, но ничего стоящего не приходило в голову. Врачом она не была и не имела знакомых среди неврологов в Гонконге, у которых могла бы спросить совета. Деньгами на дорогих врачей также не располагала. Могла бы разве навести справки в Интернете, но о чем? О внезапном параличе? О нарушениях речи? Судорогах? Кристина не так много понимала в медицине, но отец одной ее подруги несколько лет назад пережил апоплексический удар и страдал от таких же симптомов. Что, если существуют лекарства, которые могли бы облегчить состояние Минь Фан? Если, конечно, не поздно принимать какие‑либо меры. Положа руку на сердце, Кристина слабо верила в возможность вдохнуть жизнь в этот неподвижный и бесчувственный кусок плоти. «Любящее сердце не сдается. Оно не принимает смерть». Звучит красиво, но на этот раз правы, похоже, оказались врачи.

За размышлениями Кристина совсем упустила из виду Инь‑Инь и Пола. Она обнаружила, что оказалась на перекрестке, и неуверенно свернула в переулок, который, как выяснилось, заканчивался тупиком. Дома отбрасывали густые тени. В одном вовсю гремел телевизор, в другом звенела посуда. Возле одной двери в инвалидном кресле сидела седовласая женщина, вся в черном. Из ее полуоткрытого рта свисала струйка слюны и стекала на блюдце, которое женщина держала на коленях. Судорожно сжатые пальцы делали левую руку похожей на воронью лапу. По безжизненно висевшей правой руке время от времени пробегала дрожь. Женщина заслышала шаги и медленно повернула голову, но Кристина развернулась прежде, чем их взгляды успели встретиться, и побежала туда, где оставила Пола и Инь‑Инь. Те уже высматривали ее по переулкам. Кристина рассказала о женщине.

– Это госпожа Ма, – объяснила Инь‑Инь, – бывшая мамина подруга. Удар случился с ней несколькими днями позже, чем с мамой, но у нее дела как будто получше. Насколько мне известно, у нее всего лишь нарушение речи да частичный паралич. По сравнению с мамой она просто счастливица.

Они пересекли усыпанную песком площадь и вышли в тенистую аллею, которая вскоре вывела их на поле. Вслед за племянницей и Полом Кристина взобралась на вершину холма и оглядела окрестности. Скоростная трасса делила долину на две части, но поля казались запущенными. Должно быть, крестьяне давно прекратили их обрабатывать. Вдали в серебристо‑голубой дымке угадывались очертания фабричных труб и многоэтажных зданий. Путники спрятались от жары в тень пинии.

– Я хотела, чтобы вы увидели это, – сказала Инь‑Инь. – Здесь я любила играть маленькой девочкой. Тогда в деревне было много детей, даже школа работала. И каждый день после уроков мы забирались на эту горку, гуляли в поле, лесу, доходили до болотца. На том краю долины был пруд, где водилась рыба. Там я училась плавать. А потом построили первые фабрики, автобан. Молодежь подалась в города – Иу, Шанхай, Сямынь, Шэньчжэнь. Вы видели, кто остался. Через пару лет деревню уничтожат. Это решено.

– Что, совсем уничтожат? – удивилась Кристина.

– Да. Старики, кто останется жив к тому времени, получат квартиры на окраине Иу. Три недели назад я вот так же стояла здесь с моим братом. Он сказал, что так будет лучше. Здесь не о чем жалеть, кроме наших детских воспоминаний. Люди живут в лачугах без кондиционеров. Летом мучаются от жары, зимой страдают от влажности и холода. В городе у них будет, по крайней мере, более‑менее сносное жилье. Не говоря о больницах и магазинах под боком. Китай стремительно развивается, говорил брат. Уничтожение этой деревни станет лучшим тому примером. Возможно, он прав.

– А как зовут твоего брата?

– У Сяо Ху. Но мы называем его просто Сяо Ху – Маленький Тигр, хотя он на четыре года старше меня. Он родился в год Тигра.

– И вы с ним ладите? – поинтересовался Пол.

– Вполне. Хотя мы и очень разные. Иногда люди не верят, что мы брат и сестра.

– В каком смысле «разные»? – не понял Пол.

– Он всегда был лучшим учеником, очень прилежным и честолюбивым. Однажды выстроил на реке дамбу, пока я играла и любовалась рыбками. Я по возможности избегаю споров, он же с наслаждением бросается в любую перепалку. В отличие от него, меня совершенно не интересует политика. Сколько себя помню, всегда хотела заниматься музыкой. А брат уже член коммунистической партии. Можно сказать, оба мы добились чего хотели. Только он преуспел в партии гораздо больше, чем я по части музыки. Брат постоянно упрекает меня, что я недостаточно честолюбива. Но я очень уважаю Сяо Ху, потому что он хороший брат и порядочный человек.

– И почему сегодня он не с нами?

Инь‑Инь опустила глаза и поковыряла песок носком туфли:

– Они с отцом не так хорошо ладят.

– Почему? – спросила Кристина.

– Сама не знаю, – вздохнула Инь‑Инь. – Раньше все было по‑другому. Я даже ревновала отца к нему. Еще бы, ведь он первенец! И сын. Папа всегда уделял Сяо Ху много времени, даже делал с ним домашние задания. Со мной ни разу… Сяо Ху должен был стать первым учеником в классе и стал им. Папа всегда им гордился. «Мой Маленький Тигр станет большим человеком», – говорил он.

– И когда все изменилось?

– В прошлом году, буквально в одну ночь. Отец и брат сильно поспорили, так что несколько месяцев после этого не разговаривали друг с другом. После этого Сяо Ху перестал ездить к родителям. Мама тогда очень расстроилась. Она попыталась вмешаться, и отец и сыном снова стали разговаривать. Да только не так, как раньше. Брат все еще избегает отца. У меня даже такое чувство, что он его боится.

– Почему? Из‑за чего они вообще поссорились? – спросила Кристина.

– Сама не знаю. Я была тогда в Шанхае, а потом они ничего не хотели мне говорить.

– Что, ни малейшего намека?

– Нет. Вдобавок ко всему, две недели назад они чуть в волосы друг другу не вцепились из‑за мамы. Брат взял сторону врачей. Он считает, что в ее случае надежды на будущее возлагать бессмысленно. Настаивал, чтобы отец устроил ее в какой‑нибудь пансион или дом инвалидов. С его связями в партии такое вполне возможно. Только папа не хотел и слышать об этом. И так как Сяо Ху никак не мог успокоиться, вышвырнул его вон из дома. С тех пор они снова не общаются.

– И на чьей стороне ты?

Инь‑Инь остановила на тете непонимающий взгляд:

– Разумеется, на стороне отца.

– То есть ты веришь, что мать еще можно вылечить? – спросил Пол.

– Этого я не знаю, я не медик. Но если отец считает, что ее нужно оставить дома, мы должны уважать его решение и помогать чем можем. Я его дочь. Его желания – это мои желания. Вот сдам экзамен в консерватории и вернусь в деревню, по крайней мере на три месяца. – Инь‑Инь взглянула на часы. – Думаю, больше нам смотреть здесь нечего. Пора возвращаться.

Да Лун курил на скамейке возле дома. Пол присел рядом. Огромная серая крыса пробежала по двору. Да Лун проводил ее взглядом, пока она не исчезла за поленницей.

– С тех пор как кошек не стало, крысы снова расплодились, – равнодушно заметил он.

– А что случилось с кошками? – удивился Пол.

– Сам не знаю. В деревне их было с десяток, и все перемерли в прошлом месяце. Наш кот упал в колодец и утонул. Остальные мучились судорогами и пускали изо рта пену. Наверное, бешенство или какой‑нибудь другой вирус. Сосед звонил в полицию, но там сказали, что это не по их части. Нужно обращаться в отдел здравоохранения. Там тоже не стали этим заниматься. Это же кошки. Кому они нужны?

Все вошли в дом. Да Лун накрыл стол. Все сели и ни слова не говоря принялись за куриную лапшу и пельмени. Кристине было неприятно это молчание. Неужели после сорока с лишним лет разлуки им с братом совсем нечего сказать друг другу? Она решила начать первой, описать свою жизнь в Гонконге. Рассказала о первых месяцах изгнания, о девяти с половиной квадратных метрах в общежитии на Лоуэр‑Нгау‑Тау‑Кок‑Эстэйт, о маминой работе на фабрике. О невыплаканных слезах, невысказанных словах она умолчала. Как и о человеке в голубых шортах, на которых так бросалось в глаза каждое пятнышко, особенно белое.

Брат слушал, чавкал, с шумом втягивая суп. Он не задавал никаких вопросов. Кристина не была уверена, слышит ли он ее вообще. Она рассказала об учебе в Академии туризма в Ванкувере, о замужестве, сыне Джоше, разводе. Да Лун продолжал есть. Время от времени он выплевывал на стол хрящи или отворачивался, чтобы громко высморкаться. Кристина скосила на него глаза. Маленький сморщенный старичок, с головой погруженный в свою жалкую жизнь. У нее возникло чувство, что она теряет брата во второй раз. Им нечего было делить: ни общих воспоминаний, ни дома, ни родителей. Даже язык разный. Никакого «тогда» больше не существовало. Только не с ним. Оставалось «теперь», но и его Кристина с большим удовольствием вычеркнула бы из своей жизни.

Она все еще надеялась. Ждала, что он начнет рассказывать о себе, задавать вопросы, проявит хоть какой‑нибудь интерес. Но Да Лун только зевал, молчал или ковырял в зубах деревянной ложкой.

Кристина задумалась, о чем она могла бы его расспросить. Как они познакомились с Минь Фан? Каким образом он вырвался из деревни? Где и чему учился? Не воспримет ли он ее любопытство как попытку вторжения в свою личную жизнь? В письме он был другим. Куда девался тот доверительный тон? Или это был не более чем трюк с целью ее разжалобить? Кроме того, Кристина не видела никакой возможности помочь больной женщине, а значит, ее пребывание здесь лишалось всякого смысла. Не пора ли прощаться? Затянувшееся молчание порядком раздражало ее.

– Почему ты раньше не пытался найти нас с мамой?

Странный вопрос. А почему ты не пыталась? Кристина ожидала именно такого ответа. Но Да Лун уклончиво покачал головой:

– А… трудные были времена… Опасно было иметь родственников за границей, тем более в Гонконге. Многие угодили в тюрьму или в трудовые лагеря только из‑за того, что кому‑то из их родни вздумалось уплыть в Гонконг. Мы‑то здесь при чем! Разве же их можно было удержать? Тем не менее… Меня запросто могли объявить врагом народа или контрреволюционером. Когда мне сообщили, что вы сбежали, я написал пятистраничное письмо в партком, в котором называл вас предателями, классовыми врагами и буржуазным сбродом. Отказался от тебя и мамы.

– Но с тех пор прошло так много лет…

В конце концов, что давало ей право упрекать его?

– Это так. – Он замолчал. То ли потому, что этот разговор был ему неприятен, то ли просто подыскивал подходящее объяснение. – Мы были слишком заняты своей жизнью, – наконец заговорил Да Лун. – Из Сычуани мы переехали на побережье, оттуда в эту деревню. Детям пришлось во второй раз менять школу, привыкать к новой обстановке. Минь Фан давала небольшие концерты, время пролетало незаметно… Ты же знаешь, как это бывает. И потом, я понятия не имел, где тебя искать. Думал, после Гонконга вы подались в Америку или Австралию…

Он оглянулся на сестру, потом на Пола, словно усомнившись в том, что она его поняла. В его глазах стоял вопрос, который Кристина так боялась услышать: «А вы? Вы хоть раз пытались меня найти?»

– У нас все было так же, – ответила Кристина. – Мы были уверены, что ты не пережил Культурную революцию. Мама пыталась было навести справки, но сразу поняла, что это бесполезно.

Пол перевел, и тут взгляды брата и сестры впервые встретились. Кристина не сказала Да Луну всей правды, как и он ей. В этом она почти не сомневалась. И теперь они искали в глазах друг друга оправдания и поддержки. «Вот так, – думала Кристина, – появляются тайны, которые наследуются из поколения в поколение. Так рождаются семейные демоны: из полуправды, невысказанных упреков, неизжитой печали. А потом они вырастают и превращаются в могущественных великанов. Тогда – это тогда, теперь – это теперь».

На самом деле после бегства из Китая они с матерью ни разу не говорили о Да Луне. Даже после того, как Кристина нашла под подушкой матери его фото. Почему? Почему мать ни разу не попыталась разыскать сына? Зачем с самого начала убедила себя в том, что он мертв? Или тому были особые причины, о которых Кристина не знала? Как можно больше сорока лет замалчивать существование близкого человека? Мать просто боялась вспоминать о нем, слишком невыносимой была боль утраты. «Утраты?» – мысленно повторила про себя Кристина. Может, это была все‑таки какая‑то другая боль? Ведь и сама Кристина ни разу не проявила ни малейшего любопытства в отношении Да Луна, когда всеми силами пыталась вписаться в новую жизнь. В жизнь без брата.

До сих пор эти мысли словно дремали в ее душе, а сейчас поднялись, чтобы ее мучить. Что было между матерью и Да Луном такого, о чем Кристина не знала? Сейчас самое время спросить об этом. Без всякой надежды, впрочем, получить ответ. Или нет, сначала она переговорит об этом с матерью.

Пол нарушил молчание, переведя разговор на музыку, которая продолжала звучать на заднем плане. Кристину это не интересовало, но голос Пола подействовал на нее успокаивающе. «Это Моцарт, соната для скрипки», – отвечал Да Лун. Он считал, что эта вещь очень нравится его жене, и пусть врачи говорят что хотят. Пол похвалил исполнение Инь‑Инь. Беседа перешла на скрипичные концерты Брамса, на Баха и Мендельсона. Кристине эти имена ни о чем не говорили, Пол же, в свою очередь, ничего не знал о китайских композиторах. Тут Да Лун поднялся, достал свою губную гармонику и заиграл что‑то, прикрыв глаза и покачиваясь в такт мелодии. Когда он закончил, Пол зааплодировал. И тут Да Лун и Инь‑Инь впервые рассмеялись. Кристина – нет. Она ведь совсем не понимала по‑мандарински, а утруждать Пола ради нескольких пустых слов не хотела. Мысли ускользали от нее, как бывает за мгновение до сна. Словно непроницаемая стена вдруг отделила ее от этих людей, с которыми она сидела за одним столом. Кристине не терпелось вернуться в отель, она считала минуты до приезда такси.

Только в машине она заметила, как измотали ее последние часы. Голова болела. Плечи словно налились свинцом, так что робкие попытки Пола снять напряжение при помощи массажа причинили боль. Она ждала, что он хоть что‑нибудь скажет, задаст пару вопросов, которые помогут навести порядок в мыслях. Но Пол молчал.

Спустя несколько минут они выехали на окраину города Иу и дальше продвигались с черепашьей скоростью: дорога оказалась запружена грузовиками. В обоих направлениях выстроились бесконечные караваны огромных разноцветных фур.

– С миру по нитке, – услышала Кристина над ухом голос Пола.

Ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять, о чем речь. Умение разрядить самую напряженную обстановку – вот что она ценила в нем больше всего.

– С миру по нитке… – задумчиво повторила Кристина. – А я не знаю, что и думать.

– А я и не хочу знать.

– О чем? – не поняла Кристина.

– Что тебе думать.

– Ах, Пол… – вздохнула она.

– Как ты?

Кристина прикрыла глаза. Она не знала, что ответить. До встречи с Полом никто не интересовался тем, как она себя чувствует, и она полагала, что подобные вопросы люди задают друг другу от нечего делать. Тому, у кого туристическое бюро, престарелая мать на руках и кто вечером в изнеможении засыпает перед включенным телевизором, эта глупая рефлексия ни к чему. Но Пол, похоже, придерживался на этот счет другого мнения и не удовлетворился бы пустой отговоркой.

– Как я себя чувствую? – повторила она. – Меня как будто чем‑то оглушили, понимаешь?

Пол кивнул.

Кристина вспомнила Минь Фан, и по спине снова пробежал неприятный холодок.

– Мерзнешь?

– Нет. Все думаю о его жене… Жуть! Похоже, ей уже ничем не поможешь. Ты согласен?

– Да, но я хорошо понимаю твоего брата. Любящее сердце никогда не сдается, здесь он прав.

Кристина подумала было возразить, но промолчала.

– Мне он понравился, – сказал Пол. – А тебе?

Кристина ответила не сразу:

– Не знаю… Во всяком случае, мне его жалко. Иногда мне кажется, что это ты ездил навещать старого друга, а я тебя сопровождала, не наоборот.

– Почему? – Пол как будто удивился.

– Он почти не смотрел на меня, разве ты этого не заметил?

– Все правильно. Но так бывает часто, когда люди разговаривают через переводчика.

– Не могу припомнить, чтобы он о чем‑нибудь вообще меня спрашивал. А ты?

– Нет.

– Он даже не поинтересовался, как живет мама.

– У него сейчас другие заботы.

– Это так, тем не менее он совершенно мне чужой. Не могу сказать, что сегодня я снова обрела брата… Это очень плохо, да?

Пол наклонился к ней и улыбнулся:

– Что ты хочешь от меня услышать?

– Что это совсем не плохо. Чтобы успокоить совесть.

– Разве она тебя так мучает?

– Немного, – призналась Кристина.

Пол кивнул:

– Так было бы и со мной на твоем месте.

– Почему? – встрепенулась Кристина. – Разве я в чем‑то виновата?

– Нет, конечно нет. Но, видишь ли, у нашей совести своя логика. Ей нет дела до объективных причин. Твоя мать сбежала в Гонконг с тобой, а не с ним. Ни у кого из вас не было выбора. С тобой жизнь обошлась милосерднее. И в этом нет ни твоей, ни его вины.

– Тогда что?

Пол пожал плечами:

– Судьба, наверное… Думаешь, твоя мать действительно искала его?

– Не думаю. По крайней мере, мне она ничего об этом не говорила.

– Странно, ты не находишь?

– Да, очень.

– Что же удерживало ее от этого? – (Ответа на этот вопрос у Кристины не было.) – Неужели ты никогда ее не спрашивала?

– Нет.

– Почему?

– Ни малейшего понятия. Мы никогда не говорили ни об отце, ни о брате. Я еще в самолете пыталась объяснить тебе, что китайцы не задают так много вопросов. Но я полагала, что мать и сама рассказала бы мне, если бы хоть что‑то знала.

Кристине сделалось не по себе. Словно вместе с матерью она участвовала в каком‑то некрасивом деле. Но в каком – этого Кристина сказать не могла.

Ровно через сорок пять минут такси остановилось возле отеля «Великая империя» – гордости города, если верить Инь‑Инь. На въезде теснились «мерседесы» и «ауди‑лимузины». У подъезда припарковался эксклюзивный «гелендваген». Услужливый портье принял у них чемоданы, двое юношей придерживали двери, пропуская новых постояльцев. В холле первым делом бросилась в глаза роскошная люстра, каких Кристине не приходилось видеть даже в Гонконге. В мраморном полу под толстым стеклом мерцало восемь золотых плиток.

Однако за порогом холла обстановка сразу изменилась. Кристина и Пол будто оказались за кулисами театра. Ковер на полу был потерт, местами усеян окурками и замызган пятнами от спиртного. Несвежие обои кое‑где отходили от стен.

В номере в нос ударил запах моющих средств. Заметив пятна на покрывале, Кристина откинула его в сторону, усомнившись в чистоте простыни.

– Это всего лишь на одну ночь, – успокоил Пол.

Она раздвинула шторы. Снаружи оконные стекла запорошила серая пыль. Сквозь нее открывался вид на город – унылые здания вперемежку с фабричными трубами, из которых поднимался густой черный дым. Кристина снова задернула шторы.

Они слишком устали, чтобы спускаться в ресторан. Пол заказал поджаренную лапшу, рис и баклажаны с фаршем – королевский ужин, которым они собирались насладиться перед телевизором. Но еда оказалась такой сытной и так сочилась жиром, что после нескольких кусков оба отставили тарелки и устроились отдохнуть на кровати под мыльную оперу из эпохи династии Цин, переключая время от времени то на шоу акробатов, то на конкурсы безголосых певцов‑любителей, периодически перемежающиеся биржевыми сводками.

– Я хочу спать с тобой, – сказала вдруг Кристина и выключила телевизор.

Это прозвучало почти как приказ.

Пол с головой зарылся в одеяло.

– Ты уверена?

– Да, – прошептала она.

Пол пробежал пальцами вдоль ее позвоночника и несколько раз поцеловал в ухо, так осторожно, будто впервые касался ее тела. То, что ему удалось разбудить, было больше, чем просто желание. Кристине вдруг захотелось слиться с ним, чтобы никогда уже больше не разъединяться. Полу ничего не надо было для этого делать, просто оставаться рядом. Слышать биение ее сердца. Чувствовать, как весь мир замыкается в пределах ее тела.

VII

Пол ворочался с боку на бок. Кондиционер жужжал слишком громко, искусственно высушенный воздух неприятно холодил кожу. В темноте светились красным цифры на табло электронных часов – 2:45.

Одна мысль не давала ему покоя: Пол думал о кошках из деревни Да Луна. Безумных кошках, умерших странной смертью. В годы журналистской юности Полу довелось как‑то писать статью для одного американского журнала, где речь шла о кошках, погибших столь же ужасным образом. Пол уже не помнил ни названия журнала, ни где именно происходили описанные им события. Но вид бросающейся на стену кошки снова и снова всплывал в его памяти. Пол встал, нащупал рубашку и брюки на стуле, оделся в ванной и вышел в коридор. Там оказалось на удивление оживленно. Три дамы на ресепшене занимались прибывшими постояльцами. Группа бизнесменов обсуждала, в какую сауну стоит пойти. Две молодые женщины в мини‑юбках кого‑то ждали на диване. При виде Пола обе заметно оживились.

Подоспевший портье выразил сожаление, что бизнес‑центр уже закрыт и откроется только в семь утра. Если Пол хочет массаж, то это круглосуточная услуга. Компьютер? Он есть в каждом номере, для этого бизнес‑центр не нужен. Но Пол не хотел будить Кристину. После коротких переговоров его за пятьдесят юаней допустили в кабинет дежурного менеджера. Пол сел за включенный компьютер и принялся пробовать разные слова в поисковике: «Уход за кошками», «Болезни кошек», «Кошачье бешенство»… В китайском Интернете не удалось обнаружить ничего интересного, кроме разве «лучших блюд из кошачьего мяса» из провинции Гуандун. Зато «Гугл» сразу выдал множество ссылок. Поначалу Пол даже растерялся, однако чем дольше искал, тем лучше ориентировался в этом море информации и тем больше убеждался в том, что сумеет отыскать здесь ответ на главный вопрос: что за какие‑нибудь несколько дней превратило здоровую пятидесятилетнюю женщину в жалкого беспомощного инвалида? Он немилосердно стучал по клавишам, нетерпеливо ерзал на стуле, пока страница открывалась, и быстро закрывал ее снова.

Пол знал, что ему нужно. Если бы он только вспомнил название города, где все это произошло… Он ведь даже не бывал там, обо всем расспросил по телефону. Потом составил статью, пользуясь архивными материалами, и тут же о ней забыл.

После двух часов безуспешных поисков Пол почти отчаялся. Что, если врачи правы и все это действительно чушь? У женщины инсульт. Она безнадежна. Даже если он и отыщет то, что нужно, какое отношение имеют бросающиеся на стены кошки к слепой, немой, парализованной Минь Фан?

Он вернулся в номер. Кристина спала на его половине кровати, свернувшись калачиком, как ребенок. Пол устал и в то же время чувствовал в теле какое‑то странное возбуждение, так что о сне нечего было и думать. Он встал у окна и чуть отодвинул штору. Улицы были безлюдны. Шел дождь, и разноцветные неоновые огни играли в лужах на асфальте и на крышах. Тяжелые капли стучали в стекла, стекали прозрачными потоками. До восхода оставалось не больше часа.

Пол подумал о Да Луне. Брат Кристины сразу ему понравился. Пола тронула и его беспомощность, и смущенная улыбка, с которой он глядел на сестру, и пышное китайское приветствие, и то, как он запинался в начале каждой фразы. Каждое его движение было исполнено какой‑то детской робости, которую Большой Дракон даже не пытался скрыть.

Пол вспомнил больную женщину на кровати в углу, ее громкое хриплое дыхание, безучастный взгляд в потолок, напряженное, безжизненное тело. В его доме на острове Ламма в прихожей стояли детские резиновые сапоги, а в гардеробе висела такая же маленькая курточка. Там же, на дверной раме в коридоре, сохранились ростовые метки Джастина. Такова власть воспоминаний. Они способны вызвать физическую боль, которая волнами распространяется по всему телу. Когда Пол страдал от нее в последний раз? Несколько недель назад, может, месяцев. Мимолетная мысль, один‑единственный взгляд на детскую игрушку, ребенка или больного – и боль накатывала мощными толчками, без предупреждения. И это правильно. Непрекращающаяся боль утраты – такова цена жизни.

У Да Луна темно‑карие, глубоко запавшие глаза. Когда Пол переводил, их взгляды часто встречались. Оба внимательно изучали друг друга.

Как поведет себя этот человек, когда узнает, что сестра не станет ему помогать? Проклянет ли тот момент, когда решил написать ей письмо? Должно быть, после сорока лет разлуки это далось ему нелегко. Почему же они с матерью так и не попытались отыскать друг друга? Что их удерживало? Объяснения Да Луна и его сестры звучали одинаково неубедительно. Нет, семей без тайн не бывает.

Любящее сердце никогда не сдается, оно не принимает смерти. Пол понимал Кристину, для которой эти слова звучали как пустой претенциозный лозунг, но он‑то воспринимал их иначе. Правда безыскусна, именно поэтому порой ее бывает так трудно выговорить. Тому, кто когда‑либо сидел у постели умирающего близкого человека, это известно не понаслышке.

Тут Пола снова охватила тоска по Кристине. Он быстро разделся, прижался к ней в постели, осторожно положил ей руку на грудь и через несколько минут забылся сном.

* * *

Встретившая их на деревенской площади Инь‑Инь выглядела удрученной. Не поднимая глаз, девушка произнесла короткое приветствие и проводила гостей к дому отца.

Здесь царило такое же подавленное настроение. Да Лун говорил еще тише, чем вчера. Его маленькие глаза запали еще сильнее, морщины на щеках стали глубже. Как видно, у Большого Дракона тоже была бессонная ночь. Минь Фан поминутно издавала громкие стоны, и Да Лун спешил к ней. Но даже когда она молчала, он не мог усидеть за столом спокойно. То и дело подходил к ее кровати, садился на край, смачивал больной лицо полотенцем, ставил музыку, то прибавляя, то убавляя громкость.

– Что‑нибудь случилось? – спросил Пол. – Ей стало хуже?

– Нет, просто папа очень расстроен, – ответила Инь‑Инь.

– Почему?

– Вчера звонил мой брат. Он разговаривал в Шанхае с одним неврологом, и тот согласился посмотреть нашу маму. Приедет во вторник.

– Но ведь это хорошо, – удивилась Кристина.

– Папа так не считает. Он не верит брату, думает, что таким образом тот хочет надавить на него в очередной раз. Еще один врач скажет, что нет никакой надежды. Еще один голос в пользу того, что дом инвалидов – лучший выход для моей мамы.

– Но если это специалист, он, помимо всего прочего, сможет вам помочь, разве не так? – возразил Пол.

– Возможно. Именно поэтому папа и согласился. Но он не верит этому врачу.

Да Лун вернулся к ним. Он беспокойно барабанил по столу пальцами и посматривал то на Кристину, то на Пола. Как будто хотел спросить, что делают эти двое чужаков в его доме?

– Я тоже хочу послушать этого врача. Ничего, если я приеду сюда во вторник, Да Лун?

Пол сам удивился тому, что сказал. Эти слова вырвались сами собой. Он просто не хотел оставлять этого отчаявшегося человека наедине с незнакомым доктором. Слишком хорошо знал, как это бывает. Слишком хорошо помнил свою беспомощность и отчаяние. «Насколько они уверены в диагнозе? Это точно лейкемия? И что они предлагают? Какие побочные действия может иметь химиотерапия?» Доктора терпеливо отвечали на его вопросы. Пол слушал их внимательно, но уже через час сомневался, правильно ли все понял. Тогда он начал записывать за врачами. А потом они с Мередит договорились никогда не ходить к ним поодиночке. «Четыре уха больше слышат, четыре глаза видят больше, чем два» – так выразилась тогда Мередит.

Заметив удивление на лице брата, Кристина тут же захотела знать, что такого сказал ему Пол. Но тот попросил ее набраться терпения. Сначала он хотел услышать ответ Да Луна.

– Что ты ему сказал? – шепотом повторила она.

– Одну минуту. – Пол сделал отклоняющий жест.

Кристина уже набрала в грудь воздуха, чтобы возмутиться, когда послышался голос Да Луна:

– Буду очень признателен, если тебя это не затруднит. Четыре уха слышат больше, чем два.

– Тогда я остаюсь, – кивнул Пол и повернулся к Кристине. – Я спросил его, буду ли ему полезен, если приеду сюда во вторник.

Она непонимающе уставилась на него:

– Ты серьезно?

– Да.

– Как ты это себе представляешь? Я уже сегодня улетаю в Гонконг.

– Знаю. Я отвезу тебя в аэропорт и буду рядом, пока ты не пройдешь паспортный контроль. Не волнуйся.

– Я не об этом… – Кристина задыхалась от возмущения.

– Тогда о чем?

– Как ты мог принять такое решение, не посоветовавшись со мной?

– Кристина, послушай. Эта идея пришла мне в голову совершенно неожиданно. И вообще, я остаюсь здесь не ради удовольствия. Я хочу помочь твоему брату.

– Ну и что? Ты мог бы выйти со мной во двор на пару минут и там все обсудить? Что ты вообще намерен делать? С каких это пор ты стал медиком?

Пол никогда не видел ее в таком состоянии. Он хотел рассказать о беседах с врачами, о страшном одиночестве, которое испытываешь в такие минуты. Но в глазах Кристины было столько ярости, что Пол умолк на полуслове. Все ее существо обратилось в немой крик: это не мой брат! Это чужой человек, с которым у меня совершенно случайно оказались общие родители.

Следующие два часа протекали медленно. Да Лун сидел у постели больной или хлопотал на кухне. Инь‑Инь старательно развлекала гостей беседой. Она говорила о матери и ее чудесном голосе, о маленьких концертах, которые они давали в сельском клубе, о своей учебе в Шанхае. Вопросов она не задавала.

Кристина пыталась справиться со своим гневом. Пребывание в доме брата стало невыносимым. Инь‑Инь, которой тоже нужно было в Шанхай, предложила проводить ее в аэропорт. Кристина согласилась с радостью.

* * *

Пол достал из мини‑бара бутылку пива и осушил ее в три глотка. Потом выключил настольную лампу и лег в постель, подложив под голову руки со скрещенными в замок пальцами. Поминутно темную комнату озаряли вспышки. Город снаружи так и переливался неоновыми огнями.

Раздался звонок – это была Кристина. Самолет приземлился вовремя, она успела добраться до дома и теперь хотела пожелать Полу спокойной ночи. Она сказала, что уважает его решение, хотя и не представляет себе, что он сможет сделать. Потом извинилась за свою несдержанность. День выдался слишком утомительным, это понятно. Оба они перенервничали. Она не хотела возвращаться в Гонконг одна, поэтому и вспылила. Теперь ей было жаль.

Кошки. Обезумевшие кошки. Пол подсел к компьютеру. Он не стал включать свет. Слабого мерцания монитора было достаточно, чтобы видеть клавиатуру. Он помнил по прошлому разу, где и что надо искать. Уже первое слово в поисковике вывело на нужную страницу. Дальше – больше. С каждым новым кликом Пол все ближе утверждался в своем подозрении. Он зашел на сайт газеты «Нью‑Йорк таймс», но ее архив не открывался. С Би‑би‑си – та же история. Пол попробовал «Вашингтон пост» и в отчаянии опустил руки. Нужно было срочно придумать, как обойти китайскую цензуру. Пол попробовал окольный путь, через медицинские сайты, но и они оказались заблокированы. Потом связь прервалась вообще. Новые попытки войти в Интернет успехом не увенчались.

Пол позвонил портье. Тот не мог понять, в чем дело. До сих пор от постояльцев не поступало подобных жалоб. Но компьютер в кабинете сменного менеджера всегда в распоряжении господина Лейбовица. Пол ненадолго задумался, потом поблагодарил портье и отказался.

* * *

Завтрак оставлял желать много лучшего. Рыба плавала в жирном соусе. Рисовый суп оказался безвкусным, пельмени – чуть теплыми и недоваренными. Даже чай отдавал горечью. Пол спустился в кафе, взял йогурт, пару ломтиков арбуза, банан и свежезаваренный жасминовый чай. Устроился со всем этим в дальнем углу холодного помещения без окон и погрузился в размышления о том, что делать дальше.

Собственно, ему хотелось бы осмотреть этот странный город, в котором люди не находят собственных домов, но из головы не шли противоречивые истории, которые он успел вчера прочитать в Интернете. Неужели между болезнью Минь Фан и страшной смертью кошек действительно существовала связь, и если да, то какая? Если дело было в некоем загадочном вирусе, то каким образом они заразились и насколько велика опасность для остальных жителей деревни? Пол не был ни медиком, ни химиком, ни токсикологом, но, будучи журналистом, научился управляться с поисковыми программами. Главное – правильно выбрать ключевое слово. Если его подозрения подтвердятся, здесь будет чем заинтересоваться китайским властям. Потому что речь пойдет уже не о кошках.

Собственно, он ничего не потерял, не считая сегодняшнего дня. Закончив завтрак, Пол купил записную книжку, шариковую ручку и, после недолгих колебаний, небольшую цифровую камеру. Теперь можно было идти знакомиться с местными достопримечательностями.

* * *

Около одиннадцати часов таксист высадил Пола на деревенской площади, пообещав вернуться в шесть вечера. На всякий случай Пол взял у него номер мобильного. На этот раз деревня производила еще более удручающее впечатление. Стояла страшная, давящая духота. Солнце загнало в дома всех до единого жителей. Даже собака, облаявшая позавчера их с Кристиной, не нашла в себе сил встать при виде Пола. Лишь устало подняла голову, да так и осталась лежать в тени дома.

Пол вспомнил о тупике, куда Кристина забрела в прошлый раз, и первым делом отправился на его поиски.

Сеть деревенских улочек оказалась куда более запутанной, чем могло показаться с первого взгляда. Пол долго плутал, прежде чем вошел в деревянные ворота и оказался в безлюдном дворе, соединенном едва протоптанной тропинкой с двумя другими. Похоже, он попал в лабиринт. Одноэтажные дома были на редкость убоги и как две капли воды похожи друг на друга. Лишь немногие из них украшала отделка с традиционным китайским орнаментом. Как видно, местные крестьяне издавна жили в большой бедности.

Пол споткнулся о сломанный бамбуковый стул рядом с кучей мусора – старыми плетеными корзинами. Над дверью висел дырявый красный фонарь. Пол огляделся. Он уже не представлял себе, где находится.

– Ни хао![4]

Ответом была мертвая тишина.

Пол постоял еще немного, потом вдруг ощутил запах горячего масла, доносившийся из соседнего переулка. Он направился туда и позвал еще раз:

– Ни хао!

– Чего тебе? – В темном дверном проеме возникла голова седого мужчины.

– Простите, если помешал. Я ищу госпожу Ма… – объяснил Пол на своем безупречном мандаринском.

– Кто ты? – грубо оборвал его старик.

– Друг господина Да Луна и его семьи.

Мужчина вышел из дома. Это оказался еще крепкий крестьянин с рябым лицом, одетый в выцветший китель эпохи Мао. В руке он держал деревянную ложку. Дужки огромных очков были перемотаны коричневой изолентой, через левое стекло шла трещина.

– Ма – моя жена, – проворчал он, уперев руки в бедра. – Что вам от нее нужно?

– Я хотел бы кое о чем ее расспросить.

– Если вы друг Да Луна, то должны знать, что она не может разговаривать. – Крестьянин развернулся, собираясь удалиться.

– Тогда, может, вы мне ответите?

Старик подозрительно сощурился:

– А вы кто, врач?

– Нет.

– Ну тогда проваливайте!

– Тем не менее я могу вам помочь.

– Нам никто не может помочь.

– Меня интересует болезнь вашей жены.

– Уходите.

– Разве не странно, что Минь Фан и ваша жена одновременно заболели одинаковой болезнью? – быстро проговорил Пол.

– Вы забыли госпожу Чжо, – добавил старик и мрачно ухмыльнулся.

– Кого?

– Чжо. Это соседка Да Луна. Вы друг семьи и не знаете об этом? Кто вы такой, черт вас подери?

– Я муж сестры Да Луна.

– У него нет сестры.

– Я пошутил, извините. – Пол виновато улыбнулся. – Я друг Инь‑Инь и живу в Шанхае. Мы играем в одном оркестре.

– И с какой стати вас интересует моя жена?

– Инь‑Инь много рассказывала о ней. Ведь госпожа Ма – бывшая подруга ее матери.

– Ну и что? Какое вам до нее дело, если вы не врач?

Пол будто не расслышал его вопроса.

– Две… даже три женщины в деревне одновременно заболевают одной и той же болезнью. Вас это не удивляет?

– Нет, – спокойно ответил старик. – На нашей деревне лежит проклятие.

Пол насторожился:

– Какое такое проклятие?

– Три инсульта за две недели – это уже не случайность. Это злая судьба.

– А почему вы решили, что это инсульты?

– Врачи так сказали. Хотите сказать, что знаете лучше их?

– Нет. И все‑таки я хотел бы расспросить вас подробнее. Как это случилось с вашей женой?

Старик задумался. Очевидно, Полу все‑таки удалось хоть немного развеять его недоверие.

– Все было точно так же, – пробормотал он. – Она уронила чашку с чаем. Потом отнялась левая рука.

– В то же самое время, что и у Минь Фан?

– Двумя днями позже.

– А потом?

– Ей стало трудно говорить. Мой сын как раз приехал домой, и вместе мы отвезли ее во Вторую народную больницу в Иу. Ее состояние ухудшалось с каждым часом. Врачи ничего не могли сделать. И все‑таки Ма повезло. Она, по крайней мере, не прикована к постели, как Минь Фан.

Из открытой двери доносился запах пережаренного жира – сигнал поторапливаться. В любую секунду старик мог оборвать разговор, чтобы вернуться к своему котлу. Удастся ли что‑нибудь из него вытянуть после этого – большой вопрос.

– У вас есть кошки? – спросил Пол.

– Были две, и обе сдохли. Говорят, вирус. А почему это вас интересует?

– В доме У тоже был кот.

– Ну и что? А в семье Чжо их не было. Что с того?

– Могу я спросить, что ваша жена ела в тот день? Что она вообще ест?

Господин Ма в нерешительности почесал затылок. Как видно, раздумывал, не пора ли возвращаться на кухню.

– Что есть, то и ест. Или думаете, у нас большой выбор?

– Не думаю, – честно признался Пол. – Так, значит, рис и овощи?

– Да.

– А кошек?

– Кошек? Вы что, из общества защиты животных?! – Старик почти взвизгнул от возмущения. – Кошек едят на юге, в провинции Гуандун. Мы – нет.

– Простите, я не хотел вас обидеть. Собственно, я ничего не имею против употребления в пищу кошачьего мяса…

– Оно невкусное, – перебил его старик. – У вас все?

– Могу я спросить, где сейчас ваша жена?

– Дома.

– Вы позволите мне ее увидеть?

Господин Ма смерил его подозрительным взглядом.

– Хотите проникнуть в мой дом?

– Только взглянуть…

– Нет, довольно. Оставьте нас в покое.

– Можно я ее сфотографирую?

– Что? – возмутился господин Ма. – Вам здесь что, шоу для туристов? Убирайтесь к черту, кем бы вы ни были! – Старик угрожающе занес над головой поварешку.

Пола обуял страх, хотя китаец был по меньшей мере на голову ниже его. Ему нечего было противопоставить такой решительности. Поэтому он развернулся и, бормоча на ходу извинения, быстро направился в сторону переулка.

* * *

Да Луна Пол застал во дворе, среди груды белья. Брат Кристины стоял, склонившись над деревянным тазом, и старательно тер простыню. Потом поднял ее обеими руками, внимательно разглядывая два бурых пятна величиной с тарелку, покачал головой, сыпанул в таз горсть порошка и продолжил тереть с удвоенной силой, пока от пятен не остались едва заметные желтоватые тени. Тогда Да Лун отложил простыню в сторону, взял со скамейки брюки от серой пижамы и окунул их в мыльную щелочь.

Он лишь коротко взглянул на Пола, когда тот появился в воротах. Лицо старика не выразило ни радости, ни удивления.

– Как жизнь?

На этот раз приветствие было коротким. Возможно, Кристину обидел бы такой равнодушный прием, но только не Пола. Он‑то понимал: для того, кто борется за жизнь близкого человека, все люди делятся на две категории: те, кто может помочь, и остальные. Первым достается все внимание, вторых как бы и не существует.

– Жарко сегодня, – ответил Пол.

Да Лун энергично потер штанины пижамы друг о друга.

– Ты что, каждый день так стираешь? – Пол кивнул на таз.

– Почти.

Пол подхватил штаны с другого конца, чтобы помочь Да Луну их выжать.

– Вот, решил навестить тебя, прежде чем уехать в Иу.

Да Лун кивнул и повесил штаны на протянутую через весь двор веревку.

– Инь‑Инь вчера говорила, что с подругой Минь Фан тоже случился удар. По дороге к тебе я встретил ее мужа.

– Так, так… – закивал Да Лун.

– Две подруги, два приступа в одно и то же время. И обе в две недели стали инвалидами. Разве не странно?

Да Лун вылил из таза грязную воду и, не глядя на Пола, побрел через двор. Что случилось? Неужели за ночь Большой Дракон так в нем разуверился, что перевел из категории полезных людей в категорию остальных?

– Скажи, в вашей деревне едят кошек?

– Не думаю, – покачал головой Да Лун, вставляя в рот сигарету. – Кур – да. Мокриц, рыбу… Но чтобы собак или кошек… не думаю…

Пол присел рядом с ним на ступеньках дома. Что, если он идет по ложному следу и кошки здесь действительно ни при чем? Но то, что госпожа Ма и Минь Фан заболели в одно и то же время, не может быть случайностью. Они пили воду из одного источника, ели рис и овощи с одних и тех же полей, но ведь это делали все. И тут у него в голове всплыло название японской деревушки, которое Пол вот уже два дня как пытался вспомнить. Почему именно сейчас, не раньше? Пол достал из рюкзака карандаш и блокнот.

– Так, говоришь, рыбу?

Да Лун кивнул, мусоля губами окурок:

– Ма и Минь Фан часто рыбачили вместе.

– Где?

– На озере.

– А ты?

Да Лун покачал головой:

– Редко.

– А Чжо, твои соседи? – Да Лун снова покачал головой, и Пол задумался. – И что вы делали с этой рыбой?

– Ели, что же еще?

– Где это озеро, далеко от деревни?

– Минут сорок пять пешком. Обратно больше, если с уловом. В хорошие дни полные ведра носили.

– Его ведь не так трудно найти?

– Прямо по нашему переулку до конца деревни и дальше все прямо по тропинке. Так и дойдешь.

– Там, где фабрика?

Да Лун усмехнулся:

– Нет там никаких фабрик. Только поля да бамбуковые рощи. А зачем тебе это озеро?

– Просто интересно. Я ведь и сам люблю удить, – солгал Пол, который за всю жизнь не выловил ни одной рыбки.

– А‑а, ну тогда попытай счастья. Я дам тебе удочку Минь Фан.

Пол наполнил бутылку водой, одолжил у Да Луна выцветшую кепку Минь Фан, чтобы не так пекло голову, и отправился в путь.

Спустя некоторое время он оказался у подножия гряды холмов. Озеро лежало во впадине между ними, вытянутое и извилистое, на первый взгляд похожее на реку. Оно оказалось довольно большим – километра три в длину и не меньше двухсот метров в поперечнике. Пол поднялся по крутому гребню и спустился к воде. Она была почти бурой, местами покрыта серебристо‑голубоватой пленкой. По берегам валялось множество разноцветных пластиковых пакетов, часть которых ветер загнал в камыши.

Пол зашагал, переступая через траву и камни, как вдруг под ногой что‑то хрустнуло, да так громко, что он чуть не упал от неожиданности. Это оказались останки утиной семьи. Пять птичьих скелетов – четыре маленьких и один побольше – белели на песке рядом с пятым, который он раздавил ботинком. Неподалеку лежала мертвая птица. Дальше еще одна. Рядом с ней Пол разглядел какое‑то мертвое животное, вероятно собаку. В воздухе витал сладковатый запах тления. Пол направился к бамбуковой роще, выбрал подходящей длины палку и, раздвигая камыши, подобрался к самой воде, сам еще не зная, что ищет. Жуткие утренние подозрения крепли с каждой минутой. Пол опорожнил свою бутылку, зачерпнул со дна горсть ила и вылил в горлышко. Потом подержал бутылку в воде, пока она не наполнилась. Он понятия не имел, что со всем этим делать. Взять пробы – вот первое, что пришло ему в голову.

Идти становилось все труднее. Через полчаса русло делало разворот, с которого открывался вид на дальний конец озера. Там вырисовывались две высокие трубы, из которых поднимался плотный белый дым. Густая чавкающая жижа под ногами доставала до лодыжек. Пол сделал еще шаг и сдался. Пора было возвращаться в деревню. Противоположный ближний берег выглядел как будто чище, но времени на него уже не оставалось.

Он вернулся только через час. У колодца отмыл грязь с ботинок и поспешил в дом, откуда раздавались громкие стоны.

– Вот и я, помочь чем‑нибудь?

Да Лун стоял у постели жены и держал в руке ее правую ногу, как видно, пытаясь согнуть.

– В…вот так… – тяжело выдохнул он при виде Пола. – В…врачи советовали тормошить ее время от времени, иначе конечности совсем затекут. Но мышцы все равно затвердевают, с…сегодня идет особенно т…тяжело… Н…не хочешь попробовать?

Пол встал по другую сторону кровати. Левая нога больной оказалась такой бледной и невесомой, что ему стало жутко. Он снова вспомнил о Джастине. Тот тоже сильно исхудал в последние недели жизни. Сквозь прозрачную кожу виднелись синие жилки. Восьмилетнее тело стало таким легким, что Пол без труда мог бы поднять его одной рукой. «Это вес смерти, – думал тогда Пол. – Жизни в нем больше нет».

– П…попробуй согнуть колено, надави на б…бедро, – раздался голос Да Луна. – В…вот так, десять раз…

Пол еще крепче обхватил лодыжку больной и попытался согнуть колено по направлению к животу. Это действительно оказалось не так легко. Ко всему прочему, он боялся сломать женщине ногу. И с каждым повторением Минь Фан издавала громкий стон.

– Д…даже не знаю, больно ли ей, – сказал Да Лун. – Думаю, что да, хотя врачи считают, что она ничего не чувствует.

Наконец Пол положил ногу на кровать и отошел в сторону передохнуть.

– А сколько всего больных в деревне? – спросил он Да Луна.

– Б…без понятия. Здесь же нет врачей, которые вели бы списки. Но в нашем возрасте здоровых не бывает, верно? А почему ты спрашиваешь?

Вместо ответа Пол взялся за правую ногу женщины.

– Неужели ты совсем ничего не поймал на озере? – поинтересовался Да Лун.

Пол с сожалением покачал головой:

– Нет. Честно говоря, и не пытался. Место не слишком уютное.

– Почему? – удивился Да Лун.

– Слишком много мертвого зверья. Утки. Дикие птицы. Были и другие скелеты, я так и не понял чьи. – (Да Лун молчал.) – В озере плавает много дохлой рыбы. Ты считаешь, это нормально?

– Минь Фан говорила то же, – наконец кивнул Да Лун. – В последние месяцы стало, я слышал, совсем плохо.

– Но она продолжала ловить?

– Вкус рыбы не изменился, значит она все еще съедобна. Так считала Минь Фан.

– А что там за фабрика? – спросил Пол как бы между прочим.

– Фабрика? – удивился Да Лун.

– В дальнем конце озера, – кивнул Пол. – Я видел две трубы и какие‑то строения.

– Ах, фабрика… Она там так давно, что я совсем забыл о ней. Стала, так сказать, частью пейзажа. «Золотой дракон», там производят какие‑то лечебные чаи и леденцы от кашля.

– Ты уверен? Откуда тебе это известно?

Да Лун пожал плечами, что должно было означать: «Это знает каждый, кто здесь живет». Пол скосил глаза на собеседника. Невозможно было представить, чтобы этот измученный жизнью старик ему лгал.

– И как давно вы едите рыбу из этого озера?

– Н…не знаю. Очень давно. Минь Фан всегда любила рыбачить. Кроме того, эта рыба ничего нам не стоила.

Пол замолчал. Ответы старика совершенно сбили его с толку. Если с рыбой действительно что‑то не так, почему заболели только эти женщины? И почему среди них оказалась госпожа Чжо, которая если и ходила на озеро, то редко? Как объяснить то, что другие жители деревни, удившие куда чаще, чем она, остались здоровы?

– И ты ее ел? – продолжал допытываться Пол.

– Я – нет.

– Почему? Ты же сейчас сказал, что вы давно едите эту рыбу.

– Минь Фан ест, я – нет, – повторил старик. – У меня от нее красные пятна по всему телу. Аллергия.

От неожиданности Пол едва не выронил ногу Минь Фан.

– А муж госпожи Ма? – спросил он, с трудом сдерживая волнение.

– Он ненавидит рыбу. Ни разу к ней не прикоснулся, сколько я его знаю.

Страшная догадка мелькнула в голове Пола.

– Но ведь Минь Фан съедала не все…

Да Лун кивнул:

– Что оставалось, всегда можно было продать в деревне за пару юаней. Остальное получал кот.

– И соседи Чжо были вашими постоянными покупателями, так? – догадался Пол.

– Да, обычно они и брали. А ты откуда знаешь?

Пол осторожно положил ногу Минь Фан на постель и утер со лба пот. Значит, рыба. Это все еще его предположение, хотя оно и подтверждается все больше. Что же может быть такого в этой рыбе, если она за какую‑нибудь пару недель превращает здоровых людей в беспомощных инвалидов?

Да Лун встал в ногах кровати и принялся массировать жене ступни. Его лицо выражало предельную степень сосредоточенности, ловкие пальцы так и порхали по лодыжкам, пяткам, подушечкам пальцев. Пол невольно залюбовался его точными, профессиональными движениями. Тут больная прокашлялась.

– Ты не мог бы дать ей воды, – попросил Да Лун. – Мне кажется, она хочет пить.

Пол подложил ладонь женщине под затылок, осторожно приподнял ей голову, поднес к губам стакан и неловким движением влил в рот немного воды.

– Осторожно, – предупредил его Да Лун. – Иначе она захлебнется.

Но Пол перестарался. Минь Фан не успевала глотать. Большая часть воды потекла по подбородку и шее. Пижама намокла. Пол почувствовал, как напряглось тело больной. Вскоре она зашлась в кашле. Что‑то напирало, душило ее изнутри. Пол попробовал ее посадить, но тело Минь Фан словно окоченело. Тогда на помощь пришел Да Лун. Он стукнул жену по спине кулаком и громко закричал:

– Минь Фан! Минь Фан!

Но больную трясло все больше. Ее бледное лицо налилось краской. Рот беззвучно открывался, как у выброшенной на берег рыбы.

– Минь Фан! Дыши, пожалуйста… Хватай воздух, ну, ну! – умолял жену Да Лун.

Пол невольно вздрогнул. Он узнал этот голос – голос человека, глядящего в лицо смерти. Тут же пришло на память пророчество астролога. Вы жизнь заберете. Так звучала его первая фраза.

Не убьете, а именно «заберете жизнь». Пола охватил ужас. В его руках билось в судорогах бесчувственное человеческое тело. По его вине. Стакан воды. Вода, как же! Он должен остерегаться воды. Или нет, все чушь. Причиной всему стала его неловкость, при чем здесь астрология?

Да Лун с силой рванул неподвижное тело на себя. Потом обвил его сзади руками, несколько раз надавил на живот и грудь и замер. Время остановилось. Зависло между жизнью и смертью. Потом снова послышался кашель, уже более ровный, и женщина громко задышала.

Пол, шатаясь, побрел к дивану и в изнеможении упал на подушку.

– Т…ты дрожишь всем телом… – услышал он голос Да Луна. – Я п…принесу тебе воды.

– Прости меня, – пробормотал Пол. – Это я виноват, не уследил.

– Н…нет, – категорически возразил Да Лун. – Т…такое бывало с ней и раньше. Только сегодня почему‑то сильней обычного. Но нам повезло. – Он внимательно посмотрел на Пола. – Ты т…так испугался… С тобой все в порядке? Выглядишь не очень…

Пол одним глотком осушил стакан воды:

– Спасибо, уже лучше.

Да Лун присел рядом с ним. Он тоже дрожал. Потная рубаха прилипла к груди, полные губы сжались в едва заметную черточку, левое веко дергалось. Оба замолчали, каждый думал о своем. Пол перевел взгляд на часы под телевизором. Мерцание красных цифр на дисплее подействовало на него успокаивающе.

Да Лун очнулся первым:

– Г…где ты научился так хорошо говорить по‑китайски?

– Я живу в Гонконге больше тридцати лет. – Пол повернулся к нему. – Там я выучил кантонский. А мандаринский любил с детства. В восьмидесятые‑девяностые годы много ездил по Китаю. Отсюда мой мандаринский.

– И что ты делал в Китае?

Пол задумался. Как поведет себя Да Лун, когда узнает, что перед ним бывший журналист? До сих пор китайцы реагировали на это по‑разному. Одним давняя профессия Пола внушала уважение, у других вызывала подозрение, в третьих будила любопытство. И то, и другое, и третье сейчас было крайне неуместным, но Пол не мог солгать Большому Дракону.

– Я работал корреспондентом в нескольких британских и американских газетах. – Похоже, опасения оказались напрасными, Да Лун не изменился в лице. Пол продолжил: – Позже был переводчиком и консультировал европейские компании, которые инвестировали в производство в Китае.

– А теперь?

– Ты хочешь знать, чем я занимаюсь или на что я живу?

– Разве это не одно и то же?

– Для меня – нет.

– Тогда ты, наверное, очень богат.

– С чего ты взял?

– Только для богатых людей это не одно и то же.

Пол хотел возразить Да Луну, но тут вспомнил, где находится. Все относительно, для жителей этой деревни он действительно был очень обеспеченным человеком.

– Я живу на проценты от своих сбережений, очень скромно по гонконгским меркам. Там меня никто не назовет богачом. Да и в Китае тоже.

– И чем ты занимаешься?

Давненько Полу не задавали подобных вопросов.

– Чем я занимаюсь? – «С чего начать?» – У меня был сын… Он умер. С тех пор… – Пол задумался, подбирая слова, – с тех пор… я почти ничем не занимаюсь.

Да Лун внимательно разглядывал его лицо. В его взгляде не было ни подозрительности, ни недоверия. Скорее, удивление и любопытство. Может, даже уважение. Пол не так хорошо знал этого человека, чтобы судить. Мышцы его лица расслабились. Левое веко больше не дергалось. Губы разжались.

– Если человек еще не стал самим собой, он станет таковым в трудную минуту жизни, – меланхолично заметил Да Лун.

– Кто это сказал?

– Конфуций.

Пол прикрыл глаза, откидываясь на черную подушку из искусственной кожи. В голове эхом отдавались слова китайского мудреца. Если в них есть хоть доля правды – кто он такой? Человек, который не имеет силы отпустить свое прошлое? Человек, которого затягивает трясина жалости к самому себе? Человек, не знающий меры в своей скорби?

Собственно, он не знал меры ни в чем: ни в скорби, ни в страхе, ни в ярости, ни в любви. Но было ли здесь чему удивляться? Мать Пола покончила с собой, когда ему было девятнадцать лет, после чего он навсегда ушел из дому. Он покинул страну, гражданином которой считался согласно паспорту, переехал на другой континент и вернулся лишь однажды, на похороны отца. В последний раз он потерял место репортера, когда вылил на голову шефу – главному редактору журнала «Форин корреспондентс клаб» – остатки пива из своего бокала. Дело было на каком‑то торжественном приеме, Пол уже не помнил, из‑за чего они повздорили. С тех пор он не писал ни для газет, ни для журналов. После рождения сына Пол решил стать примерным отцом. Полностью посвятил себя ребенку, пока жена делала карьеру в банке.

Он всегда был мучим любовным голодом, какие здесь могут быть компромиссы?

С другой стороны, разве он удалился на Ламму от жизни? Каким еще образом он мог бы реализовать себя после смерти Джастина? Он сам выбрал уединение, чтобы быть ближе к себе, смело глядеть в глаза собственной правде. Что может быть ближе к жизни, чем это?

– Я много размышлял над этим, – ответил Пол Да Луну. – Возможно, Конфуций прав.

– В таком случае ты действительно богач, – произнес Да Лун и продолжил, встретив недоумение в глазах Пола: – Богат тот, кому посчастливилось жить собственной жизнью, разве не так?

Китаец ухмыльнулся, встал и ушел на кухню, откуда вернулся с чайником, двумя чашками и миской жареных арбузных семечек.

– А ты богат? – поинтересовался Пол.

– Я? – переспросил Да Лун. – Я инженер. Выучился в институте после Культурной революции, работал в Сычуани на военном заводе, а потом на частном предприятии в Иу. Год назад преждевременно вышел на пенсию.

– И что?

– И ничего.

– А если подробнее?

– Подробнее будет как‑нибудь в другой раз. – Ответ Да Луна прозвучал категорично, но вполне дружелюбно.

Пол подумал было расспросить Да Луна об отношениях с сестрой и матерью, но потом решил, что тайны семьи У его не касаются. Да Лун сам обо всем расскажет, если захочет.

И тут Пол снова вспомнил о мастере Воне.

– Веришь ли ты в астрологию? – спросил он.

– С чего это ты вдруг? – удивился тот.

– Так просто…

– Просто? – В глазах Большого Дракона застыл вопрос.

– Подробнее будет как‑нибудь в другой раз, – повторил Пол слова Да Луна.

Тот улыбнулся.

– Если два человека имеют одинаковое чувство юмора, дом их дружбы стоит на прочном фундаменте, – процитировал китаец.

– Конфуций?

– Нет. Да Лун. – (Пол впервые видел его смеющимся.) – На земле и на небе есть много вещей, которых мы объяснить не можем и которые тем не менее существуют. Даже не знаю, относится ли к ним астрология. – Он коротко взглянул на часы и поднялся. – Пора готовить настойку для Минь Фан.

Пол последовал за ним на тесную кухню. Да Лун взял старые ручные весы, достал из фарфоровой баночки высушенную траву и тщательно отмерил пять граммов. Потом на столе появились другие баночки – с какими‑то кореньями, грибами, цветами и сухими животными останками, – и процедура повторилась. Да Лун смешал ингредиенты в горшочке, залил водой и поставил на огонь. Вскоре над горшочком заклубился пар и ноздри Полу ожег неприятный запах.

– Это снадобье порекомендовал один китайский врач, – объяснил Да Лун. – Я должен трижды в день протирать им тело Минь Фан, чтобы расслабить мышцы.

Да Лун остудил жидкость, несколько раз перелив ее из горшочка в миску и обратно. Потом направился к кровати больной, высоко засучил штанины ее пижамы, промокнул в отваре край полотенца и принялся медленными, ритмичными движениями натирать ее ноги. Через несколько минут очередь дошла и до рук. Окончив процедуру, Да Лун расчесал волосы Минь Фан массажной щеткой и подрезал ей ногти. Все это время он молчал и как будто забыл о существовании Пола. Но тут желудок больной взбунтовался. Послышались характерные звуки, и вскоре комната наполнилась другим запахом, перебивающим даже едкую вонь настойки. Да Лун коротко вздохнул. По простыне расплывалось бурое пятно.

– Тебе помочь? – неуверенно спросил Пол.

Да Лун поджал губы и решительно покачал головой. Пол понял, что он хочет остаться наедине с женой, и тут же попрощался, пообещав вернуться завтра к одиннадцати.

В такси он думал о Джастине, Да Луне и его сестре. «Во что ты веришь?» – спрашивала его когда‑то Кристина. Сейчас он мог бы ответить и ей, и Джастину, что верит в людей. В некоторых, по крайней мере.

* * *

В Иу он спешно пообедал в ресторане «Хунань», напротив отеля. Кусочки свинины со шкуркой в жирном остро‑сладком соусе – любимое блюдо председателя Мао. Выпил пива и через полчаса уже сидел за компьютером в своем номере. Ночь пролетела незаметно. На название рыбацкого поселка в Японии «Гугл» выдал 221 184 ссылки. Одну за другой, Пол пробовал эти путеводные нити Всемирной сети, все глубже окунаясь в океан цифр, фотографий, таблиц. Делал записи, сопоставлял данные статистики, обследовал архивы, изучал чужие статьи. Под конец написал два письма: Кристине и Дэвиду Чжану.

После коррупционного скандала в прошлом году его друг был назначен руководителем комиссии по расследованию убийств в Шэньчжэне и теперь так много работал, что они почти не виделись. В последний раз Чжан навестил Пола на Ламме несколько недель назад. Они занимались готовкой, ужинали и, прощаясь, в очередной раз решили встречаться чаще. Полу нужно было срочно связаться с Дэвидом, самое позднее послезавтра утром он даст о себе знать хотя бы с помощью эсэмэски. На Дэвида по‑прежнему можно было положиться.

Пол уже звонил одному знакомому профессору из Майнца и другому из Сан‑Диего. Того, что он прочитал, увидел и услышал за последние сутки, было более чем достаточно, чтобы оспорить диагноз «инсульт», поставленный женщинам из деревни Да Луна. Но если не инсульт, что тогда? Преступное намерение? Неосторожность? Непрофессионализм? Пол лег в шестом часу. Погасил свет и погрузился в глубокий сон без сновидений.

* * *

Беспокойство снова овладело Да Луном. Он суетился, все время убегал куда‑то, не в силах усидеть на месте. Запинался еще больше, чем при встрече с Кристиной. Левый глаз снова задергался. Пол попробовал отвлечь его несколькими вопросами, но получил уклончивые, односложные ответы. Теперь оба сидели на диване и пили чай с жареными тыквенными семечками в ожидании врачей. Настроение Да Луна уже передалось Полу. Слишком хорошо он помнил этот страх, смешанный с горечью отчаяния и неиссякаемой верой в чудо. Как будто все происходило вчера.

Доктор Чжоу явился ровно в половине двенадцатого. Одно только присутствие в доме этого высокого, худого мужчины в очках без оправы внушало спокойствие. На вид ему было чуть меньше сорока. Уже приветствием – коротким и деловитым – он дал понять, какую немалую услугу оказывает семейству У своим визитом, и выразил надежду, что его великодушие будет оценено по достоинству.

Он терпеливо выслушал рассказ Да Луна о начале и течении болезни. Потом достал из сумки фонарик, зеркальце и маленький молоточек и подсел на кровать к больной. Да Лун и Пол встали рядом.

– Ну как наши дела? – спросил доктор Минь Фан, как видно не рассчитывая на ответ. – Можете сказать мне, как вас зовут? – Он ощупал ей затылок, потом поднял левое веко и посветил в глаз фонариком. – Болит что‑нибудь?

Доктор осторожно открыл рот Минь Фан деревянной палочкой, повернул ее голову сначала в одну, потом в другую сторону. Приподнял ее на несколько мгновений над кроватью, как будто хотел оценить вес, взял ее руку, потом другую, согнул, так что пальцы Минь Фан коснулись груди, и снова положил на одеяло.

Да Лун внимательно следил за каждым его движением. Пол знал, что происходит сейчас с Большим Драконом. Любящее сердце восприимчиво к малейшему проблеску надежды. Его так легко соблазнить видимостью чуда.

– Э‑эй, вы меня слышите! – продолжал взывать доктор.

Он обошел кровать и постучал молоточком по коленям больной. Потом озабоченно наморщил лоб и спросил документы из больницы. Да Лун принес большой коричневый конверт. Чжоу открыл его, достал результаты обследований и компьютерную томограмму. Один за другим, внимательно просмотрел снимки на свет и отложил в сторону. Потом прочитал заключение и список лекарств. И долго сидел, склонившись над таблицами с анализами крови, спинномозговой жидкости и энцефалограммами. Потом снова убрал бумаги в конверт.

Да Лун замер в ожидании приговора.

– Ваша жена страдает от дегенеративного заболевания мозга, – объявил Чжоу. – К сожалению, это необратимо.

К сожалению, вынужден вам сообщить…

Да Лун молчал. По его лицу Пол видел, что он просто не в состоянии задавать вопросы. Стало быть, пришло время вмешаться.

– На основании чего вы сделали такое заключение?

– Диагноз «инсульт» не подтверждается результатами обследований. По крайней мере, теми, что я здесь вижу. На снимках нет и намека на опухоль. Симптомы и течение болезни однозначно свидетельствуют в пользу моего вывода. А среди родственников этой женщины никто не страдал заболеваниями мозга? – (Да Лун отрицательно покачал головой и опустился на стул.) – Окончательный ответ может дать ядерная томография, – продолжал Чжоу. – Ее можно сделать только в Шанхае. Но это дорого и, по правде сказать, не так уж необходимо. Результат лишь подтвердит мои выводы. Исцеление исключено, повреждения мозга необратимы. Никакая операция, никакое лекарство не вернут ее к жизни.

– А что, если вы ошибаетесь? – запинаясь, спросил Пол.

– Исключено.

Уверенность Чжоу начинала его раздражать. Доктора, которые лечили его сына в Гонконге, особенно онколог Ли, были другими. Они видели в человеке великую тайну, к которой следует приближаться не иначе как со смирением и трепетом. Они осознавали ограниченность своих возможностей и то, что каждый ответ несет в себе множество новых вопросов. Но Чжоу, похоже, был далек от подобных сомнений.

– Прогноз неопределенный, – продолжал доктор. – В таком состоянии она может прожить много лет, а может и скончаться через две недели.

– Неужели нет никаких лекарств…

– Нет, – оборвал Пола невролог. – Вы можете давать ей что‑нибудь против спазмов и боли, это вы делаете. Разумеется, встает вопрос, в состоянии ли вы ухаживать за ней здесь должным образом. Но это уж вам решать, как вы понимаете.

– Воспринимает ли она происходящее?

– Нет.

– Следует ли нам ожидать ухудшения ее состояния?

– По части неврологии вряд ли, но опасностей много. Легочные инфекции, дерматиты… Нельзя допускать ни малейшей ранки на ее коже. Больше мне вам сказать нечего.

Похоже, тема была исчерпана. Пол посмотрел на Да Луна. Тот застыл на месте, глядя куда‑то в пустоту.

Чжоу упаковал вещи, отклонил приглашение на обед и спешно простился. Он не стал тратить времени на сожаления и утешения. По всему было видно, как доктору не терпелось вернуться в Шанхай.

Уже прощаясь с Да Луном во дворе, Пол вдруг сказал, что кое‑что забыл в доме. Он вернулся в комнату, где лежала больная, снял с массажной щетки на ночном столике клубок черных с проседью волос, сунул в конверт, который специально для этого прихватил из отеля, и запихнул в рюкзак.

Полу не хотелось оставлять Да Луна одного, но он должен был вернуться в Шанхай не позже пяти вечера. Чжоу предложил его подвезти. Пол почти не сомневался, что разлука с Да Луном будет недолгой, особенно если его подозрения подтвердятся. Поэтому коротко попрощался, пообещав перезвонить из Шанхая до отлета в Гонконг.

Доктор Чжоу пригласил Пола в свою черную «ауди» – любимую модель партийных чиновников. Она была такая новая, что в салоне еще пахло резиной, клеем и пластиком. Чжоу ловко вел ее по петляющим узким улочкам и лавировал между трейлерами и фурами, как профессиональный гонщик.

Пол так и ерзал на сиденье, вцепившись в дверную ручку.

– Прекрасная «ауди», – похвалил он. – Сколько лошадиных сил?

Таким образом он надеялся расположить доктора к разговору. Ничто не интересовало Пола меньше, чем объем двигателя и лошадиные силы.

– Без понятия. Это машина моей жены.

– А она тоже врач?

– Нет. Агент по недвижимости. Врачи не могут позволить себе «ауди», в основном ездят на «пассатах».

– В какой больнице вы работаете?

– «Жуйцзинь».

– Вы друг сына господина У?

– Да, он купил у моей жены уже две квартиры. Мы часто видимся.

– Я думал, он занимается страхованием.

– И это тоже. Он хорошо заработал на бирже, деньги инвестировал в недвижимость.

– А он вам не рассказывал, что в деревне заболели еще две пожилые женщины и симптомы точь‑в‑точь как у жены господина У?

– Нет.

Судя по голосу, к больным из деревни доктор Чжоу уже утратил всякий интерес.

– Странно, вы не находите?

– Я их не видел. Честно говоря, эпидемии в таких случаях маловероятны.

– А в чем причина подобных заболеваний мозга?

Доктор пожал плечами:

– Трудно сказать. Возможна генетическая предрасположенность, о которой Да Лун просто не знает. Если бы мы были в Англии, а госпожа У работала бы на скотобойне или ела много мяса, я первым делом заподозрил бы коровье бешенство. Но губчатого энцефалита в Китае нет.

– А кошки не могу быть переносчиками этой заразы? – (Доктор покачал головой.) – А рыбы?

На этот раз Чжоу громко рассмеялся:

– Как могут рыбы быть переносчиками коровьего бешенства? Почему оно так называется, как вы думаете?

– А это точно коровье бешенство? Что, если она чем‑нибудь отравилась?

– Вы друг семьи или детектив?

Это вопрос Пол пропустил мимо ушей.

– Так да или нет?

– Я не токсиколог. Разумеется, имеются яды похожего действия. Но с какой стати этому пожилому господину травить свою жену?

Пол бросил взгляд на приборную панель. Если только они не застрянут в пробке, в назначенный час он будет в лаборатории у Дэвида Чжана. И тогда самое большее через двое суток получит ответы на все интересующие его вопросы.

VIII

Заседание партии соратников смерти подходило к концу. Да Лун едва мог усидеть на месте. На сцене группа молодых девушек в зеленой форме исполняла танец лояльности в честь Великого Председателя. Потом вышел мужчина, взял микрофон и заговорил громким, хорошо поставленным голосом. Такие голоса требуют, призывают, грозят. Их обладатели не знают ни сомнения, ни жалости. Их звуки подобны звонким ударам плети. Когда мужчина замолкал, в зале повисала напряженная тишина, грозящая в любую секунду разразиться всеобщим взрывом возбуждения.

Да Луна окружали сотни юношей и девушек. Все они сидели – кто на корточках, кто прямо на полу – и жадно внимали каждому слову оратора. Как только отзвучала последняя фраза, зал разразился овациями. В воздух полетели красные книжечки, и возмущенные слушатели устремились на улицы.

Они кричали, выбрасывая вверх кулаки. Тут же образовались группы, по пять‑шесть крепких парней каждая, выявились предводители. Теперь они прочешут этот город вдоль и поперек. Никто не уйдет от расплаты!

Они вышли на войну против всего мира. Им ненавистен старый образ мыслей. Старая культура. Обычаи. Привычки.

Они знают свое дело. Врагов революции и Великого Кормчего они настигнут везде. В школах. На фабриках. В университетах. В квартирах соседей. В собственной семье. В самих себе.

Мужчина на трибуне цитировал председателя Мао.

– Революция, – говорил он, – это не ужин в дружеском кругу, не статейка в газете или картинка на листке рисовой бумаги. Революция – удар кулака. Это сила, сталкивающая классы.

В революции нет места сомневающимся. Всех она делит на две группы: победителей и побежденных. И Да Лун хочет принадлежать к числу первых. Поскольку видел, что бывает с последними.

Вместе со своей группой он вышел на главную улицу, миновал штаб‑квартиру городского комитета и через несколько минут стоял у дверей того самого дома. Он ничем не отличался от других: штукатурка на фасаде облупилась, под окнами сохло белье на веревках. На общей кухне пожилая женщина шинковала лук. При виде гвардейцев она замерла от страха.

Да Лун задержался внизу, в то время как остальная группа устремилась вверх по лестнице. Он слышал, как скрипят деревянные ступени под их тяжелыми сапогами. Потом на втором этаже в дверь забарабанили кулаки. Но гвардейцы поднимались выше. Да Лун прекрасно знал, что произойдет там, наверху. Он не раз участвовал в подобных акциях. Это называлось «преследовать врага в его логове». Они опрокинут полки с книгами, разобьют радиоприемник. Обыщут каждый уголок под кроватями и в шкафах, если потребуется, но то, что им нужно, – домашний алтарь или рукописные комментарии к трудам Конфуция – они найдут. Они допросят жену и детей, но ни на секунду не поверят их бессовестной лжи. Потом будут бить и жену и мужа, пока те не признаются во всех совершенных преступлениях. Пока не скажут все то, что от них требуется.

Они протащат его за собой по лестнице, за волосы, если потребуется. Классовый враг должен предстать перед народным трибуналом.

На первом этаже было прохладно. В полумраке Да Лун различал прислоненные к стене велосипеды, тачку с остатками угля под лестницей, дверь во двор в самом конце коридора. Она стояла приоткрытой. Да Лун прошмыгнул к ней крадучись и остановился в проеме. Там, наверху, все еще кричали. Голоса наполняли дом, двор, разрывали голову. При этом они странным образом успокаивали Да Луна, напоминая ему, что он не один.

Потом все стихло. С каждой секундой мир все глубже проваливался в страшную гробовую тишину. В лицо Да Луну пахнул легкий ветерок, а потом послышался глухой удар. Во дворе, прямо у его ног, лежало неестественно скрюченное человеческое тело. Изо рта на камни текла струйка густой крови. Это был мужчина, его отец – один из двенадцати погибших в тот день врагов революции. Двоих забили насмерть. Четверо выпрыгнули из окна или сорвались с крыши. Один повесился. Один утопился. Еще один попал под колеса автобуса при попытке бегства. Еще один сгорел вместе с библиотекой, из которой хотел вынести стопку книг. Еще один сломал позвоночник, когда после десятичасового стояния с дощечкой на шее «Я – неисправимый контрреволюционер» потерял равновесие и рухнул с помоста.

Но воспоминания того дня беспокоили Да Луна недолго. Есть вещи поважнее семьи. Например, партия. Или кровавые стычки между конкурирующими группировками красных гвардейцев. Время требует жертвы от каждого. Думать в такой ситуации об отце – пережиток буржуазного прошлого. Революция – не статейка в газете и не картинка на рисовой бумаге.

«Суровые времена создают суровых людей», – говорил премьер‑министр Чжоу Эньлай. А может, как раз наоборот? Суровые люди создают суровые времена?

Много лет спустя вместе с женой Минь Фан он будет сидеть в тростниковой хижине в горах Сычуаня и смотреть на снег за окном. И Минь Фан, несмотря на темноту и холод, будет читать ему стихи и петь песни. Одна глава из «Дао дэ цзин» Лао‑цзы особенно врежется в память Да Луну.

Новорожденный младенец нежен и слаб.

Труп мертвеца крепок и не гибок.

Только что распустившееся растение нежно и слабо.

Засохшее растение твердо и не гибко.

Отсюда ясно, что нежное и слабое живет.

Сильное войско не победоносно.

Нельзя поломать связку прутьев.

Сильное находится внизу, а слабое – наверху.[5]

Еще один перл из тысячелетней сокровищницы китайской мудрости. Да Лун повторяет про себя эти строки и вспоминает голоса во дворе. Внезапно пахнувший в лицо легкий ветерок – холодное дыхание смерти.

Покажи ему кто‑нибудь это стихотворение раньше, найди его Да Лун в какой‑нибудь потрепанной книге в родительской библиотеке или в школе, то не понял бы, что с ним делать. Старая культура – старый образ мысли. Он разорвал бы эту книгу и выдал бы ее владельца властям.

Суровые времена создают суровых людей. Но сильное и суровое нежизнеспособно. Живет только нежное и слабое. И теперь они – соратники смерти.

* * *

Через полгода после смерти отца Да Лун был направлен в провинцию Сычуань, в отдаленную горную деревушку. Партия решила, что только труд и суровая крестьянская жизнь могут перевоспитать молодых городских интеллигентов: всех этих гимназистов, академиков и прочих профессорских сынков. Да Лун был для этого слишком молод, всего четырнадцать лет. Но он вызвался добровольно. И ему, как доказавшему на деле преданность революции, позволили встать в ряды бойцов армии Мао.

Историкам остается только догадываться, какую цель преследовал Мао Цзэдун этим приказом. Быть может, таким образом он хотел распустить набирающую силу Красную гвардию, которая все больше уходила из‑под его контроля. Но для Да Луна ответ на этот вопрос был очевиден: Великий Председатель предпринял последнюю попытку осуществить свою мечту о «новом человеке» – лучшем и более чистом, чем люди старого мира. И Да Луну выпало счастье принадлежать к поколению избранных.

Вместе с восемью своими товарищами Да Лун пришел в деревню, расположенную в двух днях ходьбы до ближайшего города. Первое, что он увидел, были два устремленных в небо белых дымовых столба да десятка два глиняных и тростниковых хижин, разбросанных по берегам реки посреди зеленого, изрезанного ущельями горного ландшафта. За ними террасами поднимались по склонам поля.

Да Луну выделили домик на краю деревни. Ни водопровода, ни электричества в нем, конечно, не имелось. Из перемазанных глиной стен кое‑где торчали пучки соломы. Кровати представляли собой две вмурованные в стены полки, под которыми можно было развести огонь, чтобы не замерзнуть насмерть холодной ночью.

Крестьяне выращивали рис, кукурузу и овощи, этим и жили. Да Луна удивило, что помощников из города они приняли без восторга. Секретарь местной партийной ячейки – низенький, крепкий человек с похожими на лопаты руками – благополучно пережил многочисленные политические чистки и управлял деревней, как собственной маленькой империей. Молодых горожан, изнеженных интеллигентских выкормышей, он презирал от всего сердца и никогда не упускал случая напомнить, кому председатель Мао обязан победой в гражданской войне. Крестьянам. Не студентам, не учителям, не торговцам и не рабочим. Таким крестьянам, как он.

Больше всех он ненавидел Да Луна, писаку, типичного городского чистоплюя. Слабый, с неловкими руками, тот совершенно не был приспособлен к тяжелой работе на земле. А рвение Да Луна во время ежедневных политических занятий только раздражало секретаря. Этот слабак мнил себя героем революции, хотя не мог толком выполнить ни одно поручение. Секретарь не упускал случая показать всей деревне его никчемность. Он заставлял Да Луна носить самые тяжелые корзины, направлял его на самые отдаленные и запущенные поля, посылал копать самые глубокие котлованы. Не раз Да Лун, надорвавшись, падал без чувств, и тогда товарищи на руках относили его в хижину. Но и там, отлеживаясь на соломе, Да Лун продолжал верить в «революционный дух» китайского крестьянства.

Остальные члены бригады, заметив такое отношение начальства к Да Луну, стали его избегать. Новая жизнь, а привычки старые.

Однажды, спустя две недели после китайского Нового года, секретарь ворвался в хижину Да Луна и переворошил солому на его ложе.

– Где красная книжка с речами председателя Мао? – закричал он.

– В моей куртке, – ответил Да Лун, вскакивая с полки.

В куртке? Как бы не так! Секретарь выхватил перепачканную книжонку из своей сумки и замахал ею под носом юноши. В куртке?! Почти на каждой странице – жирные пятна, буро‑зеленые разводы высохшего ила. И даже первоначальный цвет обложки было трудно определить из‑за налипшей грязи. Он нашел ее на берегу реки, в грязи. В грязи! Секретарь с наслаждением перелистывал отсыревшие страницы. Сзади на обложке чернели два размытых иероглифа: Да Лун.

– Должно быть, она выпала из кармана, – заикаясь, оправдывался Да Лун.

Другого объяснения этому не могло быть.

– Меня не проведешь, чертов вредитель! – Секретарь подошел к нему вплотную. Да Лун чувствовал на лице его теплое, зловонное дыхание, смешанное с едким запахом табака. – Это тебе так не пройдет, – пригрозил секретарь, развернулся и вышел за дверь.

Уже спустя два часа Да Лун сидел в парткоме. Кроме секретаря и двух его заместителей, в кабинете присутствовали партийные чиновники из района, которые ездили по деревням с ревизией и по случаю оказались здесь. Они передавали друг другу перепачканную книжонку, и каждый, кому она попадала в руки, мрачнел лицом. Жалкое состояние сборника было красноречивым свидетельством пренебрежения к самому вождю. Есть ли Да Луну что сказать в свое оправдание?

Да Лун молчал, чиновник повторил вопрос.

Да Лун открыл рот, но язык его не слушался. Он несколько раз набирал в грудь воздуха и выдыхал, не в состоянии произнести ни одного внятного звука.

Всему виной его неосмотрительность, оплошность. Непростительная – кто спорит? – но без всякого умысла. Тем не менее он готов понести заслуженное наказание. Кто он такой, чтобы идти против воли партии? В этот момент на память Да Луну пришел отец – и словно черные крылья вдруг затенили его мысли. О чем думал он, когда деревянная лестница скрипела под тяжелыми шагами гвардейцев? Очевидно, он не ожидал их появления, иначе давно уничтожил бы бумаги, спрятанные под половицей на кухне. Понял ли он, кто его предал? Какая мысль мелькнула в его голове за секунду перед прыжком?

Да Лун долго молчал, прежде чем снова обрел дар речи. Но что с ним случилось? Он не узнавал собственного голоса. Каждое слово давалось с невероятным трудом. Да Лун по нескольку раз повторял один и тот же звук, запинался, начинал снова, словно брал разбег, прежде чем произнести фразу.

Секретарь партячейки вытаращил глаза: что это – симуляция или болван действительно стал заикой? Чиновники продолжили допрос, но улучшения не наступало. Тогда они решили ограничиться внушением – самым пространным и велеречивым, на которое только были способны.

Чиновники уехали – заикание осталось. Оно окончательно сделало из Да Луна изгоя. Теперь он все чаще работал на поле один, порой за весь день не обменявшись ни с кем ни словом.

Несколько месяцев спустя в деревню прибыли восемь молодых людей и девушек из столицы провинции Сычуань – города Чэнду. В их числе оказалась Минь Фан – дочь врача и учительницы музыки, четырьмя годами старше Да Луна. Она тоже быстро стала отщепенкой благодаря привычке распевать песни, которых не знали ни крестьяне, ни секретарь партячейки. Высокая и крепкая, она возилась с несчастным заикой, как с младшим братом. Поднимала, когда во время уборки урожая он без сил падал на землю и крестьяне оставляли его лежать. Зимой, когда Да Лун заболел воспалением легких, Минь Фан сбивала ему температуру с помощью холодных компрессов и растирала грудь травяными настоями. А когда пошел на поправку, делила с ним свою порцию рисового супа, чтобы поддержать его силы.

Минь Фан заступилась за него на партсобрании, когда секретарь во всеуслышание объявил о бегстве матери и сестры Да Луна в Гонконг. Секретарь говорил, что человека с таким сомнительным классовым происхождением нелишне будет наказать дополнительной рабочей сменой.

Минь Фан и Да Лун стали почти неразлучны. Плечом к плечу сеяли рис в мокрую землю, вместе собирали урожай и полоскали белье на речке. Вместе предпринимали долгие и утомительные походы в город, если что‑то срочно было нужно. Старшая сестра и младший брат – рука в руке.

Она никогда не перебивала его. Терпеливо выслушивала до конца каждое предложение и уверяла, что никуда не торопится. И он верил ей, поэтому со временем стал заикаться меньше.

Потом что‑то изменилось. Он стал обращать внимание на тех, с кем она говорила особенно долго, кого чаще одаривала улыбкой, кому предлагала помощь. Теперь его сердце билось сильнее при ее появлении. Вечером он с нетерпением ожидал ее прихода. Беспокоился, если она где‑нибудь задерживалась по дороге с поля. Наконец он разглядел, что она красива. В этот момент он будто увидел ее впервые. Маленькие ямочки на щеках, когда она смеялась. Лучистые карие глаза. Длинные черные волосы, которые она заплетала в две косы. Сильные руки и ноги, на которых обозначались мускулы, когда она поднимала наполненные доверху корзины. Крепкие груди, которые отчетливо вырисовывались под рубахой, когда Минь Фан наклонялась, сажая рис. Они стояли у Да Луна перед глазами долгими бессонными ночами.

Да Лун и сам не заметил, как влюбился. Не то чтобы безответно, но Минь Фан не спешила. Она то избегала его, то позволяла приблизиться и неловко подставляла щеку для поцелуя. При этом Минь Фан как будто давно ожидала такого исхода дела.

И вот однажды он стал ее любовником. Это произошло на пути в город, в одну из летних сычуаньских ночей, когда даже звери не могли спать от жары.

Больше двух лет они хранили эту тайну. Встречались темными безлунными ночами в поле, в лесу, во время ливней, от которых прячутся даже крестьяне. Ограничиваясь короткими страстными взглядами, нежными, но будто случайными прикосновениями, когда были не одни. Два года они виделись каждый день и хранили тайну. Да Лун заикался все меньше, пока не перестал совсем. Впервые в жизни у него появилось нечто свое, что принадлежало только ему и что он ни с кем не мог и не хотел разделить. У него, который совсем еще недавно не осознавал разницы между словами «мое» и «наше».

Тайна была раскрыта, когда однажды в поле сын секретаря партячейки случайно застал их за любовными ласками и рассказал отцу. Тот уже на следующий день собрал на совещание комитет защиты революции, а с ним и всю деревню. Все до одного явились на площадь за мостом, где обычно сушили рис. Крестьяне встали в круг, в середину которого поставили два стула, для Минь Фан и Да Луна. Потом вышел секретарь и призвал присутствующих заклеймить позором отступников. Слова хлестали, как плети. Предатели революции! Нарушители общественной морали! Буржуазные подонки! Эгоисты, которые превыше всего ставят личные интересы.

От них требовали публичного покаяния, или публичной самокритики, как это называлось. Но Да Лун не понимал, в чем его вина. Минь Фан он был обязан жизнью, так в чем же ему каяться? В том, что с ее помощью заново освоил человеческую речь? Что любил ее? Он хотел бы уже завтра взять Минь Фан в жены, но по закону мог сделать это не раньше чем в двадцать пять лет, а ему всего девятнадцать. Не за это ли он терпит поношения этого сброда, словно паршивая уличная собака? Не будет никакого публичного покаяния. Нет – вот его ответ им. Не высказанный вслух, но оттого не менее решительный.

И это начало его Культурной революции. Не великой и не пролетарской, а маленькой, тихой, что свершается не на улицах, а в сердце. И принесет он ей в жертву не чужие жизни, но всего лишь собственную веру в Великого Председателя и в громкие слова. Это будет его собственный путь, долгий, утомительный марш, но начнется он с этого маленького шага.

Да Лун попытался встать, надеясь, что на этот раз голос ему не изменит. Какое впечатление могут произвести на судей оправдания заикающегося подсудимого? Он хотел возразить, что все обвинения – чушь, ничего другого просто не приходило ему в голову. И тут над самым его ухом раздался голос Минь Фан.

Да, оба они совершили ошибку, говорила она. Они повели себя легкомысленно, дав волю своей страсти. Гнев товарищей справедлив, но только в отношении нее. Да Лун не виновен.

Да Лун хотел оборвать ее, но Минь Фан жестом приказала ему молчать.

Она на четыре года старше его и должна понимать больше. Она поддалась мимолетному романтическому чувству, которое еще Великий Кормчий сравнил с пламенем свечи посреди штормовой ночи. Ей не хватает дисциплины и классового самосознания – последствия декадентского прошлого и буржуазного воспитания в семье врача и преподавательницы музыки. Но она исправится. Она здесь, чтобы учиться у революционного крестьянства, чтобы стать верной служительницей партии. Эта ошибка лишь подстегнет ее быть жестче по отношению к себе. Отныне Да Лун значит для нее не больше, чем назойливая муха для лошади. Она обещает, что в течение шести месяцев не перекинется с Да Луном ни единым словом. Она готова принять любое наказание, какое только назначит комитет защиты революции, и просит об одном: не лишать их с Да Луном последнего шанса. Разве не говорил председатель Мао, что революционеры не падают с неба? Что революционный характер выковывается в борьбе с ошибками и трудностями? Именно поэтому молодым так нужна помощь и направляющая рука старших. И железо не куется само собой. Нужен молот и пламя, в котором оно обретет форму. Минь Фан не просит ни о милости, ни о пощаде. Все, что ей нужно, – направляющая рука революции.

Да Лун опустил голову, уставившись на свои колени, и не смел поднять глаз. Он не знал, что означает это самобичевание Минь Фан. И что за странные цитаты из Мао она приводила, он прежде никогда такого не слышал? Неужели она их выдумала? Если это откроется, он ее точно больше никогда не увидит. И с чего ей вдруг вздумалось от него отречься? Неужели она действительно так боится народного гнева?

Ее речь возымела действие. Возмущенное роптание в толпе поутихло, даже секретарь партячейки в задумчивости опустил голову. Потом сказал, что комитет удаляется на совещание и свое решение объявит завтра.

Наутро вышло постановление. Минь Фан и Да Лун должны были написать объяснительную и наказывались дополнительными рабочими сменами. Отныне им предписывалось трудиться в разных бригадах и избегать всяческих контактов друг с другом.

Так начались самые долгие шесть месяцев в жизни Да Луна. В поле он видел Минь Фан лишь издали. Они ели в одной столовой, не смея поднять друг на друга глаз. Минь Фан больше не замечала его, ни взгляда, ни жеста, ни улыбки. И чем больше Да Лун мучился вопросом о причине такого ее поведения, тем чаще приходил к одному неоспоримому выводу: она его разлюбила. Романтическое чувство угасло, как пламя свечи в штормовую ночь.

Прошло два бесконечных месяца, прежде чем он получил от нее первую весточку – крохотную записочку, прикрепленную к бамбуковой палочке, которую обнаружил у себя в сапоге.

От недостатка веры происходит неверие,

Знающий постоянство или вечность – мудрец.

Не знающий постоянства

Будет действовать по своему произволу,

Поэтому он призовет к себе беду.

Знающий постоянство имеет всеобщую душу.

Имеющий всеобщую душу будет правосуден.

Правосудный будет царем.

Кто царь, тот соединяется с Небом.[6]

Лао‑цзы

Да Лун не был уверен, что правильно понял эти стихи, но одно больше не вызывало у него сомнений: Минь Фан все еще любит его. И какое значение имеют эти жалкие шесть месяцев, если в их распоряжении вечность? Отныне это вопрос терпения и самодисциплины, а их у него достанет, покуда душу не истощили ревность и подозрения. Ее поступок он оценил много позже, наслушавшись историй о влюбленных красных гвардейцах, которые, в отличие от Минь Фан, не признали своих ошибок. Таковых партия заслала в самые отдаленные уголки страны, разлучив с избранницами на долгие годы, а кого и на всю жизнь.

В следующий раз их близость имела более серьезные последствия: Минь Фан забеременела. За это ей грозило изгнание из деревни, поэтому, пока было возможно, она прятала стремительно округлявшийся живот в складках рубахи. Дальше не оставалось ничего другого, как только просить секретаря партячейки выдать разрешение на свадьбу – с учетом исключительности случая.

Тот смерил влюбленных долгим холодным взглядом. За восемь лет перманентной революции он устал от бесконечных процессов, обличений и актов самокритики и теперь прикидывал, какими неприятностями грозит ему разлучение этой пары. Он мог бы отослать женщину в город, а мужчину отдать под трибунал, но не выйдет ли ему боком публичный скандал? Что, если его обвинят в халатности и пренебрежении служебными обязанностями? Да Лун и Минь Фан всячески намекали ему на это и уговаривали пойти по пути наименьшего сопротивления.

На этот раз они взяли верх и поженились уже неделю спустя. А еще через два месяца у Минь Фан родился сын Сяо Ху – Маленький Тигр.

* * *

Солнце давно село. Сквозь открытые окна в комнату вкрадывалась темнота. В свете маленькой лампы рядом с кроватью Минь Фан Да Лун мерил шагами комнату. Он и сам не понимал, с чего вдруг на него нахлынули мысли о прошлом.

Не так часто он вспоминал день смерти отца. Иные события в жизни подобны темным углам, в которые никак не решаешься заглянуть. Но бывает, туман забытья рассеивается на несколько мгновений и перед глазами мелькают лица, слышатся голоса. Странно, но он никогда не думал о смерти отца в прошедшем времени. Видения были настолько яркими, будто все происходило здесь и сейчас. Разве что исчезали быстро.

Должно быть, это визит сестры разбередил старые раны. Не надо было посылать ей никакого письма. Какой же он наивный дурак! Выставил себя на посмешище. Но Да Лун хотел испробовать все. Теперь он знает, что сестра не врач и что у нее нет денег, чтобы помочь Минь Фан. Больше она его не интересует.

Она немного рассказала о себе, Да Лун видел, как тяжело ей это далось. Она ожидала, что он станет задавать вопросы, но мысли Да Луна были заняты болезнью Минь Фан. Ни о чем другом он не мог думать.

К кому теперь обращаться за помощью? Доктор Чжоу не оставил им никаких надежд, как и его предшественники. Неужели все так безнадежно?

Да Лун набрал в грудь воздуха и прислушался. Все стихло, даже отдаленный гул автобана. Без‑на‑деж‑но… Тишина давила, он ощущал ее почти физически. Малейший шорох в комнате, скрип половицы отзывались в голове этим словом: без‑на‑деж‑но…

Так недолго и сбрендить. Он слышит несуществующие голоса и снова начал заикаться. Да Лун подошел к кровати, коснулся губами лба Минь Фан: не горячий? Потом растворил в воде таблетки от спазмов и осторожно поднес стакан к ее рту. Перевел взгляд на диски на ночном столике, выбрал Струнный квинтет Шуберта до мажор. Одна из ее любимых вещей. Инь‑Инь с четырьмя сокурсниками играла ее незадолго до болезни матери. Да Лун осторожно подвинул жену, прилег рядом с ней и потушил свет. Выступление Инь‑Инь. При первых же звуках на глаза навернулись слезы. Вскоре Да Лун уже рыдал. Она никогда так не играла. Он, конечно, не считал себя экспертом, но разницу чувствовал. Нежные звуки будто поднимались откуда‑то из глубины. В них было столько жизни, что они казались протестом Инь‑Инь против медленного умирания матери.

Минь Фан тихо застонала. Была это боль или она хотела что‑то сказать? Слова застревали у нее в горле. Да Луну вдруг почудилось: жена что‑то напевает. Что же такое говорят эти врачи? Разве могут они измерить своими приборами, сколько осталось в ней жизни? Жизнь нельзя измерить. Ни одна диаграмма не отразит того, что происходит в мозгу, сердце или душе. Что знают здоровые о мире больного? Разве поймет зрячий слепого или сытый голодного? Что мы вообще знаем друг о друге?

Она стала иначе пахнуть. Да Лун осторожно повернул голову. Минь Фан, рядом с которой он просыпался каждое утро больше сорока лет, понемногу испарялась. И она тоже стала соратницей смерти, подумал Да Лун. С каждым днем смерть приближалась к ней, и Да Лун ничего не мог с этим поделать. Минь Фан превращалась в свою полную противоположность. Как же он любил ее! Почему же теперь Минь Фан ускользает, как песок между пальцами? Неужели любовь бессильна ее исцелить? Других средств у Да Луна нет, но разве этого недостаточно? Ему захотелось вдруг вцепиться в Минь Фан, чтобы никакая сила не смогла у него ее вырвать.

Этой женщине он был обязан всем.

Разве не она сделала его соратником жизни?

IX

Сяо Ху был не тот человек, что подолгу мучается нерешенными проблемами. Он вообще ничем подолгу не мучился. Жизнь слишком коротка, чтобы растрачивать время без пользы. Сяо Ху полагал, что не проблема, а ее решение должно занимать его внимание. Для того, кто тратит время на проблемы, ничего, кроме них, не существует. А тот, кто сосредоточивается на решениях, видит только их. Подобная установка, по мнению Сяо Ху, позволила ему избежать в жизни многих неприятностей. Только в двух случаях она почему‑то не сработала. Одним из них была болезнь матери.

То, что сообщил ему невролог Чжоу, нисколько его не удивило, напротив, полностью подтвердило все ожидания. Мама потеряна и никогда к ним не вернется. Жизнь в ее теле угасла навсегда.

Сяо Ху сидел на двадцать первом этаже здания «Чайна лайф» в Пудуне и пытался сосредоточиться на подготовке к заседанию правового отдела, руководителем которого его назначили шесть месяцев назад. Но мысль снова и снова ускользала совсем в другом направлении.

Он оглядел свой новый офис. Пожалуй, здесь просторней, чем в родительском доме. Даже если не считать положенной ему по статусу комнаты для отдыха, где его предшественник соблазнял секретарш. Из окон от потолка до пола открывался вид на город: автобаны и многоэтажки, сколько хватало глаз. Прямо перед ним вздымался в небо новый символ Шанхая – телевизионная башня «Восточная жемчужина». Слева темнела громада небоскреба Цзинь Мао, самого высокого строения в Китае. Дальше простирались строительные площадки, на которых с головокружительной скоростью росли такие же офисные здания. Прогресс не знает границ, только не в этом городе.

В хорошую погоду отсюда были видны верхние этажи небоскреба на Народной площади, что по ту сторону реки Хуанпу. Но не сегодня, когда город накрыт колпаком ядовитого серого тумана, сквозь который едва прорисовываются башни отеля на набережной Вайтань.

На письменном столе Сяо Ху мерцали два монитора. На одном мелькали столбики цифр – актуальные биржевые сводки. Акции «Алибаба груп», «Сино кемикал» и «Петро чайна» поднялись, «Чайна мобил» – почти на десять процентов. То есть за последние двадцать четыре часа Сяо Ху разбогател почти на пятьдесят тысяч юаней – больше, чем он зарабатывал за месяц в «Чайна лайф».

Начальные аккорды Девятой симфонии Бетховена вырвали Сяо Ху из размышлений. Ему потребовалось несколько минут, чтобы отыскать в бумагах свой новый айфон.

Между тем доктор Чжоу не привык подолгу дожидаться ответа.

– Прости, если помешал… – раздался в трубке его нетерпеливый голос. – Я забыл сказать тебе нечто очень важное. По дороге в Иу иностранец обронил странную фразу. Судя по всему, он подозревает, что твоя мать была отравлена.

– Отравлена? – В первую секунду Сяо Ху истолковал это как дурную шутку. Доктор Чжоу вообще был человек не без юмора. – Как ему пришло в голову такое?

– Ни малейшего понятия.

– И кто, он считает, мог ее отравить?

– Не знаю. Твой отец, видимо, кто же еще?

– Исключено! – отрезал Сяо Ху. – А что, разве симптомы свидетельствуют в пользу этой версии? – помедлив, спросил он.

– Напрямую – нет, – ответил Чжоу. – У нее дегенеративное заболевание мозга. Причиной могло стать что угодно, в том числе и отравление. Но с какой стати твоему отцу…

– Это полная чушь! – оборвал доктора Сяо Ху. – Выбрось это из головы. Лучше подумай насчет нашего совместного обеда в ближайшие выходные.

– С удовольствием.

На этом тему закрыли. День предстоял жаркий: заседание за заседанием, вечером ужин с клиентами и пьянка в баре‑караоке. Лишь ночью в постели, уже погасив свет, Сяо Ху нашел время поразмыслить над словами доктора. Что, если медленное умирание матери действительно на совести Да Луна? Но зачем? Ничего похожего на мотив не приходило в голову. Что это, еще одна семейная тайна? Нет, такого просто не могло быть. Сяо Ху на мгновение прикрыл глаза. Один раз он действительно обманулся в отце, но на такое Да Лун не способен, в этом Сяо Ху уверен как ни в чем другом.

Однако сомнение уже угнездилось в его душе. Маленький Тигр знал, что никаким доводам рассудка не удастся искоренить его до конца.

Но этот Пол Лейбовиц, он‑то как пришел к такому выводу? Что увидел такого в доме родителей? И зачем он задержался в Иу, вместо того чтобы отбыть в Гонконг? Нет, Сяо Ху должен познакомиться с Лейбовицем – завтра же вечером, после выступления Инь‑Инь. С этой мыслью он закрыл глаза и провалился в сон.

* * *

Концерт Инь‑Инь проходил в одном из корпусов консерватории, в бывшем здании Французской миссии на Дунпин Лу, 9. Это здание по сей день служило напоминанием о позорной странице в новейшей китайской истории, когда с 1840 года и до Второй мировой войны Шанхай был поделен на американскую, британскую, французскую и японскую части. Тем не менее оно было красиво. Как и весь этот район с его европейской планировкой, виллами в стиле ар‑деко, маленькими парками и садами и особняками в стиле югенд. Платановые аллеи создавали атмосферу городка на юге Франции, в которую плохо вписывались типичные китайские дворы с многонаселенными квартирами по периметру, называемые еще «лилун».

Особняк на Дунпин Лу, 9, где Инь‑Инь выступала не в первый раз, украшали многочисленные башенки и эркеры. Дом был построен в 1930‑е годы. Пышный подъезд, изящно декорированный холл, темный паркет на полу и деревянные панели на стенах – остатки былой роскоши.

Зал был полон. За рядами кресел до самой стены теснилась толпа зрителей, которым не хватило места. Сяо Ху от души радовался успеху сестры. Разглядел в первом ряду Иоганна Себастьяна Вайденфеллера – немецкого друга Инь‑Инь, который занял место и для него. Рядом с Вайденфеллером сидел Лейбовиц. Он успел представиться, еще пока музыканты не вышли на сцену.

Инь‑Инь была в красном шелковом ципао модернизированного покроя по щиколотку длиной. Сяо Ху невольно залюбовался сестрой. В облегающем фигуру платье, с закрытым воротом и шлицей выше колена, она была неотразима.

Первым номером шла соната для скрипки Моцарта. Уже в первые пять минут выступления в зале трижды звонили мобильники (один принадлежал Сяо Ху), но ничто не могло помешать ни пианисту, ни скрипачке. Сяо Ху прикрыл глаза. Любовь к музыке, прежде всего к европейским композиторам, передалась ему от матери. Это она терпеливо обучала его нотной грамоте и развивала слух. Сяо Ху вздохнул. Работа оставляла все меньше времени на это увлечение.

Тем бо́льшим праздником было для него каждое выступление сестры. Инь‑Инь всегда играла превосходно, но сегодня ее музыка показалась Сяо Ху необыкновенно выразительной. Как только ее могли не взять в симфонический оркестр? Сяо Ху завидовал таланту Инь‑Инь, что бы она там о нем ни думала. Он и сам мечтал стать музыкантом. Быть может, тогда его жизнь была бы спокойнее.Вот зазвучала следующая соната, а тревожные мысли в голове Сяо Ху никак не хотели улечься. И чем больше замирал зал, тем сильнее неистовствовали бури в его душе. Все стремительней уносил его этот поток планов, голосов, обрывков фраз, воспоминаний, ассоциаций. Этот вихрь закрутился в голове еще утром, прежде чем Сяо Ху успел открыть глаза, временами он то спадал, то нарастал, но Сяо Ху знал, что он не отпустит его до поздней ночи. Сяо Ху вспомнил об опционах на акции на Alibaba.com. Стоит ли их выкупать? Потом подумал об отце, матери и вечерах в родительском доме, когда для него ничего не существовало, кроме пения матери и дыхания спящей сестры. Каким покоем веяло от всего этого… Мать сидела за старым кухонным столом и при тусклом свете лампы оборачивала его учебники старыми газетами. Интересно, есть ли у него шансы перевестись в Пекин? Потом мысли унеслись в другом направлении, и перед глазами Сяо Ху встало лицо молодой женщины, с которой он занимался любовью сразу после караоке.

Инь‑Инь, бывает, целыми днями не слышит в голове ничего, кроме музыки, и может часами ни о чем не думать. Она сама ему это говорила. Тишина. Пустота. Нет, для Сяо Ху такое невозможно. Это просто страшно. Уж лучше беспрерывный поток мыслей, даже если порой он действует на нервы. Если тишина – необходимая плата за карьеру музыканта, Сяо Ху предпочтет остаться при своем.

Они ожидали Инь‑Инь у подъезда. Лейбовиц стоял чуть в стороне, под фонарем, и разговаривал по мобильнику. Сестра описала его как обаятельного и смешливого, но сейчас он не оправдывал этого отзыва. Лейбовиц нервничал, беспрерывно ходил из стороны в сторону, бросая отрывистые реплики невидимому собеседнику. Сяо Ху растерялся еще больше. Чего ему ждать от этого человека? Даже на концерт Лейбовиц явился в застиранных джинсах и рубашке с коротким рукавом. А его седые локоны можно было заплетать в косу.

Тело молодое, натренированное. Но самое поразительное – взгляд. Такой тяжелый и пронизывающий, что у Сяо Ху по спине пробежали мурашки. Стоило, однако, появиться Инь‑Инь, как Лейбовиц расслабился, завершил разговор и присоединился к ним.

Сестра забронировала столик в ресторане «Симпли тай», через два дома. Они устроились в маленьком саду, тут же сделали заказ, так как успели проголодаться, выпили за знакомство и молча принялись за еду. Тишина за столиком действовала Сяо Ху на нервы. Очевидно, Инь‑Инь была без сил после концерта. Лейбовиц словно выжидал чего‑то. А Иоганн Себастьян просто не знал, что говорить, и чувствовал себя лишним в компании.

– Вы ведь уже бывали в Шанхае? – наконец спросил Вайденфеллер, как видно, только ради того, чтобы разрядить атмосферу. Пол кивнул. – Должно быть, город сильно изменился после вашего последнего визита?

– Нет.

– Когда же это было?

– Больше десяти лет назад.

Вайденфеллер вымученно рассмеялся.

Пол остановил взгляд сначала на Сяо Ху, потом на Инь‑Инь.

– Я должен вам кое‑что сказать… – И замолчал, прежде чем произнести следующую фразу. – Это касается вашей матери.

Все трое с любопытством подняли головы.

– Ее болезнь никак не связана ни с генетикой, ни с нервами. Это отравление.

Сяо Ху открыл рот. Инь‑Инь смотрела на Пола с укоризной, словно он испортил только что звучавшую у нее в голове прекрасную мелодию. И снова молчание нарушил Вайденфеллер:

– С чего вы это взяли?

– Я снял несколько волосков с ее расчески и отдал в лабораторию. Содержание ртути в ее волосах в тысячи раз превышает допустимые в Европе и Америке нормы. Просто чудо, что она вообще до сих пор жива.

Сяо Ху наморщил лоб. Что такое вообразил о себе этот иностранец? Кто разрешил ему взять волосы с головы матери, да еще и отдать их в какую‑то там лабораторию?

– Вас наняла моя тетя? – грубо спросил он.

– Нет.

– Тогда с какой стати вы вмешиваетесь в дела нашей семьи?

– Я полагал, вам будет интересно узнать, от чего на самом деле страдает ваша мать.

Чертов засранец! Сяо Ху чуть не захлебнулся от гнева. Слова уже подкатывали к горлу, когда Инь‑Инь жестом приказала ему молчать.

– Наш отец не убийца, господин Лейбовиц, – холодно заметила она.

– Я такого и не говорил. Вы неправильно меня поняли. Она отравилась рыбой. Эта же рыба убила вашего кота и сделала беспомощными инвалидами госпожу Ма и госпожу Чжо.

– Что за рыба? – не поверил своим ушам Сяо Ху.

– Рыба из озера, где ваша мать ее ловила.

– Откуда вам это известно? – Возмущение зазвучало в голосе Сяо Ху с новой силой. Он и сам не знал, почему не верит этому иностранцу. – Кто вы? Врач? Химик? Токсиколог?

– Ни то, ни другое, ни третье, – ответил Пол. – Я журналист и много лет тому назад занимался похожей историей. Тогда тоже пострадали кошки. Это болезнь Минамата – отравление тяжелыми металлами. Я увидел вашу мать и вспомнил тот случай.

– Что за странное название у этой болезни? – спросила Инь‑Инь.

– Это название рыбацкого поселка в Японии, вблизи которого в пятидесятые годы работал химический комбинат. Они сбрасывали отходы прямо в море, в том числе и соединения ртути. Яд проникал в рыбу, в результате погибло более двух тысяч человек. Женщины до сих пор рожают больных детей. Это крупнейшая экологическая катастрофа за истекшее столетие.

– Но почему именно мама должна была…

– Симптомы болезни такие же, как и у вашей матери, – перебил Инь‑Инь Пол. – Я день и ночь сидел в Интернете, связывался с экспертами из Нью‑Йорка и Германии. Ту же рыбу ели госпожа Ма и госпожа Чжо, и они заболели одновременно с госпожой У. Другого объяснения здесь быть просто не может.

– Но как эта отрава попала в озеро?

По голосу сестры Сяо Ху понял, что та начинает верить в эту чушь.

– «Золотой дракон», – коротко объяснил Лейбовиц, как будто только и ждал этого вопроса.

– Но они производят чаи от кашля, – ехидно усмехнулся Сяо Ху.

Пол кивнул:

– Именно так и сказал мне ваш отец. Однако фабрика принадлежит химическому концерну «Саньлитунь», а те, если верить информации на их веб‑сайте, производят не столь безобидную продукцию. Например, поливинилхлорид, отходы которого содержат хлорид ртути. В воде, под действием микроорганизмов, он превращается в метилат ртути – очень токсичное вещество.

– На этой фабрике производятся чаи от кашля, – настойчиво возразил Сяо Ху. – Вы что, не слышите меня?

– Откуда вы это знаете? – задал встречный вопрос Пол.

– Н…но… у нас это знает каждый.

На мгновенье у Сяо Ху похолодело внутри от ужаса. Что это с ним? Он начал заикаться, совсем как отец.

Официант принес две порции цыпленка карри, рисовую лапшу с папайей и пиво. Но никто не коснулся еды.

– Хорошо, допустим, вы правы… – чуть слышно пролепетала Инь‑Инь. – Значит ли это, что у мамы есть шансы? – (Пол решительно замотал головой.) – Что, совсем никаких средств?

– Против острых отравлений – возможно, но только не на этой стадии.

– Тогда зачем нам все это? – снова подал голос Сяо Ху.

Пол Лейбовиц едва не задохнулся от возмущения:

– Вы серьезно?

– Да, – спокойно кивнул китаец.

– Речь идет о преступлении, если только мои предположения подтвердятся. И вы просто не представляете себе его масштабов.

– Прекрасно представляю, – невозмутимо ответил Сяо Ху. – Именно поэтому предпочел бы держаться от всего этого в стороне. Боюсь, это вы плохо представляете себе ситуацию, господин Лейбовиц.

На последних словах голос китайца задрожал. Инь‑Инь поспешила вмешаться.

– Но разве другие крестьяне не ловили рыбу в этом озере? – обратилась она к Полу. – Почему же заболели только мама, госпожа Ма и госпожа Чжо?

– Вы уверены? – Пол в недоумении выкатил на нее глаза. – Вы уверены, что нет других подобных случаев, которые врачи в Иу диагностировали как инсульт или болезнь Паркинсона?

– Нет, конечно не уверена, – призналась Инь.

– Все это надо срочно выяснить.

– Да что вы хотите выяснить? – почти закричал Сяо Ху.

– Есть ли другие жертвы, – объяснил Пол.

– Зачем?

– Вы действительно такой циник или притворяетесь? – Пол Лейбовиц презрительно скривил рот.

– Я не циник, – возразил Сяо Ху. – Я прагматик. Это большая разница. В Китае, во всяком случае.

– Господин Лейбовиц, – вмешался Вайденфеллер, до сих пор молча следивший за разговором, – как часто вы бывали в Китае? – (Пол закатил глаза.) – Полагаю, вы здесь не в первый раз. Инь‑Инь рассказывала, что вы превосходно говорите по‑кантонски. Ваш мандаринский, насколько я могу судить по этой беседе, безупречен. Вы должны понимать, что законы, на которых испокон веков стоит западное общество, здесь не действуют. Вы же не хотите на полном серьезе развязать международный экологический скандал?

– Нет. Я всего лишь хочу знать, от чего пострадала У Минь Фан. Что, если она стала жертвой преступления? Вам это не интересно?

– Нет, – пожал плечами Вайденфеллер. – Если это ничего не изменит в ее судьбе.

– Нет, – в тон ему повторил Сяо Ху.

– Что это даст нашей маме? – шепотом спросила Инь‑Инь.

Пол свернул салфетку, положил ее рядом с тарелкой и поднялся:

– В таком случае больше нам разговаривать не о чем. Приятного вечера.

Он невозмутимо задвинул стул и развернулся, спиной почувствовав нависшее тягостное молчание, которое на этот раз не решался нарушить даже Вайденфеллер. Инь‑Инь откинулась на спинку стула и прикрыла глаза. Сяо Ху пригубил пива, положил себе риса и карри и принялся за еду.

– Что, если он прав? – робко спросила его сестра.

– Маме это не поможет, ты же слышала, – ответил ей Сяо Ху с набитым ртом.

– А другим? Мы должны по крайней мере предупредить остальных жителей деревни.

Сяо Ху молча продолжал есть.

– Они тоже ловят рыбу в этом озере? – спросил Вайденфеллер.

Инь‑Инь пожала плечами:

– Без понятия. – Она потыкала палочкой салат с рисовой лапшой и отставила его в сторону, не попробовав. – Но если он говорит правду, разве не должен «Саньлитунь» выплатить маме и папе компенсацию за причиненный ущерб?

Сяо Ху поднял голову от миски, продолжая жевать куриный хрящ, и серьезно посмотрел на сестру:

– Выбрось это из головы. – И выплюнул кость на тарелку.

– Но почему?

– Ты знаешь, что такое «Саньлитунь», сестренка?

– Химический комбинат.

– Один из десяти крупнейших концернов в Китае, насколько мне известно. Ты представляешь, что это в масштабах провинции Чжэцзян! Дома можем погуглить, что за люди сидят у них в правлении и какие связи имеют в Пекине. Не тебе с ними тягаться.

– Но…

– Милая сестренка, – ласково‑снисходительно продолжил Сяо Ху, – я пять лет изучал юриспруденцию и точно могу тебе сказать, что произойдет, если мы попытаемся добиться от них возмещения. Начнем с того, что мы не найдем в Иу адвоката, который решится за это взяться.

– А в Шанхае? – неуверенно спросила Инь‑Инь.

– Не думаю. Но даже если такой сумасшедший и отыщется, ни один суд в этой провинции не примет нашего иска. Нас вообще не станут слушать.

– А что, если все‑таки станут? – настаивала сестра.

– Даже если, вопреки логике и здравому смыслу, какой‑нибудь судья и возьмет на себя такую смелость, у нас нет ни малейшего шанса выиграть этот процесс. У нас будет один адвокат, пойми, а в «Саньлитуне» их целый правовой отдел… Нам все придется доказывать. И то, что эта отрава попала в озеро именно из комбината, и то, что именно она причинила вред здоровью мамы… Доказывать, понимаешь? Не думать, не предполагать и не воображать. Но если у нас и это получится, в чем я очень сомневаюсь, можешь представить себе, во что нам это обойдется… Даже если все цифры, факты, результаты обследований и свидетельские показания будут в нашу пользу, мы их не победим. Потому что за ними правительство, провинциальные власти, Пекин… а за нами что? – Сяо Ху заглянул сестре в глаза, чтобы придать своим словам больше убедительности. – Никого… никого, ты слышишь, сестренка? Подумай об этом…

Он отодвинул пустую тарелку на середину стола, схватил зубочистку и принялся выковыривать из зубов остатки мяса.

– Но папа тоже может съездить в Пекин и подать жалобу, – неуверенно предложила Инь‑Инь.

– А мы будем потом возить ему передачи в исправительно‑трудовой лагерь… – подхватил Сяо Ху. – Отличная идея! – Он затряс головой. – Послушай, оставим это. Давай лучше подумаем, как организовать уход за мамой. Папа явно не справляется.

* * *

Они молча поднялись по Феньян Лу, потом свернули на Дунху Лу, которая вывела их к Чанлэ Лу. В этих кварталах машин на улицах почти не было. Люди сидели во дворах и возле домов и наслаждались вечерней прохладой. Сяо Ху обратил внимание на двух стариков, которые играли в шахматы за шатким бамбуковым столиком. Рядом седовласая женщина в пижаме обмахивалась веером. Сяо Ху невольно вздрогнул под ее пристальным взглядом. Кто знает, не работала ли эта женщина в прошлом на правительство? Что, если она вот так же шпионила за всем кварталом?

На следующем перекрестке мужчина с перепачканными машинным маслом руками латал велосипедную камеру. Рядом стоял ящик с инструментами и ведро воды. На Чанлэ Лу они распрощались. Вайденфеллер взял такси, Инь‑Инь одна побрела домой.

Сяо Ху смотрел, как ее фигура исчезала между платанами. Он боялся за сестру, которую очень изменила болезнь матери. За последние недели Инь‑Инь сильно побледнела, похудела и совсем перестала смеяться. В их отношениях с Вайденфеллером появилось напряжение, которое Сяо Ху чувствовал все больше с каждой их встречей. А теперь еще этот Лейбовиц. Его речь сильно задела Инь‑Инь. Сяо Ху заметил, как дергались ее губы, как слабел голос. Он слишком хорошо знал сестру, чтобы ошибиться. Его же аргументы не вполне ее убедили. Сяо Ху понял это по тому, как сестра с ним распрощалась – резко, почти грубо. Это его огорчило, он ведь не хотел ее сердить. Он подумал было позвонить Инь‑Инь завтра утром, извиниться и объяснить, что между близкими людьми бывает всякое. Даже если слова брата и показались ей циничными, она должна понять, что он переживает не меньше ее. И полностью разделяет ее чувства к «Саньлитуню», если только причина действительно в нем. Преступники должны быть наказаны, это так. И будь они в Америке, адвокаты давно выстроились бы в очередь со своими предложениями. И не только к ним. Если Лейбовиц прав, пострадавших должно быть гораздо больше. Ущерб же в этом случае исчисляется миллионами. Но это в Америке, не в Китае. Здесь они с Инь‑Инь ничего не смогут изменить, как бы ни возмущались. Здесь это напрасная трата сил и времени. И тому и другому можно найти в Шанхае куда лучшее применение, это сестра тоже должна понимать.

Сяо Ху захотелось немедленно набрать ее номер и объяснить, что, по сути, они придерживаются одной и той же точки зрения. Она не просто сестра, она самый близкий ему человек, и он меньше всего хотел бы ссориться с ней по поводу болезни матери. Но время перевалило за полночь. Он позвонит ей завтра и пригласит на завтрак или на обед.

X

Кристине было плохо. Она глубоко вдохнула и выдохнула и еще раз попыталась растолковать непонятливому клиенту, почему не может предоставить ему бесплатный перелет бизнес‑классом. Одновременно она жестами объясняла практикантке, где лежат анкетные бланки для китайской визы. Потом положила трубку и пошла в туалет, держась за заваленные рекламными проспектами полки, чтобы не потерять равновесия. Кристина успела даже закрыть дверь на крючок, а потом ее вырвало над унитазом.

Вот уже несколько дней ее мучили эти приступы рвоты, сопровождавшиеся головными болями. Кристина чувствовала, что силы ее на исходе. На работе она едва не теряла сознание, а дома засыпала перед включенным телевизором. По утрам ее будила Тита Несс, филиппинская горничная, потому что будильник не мог поднять Кристину с постели. Два раза она выключала его и засыпала снова, а в бюро появлялась только к обеду.

Теперь все. Баста. Сегодня она пойдет к врачу, впервые за много лет. Кристина была не из тех, кто сильно печется о здоровье, будь то свое собственное или своих близких. В противоположность Полу, которого беспокоило каждое пятнышко на ее коже, который замечал малейшую бледность на ее лице и каждый раз придирчиво осматривал все ее родимые пятна. «Ты ничего не понимаешь», – повторял он в ответ на ее подтрунивания.

В отличие от Пола, Кристина полагала, что никто и ничто в этом мире не избежит своей судьбы. Коль скоро конец предопределен, оттянуть его не удастся, каким бы печальным или несправедливым это ни казалось. Поэтому Кристина крайне редко и неохотно соглашалась на плановые медицинские обследования, несмотря на все уверения Пола. Фаталисты редко отличаются мнительностью в отношении собственного здоровья.

Но сейчас ей хотелось бы видеть его рядом. Что он забыл в этом своем Шанхае? Только ли желание помочь ее брату удерживало его там? Вчерашний телефонный разговор получился уж очень таинственным, хотя Пол и пообещал объяснить все позже. А сейчас он и вовсе недоступен по мобильному, а значит, снова придется ждать вечернего звонка из отеля.

Во рту ощущался отвратительный кисловатый привкус, и Кристина тщательно почистила зубы. В кабинете практикантка освободила погребенное под грудой каталогов кресло и заварила для Кристины травяной чай. Кристина прикрыла глаза. Неужели причина всему – поездка к брату? Может, она подцепила в Китае какой‑нибудь вирус или это симптомы более серьезного заболевания? Сестра одной ее подруги тоже поначалу жаловалась на головную боль и приступы рвоты, а потом умерла от опухоли головного мозга. «Главное, чтобы Пол ничего не узнал», – решила Кристина. Но тут раздался звонок от одного важного клиента, с которым надо было срочно переговорить. Кристина облегченно вздохнула и взяла трубку.

* * *

Вечером Кристина, как и обычно, если только не была у Пола, сидела с матерью перед телевизором. Та полгода назад переехала в маленькую квартирку тремя этажами ниже и заходила каждый день. Джош в своей комнате был занят новой компьютерной игрой, Тита Несс гладила в спальне белье.

Действие мыльной оперы происходило во времена династии Мин. Дочь с матерью молча смотрели на экран. Обычно они ужинали вместе и могли за весь вечер не перекинуться ни единым словом. Мать ни о чем не спрашивала, да и Кристина не была настроена ни говорить, ни слушать. Совершенно не чувствуя аппетита, она ковырялась в миске с рисом, искоса поглядывая на мать, и думала о том, как сможет о ней заботиться, если дела в туристическом бюро и впредь будут идти так же плохо. Положенной по страховке суммы не хватит даже на аренду квартиры, а пенсии мать не получала. Вероятно, чтобы хоть как‑то выкрутиться, им снова придется жить вместе, рассчитать Титу Несс, а заботу о Джоше переложить на мать. Подобная перспектива, конечно, совсем не радовала Кристину, но и не особенно пугала. Дети должны заботиться о родителях, какими бы те ни были. Расстраиваться по этому поводу – бесполезная трата времени и нервов. С другой стороны, можно подумать и о переезде на Ламму. В финансовом плане, безусловно, лучший вариант, но Кристине было жалко Пола. Уживется ли он, при всей своей любви к китайской культуре, с ней, матерью и Джошем под одной крышей? Стоит ли подвергать его подобному испытанию?

– Мама? – позвала Кристина.

Но мать не слышала, погруженная в любовные интриги императорского двора. Кричать у Кристины не было сил, равно как и рассказывать о Шанхае и своей поездке к Да Луну. Она должна щадить себя, так сказал врач. Меньше работать, не волноваться, отдыхать. Через два дня будут результаты анализов, тогда он скажет больше. Разговор с матерью о брате – последнее, что ей сейчас нужно. Кристина представила себе ее округлившиеся глаза, вопросы, слезы – и снова все заслонила черная фигура бескрылого ворона на подоконнике. Почему все‑таки мать ни разу не попыталась разыскать сына? Кристина не чувствовала в себе сил ворошить семейные тайны. Тем более что после сорока лет замалчивания проблема не представлялась такой уж срочной.

Проснувшись, Кристина обнаружила себя на диване перед включенным телевизором. Взглянула на часы – скоро полночь. На дисплее мобильника высветился номер Пола. Должно быть, телефон звонил долго, прежде чем она проснулась. Слушая рассказ Пола, Кристина отчаянно пыталась собраться с мыслями. Мертвые рыбы, мертвые кошки, Япония, Минамата, ртуть. Ее невестка была отравлена. Кристина села на диване и погасила экран нажатием кнопки на пульте.

– А что, если в лаборатории ошиблись? – спросила она Пола.

– Не могу себе такого представить.

– Но ты в Шанхае, не забывай. Ты уверен, что у них есть для этого все необходимые препараты?

– Кристина! У них самая быстрая в мире железная дорога и самый высокий в Китае небоскреб. Думаю, определить содержание ртути в человеческом волосе им вполне под силу. Насколько мне известно, это совсем не сложный анализ.

Кристина наморщила лоб:

– Значит ли это, что она может выздороветь?

– Нет же, черт вас всех подери! – Пол закричал так громко, что Кристина на несколько сантиметров отвела трубку от уха.

Она не помнила, чтобы он когда‑нибудь так выходил из себя.

– Прости, я только спросила. Почему ты так сердишься?

– Потому что твои племянник и племянница спрашивали то же. И потеряли интерес ко всей истории, как только узнали, что в судьбе матери все равно ничего изменить не удастся.

– Ну и что? – удивилась Кристина. – Что тебя так возмутило, не могу понять…

Пару минут Пол сопел в трубку, прежде чем заговорить снова. Судя по голосу, он с трудом сдерживал гнев.

– Если мои подозрения подтвердятся, речь пойдет не только о Минь Фан. В этом случае пострадала вся деревня, и, возможно, не только эта. Надо будет принимать меры.

Кристина вздохнула. Иностранец остается иностранцем, как бы хорошо он ни говорил по‑китайски и как бы ни старался понять китайский образ мысли. Любая культура имеет границы, которые чужаку не преодолеть, и Пол, очевидно, подступил к последнему рубежу.

– Как ты можешь этим возмущаться? – повторила она. – Ты, который так хорошо знает Китай? Моя мама сорок лет живет в Гонконге, но я не представляю себе, что должно произойти, чтобы она обратилась в полицию. Она никогда ни на кого не заявляла, потому что один вид прокурора или судьи вызывает у нее панический ужас. Помню, как‑то раз к нам постучался полицейский. Он всего лишь хотел передать кое‑что на словах нашим соседям. А мама после этого не могла успокоиться несколько дней. Так глубоко засел в ней этот страх. И это после сорока лет жизни в Гонконге! Так чего же ты ожидал от Инь‑Инь и… как там зовут ее брата?

– Сяо Ху. – Пол помолчал. – Я ожидал, что они не смогут спокойно смотреть, как гибнут ни в чем не повинные люди. Я требую слишком много, да?

– Нет… Или да. Не знаю. Лично я понятия не имею, что делала бы на их месте.

– Но если в Гонконге кто‑то будет сливать яды в резервуары с питьевой водой, ты ведь не будешь сидеть сложа руки?

– В Гонконге – да. Но я не знаю, что стала бы делать в таком случае в Китае – молчать, нанимать адвоката или обращаться в полицию. А ты уверен, что идешь по правильному пути?

Кристина почувствовала, как к горлу снова подступает тошнота.

– Да, – ответил Пол.

Кристина хотела спросить, насколько он серьезен. До сих пор она знала Пола как человека мягкого, совершенно не напористого и не склонного к агрессии.

– Правда? – только и спросила она.

Голова кружилась от наполнившего рот кислого запаха. Только бы ее не вырвало на диван.

– Нет, конечно нет, – раздался в трубке раздраженный голос Пола. – За кого ты меня держишь, в конце концов? Я не настолько продвинулся в расследовании, чтобы быть уверенным на все сто. Сначала нужно собрать факты, все сопоставить. Потом будем решать, стоит ли подключать полицию или нанимать адвоката. Но твои родственники не проявляют ни малейшего интереса, и этого я понять не могу.

Теперь Пол говорил тихо, в его голос как будто даже закрались нотки неуверенности.

Кристина решительно поднялась с дивана:

– Все это не твое дело, тебе не кажется? Вспомни историю с Майклом Оуэном. В тот раз тебе повезло, все могло закончиться гораздо хуже. И комиссар Чжан – твой единственный друг и союзник, который, возможно, согласится помогать тебе и на этот раз, – работает в Шэньчжэне. Далековато, я бы сказала…

– Я знаю, – перебил ее Пол.

– Когда ты вернешься? Я соскучилась, – прошептала она, стараясь ничем не выдать своего состояния.

– Надеюсь, завтра утром, в крайнем случае в субботу. Все зависит от того, есть ли билеты на ближайшие рейсы.

– Только без глупостей, ладно? Будь осторожен.

Кристина направилась к ванной комнате. Нужно было срочно завершать разговор, пока Пол обо всем не догадался.

– Спи спокойно.

Она положила мобильник на край раковины и подняла крышку унитаза.

– Тебе того же. Спокойной ночи.

Кристина успела нажать кнопку слива, а потом наполнившая рот зловонно‑кислая волна устремилась наружу.

XI

Осторожно повернув ключ в замке, Инь‑Инь прошмыгнула в квартиру. За полуоткрытой дверью хрипела во сне простуженная Лу. Инь‑Инь прошла в свою комнату и открыла окно, подставляя лицо теплому ночному ветерку. Комната сразу наполнилась запахом жареного лука, как видно, кто‑то из соседей готовил ужин.

Инь‑Инь не уставала благодарить судьбу за эту квартиру, которую вот уже полгода делила с Лу. Их дом стоял во дворе типичной китайской застройки «лилун», но его архитектор, похоже, имел отдаленное представление и о стиле ар‑деко. В квартале царила почти деревенская атмосфера. Все соседи знали друг друга, вечерами дети играли во дворе в футбол, а старики беседовали на скамеечках. И первым, что Инь‑Инь слышала, просыпаясь утром, было щебетание птиц за окном.

Но сейчас настало время вечерних звуков. Где‑то жужжал кондиционер. Внизу о чем‑то спорили мужчины. В соседней квартире приглушенно стонала госпожа Тэн – в этот час они с мужем имели обыкновение заниматься сексом. И все это – на фоне отдаленного гула большого города, который никогда не затихал совсем, хотя ближе к ночи становился слабее. И этот звук, как ритмичное, никогда не прекращающееся дыхание, нередко помогал Инь‑Инь уснуть.

Повесив ципао на плечики и несколько раз пригладив ладонью, Инь‑Инь подняла глаза к своему отражению. Она никогда не проявляла склонности к полноте, и до сих пор ее это радовало. Однако то, что Инь‑Инь увидела в зеркале на этот раз, не на шутку ее испугало. Тазовые кости торчали наружу, а ноги были тонкими как спички. Груди, еще недавно крепкие, уменьшились в объеме и даже немного обвисли.

Инь‑Инь села на кровати, обняла колени и отвернулась к окну, любуясь подернутым серебристой дымкой летним небом. Она радовалась своему одиночеству. Себастьян напрашивался в гости, но Инь‑Инь не нашла в себе силы ни спать с ним, ни выслушивать очередной доклад об особенностях китайской правоохранительной системы и наивности в этом отношении некоторых иностранцев вроде Лейбовица. Эта его склонность все анализировать и раскладывать по полочкам нередко ее раздражала. Бывают мысли, которые нельзя облечь в слова, и чувства, которым еще не придумано названия. Себастьян очень любил спорить и успокаивался не раньше, чем когда ему удавалось убедить Инь‑Инь в своей правоте. Он и не подозревал, как часто она ему поддавалась, только делая вид, что приняла его точку зрения. Просто потому, что хотела тишины. До него Инь‑Инь никогда не дружила с иностранцами и теперь часто спрашивала себя, все ли они так болтливы и придают такое большое значение словам.

И вот сегодня ей требовалось побыть одной, чтобы хоть немного привести в порядок мысли. Оставалось только удивляться, как она выдержала этот концерт. Инь‑Инь запланировала его еще полгода назад и решила посвятить своей матери, которая бралась буквально за все, чтобы только дать дочери возможность обучаться в консерватории. Мать всегда хотела видеть ее скрипачкой. Учила верить в себя, но никогда ни к чему не принуждала, потому что любила. Инь‑Инь давала этот концерт специально для родителей, которые ради него собирались приехать в Шанхай, где не были уже много лет. Поэтому у нее задрожали руки, стоило только поднять скрипку. Тогда она прикрыла глаза – и увидела лицо матери, ее судорожно сжатые пальцы, устремленный в потолок невидящий взгляд. Только музыка вырвала Инь‑Инь из страшных воспоминаний. Моцарт и Бетховен унесли ее в мир, где даже болезнь Минь Фан не имела никакого значения.

Она вспомнила ужин с Полом Лейбовицем и братом. Слова Сяо Ху глубоко ранили ее, и не потому, что Инь‑Инь усматривала в них корысть или ложь. Невыносимым холодом веяло от этой его правды. Сяо Ху переживал не меньше ее. А может, ей только хотелось так думать? Инь‑Инь вспомнила больного кролика, которого они с братом в детстве нашли в канаве. У бедняжки отнялись ноги. Жить ему оставалось считаные часы, при условии, что голодные собаки или вороны не найдут его раньше. У Инь‑Инь при виде зверька защемило сердце, а Сяо Ху поднял с земли камень и ударил кролика. Он не имел опыта убивать, поэтому зверек долго пищал и дергался, прежде чем испустить дух. Все это время Инь‑Инь стояла отвернувшись, ни жива ни мертва.

Потом брата вырвало в поле. Инь‑Инь обозвала его жестоким убийцей, он ее – трусихой. Сяо Ху говорил, что ему не меньше, чем ей, было жаль кролика, именно поэтому он и прервал его мучения. Что толку в жалости, если она бездеятельна?

Этот кролик надолго встал между ними черной тенью. Инь‑Инь стала даже побаиваться брата. Она отдавала должное его рассудительности, но что‑то в ней противилось железной логике его поступков. Инь‑Инь и сама не смогла бы дать точного названия этому чувству.

Собственно, с какой стати она вспомнила сейчас того кролика? Брат не меньше ее страдал из‑за болезни матери, но бесчувственность, с которой он разобрал ситуацию, испугала Инь‑Инь. На глаза навернулись слезы, и она поняла, что сил противостоять горю не осталось. Она долго держалась, приезжала домой почти на каждые выходные. Ухаживала за матерью, вселяла мужество в отца. Если и плакала, то спрятав голову под подушкой. Мамы больше нет, и никакая сила не вернет ее к жизни. Инь‑Инь тосковала по матери, ее теплому, сильному голосу, запаху, смеху. Теперь все это в прошлом. Навсегда.

Инь‑Инь вздохнула. Встала с кровати, одернула ночную сорочку и ушла на кухню готовить чай. Что там говорил этот Лейбовиц? «Ваша мать отравлена». Почти как в кино. Отравлена. Инь‑Инь несколько раз повторила это слово. Нет, здесь все действительно не так просто. Неужели доискиваться до причины бессмысленно, если только это не принесет пользы матери? Чем дольше Инь‑Инь размышляла на эту тему, тем больше крепло в ней сомнение. И еще в одном пункте она никак не могла согласиться с братом. Разве комбинат не должен им помочь, если вина за болезнь матери, госпожи Ма и госпожи Чжо действительно лежит на них? Даже незначительная для предприятия сумма могла обеспечить матери куда лучший уход. Требовать возмещения убытков не преступление, а в случае отказа семья все равно ничего не потеряет.

Она уже подумывала, не позвонить ли Лейбовицу. За последние два дня он успел завоевать ее расположение. Инь‑Инь была благодарна ему за то, что остался с отцом, и искренне обрадовалась, когда он принял ее приглашение на концерт. Жаль, конечно, что он так расстроился в ресторане, но на какую еще реакцию он рассчитывал? Неужели ждал, что они рассыпятся перед ним в благодарностях? Нет, за такого простака она его не держала.

Было почти три ночи, когда Инь‑Инь наконец решилась взяться за телефон.

– Лейбовиц.

Не похоже по голосу, чтобы она его разбудила.

– Простите, что беспокою в такое время, но я боялась, что завтра утром вы улетите в Гонконг.

– Именно это я и собирался сделать, – холодно отвечал он.

– Я долго думала над вашими словами и вот решила попросить вас задержаться в Китае еще на один день.

– Зачем?

Он все еще злился и даже не пытался это скрыть.

– Не могли бы вы еще раз переговорить с моим отцом? Не уверена, что мне удастся его убедить, а вы могли бы, конечно, объяснить все лучше. Кроме того… – Она замолчала.

– Что «кроме того»?

– Кроме того, если у вас, конечно, есть время, мы могли бы навести справки о других больных в деревне.

– Но это ничем не поможет вашей матери, вы же слышали, – перебил ее Пол.

– Я знаю.

– Тем не менее вам это интересно?

В Лейбовице явно говорила оскорбленная гордость.

– Вы все еще сердитесь на нас? – робко спросила Инь‑Инь. – Мы всего лишь думали о безопасности, нашей и мамы. Это плохо?

– Если мои предположения подтвердятся, речь пойдет не только о вашей семье.

Инь‑Инь чувствовала, что теряет терпение. Его самоуверенность начинала раздражать.

– А как бы вы повели себя на нашем месте? – (Он молчал.) – Вам не в чем нас упрекать. Признаюсь честно, мне не хотелось бы затевать из этого скандал, даже если бы у меня была такая возможность. И у меня нет никакого желания подавать иск на химический комбинат. Все, на что я рассчитываю, – что комбинат перестанет сбрасывать в озеро ядовитые отходы и выплатит нам небольшую компенсацию без всяких тяжб и адвокатов. Если, конечно, ваши предположения верны. Тем самым я надеюсь хоть немного облегчить жизнь родителям. Остальное мне неинтересно… – Она замолчала, словно переводя дух. – Так вы поедете со мной завтра?

– Да.

* * *

Проснувшись на рассвете, Инь‑Инь первым делом вспомнила разговор с Полом. Неужели это ей не приснилось? В следующую секунду голову пронзила страшная боль. И хотя она тут же прошла, это был плохой знак, свидетельство сильного переутомления. Брат, конечно, рассердится на нее за эти дела с Лейбовицем за его спиной. До сих пор она не помнила случая, когда бы шла против его воли, тем более в таких важных вопросах. Иоганн Себастьян тоже обидится. Что же такого произошло с Инь‑Инь этой ночью? Конечно, договоренность с Лейбовицем можно было отменить одним телефонным звонком, но это означало бы позор, потерю лица. Она не могла выставить себя на посмешище, да еще перед иностранцем. Ехать к отцу все равно надо, и Лейбовиц станет ей хорошим подспорьем в разговоре с ним. Время покажет, что делать дальше.

Пол позаботился о машине и шофере. Они встретились в начале десятого у отеля «Хилтон» на Яньань Си Лу и выехали в направлении Иу. Пол Лейбовиц то и дело подавлял зевок. Судя по темным кругам под глазами, спал он, как и Инь‑Инь, немного.

– Кристина передавала вам привет.

Сегодня он был дружелюбен, словно хотел сгладить вчерашнюю грубость.

– Спасибо. Она, наверное, не в восторге от того, что вы задержались в Шанхае?

– Не в восторге, – подтвердил Пол.

– Вы рассказывали ей о результатах анализов в лаборатории?

– В общих чертах.

– И что она ответила?

– Она не верит в мою версию и считает, что здесь есть какая‑то ошибка. – И прежде чем Инь‑Инь успела что‑либо сказать, Пол добавил: – Вчера вы играли просто замечательно.

– Рада, что вам понравилось.

– Особенно сонату Бетховена.

– Спасибо.

– Вы ведь хотели, чтобы на этот концерт приехала ваша мать?

– Как вы догадались?

Он пожал плечами:

– Сам не знаю. Просто у меня возникло такое чувство, будто вы играли для нее. Я часто слышал эту вещь, но редко когда она оставляла такое сильное впечатление. Хотя, возможно, тут все дело и во мне. Я думал о вашей матери, пока вы играли.

– Этот концерт я посвятила ей, – кивнула Инь‑Инь.

В этот момент она снова поняла, зачем сидит в этой машине.

– А чем, собственно, занимается ваш немецкий друг, как там его…

– Вайденфеллер, Иоганн Себастьян. Он менеджер в фармакологическом концерне, руководит Южнокитайским филиалом. Работает в Шанхае.

– С таким именем он должен разбираться в музыке.

– Его отец профессор консерватории, – кивнула Инь‑Инь.

– Как давно он живет в Китае?

– Почти десять лет. Во время учебы год прожил в Нанкине.

– И долго вы с ним знакомы?

– Скоро два года. Мы встретились в отеле «Хаятт». Когда‑то я давала там концерты в холле.

– И с тех пор вы вместе?

– Ну… можно сказать и так, – смущенно улыбнулась Инь‑Инь. – Себастьян не любит тратить время попусту.

– Это сразу видно.

– Он вам не понравился?

– Нет, почему же… – замялся Пол.

– Но вы же его не знаете.

– Это не совсем так, – возразил Пол.

– Встречались с ним где‑нибудь раньше? – Инь‑Инь повернула к нему удивленное лицо.

– Нет, с ним лично нет. Но я хорошо знаю людей такого сорта.

– Не стоит так поспешно судить о людях, – с укоризной заметила Инь‑Инь.

– Поспешно? – переспросил Пол. – Кристина всегда упрекала меня в медлительности, говорила, что мне требуется слишком много времени, чтобы определиться с собственной точкой зрения по тому или иному вопросу.

Инь‑Инь недоуменно пожала плечами. Пол удивлял ее все больше. Он то казался ей не в меру осторожным в суждениях, то вдруг рубил с плеча, оскорбляя ни в чем не повинного человека. Инь‑Инь захотелось расспросить его, чем именно его так неприятно поразил Себастьян, но в следующий момент она поняла, что это бессмысленно. Что еще мог добавить Пол к своему первому, поверхностному впечатлению?

– Прости, – сказал он, вдруг перейдя на «ты». – Я не хотел тебя обидеть. Уверен, у Себастьяна есть много хороших качеств. – Инь‑Инь не отреагировала, и он продолжил: – Их не может не быть у человека, который тебе нравится.

Она отвернулась к окну, бездумно провожая взглядом сменяющие друг друга ландшафты, пока глаза ее не закрылись. Незадолго до прибытия на место Инь‑Инь разбудил голос водителя, который попросил разъяснить дорогу.

* * *

Да Лун слушал Пола внимательно, поначалу ничем не выдавая волнения. Однако спустя несколько минут его левый глаз начал дергаться, а потом плотно, до белизны, сжались губы. Когда Пол закончил, Да Лун так долго молчал, что в душу Инь‑Инь закрался страх. Некоторое время она мучилась сомнениями, но потом все же решилась его окликнуть:

– Папа?

Да Лун поднял глаза на Лейбовица:

– В…вы уверены?

– Заключения экспертов не допускают иных толкований, – холодно подтвердил Пол. – В организме Минь Фан слишком много ртути.

Да Лун затряс головой:

– Н…но как так могло получиться? В…ведь это был несчастный случай… или что? – Он умоляюще посмотрел на Пола.

– Не исключено.

– И это озеро… Ч…что, если они сами этого не заметили?

– Не могу себе такого представить. Содержание ртути в тысячи раз превышает все допустимые пределы.

– Н…но почему нам тогда ничего не сказали? П…почему позволили ей как ни в чем не бывало удить рыбу?

Инь‑Инь почувствовала, как к глазам подступают слезы. Таким отец выглядел в тот день, когда отвозил маму в больницу, – маленьким и беспомощным, как потерявшийся ребенок. Сердце Инь‑Инь болезненно сжалось.

– Ты не знаешь, кто еще заболел в деревне, кроме госпожи Ма, госпожи Чжо и мамы? – спросила она.

Да Лун поднял голову:

– Н…нет. С тех пор как мама слегла, я перестал выходить из дому. А гостей у нас не бывает. Вам следует расспросить людей, если хотите знать больше. Начните с Чжана, его дочь я часто видел на озере с удочкой. Не забудьте про Цзяна… Го тоже… Мама рассказывала, что они вместе удили.

Инь‑Инь решила сделать обход одна. Присутствие иностранца могло насторожить соседей, и без того неразговорчивых. Первым делом она отправится к Чжанам и посмотрит, что из этого получится. С их дочкой Фэн Инь‑Инь играла в детстве, но после школы их пути разошлись.

Чжаны жили в нижней, более населенной части деревни, где Инь‑Инь не бывала уже несколько лет. Там, как раньше, возле домов стояли деревянные скамеечки, на домах висели красные фонари, а дворы были перегорожены веревками с бельем, под которым рылись в песке куры. На углу мужчина сидел на корточках перед жаровней. Он беспрерывно дул на красные угли под сковородой со сладким картофелем. Заслышав шаги, мужчина обернулся. Его левый глаз покрывала полупрозрачная пленка, так что радужная оболочка казалась выцветшей. Правый же глаз был целиком белый и полуприкрыт мертвым, похожим на обрывок ткани, веком. Инь‑Инь пришли на память трупы животных на берегу озера, о которых рассказывал Пол. Она вошла во двор, посредине которого чернел пересохший колодец. В тени дома сидели незнакомые старики и старухи, внимательно следившие за каждым ее движением. Впрочем, приглядевшись, Инь‑Инь усомнилась в том, что старики вообще ее видят. Руки задрожали. Никто не ответил на ее приветствие. Она повторила: «Ни хао!» – никакой реакции.

Деревня ее детства вдруг показалась Инь‑Инь жутким местом. Душу охватил панический страх. Но вот она встретилась глазами с госпожой Чжан; женщина тут же узнала гостью, у Инь‑Инь отлегло от сердца.

– Инь‑Инь, иди сюда, – приветливо улыбнулась старушка. – Садись. Ты не голодна?

Это была маленькая полноватая женщина с круглыми румяными щеками. Она предложила Инь‑Инь стул, на который та с облегчением опустилась. Воспоминания нахлынули с новой силой. О холодных зимних вечерах, которые Инь‑Инь проводила у этого самого очага, укутавшись в одеяло. О знаменитых на всю деревню блинчиках госпожи Чжан и душистых жареных каштанах.

– Как дела у мамы? – раздался над ухом голос госпожи Чжан.

И тут же на столике появилось блюдо с кексами, термос с чаем и две чашки.

– По правде говоря, не очень, – покачала головой Инь‑Инь.

– Я знаю, что произошло, – зацокала языком госпожа Чжан. – Мне так жаль…

Инь‑Инь надкусила кекс. Он оказался черствым и на вкус напоминал зажаренных шелковичных червей, которых одно время готовил ее отец.

– А у вас все здоровы? – в свою очередь спросила Инь‑Инь.

– Со мной все в порядке, спасибо. С мужем тоже.

– А с Фэн? – уже увереннее продолжала допытываться Инь‑Инь.

На мгновение она понадеялась, что Пол ошибся в своих предположениях.

– Фэн очень нас беспокоит, – вздохнула госпожа Чжан.

– Почему? Где она сейчас живет?

– Жила у нас, пока не родила. Потом переехала к мужу в Гуандун.

– Не знала, что у нее ребенок, – удивилась Инь‑Инь.

Госпожа Чжан печально кивнула:

– Был сын. Только он умер. Прожил всего неделю. – Старушка утерла слезу. – Наш единственный внук. Он явился на свет беспомощным инвалидом, я видела его в роддоме. Это страшно… – Женщина выпучила глаза и тут же ударилась в плач.

Инь‑Инь взяла ее за руку:

– Простите, мне никто не сказал об этом.

– И правильно сделали. У вас свои заботы.

– Отчего умер сын Фэн?

– Он родился слепым и глухим, с культями вместо рук и ног. К тому же его сердце было намного больше нормального. Фэн рожала очень тяжело. Больше она не сможет иметь детей. – Голос госпожи Чжан дрогнул. Она несколько раз всхлипнула. – Такое бывает, говорили врачи. Судьба. Дочь господина Ба тоже родила инвалида. А ведь в дереве не осталось молодых женщин, кроме Ба и Фэн. На нас лежит проклятие, Инь‑Инь, говорю тебе. Ты правильно сделала, что уехала.

– А с внуком господина Ба что? – спросила Инь‑Инь.

– Это была девочка. Она тоже родилась слепой и с нездоровым сердцем. Но она жива до сих пор. Разве ты не слышала?

Инь‑Инь покачала головой:

– Я вообще незнакома с этой семьей. Верно, они переехали сюда, когда я была уже в Шанхае. Где они живут?

– Сейчас они живут в Иу, вместе с дочерью. Недалеко от Второй народной больницы. Малышку, как я слышала, надо часто показывать врачам.

– Фэн, наверное, дружила с их дочерью? – предположила Инь‑Инь.

– Как будто не особенно, – пожала плечами госпожа Чжан. – Хотя они вместе рыбачили на озере.

Инь‑Инь почувствовала, как к горлу снова подступает тошнота. Сердце заколотилось, совсем как перед экзаменом в консерватории. Теперь она почти не сомневалась, что предположения Пола верны. При этом Инь‑Инь совсем не была уверена, что хочет знать всю правду. «Чем больше людей пострадало от ядов в озере, тем меньше будет компенсация, – размышляла она. – Если отравилась вся деревня, „Саньлитунь“ ни за что не признает своей вины. Зачем мне это нужно?»

Инь‑Инь хотела одного – играть в оркестре. Дело было даже не в карьере. Ее материальные запросы были невелики, но до сих пор она не имела ни машины, ни собственной квартиры. Появись на примете подходящий мужчина, Инь‑Инь родила бы от него ребенка, о будущем которого уже нужно было думать. Какое ей дело до ядовитого озера, до всех этих мертвых кошек и младенцев‑инвалидов? Ее совершенно не интересует, отчего там так много ртути. Пусть даже это преступное намерение, что толку знать виновных? Инь‑Инь никогда не претендовала на роль правдоискательницы.

– Мне жаль, – сказала она, поднимаясь со стула. – Желаю Фэн всего хорошего.

* * *

Когда она вернулась, Пол с отцом молча сидели на веранде. Инь‑Инь рассказала им обо всем, что сегодня узнала.

– Думаете, и здесь причина в ртути? – спросила она Пола.

Тот кивнул:

– Она вполне могла проникнуть в плаценту и повредить плод. В Японии такие случаи тоже были. Я только что перечитывал материалы.

– А т…там как ртуть попала в море? – спросил Да Лун.

– «Чиссо», химический комбинат. Он работал там много лет.

– Авария? – удивленно выпучил глаза Да Лун.

– Нет.

– То есть они з…знали о том, что делают…

– Да. Связь между сбросом ядовитых отходов и случаями заболеваний в деревне была очевидна с самого начала. Но даже после того, как она подтвердилась лабораторными исследованиями, комбинат еще несколько лет засорял море.

Да Лун выпрямился на стуле. Похоже, его интерес к катастрофе в Минамате возрастал.

– И что предприняли рыбаки?

– Предъявили комбинату иск.

– И что?

– Процесс тянулся несколько лет.

– Были ли виновные наказаны? – В голосе Да Луна слышалось нетерпение.

– Нет, насколько мне известно. Тем не менее их обязали выплатить компенсацию.

– С…сколько?

– Много. Почти сто миллионов американских долларов, если я не ошибаюсь.

Отец оглянулся на дочь, но на ту слова Пола как будто не произвели никакого впечатления. Она хотела одного – вернуться в Шанхай и немедленно начать подготовку к прослушиванию.

Да Лун поднялся со стула:

– В…в таком случае я немедленно начинаю искать адвоката.

Инь‑Инь быстро оглянулась на Пола.

– Ты серьезно?

– Хочу предъявить им иск. Если они виновны в болезни мамы, они должны нам заплатить.

– Как ты себе это представляешь, папа? – Инь‑Инь в ужасе прикрыла рот ладонью.

– Найду адвоката, который будет представлять мои интересы в суде.

– Но Сяо Ху предупреждал, что это очень опасно. Никто из адвокатов не согласится заниматься этим делом.

– Что в этом понимает твой брат! – презрительно бросил Да Лун.

– Но, папа! – запротестовала Инь‑Инь. – Он же юрист!

– Мне все равно, кто он. Я найду адвоката.

– «Саньлитунь» – крупный концерн. Один ты ничего не сможешь сделать.

– Даже если так, – смущенно пробормотал Да Лун, – я должен попытаться. Пусть они удивятся.

– У вас есть знакомые адвокаты в Иу? – обратился к Инь‑Инь Пол.

– Откуда?! – почти возмутилась та. – Только знакомый журналист, работает в «Пиплс дейли».

– Откуда ты его знаешь?

– Учились в одном классе.

– Может, он нам поможет?

– В чем?

Пол вздохнул:

– Неплохо бы встретиться с ним сегодня вечером. Можешь пригласить его на ужин?

Инь‑Инь медлила. Она понятия не имела, чего добивается от нее Пол. Что толку им от репортера местной газеты?

– Позвонишь ему? – Это прозвучало почти умоляюще.

– Но зачем он нам? – раздраженно повторила Инь‑Инь.

– Он поможет нам найти адвоката. Другого пути нет, если хочешь получить деньги. Процесс затевать необязательно, достаточно пригрозить. Но надо заставить «Саньлитунь» воспринимать нас всерьез.

Инь‑Инь промолчала.

* * *

Они встретились с Ваном Цаем Хуа в скромном ресторанчике неподалеку от редакции его газеты. Журналист оказался тощим, долговязым парнем в белой рубашке и джинсах. В его черной шевелюре золотилась обесцвеченная прядь. Инь‑Инь искренне обрадовалась при виде старого приятеля. Ван был не только первым учеником, но и выполнял в классе роль комика. Он любил пошутить и как будто не воспринимал всерьез ни учителей, ни оценки. Нередко его проделки помогали Инь‑Инь высидеть до конца уроков. Он один отваживался возражать учителям и нарушать распоряжения школьной администрации. Поэтому Инь‑Инь в свое время и восхищалась им, считая самым смелым мальчиком в классе.

– Не староват для тебя? – кокетливо кивнул Ван Цай в сторону Пола.

Очевидно, он посчитал, что иностранец не понимает по‑китайски.

– Не важно, сколько коту лет, лишь бы мышей ловил, – отозвался Пол на своем безупречном мандаринском.

Это была известная китайская мудрость.

Ван Цай выкатил на него изумленные глаза, а потом едва не подавился от смеха. Инь‑Инь тоже захохотала. Лучшего способа завоевать доверие ее друга нельзя было придумать.

Он заказали у стойки три порции супа и две бамбуковые корзинки с пельменями и сели за столик.

– Как жизнь? – поинтересовалась Инь‑Инь.

– Отлично! – Ван поднял большой палец и лукаво улыбнулся. Инь‑Инь с детства знала эту его манеру отвечать на вопросы не то в шутку, не то всерьез. – На прошлой неделе потерял все деньги, которые за год до того выиграл на бирже.

– Как это тебе удалось? – удивилась Инь‑Инь, все еще подозревая розыгрыш.

– Я был в Макау.

– Ты играешь? – Она выкатила на него испуганные глаза.

– А кто сейчас не играет? Хочешь сказать, у тебя нет акций? Весь Китай сейчас одно большое казино. – Ван Цай широко улыбнулся. – Ты‑то как?

– Неважно, – вздохнула Инь‑Инь.

– Что, тоже потеряла деньги? Или любовные страдания? – Он подозрительно покосился на Пола.

– Нет, мама заболела.

Инь‑Инь коротко обрисовала ситуацию, ни словом не помянув ни «Саньлитунь», ни подозрения Пола.

– Мне очень жаль, – посочувствовал Ван. – И что, врачи совсем не догадываются о причине?

– Нет, – ответила Инь‑Инь и заерзала на стуле.

Она и сама не понимала, что мешает ей рассказать о яде, которым переполнено тело матери.

Резкий звонок со стороны стойки прервал размышления Инь‑Инь. Заказ был готов. Пол встал и вскоре вернулся, балансируя между пустыми столиками с подносом в руках.

Ван внимательно посмотрел на Инь‑Инь:

– А с тобой все в порядке?

– Все нормально, – улыбнулась она. – Разве устала немного.

– Вы, конечно, слышали о «Саньлитуне»? – спросил Пол Вана.

– О химическом концерне?

– Да.

– Разумеется. Это одно из самых крупных предприятий в провинции. А почему вы спрашиваете?

– Мать Инь‑Инь была отравлена.

Инь‑Инь захотелось встать и уйти, но что‑то словно пригвоздило ее к стулу.

– Содержание ртути в ее организме, – продолжал Пол, – в тысячи раз превышает все допустимые нормы. И в деревне есть другие больные. Мы подозреваем, что все дело в рыбе из близлежащего озера. А на его берегу стоит фабрика…

Пол замолчал, не договорив. Пельмень соскользнул с палочки Вана и упал в миску с уксусом, заляпав рубашку журналисту и Полу. Ван побледнел, глаза его забегали, как у преступника при виде полицейских.

– Что с вами? – испугался Пол.

– Ничего.

Возможно, он и был клоуном, но никак не актером.

– Что случилось, Ван? – разволновалась Инь‑Инь.

Журналист отложил палочки и утер платком вспотевший лоб. Некоторое время он молчал, переводя взгляд то на Инь‑Инь, то на Пола. Потом наклонился через стол и прошептал:

– Вы репортер какой‑нибудь иностранной газеты, да? – (Пол отрицательно покачал головой.) – Тогда кто вы?

Инь‑Инь вздохнула:

– Это мой хороший друг, Ван. Ты можешь ему доверять.

– Ты давно его знаешь? – Ван скосил глаза на Пола, как будто тот и в самом деле его не понимал.

– Достаточно, – ответила Инь‑Инь.

Ей не хотелось ничего объяснять. Ван достал свой мобильник, выключил его и вынул аккумулятор.

– А ваши где?

Пол и Инь‑Инь полезли в сумки.

– Выключите и выньте батарейки, – приказал Ван.

– Зачем? – удивилась Инь‑Инь.

– На всякий случай. – Глаза Вана тотчас посерьезнели. – Недавно я имел разговор с одним коллегой из провинции Хубэй. Он звонил из офиса нашего филиала. Там тоже проблемы с концерном «Саньлитунь». Он сбрасывает ядовитые отходы в реку, из которой вода поступает в искусственные пруды для разведения рыбы. Так вот, рыба в этих прудах гибнет. Тоннами. Коллега просил меня разузнать, что и как. Всего в окрестностях Иу работают две фабрики «Саньлитуня», а центральный офис концерна находится в Ханчжоу, в часе езды от города.

Ван сделал паузу, словно хотел еще больше подогреть нетерпение слушателей.

– И?.. – не выдержал Пол.

– Мне не дали этого сделать. Запретило пекинское начальство.

– В каком смысле – запретило? – не поверила своим ушам Инь‑Инь. Она знала, как Ван относится к распоряжениям начальства.

Ван огляделся. Кроме них, в зале посетителей не было. Повара играли в карты, две официантки смотрели телевизор.

– Мне сказали, что под «Саньлитунь» копать нельзя. Точка. Зайди в Интернет, там о них пишут только хорошее. Производство растет и ширится. Их доля в экономическом секторе увеличивается. Акции стремительно растут. Об остальном ни слова.

– Но почему? – шепотом спросила Инь‑Инь.

– Потому что самые крупные акционеры заседают в правительстве и в администрации провинции. Отец нынешнего председателя правления был первым советником самого Дэна Сяопина. У них надежная крыша. Фабрики даже не инспектируются.

– Откуда ты это знаешь?

– От коллеги из Хубэя. У нас строгие законы насчет загрязнения окружающей среды, есть ведомства, которые обязаны за всем этим следить. Все супер. Но это для тех, у кого нет таких связей. Тот же коллега говорил, что еще по крайней мере две провинции имеют проблемы с филиалами «Саньлитуня». А от другого коллеги, который работает в пекинской редакции, я слышал, что жалоб на концерн более чем достаточно, чтобы возбудить против него дело. Но мне запретили расследование. Поэтому я не знаю, что в тех письмах – правда или ложь.

– А можем мы поговорить с вашим коллегой из Хубэя? – осторожно спросил Пол.

– Он больше ни с кем не разговаривает, – ответил Ван. – Переведен в Пекин, где работает в архиве газеты, то есть в подвале.

– Нет ли у вас на примете знакомого адвоката, который согласился бы заняться этим?

– В Иу? – Ван вытаращил глаза на Пола. – Это совершенно невероятно! – Он подозрительно сощурился. – А вы уверены, что хотите этим заниматься?

Инь‑Инь тоже перевела взгляд на Пола, но не увидела на его лицо ожидаемого выражения решимости. У рта залегли мягкие складки. Темно‑синие глаза подернулись тенью сомнения.

– Нет, – чуть заметно мотнул головой Пол. – Я совсем в этом не уверен. Возмущение отца Инь‑Инь понятно. Он хочет найти адвоката, мы должны ему помочь. Это все.

Ван подумал, достал из сумки карандаш, взял салфетку и начиркал на ней два телефонных номера и два имени.

– Это адвокат из Иу, этот, помоложе, из Шанхая. Оба люди не без странностей. Надеюсь, кто‑нибудь из них вам поможет. Но о том, откуда у вас их телефоны, – ни слова. Договорились? – Ван быстро взглянул на часы. – Черт, мне пора в редакцию! – Он взял мобильник, вставил в него батарейки и включил. – И помните: всегда вынимайте аккумуляторы!

– Но зачем? – Инь‑Инь сама понимала, что ее вопрос звучит наивно.

– Есть вещи, о которых нельзя говорить при включенном мобильнике. Иначе вас могут не только подслушать, но и вычислить.

– Кто?

– Кто? А кто прослушивает меня? Ревнивые мужья, с чьими женами я сплю.

Последнюю фразу Ван произнес так громко, что повара оставили свои карты, а официантки – телевизор и все разом оглянулись в его сторону. Ван улыбнулся, попрощался с Полом и Инь‑Инь, выбежал из ресторана и тут же смешался с толпой прохожих.

Пол внимательно посмотрел на салфетку и подвинул ее Инь‑Инь. Адвоката из Иу звали Гао Цзиньтао.

– Или мне самому позвонить? – спросил Пол.

– Не знаю, – замялась она.

Пол включил мобильник, но батарея оказалась разряжена. Инь‑Инь протянула ему свой, и Пол набрал номер.

Связь была хуже некуда. В трубке что‑то пищало, звенело и шуршало, а потом разговор оборвался. Вторая попытка получилась более удачной, но у адвоката не было ни минуты свободного времени. Пол начал было рассказывать о больной женщине, неверном диагнозе и загрязнении воды, но Цзиньтао оборвал его, сказав, что на сегодня у него все занято. Они могут встретиться завтра в девять утра у него в кабинете и там обсудить ситуацию. Пол вопросительно взглянул на Инь‑Инь, но та не нашла в себе сил ответить. Тогда Пол подтвердил, что придет, и завершил разговор.

– Все верно? – Он посмотрел в глаза Инь‑Инь.

Та кивнула с явным облегчением, что принятие этого решения удалось переложить на него.

– Мы снимем две комнаты в отеле «Великая империя», утром съездим к нему, а вечером – в Шанхай. Идет?

– Но в городе есть и более дешевые отели.

– Я плачу, не волнуйся. Это не так дорого, как ты думаешь.

* * *

Инь‑Инь легла в постель, полная недобрых предчувствий, и проснулась посреди ночи от странного звука. Как будто кто‑то осторожно открывал дверь или выдвижной ящик. Вокруг стояла непроглядная темень: перед сном Инь‑Инь так плотно задернула шторы, что в комнату не проникал ни один лучик. Будильник стоял на полу, накрытый полотенцем, чтобы заглушить свет мигающих на дисплее красных цифр. Тем не менее Инь‑Инь не покидало чувство, что в комнате она не одна. Она замерла под одеялом, не осмеливаясь шевельнуться, и стала прислушиваться. Вскоре ей показалось, будто рядом кто‑то дышит. Инь‑Инь никогда не считала себя трусихой. Она не боялась ни темноты, ни одиночества в своей съемной квартире и нередко прогуливалась одна ночью по улочкам Французского квартала, на что никогда не решилась бы ее соседка Лу.

Но сейчас Инь‑Инь затаила дыхание. Вне всякого сомнения, в комнате кто‑то шевелился. Но кто это мог быть и чего он от нее хотел? У Инь‑Инь не было при себе ничего ценного, кроме разве дорогих наручных часов, подарка Себастьяна в годовщину их знакомства; сейчас они лежали на столе. Были эти звуки каким‑то образом связаны с Ваном или их звонком адвокату? Раздался чуть слышный сухой треск, как будто кто‑то хрустнул суставами. Инь‑Инь лихорадочно соображала, что делать. Можно было притвориться спящей, в надежде, что незваный гость сам покинет комнату. Можно было позвать на помощь, чтобы напугать его и принудить к бегству. Но где гарантия, что в этом случае он не набросится на нее в темноте? Самым правильным было, пожалуй, включить свет, закричать, попытаться пробраться к двери, туда, где она была бы в безопасности. Так или иначе, времени на размышления не оставалось. Инь‑Инь чувствовала, как ее накрывает парализующая волна страха.

Она потянулась и подкатилась к краю кровати. Быстро нащупала выключатель на ночном столике, подождала несколько секунд и с силой надавила на кнопку. Света не было. Инь‑Инь пронзительно закричала, вскакивая с кровати. На мгновение дверь приоткрылась и темноту прорезал лучик света, а потом снаружи щелкнул замок. Инь‑Инь рванулась к двери, но ударилась коленкой о стул и наступила на будильник, порезав пятку. Когда она доковыляла до двери, в коридоре никого не было. Ключ‑карта, которую Инь‑Инь вложила в специальную щель у входа, чтобы в номере было электричество, валялась на полу. Именно поэтому светильник не зажегся. Инь‑Инь вернула карту на место, закрыла дверь на замок и огляделась. Ночной гость не оставил никаких следов. Дорогие наручные часы все так же лежали на столе рядом с мобильным телефоном, записной книжкой и маленькой дамской сумочкой.

Только сейчас Инь‑Инь заметила, что дрожит всем телом, пошла в ванную и ополоснулась. Потом взяла мобильник и набрала номер Пола.

– Алло.

Его заспанный голос сразу подействовал на нее успокаивающе. Спустя две минуты Пол, босой, в джинсах и майке, стоял посреди ее комнаты.

– Ты уверена, что ничего не пропало? – озабоченно спросил он.

Инь‑Инь сидела на кровати, обхватив руками колени, и дрожала.

– Ты его просто спугнула, поэтому он и не успел взять часы. – Пол поставил будильник на место, сложил полотенце и отнес в ванную.

Инь‑Инь рассеянно кивнула:

– Думаешь, он приходил обворовать меня?

– А зачем же еще?

– Не знаю… Может, это как‑то связано с Ваном и предстоящим визитом к адвокату?

Пол так и застыл посреди комнаты. Некоторое время он как будто размышлял, а потом решительно тряхнул головой:

– Нет. Не могу себе такого представить. Кому мы нужны? Если ты имеешь в виду «Саньлитунь», то откуда они могли узнать о наших планах? Или подозреваешь своего друга?

– Нет, конечно нет, – испуганно прошептала Инь‑Инь.

Ван – ее весельчак, однокашник – не предатель. Кто угодно, только не он.

Инь‑Инь вычитала где‑то, что в действительности комики – самые печальные люди на свете, и теперь размышляла о том, до какой степени можно обманываться насчет самых близких друзей. Но усталость мешала Инь‑Инь довести эту мысль до конца. Так хотелось верить, что Пол прав и ночной визитер был обыкновенным вором.

– Нужно сообщить на ресепшн, – предложил Пол. – Уверен, что в коридорах развешаны видеокамеры.

– Попробуй, – пожала плечами Инь‑Инь.

Пол нажал кнопку на телефоне и попросил пригласить дежурного менеджера.

– Чем я могу вам помочь? – пробормотал заспанный голос.

– Это Лейбовиц из восемьсот восемьдесят второго. Скажите, во всех ли коридорах установлены видеокамеры?

– Разумеется. А почему вы спрашиваете?

В мгновение ока менеджер проснулся.

– И камеры работают на запись?

– Да… Но зачем…

– Могу я спуститься и посмотреть, что происходило полчаса назад на восьмом этаже?

– Минуточку, пожалуйста…

На заднем плане послышались голоса, потом кто‑то прикрыл ладонью трубку.

– Мне жаль, но я только что узнал, что именно там камера не работала. Записи нет, как видно, технические проблемы.

Инь‑Инь почувствовала, что ей снова становится плохо, и несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула. Пол положил трубку, сел на кровать и обнял ее за плечи.

– Если хочешь, я останусь здесь до утра, – предложил он.

– Спасибо, – прошептала Инь‑Инь.

Пол принес из номера свое одеяло, погасил свет, бросил на пол диванные подушки и лег. Предложение Инь‑Инь устроиться рядом с ней он решительно отклонил, хотя кровать была достаточно широкой. Инь‑Инь успокоилась, но долго ворочалась с боку на бок, время от времени вглядываясь в темноту.

* * *

Офис адвоката Гао Цзиньтао располагался на первом этаже неприметного здания в «чулочном» квартале, состоящем сплошь из узеньких петляющих улочек. По их сторонам, один над другим, громоздились магазины и лавки, где в витринах красовались исключительно чулочно‑носочные изделия всевозможных видов и расцветок. Очевидно, в Иу их производили в огромном количестве.

Лестничную клетку загромождали велосипеды, ящики и картонные коробки. Звонок не работал. Пол постучался. Гао приоткрыл дверь и долго разглядывал посетителей поверх цепочки, прежде чем впустить.

Офис располагался в тесной двухкомнатной квартирке. На многочисленных полках по стенам, на столах, стульях и даже на полу громоздились кипы бумаг. Кое‑где среди них попадались переполненные пепельницы. В помещении стоял запах табака и несвежего чая.

Сам адвокат оказался низеньким тощим мужчиной с желтыми зубами, на вид около шестидесяти лет. В его черной шевелюре блестела проседь. Хищные, похожие на скрюченные когти пальцы плохо вязались с его тщедушным обликом. Стекла круглых очков в черной оправе были заляпаны, китель времен Мао потерт и застиран. Вдобавок ко всему Гао Цзиньтао шлепал по квартире босыми ногами. Первым делом он предупредил гостей, чтобы выключили мобильники и вытащили из них аккумуляторы. Но мобильник Пола все равно был разряжен.

Адвокат расчистил три стула и предложил гостям сесть. Потом достал электрический чайник и три стакана, бросил в каждый по несколько чайных листиков и залил водой.

– Чем я могу вам помочь? – спросил Гао приглушенно‑низким голосом и тут же задымил сигаретой.

Пока Пол вводил адвоката в курс дела, тот не спускал с него глаз и постоянно ерзал на стуле, покачиваясь корпусом, как будто имел проблемы с желудком.

– Не знаете ли вы кого‑нибудь, кто рискнул бы заняться этим делом? – спросил под конец Пол.

Гао усмехнулся. Пол и Инь‑Инь так и не поняли, что его так развеселило.

– Как вам мой офис, молодая госпожа? – обратился адвокат к Инь‑Инь, и та на секунду опешила от неожиданности. – Хороший офис, – ответил за нее Гао. – Немного тесноватый, правда, но ведь это ничего? – (Инь‑Инь быстро кивнула.) – Когда‑то я имел гораздо больше, – продолжал адвокат. – У меня была четырехкомнатная канцелярия с секретаршей и помощником.

Инь‑Инь и Пол удивленно переглянулись.

– А также машина, жена…

Адвокат явно не пытался их разжалобить. Тем не менее говорил таким тоном, будто гости прекрасно понимали, к чему он клонит.

– Пока я не взялся защищать интересы трех семей, на землях которых планировалось возвести новый район. Бедные крестьяне обратились ко мне за помощью. Случай был самый простой. Застройщики откровенно нарушали законы Китайской Народной Республики, и я не сомневался, что смогу помочь пострадавшим. Но я недооценил своих противников. Ошибки адвокатов дорого обходятся не только их клиентам, особенно в нашей стране. У застройщиков были хорошие связи, вплоть до партийного руководства провинции, и это свело наши шансы к нулю. – Голос Гао все еще звучал бодро. – Вы уже когда‑нибудь пробовали возбудить процесс в Китае?

– Нет, – в один голос ответили Пол и Инь‑Инь.

– Но вы знакомы с нашей судебной системой?

– Немного, – солгала Инь‑Инь, в жизни не имевшая дел ни с адвокатами, ни с судьями.

Гао вздохнул:

– Тогда я скажу вам одну‑единственную вещь: партия выше закона.

– Я знаю, – нетерпеливо отозвался Пол. – Но что это означает в нашем случае?

– То же, что и во всех других: судья зависим. Приговор выносит комиссия, ядро которой составляют партийные кадры. У нас не так, как на Западе. – Гао повернулся к Полу. – Адвокаты также зависимы, в отличие от ваших. Лицензии нам выдают судебные органы, они же их забирают. Мою мне вернули только потому, что я поднял большой шум, дошел до Пекина и подал апелляцию в Верховный суд. Но с тех пор я могу давать только юридические консультации и не имею права представлять чьи‑либо интересы в суде. Так что вам повезло.

– Что вы хотите этим сказать? – не понял Пол.

– Потому что в противном случае я был бы обязан доложить о нашем с вами разговоре властям. Это распоряжение касается всех адвокатов провинции Чжэцзян. Правительство хочет быть в курсе всего, что связано с «Саньлитунем»: кто обращался за помощью? Что именно ему было нужно?

– Но почему?

– Точно не знаю. Возможно, именно потому, что для подобных жалоб имеются веские основания.

– И откуда вам известно об этом распоряжении?

– От одного коллеги. – (Инь‑Инь и Пол задумались.) – Не забывайте, мы не в Европе, – продолжил адвокат. – Независимость правоохранительных органов для китайца – пустой звук. Еще двадцать пять лет назад у нас вообще не было никакой правовой системы: ни адвокатов, ни нотариусов, ни юридических факультетов в университетах. Сегодня во всей стране насчитывается около двухсот тысяч моих коллег и свыше четырехсот юридических факультетов. Экзамены на должность судьи и адвоката настолько строгие, что их выдерживает лишь каждый десятый. Зайдите в любой книжный магазин – там вы найдете увесистые тома с текстами законов, книги по налоговому, уголовному и другим областям права. Мы достигли большого прогресса, хотя вас это вряд ли утешит. – Гао затянулся сигаретой. – Не поймите меня превратно. Я убежден, что в отношении вас учинена чудовищная несправедливость и вы имеете право на защиту. Но это может дорого обойтись вам. Никто не назовет вам точной цены. Она будет зависеть от многих обстоятельств, потому что в данном случае несправедливость – часть самой системы. Цена может оказаться самой высокой. Подумайте, нужно ли вам это.

Инь‑Инь глотнула чая. Стакан приятно согревал руку. Самая высокая цена? Что Гао имеет в виду? В детстве ее преследовал один кошмарный сон, в котором некий злоумышленник отрубал ей кисть правой руки, чтобы нечем было держать смычок. Была ли эта цена для нее самой высокой или речь шла все‑таки о жизни? Может, о жизни брата или родителей? Или всей семьи целиком?

– Неужели вы всерьез полагаете, что, затеяв тяжбу с «Саньлитунем», мы подвергаем свои жизни опасности? – спросил адвоката Пол.

Гао не спеша снял очки и несколько раз постучал пальцами по синему сукну мундира, стряхивая пыль.

– Неужели жизнь – самое ценное из того, что у нас есть? – медленно произнес он. – Чтобы уничтожить человека, его вовсе не обязательно убивать. Отнимите у него работу, семью, друзей или доверие его близких. Посейте в его сердце страх. Тот, кто живет в постоянном страхе, платит крайне высокую цену, разве не так? – Он замолчал и вскоре продолжил, поскольку Инь‑Инь и Пол не отвечали: – Я никоим образом не отговариваю вас. Просто хочу, чтобы вы лучше представляли себе, за что беретесь.

– Сомневаюсь, возьмемся ли мы вообще…

– И правильно делаете, что сомневаетесь, – перебил Инь‑Инь адвокат. – Великая мудрость происходит от великого сомнения, говорил Конфуций. – Гао тихо рассмеялся. – Но, видите ли, вся штука в том, что здесь ничего нельзя предугадать заранее. Все в нашей стране – политика, но даже из этих соображений власть имущие иногда берут сторону справедливости. Кто знает, что за силы сейчас действуют против «Саньлитуня» в Пекине? Самое надежное положение у того, кому терять нечего, и таких у нас немало. Тем не менее в этой провинции вы не найдете поддержки. Разве что в Шанхае. – Гао выдвинул ящик стола, достал оттуда мятую визитку и протянул гостям. Там было то же имя, что Ван написал на салфетке. – Скажите, что от меня, тогда он согласится вас принять. И еще одно: не поддавайтесь первому впечатлению.

* * *

Прежде чем ехать в Шанхай, Инь‑Инь и Пол решили заглянуть к Да Луну и рассказать ему о разговоре и с Ваном, и с адвокатом Гао.

В машине оба молчали. У Инь‑Инь в голове проносилось столько мыслей, что она не знала, на которой остановиться и какой в первую очередь следует поделиться с Полом. До сих пор у нее не было конфликтов ни с государством, ни с власть имущими. До болезни матери она вообще не знала серьезных забот и не чувствовала себя в чем‑либо ущемленной. Поэтому недавний разговор с адвокатом и ночное происшествие в гостиничном номере нагнали на нее страха.

– Думаешь, он не преувеличивает? – спросила она Пола.

– Кто знает, – пожал плечами тот.

– А ты относишь себя к числу людей, которым нечего терять?

– К счастью, нет, – улыбнулся Пол.

– Я тоже.

– Времена, когда я был таким, давно миновали, – серьезно добавил он. Инь‑Инь бросила на Пола испуганный взгляд. – Об этом я расскажу тебе позже.

* * *

На усыпанной песком площади стоял сверкающий в лучах солнца черный «фольксваген‑пассат». Инь‑Инь и Пол переглянулись: такого рода птицы залетали в деревню нечасто. По дороге к дому Да Луна им повстречались двое незнакомых молодых мужчин, которые прошли мимо, не поздоровавшись. В душу Инь‑Инь закралось недоброе предчувствие. Посмотрев на Пола, она поняла, что с ним происходит то же. Оба ускорили шаг.

Инь‑Инь давно не видела отца таким потерянным. Да Лун сидел на кровати жены и едва кивнул при виде Пола, будто расстался с ним каких‑нибудь пять минут назад. Да Лун предложил гостям чая и принес из кухни грязную миску, в которой оказалась шелуха вместо жареных семян подсолнечника.

Пол было раскрыл рот, чтобы рассказать о встречах с Ваном и Гао, но Да Лун перебил его.

– У м…меня были гости, – тяжело выговорил он. – Д…двое сотрудников отдела здравоохранения из Иу.

– И чего они хотели? – удивился Пол.

– Интересовались здоровьем Минь Фан. В…вы кому‑нибудь рассказали о ней в городе?

«Ван», – мелькнуло в голове Инь‑Инь. Он оказался лучшим актером, чем она думала. Так вот зачем ему понадобилось разыгрывать всю эту комедию с телефонами. Чтобы отправить их с Полом к адвокату и дать возможность представителям власти без помех допросить ее отца.

– Нет, папа, мы никому о ней не рассказывали, – ответила Инь‑Инь.

– К…кто тогда?

– Я не знаю. Что тебе говорили те двое?

– Н…не так много. Расспрашивали о болезни мамы. К…как и когда все началось; что она ела и пила, когда заболела; что говорят врачи, как я за ней ухаживаю. Я все им рассказал, достал бумаги из больницы. Но их они почти не смотрели, просто сунули в карманы.

– Ты отдал им ее историю болезни? – Инь‑Инь сама испугалась своего голоса.

Да Лун вздрогнул и чуть слышно протянул:

– Да‑а‑а…

– Они осматривали маму?

– Нет. Даже не подошли к ее кровати. Они ведь не доктора, ничего не понимают в болезнях.

– А о себе они что‑нибудь рассказывали?

Да Лун задумался:

– В…в общем, нет. Зато расспрашивали о тебе и Сяо Ху. Чем вы занимаетесь в Шанхае, когда последний раз навещали родителей и где ты находишься сейчас.

– Вы записали их имена? – вмешался в разговор Пол.

– Н…нет. Точно не помню, но, по‑моему, они не назвались.

– И что, не оставили ни визиток, ни телефонов?

Старик покачал головой.

– Ты говорил им о ртути, которую обнаружили в организме мамы?

– Нет. Я только спросил их, может ли ее болезнь быть связана с рыбой, которую Минь Фан так любила.

– И что они ответили?

– «Как вам могла прийти в голову такая глупость? – сказали они. – Это совершенно исключено, вода чистая. „Золотой дракон“ производит микстуры и чаи от кашля. Пробы из озера брались не далее как два месяца тому назад».

Инь‑Инь молчала. Пол закрыл лицо ладонями и тяжело дышал.

– Предприятия «Саньлитуня» не подлежат никаким проверкам, – заметил он и в двух словах передал Да Луну разговор с адвокатом и Ваном.

– Д…думаете, они меня обманули? – удивленно спросил Да Лун, и Пол кивнул. – К…как и всегда обманывали, – как бы про себя заметил Да Лун. – В…вы поедете в Шанхай к адвокату?

Пол медлил с ответом, несколько раз глотнул чая и растер между пальцев шелуху от семечек. Инь‑Инь смотрела на него испуганно.

– Да, – наконец сказал он.

– Р…расскажите ему все и спросите, будет ли он представлять в суде мои интересы. – Да Лун внимательно посмотрел на дочь. – Н…не волнуйся. Я ничего не боюсь, мне терять нечего.

Она хотела возразить, но промолчала. Да Лун был ее отец, и он принял решение. Инь‑Инь не осмелилась ему перечить, хотя и знала после беседы с адвокатом Гао, что отец ошибается.

Нечего терять только мертвым.

XII

Я очень любила рыбу. Кто хоть раз в жизни жевал кору от голода, не слишком разборчив в еде, ты знаешь это. Угри, сомы и раки имели тот же вкус, что и всегда. И костей в них было сколько положено – ни малейшего основания для подозрений. Я радовалась каждому кусочку, а он нес в себе смерть. Раньше я не думала, что она так коварна, что она не имеет ни вкуса, ни запаха. Дохлые рыбы плавали брюхом кверху. Иногда их было больше, иногда меньше. Собачьи ребра торчали из земли, как скрюченные когти. Или я должна была истолковать это как предупреждение? Но проницательность никогда не была моей сильной стороной. Теперь я понимаю далеко не все, что вы говорите, но вполне достаточно, чтобы догадаться, чего ты хочешь, Да Лун: подать на комбинат в суд. Хочешь добиться наказания виновных. Милый Да Лун, ты забыл, где мы с тобой живем? Или, чего доброго, повредился рассудком от горя? Ах, если бы я только снова обрела дар речи, пусть на минутку, чтобы только привести тебя в чувство… Инь‑Инь права, и Сяо Ху рассуждает здраво. Каким бы ни было решение судьи, оно не вернет меня к жизни. К тому же ты все равно не выиграешь этот процесс. Мы уже никогда ничего не сможем выиграть, Да Лун. Все, что нам остается, – перехитрить, одурачить их, улизнуть от них, наконец. Но нам их не победить. Мы народ, страдающий от амнезии. Стоит только приказать – и мы так легко забываем свое прошлое. Его у нас нет. Или наоборот – мы живем только в прошлом и так глубоко ушли в него, что все его ошибки, беды, страдания стали делом привычным и никому не придет в голову докапываться до их причин. Мы слишком притерпелись к боли. Мы решили, что нам позволено перечеркнуть собственную историю. Как будто дерево может расти без корней! Мы забыли, что стоим на плечах предков. Кому сейчас есть дело до отравленной воды в озере или до старой, беспомощной женщины и младенцев, которые рождаются уродами?

Познавший людей – мудр,

познавший себя – просветлен.

Победивший людей – силен,

себя – всемогущ.

Так будь же всемогущим, мой милый Да Лун, пересиль себя. Подави в себе эту неуемную тягу к мести, к справедливости. Я понимаю, что Лао‑цзы вкладывал в свои слова совсем другой смысл, но сегодня мне нужен именно этот. Как иначе разъяснить тебе, что только глупец требует невозможного? Мне осталось не так много времени, я это чувствую. Силы изменяют мне. Неужели это смерть? Вот о чем мне надо было петь, пока был голос. Но что я тогда знала? Они держали нас за дураков. Заставляли петь, говорить и слушать не то, что нужно. Нас обманывали. Мы отдали им самое ценное, что у нас было, – наше доверие, а они обошлись с ним самым бессовестным образом. Что может быть хуже? А ты требуешь возмездия за старую больную жену.

XIII

Когда они пересекли границу Шанхая, Пол вытащил из кармана салфетку Вана и визитку и сличил цифры. Только сейчас он заметил, что у адвоката сингапурский код. Пол взял мобильник Инь‑Инь и внимательно набрал номер.

– Да?

– Меня зовут Пол Лейбовиц.

– Кто вы? Кто дал вам мой номер? – раздался раздраженный голос в трубке. Полу захотелось тут же завершить разговор.

– Господин Гао Цзиньтао из Иу.

– Хорошо. И чего вы хотите? – уже спокойнее спросил адвокат.

– Мне нужно с вами увидеться. Как можно скорее, если только для этого мне не придется лететь в Сингапур.

Мужчина молчал.

– Где вы?

Все тот же приказной тон.

– В машине. На пути в Шанхай.

– Можете подъехать ко мне в офис завтра к десяти утра?

– Могу. А куда?

– Набережная Вайтань, два. Раньше в этом доме был Шанхайский клуб.

– Мы приедем вдвоем.

– Нет проблем. Только не опаздывайте, у меня мало времени.

Пол вернул Инь‑Инь телефон. Она убрала его, не задавая вопросов, снова погрузилась в мягкое сиденье и отвернулась к окну. Пол внимательно разглядывал ее. Волосы собраны в узел и закреплены палочкой‑заколкой. Непослушная прядь упала на лицо. До него будто впервые дошло, как же она молода. Лицо ее оставалось гладким, несмотря на усталость, – ни единой морщинки, ни вокруг глаз, ни у рта. Красивая молодая женщина, по возрасту годящаяся ему в дочери. Она показалась Полу такой хрупкой, что защемило сердце. Вот уже третьи сутки они не разлучаются ни на минуту. И сколько всего было пережито за это время! Пол вспомнил, с каким лицом Инь‑Инь рассказывала о смерти сына своей подруги детства. И как смеялась проказам школьного «комика» Вана. «Не староват для тебя?» – спросил тот, кивая на Пола… Как же она дрожала после того случая в отеле… Пол чувствовал, что сроднился с ней, как будто знал ее долгие годы, и теперь спрашивал себя, испытывает ли она нечто подобное к нему? Больше всего ему хотелось сейчас обнять ее, но он сдерживался из опасения быть неправильно понятым.

– Не хочешь заглянуть ко мне на чашку чая? – вдруг спросила Инь‑Инь.

– С удовольствием, – ответил Пол, удивившись сходству их мыслей.

Водитель как раз поворачивал на Чанлэ Лу. На углу Фуминь Лу машина остановилась.

Инь‑Инь купила поме́ло, бананов и упаковку арбузных семечек и повела Пола по лабиринту переулков, улочек и внутренних дворов.

Ее квартира располагалась на третьем этаже неприметного дома постройки двадцатых годов. Она оказалась довольно тесной. Пола удивил царящий в ней беспорядок. В узеньком коридоре на полу валялись газеты. На бельевой веревке висели носки и майки. На столе стояла миска с остатками лапши.

– Прости, это все моя соседка Лу, – развела руками Инь‑Инь. – Ее неопрятность сводит меня с ума.

Она проводила Пола в свою комнату и ушла на кухню готовить чай. Пол огляделся. Узкая кровать стояла незастеленной. На маленьком письменном столе громоздились кипы бумаг и книг. Лишь прислоненный к нотному пюпитру футляр от скрипки выдавал профессию хозяйки. На натянутом под самым потолком шпагате на плечиках висело необыкновенно элегантное ципао. На единственном в комнате стуле лежала куча белья. Пол сел на пол и скрестил ноги по‑турецки. Он чувствовал себя вполне комфортно среди этого хаоса, так напоминавшего обстановку его собственной комнаты лет двадцать пять тому назад. На кухне Инь‑Инь громыхала посудой. За стенкой соседи как будто играли в маджонг. Где‑то внизу, на улице, выводил трели старьевщик, пока его не перебил не менее заливистый голос точильщика. Как это было не похоже на Ламму! И как странно, что Полу все еще не хотелось домой.

Инь‑Инь принесла чай, устроилась напротив Пола на кровати и остановила на нем взгляд, который тот никак не мог истолковать. Пол уже не помнил, когда в последний раз вот так сидел в комнате один на один с молодой женщиной. В душу его закралось беспокойство, совершенно не соответствующее настроению этой их встречи.

– Хорошая квартира, – сказал он, только ради того чтобы нарушить молчание.

Инь‑Инь улыбнулась, как будто видела его насквозь.

– Ты странный человек, – заметила она.

– Что значит «странный»? – не понял Пол.

– Ну, необычный.

– Это комплимент? – Пол улыбнулся.

– Да нет, просто подумалось.

– С чего это вдруг подумалось? – В его голосе послышались нотки разочарования.

– Ну… ты так необычно ведешь себя для иностранца… помогаешь нам, говоришь по‑китайски. Большинство иностранцев, которых я знаю, носятся как угорелые из офиса в офис и заключают сделки. Что ты вообще делаешь в Китае? Зачем занимаешься мамой? Чего ты хочешь?

– Столько вопросов сразу… – замялся Пол. – Ответить на них будет сложновато.

– А ты попробуй.

– Мне нравится твой отец.

– И это все? – Она улыбнулась.

– Он смелый человек и так предан твоей матери. Я хочу ему помочь не только из сострадания. Меня восхищает, с каким спокойствием он переносит свое горе. Это все.

– Я тебе не верю. Ты работаешь за так? На Западе это не принято.

– У меня принято. Может, в этом и состоит моя главная странность?

Пол надеялся, что Инь‑Инь не расслышит иронии в его словах. И действительно, она приняла их за чистую монету. Глотнула чая и покачала головой:

– Сколько тебе, собственно, лет?

– Я гожусь тебе в отцы.

Ответ пожилого мужчины. Инь‑Инь закатила глаза:

– Я спросила не об этом.

– Пятьдесят три.

После смерти сына Пол надолго потерял счет времени, и эта цифра, прозвучавшая в комнате Инь‑Инь и в ее присутствии, показалась ему чудовищной.

– Играешь на чем‑нибудь?

– Нет.

– А я вот очень люблю музыку.

Это прозвучало словно бы с укором.

– Я знаю.

Некоторое время они смотрели друг на друга, пока Инь‑Инь не отвела взгляд. Где‑то стучали костяшки маджонга, выводил трели старьевщик, щебетали птицы. «У каждого места свои мелодии, – подумал Пол. – Нужно только время, чтобы расслышать их».

– Ты, кажется, хотел кое о чем мне рассказать, – напомнила Инь‑Инь. – Почему раньше ты относил себя к тем, кому нечего терять?

Вопрос был неуместный. Или наоборот, самый что ни на есть уместный. Ответ на него, во всяком случае, звучал однозначно:

– Потому что к тому времени я потерял все.

На ее лице отразилось удивление. Ее глаза, даже сквозь страх и отчаяние последних месяцев, излучали какой‑то непобедимый оптимизм, детскую веру в счастье, которая так трогала Пола. «Не годы старят нас, а раны, которые наносит жизнь, – подумалось ему. – Нас старят потери». Под этим взглядом Пол казался самому себе стариком. Он будил в нем тоску, Пол и сам не смог бы сказать, по чему именно. Может, по юношескому легкомыслию, о котором сам он знал только понаслышке, – тому завидному состоянию, когда мир представляется океаном возможностей и только того и ждет, когда ты в него окунешься.

– А сегодня? – продолжала допытываться Инь‑Инь.

– А сегодня мне есть что терять, и даже очень много.

– И что же это?

– Кто это, – поправил ее Пол. – Кристина.

– А кого ты потерял?

– Сына.

Пол боялся продолжения, новых вопросов, соболезнований или истории об одной знакомой, которая тоже потеряла сына, и это было так ужасно, что просто невозможно себе представить… Но Инь‑Инь все поняла. Пол не чувствовал неловкости, несмотря на повисшую в комнате тишину. Инь‑Инь держала в руке чашку и смотрела на свои босые ноги. Пол вздохнул про себя, одновременно облегченно и разочарованно. Он представил себе, что сказал бы Джастин, если бы увидел своего отца сидящим на полу в этой комнате. Наверняка высмеял бы. Потом Полу вспомнилась Кристина, и ему вдруг страшно захотелось ее увидеть. Каждый вечер они обменивались лишь несколькими фразами по телефону, остальное время Пол почти не думал о ней. А в последние дни, которые выдались особенно жаркими, как будто и вовсе забыл о ее существовании. Только сейчас он понял, как измотало его это расследование.

– Ты выглядишь усталым. Хочешь уйти? – спросила Инь‑Инь.

– Думаю, да.

– Что значит «думаю»?

Пол рассмеялся, негромко, словно бы про себя.

– Наверное, будет лучше, если я пойду. Я и в самом деле немного устал.

– Но я боюсь оставаться одна.

– Понимаю. Хочешь, чтобы я составил тебе компанию?

Она покачала головой:

– Брат живет совсем недалеко. Наверное, пойду к нему.

– Где и когда мы встретимся завтра?

– В полдесятого утра я заеду за тобой в отель.

* * *

Уже оказавшись на Чанлэ Лу, Пол понял, что голоден. На Фуминь Лу, напротив супермаркета, в тени платанов мелькнула вывеска ресторана. Пол направился туда.

День клонился к вечеру. На узких улочках теснились автомобили, велосипеды, пешеходы и бродячие торговцы. Один совал Полу под нос ручку, другой – странного вида часы.

– Гуччи‑Прада, самые выгодные цены, – верещал где‑то за спиной высокий женский голос.

В лучах неоновой рекламы мелькали заваленные овощами и фруктами стойки, чайные лавки и газетные киоски. В искусственном свете лица продавцов выглядели пугающе бледными. Пол миновал массажный салон, за стеклом которого скучающие девушки в пестрых платьях пялились в экран телевизора. Одна помахала ему рукой, Пол улыбнулся в ответ. В подворотне прямо на стене дома висело зеркало. Рядом с ним на низеньком столике были разложены ножницы, бритвы и расчески. Сам цирюльник в ожидании клиентов сидел в стороне, почитывая газету.

Пол присел за столиком уличного кафе, прямо на тротуаре. Из распахнутой двери кухни доносился запах мясного бульона, кориандра и чеснока. Молодой мужчина увлеченно месил сероватый ком теста. Он делил его на шарики, которые раскатывал в длинные полосы, и ссыпал ловко нарезанную лапшу в котел с кипящей водой, одновременно помешивая ее огромной ложкой с дырками. У его ног две молодые женщины мыли под краном рыбу и громко разговаривали, перебивая друг друга.

Овощной суп с мясом ягненка оказался настолько вкусным, что Пол не удержался от комплиментов в адрес повара. Тот принял их со смущенной улыбкой, как человек, для которого похвала была редкой и излишней роскошью.

Кипевшая вокруг жизнь вмиг развеяла усталость Пола. Вдруг захотелось гулять, глазеть, кричать, торговаться в лавках. Он встал и тут же с головой погрузился в сутолоку переулков, платановых аллей и внутренних дворов. На натянутых вдоль и поперек веревках сохло нижнее белье, роняя прозрачные капли на голову прохожим. На каждом углу пахло едой, то и дело вспыхивали перебранки, заглушая стук посуды, чавканье и пуканье сытых и шепот влюбленных.

Этот город нравился Полу куда больше прежнего Шанхая – тоскливого и однообразного, одетого сплошь в серо‑синие мундиры эпохи Мао. Беспокойный, суетящийся, полный энергии и жизни, он напоминал Полу Нью‑Йорк его молодости. Или Гонконг семидесятых годов – времени, когда город еще не потерял своего лица и не превратился в огромный бизнес‑центр из стекла и бетона, с искусственным, кондиционированным воздухом. В Гонконге его молодости стояли вот такие же человеческие запахи.

«У тебя вечный любовный голод», – говорила Кристина пару недель назад.

«Вероятно, она просто неудачно выразилась», – думал теперь Пол. То, что гнало его по этим пестрым улицам после трех лет отшельничества на Ламме, было бы правильнее назвать голодом жизни.

* * *

В отеле Пол первым делом позвонил Кристине. В последние дни ему все трудней было объяснять ей свое затянувшееся пребывание в Гонконге. В четверг она вообще не пожелала выслушать его отчет о результатах лабораторной проверки проб воды и выводах, которые из них напрашиваются. Вчера Пол пытался рассказать ей о визите врача из Шанхая и о том, что при других обстоятельствах у больной, возможно, был бы шанс если не поправиться, то хоть как‑то улучшить свое состояние. И главное – о том, что брат Кристины попросил его задержаться в Китае еще на несколько дней.

Пол сразу заметил, что с Кристиной что‑то не так.

– Ты устала?

– Нет, я больна.

– Что с тобой? – Пол старался говорить как можно спокойнее.

– Совсем не могу спать, вот уже почти неделю. Сил просто не осталось.

– Ты была у врача?

– Да, не далее как вчера. И еще один раз до того.

– Но ты ничего не рассказывала, – с упреком заметил Пол.

– Не хотела тебя пугать, – ответила Кристина и замолчала.

– Ты еще здесь? – забеспокоился Пол. – Что… что сказал врач?

К сожалению, вынужден вам сообщить…

– Кристина! – закричал он. – Говори же!

– Ничего такого, о чем тебе следовало бы так беспокоиться. Я должна щадить себя. Меньше работать. Это все.

– Они брали у тебя кровь?

– Да, конечно.

– Все в норме?

– Да, Пол, все анализы в норме.

– Нет ли у тебя синих пятен на коже?

У Джастина они появились задолго до постановки диагноза, но ни Пол, ни Мередит не придали им никакого значения. Кто станет волноваться из‑за синяков на руках мальчика? А они оказались первыми предвестниками смерти.

– Нет у меня никаких пятен.

– А кровь из носа не течет?

– Не волнуйся так, я тебя умоляю… Успеешь еще, когда вернешься. – Последнюю фразу она произнесла с явным намеком.

– Я постараюсь как можно скорее! – закричал Пол в трубку. – Думаю, в понедельник, первым же самолетом.

– Правда?

– Обещаю.

– Я скучаю по тебе.

– Я по тебе тоже.

Она злилась, Пол чувствовал это по голосу.

* * *

Инь‑Инь приехала с подарками: коробочкой лучшего зеленого чая и записью скрипичного концерта Шуберта в ее исполнении. Она выспалась, была в отличном настроении и не скрывала радости от встречи с Полом. Они пересекли Сучжоу и быстро пошли по набережной Вайтань, в самом конце которой располагалось адвокатское бюро господина Чэня.

Спустя двадцать минут Инь‑Инь с Полом уже стояли у подъезда дома номер два – белого особняка в неоклассическом стиле постройки начала XX века, когда‑то составлявшего гордость Шанхая. Скромная медная табличка на двери удостоверяла, что они прибыли по нужному адресу. Пол и Инь‑Инь поднялись по лестнице на четвертый этаж, где их уже поджидал господин Чэнь – высокий мужчина, ростом с Пола, но крепче. Его импозантный вид удивил Пола. В элегантном черном костюме, белой рубашке, блестящих черных ботинках и круглых очках он походил скорее на адвоката с Уолл‑стрит. К тому же, судя по выправке, нередко заглядывал в тренажерный зал.

Адвокат повел гостей по длинному коридору, мимо множества дверей, за которыми пустовали офисы и кабинеты. По случаю воскресенья в здании никого не было.

Из окна бюро господина Чэня открывался великолепный вид на реку. Сама обстановка напомнила Полу кабинет одного английского адвоката в Гонконге: письменный стол красного дерева, кожаное кресло и уголок для отдыха с двумя уютными диванами. В них и расположились Пол и Инь‑Инь, не дожидаясь приглашения хозяина.

– Так, так… – начал он, – значит, вас прислал Гао? Как он?

Инь‑Инь молчала. Они условились, что первым будет говорить Пол. Но, похоже, и ему начать оказалось не так просто. Вблизи адвокат выглядел не таким надменным, и голос его звучал гораздо приветливее, чем по телефону. Тем не менее Полу стало не по себе. Он увидел в Чэне одного из тех адвокатов, которые ничего не спрашивают просто так. Каждая его фраза таила ловушку. Им с Инь‑Инь следовало соблюдать предельную осторожность.

– Хорошо, насколько я могу судить, – уклончиво ответил Пол на вопрос господина Чэня.

– Все так же шлепает босиком?

– Да.

– Откуда вы вообще его знаете?

– Нам его рекомендовал один хороший друг.

– И зачем он послал вас ко мне? – Адвокат так и впился глазами в Пола.

– Потому что считает, что вы сможете нам помочь. Так он сказал, по крайней мере.

– Гм… Должно быть, у вас интересное дело. Ну давайте выкладывайте…

Пол приступил к рассказу. Стоило ему, однако, произнести «Саньлитунь» и «ртуть», как господин Чэнь оборвал его на полуслове.

– Как насчет небольшой прогулки по набережной? – предложил он и поднялся с места. – Только прошу вас, никаких мобильников. Вещи тоже оставьте здесь. Мы скоро вернемся.

Ни слова не говоря, Пол и Инь‑Инь следом за Чэнем вышли из кабинета. Так же молча спустились в лифте, пересекли набережную и не спеша пошли вдоль реки в направлении отеля «Мир». На набережной толпились туристы, которых подзывал размахивающий флажком гид, родители выгуливали детей, тыча пальцем в величественное здание небоскреба в Пудуне. Гости из провинции, узнаваемые по унылым серым костюмам и характерной обуви, позировали на фоне высотных зданий. Между ними шныряли торговцы с пластиковыми игрушками, засахаренными фруктами и лотерейными билетами. Лучшего места для переговоров было не найти.

Небольшой караван моторных лодок плыл вверх по течению. Корабельный гудок заставил Инь‑Инь вздрогнуть.

– Ну а теперь вы в спокойной обстановке расскажите мне, что произошло, – неожиданно попросил господин Чэнь.

Когда Пол закончил, адвокат подвел их с Инь‑Инь к ближайшей свободной скамейке и жестом предложил сесть.

– И Гао всерьез полагает, что я смогу вам помочь?

– Он просто уверен в этом, – решительно вмешалась в разговор мужчин Инь‑Инь.

Это был неправильный ответ, Пол скосил на нее сердитые глаза.

Чэнь вздохнул еще раз:

– Видите ли, я занимаюсь исключительно экономическими проблемами. Консультирую фирмы в основном по вопросам недвижимости. Когда‑то я работал и с уголовными делами, но это было давно. То, что я делаю сейчас, признаюсь, намного прибыльнее.

– Почему тогда господин Гао рекомендовал именно вас? – удивилась Инь‑Инь.

– Потому что мы давние друзья. Мы вместе учились и были лучшими выпускниками‑юристами в провинции Чжэцзян. Потом несколько лет работали в одном бюро, в основном по гражданскому и уголовному праву. Пока в двери нашей конторы не постучались однажды два крестьянина, у которых незаконно отобрали земельные участки. Такое здесь происходит сплошь и рядом.

– И что?

– Я их просто‑напросто выгнал. Вскоре после этого случая я получил предложение из одного адвокатского бюро в Шанхае и с тех пор занимаюсь только хозяйственным правом.

– А крестьяне? – спросила Инь‑Инь. – Они обратились после этого к Гао?

– С ним тоже произошло нечто подобное, – кивнул Чэнь, – но несколько лет спустя. Даже не знаю, была ли это проверка. В отличие от меня, Гао взялся им помогать. Последствия вы видели.

– Но он не похож на побежденного, – заметил Пол.

– Здесь вы правы. Гао в мире с собственной совестью. Единственный человек, о котором я могу такое сказать. Я искренне восхищаюсь им и иногда оказываю маленькие дружеские услуги.

– Какого рода? – не понял Пол.

– То документ ему нужный справлю, то пошлю своих сотрудников навести справки по какому‑нибудь его делу. У Гао ведь больше никого нет. А хозяйственное право, оно хоть и прибыльно, но, откровенно говоря, скучновато. Так что он всегда может на меня рассчитывать… Две души в одной груди… или как там говорят? – Господин Чэнь весело улыбнулся. – И все же вынужден вас огорчить… Ваше дело, признаюсь, мне не по плечу. Если найдется суд, который согласится взять его на рассмотрение, в лучшем случае он ограничится тем, что будет защищать «Саньлитунь». Потому что защищать «Саньлитунь» означает защищать правительство, как местное, так и китайское.

– Что вы хотите этим сказать? – подозрительно сощурилась Инь‑Инь.

– За экологическим скандалом такого масштаба, или, лучше сказать, преступлением – будем называть вещи своими именами, – стоит не только «Саньлитунь». К этому причастна, во‑первых, администрация Иу. Кроме того, партийная верхушка провинции Чжэцзян и столичное партбюро. Речь идет о зависимости наших СМИ, организаций по защите окружающей среды и судов. О коррумпированности чиновников и партийного аппарата. О положении в самой коммунистической партии. Скажем короче: обо всем том, на чем держится это государство.

Пробегавший мимо мальчишка‑торговец сунул под нос Чэню букет пластиковых цветов. Адвокат небрежно отмахнулся.

– Мне представляется, вы взялись за слишком сложное дело. Мой вам совет: оставьте его.

– От вас я ожидала более оригинального совета, – разочарованно заметила Инь‑Инь. – Еще несколько недель назад моя мать была абсолютно здорова. Сейчас она прикована к постели и не может шевельнуть пальцем. Только хрипит, стонет да хрюкает, как свинья. Она ослепла, оглохла. Она ходит под себя, как младенец, и вы говорите мне: «Оставьте»?!

– Но ваша мать все равно не поправится.

– Это я уже слышала не раз, – пробурчала Инь‑Инь. – А что с умершими и покалеченными детьми?

На мгновение Чэнь запнулся, но вскоре снова заговорил, тщательно подбирая каждое слово:

– Их также не исцелит ваше вмешательство. И не вернет к жизни. Мне жаль.

– А с теми, кто еще не родился? И вы будете спокойно сидеть в своем бюро и консультировать фирмы, зная, что в какой‑нибудь паре сотен километров абсолютно здоровые младенцы еще в материнских утробах превращаются в калек?

Пол не верил своим ушам. Что это было – крик души или всего лишь провокация? Если первое, то что заставило Инь‑Инь вдруг изменить свою точку зрения на совершенно противоположную?

– Послушайте, молодая госпожа, – по‑мандарински обратился к ней адвокат. – Меня поражает ваша самоотверженность. И вот что я вам скажу, хотя мой ответ вам, конечно, не понравится. Да, я мог бы сидеть и консультировать фирмы, зная обо всем этом. Но я мог бы и предоставить вам свою помощь на определенных условиях, и вовсе не потому, что боюсь мук совести. На то у меня есть свои причины, о которых я умолчу.

К скамейке протиснулись двое мужчин. Чэнь сразу поднялся:

– Продолжим прогулку, пожалуй?

Троица не торопясь двинулась дальше вверх по променаду.

– Я предлагаю вам следующее. Ваш отец подает на «Саньлитунь» в суд от своего имени. На это имеет право каждый китаец. Со своей стороны, я готов помочь ему составить исковое заявление и консультировать во время процесса – все честь по чести и, разумеется, анонимно. Или… – Чэнь сделал паузу, словно призывая слушателей быть сейчас особенно внимательными, – или вы хотите действовать через СМИ? И в этом случае я также готов вам содействовать.

Инь‑Инь покачала головой:

– Исключено. Господин Лейбовиц уже рассказывал вам о моем друге из «Пиплс дейли». Ему запретили вести расследования в отношении каких‑либо дел, связанных с «Саньлитунем».

– Я и не имел в виду государственные газеты или телевидение. Я говорю исключительно об Интернете. Напишите о том, что случилось с вашей матерью, сделайте фотографии, но так, чтобы ее нельзя было на них узнать. Потом сходите в интернет‑кафе и выложите все это в Сеть. Там у вас будет триста пятьдесят миллионов читателей. Возмущенных читателей, у многих из которых, возможно, есть подобный опыт. И каждый из них – ваш потенциальный союзник.

Инь‑Инь уставилась на адвоката широко открытыми глазами. Пол заметил, как она вздрогнула.

– Мой коллега из провинции Хэйлунцзян рассказывал интересный случай. В одном городке фабрика отказалась оплачивать рабочим сверхурочные смены. С десяток вышли протестовать, и среди них два брата по фамилии Ху. Охрана фабрики принялась избивать их без предупреждения и отделала одного из братьев так, что бедняга той же ночью скончался. Несмотря на множество очевидцев, ни полиция, ни суд не пожелали вмешиваться, поскольку владелец фабрики был очень влиятельным человеком. «Несчастный случай» – гласила официальная версия смерти Ху. Тем обычно и заканчивались подобные акции, но на этот раз произошло нечто непредвиденное. Случайный прохожий снял сцену избиения на мобильник, и две недели спустя в Интернете появился фильм. – Чэнь остановился перевести дух. Пол наблюдал за Инь‑Инь, с жадностью ловившей каждое слово адвоката. – Даже не знаю, проглядели его цензоры или это была преднамеренная оплошность, за которой стоял определенный политический умысел. Так или иначе, городскую администрацию и владельца фабрики забросали возмущенными письмами со всей страны. В блогах и чатах страсти накалялись с каждым днем, скоро власти уже не могли их игнорировать. Начальника охраны и несколько его подчиненных арестовали, равно как и некоторых из покрывавших их чиновников городской администрации. Непосредственного убийцу приговорили к высшей мере. Владельца фабрики обязали выплатить семейству пострадавшего компенсацию, думаю, сотни тысяч юаней. Такова власть Интернета. Кто бы мог поверить в такое еще лет двадцать назад?

Пол и Инь‑Инь задумались.

– Советую и вам идти тем же путем, – продолжал адвокат. – Честно говоря, это едва ли не единственный ваш шанс. – Он взглянул на часы. – Мне срочно нужно в бюро. Подумайте над моим предложением. Жду вашего ответа.

Пол и Инь‑Инь вернулись с Чэнем забрать свои вещи. Инь‑Инь торопилась на прослушивание. Она и Пол договорились встретиться вечером в баре возле консерватории.

* * *

Пол брел вдоль берега Хуанпу в сторону отеля. Он разглядывал фасады зданий на набережной Вайтань: неуклюжую и в то же время впечатляющую мешанину из необарокко, неоготики, неоклассики и неоренессанса, с элементами бьют‑арт и ар‑деко. Еще совсем недавно эта часть города считалась главной его достопримечательностью. Но сегодня, Пол заметил, большинство туристов даже не смотрели на это великолепие. Их взгляды устремлялись на другой берег реки, где вздымался небоскреб Пудуна – символ Шанхая XXI века. Лишь немногочисленные иностранцы щелкали фотоаппаратами, отдавая должное вчерашнему чуду.

XIV

У Кристины подкосились колени. Доктор Фу подхватил ее привычным движением и усадил на стул. Кристина тяжело задышала, все поплыло перед глазами: яркая неоновая лампа, множество людей на стульях у входа в кабинет врача, белые лакированные стены. Женщины, листающие журналы. Крик ребенка. Строгий голос гинеколога:

– В этом нет никакого сомнения, вы ждете ребенка.

На секунду Кристине показалось, что она теряет сознание. Нет, не от страха. Просто из‑под ног вдруг ушла почва, и Кристина полетела в пустоту.

Ребенка? Она? Не может быть. Она давно уже не думала ни о чем подобном. Ей сорок три года, впереди климакс. Какие дети? Но что, если это все‑таки правда?

Ее первый ребенок был обречен на смерть, никому и в голову не приходило его оплакивать. Он был ошибкой девятнадцатилетней девушки, последствием мимолетной связи. Ему не было места в ее жизни. Только став матерью, Кристина осознала, что сделала. Вторым был Джош. Незадолго до того, как Джошу исполнилось три года, Кристина снова забеременела. Она не хотела ребенка, муж тоже. Аргументов нашлось множество: частые командировки мужа, ее туристическое бюро, Джош, на которого и так не хватало времени. Кристина подчинилась – неохотно. Позже она узнала, что именно тогда любовница мужа по ту сторону китайской границы родила ему сына. Именно поэтому ее сын должен был умереть. Кошмарные сны преследовали Кристину несколько лет. В одном из них она произвела на свет совершенно здорового младенца, которого желала больше всего на свете, а он вдруг бесследно исчез. Она искала его повсюду. Как сумасшедшая, в окровавленной ночной сорочке, бегала по больнице из одной палаты в другую. Переворачивала вверх дном шкафы в своей квартире. Потом понеслась в метро, где с подозрением таращилась в лица пассажиров и рылась в их сумках, пока, вбежав в последний вагон, не упала в изнеможении на скамью и не проснулась. После этого Кристина больше не хотела детей, подумывала даже о стерилизации.

А сейчас? Что, если доктор Фу все‑таки не ошибся? Они с Полом слишком стары, чтобы решиться на такое. В ее возрасте вероятность родить больного ребенка слишком высока. Сможет ли она пойти на такой риск? Как отреагирует Пол? Как это вообще все будет выглядеть? В ее крохотной квартирке? С Джошем? Как быть с бюро? А Пол вообще живет на Ламме. Кто будет заниматься ребенком? Бессонные ночи, колики, первые зубы. Откуда взять на это силы? Вопросы и сомнения так и роились в голове, и, когда Кристина уже чувствовала себя погребенной в этом ворохе страхов и предчувствий, что‑то вдруг словно приподнимало ее над землей и уносило прочь. Она вновь обретала равновесие, но словно в ином мире. Там не было места ни горестям, ни заботам – ничему, кроме того состояния, исполненного бесконечной, почти невыносимой легкости, которому Кристина не могла дать точного названия. Кристина как будто приняла наркотик, и эйфория обещала быть вечной. В ней рос человек, пусть даже пока величиной с булавочную головку. И это не ошибка. Собственно, почему бы и нет? Последний шанс, каприз судьбы. Или ее подарок.

Когда же все произошло? Неужели в ту субботу месяц назад, когда они с Полом вместе возились на кухне и Кристина вдруг почувствовала такое желание, что буквально впитывала Пола всем своим существом? И много дней спустя ее кожа покрывалась мурашками при воспоминании об этом вечере. А может, на следующее утро, когда Пол принес ей в постель кофе со свежими круассанами? Они провалялись в постели до полудня и дважды занимались сексом. Не с такой дикой страстью, как накануне вечером, но с большей нежностью, отдаваясь любви целиком и не в силах оторваться друг от друга. Может, это и был момент зарождения новой жизни?

Любовные ласки других мужчин Кристина воспринимала как своего рода прелюдию к одному‑единственному неповторимому мгновению. Пол и в этом был особенный. Он единственный уважал ее свободу, потому что и над собой не терпел никакого принуждения. Он единственный поддерживал ее во всем. И не падал в изнеможении по вечерам, уткнувшись носом в подушку и всем своим видом давая понять, что сил на нее у него не осталось. Он внушал ей чувство защищенности. В его присутствии Кристина буквально излучала покой, но именно это ее состояние, как казалось, и пробуждало в нем желание.

Радость ощущения новой жизни длилась недолго. Ночью вернулись сомнения и страхи – наглые и отвратительные, как огромные жабы. Комнатка, где едва умещалась двуспальная кровать и стул, стала еще теснее. Куда ставить колыбель? Где найти время на новорожденного? Стоит ей пару дней не появиться на работе, как там начинаются проблемы. Нечего даже и думать о декретном отпуске. Кроме того, они с Полом старые. Очень старые. Ей будет шестьдесят, а ребенок еще не окончит школу. А Полу семьдесят, подумать страшно! Где они возьмут денег на его образование?

Кстати, о Поле. Захочет ли он стать отцом еще раз после смерти Джастина? Чем больше Кристина думала об этом, тем труднее ей было такое представить. Они никогда не заговаривали о детях. Неужели все из‑за возраста? Что изменилось бы, повстречайся они лет на десять раньше? Тогда она точно захотела бы ребенка от Пола. Кристина прикрыла глаза, прогоняя ненужные мысли. Сослагательное наклонение – для тех, у кого в запасе уйма времени. Не для нее.

Тогда, может, ей избавиться от этого ребенка, а Полу вообще ничего не рассказывать? На ранней стадии беременности это вопрос нескольких минут. Он ничего не узнает. Как она обычно поступала в таких случаях раньше? Взвешивала «плюсы» и «минусы». Список «минусов» представился бесконечно длинным. Рожать или не рожать – третьего не дано. Но аборт тайком от Пола? Такого Кристина просто не могла себе представить. Она должна ему признаться. Если он скажет «нет», она подчинится.

* * *

Не волноваться. Главное – не волноваться. Кристина повторяла это как мантру, словно сама себе шептала на ухо. Она стояла в зале прибытия аэропорта Чхеклапкок и удивлялась тому, что на нее никто не обращает внимания. Как могут все эти люди не замечать того, что с ней происходит? На какое‑то мгновение Кристина отдалась во власть бесполезных мечтаний. Мальчик или девочка? Синие глаза Пола или карие, ее? У новорожденных такая нежная кожа… И улыбка, как когда‑то у Джоша. Их любовь безусловна, она не знает границ. Стать для кого‑то центром вселенной, в последний раз…

Но самолет уже совершил посадку. Еще совсем немного.

Где она ему об этом скажет и когда? На Ламме, во время прогулки, или когда они сядут ужинать при свечах? А может, здесь, в Гонконге, посреди этой суеты? Или на Пике?[7] На последнее надо было решиться. Кристина знала, что Пол поднимался туда вместе с Джастином. С другой стороны, это самая высокая точка в городе, что придало бы моменту особую торжественность. И потом, Пик много значил и в жизни Кристины. Сколько раз он предоставлял ей убежище от городской жары и удушающей влажности! А какой умиротворяющий вид открывается оттуда на гонконгские крыши и Южно‑Китайское море! Только там Кристина чувствовала себя по‑настоящему свободной. Туда убегала в поисках одиночества. Подняться на вершину по Лугард‑роуд, сесть на скамейку, – лучшего места для подобного признания не придумать.

Кристина уже видела эту его улыбку. Этот взгляд, который словно приподнимал ее над землей. Как она только выдержала без него целую неделю! В его объятиях забывались все заботы. И вот ребенок. От него. Да в чем здесь еще можно сомневаться?

– Ну давай рассказывай…

Они только что сели в экспресс. Кристина едва могла дышать от волнения. Медленно протянув руку, она наклонила голову Пола к себе и прошептала ему в ухо:

– Не здесь.

– А где? – удивился Пол. – Куда мы вообще едем?

– К метро. От «Сентрала» возьмем такси до Пика.

Она внимательно разглядывала его лицо, словно вчитывалась.

– Именно туда? Ты уверена?

Судя по голосу, Пол не ожидал ничего плохого.

Она кивнула:

– Да.

Таксист высадил их у самого подножия. Еще в метро Пол купил две бутылки воды. Они свернули на Лугард‑роуд – узкую, как лесная тропинка, петляющая вокруг горы. По обеим ее сторонам стояли непроходимые заросли. Белые корни деревьев вздымались над землей ажурными арками. Они шли, словно в туннеле. День выдался теплый, но не жаркий. Вокруг щебетали птицы. Городской шум слился в сплошное приглушенное урчание. Кристина подвела Пола к одной‑единственной скамейке, откуда открывался вид на гавань и Коулун.

– Дело в том, что я… – Кристина замолчала.

Как это сказать? Я беременна? Я жду ребенка? Слишком банально. Но даже на такую фразу сил не было.

– Сколько будет один плюс один? – неожиданно для себя спросила она.

Пол задумался:

– Один плюс один будет… – в его глазах уже блестели слезы, – три!

Кристина кивнула и почувствовала, как что‑то качнулось у нее внутри. Словно грузовой состав проехал по висячему мостику, готовому оборваться в любой момент. Но реакция Пола осталась ей непонятна. Обрадовался он или испугался? «Да» или «нет»?

Кристина вдруг ощутила себя одинокой как никогда. Как будто вложила в руки Пола все, что имела в жизни. И что это за слезы у него на лице, неужели от радости? Даже когда Пол обнял ее, Кристина так и не смогла этого понять. Но это ее ребенок, и она ни за что с ним не расстанется. «Да», Пол. Пожалуйста, скажи «да»…

– И что ты обо всем этом думаешь? – прошептал он.

Кристина пожала плечами:

– Мы не староваты для такого?

– Ты имеешь в виду, есть ли риск для ребенка родиться больным?

– Да… Нет… В конце концов, это можно проверить. Я имела в виду, каково ему будет с такими старыми родителями?

Кристина отвернулась, пряча глаза от Пола.

– Родители могут быть несносными по разным причинам, – продолжал шутить он. – Даже не знаю, на каком месте в этом перечне возраст.

Так, значит, все‑таки «да»? Или он таким образом выражает свою радость? Кристина не нашли в себе мужества спросить. Только сказала, как могла сухо:

– Как ты себе вообще это представляешь? Я имею в виду… С этим ведь теперь придется жить каждый день…

Взглянуть на дело с практической точки зрения – только так. За что еще спрятаться, если не за собственные сомнения?

– Все это не важно, – отмахнулся Пол.

– То есть как «не важно»?

– Может, составим список «плюсов» и «минусов»? – Он улыбался.

– Нет, но мы должны отнестись к этому серьезно.

– Разумеется. Мы должны рассчитывать свои силы.

– И ты так просто говоришь об этом? – Кристина будто возмутилась, сама не зная чему.

– Ничего подобного, – возразил Пол. – Просто самые трудные вопросы нужно ставить сразу. Если мы сумеем на них ответить, все остальное решится само собой. – Он посмотрел ей в глаза. – Какова была твоя первая реакция?

Кристина опустила голову и ответила не сразу:

– Я не поверила.

– Я имел в виду не это. Ты обрадовалась или огорчилась?

Кристина понимала, чего он от нее добивается, но никак не могла решиться произнести нужные слова.

– Что сказал тебе внутренний голос, «да» или «нет»?

Он оставался на удивление спокойным. Уверенность Пола как будто даже росла. Во всяком случае, Кристина ощущала ее все явственней. Он определился сразу и уже знал ее ответ.

– Мы с тобой достаточно старые, чтобы доверять собственной интуиции. Кроме того, ничего другого нам просто не остается.

Только теперь Кристина нашла в себе мужество взглянуть Полу в лицо. «И я еще могла сомневаться?» – удивилась она, встретив его взгляд.

* * *

На обратном пути говорил Пол. Он вспоминал, как когда‑то поднимался на Пик вместе с Джастином и вместе они представляли себя птицами, которые летают над городом и какают на головы прохожим. А потом Джастин ложился на скамейку, а Пол садился рядом, испытывая легкое головокружение от бесконечных «детских» вопросов.

– Однажды он спросил меня, правда ли, что раньше мир был черно‑белым.

Кристина улыбнулась:

– Как ему такое только в голову пришло?

– Мы смотрели фильм Чарли Чаплина, естественно, он был черно‑белый. Джастин истолковал это по‑своему. В другой раз он ошарашил меня вопросом, могут ли взрослые веселиться просто так, как это делают дети, или же им для этого обязательно нужен повод?

– И что ты ему ответил?

– Что не знаю. Сказал, что до сих пор не сталкивался ни с чем подобным, но обязательно сообщу ему, как только увижу.

– Что увидишь?

– Взрослого, который радуется без причины.

– И что, увидел?

Пол покачал головой:

– Нет. Радости видел много, но чтобы без причины… Боюсь, что нет.

И тут Кристина поняла, что у их ребенка будет не один старший брат. Джастин давно стал частью их семьи. В том смысле, в каком мертвые становятся частью каждого из нас, – одни в большей степени, другие в меньшей.

– Мастер Вон знал об этом заранее. – Тон его голоса сразу изменился, будто Пол говорил с самим собой.

– О чем?

– О твоей беременности.

– Об этом ты мне не рассказывал, – удивилась Кристина.

– Разве?

Откуда это смущение в его голосе?

– Нет. А что именно он говорил?

– Он сказал, что я подарю жизнь.

– Подаришь жизнь?

– Да.

– Что‑нибудь еще?

– Нет.

* * *

Три дня спустя Пол впервые встретился с ее матерью. Кристина рассказала ей о беременности, и та захотела немедленно познакомиться с отцом ребенка. В город, однако, ехать отказалась. Поэтому договорились встретиться в «Доме высшей гармонии» – китайском ресторане в торговом центре в Ханхау.

Кристина нервничала, вспоминая свой первый ужин в компании матери и бывшего мужа, вылившийся в двухчасовую пытку. Мать с первого взгляда невзлюбила будущего зятя и устроила ему настоящий допрос. Как ни старался бедняга, ничего изменить не смог. Но особенно неприятные воспоминания были связаны с поведением самой Кристины, которая не решилась перечить матери и превратилась вдруг в тихую, послушную девочку, внимавшую разговорам взрослых с открытым ртом. Меньше всего она хотела пережить нечто подобное во второй раз.

Отношение к Полу Лейбовицу оставалось подозрительным с самого начала. Не то чтобы мать имела что‑то против иностранцев, просто очень сомневалась в их способности понять китайцев с их образом мысли, культурой, обычаями. «Уж слишком они не похожи на нас, – говорила она. – Лучше держаться от них подальше».

«Дом высшей гармонии» был любимым рестораном матери. Зал имел размеры небольшого футбольного поля, с красным ковром на полу и такого же цвета лакированными стенами, на которых висели панно с изображениями карпов и позолоченные светильники. За большими круглыми столами, идеально подходящими для семейных ужинов, почти никогда не было мест. На ковре под столами темнели жирные пятна, валялись крошки. Чем шумнее и многолюднее ресторан, чем грязнее его залы, тем лучше кухня – так полагала мать Кристины.

Кристина не пыталась ее переубедить и старалась не замечать крикливой публики за соседними столами. Но сегодня шум как никогда действовал ей на нервы. Накануне Пол всячески старался ее успокоить, говорил, что отлично понимает свою задачу. Произвести хорошее впечатление на китайскую маму – чего уж проще, ему не впервой играть роль будущего зятя. Возможно, это была не самая уместная шутка в сложившейся ситуации, однако Кристину она успокоила. И сейчас вздох облегчения вырвался из ее груди, стоило только Полу переступить порог зала.

Он был в черных льняных брюках и белой рубашке. Свежевыбрит. Седые волосы едва прикрывали уши. Очевидно, Пол побывал у парикмахера. В одной руке он держал коробку любимых конфет Кристины, в другой – булочку в форме персика с начинкой из семян лотоса – китайское традиционное лакомство и символ долгой жизни. Мать ни слова не говоря приняла подарок и положила его на стол. Потом коротко взглянула на Пола и села.

– Пол, это моя мама, У Цзе, – представила Кристина. – Мама, это…

– Сколько вы зарабатываете? – перебила У Цзе дочь.

– Мама!

От стыда Кристина чуть сквозь землю не провалилась. Теперь стало ясно, что этот вечер добром не кончится. Как ни предупреждала Кристина мать, как ни умоляла ее последние два дня воздержаться от подобных вопросов – все оказалось напрасно.

– Человек – живое сокровище, деньги – мертвое, – смущенно улыбаясь, заметил Пол.

Худшего ответа не могло быть. Оставалось только добавить, что деньги для него ничего не значат, что живет он скромно и вот уже несколько лет нигде не работает, так как оплакивает своего умершего сына. Этого было бы достаточно, чтобы семейный ужин закончился, не успев начаться. Хотя, возможно, мать из вежливости дождалась бы заказа, поела и без промедления попросила бы дочь вызвать такси. Она потеряла мужа, сына, родину и тем не менее работала, пока оставались силы. Как могла она понять затворничество Пола?

Теперь Кристина спрашивала себя, как ей дожить до конца этого ужина. Может, лучше пожаловаться на тошноту и удалиться восвояси? Ее мать не тот человек, на которого можно произвести впечатление китайскими поговорками, тем более такими. У Цзе никогда не смотрела на человека как на сокровище, люди и сокровища для нее – понятия из разных сфер, не имеющих друг с другом ни единой общей точки. Этому научила ее жизнь.

Мать запыхтела. Быстрый взгляд исподлобья не предвещал ничего хорошего.

– С деньгами ты дракон, без денег – земляной червь, – угрюмо пробормотала она.

– Вы правы, – кивнул Пол. Он уже понял свою ошибку и быстро взял подходящий случаю уверенно‑почтительный тон. – Поэтому спешу добавить, что доходы мои вполне достаточны.

– Хм… – хмыкнула мать, с шумом глотнув чая, и подозрительно посмотрела на Пола поверх круглых очков. Она была в традиционном красном жакете с драконами, редкие седые волосы подобраны и закреплены двумя похожими на палочки для еды заколками.

Кристина знала, как плохо сочетаются в сознании ее матери понятия «достаточно» и «деньги». Дело было даже не в непомерной жадности, просто деньги были для нее естественной основой жизни, единственным, что обеспечивало уверенность в завтрашнем дне. Только они сделали возможным для нее и дочери переезд в Гонконг, потому что с деньгами летают даже бескрылые птицы.

– Достаточно для пятерых, я имел в виду, – спешно поправился Пол, поняв, что его ответ не удовлетворил будущую тещу. – У меня дом на Ламме и ценные бумаги, на проценты от которых вполне можно жить.

У Цзе вскинула голову. Теперь она решила, что имеет дело с ловким мошенником.

– Сколько долга на вашем доме? – спросила она.

Что за наказание! Кристина безуспешно попыталась поймать взгляд Пола. Потом сделала вид, что ее это не касается, и рассеянно уставилась в меню.

– У меня совсем нет долгов, – покачал головой Пол в ответ на вопрос ее матери.

У Цзе удовлетворенно кивнула:

– Вы играете?

– Нет, – отвечал он, как будто с самого начала ждал этого вопроса.

– Совсем нет? – У Цзе подозрительно сощурилась.

– Ну… разве иногда, на скачках в Хэппи‑Вэлли или Шатин.

Мать снова кивнула. Она и сама делала ставки на скачках. И любого, кто стал бы отрицать, что хотя бы время от времени не занимается этим, сочла бы обманщиком.

– Где вы работаете? – задала мать следующий вопрос.

– Провожу исследования, – пожал плечами Пол.

– Что за исследования?

– Ну… теоретические исследования основ…

У Цзе повернулась к дочери, но та понятия не имела, к чему клонит Пол.

– Теоретические исследования основ, мама, – повторила Кристина с некоторым раздражением и снова углубилась в изучение меню.

– И вам за это платят? – возвысила голос мать.

Пол кивнул:

– Не волнуйтесь, пожалуйста. Я вполне в состоянии прокормить семью.

У Цзе продолжала мрачно смотреть на Пола:

– Но вы такой старый… и хотите быть отцом?

– Нельзя рассчитывать на то, что стебель сахарного тростника с обоих концов окажется одинаково сладким, – невозмутимо ответил Пол.

Кристина стала искать способ вразумить его и попыталась нащупать под столом его колено. К несчастью, оно оказалось слишком далеко. Однако на мать последняя поговорка произвела неожиданно благоприятное действие. У Цзе ласково улыбнулась:

– Ваш китайский безупречен. И вы так хорошо знаете наши афоризмы. Нашу кухню тоже?

– Он прекрасный повар, мама, – подала голос Кристина, радуясь возможности сменить тему.

– Да, готовлю немного, – скромно признался Пол. Он понял намек и тоже схватился за меню. – Предлагаете мне что‑нибудь выбрать?

Мать кивнула. Пол посоветовался с официанткой, потом внимательно изучил предложения сегодняшнего дня и заказал тушеную рыбу с жареными овощами, высушенных на солнце крабов из Тай‑О, пирожки с устрицами, тофу и куриные ножки.

У Цзе согласно закивала.

– Когда предполагаете жениться на моей дочери? – спросила она.

– Но, мама! – не выдержала Кристина. – Немедленно прекрати этот допрос! Я сама еще ничего не знаю.

Мать лишь неопределенно махнула рукой. Кристина не знала, стоит ли затевать спор на эту тему, мать все равно бы ее не поняла. Они пришли сюда не затем, чтобы наслаждаться едой или обществом друг друга. Пол держал экзамен на зятя, а Кристина была чем‑то вроде ассистентки. Разумеется, все уже решено. Кристина оставит ребенка, что бы там ни решила мама. Но согласие У Цзе упростит им жизнь, а это не так мало. Пока мать жива, Кристина остается дочерью, со всеми вытекающими из этого положения ограничениями и обязанностями.

– Сразу после того, как я переговорю с астрологом и он назовет наиболее благоприятную дату, – отвечал Пол.

Кристина остановила на нем полный благодарности взгляд. Пол хитро сощурил глаза.

– Вы верите в китайскую астрологию? – удивилась У Цзе.

– Иногда, – улыбнулся Пол. – Просто я решил, что это не повредит.

Мать рассмеялась. Это был прагматизм как раз в ее духе. «У нас, китайцев, – говорила она, – в ходу сразу четыре религии: конфуцианство, даосизм, буддизм и прагматизм. Последняя – самая распространенная».

– Чем занимаются ваши родители? – спросила У Цзе.

– К сожалению, они умерли.

– И как часто вы навещаете их могилы?

– Их могилы очень далеко, в Нью‑Йорке, – вздохнул Пол. – Разумеется, здесь у меня есть небольшой домашний алтарь, на который я каждый день кладу свежий банан и яблоко – их любимые фрукты. А по утрам зажигаю курительные свечи.

– Это хорошо, – довольно закивала У Цзе. – Надеюсь, вы жили с ними в согласии?

– Я любил их.

– У вас есть братья и сестры?

– Нет, никого.

– А племянники? Кузены? – (Пол покачал головой.) – Дяди? Тети? – Она уставилась на него в недоумении.

– Нет, к моему большому сожалению.

Кристина отчаянно заморгала. Одиночка без семьи – что может быть хуже с точки зрения ее матери? За что судьба так наказала Пола Лейбовица? Ничто не могло вселить в душу У Цзе более страшные подозрения. Другой вариант – жалость, – пожалуй, даже худший. Кристина вглядывалась в лицо матери, но оно оставалось непроницаемым.

– Вы играете в маджонг? – вдруг спросила У Цзе.

– Охотно. Хотя и не очень хорошо.

В этот момент официантка принесла рыбу. У Цзе наполнила тарелку Пола и только потом свою и тут же проглотила первый кусочек, демонстрируя наслаждение громким чавканьем, а кости выплюнула на тарелку. Два официанта поставили на стол блюда с куриными ножками, тофу и овощами. Глаза матери разгорелись.

Кристина поняла, что главное уже сказано. Мать ловкими движениями набрала в тарелку еды и довольно захрустела куриной косточкой. Какими бы глупыми ни были ее вопросы, Кристина любила мать и питала к ней искреннее уважение. И совсем не была уверена, что Пол когда‑нибудь сможет понять ее чувства. Кристина помнила, чем обязана этой малосимпатичной чавкающей старухе – жизнью. И даже не один раз. Во‑первых, когда та родила ее. Во‑вторых, когда протащила через границу. Это за ее плечи цеплялась Кристина, когда тонула в море. А потом эта старуха надрывалась на фабрике, в кровь стирая пальцы, чтобы Кристина могла учиться в хорошей школе. И даже учебу в Ванкувере Кристина оплачивала из ее скромных сбережений.

Поэтому Кристина считала невозможным переезд на Ламму без мамы. Долг дочери не позволял оставить У Цзе одну в Ханхау, пусть даже ради ребенка и мужа. От Пола Кристина ждала только понимания.

А мать? Один из немногих любимых ею китайских афоризмов гласил: «Одни ловят рыбу, другие только мутят воду». И к какому именно из двух типов относится тот или иной человек, видно только по его делам. Чтобы это понять, требуется время.

По поведению матери в ресторане Кристина поняла, что та решила предоставить Полу Лейбовицу шанс.

XV

Вы жизнь заберете.

Вы жизнь подарите.

Вы жизнь потеряете.

Так звучало предсказание астролога. Три незамысловатые фразы, которым Пол упорно не желал верить. Что могут знать о нас звезды? Первое пророчество уже сбылось. Полу хотелось крикнуть: «Ну и что?!» – но слова мастера Вона крепко засели у него в голове. О чем бы ни думал Пол, мысли неизбежно ускользали в направлении пророчества. Он подарил человеку жизнь. Следует ли из этого, что у кого‑то он жизнь отнимет? Но у кого и каким образом? Несчастный случай исключался. Насколько это неизбежно? И что означает в таком случае третья фраза? Вы жизнь потеряете. Свою? Конечно, чью еще жизнь можно потерять. Ребенка? Кристины? Объясниться астролог не пожелал.

Пол не мог усидеть на месте. Он подошел к борту парома и стал любоваться игрой солнечного света на серой воде. За дверями машинного отделения тяжело ухал дизельный мотор. Трое подростков в школьной форме пялились каждый в свои «геймбой». У противоположного борта Пол увидел продавца из мясной лавки на Ламме, у ног которого стояла тачка с мороженой свининой. Тот приветливо кивнул Полу.

«В вашей жизни появится человек, но он не переживет этот год» – так сказал астролог Кристине. Что, если он имел в виду не его, а сына?.. Пол рассмеялся про себя. Что за чушь? С каких пор он стал таким суеверным? Собственные мысли на эту тему казались ему глупыми и оскорбительными. Он ни за что не решился бы высказать их вслух. Тем не менее они тревожили его. Пол сам не понимал, что с ним происходит. Неужели всему виной первое сбывшееся предсказание? Следует ли из этого, что и двум оставшимся надо поверить? «Чушь! – думал Пол. – Идиотизм! Нашел чем забивать голову!»

Паром толчком причалил к берегу в деревне Юнсювань. Деревянный причал затрещал под тяжестью судна, половина свиной туши соскользнула на палубу. Пол помог мяснику снова уложить ее в тачку, медленно спустился по пирсу к почтамту и пошел к деревне. Теперь он был дома, на Ламме, где покачивались на воде знакомые рыбацкие лодки, а воздух пах солью и морем. Почти все магазины в деревне располагались на одной‑единственной узенькой улочке, гордо именуемой Мейн‑стрит, где можно было прогуливаться, позабыв о том, что время – самая драгоценная вещь на свете. Здесь никто никуда не спешил. Даже машины не попадались Полу во время ежедневных прогулок по зеленой холмистой долине и скалистым берегам. Когда солнце садилось за горами острова Лантау, небо окрашивалось в темно‑красный цвет. За три года Пол успел сродниться с Ламмой и покидал ее неохотно. Все здесь вселяло чувство уверенности, наполняло душу радостью и покоем. Даже те три дымовые трубы угольной электростанции в Юнсюване.

У госпожи Ма Пол купил овощей, фруктов и свежего тофу. Потом зашел к господину Ли за бутылкой вина и свернул на дорогу до поселка Тайпэн. Теперь он ничего не слышал, кроме птичьего щебета, треска цикад, детских голосов да стука посуды в придорожных домах.

Дома он прежде всего занялся садом. За время отсутствия Пола тот успел прийти в запустение. На террасе валялись сломанные веточки и лепестки цветов. В бамбуковых зарослях торчало несколько сухих стеблей. Бугенвиллею нужно было срочно обрезать. Пальмы в кадках на террасе – освободить от мертвых коричневых листьев. Пол немедленно принялся за работу, надеясь, что уборка, готовка и возня с растениями хоть немного его отвлекут.

Когда в саду все было сделано, он тщательно прибрался в доме, сварил на ужин суп, включил компьютер и вошел в электронную почту.

Там обнаружилось новое письмо. Имени отправителя не значилось. Пол хотел было удалить его непрочитанным, но потом передумал и открыл.

Тема: Проверка

Принято: 11:25

Привет, Пол, это проверка связи

Как добрался до Гонконга?

Буду рада получить от тебя весточку

Привет с Чанлэ Лу

Инь‑Инь

Он покинул Шанхай всего четыре дня назад, но за это время успел позабыть и Инь‑Инь, и Да Луна, и Минь Фан. Беременность Кристины задала его мыслям совсем другое направление. Кроме того, Пол устал. Поэтому его ответ состоял из нескольких формальных вежливых фраз и обещания позже написать обо всем подробнее.

На следующее утро он завтракал в комнате Джастина. Пол редко в ней убирался и даже вчера не стал делать этого. Осторожно, словно боясь разбудить спящего, открыл дверь. В детской все было белым: потолок, стены, пол – и Пол зажмурился, ослепленный солнечным светом. Посредине стояла белая кровать. Натянутая поверх нее москитная сетка колыхнулась, когда Пол открыл дверь. На стене плясали тени бамбуковых стеблей. Только у потолка, как два случайных мазка цветной краски, раскачивались китайские фонарики – красный и желтый. С полок смотрели плюшевые игрушки: две обезьянки, тигр и медведь, сменившие множество хозяев, судя по потертым шкуркам. Рядом стояли любимые книги Джастина. Пол вошел в комнату и закрыл дверь. На полу и полках уже лежал тонкий слой пыли. Сможет ли Пол впустить в эту комнату другого ребенка? И что в таком случае будет с курточкой и сапогами Джастина? И с его ростовыми метками на куске дверной рамы, который Пол привез сюда из своей старой гонконгской квартиры?

Как они вообще станут здесь уживаться? Джош переедет в спальню Пола, для Кристины придется отгородить часть гостиной. Ну а их ребенок со временем займет эту комнату. Что тогда делать с плюшевыми зверями? С книгами? С воспоминаниями?

Джастин тоже бывал на Ламме. В последний год его жизни, еще до объявления диагноза, они приезжали сюда один или два раза – купаться и бродить по горам. Пол вспомнил, как они стояли на верхней палубе парома, сразу за будкой рулевого, и он объяснял Джастину устройство моста. Ничто не ускользало от спокойных голубых глаз этого мальчика. Стояла поздняя осень, но день выдался безоблачным и теплым. Мередит оставалась дома или же была в командировке. Они с Джастином дошли до пляжа в Ло‑Со‑Шин. В павильон на вершине холма Пол внес сына на плечах. Потом они устроили пикник на берегу, где теплый песок так и лип к коже. Отец и сын, они понимали друг друга без слов. Обратно от Сокквуваня до Абердина плыли на лодке. Сидели на скамье у самого носа, плевали за борт арбузные семечки и выдумывали истории. Лодка покачивалась на волнах, брызгала белая пена, и Джастин визжал от восторга.

Пол прикрыл глаза и вдруг увидел перед собой сына. Не нужно бояться следовать за счастьем, даже если оно всего лишь иллюзия, хранящаяся в глубинах памяти, даже если оно связано с болью, которую почти невозможно вынести. Потому что забвение – это предательство. Оно – ближайший сподвижник смерти.

«Мы должны понять, хватит ли места в нас самих, остальное образуется само собой» – так говорила Кристина.

Так неужели его «да» будет достаточно, чтобы разрешить все связанные с ребенком проблемы? Или Кристина права, а он все слишком упрощает? Внезапно Пол усомнился в собственных словах.

Так хватит ли в нем места? Как будет их ребенок жить в одной комнате с братом, которого так никогда и не увидит? Сможет ли Пол качать колыбельку младшего сына без того, чтобы видеть старшего? Сколько страха, любви он еще в состоянии вынести? Будет ли ребенок здоровым? Что, если Пол будет вздрагивать при каждом его крике или неосторожном движении и высматривать на его теле признаки смертельной болезни? Синяк – это всего лишь синяк, и кровотечение из носа не всегда смертельно, но он должен обезопасить ребенка, ради его же блага. При этом будущий сын или дочь ни в коем случае не должны заметить отцовского страха. Возможно ли такое?

Ответа на этот вопрос у Пола не было. Равно как и на множество других, которые встали перед ним с тех пор, как он узнал о беременности Кристины. Неужели в пятьдесят три года ему суждено еще раз стать отцом? Возможно. Хотя и трудно было представить себе, как это все будет происходить на самом деле. Где они станут жить? Только не в Ханхау, на двенадцатом этаже и на пятидесяти квадратных метрах. Такое просто невозможно. Но хватит ли места в его доме хотя бы на четверых?

«Мы достаточно стары, чтобы доверять своей интуиции, тем более если другого выхода нет».

Все верно, остальное покажет время. Что говорит ему внутренний голос? Что Пол хочет этого ребенка. Это подарок судьбы, которого он не может не принять. Это «да», прозвучавшее явственно, страстно, вопреки всем сомнениям, он услышал сразу. «Да» из глубины души, какие еще могут быть возражения?

Когда вечером он вошел в Интернет почитать «Нью‑Йорк таймс», в почте было еще одно письмо от Инь‑Инь. Пол пробежал его глазами.

Тема:????

Получено: 9:48

Привет, Пол. Спасибо за быстрый ответ. Рада, что у тебя все хорошо.

У меня, к сожалению, не так. Сплю плохо, играю плохо. Мне не до Моцарта и Мендельсона, когда мыслями я совсем в другом месте. Тем более не до Иоганна Себастьяна (я имею в виду не Баха;‑). Вчера снова была у адвоката Чэня. То, что он говорил об Интернете, не идет у меня из головы. Чэнь сказал, что Интернет – Давидова праща двадцать первого века, и это придает мне мужества. Не знаю, что он имел в виду, но звучит красиво. Адвокат не видит никакой опасности в том, что я пойду в интернет‑кафе и обо всем напишу в каком‑нибудь блоге. Я сделаю это анонимно и никому ничего не скажу. Главное, чтобы из текста нельзя было понять, где все происходило и кто писал. А ты как считаешь, пройдет? Разумеется, риск есть всегда. Завтра мой брат возвращается из Ханчжоу. Послушаю для начала, что он скажет. Потом напишу.

Инь‑Инь

Пол плохо воспринимал текст с экрана, поэтому распечатал письмо, перечитал его еще раз и только после этого сел за ответ.

Тема: Действуй

Привет, Инь‑Инь, спасибо за весточку. Я согласен с Чэнем в том, что Интернет – едва ли не единственный ваш шанс. (Ты и правда ничего не слышала о Давиде и Голиафе?) Обеспечить анонимность нетрудно, в этом я тебе помогу, если хочешь. Можешь для начала переслать текст мне, я его посмотрю, подправлю, если потребуется. На Ханчжоу я, честно говоря, не особенно рассчитываю. Не поддавайся на уговоры брата, действуй!

Привет с острова Ламма

Пол

Пол отправил письмо, и тут позвонила Кристина. Она извинилась за поведение матери в ресторане и в очередной раз услышала от Пола, что беспокоиться не о чем.

В словах ее матери он не услышал намерения ни обидеть его, ни оттолкнуть. Просто У Цзе слишком стара, чтобы тратить время на пустые вежливые фразы. Она заботится о дочери и внуке. Ее подозрительность вполне понятна, тем более если учесть, как сурово обошлась жизнь с ней самой. Но как бы ни была ему симпатична мама Кристины, жить с ней под одной крышей он бы не рискнул. Оставаться в Ханхау ей также невозможно, этого не допустит Кристина. Что же делать в таком случае? В домике на Ламме? Ну, недели две‑три он, возможно, выдержит… Нужно подыскать ей жилье где‑нибудь поблизости, лучше всего в Юнсюване, у подножия холма. Оттуда до его дома пятнадцать минут пешком. Правда, в гору.

Кристина удивляла его все больше. Женщина, которую он любил, сорокатрехлетняя мать‑одиночка, владелица туристического бюро, в мгновение ока превратилась в послушную китайскую дочь. Пол видел – по ее глазам, мимике, – как неприятны были ей вопросы матери. Но Кристина не возражала, не перечила, не затыкала ей рот. Только не на людях, не при чужом человеке, тем более иностранце.

Внезапно Пол почувствовал себя оплетенным такой плотной сетью обрядов, ритуалов и условностей, что стало трудно дышать. С рождением ребенка он станет частью китайской семьи, независимо от того, поженятся они с Кристиной или нет. И сейчас его счастье зависит от того, сможет ли он со всем этим справиться.

Через два дня поступило еще два электронных письма от Инь‑Инь.

Тема:????

Получено: 0:59

Привет, Пол. Буду краткой, потому что собираюсь идти спать.

Итак, брат вернулся со своей партийной конференции. По сути, он ничего не добился. Слышал разве краем уха о расследовании неких инцидентов, связанных с «Саньлитунем». Он страшно разочарован. Говорит, надо набраться терпения. Мы не должны ничего предпринимать, пока расследования не закончатся. И по‑прежнему ничего не хочет слышать об обращении в суд или публикации в Интернете. «Все равно нам не победить партию», – говорит он. Но меня не интересует политика. Мы с папой хотим, чтобы люди, которые отравили озеро и стали виновниками болезни мамы и других жителей нашей деревни, были наказаны, только и всего. Когда брат говорит о «новом Китае», он имеет в виду новые дома, дороги, машины, мосты, фабрики. Но мне кажется, здесь надо добавить кое‑что еще. В «новом» Китае люди должны признавать совершенные ошибки и по возможности исправлять их. Другая «новизна» мне не нужна, потому что ничем не отличается от того, что было раньше. Он ведь никогда не был трусом, мой брат, и на этот раз признал мою правоту. Именно так он и сказал: «Ты права», – не помню, когда слышала от него такое в последний раз. Но сейчас не время, говорит он. Надо выждать момент, и он обязательно наступит, в этом брат уверен. Сколько раз я уже об этом слышала! Не время для чего, для справедливости? Если нам так важно ее добиться, почему бы не сделать это здесь и сейчас? Если же нет – никакое время не переломит ситуацию. И еще брат сказал, что я слишком много общалась с тобой. Тут я разозлилась не на шутку. Или он считает, что у меня нет своей головы на плечах? Я немедленно начинаю писать обо всем, что нам пришлось пережить и что удалось выяснить. Текст пришлю тебе, может, что‑нибудь добавишь. А как только все будет готово, немедленно выложу его в Сеть. А мое прослушивание все равно придется перенести на другое время. Я сейчас не в том состоянии, а третьего шанса мне никто не даст.

Буду рада снова видеть тебя в Шанхае.

Инь‑Инь

Тема: Саньлитунь

Принято: 3:44

Во вложении текст о маме, «Саньлитуне» и нашей деревне. Не думала, что он дастся мне так тяжело. Но гнев придал мне силы. Лу уже читала мой шедевр и пришла в такую ярость, что чуть сама не села писать – на «Саньлитунь», в городскую администрацию, премьер‑министру – куда угодно. Хоть самому Вэнь Цзябао, вместе со всем политбюро! Подправь, пожалуйста, что не так, и, если надо, дополни. Я немного нервничаю, ведь я не героиня и не борец за правду. Я всего лишь хочу помочь отцу.

Инь‑Инь

Пол сидел на террасе с чайником чая и миской китайских слив личи. С замиранием сердца он открыл документ во вложении, пробежал его глазами и вздохнул с облегчением. Текст получился блестящий. Ничего лишнего, только факты. При этом болезнь Минь Фан была описана с таким чувством, что даже Пол едва не задохнулся от ярости. Невозможно было представить себе, чтобы эта статья кого‑нибудь оставила равнодушным. Пол перечитал ее, на этот раз высматривая места, где Инь‑Инь могла бы себя выдать. Но и в этой части она оказалась на высоте. Из текста следовало, что его автор хорошо знаком с положением дел в деревне, только и всего. Изменения, произошедшие с Инь‑Инь после их первого разговора в ресторане, были разительны. Пол восхищался последовательностью, с которой она воплощала свою идею в жизнь.

Он вернулся в дом, слегка подкорректировал распечатанный текст и сел писать ответ.

Тема: Саньлитунь

Привет, Инь‑Инь, и прими мои поздравления: твой текст удался, более чем удался! Будь уверена, он возымеет должное действие. Пересылаю тебе его со своими поправками. Даже если ты не героиня – снимаю шляпу. То, что ты сделала, удивительно. Надеюсь, наши усилия не пройдут даром. Держу за тебя пальцы и с нетерпением жду весточки.

Всего наилучшего,

Пол

На следующий день пришло еще два электронных письма из Шанхая.

Тема: срочно

Получено: 0:56

Пол, большое спасибо за редактуру. Все поправки я приняла, твой китайский просто удивителен. Сегодня собираюсь в Пудун. Моя знакомая знает там один чайный дом, где без проблем можно воспользоваться Интернетом. Главное – не оставлять следов, хотя риск есть всегда. Стоит мне почувствовать страх, как я начинаю думать о родителях. Это верное средство, я прибегала к нему и во время работы над текстом. Я очень волнуюсь. Что произойдет после того, как я щелкну на «отправить»? Меня пугает необратимость процесса, ты меня понимаешь? Надеюсь, ты не считаешь меня дурой. Интересно, мы одни такие или есть еще деревни с похожими проблемами? Хватит ли у кого‑нибудь мужества написать комментарий к моей истории или отреагировать на нее в какой‑либо другой форме? Буду держать тебя в курсе. Помни обо мне и пожелай мне удачи.

Твоя совсем‑не‑героиня

Инь‑Инь

Тема: Сделано!

Получено: 4:17

Сделано! Сделано! Сделано!

Я только что разместила его в Сети!

Не чувствую ничего, кроме облегчения. Никакого страха! Теперь я могу сказать о себе то же, что и отец: мне терять нечего. Даже если они меня вычислят – что с того? Арестуют? Посадят за решетку? Но я всего лишь студентка консерватории, и я ничего не боюсь.

До скорого!

Инь‑Инь

Ничего, кроме облегчения. Пол искренне радовался за Инь‑Инь, но предательский страх уже отзывался в желудке неприятной щекоткой. Инь‑Инь решилась, она опубликовала текст в Сети. Для кого? Для нескольких сотен пользователей, которые, прочитав, тут же о нем забудут? Или же тем самым она запустила цепную реакцию, которую уже никто не в силах остановить? В последнем случае ситуация уже вышла из‑под контроля, и текст распространяется с быстротой молнии на аудиторию, которой позавидует любое СМИ. Что же произойдет, если Чэнь все‑таки заблуждался и полиция вычислит Инь‑Инь? Кем она предстанет в их глазах, обыкновенной студенткой?

Время для сомнений было самое неподходящее. Пол написал Инь‑Инь письмо, в котором еще раз пожелал ей удачи, восхитился ее мужеством и умело составленным текстом. Назвал ее «маленькой героиней», вопреки всем ее отговоркам, и попросил держать его в курсе.

Потом приступил к своим обычным делам. Но за день, вопреки обыкновению, еще не раз проверял электронную почту. Новых писем не поступало.

На следующее утро Пол, после нескольких безуспешных попыток дозвониться, отправил Инь‑Инь электронное письмо. Спустя три часа зазвонил телефон.

– Где Инь‑Инь? – спросил мужской голос.

Пол узнал его, однако на всякий случай решил удостовериться:

– Господин Вайденфеллер?

– Да, где она? – нетерпеливо повторил приятель Инь‑Инь.

– Но откуда мне знать?

– Последние десять дней она больше общалась с вами, чем со мной, – раздраженно ответил Иоганн Себастьян.

– Я уже неделю как в Гонконге, все это время мы не общались. – Пол злился оттого, что ему приходится оправдываться.

– И вы не догадываетесь, где она может быть?

– Может, у родителей?

– Нет, им я уже звонил.

Судя по голосу, Вайденфеллер был обеспокоен не на шутку.

– И давно вы ее разыскиваете? – поинтересовался Пол.

– Мы договорились встретиться вчера вечером, но я не застал ее дома. Соседка сказала, что видела ее утром, потом ушла на работу, а когда вернулась – Инь‑Инь не было в квартире. Ноутбук и мобильник она унесла с собой. Никто не знает, куда она подевалась. Я искал ее в консерватории. У брата она не объявлялась вот уже несколько дней. – Вайденфеллер сделал паузу, чтобы перевести дух, и повторил свой недавний вопрос, на этот раз почти умоляющим тоном: – Неужели вы совсем не догадываетесь, где она может быть?

– Нет. – У Пола ноги стали ватными от страха.

– Когда вы в последний раз выходили с ней на связь?

– В Шанхае, когда прощались, – солгал Пол.

Раз уж Инь‑Инь не рассказала Вайденфеллеру о своей интернет‑акции, на это у нее были причины. Пол не имел права нарушать ее тайну.

– Что, если она у своей сокурсницы, с которой они вместе занимаются? – предположил Пол. – Не волнуйтесь. Уверен, она вот‑вот появится.

– Надеюсь, – пробурчал Вайденфеллер. – Позвоните мне, как только что‑нибудь узнаете.

– Разумеется, и вы мне тоже, – отозвался Пол.

Он вышел в сад и набрал номер адвоката Чэня.

– Это Лейбовиц, вы меня помните?

– Ну конечно. Ваша подруга Инь‑Инь была у меня пару дней назад и…

– Она последовала вашему совету и выложила в Интернет историю своей матери, – перебил Чэня Пол. – И пропала.

Некоторое время адвокат молчал.

– Она сделала это в интернет‑кафе, как я ей говорил?

– Да. Насколько я знаю, она воспользовалась Интернетом в некоем чайном доме в Пудуне и приняла все меры предосторожности.

– Странно… – пробормотал адвокат. – Значит, она как‑то выдала себя в тексте…

– Нет, я читал текст. Он был составлен безукоризненно, я не обнаружил в нем ни малейшего намека на личность автора. Даже не представляю себе, каким образом ее могли бы вычислить.

– Ну, мало ли… Достаточно малейшей оплошности…

– Я читал ее текст, она мне его пересылала, – перебил адвоката Пол.

– Она вам его – что? – переспросил Чэнь.

– Пересылала, на проверку.

– Каким образом?

– По электронной почте, разумеется. – Голос Пола дрогнул.

– Проклятье! – выругался адвокат. – Как она могла? Или не догадывалась, что ее электронную почту проверяют? – (Пол застонал.) – Это все объясняет, – продолжал адвокат. – Неужели вы не заметили ничего подозрительного ни в Иу, ни в Шанхае?

– Нет, – ответил Пол, и тут же в голове словно что‑то прояснилось. – Хотя постойте… Ночью кто‑то вторгся в ее номер…

– Как это «вторгся»? – не понял адвокат.

– В Иу, в отеле, кто‑то проник в ее номер посреди ночи.

– Что же вы раньше молчали?

– Я не увидел здесь никакой связи с нашим расследованием. – Пол нервно зашагал по садовой дорожке. – Решил, что ее просто хотели обокрасть.

– Чем вы вообще занимались в Иу?! – закричал Чэнь. – Я знаю, что вы встречались с Гао и с тем журналистом. С кем еще? Что вы вообще там делали? Вы объявлялись в полиции, в других официальных инстанциях?

– Нет, – рассеянно ответил Пол. – Я наводил в Интернете справки о болезни Минамата и «Саньлитуне»…

– Со своего компьютера, разумеется, – перебил его адвокат.

– Нет, я…

Пол не знал, что говорить дальше. Как он мог так оплошать? Как мог забыть, где находится? И он еще пользовался компьютером дежурного менеджера! А потом пытался вычислить ночного гостя, стоя в паре шагов от него. Это он, Пол, подставил Инь‑Инь, это за его легкомыслие и наивность она сейчас платит!

– Но на каком, скажите, основании ее могли арестовать?

– Оснований более чем достаточно. – Адвокат прокашлялся. – Подстрекательство к беспорядкам. Угроза государственной безопасности. Клевета. Или, что чаще всего бывает в таких случаях, разглашение государственной тайны. Уже за одно это полагается три года тюрьмы.

Пол упал на стул, опрокинув чайник и чашку.

– Но… это смешно…

– Не будьте таким наивным, господин Лейбовиц. – Голос адвоката звучал раздраженно. – Система лаоцзяо[8] позволяет до четырех лет держать граждан этой страны за решеткой без какого‑либо участия судей и адвокатов. Уголовное право здесь вообще ни при чем, такое наказание могут назначить в любом полицейском участке.

– Я знаю, знаю… – чуть слышно ответил Пол. – Это законы времен Культурной революции. Но я думал, они давно отменены.

– Юристы давно требуют их отмены, но лобби служб госбезопасности слишком сильно… Вот буквально только что был случай в провинции Хэнань. Там задержали одного крестьянина. Судья его выпустил, но полиция снова арестовала и назначила два года исправительных работ. Все законно! Минуточку… – Голос Чэня зазвучал приглушенно, словно адвокат прикрыл трубку ладонью. Через несколько минут он вернулся к разговору: – Простите, это моя секретарша. Возможно, мы беспокоимся больше, чем нужно. У меня неплохие связи в управлении полиции. Я позвоню им и тут же дам вам знать.

Пол долго не решался выпустить из рук трубку. Так и носил ее с собой, из кухни в спальню и ванную, пока убирался. Даже не включал пылесос из опасения пропустить звонок. Потом отправился в деревню за покупками и когда выбирал манго в лавке госпожи Тун, телефон в кармане отчаянно завибрировал.

– Плохие новости, – послышался голос Чэня.

У Пола упало сердце.

– Что… что вам удалось узнать?

– Ничего.

– Но вы сейчас сказали, что у вас плохие новости…

– Это они и есть. У меня двое хороших знакомых в уголовной полиции, и оба кое‑чем мне обязаны. Но даже они ничего не смогли выяснить. Отсюда напрашиваются два возможных варианта. Либо связанные с «Саньлитунем» дела или конкретно случай Инь‑Инь настолько секретны, что даже мои знакомые не вошли в круг посвященных, либо… полиция не имеет к ее пропаже никакого отношения.

– Как? – удивился Пол. – А кто же имеет?

– Если бы я знал.

– Но у вас, наверное, есть какие‑нибудь предположения? – осторожно спросил Пол.

– Нет. Ее могла схватить служба безопасности в Ханчжоу или Иу. Или служба охраны «Саньлитуня».

Желудок Пола, обычно не столь чувствительный, болезненно сжался.

– Но что же теперь делать? – пролепетал он, сам понимая, что выглядит идиотом.

– Ждать. Искать… Я не знаю…

Беспомощность адвоката еще больше ужаснула его.

– Я еду в Шанхай! – Это вырвалось само собой, прежде чем Пол успел что‑либо сообразить.

– Хм… – послышалось в трубке. – Не стану вас отговаривать, но будьте осторожны. Не забывайте, что за вами могут следить. Не садитесь в машину к кому попало. Помните, что ваш телефон прослушивается. И не оставляйте ничего подозрительного в номере отеля.

– Я буду осторожен, – пообещал Пол. – Мы сможем увидеться?

Адвокат замялся:

– Боюсь, в настоящий момент я вам ничем помочь не могу.

– Даже кофе со мной не выпьете?

– Позвоните мне, как только будете в Шанхае. Там посмотрим.

Пол взглянул на часы. Паром отходит в полтретьего. Если поторопиться, на него можно успеть. Нужно только срочно поставить в известность Кристину.

Он спросил, не найдется ли у нее минутки выпить с ним чашку чая, но Кристина неожиданно изъявила желание приехать на Ламму, что‑нибудь вместе приготовить и пообедать. В бюро было затишье. Сотрудницы хорошо справлялись с работой, а она по нему соскучилась.

Пол купил все необходимое для ее любимой курицы гон бао с арахисом и пошел на пристань. Она улыбнулась, лишь только его заметила, и вприпрыжку сбежала по трапу. Она как будто помолодела и еще больше похорошела, несмотря на округлившийся живот. Пол нередко замечал Кристине, что беременность ее красит, но она воспринимала это как комплимент, которому не стоит придавать значения.

Пол обнял ее и поцеловал, но Кристина испуганно отстранилась, словно заподозрив что‑то неладное.

– Что случилось? – Она пристально вгляделась ему в лицо.

– Есть подозрения, что Инь‑Инь арестовали.

Во взгляде Кристины не было и намека на упрек. Она смотрела разочарованно, как человек, который знал о предстоящем несчастье заранее, но до последнего надеялся его избежать.

– Скорее пойдем домой. – Кристина потащила его по тропинке.

На холме на пути к деревне Тайпэн она стала задыхаться. Остановилась на полдороге и схватила Пола за руку.

– Может, передохнем? – предложил он.

– Нет, все в порядке. Только давай немного сбавим скорость.

Остаток пути они прошли молча, погруженные каждый в свои мысли.

Дома Пол приготовил чай со льдом и поставил для Кристины шезлонг на террасе. Потом принес из кухни нож, разделочную доску, чеснок, куриную грудку, лук и имбирь и устроился рядом. Было жарко, душно и безветренно, но Пол любил такие дни. Кристина же выглядела бледной и уставшей.

– Может, пойдем в дом? – предложил Пол.

– С удовольствием, если у тебя есть кондиционер. – Она улыбнулась. – Так что тебе известно об Инь‑Инь?

Пол подробно передал разговоры с Вайденфеллером и Чэнем.

– Похоже, адвокат что‑то недоговаривает, – рассудила Кристина. – Ты уверен, что он здесь ни при чем?

Пол порубил мясо мелкими кубиками и теперь нарезал зеленый лук на длинные полосы.

– Чэнь здесь ни при чем. – Пол постарался произнести это как можно увереннее, чтобы она не расслышала его разочарования.

– Кто тогда?

– Не знаю. – Он утер со лба пот.

– Думаешь, мой брат все еще хочет подать на них в суд?

– И здесь мне нечего тебе ответить. Полагаю, что да.

– Это ты уговорил его?

– Я не уговаривал. Он все решил сам.

– Странно, – пробормотала Кристина. – До сих пор недоумеваю, как ему такое пришло в голову?

– А чему тут удивляться? Ты же видела его жену. Он хочет, чтобы виновные в ее болезни были наказаны, только и всего.

– В Китае? – Кристина приподнялась на локтях.

– Какая разница где? – разозлился Пол. – Если бы с моей женой сотворили нечто подобное, я бы тоже призвал виновных к ответу, будь я немец, китаец, американец или папуас из Новой Гвинеи.

У Кристины на блузе проступили темные пятна пота.

– Иди в дом, – посоветовал Пол. – Я принесу вентиляторы.

Кристина присела на корточки возле кухонной стойки и включила вентилятор, с наслаждением подставила лицо прохладному ветерку. Пол налил в чугунную сковороду воды, добавил соль, соевый соус, шаосинское вино, десертную ложку картофельной муки, хорошенько все перемешал и через несколько минут положил в маринад мясо.

– И теперь ты едешь в Шанхай, – догадалась Кристина.

Пол так и застыл с поварешкой в руке:

– Откуда ты знаешь?

– Ты никогда не бросаешь тех, перед кем чувствуешь себя виноватым. – (Он молча кивнул.) – Ты полагаешь, что это ты подтолкнул их добиваться справедливости и тем самым навлек на них опасность.

– Разве это не так? – неуверенно спросил Пол.

– Так.

– В самом деле? Ты действительно так считаешь?

– Думаю, без твоего участия они не зашли бы так далеко.

Пол в задумчивости ковырял ложкой смесь из светлого и темного соевого соуса, китайского уксуса и кунжутного масла. Остается добавить сахара, муки и куриный бульон – и все будет готово. Кристина уже накрывала на стол. Пол включил газовую плиту, налил на чугунную сковороду растительного масла и, когда оно достаточно прогрелось, бросил сычуаньского перца и чили. После чего покрутил сковороду на огне до тех пор, пока стручки не стали хрустящими.

– Какой запах… – Кристина закатила глаза.

Пол высыпал на сковороду нарезанную кубиками курятину. Та зашипела. Пол добавил оставшиеся ингредиенты и с наслаждением втянул воздух. Запах жареного чеснока, имбиря и лука его успокаивал, а готовка помогала сосредоточиться. Наконец пришел черед соусу и арахису. Вскоре готовая курица гон бао дымилась на столе. Кусочки филе вперемешку с темно‑красными стручками перца чили под тонким слоем соуса смотрелись просто восхитительно.

Кристина достала из мультиварки готовый рис, и они сели друг напротив друга. Неожиданно Пол перегнулся через стол и поцеловал Кристину в щеку.

– Спасибо.

– За что? – удивилась она. – Это ведь ты готовил.

– За все.

Кристина наколола на вилку два кусочка и, закатив глаза, поднесла ко рту.

– А знаешь, – вдруг сказала она, – во время Культурной революции у этого блюда было другое название: «Куриное филе на скорую руку».

– Почему?

– Потому что Гон Бао – имя одного чиновника эпохи династии Цин.

Пол чуть не подавился:

– Вот уж не думал, что в Китае даже названия блюд могут меняться из политических соображений.

Кристина отчаянно пыталась удержать палочками арахис.

– Собственно, что ты забыл в Шанхае? Неужели всерьез рассчитываешь выйти на след Инь‑Инь?

– Нет, – покачал головой Пол. – Но я должен поговорить с Вайденфеллером и Сяо Ху, чтобы определиться, что делать дальше. Кроме того, я собираюсь в Иу, к твоему брату. Даже не представляю, как он отреагирует на известие о пропаже Инь‑Инь. Его сын, боюсь, в этом деле нам не помощник.

– Согласна, – кивнула Кристина.

– Значит, ты не против? – Пол поднял на нее глаза.

– Разве мое мнение что‑нибудь изменит? – Кристина была достаточно умна, чтобы не дожидаться ответа на этот вопрос. – Честно говоря, предчувствия у меня тревожные, хотя ты и убеждаешь меня не волноваться.

– У тебя действительно нет для этого оснований, – подтвердил Пол. – В худшем случае они депортируют меня обратно в Гонконг.

– А я впервые почувствовала ответственность за судьбу брата и его семьи. Как все‑таки хорошо, что ты нам помогаешь. – Некоторое время Кристина молчала, жуя курицу, а потом задала следующий вопрос: – Когда ты отправляешься?

– Завтра.

– Амулет моего деда при тебе?

Пол достал красного дракона из‑под белой футболки:

– Ношу не снимая.

– Может, и мне поехать с тобой?

Пол чуть не поперхнулся.

– Тебе? В твоем положении? Ни в коем случае! Через три дня я буду дома.

– Кстати, давно хотела спросить тебя, изучением каких‑таких теоретических основ ты занимаешься? – Она хитро прищурилась.

– Основ жизни, – не моргнув глазом, ответил Пол.

– А если подробнее? Что входит в твои исследования?

– Кто мы и что делает нас такими, какие мы есть. Чем мы живем – я не имею в виду пищу. Ну и все восемьдесят восемь разновидностей любви, разумеется.

– Восемьдесят восемь! – всплеснула руками Кристина. – Неужели их так много?

– На самом деле гораздо больше. Это только те, которые известны нам на сегодняшний день. Но, как часто это бывает с нами, исследователями, чем больше открываем, тем больше убеждаемся, что ничего не знаем.

Кристина склонила голову набок:

– Пол, я понятия не имею, о чем ты говоришь.

– В настоящее время, – голос Пола зазвучал вдруг обстоятельно, как у телеведущего, – мы задумали длительный эксперимент. Наш испытуемый, мужчина пятидесяти трех лет, одиночка – не то по жизненным обстоятельствам, не то по убеждениям, это трудно понять. Так или иначе, последние тридцать четыре года он прожил один, если не считать брака, продолжавшегося девять лет. А до этого имел весьма непростые отношения с отцом и матерью. Смерть сына, случившаяся три года назад, и вовсе превратила его в отшельника. Так вот, этот наш испытуемый вдруг задумал жениться на женщине десятью годами моложе его, которая беременна от него и уже имеет сына от другого мужчины. И вот он собирается жить под одной крышей вместе с ней, ее сыном и матерью. Серьезное испытание, я бы сказал. Но мы почти не сомневаемся, что наш подопечный его выдержит. Вопрос лишь в том, что именно придаст ему силы снова открыть себя жизни, преодолеть страх перед ней и людьми.

– Что же это такое может быть? – смутившись, спросила Кристина.

– Неужели ты совсем не догадываешься?

Она рассеянно покачала головой:

– Нет.

XVI

Сяо Ху лежал в постели, раскинув по сторонам руки и ноги и прикрыв глаза. Он глубоко вдохнул и сосчитал до восьми, чувствуя, как легкие наполняются кислородом. Потом задержал дыхание и начал отчет по новой, выпуская воздух из расслабляющегося тела. Всего двенадцать повторений – так рекомендовал Сяо Ху друг, несколько лет практиковавший йогу в Индии. Он утверждал, что это древнее медитативное упражнение поможет собрать силы для нового рабочего дня. Главное – ни о чем не думать. Но Сяо Ху был настроен скептически. Это лежание на спине, равно как и замедленное дыхание, давалось ему с трудом. Что за глупость! Воздух должен проходить по телу свободно. Еще тяжелее давалось Сяо Ху ни о чем не думать. Он старался представить себе какую‑нибудь картинку: женскую грудь или башню Цзинь Мао в лучах восходящего солнца. Но если таким образом и удавалось сдержать поток мыслей, то только на пару минут.

Сяо Ху в последний раз выпустил воздух из легких и замер, наслаждаясь расслабленностью. Потом нащупал очки на ночном столике и поднялся с кровати. Часы на айфоне показывали 5:15. За время медитации Сяо Ху получил четыре новых сообщения – все приветы от друзей из США и Канады.

Он раздернул шторы. Красная полоса у горизонта предвещала рассвет. Сяо Ху оглядел гостиную. Узкий диван из «Икеи» перед плоским экраном на стене, небольшой обеденный стол с четырьмя стульями, приземистая тумбочка для музыкального центра и нескольких книг – ничего лишнего. Но для того, кто жил с родителями и сестренкой на пятнадцати квадратных метрах и делил кухню и туалет с пятью соседскими семьями, – настоящая роскошь.

Сяо Ху включил машину «Эспрессо» и телевизор, надел спортивный костюм и сел на велотренажер. Обычно он ставил его на «швейцарскую программу» – пять минут разминки, во время которой просматривал по телевизору новости, потом нагрузка возрастала, как будто велосипед ехал в гору. Сяо Ху все с большим усилием приходилось жать на педали, на лбу проступили первые капли пота, и – проклятье! – начались позывы к кашлю.

Над городом круглые сутки висело облако серовато‑бурого смога. Небоскребы стояли словно в меховых шапках. Сквозь щели в оконных рамах в квартиру просачивался ядовитый воздух, усиливавший приступы астмы, которой Сяо Ху страдал с детства. На этот раз обошлось. Сяо Ху набрал в грудь воздуха и задержал дыхание.

Перед глазами возникло разочарованное лицо сестры, выслушавшей его рассказ о партийной конференции в Ханчжоу. Сяо Ху перепробовал все, но ничего не добился. Как было объяснить это ей? В перерывах между заседаниями он пытался переговорить с председателем парткома из Иу, но тот отмахнулся сразу. Сотрудники службы губернатора также не захотели ничего слышать о «Саньлитуне». Скользкая тема – ни комментариев, ни отзывов в прессе. Даже если есть проблемы на некоторых фабриках – все на уровне слухов. Руки прочь – таково указание Пекина.

В горле снова запершило. Сяо Ху глубоко вздохнул, но в следующий момент зашелся в сильном сухом кашле, буквально разрывавшем горло и грудь. Он сошел с велотренажера. Восемнадцать минут – он выдержал только половину «Альпийской программы». Смешно!

Сяо Ху принял душ, съел разогретый круассан и стал собираться на работу. На десять часов было назначено совещание с начальниками отделов. На час дня он пригласил на обед коллегу из парторганизации провинции Хунань.

Около двенадцати позвонил Вайденфеллер.

Позже, мысленно возвращаясь к этому разговору, Сяо Ху пытался вспомнить, когда еще в жизни испытывал такой ужас. Вероятно, в детстве, когда однажды упал в пруд. Он пробыл в воде всего несколько минут, а потом отец вытащил его, но для Сяо Ху они растянулись в вечность. Мальчик колотил руками по воде, пытаясь удержаться на поверхности, отчаянно хватал ртом воздух, высматривал вокруг хоть что‑нибудь – веточку, камень, доску, – за что можно бы было уцепиться.

Эти мгновения невольно пришли Сяо Ху на память, когда из разговора с Вайденфеллером он понял, какую глупость сотворила Инь‑Инь. С той только разницей, что на этот раз ждать помощи было неоткуда. Последствия поступка сестры были непредсказуемы. Сяо Ху чувствовал, как теряет контроль над собственной жизнью.

Усилием воли он взял себя в руки и попытался успокоить Вайденфеллера. Она обязательно отыщется, у него хорошие связи. Один‑два звонка – и вопрос будет решен.

Сяо Ху позвонил одному хорошему знакомому из службы губернатора, которому на днях помог справить выгодную страховку, и попросил его выяснить, не числится ли У Инь‑Инь – дата рождения 19.11.1978, место рождения округ Паньчжихуа, провинция Сычуань, – среди задержанных полицией. Ответ, который он получил десять минут спустя, был отрицательный.

Мобильник запищал, напоминая о предстоящей встрече. Инь‑Инь подождет, обед с коллегой важнее. Сяо Ху не может отменить его, тем более сейчас.

Он забронировал столик возле окна с видом на реку. Коллега из Хунаня был мужчина его возраста, честолюбивый партработник, с которым они познакомились на конференции в Пекине в прошлом году.

С тех пор он часто наезжал в Шанхай и не раз составлял Сяо Ху компанию в ресторанах и барах караоке. В прошлый раз он предложил Сяо Ху купить земельный участок в пригороде Шанхая, который, пока негласно, планировался в следующем году под застройку. Дело было выгодное. Цены на такие участки подскакивали в двадцать‑тридцать раз за одну ночь. Но Сяо Ху медлил. Коллега, разумеется, рассчитывал на вознаграждение, но какое и в какой форме – это пока не обсуждалось. А Сяо Ху ни в коем случае не хотел от него зависеть, какими бы соблазнительными ни были перспективы на прибыль. Поэтому у него оставалось два пути: либо вежливо отклонить предложение, либо водить коллегу за нос обещаниями и посулами, пока тот сам не поймет, что рассчитывать ему не на что.

Любой ответ не решил бы проблемы в целом. Коллег по партии связывала сложная сеть взаимных обязательств и уступок, опутывавшая всякого, кто попадал в эту систему. До сих пор Сяо Ху держался в стороне, но категорический отказ возбудил бы подозрения в его адрес, прежде всего в кругах начальства. В партии не может быть отщепенцев. «Торчащий гвоздь рано или поздно будет забит» – гласил древний китайский афоризм, в справедливости которого Сяо Ху убеждался не раз.

Обед прошел без сюрпризов. Коллеги обсуждали курсы акций, взрыв цен на недвижимость в Шанхае, шансы Инь Мао Чаньцэнь стать одним из самых высокооплачиваемых игроков NBA в этом сезоне и преимущества нового «фольксваген‑пассата». Под конец секретарь из Хунаня заговорил о сестре своей жены. Молодой перспективный адвокат, Сяо Ху обязательно должен с ней познакомиться. Она ищет работу в Шанхае и охотно купила бы здесь квартиру. Ведь «Чайна лайф» инвестирует немало крупных строительных проектов и, конечно, имеет неплохие контакты с подрядчиками. Коллеге незачем было углубляться в подробности. Сяо Ху кивнул и пообещал при случае оказать содействие.

Разговор с коллегой нисколько не развеял его беспокойства. В офисе Сяо Ху объявил секретарше, что, к сожалению, не сможет участвовать в назначенной на три часа летучке, и просил ее извиниться за него. А сам спустился на набережную, чтобы выпить эспрессо в «Старбаксе». День выдался необыкновенно жаркий, и Сяо Ху был рад оказаться в оснащенном кондиционерами зале кафе. Коллега из Хунаня просил место адвоката для своей родственницы и недорогую квартиру. Ни то ни другое не составляло для Сяо Ху проблемы: он как раз подыскивал себе в офис толкового юриста. Но стоило ли связываться с юной особой из Хунаня? Выгодная сделка, вне всякого сомнения. Но она означала для Сяо Ху первый шаг в том направлении, куда ему совсем не хотелось двигаться. Он вступил в коммунистическую партию вовсе не с целью разбогатеть, каким бы диким не показалось подобное заявление большинству его соратников. Хотя и не имел ничего против тех материальных благ, которые успел нажить.

Сяо Ху был счастлив и горд, когда ему предложили вступить в партию. Из ста шестидесяти четырех студентов юридического факультета только троих удостоили этой чести. Партия не спортивный клуб, куда записывается всяк кому вздумается. И Сяо Ху не медлил ни секунды, хотя и видел, с какой опаской отнеслись к этому предложению родители. Причины настороженности отца стали ясны ему позже, а тогда Сяо Ху был совсем не настроен до них докапываться.

Он учился. С утра первым приходил в читальный зал библиотеки, а покидал его последним. Он хотел быть лучшим во всем, чтобы составить гордость партии.

Испытательный срок Сяо Ху выдержал без проблем. Церемония вручения партбилета оказалась короткой. Сяо Ху в тот же день обернул заветную красную книжечку в полупрозрачный пластик.

Он получил незначительную должность в муниципалитете Шанхая, куда отбыл спустя шесть месяцев. Там Сяо Ху быстро пошел в гору. Семинары, конференции, курсы повышения квалификации. Иногда за всем этим он видел руку неведомого могущественного покровителя. Сяо Ху успешно постигал учение Мао, Дэна Сяопина и Цзяна Цзэминя о роли коммунистической партии в юриспруденции и СМИ. Ему и в голову не приходило усомниться в его истинности. Для этого политика партии на протяжении последних тридцати лет была слишком успешной. Если с чем Сяо Ху и не был согласен, то это не имело никакого отношения к генеральному курсу.

Он видел, что верхушка чиновничества погрязла в коррупции, но разве партия с этим не боролась? Он наблюдал, как день ото дня увеличивается пропасть между богатыми и бедными, но при чем здесь партия? «Тот, кому в наше время не удалось разбогатеть, должен винить только себя, – полагал его друг невролог Чжоу. – Если у них не получилось сегодня – не получится никогда». После Культурной революции вся страна начинала с нуля, но едва ли не каждый день предоставлял новые шансы. Тот, кто не сумел воспользоваться ни одним, – глупец. В конце концов, у каждого свой выбор.

Сяо Ху пил второй эспрессо. Он думал об Инь‑Инь и терзался сомнениями. Он понимал ее гнев и разочарование во время их последней встречи. Более того, Сяо Ху полностью разделял ее чувства. Что бы там ни написала младшая сестренка в Интернете, кого бы ни обвиняла и чего бы ни требовала, она не заслужила ни тюремного заключения, ни бесконечных допросов, которыми ее сейчас наверняка мучили. Одного вызова в полицию с последующим предостережением было бы вполне достаточно. Устройство системы, в которую она попала, Сяо Ху представлял себе разве по книгам, но и их было достаточно, чтобы понять, как ничтожны ее права в качестве подозреваемой. Ей могут, если очень повезет, разрешить свидание с родственниками или адвокатом, но даже этого порой приходится ждать не один месяц. Ее могут упечь в психиатрическую лечебницу, и любой адвокат будет бессилен. Но в чем виновата его сестра? Инь‑Инь не диссидентка и никогда не критиковала власть. Она совершенно аполитичная молодая девушка, вся вина которой в том, что она слишком любит свою мать и не хочет, чтобы ее односельчане ели отравленную рыбу.

В конце концов, думал Сяо Ху, они должны быть ей благодарны, даже если об этом и нельзя говорить вслух.

Он вернулся в офис, завершил кое‑какие дела и уехал домой раньше обычного.

Утром в начале девятого Сяо Ху позвонили из шанхайского партбюро. Лу Гохуа – высокопоставленный чиновник из кабинета партсекретаря – хотел срочно переговорить с ним. Встреча была назначена на десять утра.

Первым делом Сяо Ху подумал о недавнем обеде с коллегой из Хунаня и его просьбе. Неужели это была ловушка? Иначе о чем Лу Гохуа с ним разговаривать? «По личному вопросу», – объяснила секретарша. К чему тогда такая срочность? Сяо Ху снова вспомнил, как когда‑то тонул в пруду.

И ничего, за что можно было бы уцепиться…

* * *

Кабинет, куда вызвали Сяо Ху, располагался в безликом бетонном здании на Бейджин Си Лу, с китайским флагом на крыше. В дверях так и шныряли молодые партийные кадры в плохо сидевших костюмах. У подъезда, как когда‑то велосипеды, выстроились в ряд десятки автомобилей.

На вахте Сяо Ху спросил номер кабинета Лу Гохуа.

Коридор пятого этажа походил на узкий, плохо освещенный туннель. За закрытыми дверями справа и слева не усматривалось никаких признаков жизни. Разглядев в полумраке номер 555, Сяо Ху остановился, набрал в грудь воздуха, пытаясь сосредоточиться, и замер. Накануне ночью он долго не мог уснуть, представляя себе этот разговор. «По личному вопросу», – предупредил женский голос в телефоне.

Что бы это значило? Уж не поджидает ли его в кабинете Инь‑Инь? Невероятно, но ничего нельзя исключать. Или Лу собирается читать ему нотации, что Сяо Ху плохо следит за младшей сестрой? От одной этой мысли ему стало стыдно. А что, если речь пойдет об отце? В любом случае главное – не терять присутствия духа. И это неплохая возможность вступиться за Инь‑Инь. Он старший брат, чего же ему бояться? И потом, он неплохо обеспечен. Имеет три квартиры и сбережения, которых хватит по крайней мере на несколько лет. В конце концов, он всегда найдет себе работу. И он ничем не заслужил исключения из партии.

Сяо Ху постучался.

– Войдите.

Кабинет оказался довольно просторным и светлым. Никаких следов Инь‑Инь не усматривалось. В уголке для приема посетителей стоял обитый красным бархатом диван и два такого же цвета кресла с белыми полотенцами на подлокотниках. Стену украшала изящная каллиграфия: «Ищи правду в фактах» – афоризм, который одни приписывали Мао, другие – Дэну Сяопину, хотя Сяо Ху как будто припоминал, что нечто подобное читал у Конфуция. В помещении было душно и накурено, судя по всему, кондиционер не работал. Сяо Ху прокашлялся.

Хозяин кабинета сидел в противоположном углу. Сяо Ху не раз видел его на партийных мероприятиях. Это был один из сотрудников секретаря городского партбюро – низенький, неприметный человек с глубокими морщинами на лбу и бурой родинкой на подбородке. На нем были дурацкие очки в круглой оправе, введенные в моду еще Цзяном Цзэминем – тогда такие носил каждый второй партийный чиновник. Но Цзян Цзэминь вот уже пять лет как не у дел.

На письменном столе стоял монитор, два телефона и множество наполовину полных пепельниц. Лу поднял голову, оторвавшись от чтения какой‑то папки.

– У Сяо Ху? – послышался жутковатый вкрадчивый голос.

– Так точно.

Лу показал на один из стульев за письменным столом.

Сяо Ху сел. Чиновник захлопнул папку и некоторое время молча смотрел на посетителя. Сяо Ху никак не мог истолковать этот пристальный взгляд темно‑карих щелочек‑глаз. В нем не было ни неприязни, ни дружелюбия. Только свойственная сильным мира сего холодная самоуверенность с легким налетом любопытства. Чем дольше продолжалось это молчание, тем неуютнее чувствовал себя Сяо Ху.

– Как давно вы состоите в партии? – спросил Лу.

– Десять лет и девять месяцев.

Все правильно – ни одного лишнего слова. Только отвечать на вопросы.

– Я читал ваш послужной список. Это потрясающе! Мы довольны вами. В учебе вы всегда были первым, а ваша самокритика подкупает необыкновенной доходчивостью и ясностью. Мои поздравления!

– Спасибо.

– Партии нужны такие люди, как вы. У вас многообещающее будущее. – Тут Лу достал из пачки сигарету и закурил, не предложив гостю. – И вы, как я слышал, хотите перевестись в Пекин, в Министерство юстиции? – (Сяо Ху кивнул.) – Почему бы и нет? Правда, и у нас в городе тоже много важной и интересной работы. – По лицу Лу пробежала улыбка. – В группу шанхайского партсекретаря требуется толковый юрист. Вам это интересно?

Сяо Ху смутился. Он успел смириться с самыми худшими опасениями, допросами, неприятными нотациями, а Лу всего лишь предлагал ему должность. Причем едва ли не самую выгодную, на какую только мог рассчитывать человек его возраста и квалификации. Неужели его вызывали на собеседование? Что, если это все‑таки ловушка, проверка, игра, правил которой Сяо пока не понимает? Нужно быть начеку. Любое сказанное им слово может быть использовано против него, не сейчас, так позже. Сяо Ху коротко прокашлялся:

– Ваше предложение – большая честь для меня.

Лу с довольным видом откинулся в кресле и выпустил облачко дыма.

– Вам, конечно, далеко не все нравится в партии. – Он посмотрел в растерянное лицо Сяо Ху и добавил: – Мне тоже.

Черт, за какого наивного простачка держит его этот чинуша? Сяо Ху десять лет изучал историю партии и мог бы с ходу выдать список ее промахов и ошибок. Но сколько человек до него попалось на этот крючок? И сколькими годами трудовых лагерей пришлось им расплачиваться за минуту неосторожного откровения? Главное – ничего конкретного. Отвечать только общими фразами.

– Партия у власти вот уже более полувека, и в самые трудные времена она делала свое великое дело. Совершенно избежать ошибок было невозможно.

– Например?

Сяо Ху наморщил лоб, вспоминая, что говорил на эту тему Ху Цзиньтао в своих последних выступлениях.

– Путь к абсолютной гармонии всех сил общества еще долог и…

– Давайте конкретнее, – перебил его Лу. – Вы испытываете мое терпение.

Сяо Ху почувствовал, как к горлу подступает кашель. Удивительно, как это дым до сих пор не спровоцировал у него приступ астмы. Сяо Ху срочно нужно было на свежий воздух, но он не мог попросить чиновника открыть форточку.

Что же с ним случилось? Отчего Сяо Ху вдруг почувствовал себя таким маленьким и ничтожным, что вмиг позабыл о своих намерениях? Разве ему кто‑нибудь угрожал? Он не хотел никаких дискуссий о партии. Он пришел сюда узнать, где его сестра, в чем ее обвиняют и как ей помочь. Сяо Ху из последних сил старался не выдавать своего волнения. Он сидел на стуле прямо, прижав ладони к внешней стороне бедер. Он уже чувствовал, как они взмокли.

– Мы идем к социализму по‑китайски. – Сяо Ху напряг память, цитируя последнее обращение премьер‑министра. – А значит, никого не имеем права бросить на полпути.

– Вы намекаете на проблему богатства и бедности в современном Китае, если я вас правильно понял?

У Сяо Ху взмокли подмышки. Пот ручьями заструился по телу. Между тем надвигающийся приступ кашля уже сдавил горло. К какой фракции в партии принадлежит Лу, к правым или левым, к реформаторам или консерваторам? Сяо Ху лихорадочно подбирал подходящий случаю лозунг.

– Богатство в моем понимании проблемы не составляет, – наконец заметил он. – Речь идет о бедных, разве не так?

Лу разочарованно бросил на стол пачку сигарет.

– Что значит «разве не так»? – раздраженно спросил он. – Разумеется, у нас слишком много бедных. Вы удивляете меня. Я ждал от вас более внятного ответа.

«Этот экзамен я провалил», – пронеслось в голове Сяо Ху. Хотя он и понимал, что это только начало. Проклятый кашель! Сяо Ху сдерживал его как мог, прижимал язык к нёбу. Обычно это помогало, но только не на этот раз. Он отвернулся, закрыл обеими ладонями лицо и затрясся, как будто по кусочку выплевывал легкие. Лу наблюдал за ним, не меняясь в лице, пока приступ не кончился.

– Что с вашими квартирами? – спросил он потом. – Сколько их у вас?

Прошло несколько секунд, прежде чем Сяо Ху понял суть вопроса.

– Три. Сдаются в аренду.

– Продать не хотите? – как ни в чем не бывало предложил Лу.

– Я не спекулирую недвижимостью, – заявил Сяо Ху.

Он прекрасно понимал, что его ответ не имеет для Лу никакого значения. Тот лишь хотел показать свою осведомленность, лишний раз дать понять, что для партии нет тайн. Он не угрожал. Подобных намеков было более чем достаточно.

Выслушав ответ Сяо Ху, Лу долго разглядывал свои руки. Потом поочередно потянул за каждый палец, до хруста.

– Я слышал, ваша мать больна. Какое несчастье…

– Да, – только и ответил на это Сяо Ху.

– Что же все‑таки произошло?

Очередная ловушка. Если Лу знает о болезни Минь Фан, он прекрасно осведомлен о малейших ее подробностях. Но он хочет услышать об этом из уст Сяо Ху, посмотреть, какие слова тот будет подбирать.

– Врачи подозревают болезнь мозга. Моя мать парализована. Она ослепла и оглохла. Никаких надежд на улучшение нет.

– Правда ли, что кое‑кто из вашей семьи усматривает причины ее болезни во внешних обстоятельствах и даже винит во всем некий химический концерн?

Сяо Ху молча кивнул. Настал момент, которого он опасался с самого начала, – момент, когда он мог хотя бы попытаться что‑нибудь сделать.

– Имеются указания на то… – осторожно начал он.

– Что за указания? – перебил его Лу.

– Что моя мать ела отравленную рыбу. Что озеро, где она ее ловила, заражено. Мы ищем правду в фактах.

Никогда прежде пара предложений не давалась ему с таким трудом.

– Кто это «мы»? – Лу как будто не расслышал намека.

Все так, Сяо Ху должен прикрыть ее. Потому что он старший брат, и он за нее в ответе. «Пообещай, что будешь заботиться об Инь‑Инь, когда меня не станет», – не раз просила его мать.

Но где же Инь‑Инь, почему ее нет с ними? Сяо Ху чувствовал, что не одного его допрашивает Лу в этом кабинете. Они с Инь‑Инь сообщники, как и тогда, в детстве, когда отец изливал свой гнев на обоих, не делая различия.

– Кто это «мы»? – повторил Лу. – Вы и ваша семья? Или только ваша семья?

Сяо Ху вздохнул с облегчением. Если до сих пор Лу загонял его все дальше в тупик каждым новым вопросом и замечанием, то теперь впереди показался просвет. Сяо Ху понял, что ворота открыты, и со всех ног устремился к ним.

– Мы – это мы, но, если быть точным, речь идет о моей сестре.

Лу протянул ему через стол три листа бумаги:

– Это она разместила сей памфлет в Интернете?

Сяо Ху пробежал глазами первую страницу:

– Не знаю…

– Что значит «не знаете»?

– Я вижу это впервые, – чуть слышно пролепетал Сяо Ху. – Как вы могли подумать, что моя сестра…

– Кто же еще? – запыхтел Лу. – И вы об этом знали…

– Нет!

Жалкая ложь!

– Она открыто обвиняет «Саньлитунь». – Лу задыхался от возмущения. – Она клевещет на него. Она клевещет на государственные органы… Она требует открытого судебного процесса и не верит результатам лабораторных проверок.

– Где моя сестра? – прошептал Сяо Ху так тихо, что ему пришлось повторить вопрос дважды.

– Этого я вам сказать не могу. Зато я точно могу вам сказать, что с ней произойдет, если вы ей не поможете. «Саньлитунь» подаст на нее в суд за клевету и подрыв репутации. Комбинат будет требовать возмещения морального ущерба, а это очень большая сумма. Ее ваша сестра будет выплачивать до конца жизни. Все ее имущество будет описано, вплоть до скрипки. Вы этого хотите?

У Сяо Ху задрожали руки, дыхание стало учащенным. Он подумал об Инь‑Инь. О матери, чей организм отравлен ртутью. О ее пустых, безжизненных глазах. Лу ждал ответа.

– Нет, – одними губами пролепетал Сяо Ху.

– Кроме того, я слышал, что ваш отец собирается предъявить иск «Саньлитуню». Это правда?

Сяо Ху молча кивнул. Сердце упало.

– Что произошло с вашей семьей? – Голос Лу сорвался на визг. – Вашего отца будут допрашивать в полиции. Такие разговоры могут длиться часами, сутками, неделями. Кто все это время будет заботиться о больной?

Сяо Ху понял, что настал решающий момент. Ему было что возразить. Он мог бы рассказать о других больных. О мертвых кошках. О лабораторных исследованиях. О журналисте Ване. Но голова плохо соображала, и чем дольше длилось молчание, тем отчетливее понимал Сяо Ху, что время уходит. Решимость его затухала, как накрытый колпачком язычок пламени. Переполнявшая его холодная невозмутимость словно вытесняла его из собственного тела. В какой‑то момент Сяо Ху почувствовал, что смотрит на ситуацию глазами незаинтересованного зрителя, откуда‑то со стороны или даже сверху – на эту прокуренную комнату, на сестру, деревню, людей. Как будто глядит в заднее стекло удаляющегося по дороге автомобиля, а сестра, Да Лун и Минь Фан машут ему вслед. Он видел, как постепенно уменьшались их фигурки, пока совсем не исчезли вдали.

– Отец вне себя от горя, – услышал Сяо Ху собственный голос.

– Но вам‑то это не к лицу, – укоризненно заметил Лу. – Вы должны держать себя в руках.

– Я знаю, – одними губами прошептал Сяо Ху.

– Так уладьте это дело! – приказал Лу. – Поговорите с отцом. Он должен написать письмо вашей сестре. Пусть извинится перед фабрикой, которую она оклеветала. Будет обидно, если вы пострадаете из‑за безответственного поведения своей семьи.

Лу снял с полки вскипевший электрический чайник, две чашки, в которые бросил по несколько чайных листьев, и молча поставил одну из них перед Сяо Ху.

– Я уже говорил с товарищами из «Саньлитуня», – неожиданно мягко продолжил он. – Их тронула трагедия, случившаяся с вашей матерью, и они изъявили желание вам помочь. Предприятие готово выплатить вашей семье пятьдесят тысяч юаней. Это великодушный жест после той клеветы, что возвела на них ваша сестра.

– И?.. – насторожился Сяо Ху, который не понаслышке знал, что рисовые зерна не сыплются с неба.

– Взамен «Саньлитунь» требует от вашей семьи письменных обещаний не возбуждать впредь никаких дел и не требовать компенсации.

Сяо Ху задумался. Пятьдесят тысяч юаней. Трудно сказать, много это или мало, все зависит от того, чем мерить. Это вдвое больше годового жалованья его отца‑инженера. Но Сяо Ху на бирже, бывало, и за день выигрывал больше. Насмешка, если «Саньлитунь» действительно виновен в болезни матери, и все же лучше, чем ничего. Цена человеческой жизни? Что ж, не самая низкая.

– Это действительно великодушный жест. – Сяо Ху сам испугался, настолько чужим показался ему вдруг собственный голос. Он будто бы играл роль в кино. – Обещаю поговорить с отцом. Могу я увидеть свою сестру?

– Нет. Она не в Шанхае.

– Где же она? – (Лу затряс головой.) – Скажите, по крайней мере, с ней все в порядке?

– Поговорите с отцом, – повторил Лу. – Мы ждем вашего ответа самое позднее послезавтра.

XVII

Моложавый краснощекий пограничник посмотрел на него подозрительно. Может, Полу так показалось? Но сегодня пересечение границы заняло у него больше времени, чем обычно. У турникета он почему‑то пропустил вперед женщину, которая стояла за ним. Руки дрожали, Пол думал только о том, как бы себя не выдать. Чтобы хоть как‑то отвлечься, начал представлять себе очередь у турникета, потом вымученно улыбался пограничнику. Что же такое с ним произошло? Вот уже в который раз Пол убеждал себя: волнения напрасны, в худшем случае ему откажут во въезде, отошлют обратно в Гонконг. Но моложавый мужчина в форме ни слова не говоря вернул ему документы и чуть заметно кивнул.

Потом Пол почти два часа ехал в такси. Кристина забронировала номер в «Новой Азии» – недорогом отеле, популярном среди туристов из Европы. Там, полагала она, Пол меньше будет привлекать внимание.

На мосту Наньпу произошла авария, и они намертво застряли в пробке. Водитель ловил в приемнике подходящую случаю музыку, но в результате остановился на каком‑то ток‑шоу о пластических операциях. Одна из участниц хотела удлинить себе ноги и спрашивала, сколько сантиметров можно добавить и получится ли после этого играть в бадминтон. Другой участник жаловался, что вложил целое состояние в операцию по увеличению грудей жены, а она после этого ушла от него к другому мужчине. Теперь обманутый муж требовал возмещения ущерба. В конце концов, пусть платит тот, кто извлек из этой операции пользу. Каково мнение юристов на этот счет? Еще четыре участницы жаловались на некомпетентность хирургов, гноящиеся раны и плохо заживающие швы. Ведущая объяснила им, что пластическая хирургия – очень выгодное дело, поэтому нередко за такие операции берутся врачи, не имеющие специального образования. В редакцию почти каждый день поступают звонки от жертв таких «специалистов». Потом слово взял мужчина, чья жена умерла под ножом пластического хирурга. Пол обратил внимание, что все жалуются только на врачей и клиники. Органы власти, надзирающие за медициной, в передаче почему‑то не помянули ни единым словом.

Отель располагался в северной части Сучжоу, неподалеку от набережной Вайтань. Девушка на ресепшене долго изучала его паспорт. Неужели сюда так редко заглядывают американцы? Когда она вместе с документами исчезла за дверью, Полу стало не по себе.

– Проблемы? – спросил он, когда девушка появилась снова.

– Нет, все в порядке. Просто никак не могла найти вашу бронь.

Она произнесла это почти беззвучно, а Пол поймал себя на мысли, что высматривает в ее тоне и мимике признаки лжи.

Он отнес вещи в номер и тут же позвонил Чэню.

– Господин Лейбовиц, где вы?

– В Шанхае, не так далеко от вашего бюро.

Тем самым он намекал, что может быть у адвоката в кабинете через пару минут.

– Сожалею, но у меня на вас совсем нет времени.

– Тогда, может, позже? – Пол старался не показывать своего разочарования.

– Нет, я занят весь день.

Что значит «нет времени»? – спросил себя Пол. В конце концов, это вопрос приоритетов. Неужели он обманулся в Чэне? Такого не может быть. Просто день выдался действительно сложный, и у адвоката какое‑то важное дело.

– Жаль, а завтра?

– Завтра я уезжаю в Пекин. Но знаете, мне поручено кое‑что вам передать. Вчера вечером я встречался со своим коллегой Гао из Иу. Он полагает, что вам надо немедленно встретиться с тем журналистом, Ваном. У него якобы очень хорошие связи в городских верхах, и он может рассказать вам гораздо больше, чем в первый раз. Не далее как час назад Гао перезвонил мне и сообщил, что Ван недавно узнал об исчезновении Инь‑Инь и он вне себя от ярости. Гао считает, что Ван может вам помочь. Если захочет, конечно. У вас есть его номер?

– Да. А у вас и вправду…

– Да.

Пол разозлился на самого себя за этот вопрос. После разговора с Чэнем он некоторое время просто сидел и смотрел в одну точку. В тесной комнате едва хватало места для кровати, шкафа и письменного стола со стулом. Большой чемодан Полу пришлось положить на кровать. Окно выходило в световую шахту. Кондиционер тарахтел, как будто работал на дизельном топливе. Здесь можно было бы выдержать ночь, но не более.

После обеда Полу ничего не оставалось, как отправиться в город. У подъезда таксисты тут же взяли его в оборот. Нет, сегодня ему не нужна машина. И никакого массажа, пусть даже за очень смешную цену. Пол поднялся на небольшой мост через реку, но остановился на полпути и замер, заглядевшись на темную воду. День выдался необыкновенно душным для конца весны. Верхние этажи небоскребов были окутаны грязно‑серыми облаками смога. От выхлопных газов было трудно дышать.

Когда у Пола запищал мобильник, он вздрогнул, как будто кто‑то схватил его сзади за плечо. На дисплее высветилось:

Сяо синь.

Сообщение представляло собой смайлик в виде сердца. Пол хорошо знал символику этих маленьких картинок. Сердце в Китае означало дружеский привет или предупреждение быть внимательнее. Но кто мог прислать такое Полу? Инь‑Инь? Крайне невероятно. Сяо Ху? Пол нажал кнопку вызова.

– Алло… – ответил незнакомый мужской голос.

– Это вы только что прислали мне сообщение? – (Молчание.) – Кто вы? – спросил Пол. Мужчина тяжело дышал в трубку. – Кто вы? – повторил Пол, подождал еще немного и завершил разговор.

Через минуту пришло новое сообщение:

Сяо синь.

Откуда у этого незнакомца его номер? Первым делом Пол подумал об Инь‑Инь. Кому, как не ей, его беспокоить? Что, если она считает Пола виноватым во всем? Предъявить иск «Саньлитуню» – его идея, она и Да Лун всего лишь пошли у него на поводу. Пол тряхнул головой. Подобные мысли лезут в голову только от переутомления. Пол вообще стал слишком подозрительным после первой поездки в Шанхай. Но его нервировала неопределенность. Трудно обороняться, когда противник прячет лицо и ты не знаешь, насколько серьезна угроза.

Внезапно Пол почувствовал на себе чей‑то взгляд и оглянулся. За спиной стоял мальчишка с велосипедом, который хотел продать ему не то булку, не то засахаренные фрукты.

Пол пошел по направлению к набережной Вайтань, время от времени меняя сторону улицы. На набережной было людно. Он присел на скамейку и стал разглядывать прохожих. Поди распознай здесь шпиона! Пол усмехнулся. В конце концов, он не был детективом. А нервный человек всегда привлекает к себе внимание.

Тут мобильник снова запищал, и на дисплее высветилось:

Сяо синь.

Пол купил в киоске китайскую сим‑карту с новым номером и позвонил Кристине.

Он думал о ней все время, пока летел в самолете. Прибытие в Шанхай, разговор с Чэнем, а еще это «Сяо синь» на время отвлекли его внимание. Теперь же Пол снова почувствовал, как скучает по Кристине.

– С какого номера ты звонишь? – раздраженно спросила она.

– Я купил китайскую сим‑карту, так будет дешевле.

Ложь, но вполне оправданная. Пол не хотел беспокоить Кристину, сейчас она все равно не могла ему помочь.

– У тебя все в порядке? Бережешь себя?

Глупый вопрос. На заднем плане раздавались телефонные звонки и слышались голоса ее сотрудниц.

– Все нормально, – ответила Кристина. – А вот ты, похоже, нервничаешь.

Пол рассказал о разговоре с Чэнем.

– И что ты теперь собираешься делать? – спросила Кристина.

– Позже встречусь с Вайденфеллером и Сяо Ху. Завтра поеду в Иу к Да Луну и Вану. Послезавтра вернусь к тебе.

– А если Инь‑Инь скажет, что это ты написал текст? Ты рассматривал такой вариант?

– Кристина! Я тебя умоляю… – (Она всего лишь высказала его собственные опасения.) – Я и сам думал об этом…

– Что тебя так беспокоит? – закричала она.

– Ничего, ничего… Просто ты озвучиваешь мои мысли.

– Пол, береги себя! Ты нам нужен.

Иногда бывает достаточно одного слова. Пол свернул в переулок и почти побежал в направлении «Новой Азии». В номере он закрыл дверь на цепочку, снял пропотевшую одежду и встал под душ. Ему сразу полегчало. Пол почувствовал, как расслабляются мышцы спины под струей теплой воды. Он прикрыл глаза, белый пар быстро заполнял тесное помещение. Пол потянулся за полотенцем и чуть не поскользнулся от неожиданности. На запотевшем зеркале над раковиной чернели два китайских иероглифа:

Сяо синь.

Пол прислушался. В комнате приглушенно тарахтел кондиционер. Он выглянул из ванной: цепочка на входной двери была на месте. Кто‑то побывал в номере за время его отсутствия и пальцами оставил метку на зеркале. Иероглифы постепенно расплывались, по стеклу стекала черная краска. Пол быстро вытерся и нырнул в постель. Прошло немало времени, прежде чем дрожь в теле унялась.

Сяо синь – маленькое сердце. Они правы, как ни печально это признать. У него действительно маленькое сердце. Оно вмещает в себя слишком мало мужества и потому так хорошо чувствует страх. Но оно увеличивается в размерах, лишь только речь заходит о любви. Пол хочет в Гонконг. Он не герой.

Может, имеет смысл подыскать другой отель? Но и там ему придется отдавать на ресепшн документы, и оттуда сведения о нем, как об иностранце, тут же поступят в полицию. И тот, кто нашел его в «Новой Азии», найдет и в «Хилтоне», и в «Цзиньцзяне». Пол оделся, положил в сумку билет, паспорт, деньги и кредитную карту. Туда же сунул записную книжку и карандаш. Времени оставалось не так много. Вайденфеллер пригласил его к себе домой на рюмочку коньяка, с Сяо Ху они договорились пообедать позже во Французском квартале.

Пол взял такси до отеля «Окура гарден», вошел в холл и несколько минут спустя покинул здание через боковую дверь. Потом пошел вниз по Маомин Лу до Гросвенор‑Хауса – кирпичного здания в стиле ар‑деко постройки начала 1930‑х и до сих пор одного из красивейших в городе.

Приятель Инь‑Инь жил на десятом этаже. Он встретил Пола у лифта и крепко пожал ему руку, не изменившись в лице. Пол уже не помнил, когда в последний раз приветствовал кого‑либо таким образом.

На этот раз Вайденфеллер показался Полу выше, чем он помнил его по их последней встрече. Широкоплечий, со светло‑голубыми глазами и коротко остриженными волосами, он производил впечатление энергичного, уверенного в себе человека лет сорока или чуть меньше. Нерешительный, гнусавый голос совсем не вязался с его внешностью. Вайденфеллер был в костюме и пропотевшей белой рубахе. Как видно, домой он вернулся совсем недавно.

Он провел Пола в просторную гостиную с высокими потолками и белыми стенами, обстановка которой являла собой пеструю смесь самых современных направлений искусства и китайской древности. Над двумя белыми кожаными диванами висело фотографически точное живописное изображение Запретного города, напротив которого на плоском экране мелькали эпизоды новостей Си‑эн‑эн. В центре комнаты стоял старый китайский шкаф и комод, чья лакированная поверхность блестела в солнечном свете. За деревянной ширмой, все шесть створок которой украшали изображения драконов, располагался обеденный уголок со столом и стульями.

– Уютно, – похвалил Пол.

– Спасибо.

– Откуда у вас этот антиквариат?

– В свое время я много путешествовал по Китаю. Хотите посмотреть нефрит?

Не дожидаясь ответа, Вайденфеллер подвел гостя к витрине с множеством фигурок из всевозможных разновидностей нефрита. Были здесь и драконы, и собаки, и тигры, и быки голубого, оранжевого и лавандового цвета, а также множество амулетов и колец вперемешку с мундштуками для опиумных трубок.

– Гордость моей коллекции! – Вайденфеллер вытащил светло‑зеленый прямоугольник величиной с ладонь, с изображением дракона, кусающего себя за хвост. – Это пряжка времен династии Тан. Ей больше тысячи лет.

Пол почтительно кивнул, хотя нефрит интересовал его мало. Возможно, его первое суждение о приятеле Инь‑Инь действительно было опрометчиво. Пол принял Иоганна Себастьяна за одного из тех менеджеров, что живут в Китае, не покидая пределов Пекина или Шанхая, и не интересуются ничем, кроме денег.

– Хотите чего‑нибудь выпить? – предложил Вайденфеллер, возвращая нефритовую пряжку на место. – Виски, мартини? Может, джин‑тоник или пиво?

Он открыл шкафчик, где красовалось не меньше двух десятков разнообразных бутылок, и щедро плеснул себе виски.

– Спасибо, может, позже, – ответил Пол. – Разве холодного пива, если оно у вас есть.

– Иначе не предлагал бы, – обиделся Вайденфеллер и исчез на кухне. – Вот, немецкое. Думаю, это будет в самый раз.

Пол устроился на диване. Вайденфеллер сел на стул, покрутив в руке бокал с виски, сделал хороший глоток и уставился на стену. Он тяжело задышал, словно только сейчас вспомнил, зачем пригласил сюда Пола.

– Узнали что‑нибудь? – Голос его звучал осторожно, почти вкрадчиво.

– К сожалению, ничего. Завтра еду в Иу и…

– Это вы во всем виноваты, – перебил его Вайденфеллер. – Это вы, надеюсь, понимаете?

Пол тяжело вздохнул. Он ожидал подобных обвинений и опасался их. Но дискутировать на эту тему не имело смысла.

– Не буду с вами спорить, – только и ответил он.

– Это вы свели ее с ума, – продолжал Вайденфеллер.

– Инь‑Инь – взрослая женщина, она знала, что делает, – возразил Пол, хотя и не имел никакого желания оправдываться.

– Да хватит этих умствований, в конце концов, – снова перебил его Вайденфеллер. – Так всегда получается с благодетелями вроде вас. Вы сами не знаете, на что толкаете людей. Хотите добра, а причиняете только вред.

– Вы ошибаетесь, – мягко возразил Пол. – Я знаю эту страну больше тридцати лет и…

– Ради бога… – махнул рукой Вайденфеллер. – Больше тридцати лет? Тем хуже для вас, если за такой срок вы ничего в ней не поняли. Китай не Европа и не Америка, здесь свои законы. И мы должны их уважать, даже если они нам не нравятся. Мы здесь гости, и вести себя следует соответственно.

– Понимаю ваше беспокойство. Я и сам волнуюсь не меньше вас… Но в данном случае речь идет о преступлении, мимо которого нельзя пройти просто так.

– Наше мнение здесь никого не волнует, почему вы не хотите этого понять? Как в Китае обходятся с преступниками – это дело китайцев, не ваше. Даже если они казнят мелких мошенников и щадят массовых убийц – они имеют на это право. Равно как и отравлять воздух и воду в своей стране. Может, и здесь чаша когда‑нибудь переполнится и люди начнут защищаться.

– Может, да, а может, и нет, – меланхолично заметил Пол.

– А может, и нет, – повторил Вайденфеллер. – Но даже в этом случае, господин Лейбовиц, это не ваше дело. Я тоже живу в Китае не первый год. Я совершал здесь действительно блестящие сделки и никогда не имел проблем. По крайней мере, таких, которые невозможно было бы решить прямо на месте, будь то законно или нет. И знаете почему? Потому что я принимал их правила игры и ничего не пытался менять.

Только сейчас Пол понял, чем именно ему так неприятен этот человек: своей всепобеждающей железной логикой. Полу нечего было ей противопоставить, кроме эмоций.

– Не понимаю, о чем вы, – холодно заметил он. – Это не я опубликовал текст в Интернете.

– В Интернете? – Вайденфеллер смешно заморгал.

– Инь‑Инь выложила в Сеть историю своей матери и поделилась нашими подозрениями. Разве она вам об этом не рассказывала?

Пол видел, как задела Вайденфеллера последняя фраза. Иоганн Себастьян несколько раз глотнул, его нижняя губа затряслась.

– Нет, мне – нет… Очевидно, она поделилась этим только с вами. И вы не остановили ее? – Он встал, подошел к бару, плеснул себе еще виски, осушил одним глотком и налил еще. – Не понимаю… Совершенно вас не понимаю…

Нависла долгая пауза, которую прервал неожиданный звонок в дверь.

– Ждете кого‑нибудь? – Пол с подозрением покосился на Вайденфеллера.

– Собственно, нет, – рассеянно ответил тот, направляясь к двери.

Пол тоже встал и пошел за ним. Где‑то внизу сдвинулся с места лифт и остановился на одном из нижних этажей. Послышались мужские голоса. Потом дверца лифта закрылась, он пошел вверх и лязгнул уже на их этаже. Появился Сяо Ху, бледный как смерть и с темными кругами под глазами.

– Заседание отменили, мне удалось пораньше уйти с работы, – объяснил он, увидев их удивленные лица.

– А почему не позвонил? – спросил Вайденфеллер.

Сяо Ху пожал плечами:

– Я вам помешал?

– Нет, что ты… Входи, – пригласил Вайденфеллер. – Хочешь чего‑нибудь выпить?

– Виски со льдом. Двойной, если можно.

Вайденфеллер отправился налить виски. Стало так тихо, что Пол слышал потрескивание кубиков льда под струей теплого напитка.

Сяо Ху повалился на диван. Он переводил взгляд поочередно то на Вайденфеллера, то на Пола, пока не сделал хороший глоток.

– Моя сестра совершила большую глупость.

– Знаю, – поморщился Вайденфеллер. – Лейбовиц мне уже рассказал. И ты не поверишь: он знал об этом заранее.

Сяо Ху вытаращил глаза на Пола. Тот кивнул.

– Вам было известно, что задумала моя сестра? – (Пол снова кивнул.) – И вы… – Он остановился и продолжил, выделяя голосом каждое слово: – И вы допустили это?

– Но что мне было делать?

Жалкая ложь. Как будто он хотел что‑нибудь сделать. Как будто хоть на минуту усомнился в правильности ее действий. С какой же стати ему теперь оправдываться?

– Могли, по крайней мере, поставить меня в известность, – пожал плечами Сяо Ху.

– Да с какой стати?! – разозлился Пол. – Она и сама поставила бы вас в известность, если бы того захотела.

– Вы самоуверенный подонок, – не повышая голоса, заметил Вайденфеллер.

Сяо Ху вертел в руке стакан. Пол не мог понять: согласен он с мнением Иоганна Себастьяна или подыскивает аргументы для возражения. Китаец глотнул виски, задумчиво посмотрел на плавающий в бокале кусочек льда и одним махом вылил в себя остаток.

– Еще? – спросил его Вайденфеллер.

– Спасибо, хватит. – Сяо Ху тяжело задышал. – Сегодня утром я узнал, что моя сестра арестована. – Он пристально посмотрел на Пола, потом на Вайденфеллера и продолжил: – «Саньлитунь» собирается подавать на нее в суд за клевету и подрыв репутации. Они будут требовать возмещения ущерба.

– Что за чушь!.. – возмутился было Пол, но тут же осекся. – Они хотят предъявить нам обвинение?

– Не вам, господин Лейбовиц, – поправил Сяо Ху. – Моей сестре. Существенная разница, так ведь?

– Ему этого не понять! – зарычал Иоганн Себастьян. – Да, это проблема…

– Процесс, – возвысив голос, продолжал Сяо Ху, – будет проходить в Ханчжоу или Иу. У нее нет шансов. Они разорят ее, вгонят в кабалу до конца жизни.

У Пола закружилась голова. На мгновение он почувствовал себя сидящим в утлой лодке посреди бушующего моря. Преступник предъявляет обвинение жертве? Он не мог поверить своим ушам.

– Правда, есть возможность поправить положение, если мы все сделаем правильно, – услышал он голос Сяо Ху. – Один высокопоставленный партийный чиновник готов вступиться за Инь‑Инь по моей просьбе. В этом случае концерн не станет подавать иск и даже заплатит моим родителям небольшую сумму. Но надо уговорить Инь‑Инь публично отказаться от обвинений и успокоить отца.

– Это издевательство, – выдавил сквозь зубы Пол.

Он чувствовал, как сердце переполняет ярость.

– Нравится вам это или нет, но дело обстоит именно так, – отозвался Сяо Ху.

Все трое разом сделали по глотку, каждый из своего стакана.

– Господин Лейбовиц, я хочу попросить вас об одной услуге… – (Пол настороженно посмотрел на Сяо Ху.) – Не могли бы вы переговорить с моим отцом?

– Я?

– Да. Судя по тому, что мне рассказывала Инь‑Инь, он прислушивается к вашему мнению. У нас с ним неважные отношения, мы почти не разговариваем. Мне он не доверяет. Он мог бы послушать Инь‑Инь, но сейчас обращаться к ней за помощью бесполезно.

– И что я должен ему сказать?

– Убедить его принять предложение «Саньлитуня», чего бы это ему ни стоило. И написать Инь‑Инь, чтобы сделала то же самое.

– «Саньлитунь» превратил его жену в калеку! И вы требуете от него принять подачку от преступников, да еще и отблагодарить их?

– Благодарить не надо, – спокойно поправил Сяо Ху. – Просто заверить их письменно, что впредь семья не станет требовать от концерна возмещения ущерба и отказывается от всех своих обвинений.

– Он не сделает этого! – Пол едва не задохнулся от возмущения. – И вы не имеете права требовать от него этого.

– У вас есть другие идеи?

Пол вскочил с дивана и заметался по комнате, как зверь в клетке, пока не остановился у окна. Под ним лежал ночной Шанхай – море переливающихся разноцветных огней. Яркие неоновые вывески призывали покупать духи, пиво или компьютеры. На стройплощадках вздымали стальные шеи десятки кранов. Машины и пешеходы текли по улицам сплошными потоками. Полу стало плохо. Предложение Сяо Ху было не просто циничным, оно несло в себе зло в самом высшем, последнем смысле. Человеку предписывалось уничтожить себя собственными руками, и убедить его сделать это должен был не кто иной, как он, Пол. Какими словами, во имя всего святого! Да он даже не представлял себе, как бы повел себя на месте Да Луна.

Пол чувствовал на себе тяжелые взгляды обоих собеседников. Он медленно повернулся к ним и прошептал:

– Я не могу.

– Но почему? – удивился Сяо Ху.

– Ну… потому что… – Пол запнулся.

– Вы не хотите помочь моему отцу? – спросил Сяо Ху.

– Хочу.

– И моей сестре?

– Да.

– Убедите отца отказаться от подачи иска, это уже будет большой помощью.

– Вы сами не понимаете, чего от меня требуете.

– Я не требую… Я прошу вас помочь моей семье.

– Мы… – начал Пол, – мы собрали большой материал… Есть и другие больные… лабораторные исследования. «Саньлитунь» не сможет… Я думаю, ни один суд… – Слова застревали у Пола в горле. Наконец он коротко тряхнул головой. – В общем, я не могу.

– Но в чем причина? – продолжал допытываться Сяо Ху. – Или в ком… в нем или в ней?

Хороший вопрос. Пол задумался, прежде чем дал на него ответ.

– Я видел его отчаяние. Я видел, как он боролся за жизнь вашей матери. Да Лун просил меня подыскать ему адвоката. Я обещал.

– Но вы совсем не знаете моего отца.

– Я знаю его достаточно, – возразил Пол.

– Полагаете, он жаждет справедливости?

– Полагаю. Чего же еще? Люди должны нести ответственность за свои поступки. Называйте это как хотите.

– Мой отец не мыслит такими высокими понятиями, уверяю вас.

– Что вы имеете в виду? – раздраженно спросил Пол.

– Охотно расскажу вам, – кивнул Сяо Ху. – Заодно поймете, почему я с ним не в ладу. Но для начала подумайте, вы действительно хотите это знать?

– Если только это вам поможет, – отозвался Пол.

– Речь не о нас, а о вас. Хотите знать, отчего умер мой дедушка?

Пол молчал.

– Он покончил собой во время Культурной революции. Выпрыгнул из окна из страха перед красными гвардейцами.

– Мне жаль, – отозвался Пол. – Но какое отношение имеет к этому ваш отец?

– В детстве нам говорили, что это был несчастный случай: дед развешивал белье на веревке и сорвался. – Пол молчал, и вскоре Сяо Ху продолжил: – Но потом отец выдвинул другую версию, которую якобы скрывал до поры, потому что мы были слишком маленькими, чтобы знать правду. С тех пор он утверждает, что дедушку преследовали красные гвардейцы и его смерть на их совести.

– Но разве это не так? – удивился Пол.

– Мой дедушка принадлежал к презренной клике интеллигентов, – объяснил Сяо Ху. – Он прятал под полом на кухне запрещенные книги. – Тут Сяо Ху сделал паузу, словно стараясь удостовериться, что Пол хорошо понимает каждое его слово. – Знали об этом только его жена и сын Да Лун. Последний и выдал родного отца красным гвардейцам.

Пол опустил глаза:

– Откуда вам это известно?

– Из документов. Одна хорошая знакомая несколько месяцев назад положила мне на стол его дело. Отец выступал против деда на нескольких заседаниях. Это он рассказал гвардейцам, где лежат книги. Я читал протоколы собрания.

Вот оно что… Пол подумал о Кристине и ее матери. Вот в чем причина молчания, разделявшего семью У уже сорок лет. Вот почему мать и сын даже не пытались разыскать друг друга. Интересно, как отреагирует Кристина, узнав правду? И нужно ли ей вообще ее знать…

– Сколько лет было вашему отцу? – спросил Пол.

– Четырнадцать, – ответил Сяо Ху. – При чем здесь это?

– Молод, почти мальчишка.

– Но достаточно взрослый, чтобы понимать последствия своего поступка, – разозлился Сяо Ху.

– Вы уверены? В те времена многие дети отказывались от своих родителей, ученики от учителей, студенты от профессоров. Ваш отец всего лишь выполнял приказ Мао. Почему же вы вините его, а не партию? Это она вынуждала людей совершать подлости.

– Потому что партия признала свои ошибки, – ответил Сяо Ху. – Мой отец – нет. Он обманывал нас, лгал нам в лицо. Я не могу простить ему этого.

На шее у Сяо Ху выступили красные пятна. Похоже, алкоголь ему совершенно противопоказан. У некоторых китайцев даже ничтожные дозы вызывают аллергическую реакцию. Сяо Ху выглядел бледным и усталым, но в целом, пожалуй, даже моложе своих лет. Пол не знал, что ему ответить. Объяснить, что он ничем не лучше своего отца? Что родиться в 1974 году – чистое везение, а никакая не заслуга? Что, по мнению китайцев, он принадлежит к счастливейшему в истории их страны поколению, самому благополучному и избавленному от испытаний, выпавших на долю их родителей, в том числе и необходимости принимать роковые решения. В прошлом году Пол узнал, что его лучший друг Дэвид Чжан во время Культурной революции стал пособником убийцы. Тридцать лет он замалчивал это преступление, не только от Пола, но и от собственной жены. Пол истолковал его поступок как измену их дружбе и не скоро понял, что не вправе судить Чжана. Кто знает, как бы он сам поступил на его месте? На чьей стороне оказался бы во время Культурной революции, жертв или палачей? А может, и тех и других сразу?

Собственно, с кем он сейчас говорит? С внуком, который оплакивает кончину деда? С оскорбленным сыном, в мгновение ока утратившим уважение к отцу? Первое Пол понимал прекрасно, но вот смириться с самоуверенно‑возмущенным тоном не мог никак. Должен ли был Пол напоминать Сяо Ху, в какой партии тот состоит? Что именно коммунисты ответственны за создание системы, жертвой которой в конечном итоге и стала Инь‑Инь?

Но время для политических дискуссий было неподходящее. Читать же Сяо Ху мораль о добре и зле, предательстве и доверии Полу тем более не хотелось. Поэтому он ответил брату Инь‑Инь древним китайским афоризмом:

– Не жил тот, кто сохранил душу неповрежденной.

– И это все, что вы можете сказать? – удивился Сяо Ху. – Не понимаю вас.

Он говорил спокойно, но Пол чувствовал, как много скрывает это видимое безразличие.

– Я и не требую от вас понимания, – отозвался он.

– Так вы поговорите с моим отцом?

– Да, я передам ему предложение «Саньлитуня» и расскажу о последствиях, которые может иметь его отказ. Дальше пусть решает сам. Известно ли вашему отцу, что случилось с Инь‑Инь?

– Я ему, во всяком случае, ничего об этом не рассказывал.

– Может ли он быть уверен, что ее освободят, если он пойдет на их условия?

– Да.

– Это точно?

– Абсолютно, – кивнул Сяо Ху. Красные пятна на его шее все расплывались.

Это был глупый вопрос. Как иначе он мог ответить?

* * *

На Хуайхай Чжун Лу Пол поймал такси. В машине он сидел, сжавшись в комок, как будто кто‑то стоял над ним с занесенной для удара палкой. Полу пришлось несколько раз повторить название отеля, прежде чем водитель его понял. Однако за четверть часа Пол успел оправиться от недавнего разговора с Вайденфелером и Сяо Ху и велел водителю высадить его на ближайшей улице Чжапу Лу. Ложиться в постель было рано. Кроме того, Пола пугало одиночество в номере. Он хотел быть среди людей, тем более что в горле пересохло.

Чжапу Лу была знаменита своими ресторанами, кафе, барами‑караоке и пивными ларьками. Перед дверями заведений призывно раскачивались красные фонарики, раздавалась громкая музыка, ветер разносил запахи специй, рисовой водки и табака. Пол остановился перед уличным кафе, возле которого что‑то шипело и дымилось в бамбуковых корзинах, каждая размером с велосипедное колесо. Осмотрелся, выискивая соглядатая, но не обнаружил ничего подозрительного.

В этот момент откуда ни возьмись появилась коренастая женщина с красными щеками. Это ее товар – пирожки со свиным фаршем – дымился в бамбуковых корзинах. Через пару метров от нее за складным столиком другой продавец предлагал DVD с пиратскими копиями голливудских фильмов.

Многочисленные кафе и ресторанчики выставили на улицу переносные столы. Пол выбрал заведение, специализирующееся на рыбном ассортименте, занял место возле аквариума и протекающего крана и заказал пива.

На противоположной стороне улицы располагались парикмахерская, магазин, салон традиционного китайского массажа и студия красоты, где за огромной стеклянной витриной сидели на табуретках молодые женщины. Одни из них со скучающим видом глазели в экраны телевизоров, другие причесывались или покрывали лаком ногти.

Пол осушил бокал пива и заказал еще один. В пешеходной зоне прокладывал себе путь между гуляющими внедорожник «порше». У дверей парикмахерской стояли две женщины в черных платьях, лет по восемнадцать‑двадцать. Обе курили, поглядывая на Пола, а потом приветливо помахали ему. Пол кивнул в ответ, улыбаясь.

Он вспомнил свои первые путешествия по Китаю. Людей в однообразных серо‑синих костюмах, улицы без машин, продуктовые лавки и повсюду – велосипеды. Взгляды прохожих, исполненные неприязни и любопытства. Как же изменилась эта страна за каких‑нибудь тридцать лет! Китайцы живут год от года благополучнее, как долго это продлится и что случится, если экономика вдруг снова пойдет на спад? Если миллионы гастарбайтеров снова потеряют работу в городах, студенты поймут, что даже с дипломами никому не будут нужны, а миллионы вкладчиков потеряют сбережения из‑за падения курса акций? Останется Китай мирным или массовые движения, к которым так склонно население этой страны, снова будут требовать жертв?

Собственно говоря, думал Пол, власть коммунистической партии всегда держалась на крупных политических кампаниях, будь то «Поход против правых уклонистов», «Большой рывок» или «Культурная революция». Потом партия выбросила лозунг: «Обогащайтесь, товарищи!» – и все принялись считать деньги. Какая кампания на очереди теперь?

Пол прислонился к стене дома, прикрыл глаза и подумал об Инь‑Инь, Да Луне и Минь Фан. Внезапно представившаяся картина походила на черно‑белый фильм. Да Лун толкает по улице койку, на которой лежит его больная жена. Рядом бежит Инь‑Инь с горшком в руке. Посетители кафе оборачиваются на странную группу. Прохожие останавливаются. Воют сирены. Со всех сторон мчатся полицейские автомобили и машины «скорой помощи». На лицах прохожих пляшут огоньки голубых мигалок. Вот визжат тормоза, распахиваются дверцы. Группа мужчин в форме набрасывается на отца и дочь. Инь‑Инь вырывается, кричит, колотит полицейских ногами. К ней спешат полицейские из других машин и в конце концов уводят ее с собой. Койка Минь Фан на некоторое время остается без присмотра посреди улицы. Но к ней уже бегут два санитара, которые везут больную в бордель, закрывают двери и задергивают занавески. Полицейские и машины «скорой помощи» уезжают. Улица выглядит так, будто ничего не произошло.

Пол открыл глаза. Потом сложил ладони лодочкой, подставил их под кран и плеснул себе в лицо холодной водой. Он чувствовал, что выпил слишком много, но окружавшие его видения и призраки имели самое непосредственное отношение к событиям реальной жизни. Две молодые женщины возле парикмахерской, Минь Фан, «Саньлитунь», прохожие и «порше» в пешеходной зоне. Голова раскалывалась от пронизывающей, давящей боли. Пол чувствовал себя усталым. Он положил на стол пятьдесят юаней и отправился в отель.

В номере он не обнаружил никаких новых следов незваного гостя. Закрыл дверь на цепочку, приставил к ней торшер, так чтобы нельзя было войти в комнату, не опрокинув его, и подпер стулом дверную ручку. Теперь можно было звонить Кристине, но Пол не решался из опасения, что их разговор подслушают. Оставалось общаться с помощью эсэмэсок.

Любимая, все, чего я хочу, – быть с тобой. Я истосковался. Жду от тебя весточки завтра утром. Спи хорошо. Береги себя. Пол

Потом принял две таблетки от головной боли, разделся и уснул, несмотря на одолевавшие мысли и гул кондиционера.

* * *

Проснулся Пол от громкого стука: кто‑то колотил в дверь. Торшер с грохотом упал на пол. Потом разбился соскочивший со стола стакан. В первое мгновение Пол подумал, что все еще спит, но потом перевернулся на другой бок, включил настольную лампу и вскочил с кровати.

– Кто там?

– Горничная, – произнес за дверью женский голос. – Время уборки.

Пол взглянул на часы – 9:12.

– Позже! – закричал он. – Приходите позже.

И снова повалился на постель. Он проспал. В девять утра должен был приехать водитель из компании Вайденфеллера, которого тот еще вчера отрядил специально для Пола.

Пол пошел в душ, ополоснулся, время от времени поглядывая на зеркало. Но на этот раз сквозь белый душистый пар никаких иероглифов не проступало.

Водитель все еще ждал его у подъезда. В ответ на извинения Пола только кивнул: как видно, этому приветливому молодому человеку не впервой было иметь дело с клиентами с Запада.

На этот раз путь до Иу показался Полу необыкновенно долгим. Город никак не хотел кончаться. Прошло почти два часа, прежде чем они пересекли границу Шанхая в обратном направлении.

Пол позвонил Вану, журналисту. Тот отвечал короткими, отрывистыми фразами, как будто нервничал. Встречу назначили на вечер, в холле отеля «Гранд‑Нью‑Эра», где Ван хотел забронировать для Пола комнату.

Как только свернули с автобана, Пол набрал номер Да Луна. Да Лун воспрянул духом, лишь только услышал голос Пола и узнал, что тот будет у него через каких‑нибудь полчаса.

Как ни пытался Пол сосредоточиться на предстоящей беседе, мысли разбегались в разные стороны. Что он должен говорить? Как рассказать Да Луну об аресте его дочери и какими словами передать предложение «Саньлитуня»? Вероятно, старик будет ждать от него совета, но что Пол может сказать ему? Чем может утешить, кроме как слабой надеждой на помощь журналиста Вана? Смерть отца Да Луна Пол обсуждать не намеревался. Эту проблему он считал внутренним делом семьи У.

* * *

Приближаясь к дому Да Луна, Пол все больше замедлял шаг. Пот струился по затылку, волосы прилипали ко лбу. Воздух в деревне был не такой удушливый, как в Шанхае, но солнце палило так же. Пол толкнул тяжелую деревянную створку. На секунду металлический скрип заглушил гул автобана. Во дворе на веревках сохли простыни, на которых давно уже не отстирывались желто‑бурые пятна. Из полуоткрытой двери доносились звуки симфонической музыки, похоже концерт Моцарта.

Хозяин дома сидел на ступеньках террасы, широко расставив ноги и уперев локти в колени. Он курил, но при появлении Пола немедленно поднялся и пошел навстречу, изобразив вымученную улыбку. Да Лун выглядел таким маленьким и жалким, что Полу захотелось взять его за руку и провести в дом.

– Р…рад снова тебя видеть. Ты не голоден?

Теперь он снова заикался, как во время их первой встречи.

– Нет, – ответил Пол. Он не хотел доставлять старику лишних хлопот.

– Н…но, может, все‑таки перекусишь? У меня осталась лапша со вчерашнего ужина. А сегодня я готовил овощи и тофу.

В комнатах стоял полумрак, в нос ударил несвежий запах. Пол предпочел бы поговорить на террасе, но следом за Да Луном приблизился к постели Минь Фан.

Больная выглядела еще более исхудавшей, чем десять дней назад. Рот ее был полуоткрыт, голова запрокинута, как будто она всеми силами старалась заглянуть за изголовье кровати, щеки ввалились. Из‑под одеяла торчала тощая, как палка, нога, только на бедре складками висела кожа. Полу захотелось кричать, глаза застилали слезы.

– Она почти ничего не ест, – пожаловался Да Лун, держась за спинку кровати. – В…вчера я чуть не задушил ее, когда пытался накормить. И потом эти язвы, пролежни… Я не знаю, что со всем этим делать.

Он удалился на кухню и вскоре вернулся с двумя мисками. Приставил к столу две табуретки, принес чайник и чашки. В одной миске был салат из тофу, натертой на терке дыни, огурцов, зеленых бобов и зародышей семян сои. Во второй – холодная лапша под кунжутным соусом. И то и другое заставило Пола в очередной раз удивиться кулинарному таланту Большого Дракона.

– Кристина передавала тебе привет, – сказал Пол, чтобы хоть как‑то развеять нависшее тягостное молчание.

Да Лун, громко чавкая, жевал лапшу.

– Н…не ожидал увидеть тебя так скоро.

Вежливый вариант вопроса: «Зачем пожаловал?»

Пол глотнул чая, быстро оглядел стол. Да Лун сидел, склонившись над тарелкой, и смотрел на него поверх очков. Он ждал ответа, на который у Пола недоставало сил. Ладони вдруг онемели, в горле запершило.

Да Лун уже понял: что‑то здесь не так. Он дожевал лапшу и сдвинул тарелку на середину стола.

– Т…ты видел Инь‑Инь в Шанхае? – услышал Пол глухой стариковский голос. – Она не объявляется вот уже несколько дней.

Пол совсем растерялся. Он глубоко вдохнул, пригладил ладонью волосы, заерзал на стуле. Потом облокотился о стол, подперев кулаками подбородок. Сумерки в комнате все сгущались. Хриплый голос из темноты продолжал:

– Ч…что случилось?

– Да Лун, мне жаль, но…

– Она мертва? – Голос Большого Дракона сорвался.

– Нет. Инь‑Инь арестована.

Да Лун сложил руки на груди, заерзал на стуле, взгляд его скользнул в темноту, мимо Пола. Время остановилось. Пол ждал слез, проклятий, приступов истерического смеха, но ничего не происходило. На несколько минут в комнате воцарилась мертвая тишина.

– Арестована? – переспросил Да Лун.

– Да.

– К…кем?

– Предположительно шанхайской полицией, может, полицией Иу.

– З…за что?

– Она выложила в Интернет текст о болезни Минь Фан со всеми нашими предположениями. Она упомянула «Саньлитунь» и публично потребовала возмещения ущерба.

– Т…ты знал об этом?

– Да.

Лицо Да Луна стало похоже на маску. Мертвые, без блеска, глаза глядели в пустоту. Полные губы сжались в едва заметную щель. Он как будто пребывал где‑то очень далеко, откуда мог воспринимать только голос Пола, но не смысл того, что тот ему говорил.

– К…кто еще знал об этом?

– Никто, насколько мне известно.

– Ч…что ее ждет?

Даже в этом вопросе не сквозило никаких эмоций. Но лучше бы он кричал или возмущался, стучал бы кулаком по столу, плакал. От спокойствия Да Луна Пола пробирал холод.

– Официально обвинение еще не предъявлено, но Сяо Ху удалось узнать, что «Саньлитунь» собирается подавать на нее в суд за клевету.

Да Лун ритмично раскачивался на стуле. У Пола возникло чувство, что собеседник ускользает от него все дальше.

– Сяо Ху похлопотал за нее по своим каналам. «Саньлитунь» готов отказаться от подачи иска и даже поддержать вас небольшими деньгами…

– Ч…чего они за это хотят? – перебил Пола Да Лун.

– Чтобы Инь‑Инь взяла свои обвинения назад и публично извинилась. Ты тоже должен отказаться от каких‑либо попыток привлечь концерн к ответственности по закону.

– Ч…что будет, если я не приму их условий?

– Трудно сказать. Сяо Ху полагает, что в этом случае Инь‑Инь несколько лет продержат за решеткой, а потом она до конца жизни будет работать на компенсацию.

Концерт для скрипки закончился, теперь с улицы доносился гул автобана. Минь Фан тяжело дышала. Да Лун снова замолчал.

– Да Лун? – осторожно окликнул его Пол.

Тишина набухала, сгущалась, ширилась, заполняя собой пространство.

– Полагаю, это не единственный выход, – продолжал Пол. – Я имею в виду… Сегодня вечером я встречаюсь с одним приятелем Инь‑Инь, его зовут Ван. Ты, наверное, помнишь, мы рассказывали тебе о нем… – (Тишина.) – Есть основания надеяться, что он нам поможет.

Да Лун по‑прежнему не отвечал, и Пол продолжил говорить дальше только ради того, чтобы хоть чем‑то заполнить невыносимое молчание.

– Я и сам не знаю, чем именно. Может, найдет свидетелей? Почему бы и нет. Ван – журналист, у него хорошие связи. Он специальный корреспондент, со всеми на «ты». Это их профессия, в конце концов, я и сам когда‑то работал корреспондентом. Почему бы ему не воспользоваться своими связями ради нас? Он хочет помочь нам, мне кажется, он был когда‑то даже влюблен в Инь‑Инь. Похоже, Ван – толковый парень. Что ты думаешь обо всем этом, Да Лун? Все анонимно, разумеется. Я не хочу, чтобы эта история вышла ему боком. А может, он сведет нас с людьми, которые нам помогут. Пусть даже и в Пекине. Разумеется, ничего не обещаю, ты понимаешь. Все возможно. В конце концов, мы не… – Пол набрал в грудь воздуха и замер. – Да Лун? – (Ответом ему было молчание.) – Да Лун, ты меня слышишь?

Никакой реакции. Не в силах усидеть на стуле, Пол встал, обошел вокруг стола. Ему захотелось взять Да Луна за руку, сделать что‑нибудь, чтобы его утешить, но он не решался. Пол положил руку на его плечо, но тут же отнял. В горе Да Луна не было утешения, он знал это из собственного опыта. Только глупец или трус может искать утешения в такой ситуации.

Пол направился было к койке Минь Фан, но остановился посреди комнаты. Сквозь неплотно задернутые занавески в помещение проникали лучи закатного солнца, в которых плясали невесомые пылинки. Больничная палата – приемная смерти. Здесь пахнет болезнью и одиночеством. Невыносимое чувство собственной беспомощности вдруг овладело Полом, так что слезы выступили на глазах от жалости к самому себе.

– Да Лун, – позвал он сорвавшимся голосом, – что я могу для тебя сделать?

Ответа все еще не было. Пол подошел к столу и опустился перед Да Луном на корточки, чтобы хоть таким образом обратить на себя его внимание. Пол пытался поймать его взгляд, но пустые глаза Да Луна глядели куда‑то в глубину комнаты.

– Мне пора, – сказал Пол. – Я еду в Иу. Завтра снова буду у тебя, если ты не против.

Продолжать беседу не имело смысла, но Пол не решался повернуться спиной к Да Луну и его жене, как будто опасался, что те растают в воздухе, стоит только ему потерять их из виду. Поэтому он осторожно попятился к двери.

– Да Лун, я… – никогда еще Пол не чувствовал себя таким беспомощным, – я… вернусь к тебе завтра.

* * *

Ван встретил его в холле отеля «Гранд‑Нью‑Эра» с черным портфелем под мышкой, который придерживал обеими руками. Журналист опоздал почти на полчаса и имел такой жалкий, затравленный вид, что Пол с трудом узнал в нем жизнерадостного плута, с которым когда‑то обедал в компании Инь‑Инь. Черные круги под глазами усиливали это впечатление.

Их взгляды встретились. Ван чуть заметным кивком велел Полу следовать за ним, тут же развернулся и проскользнул в дверь‑вертушку. Пол тоже поспешил на улицу, однако пробежал несколько метров и остановился, задыхаясь.

– Куда мы идем?

– К другу. Это недалеко.

– К адвокату Гао?

– Нет, это было бы слишком опасно.

Они перебежали дорогу и нырнули в узкий, темный переулок, где пахло общественным туалетом. Потом пересекли аллею и оказались в торговом квартале с ярко освещенными витринами, на которых были разложены какие‑то щетки, крышки, очки и прочая хозяйственная мелочь. Ван свернул в какую‑то дверь. За ней открылась большая комната, стены которой от пола до потолка были выложены чем‑то похожим на крышки для унитазов – черные, прозрачные, золотые и в крапинку, круглые, прямоугольные и в форме сердца. У Пола глаза разбежались, он никогда не видел подобного разнообразия. Продавщица за компьютером приветствовала Вана чуть заметным кивком, не сводя глаз с монитора, и снова углубилась в изучение курсов акций. Следом за Ваном Пол прошел мимо нее и исчез за занавеской, прикрывавшей проход в темный узкий коридор, весь уставленный коробками и ящиками. Спотыкаясь, Пол проследовал за Ваном к винтовой лестнице и поднялся на второй этаж. Там обнаружилась тесная каморка, вся заваленная бумажным хламом вперемешку с платяными щетками. Ван освободил два стула, положил портфель на письменный стол и вытащил из мобильника аккумулятор. Пол сделал то же самое и сел, не смея дохнуть от волнения. До сегодняшнего дня он видел Вана только один раз и почти ничего о нем не знал. Но у Пола не было другого выхода, кроме как доверять этому человеку. Мысль о том, что журналист заманил его в ловушку, он тут же отогнал. Тому, кто хотел бы запугать Пола, незачем было приводить его в этот подпольный офис.

– Есть сведения об Инь‑Инь? – с ходу спросил Ван.

Пол пожал плечами:

– Я знаю, что она арестована и «Саньлитунь» хочет подать на нее в суд за клевету. Если только…

– Она не заберет свои обвинения назад и не извинится. А ее отец навсегда откажется от каких‑либо попыток привлечь концерн к ответственности по закону, – закончил за него Ван.

– Вы знаете какой‑то другой выход? – нетерпеливо перебил его Пол.

– Нет. Но я знаю нашу страну. – Ван открыл свой до отказа набитый портфель. – Помните, я рассказывал вам, что одно время занимался расследованием одного дела, связанного с «Саньлитунем», но прекратил его по распоряжению шефа?

– Помню, конечно.

– В тот раз я не рассказал вам, как далеко зашел в своих расследованиях. – Ван достал из портфеля кипу бумаг. – Вот здесь кое‑какая информация о «Саньлитуне». Из этих документов следует, что руководство концерна прекрасно знает, что именно они сливают в воду. Загрязнены по крайней мере пять водоемов – реки и озера – в трех провинциях. Пострадали по меньшей мере пять деревень. Это сотни людей, вероятно, даже тысячи. Пока речь идет о четырех фабриках. Вот… Все задокументировано. Анализ сточных вод… Результаты лабораторных исследований… Внутренние распоряжения… Служебные инструкции… Заявления…

Пол переводил взгляд то на Вана, то на бумаги в его руке.

– Откуда это у вас?

– От одного знакомого, который недавно работал в «Саньлитуне» и теперь срочно нуждается в деньгах.

Пол просмотрел несколько листков. Он был слишком взволнован, чтобы вчитываться подробнее.

– Ждать, пока мне разрешат писать об этом, не имеет смысла, – продолжил Ван. – Возьмите их в Гонконг, отдайте газетчикам. Это единственный шанс поднять эту проблему, быть может, и на международном уровне. Как вы считаете? – (Пол кивнул.) – Пресса окажет давление на китайские власти. А потом мы наймем хорошего адвоката, того же Чэня, который сможет отстоять интересы семьи У.

– Вы доверяете Чэню? – спросил Пол. – Я звонил ему вчера, он был подозрительно краток.

– С Чэнем все в порядке, – уверенно кивнул Ван.

– Но я полагал, никакой судья…

– Разумеется, официального иска не будет, – перебил Пола журналист. – Просто мы дадим «Саньлитуню» понять, что у них будут проблемы, и склоним к уступкам.

– Так мне забрать все это в Гонконг? – Пол неуверенно покосился на бумаги.

– Да. Только о том, откуда они у вас, – ни слова. Никому, даже журналистам. Вы знаете Китай. Вы понимаете, чем это мне грозит.

Пол снова кивнул.

– Я еще хотел спросить вас… – Он замялся. – Чего ради вы идете на такой риск?.. – Он осекся, не закончив фразы.

– Если бы я знал… – пожал плечами Ван. Тут по его лицу скользнула знакомая плутоватая улыбка. – Как журналист, я повидал многое. Привык лгать людям в лицо и замалчивать правду. Когда я узнал, что Инь‑Инь исчезла, сразу понял, что с ней стало. – На несколько секунд Ван замолчал, как будто задумался. – Кто знает, может, на этот раз все действительно зашло слишком далеко. – Он сунул бумаги в портфель и передал его Полу. – Не упускайте их из виду ни на минуту. Кладите под подушку. Берите с собой в туалет. Для Инь‑Инь они сейчас что‑то вроде страховки.

Портфель оказался неожиданно тяжелым. Теперь Полу не терпелось вернуться в отель, просмотреть бумаги в спокойной обстановке.

– Может, вам не стоит выходить из отеля сегодня вечером? – неуверенно предложил Ван. – Каким образом вы собираетесь завтра возвращаться в Шанхай?

– У меня есть водитель с машиной. По дороге я заеду к Да Луну, завтра после обеда встречаюсь с Чэнем, а послезавтра возвращаюсь в Гонконг.

– Только ни в коем случае не говорите об этом по телефону, пока вы в Китае.

– Не беспокойтесь.

Ван поднялся:

– Мне пора возвращаться в редакцию. Подвезу вас до отеля.

Обратный путь они проделали молча. Пол сжимал портфель обеими руками. Он был слишком взволнован, чтобы говорить. Если то, что рассказал Ван, – правда, теперь он располагал материалом, о котором, как журналист, мечтал всю жизнь. Гонконгские газеты оторвут его с руками. «Эппл» и «Саут чайна морнинг пост», по крайней мере. «Эйшн Уолл‑стрит джорнал» тоже должна заинтересоваться, не говоря об «Интернэшнл геральд трибюн» и Би‑би‑си. На них сейчас вся надежда. Они – свобода Инь‑Инь и спасение Да Луна. А для Пола теперь главное – не допустить ошибки и как можно скорее переговорить с Чэнем.

Ван распрощался с ним возле отеля «Гранд‑Нью‑Эра». Пол торопился – нужно было срочно найти туалет. На первом этаже в туалете шла уборка, ждать лифт было долго, и Пол поднялся по лестнице. Добежал до своего номера на третьем этаже, сунул ключ‑карточку в щель над дверной ручкой, потом еще и еще раз, прежде чем система сработала и на двери зажглась зеленая лампочка. Пол толкнул дверь, сунул ключ‑карту в щель рядом с дверью, чтобы включить электричество, прошел в ванную и тут же разложил бумаги рядом с раковиной. Со стороны двери послышался неясный шум, и, прежде чем Пол понял, что случилось, погас свет. Это означало, что кто‑то вытащил его ключ‑карту. В темноте Пол едва различал очертания унитаза и не сразу разглядел дверь.

– Эй! – как мог громко позвал он.

Ответа не было, но где‑то совсем рядом, буквально в паре метров, Пол услышал чье‑то учащенное дыхание. В нос ударил запах чеснока. Пол почувствовал, как сердце подскочило к самому горлу. Он вытянул руки и стал пробираться к двери, опасаясь в любую секунду упереться в человеческое тело, но кто‑то толкнул его в спину, так что Пол упал лицом на дверную раму и тут же ощутил на губах вкус крови.

– Осторожнее, господин Лейбовиц, – произнес голос со стороны его комнаты.

Мужчина говорил на мандаринском диалекте, но с акцентом, который Пол определил как пекинский или что‑то вроде того.

Пол ощупью выбрался из ванной и встал на пороге спальни. Они завесили окна темными шторами, даже светящийся красным дисплей цифровых часов чем‑то заклеили. Где‑то справа, в паре метров от него, должна была стоять кровать, напротив нее – комод с мини‑баром, рядом стол, дальше, в уголке для отдыха, – диван. Прислушавшись, Пол понял, что в комнате находится не один, а несколько человек.

– Лучше оставайтесь там, где стоите, у меня нет намерения причинить вам вред, – продолжал голос из темноты.

Не сказать, чтобы он звучал недружелюбно, пожалуй, даже сочувственно. Пол немного успокоился.

– Кто вы?

– Друг.

– Тогда включите свет.

– Я друг, который предпочел бы остаться неузнанным. – (Пол молчал.) – Я пришел предупредить вас, поскольку боюсь, что вы совершите глупость.

– Что за глупость? – не понял Пол.

– Я имею в виду обнародование переданных вам документов.

– Кто это говорит?

– Друг, которому хорошо известно, какие последствия будет иметь этот поступок, – перебил его голос, обладатель которого, как видно, не привык, чтобы ему возражали. – Вы даже не представляете себе масштабов этих последствий.

– И чего вы от меня хотите?

– Документы, которые передал вам господин Ван.

– Почему вы не взяли их у него самого?

– Потому что не были уверены, что Ван располагает нужными материалами. Кроме того, не хотим покушаться на свободу прессы. – В голосе мужчины послышалась насмешка.

– И что вы будете делать с этими бумагами? – поинтересовался Пол.

– Не ваша забота.

Пол задумался. Что ему оставалось делать? Он не имел представления о том, сколько человек находится в его комнате. Дверь в коридор преграждал любитель чеснока. Звать на помощь было бессмысленно – они мигом заставили бы его замолчать.

– Но эти бумаги… Я не могу, они слишком важные.

– Именно поэтому я и хотел бы их забрать, – спокойно перебил его голос.

– Откуда вы? – спросил Пол. – Из Пекина?

– Вы задаете слишком много вопросов.

– Кто вас послал?

– Это также не ваше дело.

– «Саньлитунь»?

– Быть может. А может, и нет.

– Кому еще могут быть интересны эти бумаги?

– Многим людям. Широка и крупна сеть Неба, но ничто не ускользнет от нее. Это знал еще Лао‑цзы.

– Не понимаю, о чем вы.

– Администрация провинции Ханчжоу также могла бы заинтересоваться этими документами. Равно как и мэр Иу. Совершенно точно – конкуренты «Саньлитуня». А как вы думаете? Ну и конечно, экологические организации в Пекине. Список можно продолжить. Вы знаете, какой любимый цвет у китайцев?

– Красный, – не задумываясь, прошептал Пол.

– О, я вижу, вы действительно понимаете эту страну, – продолжал голос насмешливо. – Красный приносит нам удачу. Но еще мы любим серый. В этой стране все серое, мы мастера серых зон. В них мы хорошо ориентируемся. Все возможно, нет ничего невозможного. Первое впечатление всегда обманчиво. Здесь вещи редко бывают таковыми, какими кажутся на первый взгляд. К сожалению, у меня нет времени углубляться в эту тему. Может, как‑нибудь в другой раз. Сейчас мой коллега у двери на несколько секунд посветит вам фонариком. Вы вынесете бумаги из ванной и бросите их на кровать. Потом вы ляжете на пол между стеной и кроватью лицом вниз и замрете. После того как мы покинем ваш номер, вы должны будете досчитать до ста, а лучше до двухсот, прежде чем подниметесь с пола. И потом будете вести себя так, словно ничего не произошло. До завтрашнего дня вам лучше не покидать этот номер. Вам ясно?

– Да, – одними губами ответил Пол.

Он не был героем. Тем более героем фильма, которому в таких случаях достаточно одного‑двух ударов ногой и пары скачков, чтобы добраться до двери. Он ощупью побрел в ванную, света было достаточно, чтобы не стукнуться головой о раму еще раз. Как только Пол снова появился в комнате, мужчина у двери выключил фонарик. Пол слышал, как бумаги упали на одеяло.

– Отлично, а теперь ложитесь, – произнес голос.

Пол встал на колени и пополз за кровать. Сердце колотилось так, что болела грудь и не хватало воздуха. Раздался шаркающий звук, словно одновременно поднялись несколько человек. На какой‑то момент снова вспыхнул фонарик, а потом таинственные гости покинули комнату.

Пол долго лежал в темноте, не решаясь пошевелиться. Сердце постепенно успокаивалось, спина начинала болеть, тем не менее вставать ему не хотелось. Игра была сыграна. Он сдался. Он хотел к Кристине. Мастера серых зон оказались ему не по плечу. Сяо синь – маленькое сердце. Где‑то зазвонил мобильник. Пол встал на четвереньки и, цепляясь за стену, стал пробираться к двери. Там он поднялся, вставил ключ‑карту в щель и включил свет. На дисплее мобильника высветилось сообщение о пропущенном звонке. От Кристины.

Собравшись с последними силами, Пол набрал ее номер. Главное, чтобы она ничего не заподозрила. Страх и волнение – последнее, что нужно беременной женщине, тем более что помочь она ничем не может. Не говоря о том, что их наверняка подслушивают. Пол рассказал Кристине об аресте Инь‑Инь и о том, что сделать для нее, по‑видимому, на данный момент ничего нельзя. Что завтра рано утром он еще раз съездит к Да Луну, а вечером, в крайнем случае послезавтра утром, вернется в Гонконг.

У Кристины не возникло никаких подозрений. Арест племянницы взволновал ее, но только на короткое время, а потом она принялась рассказывать Полу о делах в бюро и ужине с Джошем и мамой. Пол почти не слушал, он мерз. Переключил кондиционер на подогрев, до упора повернул горячий кран в ванной и несколько раз прошелся между письменным столом и кроватью. Завершив разговор с Кристиной, он разделся и погрузился в воду. Но теснота ванны давила его, собственная нагота стала вдруг неприятна, и он тут же вылез. Темнота комнаты пугала. Пол напряженно вслушивался в малейший шорох. На какое‑то мгновение ему пришла в голову мысль спуститься в холл и посидеть там, среди людей. Но вместо этого он включил все светильники и лампы, что были в номере. Потом сел перед телевизором и прибавил громкость, так чтобы было слышно в коридоре. Ноги и руки оледенели. Пол лег в постель, накрылся двумя одеялами, но и это не помогло. Он переключал с канала на канал, пока не остановился на трансляции теннисного турнира с какого‑то большого стадиона. Когда победитель закричал от радости и упал на колени, у Пола на глазах выступили слезы. Он ткнулся лицом в подушку, перевернулся на другой бок, но соленый поток не иссякал, а тело содрогалось в рыданиях, пока Пол не обессилел окончательно и, сам не заметив как, провалился в глубокий сон.

* * *

Водитель высадил его на усыпанной песком деревенской площади. Пол попросил его не уезжать, заверив, что ждать придется недолго, самое большее час. Все утро он пытался дозвониться до Да Луна, чтобы предупредить о своем приезде, но тот не брал трубку. Может, аккумулятор разрядился или Большой Дракон выключил телефон на ночь и забыл включить.

Пол быстро шагал по улице, сдерживая себя, чтобы не побежать. Ему хотелось покончить со всем этим как можно скорее и уехать в Гонконг. Он все еще не представлял себе, как станет объясняться с Да Луном. Что он может сказать ему, кроме того, что столкнулся с силами, которым был вынужден подчиниться. Что, к сожалению, его провели, обманули. Другие версии происшедшего были настолько чудовищны, что он боялся о них думать.

Пол толкнул скрипучую деревянную калитку под круглой аркой ворот. Белья на веревках не было, оно лежало в бамбуковой корзине на террасе. Двор был чисто выметен – ни веток, ни листвы, ни окурков.

– Да Лун! – позвал Пол.

Ответа не последовало.

– Да Лун? – повторил он с вопросительной интонацией. И снова: – Да Лун!

И только потом разглядел, что в доме наглухо закрыты все окна и дверь, а значит, хозяин не мог его слышать. Пол поднялся на ступенькам на крыльцо и постучал в дверь. Она оказалась заперта. Шторы на окнах были задернуты как никогда основательно.

– Да Лун?

Пол начал беспокоиться. Он заглянул в сарай, попробовал проникнуть в дом через дверь на кухне, но она тоже оказалась заперта. Пол вернулся к главному входу и приник к замочной скважине. Но что он мог увидеть в полутемной комнате? Стул, угол стола, на котором что‑то лежало. Бумаги? Документы? Открытая книга? Выписка из истории болезни Минь Фан? Куда подевался хозяин? Пол спустился во внутренний двор и стал искать следы на песке. Он высматривал отпечатки мужских сапог или койки на колесиках, обрывки бумаги или какие‑нибудь другие знаки, которые мог оставить после себя Да Лун. Но двор был чисто выметен, а буроватый песок тщательно разровнен метлой.

XVIII

Ее любовь защищала его всю жизнь. Все тридцать девять лет, семь месяцев и двенадцать дней. Все это время они не разлучались ни на час. Дети тайком посмеивались над ними, он это знал. Они удивлялись, как мало надо их родителям, и, вероятно, были правы. Наверное, это первый признак нетребовательности и ограниченности, когда не можешь представить свою жизнь без какого‑то конкретного человека. Хотя Минь Фан полагала иначе. Она считала, что лишь немногие удостаиваются такого счастья. Что оно – удел избранных.

Все это время он жил под защитой ее любви. Только она не дала ему умереть от презрения к самому себе. Потому что в памяти все еще стоял тот слишком жаркий и влажный осенний день, а в ушах раздавался скрип деревянных ступеней под тяжелыми шагами множества молодых людей. Изо рта мужчины стекала на камни бурая струйка и уходила в землю.

«Ты был ребенком, ты сам не понимал, что делаешь». Она повторяла это так часто, что в конце концов Да Лун поверил. Хотя что с того, если он был ребенком? Он ведь не стал другим человеком, и этот ребенок до сих пор оставался частью его. Как можно жить, в глубине души чувствуя себя предателем? У кого достанет мужества и силы простить самого себя? Не забыть, не похоронить в себе предателя, а именно простить? Благодаря Минь Фан Да Луну это удалось, по крайней мере отчасти. Остался только тайный, выжигающий душу стыд, который будет преследовать Да Луна до конца его жизни.

Он подошел к книжной полке. Вот уже два часа, как они расстались с Полом, не сказав ни слова на прощание, а Да Лун все еще не мог найти себе места. Голова гудела как барабан. Он сел за письменный стол. Срочно нужно было с кем‑нибудь переговорить, посоветоваться. Минь Фан для этой цели не подходила, и он достал с полки старое, потрепанное издание «И‑Цзин. Книга Перемен». Когда‑то они с Минь Фан нередко листали эту книгу. Они находили в ней утешение, какое доставляет верующим разных конфессий чтение духовной литературы. Со страниц «И‑Цзин» с ними говорили те, чья мудрость пережила тысячелетия. На их помощь можно было рассчитывать, сколь бы трудными ни казались жизненные обстоятельства.

Да Лун взял книгу, присел на кровать жены, посмотрел оглавление и выбрал гексаграмму 36.

МИН‑И. ЗАТМЕНИЕ СВЕТА.

«Во времена тьмы следует проявлять осторожность и сдержанность. Не стоит совершать необдуманных поступков, дабы не навлечь на себя внимание могущественного врага». Да Лун опустил книгу. Неужели Минь Фан действительно повернула голову или ему это только почудилось? Вдруг она хочет что‑то ему сказать?

– Минь Фан? – Да Лун посмотрел на жену.

Он чувствовал, как напряглись под одеялом ее окоченевшие руки. Рот приоткрылся. Да Лун наклонился, пытаясь поймать взгляд темно‑карих глаз. Потом медленно повернул голову. Все напрасно – Минь Фан по‑прежнему глядела мимо него, в пустоту.

– Минь Фан, – тихо позвал Да Лун, – ты меня слышишь?

Мой дорогой Да Лун! У меня не получится повернуть голову. Сдвинуть ее с места на ширину пальца – вот все, на что достанет моих сил. Если бы я только могла заглянуть тебе в глаза, хотя бы разок… Но я слышу каждое твое слово. Они прекрасно понимают, что творят, они всегда это понимали. И это они заставляют нас делать то, чего нам делать не следует, и мы опускаемся до их уровня и предаем самих себя. Если бы я знала, как вырваться из этого заколдованного круга! Если бы только могла сама положить конец собственным страданиям! Но без твоей помощи у меня ничего не получится. Как же мне донести это до тебя? Если бы ты только догадался взять мою руку и вложить в нее карандаш… А может, мне напеть тебе это на ухо? Промурлыкать, как кошка? Но нет, ничего не получится. Я заперта, я пленница своего тела. Как все безнадежно! Но если я больше не я, какой смысл тебе предъявлять кому‑то обвинения? Если я больше не я, ты спокойно мог бы уехать в Шанхай, к Инь‑Инь. Если я больше не я…

Нет, она не сдвинулась с места. Должно быть, Да Лун обманулся. Он еще раз перечитал комментарий к гексаграмме. «Во времена тьмы следует проявлять осторожность и сдержанность». Что проку в этом совете? Или Да Лун привлекает к себе внимание могущественного врага? Что же это за могущественный враг? На что намекают китайские мудрецы? Может, они хотят, чтобы Да Лун во всеуслышание признался, что жена сама виновата в том, что с ней произошло? Но это наглость, требовать такое. Это низость, неслыханная подлость. Все восставало в нем против одной этой мысли. Да Лун просто не может написать такое Инь‑Инь, при всем своем желании. Кроме того, он сомневался, что они приведут в исполнение свою угрозу. Противник загнал его в угол, как это бывает при игре в го. Его белые камушки взяты в кольцо, прорыв невозможен, с какой стороны доски ни рассматривай позицию.

Граница между жизнью и смертью текуча и эфемерна, как поверхность реки. Скажи мне, Да Лун, возможно ли любить другого больше, чем себя самого? Или это наша с тобой тайна? Мы верны себе, когда остаемся верными нашим возлюбленным. Мы должны расстаться, Да Лун. Я уйду, и ты когда‑нибудь последуешь за мной. Я буду ждать тебя, я обещаю быть терпеливой. Отпусти меня, Да Лун. Позволь мне уйти.

Да Лун продолжал листать «Книгу Перемен».

– «Во времена мрака, – прочитал он как мог громко, краем глаза косясь на жену, – следует пребывать в беспрерывных поисках нового места. Кто не склонен к внутренним компромиссам и хочет остаться верным своим принципам, тому несчастье».

Эти ли слова он выискивал так долго? «Следует пребывать в беспрерывных поисках нового места». Но где его искать?

У него не осталось ни цели, ни пристанища. Только этот маленький дом и эта жизнь. Да Лун чувствовал себя путником, который дошел до конца дороги. Она вывела его на скалу, теперь под ним бушует море. И обратного пути нет.

Разумеется, Сяо Ху был прав. Кто бы ни оказывал на него давление, «Саньлитунь» или администрация в Иу или Ханчжоу, они сильнее. У них власть, а что есть у него, кроме упрямства? Да он просто упертый болван! Что стоит ему написать эту чертову бумагу! Тем самым он освободил бы Инь‑Инь из тюрьмы, а положение Минь Фан не ухудшилось бы, совсем наоборот! Он мог бы обеспечить ей лучший уход. И чем он занимается вместо этого?

Да Лун прокашлялся и открыл гексаграмму 47.

КУНЬ. ИСТОЩЕНИЕ.

«Есть времена бедствий и времена побед. Но вы можете приблизить победу, если встретите нужного человека. Сильный человек и во времена бедствий полон сил, и эти силы – залог будущих побед. Они – выдержка, которая может противостоять судьбе. Но тому, чья сила сломлена, победы не будет».

Да Лун перечитывал эти строки снова и снова. «Тому, чья сила сломлена, победы не будет».

– Минь Фан, – тихо позвал он, – неужели это про меня?

Неужели это моя сила сломлена? Нет, не верю. Я знаю, ты стала бы возражать, если бы могла. Ведь сильный человек не стал бы во всеуслышание болтать о том, что прячет его отец под полом на кухне. Он разоблачил бы обманщиков сразу, а не спустя тридцать лет. Сильный человек разыскал бы мать и сестру и не дал бы собственному сыну повода попрекать его. Но я не знаю, что должен делать. Для меня это слишком. Они разорят нас, вгонят в кабалу на остаток жизни, а я даже не буду знать, кто они. Кто держит взаперти Инь‑Инь? Кто ставит нам свои условия? Против кого мы боремся? Почему они до сих пор не объявились, зачем они от нас прячутся? Мы‑то думали, что времена тьмы навсегда отошли в прошлое. Мы‑то полагали, что живем в новое время. Только ли потому, что наши города изменили облик, а автомобили вытеснили с улиц велосипеды? Только ли потому, что наши дети получили возможность учиться в университетах? Мы опять обманулись, поддались первому впечатлению. В том «новом» Китае, который нам обещали, нам не нашлось места. Но теперь силы мои на исходе, ты понимаешь это? Хотя нет, что это я… Прости, я совсем запутался. Это все одиночество сбивает меня с толку. Мне не хватает тебя, Минь Фан. Ну почему мы не можем исчезнуть просто так? Просто исчезнуть, раствориться в воздухе? Как дым ароматических палочек, которые мы зажигаем на алтаре предков.

Да Лун, что же ты не читаешь дальше? Ответ, который ты ищешь, ниже. Комментарий к этой гексаграмме я знаю наизусть. Мы ведь так часто читали его вместе. Много раз, потому что хорошо знаем, что такое времена бедствий. Мы с тобой так часто переживали их. «Если вода уходит из озера, ему суждено высохнуть. Это судьба. В такие времена ничего не стоит предпринимать, кроме как со смирением принять судьбу и остаться верным самому себе. Это – последние глубины нашего существа». Мы с тобой на последних глубинах, Да Лун. Нас туда столкнули, тебя и меня. Мы не стремились к этому. Я не хотела стать калекой, а ты – чтобы твоя жена круглыми сутками лежала, прикованная к кровати. Последние глубины – не самое уютное место, и мы с тобой предпочли бы никогда не попадать сюда. Но тот, кто сюда спустился, сильней, чем о себе думает. Мало кому под силу выдержать встречу с собственным «я». Ты сильный. Я никогда не слышала твоих жалоб, с тех пор как заболела. Ты переносишь мой запах. Ты моешь меня, будь то днем или ночью. Ты принял свою судьбу, Да Лун, не упрекай себя ни в чем .

«В беспрерывных поисках нового места…» Им нельзя здесь оставаться, здесь для них места нет. Да Лун захлопнул книгу и уронил голову на руки. Безропотно принять судьбу и оставаться верным самому себе. Да Лун видел одну‑единственную возможность сделать это, но пугался одной мысли о ней. Он мог бы убить и себя, и жену. Как‑то раз, спустя несколько недель после того, как Минь Фан заболела, он промучился этой идеей всю ночь, но с наступлением утра окончательно отбросил ее. Добровольно уходят из жизни только те, кому больше не на что надеяться. К таковым Да Лун тогда себя не относил. Кроме того, он не мог принимать решение за жену и не хотел оставлять детей одних. Но с некоторых пор все изменилось. Смерть родителей могла способствовать скорейшему освобождению Инь‑Инь. Что до второго пункта их условий, здесь Да Лун ей помочь не мог. Заберет или нет Инь‑Инь свои обвинения назад – решать только ей. Правда, он оставляет ее одну, без родителей. Да Лун задумался. Инь‑Инь почти тридцать. Совсем скоро она выйдет замуж, у нее появятся свои дети. Минь Фан ей в любом случае не помощница. Как долго еще сможет Да Лун опекать Инь‑Инь? Что станется с ней, если он заболеет, если умрет раньше Минь Фан? Рано или поздно он станет обузой дочери – это вопрос времени.

Как вообще приходят на ум подобные решения? Вызревают они в голове часами или возникают вдруг в неуловимом промежутке между мгновениями? Что, если Да Лун шел к этой мысли много недель, месяцев или даже лет, сам того не замечая? Как так получается, что человек устает от жизни? У Да Луна не было ответов на эти вопросы, он не принадлежал к числу тех, кто подолгу размышляет над обстоятельствами собственной смерти. Все, чего он хотел, – уйти по возможности быстро и безболезненно. Да перед этим как можно дольше прожить рядом с собственными внуками. И еще он хотел, чтобы в последний момент Минь Фан была рядом. О том, что из жизни можно уйти в любой момент, Да Лун до сих пор как‑то не задумывался всерьез. Теперь же эта мысль принесла ему какое‑то странное облегчение.

И все‑таки как это устроить? Действовать надо наверняка, иначе выживший будет обречен на страдания, вероятно не только душевные. Но как? – вот главный вопрос. Только не ножом. Он никогда не сможет перерезать вены Минь Фан. Да Лун принялся шарить по ящикам, аптечкам, шкафам, выгружая на стол всевозможные медикаменты. Собранного не хватало на двоих. Будь они здоровы, могли бы лечь вместе на рельсы. Но железная дорога слишком далеко, дотащить до нее Минь Фан Да Луну явно не под силу. Тогда что, крысиный яд? Или достать из сарая какие‑нибудь пестициды? Но Да Лун читал, что крестьяне, решившиеся уйти из жизни подобным образом, долго мучились перед смертью.

И тут ему пришла другая идея. Да Лун огляделся, встал, медленно обошел комнату. Слишком много дверей и окон. Хотя… Он прошел на тесную кухню, где едва хватало места для газовой плиты и старого очага, одной‑единственной полки и мойки. Одно окно, две двери. Да Лун провел ногтем по щели в оконной раме, покачал головой: «Ничего, все поправимо». Потом достал ножницы и полотенце, навалил на стол несколько покрывал, одеяло, старый пуловер и принялся нарезать вещи на длинные полоски, которые просовывал между рамами с помощью отвертки, чтобы не осталось ни малейшей щелочки. Тщательно законопатил зазоры между дверной рамой и дверью, ведущей во двор, после чего ему стоило немалого труда ее закрыть, а замочные скважины забил разрезанным на лоскуты посудным полотенцем.

Где ты, Да Лун, что ты делаешь? Ты как будто возишься на кухне, но я не слышу, чтобы гремела посуда или текла вода. Значит, ты не моешь посуду. Но тебя так долго нет, а ведь ты знаешь, как тяжело я переношу твое отсутствие. Иди сюда, Да Лун. Присядь на кровать. Расскажи мне, что ты задумал. Или просто поговори со мной, почитай мне вслух. Я хочу слышать твой голос, я не могу без него .

Время от времени он подходил к Минь Фан, подносил ей воды, держал ее за руки, еще более холодные, чем обычно. На какой‑то момент ему стало страшно. Имеет ли он на это право? С чего это он вдруг возомнил себя господином над жизнью и смертью? Но Да Луну приходилось действовать на свой страх и риск, ему не у кого было спросить совета. Собственно, относительно себя у него сомнений не возникало. Он был свободный человек, по крайней мере в этом отношении. Да Лун наклонился над кроватью и поцеловал жену в лоб, губы, шею. Потом осторожно подвинул ее к краю кровати, лег рядом и взял «Книгу Перемен» с ночного столика. Гексаграмма 33.

ДУНЬ. БЕГСТВО.

«Итак, обстоятельства таковы, что время благоприятствует продвижению враждебных сил. В этом случае лучший выход – отступление, только таким образом и можно достичь успеха. Но подготовить свой отход нужно как можно более тщательным образом. Отступление не бегство. Оно маневр, признак силы. И пренебрегать им не следует».

Вот теперь я поняла, что ты задумал. Ты уверен, Да Лун? Я не имею силы возражать тебе. Надеюсь, ты отпустишь меня одну. Ты еще слишком молод. И ты здоров.

Снаружи сгустились сумерки. Да Лун поднялся, вышел, присел на ступени лестницы, закурил. Был теплый вечер. Нет погоды ласковее, чем в мае. Воздух еще не такой влажный и жаркий, как летом, но уже не такой холодный, как ранней весной, когда малейшее понижение температуры чувствуешь каждой косточкой. На крыше сарая щебечет птица, слышится отдаленный гул автобана. По железной дороге громыхает грузовой состав.

Неужели это единственный выход? Конечно нет, но единственно приемлемый. Да Лун устал, страшно устал. «Если вода уходит из озера…»

Когда птица улетела, он вышел во двор. Снял с веревок белье и сложил в бамбуковую корзину, собрал окурки, тщательно разровнял песок метлой. Те, кто придет в этот дом позже, не должны думать, будто Да Лун бежал, бросив все, – пусть даже такое и невозможно с Минь Фан на руках. Они не бегут, они уходят. А уход, если только он тщательно спланирован и подготовлен, есть признак силы и мудрости. Так написано в «И‑Цзин».

Да Лун отыскал в шкафу ночную сорочку, которую Инь‑Инь подарила матери незадолго до своего отъезда в Пекин. Длинные рукава украшали изящные рюши, грудь – перламутровая вышивка с бантом. Впервые увидев это великолепие, Минь Фан смущенно рассмеялась и заметила, что слишком стара для такого белья. Инь‑Инь пришлось долго разубеждать ее. Зато потом Минь Фан стала надевать подарок Инь‑Инь слишком часто и в конце концов положила в шкаф из опасения, что ткань протрется до дыр раньше времени от стирок. Да Лун поднес сорочку к носу. Он старался уловить оставшийся на ней аромат Минь Фан, но чувствовал только запах стирального порошка и нафталина. Ко всему прочему, сорочка стала слишком велика для ее исхудавшего тела. Да Лун с трудом просунул в рукава негнущиеся, как палки, руки. Ему пришлось даже сделать надрез с задней части горловины, чтобы надеть сорочку через голову. Потом расчесал редкие седые волосы Минь Фан и заколол их похожей на палочки для еды шпилькой. Умыл ее и впервые за несколько дней подрезал ногти. «Высокородный тщательно готовит свое отступление и приветливо прощается со всеми». Осторожно подхватив жену под мышки, Да Лун перенес ее на диван, а потом выволок на кухню тяжелый матрас, расположив его на полу между стеной и очагом. Туда же поставил музыкальный центр, которому нашел место рядом с мойкой.

Да Лун слышал, как хрипит Минь Фан, поэтому торопился. Он надел чистые штаны и свой любимый жакет из коричневого вельвета, который Минь Фан так часто латала на локтях.

Под конец он вынес жену на кухню и положил на матрас, подвинув ей под голову подушку. Внезапно душа Да Луна исполнилась покоем, какого не знала вот уже много месяцев. В последний раз он прошелся по всему дому. Проверил, заперта ли входная дверь, хорошо ли задернуты занавески. Он оставил на столе письмо и «Книгу Перемен», открытую на гексаграмме 33:

«Выбор бывает сделан, когда идущий ясно видит перед собой весь свой путь».

Да Лун вышел на кухню, закрыл дверь и просунул под нее полотенце. Пропан тяжелее воздуха, он будет стлаться по полу, поэтому зазоры под дверями следует заткнуть особенно тщательно.

Оставалась музыка. Медленно поворачивая ручку, Да Лун убавил звук. Минь Фан ненавидела, когда он резко выключал проигрывающее устройство нажатием кнопки. Он выбрал CD с записью концерта Шуберта в исполнении Инь‑Инь, который поставил с самого начала.

Да Лун осторожно подвинул жену и улегся рядом с ней, положив ее правую руку под свою голову, а свою левую под ее. Некоторое время они пролежали так без движения. Да Лун чувствовал, как колотится сердце Минь Фан, почти как его собственное. Но понемногу волнения улеглись. Да Лун медлил, как будто хотел дать их телам возможность на какое‑то время снова стать единым целым. Наконец он протянул руку к баллону и открыл кран. Пропан устремился наружу с тихим, равномерным шипением, и Да Лун еще сильнее прижался к жене. Бок к боку, висок к виску. Он чувствовал на лице ее теплое дыхание. Он видел перед собой ее прекрасное, полное сил тело. Ее груди, вскормившие двоих детей. Такова была Минь Фан до болезни. И он уснет, навсегда заключив ее в объятия. Сумерки сгущались. Мир вокруг словно погружался под воду. Да Лун закрыл глаза. Теперь он под защитой ее любви. Навеки.

Уснуть, без раскаяния, скорби, без гнева и страха – и все благодаря тебе. Ты закрыл глаза? Я не вижу, я чувствую это. Твое сердце бьется все спокойнее и медленнее. Промежутки между ударами растягиваются в вечность. Неужели ты уйдешь раньше меня? Подожди свою жену, Да Лун. Умереть однажды вечером не так уж плохо, говорил Конфуций. Усталые странники, мы останемся лежать на дне заката. Рука в руке, неужели это и есть смерть?

XIX

Сяо Ху задумчиво глядел на то, что осталось от его родителей, – две горстки серого пепла в неказистой урне из темного дерева. Он просил ссыпать их прах в одну общую урну, но оказалось, это запрещено законом. И вот теперь оба сосуда без крышек стоят на его обеденном столе. По комнате распространяется запах пепла или это только кажется ему?

Сяо Ху поднялся со стула, обхватил руками отцовскую урну и осторожно пересыпал его прах в урну матери. Едва заметное серое облачко, на мгновение повиснув в воздухе, осело на лакированной столешнице тоненькой серой пленкой. Сяо Ху растерялся. Он не мог просто так стереть прах отца со стола влажной тряпкой. Наконец он догадался достать из кармана кредитную карту, осторожно сгреб ею прах в кучку, собрал на бумажку и тоненькой струйкой высыпал в урну. Закрыв сосуд крышкой, Сяо Ху принялся трясти его, перемешивая родительский прах, сначала осторожно, а затем все сильнее и сильнее. Родители жили и умерли вместе, а значит, души их не упокоются, если прах будет разделен по разным урнам. Сяо Ху поставил сосуд на полку рядом с телевизором, положил возле него два апельсина, любимые фрукты матери, зажег ароматическую свечу и несколько раз поклонился. Он решил хранить родительский прах у себя, пока они с Инь‑Инь не решат, что с ним делать. Быть может, они похоронят урну в земле или развеют ее содержимое по ветру. До сих пор Сяо Ху не особенно об этом задумывался. Тема смерти, будь то чужой или своей собственной, до недавнего времени вообще мало его занимала. Он был слишком молод для этого. Он проникся ею, лишь ощутив удар судьбы – неожиданный и сразу с удвоенной силой, – да так, что сам себе удивился.

Они не оставили даже предсмертной записки. После звонка Пола Лейбовица Сяо Ху немедленно выехал в Иу, и они осмотрели дом вместе, прежде чем известить полицию. Правда, на столе лежала «Книга Перемен», открытая на гексаграмме 33.

ДУНЬ. БЕГСТВО.

«Сила теней познается в свое время».

Что они хотели этим сказать? На какой‑то момент смерть отца показалась Сяо Ху не менее загадочной, чем его жизнь.

«Высокородный тщательно готовит свое отступление и приветливо прощается со всеми. Отступление дается ему легко, ибо осознано им и дается без насилия над собой… Положение его недвусмысленно. Решение его – свершившийся факт. Через это дается ему свобода. Выбор сделан, когда идущий ясно видит перед собой весь свой путь. И этот путь приведет его к победе».

Сяо Ху не понял смысла этих строк, прочитав их впервые в полумраке родительского дома. Он знал, что Минь Фан с Да Луном нередко обращаются к «И‑Цзин» и верят ее предсказаниям. Позже он и сам пытался читать комментарии к гексаграммам, однако запутался в их странном, пересыпанном метафорами языке. Что хотел сказать отец им с Инь‑Инь этим комментарием? Что они с матерью умерли в полном сознании и добром расположении духа? Но что это, как не пустое утешение? Разве может смерть привести человека к победе? И что означает эта «сила теней», которая «познается в свое время»? Сила света – это еще понятно. Сила восхождения, перемен к лучшему, когда стираются все границы, рушатся препятствия и все становится возможным. Но тени…

Неужели это и есть объяснение? Отец Сяо Ху был замкнутым человеком, даже с родными детьми, но чтобы уйти вот так, без прощания и напутствия… Это походило на оскорбление, которого Сяо Ху не заслужил. Он просто не мог в это поверить. Интересно, что на это скажет сестра?

В тот день он с самого утра мучился недобрыми предчувствиями. И когда на дисплее мобильника высветился номер Пола Лейбовица, Сяо Ху едва решился принять вызов и с трудом узнал приглушенный голос в трубке:

– Сяо Ху, я очень сожалею…

Потом повисла пауза на несколько бесконечно долгих секунд, и Сяо Ху успел все понять прежде, чем Пол заговорил снова.

Следующие несколько дней выдались напряженными. Сяо Ху проводил совещания в бюро, организовывал кремацию, принимал скупые соболезнования коллег. И все это время его не покидало чувство, что эти дела за него делает кто‑то другой. Сяо Ху словно вырвали из его собственной жизни и сделали его посторонним свидетелем.

И вот со дня кремации миновало две недели, а состояние Сяо Ху не улучшилось, напротив. Он почти ничего не ел, спал все хуже и все чаще просыпался посреди ночи в холодном поту. Он чувствовал себя измотанным, как никогда в жизни. Наконец он сказался больным, так и не сумев толком объяснить коллегам, в чем именно состояло его недомогание. Поначалу он ссылался на проблемы с желудком и кишечником, потом стал придумывать другие отговорки, каждый раз разные – лишь бы только оттянуть возвращение на работу.

Первые два дня после кремации Сяо Ху провел в постели. Тяжелый сон, в который он впадал по временам, сменялся полубессознательным состоянием на грани дремоты. Сяо Ху словно странствовал между мирами, не отождествляя себя ни с одним из них.

Звуки улицы – сигналы автомобилей, шум моторов, велосипедные звонки, голоса людей – он воспринимал как порождения собственного воображения, не брал в руки мобильник и никому не открывал дверь. Его реальностью стали сны. В них Сяо Ху являлись говорящие рыбы и летающие кошки, которые питались исключительно бананами. Наконец, мать, вполне здоровая, но так и не обретшая дара человеческой речи. Во снах Сяо Ху она квакала, как лягушка.

Иногда, утомленный этими странными видениями, Сяо Ху поднимался с постели, одевался и выходил в город. Там он часами сидел в каком‑нибудь кафе, как человек, опоздавший на назначенную встречу, и думал. Сяо Ху пытался представить себе состояние отца накануне смерти. Какие мысли, сомнения одолевали Да Луна? Ушел он отчаявшимся, обозленным или смерть и в самом деле стала для него освобождением? Не об этом ли было его последнее послание? И чем дольше Сяо Ху размышлял над всем этим, тем больше восхищался мужеством Да Луна и проникался к отцу уважением, которое до сих пор полагал утраченным навсегда.

Сяо Ху стал бояться одиночества, особенно невыносимого в вечерние и ночные часы, когда он будто проваливался в пустоту. Мысли, планы, сомнения, обычно теснившиеся в голове в это время, иссякли. Их место заступила непривычная тишина. Боль утраты оказалась сильнее, чем он мог себе представить. Ведь отец и сын давно стали друг другу чужими и последние несколько месяцев почти не разговаривали. А мать… Если она и видела Сяо Ху, когда тот подходил к ее кровати, то уж точно не узнавала. Он почти не сомневался в этом. Ни о каком общении с ней в какой бы то ни было форме не могло быть и речи. Оба родителя давно исчезли из его жизни, тем не менее расставание с ними обернулось для Сяо Ху невыносимой болью. Зияющей дырой в душе, раной, разъедавшей его мысли и чувства. Сяо Ху вспоминал семейные ужины в далеком детстве. Из четырех человек, что сидели за тем столом, молча и быстро поглощая пищу, остался один он. Родители умерли, а сестра пропала.

Вероятно, именно необратимость свершившегося так подействовала на Сяо Ху. Сколько осталось всего невысказанного, сколько тайн унесли с собой родители… Он‑то полагал, что времени впереди достаточно… Какая наивность!

Внезапно Сяо Ху почувствовал себя маленьким и беззащитным. Он и сам не понимал, связано ли это со смертью родителей или с исчезновением сестры. Вот уже три недели прошло, а он по‑прежнему не знает, что с ней. Инь‑Инь пропала бесследно. Такое порой случалось со строптивыми крестьянами, которые по своей неграмотности не умели себя защитить. Но чтобы с сестрой партийного работника среднего ранга из Шанхая… Сяо Ху терялся в догадках. Он перепробовал все: звонил кому только можно и кому нельзя, приглашал на обеды партийных чиновников. Задействовал все свои связи, даже поговорил с шефом, чье влияние простиралось до Министерства юстиции в Пекине. Шеф, правда, обещал посодействовать, но спустя два дня коротко объявил, что сделать ничего не может, ничего не объяснив и не высказав сожаления. Сяо Ху добился аудиенции у партсекретаря – безрезультатно. Но после смерти родителей все изменилось. Теперь – Сяо Ху не сомневался в этом – ожидать встречи с Инь‑Инь можно было в любой день. Кто бы ни стоял за ее исчезновением, он не мог не проявить уважения к такому горю.

Иногда, правда, в душу Сяо Ху закрадывался страх, что Инь‑Инь может не вернуться. Например, потому что ее слишком сильно избили на допросе. В подобных случаях обычно объявляли, что подследственный неудачно упал и ударился головой о край стола. Такое случалось сплошь и рядом, но не с его же сестрой! Все самое худшее всегда происходило с другими.

Сила теней. Сяо Ху слышал о секретных тюрьмах, где содержались те, кто слишком досаждал своими петициями правительству. Были среди них крестьяне, у которых отобрали землю за ничтожную сумму или просто так, и обманутые работодателями гастарбайтеры, и женщины, чьи мужья пострадали от рукоприкладства полицейских. Все они отчаялись добиться справедливости в судах и отправились искать ее у провинциальных властей, а то и в самом Пекине. Этой традиции была не одна сотня лет. Еще во времена династии Мин подданные предпринимали опасные путешествия в столицу, дабы вымолить у императора защиту от произвола продажных чиновников. После революции место императора заняло столичное партбюро, но Сяо Ху знал, каковы шансы жалобщиков добиться там правды. Тем не менее слухам о секретных тюрьмах верить не желал, хотя неопределенность лишь усиливала его беспокойство.

Сяо Ху и сам не понимал, как ему пришла в голову эта идея. План действий вызрел у него незаметно, из плохо осознаваемых мыслей и чувств, и обозначился неожиданно, когда однажды Сяо Ху сидел в кафе на Чанлэ Лу. Идея овладела им сразу и целиком, с быстротой заразной болезни, стремительно распространяющейся по организму от подхваченного вируса, и поначалу показалась Сяо Ху настолько чудовищной, что он не мог поверить тому, что додумался до нее сам.

Он должен продолжить начатое сестрой. Если смерть родителей не повод для ее освобождения, если оказались бессильны даже его связи, оставалось одно средство: общественное давление, которое в Китае можно было осуществить только с помощью Интернета.

Текст Инь‑Инь Пол Лейбовиц переслал ему в конверте по почте. Сяо Ху дополнит его, немного переработает и снова вывесит в Сеть. Но он будет действовать хитрее, он не оставит следов. Никаких электронных писем, никаких поисков в «Гугле». Сяо Ху уничтожит свой ноутбук, чтобы не дать им возможность конфисковать его при обыске и найти удаленные файлы на жестком диске. Он составит список из множества веб‑сайтов, форумов, чатов и блогов и опубликует текст под чужим именем и с чужого адреса. Он знает, какие поисковые слова использует интернет‑цензура, и сможет ее обмануть. Достаточно будет продержаться в Сети несколько часов, чтобы количество читателей достигло критической цифры и процесс полностью вышел из‑под контроля полиции.

В первую минуту Сяо Ху отверг план как слишком рискованный, взял со стола журнал, а вернувшись из кафе домой, тут же включил телевизор, чтобы отвлечься. Во время вечерней прогулки он направился к дому Инь‑Инь и долго смотрел в ее освещенные окна. Сяо Ху помнил, как однажды обещал матери заботиться о младшей сестренке. Дома он не мог усидеть на одном месте и слонялся между гостиной и кухней, время от времени поглядывая в «Книгу Перемен» и обнаруживая, к своему удивлению, все новые интересные фразы.

«В содействии стойкость одинокого человека». Сяо Ху пролистал дальше. «Привычка к опасности делает опасность частью существа человека. Зная зло, легко с ним свыкнуться и сбиться с пути. Следствием будет несчастье».

Сяо Ху покачал головой. Он явно не успел свыкнуться со злом. Что же до зла, с которым он сражался сейчас, о нем Сяо Ху вообще имел весьма смутное представление.

«С обладателем истины удача. Что бы он ни делал, его ждет успех».

«Истина» – вот одно из тех слов, из‑за которых Сяо Ху до сих пор пренебрегал этой книгой. Но на этот раз сквозь старомодный, высокопарный слог смысл сказанного высветился у него в голове во всей своей очевидности. Истинность есть правдивость. Что должен сделать Сяо Ху, чтобы остаться обладателем истины? Или ему нужно очиститься, подобно луку, с которого слой за слоем снимают шелуху, от всего наносного, пока не обнажится последняя суть? Инь‑Инь – Сяо Ху, младшая сестра – старший брат.

Он снова и снова перечитывал комментарий к гексаграмме «Бегство». И чем дольше глядел он на эти витиеватые строчки, тем яснее обозначался у него в голове план дальнейших действий. Он должен отступить, уйти. От всего, чему учился в партийной школе. От коллег и друзей, от желания перевестись в Пекин. «Его решение – свершившийся факт. Только так достигается свобода».

Сяо Ху понял, что отступление – это не конец. Это обходной маневр, за которым может последовать атака. «Выбор сделан для того, кто ясно видит перед собой путь. Положение его недвусмысленно».

* * *

Сяо Ху открыл адресную книгу в айфоне и пролистал список из более чем пятисот имен и фамилий. Сколько же у него было друзей, знакомых, коллег и товарищей по партии, с которыми можно поговорить о машинах, женщинах, курсах акций и ценах на недвижимость! Но того, кто ему был сейчас нужен, Сяо Ху не видел. Может, Чжоу? В прошлом году Сяо Ху помог его жене продать две квартиры. После смерти родителей они почти не общались. Каждый раз, когда Сяо Ху звонил Чжоу, тот был или в клинике, или у кого‑нибудь на обеде, или играл в гольф. Сяо Ху нажал кнопку вызова.

– Привет, Сяо Ху. – Чжоу как будто смутился, и это насторожило Сяо Ху. – Извини, что долго не объявлялся. Дела…

– Понимаю, – отозвался Сяо Ху. – Нет проблем. Я не помешал?

– Нет. Что‑то случилось?

– Да нет, ничего особенного. Просто хотел спросить, ты занят сегодня вечером?

– Хм… – Чжоу замялся. – Сегодня вечером… знаешь, не самое удачное время.

– А завтра?

– Тоже. Может, на следующей неделе?

– Отлично. А когда?

– Видишь ли… я сам пока не знаю, как буду работать. Давай я перезвоню тебе в начале недели?

Как же Сяо Ху ненавидел неубедительные отговорки!

– Чжоу, с тобой все в порядке?

– Да, конечно. А почему ты спрашиваешь?

– Да так…

Сяо Ху как будто страдал заразной болезнью. Он спрашивал себя: может, где‑то есть списки людей, с которыми следует избегать контактов, и Чжоу знает о них? В конце концов, он ведь тоже член коммунистической партии, пусть и далеко не самый активный. Или Чжоу интуитивно почувствовал, что жизнь приятеля пошла под откос, и счел благоразумным держаться от него подальше? Вероятно, он чуял, что самоубийство родителей не конец, а только начало неприятностей Сяо Ху.

Сяо Ху завершил разговор, прошел на кухню, сделал двойной эспрессо и достал письмо от Пола Лейбовица, которое хранил под банкой из‑под кофе. В конверте лежал распечатанный текст Инь‑Инь. Сяо Ху еще раз перечитал его и взял карандаш. Сестренка умела писать – еще один ее талант, которому Сяо Ху завидовал. Он, конечно, не смог бы выразиться так изящно и в то же время проникновенно.

Сяо Ху включил ноутбук, открыл страничку со своим текстом. Здесь речь шла о внезапном исчезновении Инь‑Инь и самоубийстве ее родителей. «Сколько стоит в Китае человеческая жизнь? – спрашивал Сяо Ху. – Как бороться с несправедливостью, если ее источник само государство, и о каком „обществе гармонии“ можно говорить в этом случае?» Сяо Ху призывал читателей не сидеть сложа руки, а выражать протесты вслух, писать руководству «Саньлитуня» и в администрацию провинции Ханчжоу. Требовать освобождения Инь‑Инь и расследования самоубийства супружеской пары У. При этом Сяо Ху не питал иллюзий, будто большинство читателей тут же последует его призыву. Риск был слишком велик. Страх – еще больше.

Или он все‑таки переоценил возможности Всемирной сети? Безусловно, Интернет менял китайцев, но как быстро и в каком направлении? Мог ли он придать мужества трусу? Случай в провинции Хэнань, рассказанный адвокатом Чэнем и так воодушевивший Инь‑Инь, был скорее исключением. Правда, Сяо Ху приходилось слышать и другие истории. Например, об одном партсекретаре, изнасиловавшем несовершеннолетнюю девочку в паркхаусе. Случай был заснят на скрытую камеру, но полиция вмешиваться отказалась. Каким‑то непостижимым образом фильм попал в Интернет, и возмущение публики было так велико, что вынудило власти арестовать преступника. История с «Саньлитунем» и отравленными жителями деревни пахла еще бо́льшим скандалом. Главное, чтобы она достаточно времени провисела в Сети.

Разумеется, подозрение в первую очередь падет на него. Полиции не составит труда вычислить такого осведомленного автора. Сяо Ху знал, что ему предстоит: бесконечные допросы, угрозы, лживые посулы. Хватит ли у него сил? Пол Лейбовиц предложил перевести подозрения на него. В Гонконге он был в безопасности и в любой момент мог задействовать журналистов. Кто сказал, что автором текста непременно должен быть китаец?

Им ничего не удастся доказать. В этом Сяо Ху не сомневался. После смерти матери он стал чувствовать уверенность, которой ему так недоставало во время недавнего разговора с секретарем парткома. В конце концов, безупречный послужной список свидетельствует в его пользу.

Сяо Ху сбросил текст на флешку, которую по окончании операции намеревался выбросить в мусорный бак, и вышел на улицу. Он направился в сторону храма Цзин, где находилось сразу несколько интернет‑кафе. Но потом, чтобы замести следы, повернул в район Сюйцзяхуэй, а оттуда в Пудун.

Первое кафе располагалось в здании универмага, в тесном, прокуренном помещении. Большинство машин было занято любителями компьютерных игр. На Сяо Ху никто не обратил внимания. Он вставил флешку в компьютер и еще раз прокрутил в голове план действий. Итак, он должен залонговаться на Хотмейле. Потом выждать время, чтобы не возбуждать подозрений, запустить программу и выбрать адреса. Открыть файл, скопировать, вывесить и еще раз скопировать в «Письма» и щелкнуть на «Отправить». И все это надо проделать быстро, чтобы никто посторонний не успел хотя бы мельком просмотреть текст. Сяо Ху сам удивлялся своему спокойствию. Только перед последним кликом его палец на секунду завис над мышью, и вовсе не потому, что Сяо Ху засомневался.

Он не просто отправлял документ. Он уходил, переворачивал старую страницу жизни. И как обычно бывает в таких случаях, за старой страницей открывалась новая.

И в этом состояла его свобода уйти – самая неотъемлемая из человеческих свобод.

XX

Инь‑Инь слышала, как лязгнула тяжелая щеколда и дважды повернулся в замке ключ. Потом повисла мертвая тишина. Инь‑Инь огляделась. В маленькой круглой камере – нечто вроде полого шара или металлического водолазного колокола – невозможно было ни выпрямиться во весь рост, ни вытянуть по сторонам руки, чтобы ощупать стены. Через два похожих на иллюминаторы окошка лился яркий солнечный свет. Инь‑Инь прижала нос к стеклу, но не увидела ничего, кроме темно‑синего неба.

Она села на пол, прижав колени к груди и положив голову на руки. Вдруг сильный толчок вывел ее из равновесия. У Инь‑Инь возникло чувство, будто она поднимается в лифте. Шар начал раскачиваться. Инь‑Инь подскочила, ударившись головой о потолок, выругалась и приникла к иллюминатору. Она увидела пристань и огромный кран на рельсах, на ржавой руке которого была подвешена ее тюрьма. У причальной стены внизу можно было различить черные автомобили с тонированными стеклами и мужчин в деловых костюмах, которые непринужденно беседовали, время от времени поглядывая на раскачивавшийся над ними черный металлический шар. Последовал второй толчок, потом загремела якорная цепь, и шар стал медленно терять высоту.

«Они хотят меня утопить», – пронеслось в голове Инь‑Инь, и сам собой из горла вырвался крик, от которого завибрировали стены. Шар тяжело ударился о поверхность воды, а потом погрузился в нее с чавкающим, утробным звуком. Инь‑Инь заколотила кулаками в стальную стену. В окошке мелькнул последний лучик света, а потом наступил непроглядный мрак.

– Инь‑Инь, – послышался над ухом голос Лу, ее соседки по квартире, – хватит спать, проснись.

Потом кто‑то взял Инь‑Инь за плечо и словно вытряхнул из нее холодный металлический запах. Перед глазами поплыли очертания знакомой комнаты. Инь‑Инь заморгала, ослепленная ярким солнечным светом, и повернула голову.

– Как ты? – спросила Лу, и Инь‑Инь успокаивающе закивала. – Может, поставить музыку?

– Только радио.

– Какой канал?

– Все равно.

Инь‑Инь было достаточно слышать человеческий голос, от которого она успела отвыкнуть за время своего тюремного заключения. Тишина давила в уши, и тогда Инь‑Инь начинала петь или разговаривала сама с собой. Вот уже месяц, как она на свободе и ни разу не поставила ни одного диска с классической музыкой. Все оттягивала этот момент, сама не зная почему.

– Я здесь, зови, если что, – сказала Лу и погасила свет.

Инь‑Инь уставилась в потолок и расслабилась, словно всем телом впитывала утренние новости. Она ждала других звуков: стука посуды, заспанных голосов, каркающего кашля старой госпожи Рон. Скоро соседи станут собираться на работу и поторапливать детей в школу. Вот сквозь шторы проник первый солнечный луч, и мрак в комнате начал редеть. Инь‑Инь чувствовала себя смертельно усталой, тем не менее сопротивлялась из последних сил, чтобы не уснуть снова. С некоторых пор ночи стали самым страшным, что было в ее жизни, потому что возвращали к тому, о чем она предпочла бы забыть. Инь‑Инь хотела встать и одеться только ради того, чтобы не уснуть снова, но не нашла в себе сил. Тогда ей захотелось представить что‑нибудь красивое, например новое платье или партитуру «Крейцеровой сонаты», но нотные знаки расплывались перед глазами, и веки сами собой смыкались.

Она проснулась уже в десятом часу. Пахло свежим кофе, Лу возилась на кухне. День предстоял хлопотный, Инь‑Инь нужно было поторапливаться. Она решила уехать из Китая, хотя бы на несколько месяцев. Бывшая сокурсница, ныне учившаяся в Джульярдской школе музыки, пригласила ее в гости. Втайне Инь‑Инь надеялась устроиться на работу в Нью‑Йорке. Она забронировала билет на рейс из Гонконга, чтобы перед отлетом повидать тетю и Пола Лейбовица. Такси ожидали в два часа, а она еще не упаковала вещи и не убралась в комнате, где в ее отсутствие должна была жить Лу.

Брат провожал ее до аэропорта. В машине сидели молча: Инь‑Инь не находила в себе сил говорить, и Сяо Ху решил не мучить ее расспросами. Совсем не то было в первый день после ее освобождения. «Где ты была? Кто тебя допрашивал? Чего они от тебя хотели? Тебя били? Тебе угрожали?» Он буквально не давал ей передохнуть. «Имена какие‑нибудь помнишь? А в лицо узнаешь?»

Нет, не узнает. Нет, пыток не было, по крайней мере физических. Нет. Нет. Нет. Ему не о чем беспокоиться, она в порядке. Сяо Ху ерзал на сиденье, пока она молчала. «Скажи же хоть что‑нибудь, Инь‑Инь. Просто расскажи, что было». Он хотел услышать ее историю во всех подробностях, по возможности. Словно надеялся таким образом разделить с ней тяжкую ношу воспоминаний.

Но Инь‑Инь молчала, потому что об этом нельзя было рассказать. И никто не смог бы разделить с ней эту ношу. Пока, по крайней мере. Инь‑Инь отстранилась от всего: от брата, скрипки, Шуберта, от своей квартиры и Иоганна Себастьяна, с которым порвала сразу после освобождения.

Один только раз Инь‑Инь открылась внешнему миру, когда они с братом развеивали родительский прах по ветру. Кучка серого пепла – это непостижимо. Они открыли урну на берегу Южно‑Китайского моря. Часть содержимого упала на воду, другая, подхваченная ветром, унеслась в неизвестном направлении.

Это был момент слабости. Инь‑Инь уткнулась в грудь брату. Никаких рыданий – она лишь немного намочила слезами ему куртку. За пять месяцев заключения она научилась хорошо владеть собой.

В первые дни допросы продолжались по двадцать часов в сутки. Холод подвальной камеры, длинные коридоры, мрачные лица тюремщиков. Откуда у вас эта информация? Кто вас подстрекал? Вы состоите в какой‑нибудь организации? Что задумал ваш отец? Кто его помощники? Вы получаете деньги из‑за границы? Вопросы повторялись из раза в раз, ответы тоже. Инь‑Инь не угрожали открыто, разве намеками. Вы так молоды, зачем вы разрушаете вашу жизнь? Не будет больше никаких выступлений, ни один оркестр… Подумайте о вашей семье. Кто будет заботиться о вашей матери, если с отцом что‑то случится? Она почти не слушала обвинений, на которые ей, по крайней мере, было что ответить. Только вопросы, вопросы… Похоже, таким образом они хотели ее вымотать.

Потом, день ото дня, интерес к ней стал угасать. Инь‑Инь перевели в другое здание – что‑то вроде гостевого корпуса при каком‑нибудь заводе – и разместили на седьмом этаже. Три раза в день молчаливые стражи приносили ей еду. В тесной комнатушке стояла кровать, два стула и шкаф. Раз в неделю меняли белье. Из маленького зарешеченного окошка открывался вид на обрабатываемые поля, с многоэтажками и фабричными корпусами на заднем плане.

Неопределенность – вот что было самым мучительным в ее положении. И абсолютная беспомощность. Как долго ей предстояло жить в этой комнате? Дни? Недели? Месяцы? Ей так и не предъявили обвинения. В чем состоит ее преступление и когда она снова увидит родителей и брата? Что, если за этой благоустроенной тюрьмой последуют годы трудовых лагерей? Чем могла она ответить на насилие? Только самодисциплиной. Инь‑Инь решила замкнуться в себе. Что‑то вроде анабиоза – зимней спячки души, от которой она до сих пор не могла пробудиться.

– Звони, если что, – напутствовал ее Сяо Ху. Инь‑Инь кивнула. – Я навещу тебя, если захочешь. – Он как будто предвидел, что она уезжает надолго. – Теперь у меня достаточно времени.

– Я знаю, спасибо.

Инь‑Инь было жаль расставаться с братом. Она гордилась им, потому что ему была обязана своим освобождением. Он – теперь об этом можно было говорить смело – рисковал всем и только благодаря счастливому стечению обстоятельств сам не попал в трудовой лагерь или психиатрическую клинику. Из «Чайна лайф» Сяо Ху уволился вскоре после освобождения сестры. «Взял тайм‑аут» – так он объяснил. Сяо Ху требовалось время оправиться, но, в отличие от Инь‑Инь, он не представлял себе, чем будет заниматься дальше. Вероятно, рассмотрит вакансии или откроет частную адвокатскую практику. В машине Инь‑Инь искоса поглядывала на брата. С такого ракурса сходство с Да Луном особенно бросалось в глаза. Теперь он был вся ее семья – такой близкий и такой недоступный. Он дал ей денег на дорогу, тем не менее Инь‑Инь держалась с ним отстраненно. Когда Сяо Ху ее обнял, она тут же высвободилась.

До какой степени можно быть чужим самому себе?

* * *

Пол Лейбовиц нервничал. Он то беспокойно озирался по сторонам, то вдруг останавливал взгляд на доске объявлений. Инь‑Инь наблюдала за ним несколько минут, прежде чем Пол успел заметить ее в толпе пассажиров.

Он знал, что она не бросится ему на шею. В первые дни после ареста Инь‑Инь видела в Лейбовице союзника, во всяком случае, воспоминания о нем придавали ей силы. Иногда она даже тешила себя бредовой мыслью, что он хлопочет о ее освобождении. Однако неделю спустя надежды сменились разочарованием и озлобленностью. Ведь это он, Пол Лейбовиц, был виноват во всем. Борец за справедливость! Конечно, почему бы и нет, если всегда есть возможность отсидеться в Гонконге. Инь‑Инь проклинала себя за наивность и доверчивость. Но потом прошло и это. Осталось неопределенное чувство, сродни раздражению, которое и сама Инь‑Инь пока не могла истолковать.

Но вот их взгляды встретились – и озлобленность на ее лице сменилась легкой улыбкой. Пол подбежал и крепко прижал ее к груди:

– Как долетела?

Вопрос из разряда «вежливых», так сказать, обязательная часть программы.

– Хорошо.

– Ты уже когда‑нибудь была в Гонконге?

– Нет.

Об этом она писала ему в последнем электронном письме.

– Ты голодна?

– Нет.

Пол подхватил ее чемодан и повел к автобусной остановке. По дороге он рассказывал об истории аэропорта, архитекторах и даже остановился два раза, чтобы обратить ее внимание на «изящные стропильные конструкции».

– За каких‑нибудь восемь лет… два подвесных моста… портовый туннель… просто великолепный результат…

Инь‑Инь ловила обрывки фраз, не особенно вдаваясь в их смысл, и все спрашивала себя: что с ним происходит? С чего это вдруг Полу Лейбовицу вздумалось поработать ее персональным гидом? Или он и в самом деле верит, что может заинтересовать ее всем этим в такой момент?

В Гонконге Инь‑Инь планировала задержаться дня на три, но ни при каких обстоятельствах не соглашалась ночевать в отеле. В квартире Кристины и без того не хватало места, поэтому было решено, что Инь‑Инь поживет у Пола. Однако теперь эта идея нравилась ей все меньше.

В поезде оба молчали, любуясь проплывавшими за окном зелеными ландшафтами.

– Ты уже знаешь, что вчера арестовали еще троих менеджеров «Саньлитуня»? – спросил вдруг Пол.

– Да, брат рассказывал, – равнодушно отозвалась Инь‑Инь.

– И тебя это не радует? – Она не ответила, и Пол быстро добавил: – Даже китайские газеты описывают вашу историю во всех подробностях. – (Инь‑Инь кивнула.) – И международная пресса… Ты знаешь об этом?

– Нет… то есть да, брат рассказывал.

Чего хотел от нее этот Лейбовиц? Чтобы она бросилась ему на шею от радости? Или ждал от нее изъявлений благодарности? Она в курсе. Более десятка менеджеров и других ответственных работников «Саньлитуня» уже арестовано, но ее это не интересует. Три фабрики закрыты, по крайней мере временно. Берут пробы воды и почвы. Всем пострадавшим обещана денежная компенсация, размеры которой обсуждаются.

После публикации текста Инь‑Инь несколько дней Интернет бушевал, как штормовое море. Цензура, непонятно из каких соображений, бездействовала. Быть может, как предположил Сяо Ху, власти решили наказать «Саньлитунь», чтобы другим неповадно было. Или же число пострадавших достигло критической цифры и игнорировать проблему стало невозможно. Помимо всего прочего, случай идеально вписывался в новую правительственную кампанию по охране окружающей среды. О нем говорили по телевидению, писали в газетах.

Тем не менее победительницей Инь‑Инь себя не чувствовала. Ее родители мертвы. Да, она на свободе, но надолго ли? Они захотели освободить ее и освободили. Никто так и не объяснил, с какой стати ее опять привезли в Шанхай. Никто не отвечал на ее вопросы. Никто не понесет ответственности за ее арест. Значит, завтра под ее дверью снова могут появиться люди в форме. Она не в тюрьме, но не чувствует себя свободной. Потому что свобода существует только внутри нас. Сейчас Инь‑Инь действительно от чего‑то отделилась, избавилась, но от чего? Самой себе она напоминает кусок дерева посреди бурного моря, где ее так и швыряет из стороны в сторону. Быть может, это и есть путь к свободе. Инь‑Инь выбрала его, хотя толком не знает, куда он ведет.

Пол чувствовал, что его вопросы мало ее интересуют. Он глядел на Инь‑Инь искоса, и, когда их взгляды встречались, она отворачивалась.

– Я рад тебя видеть, – вдруг сказал он тем доверительным тоном, который она помнила по Шанхаю. – Извини за тот вздор, что я молол в аэропорту. Я… – Он запнулся, подбирая слова. – Я перенервничал.

– Из‑за чего?

На ее лице отразилось искреннее недоумение.

– Из‑за того… что произошло.

– Ты чувствуешь себя виноватым? – (Пол заглянул ей в глаза.) – Это всего лишь вопрос.

– Я повел себя неосторожно.

– Это так.

– Но я не думал, что они зайдут так далеко. Я… – Пол остановил на Инь‑Инь вопросительный взгляд, как будто хотел, чтобы она закончила его фразу. – Я совершенно неправильно истолковал ситуацию.

– Скажи теперь, что нам ничего не следовало предпринимать.

– Нет, так я не думаю. Вы ведь многого добились. Но я… вел себя слишком легкомысленно и хочу перед тобой за это извиниться.

Инь‑Инь кивнула, откинула голову на спинку сиденья и прикрыла глаза.

– Как там было? – услышала она дрожащий голос Пола. – Я имею в виду…

Она ожидала подобных вопросов, но по‑прежнему ни с кем не хотела делить пережитое: ни с Полом, ни с братом.

– Не хочу об этом говорить.

Некоторое время они молча сидели друг напротив друга.

– Ты веришь в китайскую астрологию? – неожиданно спросил Пол.

– Да, конечно, – удивилась она. – А почему ты спрашиваешь?

– Потому что недавно я был у астролога, и он предсказал мне, что в этом году я подарю человеку жизнь. Это сбылось.

– И?.. – Она все еще не понимала, к чему он клонит.

– Он же говорил мне, что я отниму жизнь, то есть даже если и не убью человека собственными руками… Это не может быть про твоих родителей, как ты считаешь?

Инь‑Инь задумалась.

– Ну… в каком‑то смысле – да. – Она вымученно улыбнулась. – А почему ты не рассказал мне этого раньше? Что он еще тебе напророчил? Чего мне остерегаться?

– Больше ничего.

В этот момент зазвонил мобильник. Кристина. На работе ее вырвало, и теперь она едет домой. Она извинялась и надеялась, что завтра сможет приехать на Ламму.

– Хочешь перекусить в городе? – спросил Пол. – Или, может, накупим продуктов и дома я что‑нибудь приготовлю?

– Ты готовишь? – в изумлении округлила глаза Инь‑Инь.

– И очень неплохо, как полагает Кристина, по крайней мере.

– Тогда приготовь что‑нибудь. Только не из китайской кухни, я умоляю.

– Тогда что?

– Что‑нибудь особенное. Итальянское можешь?

Пол растерялся:

– Итальянское? Нет, не могу.

– А немецкое?

– Нет, только не это, – рассмеялся он.

– Ну, тогда готовить буду я.

– Ты? И что же ты умеешь?

– Спагетти с томатным острым соусом. Меня научила одна студентка из Рима. Там этот соус называется «иль классико». Вкус просто превосходный.

Они купили в супермаркете спагетти, банку консервированных томатов, лук, чеснок, морковь, оливки, свежий базилик, пармезан и бутылку тосканского вина – на последнем настоял Пол.

Инь‑Инь была в восторге и от парома, и от острова.

Пол тащил ее чемодан в гору и добрел до дома совершенно без ног.

Детские вещи – вот первое, что бросилось в глаза Инь‑Инь в прихожей.

Пол проводил ее в гостиную, где все было белым, кроме красных светильников под потолком. Дом поразил ее чистотой: пол тщательно выметен, на полках ни пылинки. Инь‑Инь выглянула из окна в цветущий сад:

– Как здесь красиво! Настоящий рай.

– Спасибо. Хочешь чего‑нибудь выпить?

– С удовольствием. Кроме того, я проголодалась.

Инь‑Инь начистила на кухне лук и чеснок, потушила их в оливковом масле и добавила три измельченных стручка перца чили. Пол открыл вино.

Он подал ей бокал, и они чокнулись, не говоря ни слова.

Потом Инь‑Инь выложила консервированные томаты в горшок, поставила на огонь и растолкла их ложкой. Содержимое горшка пузырилось, разбрызгивая в разные стороны маслянистую жидкость. Пол наблюдал за процессом с барной стойки.

– Извини, я вымою твою плиту, – пообещала Инь‑Инь.

– Не обязательно, – успокоил ее Пол.

Она продолжала помешивать соус ложкой. Потом промыла базилик и нарезала его тонкими полосками.

– Ты похудела, – заметил Пол.

– Это плохо?

– Все зависит от конкретных обстоятельств. Ты ведь потеряла не только килограммы, так?

Странный вопрос. До сих пор Инь‑Инь не задумывалась ни о чем подобном.

– Что же еще я могла потерять?

– Не знаю, – пожал плечами Пол. – Это ведь не я просидел в тюрьме пять месяцев.

– Не ты, – несколько раздраженно согласилась Инь‑Инь.

Деликатная тема. Но Инь‑Инь не хотела отвечать, даже если вопросы Пола были интереснее, чем ее брата. Что она могла потерять в той каморке, кроме килограммов? Доверие? Может быть, хотя она и не могла сказать, к кому именно и в чем. Юношескую беззаботность, за которую ее так часто порицал отец? Похоже. Надежду на то, что мир можно изменить к лучшему? Ее она утратила уже после болезни матери.

– А я, наверное, немного прибавил, да? – Пол смотрел на нее серьезно.

– Прибавил? – переспросила Инь‑Инь. – В каком смысле?

– Я имею в виду не только вес, – ответил он, давая понять, что не желает углубляться в эту тему. Пол задумчиво глотнул из бокала. – Как долго ты пробудешь в Нью‑Йорке?

– Посмотрим. Недели две‑три, может, и дольше. Хочу подучиться там в музыкальной школе.

– Что ты там забыла?

– Я ничего там не забыла. Еду к подруге. Что за странные вопросы ты задаешь?

– Прости, не хотел тебя сердить. Я… я, собственно, просто хотел знать, как ты…

– А ты что, сам не видишь?

Как могла она объяснить ему то, чего пока не понимала сама?

Инь‑Инь убавила огонь, чтобы соус не подгорел.

– А у меня кое‑что есть для тебя, – вспомнил вдруг Пол и ушел на второй этаж. Назад он вернулся с помятым конвертом. «Для У Инь‑Инь» – она узнала почерк отца. Конверт был заклеен и запечатан красным сургучом.

– Откуда у тебя это? – удивилась Инь‑Инь.

– Он лежал в доме твоих родителей, на столе под книгой.

Инь‑Инь недоверчиво глядела на конверт:

– Но брат говорил, что они не оставили никаких предсмертных писем.

– Сяо Ху ничего не знает, я побывал в доме до него. – Пол смутился. – Письмо адресовано тебе. Прости, если я опять сделал не так.

Инь‑Инь взяла конверт, но вскрыть его не решалась, словно собиралась с силами. Мышцы на левом бедре начали подрагивать – нервный тик, последствие заключения. Кровь так и колотила в виски.

Моя Сяо Бай Ту!

Она опустила руки. Сяо Бай Ту – Зайчонок. Так они называли ее в детстве.

О чем мы думаем в последние мгновения своей жизни? О наших детях, о чем же еще. Вы – все, что от нас останется. Мы будем жить в вас и обманем смерть. Мысль о том, что мы оставляем вас одних, на некоторое время заставила меня усомниться в своем решении. Но ведь вы с Сяо Ху совсем взрослые. Вы больше не нуждаетесь в нашей помощи, напротив, совсем скоро мы станем для вас обузой. Возможно, это уже произошло. Ведь если бы не мои бредовые идеи, тебя не держали бы сейчас взаперти неизвестно где. Твои страдания на моей совести, и за это я прошу у тебя прощения. Господин Лейбовиц рассказал мне, что ты сделала. Я восхищаюсь твоим мужеством и горжусь тобой. Ты поступила правильно. Я никогда не был таким смелым. Это из трусости я совершил когда‑то самый страшный в своей жизни поступок, в котором до сих пор тебе не признался.

Инь‑Инь запнулась. Она не была уверена, что хочет знать, что именно сделал ее отец. Но смотрела на Пола так, словно ждала от него объяснений.

– Что такое? – удивился Пол.

– Мой отец… Он… Он хотел открыть мне какую‑то тайну… – она запнулась, – но я не знаю, стоит ли мне читать дальше.

Она положила письмо на стол, не сводя глаз с Пола, словно хотела спросить его, понимает ли он, о чем речь.

– Наверное, для твоего отца это было важно. Иначе он не стал бы тратить на это последние минуты своей жизни.

Имеет ли она право противиться последнему желанию отца? Эта тайна предназначена ей, нравится ей это или не нравится. Инь‑Инь взяла письмо и продолжила чтение.

Мое молчание было ошибкой. Сегодня я это понимаю, но исправлять ее поздно. Дорогая Сяо Бай Ту, твой отец был слабый человек. Он поддался искушению и не смог противостоять злу. Это были времена мрака, но я принял его за свет. То, что я такой не один, не оправдывает моего поступка. Я предал своего отца. Это я привел красных гвардейцев в наш дом. Это из‑за меня отец выбросился в окно. Его смерть – моя смерть. Какой чудовищный смысл может скрываться за нашими словами! Я уже признался в содеянном твоей матери, и она простила меня. Я не смог бы пережить всего этого, если бы не ее любовь. И вот теперь я ухожу вместе с ней. Мне жаль, что я не увижу тех, чья любовь будет защищать тебя и Сяо Ху. Твой брат тоже уже обо всем знает, но не от меня, а из партийных архивов. За это он так и не смог меня простить. Ты, наверное, хочешь спросить меня, почему я никогда не говорил с вами об этом? Я и сам не знаю ответа на этот вопрос. Думаю, мне мешал стыд. Я пытался много раз, но так и не сумел его перебороть. И теперь мне остается рассчитывать только на твое снисхождение.

Твой любящий папа

Инь‑Инь снова и снова перечитывала последние строки, пока не почувствовала на своем плече руку Пола.

– Ты понимаешь, о чем речь?

Он кивнул:

– Я догадываюсь. Сяо Ху рассказал мне, когда я собирался ехать к твоему отцу.

Вопросы возникали в голове Инь‑Инь один за другим, она не успевала их фиксировать. Почему брат так и не поделился с ней, ни до смерти родителей, ни после? Какие еще семейные тайны он от нее скрывает? Как она отреагировала бы, если бы узнала обо всем от отца? Набросилась бы на него с упреками? Отстранилась бы от него? Инь‑Инь терялась в догадках. Кто она такая, чтобы судить его? Сколько лет ему тогда было, двенадцать? Тринадцать? Совсем ребенок!

Инь‑Инь не осуждала отца. Скольких сил стоило ему это молчание?

После этого письма она не стала любить его меньше. Это Да Лун когда‑то научил ее ходить. Это он сменял Минь Фан у ее постели, когда Инь‑Инь болела. Это он вместе матерью уговаривал ее учиться музыке. Ничто не могло поколебать их веры в нее. Что бы ни случилось, Да Лун останется для Инь‑Инь любящим отцом.

– И что ты обо всем этом думаешь? – осторожно спросил Пол.

Инь‑Инь коротко вздохнула. Иностранцы задают порой странные вопросы.

– Что я думаю? – переспросила она. – Я думаю, что хочу есть.

Она сложила письмо, сунула его обратно в конверт, поднялась и помешала соус.

– Можешь ставить воду на спагетти, – велела она, глядя в изумленное лицо Пола. – Соус почти готов. Где у тебя сахар?

Пол молча накрывал на стол. Похоже, он понял, что она не хочет говорить с ним ни о тюрьме, ни о родителях, поэтому принялся рассказывать о своей молодости в Нью‑Йорке, путешествиях по Китаю и знакомстве с Кристиной. Потом разговор зашел о музыке, и Пол нашел в «Гугле» дом на углу Десятой улицы, где жила подруга Инь‑Инь.

Снаружи стемнело. Пол извинился, он смертельно устал и хотел спать. Инь‑Инь осталась на кухне одна. О сне нечего было и думать, а отправиться гулять в темноте она не решалась. Она никуда не хотела уходить из этого дома, который возвышался над деревней на холме, как неприступная крепость. К тому же начался дождь. Тяжелые капли стучали в окна. Инь‑Инь отправилась в прихожую посмотреть на детские сапоги и курточку в гардеробе. Потом вернулась в гостиную, занялась коллекцией CD Пола и нашла, что их вкусы похожи. Наконец решилась поставить что‑нибудь из классики. Но что? Скрипку? Ни в коем случае. Песни Шуберта или Малера? Только не это, голос будет напоминать ей о маме. Лучше всего фортепиано. Тогда что? Шуберт? Бах? Бетховен?

Она выбрала «Хорошо темперированный клавир». Но только достала CD из конверта и остановилась, охваченная непонятным страхом, словно делала что‑то запретное. Инь‑Инь вовсе не была уверена, что готова вернуться к музыке.

Первые аккорды звучали словно из другого мира. Как будто кто‑то заговорил с Инь‑Инь на знакомом, но почти забытом языке. Однако чем дольше Инь‑Инь слушала, тем больше вспоминала. Она легла на диван, полностью отдавшись во власть музыки. И через два часа, когда Баха сменил Моцарт, от ее страха почти ничего не осталось.

В этот момент Инь‑Инь поняла, почему возвращение к музыке оказалось для нее таким мучительным. Моцарт и Бах словно открыли у нее внутри некую потайную дверцу, шагнуть за которую она так долго не могла решиться, потому что за ней скрывалась прежняя, настоящая Инь‑Инь. Но Моцарт и Бах – спутники, на которых всегда можно положиться. Пока они с Инь‑Инь, никакие силы мрака не способны окончательно преградить путь к святая святых в ее душе.

Наконец она решилась поставить Бетховена – композитора, к которому относилась с особенным почтением. С ним, правда, следовало соблюдать особую осторожность. Даже в лучшие времена Инь‑Инь слушала его нечасто, еще реже играла. Уже при первых звуках «Лунной сонаты» по спине пробежала холодная дрожь. Инь‑Инь поежилась. Эта музыка требовала ее всю, целиком, до последнего потаенного уголка в душе. Именно поэтому Инь‑Инь когда‑то и захотела стать скрипачкой.

На глаза Инь‑Инь навернулись слезы. Но она даже не старалась их сдерживать, потому что они означали не слабость, а силу и знаменовали момент полного освобождения. В душу Инь‑Инь хлынул свет, и тьма отступила.

Когда Инь‑Инь вышла через раздвижную дверь на террасу, уже светало и сад стоял весь мокрый от дождя. Инь‑Инь с наслаждением вдыхала свежий воздух и не сразу почувствовала на лице теплые струи. Между тем намокшая майка прилипла к телу, и холодные капли покалывали кожу, словно хвоинки. Из открытой двери лились звуки фортепиано, и Инь‑Инь была готова воспарить в их свежем, стремительном потоке.

XXI

Кристина долго думала, как организовать этот вечер. Совместный ужин дома? Слишком обыденно для такого неординарного события. Тогда, может, на Ламме, у Пола? Но его присутствие для матери – лишний раздражитель, в данном случае тем более неуместный. Наконец Кристина решилась на «Драгон гриль», лучший китайский ресторан в квартале Чёнкуанъоу, и забронировала там отдельный кабинет, где обычно проходили семейные праздники и деловые встречи. Бабушке и внучке предстояло впервые увидеть друг друга, ничто не должно было мешать этому знакомству. Кристина заранее обговорила меню, включив в него любимое блюдо матери – китайскую ветчину с пропаренным сыром тофу и вешенками и традиционную фаршированную утку. Остального Кристина просто не могла себе представить. Сорок лет ее мать считала своего сына мертвым, а теперь оказалось, что он умер совсем недавно, да еще и оставил ей двоих взрослых внуков. В тот год, когда они расстались, Да Луну было столько, сколько сейчас Джошу. Подумать только!

Что и говорить, вечер предстоял не из легких. Три женщины – три поколения одной семьи – не имели даже языка для свободного общения друг с другом. Мать могла говорить по‑кантонски с Кристиной и по‑мандарински с Инь‑Инь, но Кристина общалась с племянницей только по‑английски, то есть на языке, который мать понимала с трудом. А значит, Кристине предстояло поработать переводчицей.

Она не имела времени ездить на Ламму каждый день, поэтому забрала племянницу на пристани, сразу поразившись ее бледности и худобе. В ушах Инь‑Инь торчали наушники, она глядела куда‑то в сторону и прошла мимо тети, как будто не заметила или не узнала ее.

– Инь‑Инь?

Девушка вздрогнула:

– Прости, тетя, я тебя не видела. Слушаю музыку.

– Ничего страшного.

Кристина так и замерла, выпучив глаза на племянницу: кожа да кости.

– Я так плохо выгляжу? – испугалась Инь‑Инь.

– Нет, с чего ты взяла? – Кристина отвела глаза. – Просто выглядишь немного уставшей.

Они взяли такси до Ханхау. В машине Кристина расслабилась. Она рассказывала племяннице о достопримечательностях Гонконга, показывала аэропорт и парковую зону. Но Инь‑Инь слушала плохо и все время думала о чем‑то своем.

– Моя мама будет рада тебя видеть. – Кристина пыталась придать своему голосу как можно больше уверенности.

– Я тоже буду рада познакомиться с ней, – в тон ей отвечала девушка.

– Я купила шоколадные конфеты с кокосовой начинкой с острова Хайнань – ее любимое лакомство. Можешь ей их преподнести, она очень обрадуется.

– Спасибо, – отвечала Инь‑Инь. – Но я купила ей фотоальбом с видами Шанхая.

Одно другому не мешало, но ответ Инь‑Инь прозвучал как отказ. На некоторое время Кристина опешила.

– Конечно, альбом лучше, – наконец сказала она. – А конфеты пусть будут от меня.

Ресторан располагался на четвертом этаже торгового центра. У Цзе уже сидела, низко склонившись над столом и глядя куда‑то перед собой. Вместо красного жакета, который Кристина подарила ей на прошлой неделе, мать надела старый, потертый жилет. Небрежно подколотые волосы растрепались, и седая прядь падала на лицо.

– Познакомься, мама, это Инь‑Инь, – только и смогла произнести Кристина, ног под собой не чувствовавшая от страха.

У Цзе откинула седую прядь и внимательно посмотрела на внучку, словно искала в ней сходство с умершим сыном. Потом встала, ударившись о спинку стула, сухо приветствовала Инь‑Инь и снова села. Девушка вежливо поклонилась и вручила бабушке подарок. Та бегло пролистала альбом и отложила в сторону:

– Спасибо.

Подоспевшие официантки принялись разворачивать салфетки и разливать чай. На столе появился арахис и яйца с имбирем и горчицей. Но официантки вскоре исчезли, и тогда над столом повисла гнетущая тишина.

Оглядев помещение, Кристина усомнилась в правильности своего выбора. Комната оказалась действительно уютной, но уж очень большой. За столом, где они сидели втроем, хватило бы места по крайней мере на двенадцать человек. Даже царившая здесь безупречная чистота показалась Кристине неуместной, потому что явно смущала У Цзе, привыкшую ужинать в шумных, переполненных залах, с заляпанными скатертями и усеянным крошками полом.

Инь‑Инь старалась казаться непринужденной и все время о чем‑то говорила. Но У Цзе оставалась такой же хмурой и на вопросы внучки отвечала односложно. Кристина не стала бы придавать этому значения, поскольку знала привычку матери держаться настороженно даже с самыми близкими людьми. Но Инь‑Инь, не привыкшая к подобному обращению, могла истолковать это как знак недружелюбия. Поэтому Кристина решила направить разговор в другое русло.

– Инь‑Инь играет в оркестре, – заметила она, уважительно кивая в сторону племянницы.

– В нашем роду никто этим не занимался, – холодно отрезала У Цзе, как будто тем самым отказывала Инь‑Инь в праве считаться ее родственницей.

– Ее мать была учительницей музыки и пела, – добавила Кристина, воздержавшись от перевода последней реплики.

– Так, так… Ну и много ли зарабатывают музыканты? – У Цзе насмешливо уставилась на внучку.

Кристина перевела вопрос.

– На этом не разбогатеешь, но на жизнь хватает, – смутившись, призналась девушка.

У Цзе неопределенно кивнула.

Беседа продолжалась в том же духе. Инь‑Инь о чем‑то спросила бабушку по‑мандарински, та отвечала односложно, не поднимая на внучку глаз.

– Что ты ей сказала? – обратилась к племяннице Кристина.

– Поинтересовалась ее здоровьем.

– И?

– Плохо, ответила она.

– А еще?

– Я спросила, каково ей живется в Гонконге. Бабушка сказала, что, наверное, бывает и хуже.

Кристина вздохнула. Ей вспомнилась китайская поговорка, которую так любил повторять ее школьный учитель: «Легче перенести горы с места на место и повернуть реки вспять, чем изменить человеческую природу».

Все верно, по крайней мере в отношении ее матери.

Четыре юные официантки принесли рис, тофу и овощи. Официант поставил на стол утку и торжественно предъявил восемь изысканных начинок. Семена лотоса, каштаны, два сорта грибов, ветчина, финики, гинкго и высушенные на солнце морские гребешки – все было на месте. Кристина, по своему обыкновению, заказала много, но от утки исходил такой аппетитный запах, что даже лицо У Цзе на минуту просветлело. Официант удалился, и женщины принялись за еду.

Кристина попыталась было оживить беседу и спросила Инь‑Инь о Сяо Ху, попытках поступить в симфонический оркестр и планах на будущее. Ответы переводила матери на кантонский. Мать покончила с уткой, выплюнула на тарелку косточки и взяла тофу, не проявляя ни малейшего интереса к теме разговора. Она никогда не отличалась общительностью, и все же ее сегодняшняя неприветливость настораживала Кристину. Почему У Цзе так холодна с внучкой? Почему все время молчит, словно не желает ее знать?

Когда два месяца назад Кристина рассказала матери о Да Луне, реакция той была не менее загадочной. Больше двух недель Кристина, сама не зная почему, боялась признаться матери, что видела в Китае своего брата. Лишь узнав о беременности, когда объяснение с матерью стало неизбежным, Кристина решила выложить все сразу. Да Лун пережил Культурную революцию и выучился на инженера! Женился, у него родилось двое детей. Но это была только половина рассказа, потому что сейчас Да Лун уже мертв. Кристине отказывал голос, она не представляла себе, как сообщить об этом матери.

У Цзе выслушала ее, не меняясь в лице. Только кивнула пару раз да под конец пробормотала что‑то невразумительное.

«Мама, что с тобой?!» – закричала Кристина. «Ничего», – ответила У Цзе. Кристину прошиб холодный пот. Ничего. Невыплаканные слезы, невысказанные слова, скрытая боль – она знала, что стоит за этим.

И все‑таки Да Лун ее сын. Как можно остаться равнодушной к смерти сына? Неужели причина только в том, что У Цзе привыкла считать его мертвым? Или, наоборот, потрясение оказалось для нее слишком сильным? Какие воспоминания нахлынули в этот момент на У Цзе, что пересилили даже такое горе? Позже, набравшись смелости, Кристина снова подступила к матери с расспросами.

– Что ты хочешь от меня услышать? – удивилась мать.

Это был ответ в ее духе. Что ты хочешь услышать? Все равно ничего не изменишь. Слезы не помогут. Кристина на время оставила эту тему.

Но внучка! Кристина надеялась, что хотя бы Инь‑Инь удастся размягчить сердце бабушки. Что, когда Инь‑Инь станет рассказывать об отце, У Цзе проявит к судьбе сына хоть какой‑нибудь интерес. Напрасно. Мать упоминала имя Да Луна вскользь, словно речь шла об их общем знакомом, не более.

Кристине не хватало Пола. Только он, с его чувством юмора, смог бы разрядить обстановку. С чего это она решила, что на этот раз будет лучше обойтись без него? Кристина лихорадочно подыскивала очередную тему для беседы, но на всем, что бы ни приходило ей на ум, будь то Минь Фан, детство Инь‑Инь или ее собственное детство в Гонконге, лежала тень невысказанного. Поэтому в конце концов разговор свелся к еде, обсуждению достоинств разных сортов чая, игре в маджонг, счастливых числах и китайской астрологии.

Через час, когда с ужином было покончено, У Цзе изъявила желание ехать домой.

Прощание на станции метро было коротким, хотя новую встречу назначили на следующий день после обеда. У Цзе отправилась домой, а Кристина поехала провожать племянницу к парому.

– Прости мою мать, иногда она бывает груба, – сказала Кристина.

– Все в порядке, – успокоила ее Инь‑Инь.

– Сама не понимаю, в чем тут дело. Когда я рассказала ей о смерти Да Луна, она даже не заплакала.

– Наверное, до сих пор не может его простить.

– Простить?

На мгновение взгляды женщин встретились.

«Так ты ничего не знаешь?» – одними глазами спрашивала одна. «О чем?» – молча недоумевала другая.

– Разве мать тебе не рассказывала?

– Нет.

Инь‑Инь настороженно огляделась по сторонам, как бы давая понять, что здесь не лучшее место для разговора о семейных тайнах.

– Что такого она могла ему не простить? – нетерпеливо переспросила Кристина.

Племянница нагнулась к самому ее уху и прошептала чуть слышно:

– Смерти мужа. Это мой отец выдал твоего отца красным гвардейцам.

Кристина прикрыла глаза. Треск двери. Ужас на лице матери. Тень бескрылого черного ворона на подоконнике. Где был ее брат? Так вот почему она не помнит его в той сцене. Она догадывалась, но до конца надеялась, что это не может быть правдой.

– Так это Да Лун? – (Инь‑Инь кивнула.) – Ты имеешь в виду, что это он?..

Она кивнула еще раз.

Поискав глазами, на что опереться, Кристина схватила за руку племянницу:

– Но откуда ты знаешь?

– Я узнала об этом только вчера. Из предсмертного письма Да Луна, которое мне передал Пол.

Кристине не хотелось плакать. Только не здесь, не в этом поезде, не перед племянницей. Ее глазам вдруг предстала длинноногая девочка с косичками, в черном форменном платье. Та самая, что провела столько одиноких вечеров на девяти с половиной квадратных метрах и так тосковала по отцу и старшему брату.

И все из‑за каких‑то книжек, припрятанных под полом на кухне. Из‑за Конфуция! Из‑за писаний, которым больше двух тысяч лет и которые теперь снова изучают в школах. Из‑за четырнадцатилетнего подростка, который оказался слишком доверчив или неосторожен.

Жизнь представилась Кристине огромным пазлом, в котором до сих пор отсутствовали самые важные фрагменты. Один из них она сегодня нашла. И общая картина почти сложилась, но не стала от этого понятнее.

Мать. Выходит, ее душа болела не о потерянном сыне, а о предателе. Быть может, она и похлопотала о его отправке в деревню, чтобы уехать в Гонконг с одной только дочерью. Значит ли это, что они бежали не от коммунистов, а от самих себя? Слишком много вопросов. Слепых пятен, которые со временем заполнились тем, что называется жизнью.

– Мне жаль. – Инь‑Инь приникла к тетиной руке. – Я думала, ты знаешь.

– Письмо у тебя?

– Да.

– Можно мне почитать? – (Инь‑Инь медлила.) – Пожалуйста…

Инь‑Инь вытащила конверт из сумочки и протянула ей. Кровь хлынула Кристине в лицо. Что, если Да Лун вспомнил и о сестре в последний момент своей жизни? Что, если и ей посвятил несколько строк или хотя бы слов? Она пробежала глазами листок: ничего. Ни слова ни о ней, ни о ее матери. Да Лун просил прощения у детей, но только не у нее. А ведь это ее жизнь так необратимо изменил его поступок. Если бы не Да Лун, если бы отец остался жив, все сложилось бы по‑другому.

– А где же письмо для меня? – Кристина подозрительно посмотрела на племянницу.

– Но… – Инь‑Инь сунула конверт обратно в сумочку, – ты же должна понимать, в какой обстановке он писал… Да Лун просто не мог помнить…

– Не надо его оправдывать, – перебила племянницу Кристина. – У Да Луна было достаточно времени, чтобы вспомнить и обо мне. – Она замолчала, потому что не хотела давать волю своему возмущению. – И Пол об этом знает?

– Да. Сяо Ху рассказал ему еще в Шанхае.

Женщины вышли на станции «Сентрал» и молча направились к гавани. Кристина радовалась, что Инь‑Инь больше не задает вопросов, потому что ничего не хотела объяснять. Почему же Пол не рассказал ей о письме? Возможно, просто не хотел ее расстраивать.

На пирсе они простились. Племянница сунула в уши наушники и пошла по покачивающемуся трапу. Последние несколько недель сильно изменили девушку. Кристина снова подумала о том, что время в Китае идет не так, как в Гонконге, и что она отныне тоже живет по китайскому времени. Она помахала племяннице рукой и проводила взглядом катер, пока тот не скрылся в тумане.

Кристина ненавидела провожать близких людей. Чувство покинутости, которое охватывало ее, будь то на вокзале, в аэропорту или на паромной переправе, было невыносимо и проходило не скоро. Кристина присела на ступеньках, ведущих к причалу, и достала мобильник. Ей нужно было срочно услышать голос Пола.

– Расскажи мне что‑нибудь, – попросила Кристина.

– Что случилось? – не понял он.

– Ничего.

Слезы так и душили ее.

– Мне не нравится твой голос.

– Расскажи мне что‑нибудь, – устало повторила Кристина. – Я просто хочу, чтобы ты со мной поговорил.

– Я люблю тебя.

– Еще.

– Ты счастье всей моей жизни… Ты моя роза, моя любовь… Ты для меня все. Хочешь еще?

– Да.

– У меня любовный голод. – (Кристина видела перед собой его улыбающееся лицо.) – Разве не все мы страдаем этим?

– Ну… одни больше, другие меньше.

– А я?

– Ты больше всех. – На этом можно было закончить. – Пол, я люблю тебя. Не бросай меня никогда, слышишь?

– Ни за что на свете. Почему у тебя такой грустный голос?

– Потому что мне грустно.

– Из‑за чего?

– Из‑за ужина.

– Он оказался таким невкусным?

– Нет, просто было очень тяжело, – серьезно ответила Кристина.

– Почему?

Кристина молчала. Ей не хотелось ни поднимать тему предательства брата, ни спрашивать Пола, почему он ей об этом не сообщил.

– Ты же знаешь мою мать. Иногда она бывает такой… странной. У меня сложилось впечатление, что она совершенно не заинтересовалась своей внучкой. Почти не разговаривала с нами.

– А Инь‑Инь?

– Инь‑Инь старалась изо всех сил.

– Мне жаль, – перебил ее Пол. – Не думал, что для тебя это так важно.

– Это моя семья, Пол.

– Знаю. Но это твоя новая семья. Со временем все прояснится, поверь.

– Верю.

XXII

Он уже погасил свет, когда вдруг зазвонил мобильник. «Кристина» высветилось на дисплее. С чего это ей взбрело в голову позвонить еще раз? Кристина собиралась ложиться. Пообещала объявиться завтра утром. Даже отказалась приехать к нему вечером. Ей было плохо, но не настолько.

Но голос в трубке был незнакомым. Он сразу понял: что‑то не так. Тита Несс. Простите, кто? Полу потребовалось несколько секунд, чтобы понять. Звонила филиппинская горничная. Она говорила быстро, он едва успевал за ней. Госпоже У стало плохо. Ее повезли в больницу в Куньтхоне. Открылось кровотечение. Пол взглянул на часы: 23:17.

Последний паром из Юнсюваня отходит через тринадцать минут. Успеть на него – никаких шансов. Но он уже соскочил с кровати, как будто тело обрело способность действовать, не принимая в расчет происходящих в мозгу процессов. Пол открыл шкаф, схватил рубашку и брюки и выскочил на улицу. Дождь к тому времени уже закончился. Пол поскользнулся на мокрых камнях, упал, быстро поднялся и побежал дальше. На ведущей к морю лестнице перепрыгивал через пять ступеней, ударился о какую‑то бочку, которая с грохотом покатилась вниз. Потом помчался по деревне, под лязг запираемых ворот, мимо ресторана «Грин коттедж» и бара «Исландия». Возле почтамта услышал глухое бормотание мотора и из последних сил рванулся к пирсу. Но паром уже успел развернуться и теперь быстро удалялся по направлению к Гонконгу.

Только сейчас Пол заметил, что стоит на пристани босиком и в одних кальсонах, что его левое колено кровоточит, а легкие болят от напряжения. В одной руке он держал рубашку и брюки, в другой – мобильник, кошелек и связку ключей. Пол набрал в грудь воздуха, пытаясь сосредоточиться. Следующий паром только в 6:20. Другой способ покинуть остров – вертолет, но к нему прибегали только в экстренных случаях. Пол почувствовал себя загнанным в тупик. Он уже подумывал о том, чтобы добраться до Гонконга вплавь. Возле Паккока ширина залива не больше двух километров, правда, течение сильное. Ночью судоходное движение еще больше оживляется, и погода для подобного марш‑броска не лучшая. Неудивительно, если весь день дул ветер. Пол посмотрел на воду с белыми барашками пены. Нет, течения ему не одолеть. Единственный выход – нанять лодочника, который согласился бы доставить его в Гонконг.

Пол набрал номер Кристины, но ни она, ни Тита Несс не отозвались. Он помчался к бару «Исландия», где еще сидели несколько англичан и австралийцев. Все они давно уже жили на острове и знали Пола, по крайней мере в лицо. Выслушав его сбивчивый рассказ, долго молчали. Нет, лодки ни у кого не было. Но тут хозяин заведения вспомнил об одном рыбаке, чей катер чуть ли не ежедневно оглашал гавань невыносимым треском. Рыбак жил за углом, на холме.

Он успел лечь, когда Пол появился у ворот его дома. Низенький мужчина, чуть постарше Пола, просунул в дверь недовольную физиономию. Что могло понадобиться от него в такое время этому босому иностранцу с прилипшими ко лбу потными седыми прядями?

Пол предложил ему тысячу гонконгских долларов. Мало. Тогда Пол удвоил цену. Но рыбак к тому времени уже проснулся и осознал себя хозяином положения.

Три тысячи долларов. Нет, две тысячи. Мужчина покачал головой. Три тысячи. Он вышел за ворота. Прошелся туда‑сюда, посмотрел на небо, на изгибавшиеся под ветром пальмовые листья. Где‑то внизу шумело море. При такой‑то погоде? Мужчина хитро прищурился. Ни за какие деньги!

Пять тысяч. Нет. Десять! Умеет ли Пол плавать? Пол кивнул. А деньги при нем? Нет. Пол горячился, обещал, тыкал рыбаку в лицо гонконгским видом на жительство. Десять тысяч наличными. Самое позднее завтра вечером.

Мужчина тяжело вздохнул. Ну хорошо. Через десять минут на пирсе.

Пол побежал обратно и только сейчас понял, что ночь и в самом деле выдалась холодная. Он почти не чувствовал своих окоченевших ног. В баре попросил мужчин одолжить ему что‑нибудь из одежды и получил зимнюю куртку и ботинки, которые натирали ему пятки.

Рыбак принес два желтых спасательных жилета, один бросил Полу. Потом вскарабкался на крохотный четырехугольный плот и поплыл к своей моторной лодке, пришвартованной к бую метрах в двадцати от берега. Убрал швартовы, подладил мотор и несколько раз дернул за веревку, прежде чем машина, захлебываясь грохотом, словно подскакивала на ухабах, тронулась с места.

Он забрал Пола у причала. Старый деревянный катер имел не больше пяти метров в длину и меньше двух – в ширину. На дне на всякий случай лежали пара весел, верша, сеть, бамбуковые жерди и пластиковое ведро.

Чтобы держать лодку в равновесии, Пол устроился в носовой части. Рыбак вручил ему фонарь и повелел высматривать в воде бревна и прочие тяжелые предметы, столкновение с которыми грозило аварией. Оба пригнули головы, проплывая под пирсом, и дальше старались держаться как можно ближе к берегу. Тем не менее катер раскачивало. Пол знал, что это только начало. Проблемы начнутся, когда они обогнут мыс Чек‑Кок‑Цуи и войдут в канал, разделяющий острова Гонконг и Ламму.

Все это время его мучили мысли о Кристине. Что такое могло с ней случиться? До родов оставалось не более двух недель, ни о каком выкидыше, следовательно, речи быть не могло. До сих пор беременность протекала нормально, если не считать отеков, головокружений и частой рвоты. До вчерашнего дня Кристина могла работать, а осенью и летом помогала Полу убирать дом, готовить комнаты для себя и Джоша. Оставалось найти съемщика для ее гонконгской квартиры – и можно было переезжать на Ламму. Результаты регулярных анализов не давали поводов для беспокойства: ребенок развивался абсолютно нормально. Тем не менее слова астролога не шли у Пола из головы.

Вы жизнь заберете. Вы жизнь подарите. Оба предсказания как будто сбылись. Но оставалось еще одно, все чаще отзывавшееся в голове эхом. Даже после очередного посещения врача, заверившего супругов, что с ребенком все в порядке.

Вы жизнь потеряете. Лучше бы ему было никогда не слышать этих слов.

Пол глядел на маяк, отмечающий оконечность мыса. До поворота оставалась еще добрая сотня метров. Пол повернулся, пытаясь поймать взгляд рыбака. Тот стоял, широко расставив ноги, одна рука на моторе, в другой – зажженная сигарета. До поворота оставалось десять метров, теперь уже пять…

Уже первый удар с наветренной стороны едва не опрокинул лодку. Волны с глухим стуком бились о борта. Рыбак тоже сел и уцепился за корму. Их обдало пеной, Пол почувствовал, как по лицу стекает соленый поток. Северо‑западный ветер гнал тучи в сторону города. Пол всегда считал себя не подверженным морской болезни, но тут замутило даже его. Воды в лодке все прибывало. Рыбак что‑то кричал, но ветер относил его слова в сторону. Он указывал на ведро. Одной рукой вцепившись в борт, Пол схватился другой за ведро и зачерпнул воды. Внезапно лодка взметнулась, подхваченная волной, и Пол опрокинулся на спину, так что борт под ним затрещал. Лодка встала под углом к ветру – опасное положение. Пол на четвереньках пополз к корме. Рыбак опять что‑то кричал ему.

Вскоре шторм начал стихать, море успокаивалось. Они проплывали неподалеку от сухогруза, лежащего на рейде у берегов Ламмы. Его черный борт высился впереди подобно спине морского чудовища. Пол невольно содрогнулся и тут же, пользуясь несколькими минутами покоя, принялся как сумасшедший вычерпывать воду из катера. Рыбак сбавил скорость, как будто собираясь с силами перед решающим броском. Едва миновали грузовое судно, катер попал в водную впадину. Теперь они двигались навстречу ветру, гнавшему по морю белых барашков, которые с близкого расстояния выглядели куда более внушительными, чем с берега. Пол смотрел на огни Гонконга. Его небоскребы были одновременно близки и недосягаемы. Опрокинься сейчас их лодка, у Пола не хватило бы сил доплыть ни до Ламмы, ни до Гонконга. Единственная надежда оставалась бы на проходящие суда.

По правому борту показались два больших парохода. Лодка неминуемо оказывалась в их фарватерах. На какой‑то момент Пол засомневался, не повернуть ли обратно. Он еще раз попытался поймать взгляд рыбака, но тот постоянно отворачивался, в задумчивости поглядывая в сторону пароходов. Пол же видел только две неотвратимо надвигающиеся стальные стены. Капитан, должно быть, посчитал их слепцами или сумасшедшими. Вот уже второй гудок огласил холодную ночь. Судно подошло так близко, что Пол различал ржавые пятна на его обшивке.

Вскоре они попали в воронку. Катер развернуло на девяносто градусов, но рыбак уверенной рукой вернул его на прежний курс. В этот момент в поле зрения показалось второе судно. Носовая волна снова сбила катер в сторону. Пол прижался животом ко дну, затылок пронзила острая боль.

Так он пролежал некоторое время, пока рыбак что‑то кричал у него над головой. Но катер наполнялся водой с ужасающей быстротой, и Пол снова схватился за ведро, пытаясь черпать в положении лежа. Вскоре качка ослабла, Пол поднял голову и увидел впереди очертания поросшего зеленью берега. До него оставалось не более двухсот метров. Они приближались к острову с подветренной стороны.

Рыбак высадил его у небольшой пристани пониже Кеннеди‑Таун, сам он собирался провести остаток ночи в гавани. Пол отдал ему в залог своей гонконгский вид на жительство и побежал вверх по улице, туда, где можно было поймать такси даже в это время суток. Ботинки по‑прежнему жали, хотя были полны воды. Пол снял их и помчался босиком.

Первый встретившийся ему таксист, бегло оглядев потенциального пассажира, проехал дальше. Второй – следом за ним. Третий спросил Пола, не спасся ли тот с потерпевшего крушение судна. Пол кивнул: да, примерно так, и попросил мужчину как можно скорее доставить его в больницу Куньтхона.

Дрожа всем телом, Пол забрался на заднее сиденье. Озноб не проходил, хотя воздух в салоне давно перегрелся, так что водитель, на лбу которого блестели капли пота, не выдержал и опустил стекло. Причиной всему был страх. Пол боялся за Кристину: она последнее, что у него оставалось. Он должен был ее спасти, пусть даже ценой жизни ребенка.

Часы показывали начало второго. В приемном покое Полу объяснили все. Да, беременная с кровотечением. Разрыв околоплодного пузыря. Она на третьем этаже… Пол помчался по лестнице прежде, чем медсестра успела его о чем‑либо спросить.

В родильном отделении, несмотря на ночной час, царило оживление. Мужчины и женщины в зелено‑белых халатах спешили по коридору каждый по своим делам. Никто не обратил внимания на странного вида иностранца – босого и насквозь промокшего, с ботинками в руках, с которых капала вода. Из‑за приоткрытой двери доносились приглушенные стоны и увещевания медсестры, за другой плакал новорожденный.

В соседней палате Пол обнаружил Кристину. Она лежала на кушетке в одной белой сорочке, даже без одеяла. Рядом стояла капельница и тянулись подключенные к кардиографу разноцветные проводки. Пол взглянул в ее лицо, бледное, с потрескавшимися губами и блестящими на лбу капельками пота. Глаза Кристины были подернуты прозрачной пленкой, но она улыбалась. Пол взял ее за руку, поцеловал в лоб, глаза, губы… Моя любимая, маленькая… Все ли в порядке?

В этот момент в палату вошла медсестра и поинтересовалась, кто он такой.

– Отец, – отвечал Пол.

Молодая женщина сердито взглянула на Кристину. Та кивнула в знак подтверждения.

– С вашей женой все хорошо, – сказала акушерка. – Тоны сердца ребенка в норме, схватки пока слабые. Околоплодный пузырь лопнул, но причин для беспокойства нет. Доктор настаивает на кесаревом сечении, но в настоящий момент он занят с другой роженицей.

Причин для беспокойства нет… Ложь! Кристина это чувствовала. Она сжала руку Пола. Тот придвинул к койке стул и сел. Он хотел выглядеть сильным, но только все больше убеждался в своей слабости. Он‑то полагал, что после смерти Джастина бояться ему нечего. Но это был страх за любимого человека, а он не проходит никогда.

– Расслабься. – Пол погладил Кристину по руке.

– Почему ты такой мокрый?

– Я добирался к тебе вплавь, – улыбнулся Пол.

Она рассмеялась одними глазами и сомкнула веки. А потом внезапно сжала его руку, вздрогнула, на мгновение оторвав голову от подушки, и застонала.

– Что я могу для тебя сделать? – спросил Пол.

Когда‑то они с Мередит изучали специальные дыхательные техники на курсах подготовки к родам, но с тех пор прошло столько лет.

– Будь со мной, этого достаточно, – прошептала Кристина. – Тебе нечего бояться.

– Эту фразу я повторяю вот уже девять месяцев, но все не так просто.

– Доверяй мастеру Вону.

– С какой стати?

Пол старался, чтобы это прозвучало как шутка, но Кристина выпучила глаза от страха:

– Потому что все его предсказания исполняются.

– Ради бога, Кристина…

– Исполняются, – повторила она. – Ты подарил жизнь…

– Все верно. И?..

– Так чего же ты боишься? Если бы мне или ребенку что‑то угрожало, он и это бы предсказал.

– Молчи, пожалуйста, – прошептал Пол.

– Ты все еще не веришь в астрологию? – Кристина слабо улыбнулась. – Но человеку надо во что‑то верить, иначе как…

– Я… я не знаю, – спешно перебил ее Пол. – Я и верю, и не верю…

Кристина улыбнулась еще раз:

– А ты гораздо больше похож на китайца, чем может показаться на первый взгляд.

Он видел, как подступает следующая волна боли. Только сейчас Пол различил пульсирующий звук – слабый, тем не менее заполняющий всю комнату. Это билось сердце его нерожденного ребенка. Странный звук, похожий на приглушенный стук копыт. Как он мог до сих пор его не слышать?

Пол замер. Ритмичное биение действовало на него магическим образом. Это был человек, но какой? Храбрый или трусливый? Ранимый или грубый? С какими тайнами он явился в этот мир? Любая жизнь – это обещание, подарок.

Пол молчал, продолжая гладить Кристину по лицу и животу. Она тихо стонала. Потом подоспела акушерка с анестезистом, и началась подготовка к операции. Кристину посадили, придвинули к краю койки, после чего доктор ввел тонкую иглу в соединительную ткань позвоночника. Местное обезболивание. Пол отвернулся. Одно неосторожное движение – и Кристина до конца дней будет прикована к инвалидному креслу. По статистике, правда, подобное случается крайне редко.

Кристину повезли в операционную, располагавшуюся на другом этаже. В лифте Пол держал ее за руку.

Возле операционного блока его остановили. Гинеколог спросил Пола, хочет ли тот присутствовать при родах. Доктор не возражал, нужно только переодеться. Это следует сделать в любом случае. Он проводил Пола в комнату, где ему выдали халат, колпак и марлевую повязку. В этот момент мужество покинуло Пола. Он боялся, что в самый ответственный момент его охватит панический страх.

Вы жизнь потеряете…

О ком это? Неужели о Кристине? Риск смерти здоровой роженицы в клинике Гонконга практически нулевой, такого здесь просто не бывает. Тогда, может, опасность угрожает ребенку? Но кесарево сечение – надежный, проверенный метод, и статистика у него самая благоприятная. Хотя что значат колонки цифр и диаграммы, когда речь идет о человеческой жизни? Ничего!

Самым страшным было ощущение бессилия. Накануне смерти Джастина Пол нередко вел долгие диалоги с самим собой, в которых всячески убеждал себя, что ребенок не может умереть. Кто‑то должен прийти Джастину на помощь, пусть некая сверхъестественная сила, но все не может так кончиться. Пол пытался молиться, взывать к ней. Обещал принести щедрые пожертвования, если Джастин выздоровеет. Продать квартиру и построить храм. Перевести деньги на счет сиротского дома на Филиппинах. Тогда он сделал все возможное, но так и не обрел Бога внутри себя.

Пол повалился на скамейку. Через неплотно прикрытую дверь доносились голоса врачей и медсестер. К своему удивлению, Пол почувствовал, что успокаивается, впервые за эту ночь. В ушах эхом отдавался стук детского сердца.

Мальчик появился на свет спустя восемнадцать минут. Голоса за дверью оживились, но до Пола долетали лишь обрывки фраз. «Потеряла много крови… Загадка… Как можно такое проглядеть…» Потом один из врачей вышел и помчался по коридору. Так, значит, Кристина потеряла много крови. Но почему? Что они проглядели?

– Что с моей женой? – закричал Пол.

– С ней все в порядке, – отвечал врач. – Можете пройти к ней.

Кристина лежала на операционном столе, только белые ноги торчали из‑под зеленого покрывала. Пол подошел к изголовью. Она была в сознании, на лбу блестели мелкие капли пота. Кристина схватила его руку. Она улыбалась. Никогда еще она не была такой красивой.

Потом рядом появился гинеколог. Ему очень жаль, это трудно объяснить, но… в общем, у ребенка была сестра. Или брат. Близнец. Его останки обнаружили в плаценте во время родов. Удивительно, как его проглядели при обследованиях. Этот ребенок умер бы спустя несколько недель после рождения. По всей вероятности, он был болен. Быть может, материнское тело могло прокормить только одного и поэтому отторгало другого. Таким образом, природа пожертвовала одним, чтобы другой выжил. Быть может, это послужит господину Лейбовицу утешением.

Вы жизнь потеряете…

– Наш сын здоров? – спросил Пол.

– Да, конечно, с ним все в порядке, – отвечал доктор, удивленный таким вопросом.

Он подвел Пола к столику, на котором акушерка взвешивала и измеряла новорожденного.

Пол с замиранием сердца оглядывал перепачканное кровью тельце. Бледную, в синих пятнах кожу младенца. Маленькие сморщенные ладошки. Огромный рот, зажмуренные глаза. Это чудо, весом 3333 грамма и 49 сантиметров в длину, казалось таким хрупким. Медсестра измерила температуру, завернула младенца в полотенце и протянула Полу. Неощутимый, почти невесомый сверток.

– Если хотите, можем вымыть его вместе, – предложила медсестра и повела Пола в другую комнату, где набрала воды в пластиковую ванночку, тщательно отрегулировав температуру. – Это ваш первый? – спросила она.

Пол только покачал головой.

– Ну, тогда мне учить вас нечему, – снова послышался голос медсестры.

Она помогла Полу высвободить ребенка из полотенца и встала рядом, наблюдая, как Пол, положив ребенка животом на свою ладонь, медленно погружает его в воду.

Джастина сразу после рождения мыла медсестра, но Пол внимательно наблюдал за каждым ее движением. Со временем эти воспоминания оказались вытеснены в какой‑то дальний угол сознания, но, будучи востребованными, снова ожили.

Левой рукой Пол поливал младенца, осторожно потирая правой его ручки, ножки, спинку. Полная горсть жизни. Тело мальчика постепенно расслаблялось под струей теплой воды.

Пол положил ребенка на полотенце и принялся осторожно промокать его тельце. Когда мальчика запеленали, тот впервые открыл глаза – темно‑синие, как у Пола, в то время как волосы были черными, материнскими.

– Вы уже придумали имя? – спросила акушерка.

Пол кивнул:

– Дэвид.

– Не китайское?

– Насчет китайского мы проконсультируемся с астрологом.

– Сейчас он захочет есть. Пойдемте отнесем его к вашей жене.

Пол взял укутанный в сине‑белое покрывало сверток и, не чуя под собой ног, вышел в коридор.

Палату на двух рожениц Кристина занимала одна. При виде Пола и акушерки ее бледное лицо оживилось.

– Мы принесли вашего сына, – сказала акушерка, положив младенца Кристине на грудь. – Сейчас вы нужны ему.

Спустя несколько минут ребенок утолял первый в своей жизни голод. Кристина переводила взгляд то на него, то на Пола.

– О чем ты думаешь? – вдруг спросила она.

– Что за странные вопросы ты задаешь, – удивился Пол.

– Я всего лишь хочу знать, как ты себя чувствуешь, – отозвалась Кристина и вымученно улыбнулась.

Пол улыбнулся в ответ:

– В тебе гораздо больше от европейской женщины, чем может показаться на первый взгляд.

Теперь он ничего не чувствовал, кроме бесконечной усталости и боли, пронизывающей все тело и особенно затылок. Когда Пол пригладил волосы, на ладони остались следы крови.

– Как ты думаешь, мне можно прилечь на другую кровать? – спросил он.

– Иди лучше к нам. – Кристина кивнула на свою узкую койку.

– Полагаешь, там хватит для меня места?

– Для тебя – да.

Пол притиснулся с краю койки, подложив руку под голову Кристины. Он глубоко вздохнул, зарываясь лицом в ее волосы, даже в пропитанном медикаментами больничном воздухе сохранившие свой неповторимый запах.

Ребенок издавал довольные чавкающие звуки.

– Да он действительно голоден, – заметила Кристина.

– Разве не все мы таковы? – в тон ей спросил Пол.

А потом малыш задышал, громко и равномерно. Кристина осторожно сдвинула его со своего живота на койку и уложила между собой и Полом. Пол вспомнил, как впервые услышал биение его сердца, и понял, что сейчас мог бы с ходу ответить на вопрос Кристины, о чем он думает. О силе, которая таится за этими тихими, равномерными звуками. О надежде и обещании. О чуде. О величии, хрупкости и неповторимости каждого живого существа и о любви, которая в нем таится. И все это не что иное, как незамысловатая вера в жизнь, со всеми ее красотами и трагедиями.

Благодарности

Все персонажи и события этой книги вымышлены. Сама ее идея зародилась во время многочисленных путешествий в Китай, которые я совершил с 1995 года. Вдохновение я черпал в беседах со своими друзьями и знакомыми из Гонконга, который стал для меня второй родиной. Я встречался с множеством людей, чьи открытость, доверие и отзывчивость очень помогли мне в моих поисках. Особую признательность я хочу выразить Чжан Дань, которая на протяжении четырнадцати лет терпеливо знакомила меня со своей страной, ее обычаями и культурой. Кроме того, я многим обязан Лами Ли, Кларе и Дэрику Там, Бесси Ду, Вану Цай Хуа, Эмили Ли, Чжану И, Дану И, Кунь Яту, Фану Синдону, Цяню Эн Вану, Мэгги Чэнь, Ричарду Чэню, Грэму Эрншоу, Клеменсу Кунишу, доктору Герхарду Хинтерхойзеру, Алвину Бергману, доктору Райнхарду Крузе и Иоахиму Зендкеру. Наконец, я хотел бы выразить признательность за помощь моим родителям и сестре Доротее.

Я очень благодарен своему сыну Джонатану за его дотошные вопросы и блестящие идеи. А также своему строгому редактору Ханне Дидерих.

Особая признательность моей жене Анне. За ее критический взгляд, советы и замечания, благодаря которым эта книга появилась на свет.

Примечания

1

Мисс Рамфиус – героиня сказки американской писательницы Барбары Куни (1917–2000).

2

Национальный парк в Гуанси‑Чжуанском автономном районе КНР.

3

Пудун – новый район Шанхая.

4

Здравствуйте! (кит.)

5

Перевод Д. П. Конисси.

6

Лао‑цзы . Дао дэ цзин. Перевод Д. П. Конисси.

7

Пик Виктории – самая высокая вершина в Гонконге.

8

Лаоцзяо – трудовые лагеря, куда китайская полиция имеет право направлять людей без решения суда.

Content

Зендкер Ян-Филипп Голос одиночества

Ян‑Филипп Зендкер Пробуждение дракона. Голос одиночества

Пролог

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

Благодарности

Примечания