Андрей Земляной

Отморозки: Новый эталон

© Андрей Земляной, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

1

Его Императорское Величество Николай II Александрович вместе с Его Императорским Высочеством Цесаревичем Алексеем Николаевичем посетили Отдельную Георгиевскую Патроната Императорской Фамилии штурмовую дивизию.

Во время встречи Его Императорское Высочество высказал пожелание принять участие в занятиях дивизии. Генерал-лейтенант Анненков приказал взять Его Императорское Высочество Цесаревича на занятия для нижних чинов и обер-офицеров. Начальник штаба Отдельной Георгиевской Патроната Императорской Фамилии штурмовой дивизии генерал-майор Львов лично провел Его Императорское Высочество Цесаревича по «полосе препятствий» и лично обеспечил участие Цесаревича в занятиях дивизии. Его Императорское Высочество Цесаревич отметил, что подготовка бойцов дивизии превосходит все виденное им ранее, и выразил пожелание в дальнейшем пройти службу именно в этой дивизии.

Газета «Петербургские ведомости», 26 июня 1916 г.

– Пошел! – громкий хлопок в ладоши, и два десятка бойцов сорвались с места.

В отличие от обычной полосы препятствий, Анненков требовал, чтобы его штурмовики тренировались в полной боевой выкладке и в условиях, максимально приближенных к боевым. Бойцы бежали по полосе, напоминавшей развалины городской улицы, то скрываясь в каких-то руинах, то вновь появляясь на виду.

Цесаревич прижался к шинельному сукну отцовского рукава и завороженно смотрел, как бойцы на бегу валят выстрелами мишени, как проскакивают через очаги горящего напалма и как шипят огнеметы, добавляя огня и дыма…

– Государь, цесаревич, пожалуйста, пригнитесь, – негромко сказал Анненков. – И вы, ваше высочество, – повернулся он к цесаревне Ольге.

Отец и сын, уж не в первый раз наблюдавшие занятия дивизии, не возражая, пригнулись, но Ольга Николаевна, просто не поняла просьбы генерала. Она не пригнулась, а напротив – чуть не по пояс высунулась из небольшого окопа, чтобы получше рассмотреть бегущего вместе со своими солдатами генерала-майора Львова, к которому цесаревна испытывала эдакое… эдакое… Собственно, она и сама не знала, как назвать те чувства, которые будил в ней этот воин с изуродованным лицом, о котором шепотом рассказывали какие-то удивительно страшные и даже жуткие истории. Пожалуй, лучше всего подошло бы определение «сердечное томление»…

…После знакомства с тогда еще полковником Львовым цесаревна дала отставку своему прежнему поклоннику Дмитрию Шах-Багову, с которым познакомилась в Царскосельском госпитале. Молодой эриванский гренадер покорил ее своей ладностью, подтянутостью, которая оставалась у него даже в больничной палате, вытеснил из сердца цесаревны воспоминания о лейтенанте с яхты «Штандарт». Но Глеб Львов – могучий, крепкий, точно скала, неимоверно сильный, полностью занял ее мечты. К тому же Ольга прекрасно понимала: если что, то породниться с отпрыском князей Львовых еще могут разрешить, а вот с никому неизвестным Шах-Баговым… Ой, вряд ли!

И вот именно теперь, когда она любуется предметом своего сердечного томления, когда она вглядывается, напрягая глаза, в эти искусственные развалины, в которых генерал-майор Львов обучает героев-штурмовиков, на собственном примере показывая, как нужно и должно сражаться, – в этот самый момент ей велят пригнуться?! Да ни за что!..

Анненков слишком хорошо знал, что сейчас произойдет. Львов-Маркин очень часто переходил все мыслимые и немыслимые границы, стараясь довести свою тяжелую штурмовую пехоту до совершенства. Там, в руинах – четыре полупудовые мины, три пудовые и одна – двухпудовая, рассчитанная на разрушение долговременных оборонительных сооружений. И они начнут рваться самое большее – через тридцать секунд…

Цесаревна в своем голубом доломане Елизаветградского гусарского полка, чьим шефом она являлась, высунулась прямо под возможные осколки от взрыва… Вот дура!..

В тот момент, когда земля содрогнулась от взрыва тридцати двух килограммов амматола, Борис резко обнял Ольгу и пригнул ее силой к земле, прикрывая своей спиной. И сразу же зашипел от боли: увесистый обломок кирпича от всей души врезал ему под лопатку, да так, что перехватило дыхание.

Ольга разгневалась от неожиданного объятия, но тут же воздух над ее головой наполнился обломками кирпича и комьями земли, разбросанными мощным взрывом. Она услышала глухой звук удара, увидела, как страшно перекосилось от боли лицо Анненкова, и не рванулась прочь из его рук, а попыталась осторожно высвободиться, прошептав:

– Пустите, меня, я – квалифицированная сестра милосердия. Я помогу вам…

– Уже помогли, – на грани слышимости выдохнул чернокудрый «андреевский есаул». – Боюсь, ваше императорское высочество, что если вы продолжите свою помощь, я могу ее и не пережить…

Ольга снова собиралась рассердиться, но в этот момент генерал-лейтенант в парадной черной форме Георгиевской штурмовой дивизии подмигнул ей, да так весело и лукаво, что она невольно улыбнулась ему в ответ. Правда, когда она увидела тот обломок, что ударил в широкую спину Анненкова, то снова встревожилась:

– Вам нужно немедленно показаться врачу! – заявила она безапелляционно и пояснила отцу и брату, что произошло. – Может быть внутреннее кровоизлияние или контузия…

– Увы, ваше императорское высочество, я и в самом деле контужен, – Борис уже справился с болью и теперь говорил легко и уверенно. – Контужен… в самое сердце… Кто бы мог подумать, что озорник Купидон может не только стрелять из лука, но и швыряться камнями?!

Комплимент цесаревне понравился: в меру откровенен, в меру ироничен, причем ирония над собой, а не над ней. А она слышала, что Анненков грубоват, даже более грубоват, чем ее Львов… Ее?.. Нет, нет! Она не какая-нибудь светская вертихвостка и не меняет поклонников, словно бальные митенки… Генерал-майор Львов – вот кто у нее на сердце сегодня! Но, конечно, генерал Анненков… Ольга бросила на стоявшего рядом с ней красавца быстрый взгляд: ах, есть в нем что-то, есть… А вот интересно: о чем он сейчас думает?..

В этот самый момент Борис Владимирович размышлял о том, какие аргументы можно еще привести своему отмороженному товарищу, чтобы он перестал наконец использовать при обучении взрывные устройства большой мощности. В прошлый раз, при взрыве двух пудов взрывчатки три человека оказались в госпитале с переломами ног, а еще одного контузило так, что он и по сию пору слегка заикается. И как объяснить Львову, что условия, приближенные к боевым, это – замечательно, но приближенные к боевым потери – это вот никуда не годится! А сам Львов, бежавший вместе со своими штурмовиками и изрядно потевший под тяжеленной кирасой, думал о том, что после этого взрыва опять придется вызывать в часть дантиста и зубного техника, потому что от сотрясения почвы крошатся зубы…

После учений в дивизии дали обед в честь императора и членов его семьи. Николай с удовольствием отведал из солдатского котла окуневой ухи, приятно удивился рыбным котлетам, которые подавались на второе, и воздал должное сладким пирожкам с ягодами и крепкому ерофеевскому чаю. К удовольствию императора, все в дивизии – от нижних чинов до самого командира – ели одно и то же и из одинаковой посуды – простых жестяных мисок. Разве что офицеры ели не деревянными ложками, а нейзильберовыми[1] трофейными, на которых кайзеровские орлы были забиты словом «Россия».

Во время обеда Ольга искоса поглядывала то на Анненкова, то на Львова. Перед тем как сесть за стол, командир Георгиевской штурмовой вызвал своего начальника штаба в кабинет, и там они что-то обсуждали, а потом долго кричали. То ли друг на друга, то ли вместе по какому-то поводу. Кажется, они обсуждали животных, чему цесаревна очень удивилась, и она даже усомнилась в том, ясно ли расслышала слово «муфлон». Да нет, вроде бы так Борис Владимирович и сказал: «Муфлон!», а потом еще что-то добавил, только она нечетко расслышала. Не то «кабан», не то «орлан»…

И еще было странно, что про животных они спорили как-то очень сильно. Ольга сама видела, как Львов из кабинета командира вышел с каменным лицом и стиснутыми до белого кулаками. Анненков вслед за ним тоже вышел мрачнее тучи. И чего им сдались эти дикие бараны?..

Цесаревна еще поискала глазами – где там похожий на тяжелое каменное изваяние Глеб. Ей иногда казалось, что и сам он словно вытесан из тяжелого крепкого серого гранита. А вот Анненков – не такой. Он словно бы стальной клинок: гибкий, но прочный и такой же сильный и грозный… Да что это она, в самом-то деле?!! Зачем опять в мысли ее лезет «черный генерал»?!! Чего он?!!

Ольга обозлилась на себя, даже за руку себя ущипнула. Вот же привязался к ней этот атаман. Его так все в дивизии и зовут: «атаман». Даже нижние чины к нему обращаются не «ваше превосходительство», а попросту. Например: «Атаман, разрешите доложить». Или: «Атаман, там то-то и то-то…», «Атаман тут надо…», а то и просто: «Сделаем, атаман!» Так в армии не положено, хотя если посмотреть и подумать… Может быть, так и нужно? Георгиевская штурмовая так воюет, что с немцами от одного только названия этой дивизии нервические припадки случаются! Она вдруг вспомнила, как смешно задергался похожий на старого моржа вислоусый Гинденбург, когда к нему в Зимнем дворце подошел Борис и, смерив его взглядом, поинтересовался: «И как вам, генерал, русская зима? Скажите спасибо, что вы к нам не зимой в плен попали…»

Ольга представила себе, как по заснеженной русской дороге бредет толпа немцев в кургузых серо-голубых шинелях, а впереди мерно вышагивает, опираясь на стек, Гинденбург, подняв воротник и обмотав голову вместе с фуражкой каким-то странным клетчатым шарфом. И по обочинам едут казаки Анненкова с шашками наголо, а над дорогой метет и вьюжит…

Гинденбург с поднятым воротом брел перед ее глазами словно живой, и цесаревна невольно прыснула. А возглавляет колонну сам «атаман» Борис, и ветер чуть треплет его смоляной чуб… ОПЯТЬ?!! Да что он все время лезет в ее мысли?! Сам он – муфлон! А еще – кулан! И дикая зебра!..

…Автомобиль фыркнул и остановился возле дома на Гороховой. Борис вышел и уверенно зашагал к подъезду. По какому-то странному стечению обстоятельств – а может быть, вовсе и не странному, а вполне закономерному, основные контакты с царской семьей и ее ближайшим окружением легли на плечи Анненкова-Рябинина. Львов-Маркин как-то очень естественно стал основным контактером с РСДРП(б) и теперь уже не только напрямую общался с большевиками, находившимися в России, но и, по его же собственному выражению: «активно пополнял полное собрание сочинений». Это означало, что Глеб вступил в активную переписку с Лениным, обменялся с ним уже шестью письмами и сейчас лихорадочно писал седьмое, в котором яростно доказывал возможность построения социализма в одной, отдельно взятой стране.

В некотором смысле Анненков завидовал своему товарищу: Николай – собеседник скучный и не очень грамотный, так что рассказывать об их беседах и спорах с императором чаще всего просто нечего. Да и не интересно. Разговоры же с Распутиным носили скорее некий профессиональный, однобокий характер, а тяжеловесный крестьянский юмор сибиряка оказался еще и не всегда понятным, и всегда – плоским. А рассказы Львова о его диспутах с большевиками даже Сашенька Хаке слушала с открытым ртом: Глеб не только умен, но и рассказчик – первый класс. Так свои контакты с большевиками описывает, что ой! Борис невольно улыбнулся, вспомнив, как они вместе с Шурочкой хохотали до слез, до икоты, до колик в животе, слушая повествование о встрече генерала Львова с большевистской ячейкой Петрограда. Смешнее всего оказался тот факт, что в результате этой встречи собравшиеся единогласно утвердили Глеба руководителем Петроградской парторганизации и только после голосования вдруг вспомнили, что так и не успели принять своего свежеизбранного главаря в члены РСДРП(б)…

Все еще улыбаясь, Борис вошел в квартиру Григория Ефимовича и сразу же угодил в лапы хозяина, который ждал его в прихожей. То ли углядел в окно подъехавший автомобиль, то ли почувствовал его приближение своей необычной натурой…

– Здорово, генерал. Что-то ты меня забыл совсем. Не заходишь, к себе не зовешь. Обиделся на что?

– Дела, Гриша, дела, – отмахнулся Анненков. – Иной раз и присесть некогда. Слыхал, верно, про затею с Константинополем?

– Как не слыхать, – ухмыльнулся Распутин, – когда папашка всем только об этом и говорит! Оченно ему в Царьград на белом коне въехать охота, аж спасу нет.

– На белых конях иногда и на эшафот заезжают, – сухо обронил Борис и стиснул кулак.

– И так выходит, – кивнул Григорий Ефимович. – Бывает. Однако ж я тя не про то звал покумекать. Проходи давай, – он широко махнул рукой и слегка поклонился, смешно закачав бородой. – Щас чайку сварганим, мадерки тяпнем да и покалякаем об том, об сем…

– …Нет, Гриша, хоть режь ты меня, – Анненков глотнул чаю и отставил стакан в сторону. – Ни черта из этого не выйдет! Сколько раз уже говорено-переговорено. Сейчас мы войну выигрываем, а потом по долгам расплачиваться придется. Какой у России внешний долг? Миллиардов пятьдесят? Вот нам их и придется выплачивать. Значит, налоги увеличивать. А это народ, который и без того нищий, и экономику нашу дохлую окончательно вгонит в коллапс…

– Куды? – приподнял лохматую бровь Распутин. – Куды вгонит? – Впрочем, он тут же засмеялся, хотя смех и был невеселый. – Ладно, ладно, не поясняй. Чай, тоже по-непонятному гуторить могу. Ан папашка-то тоже не адивот. Он, вишь, какую штуку удумал: шас мы германца-то еще подопрем, а посля папашка хранцузам да англичанишкам – бац! Прямо в лоб: так, мол, и так, давайте-ка, драгоценные, маслом мазанные, сахарной крошкой обсыпанные, по-честному все делить! Кто больше воевал, тому больше и брать! Нам, стало быть, славян, Проливы и денег мешок, а вы уж остальное делите, как вам охота. А коли нет – он с кайзером легко мир – на условиях status quo[2] – подпишет. И его величество Вильгельм Второй легко отдаст Австро-Венгрию и Турцию с Болгарией России на растерзание, лишь бы ему никто не мешал Туманный Альбион и Третью Республику раздавить.

Борис в который раз поразился тому, как легко меняет «старец Григорий» стиль разговора и лексикон, стоит лишь затронуть серьезную тему.

– И значит дальше воевать? – спросил он серьезно. – А народ-то уже от войны устал. По деревням, поди, уже не один десяток тысяч одноногих да безруких с фронта вернули. А мужику Константинополь не нужен вовсе: он туда картошку продавать не повезет. И?..

– Дык мужичка-то папашка легко к себе привлечет, – Распутин снова напустил на себя простоватый вид. – «Синюю бумажку» в зубы – мужик его на руках носить станет!

– Чего в зубы? – совершенно искренне изумился Анненков. – Пять рублей[3]?

– Э-э, нет, дружок ты мой разлюбезный, – рассмеялся Григорий Ефимович. – Пятишница – она просто «синенькая». А синяя бумажка – купчая на землю. Задумал папашка землю у наших толстосумов да всякой титулованной сволочи отобрать да мужичкам и раздать. И синей бумажкой подкрепить. Все законно, и никто никогда не подкопается и не оспорит. И папашка станет истинным «хозяином земли Русской», о, как!

– Покойником он станет, – покачал головой Борис. – И ни ты, ни я его спасти не сможем. Не защитим. Против всего дворянства нам не выстоять… – Он закурил и хмыкнул. – Бл…, я тебя умнее считал.

– А я и есть умнее, – невесело усмехнулся Распутин. – Я все это папашке-то и обсказал, да только не верит он.

Он вздохнул и посмотрел на Анненкова. Тот пожал плечами и раздавил окурок в серебряной пепельнице:

– С царицей говорить не пробовал? Может, попробовать через нее воздействовать?

– Пробовал, – ответил Григорий Ефимович и качнул головой. – Не помогло. Маму-то напугать несложно, да только она, по слабости своей бабьей, донести ничего толком не может. Папашка ее обнял, погладил да и успокоил. Может, ты попробуешь?

– Я?! Нет уж. Если он тебя не слушает, меня – и подавно не станет…

Распутин согласно кивнул и задумался, уперев бородатый подбородок в кулаки.

– Ты мадерку-то пей, пей, – предложил он Борису. – Хорошо, собака, голову просветляет…

– Не люблю я ее. Сладкая и дымом пахнет.

– Так, может, коньячку приказать? Ты скажи, не чинись…

Анненков отказался и тоже задумался. Над столом повисла тягостная тишина…

– Жандарм родился, – усмехнулся Борис.

– Все слово боятся сказать? – понятливо хмыкнул Распутин. – Ага, ага…

– Слушай, а если это активизировать? – спросил Анненков внезапно. – Смотри, что выйдет: царь лезет на рожон против Антанты, масоны резко активизируют свои действия, и царя отрекают от престола.

– И что? – заинтересовался Распутин. – Дальше-то что?

– А вот что, – Борис хитро, очень по-ленински, прищурился. – Семья царя прячется у нас в дивизии, и хрен ее оттуда кто вынет. А в манифесте об отречении он пишет, что передает власть русскому народу, народу-победителю. Под этим соусом мы печатаем подложный манифест, где говорится, что не только власть – народу, но еще и земля – крестьянам, фабрики – рабочим, а мир – народам. Типа: «Мир без аннексий и контрибуций».

– Ну?!

– Гну! После этого никакое Временное правительство в России не удержится, если не станет проводить в жизнь декларированное в этом манифесте. И никакие масоны тут не помогут, а большевикам, которые только одни и смогут взять власть, ни император, ни его семья никаким образом мешать не станут. Наоборот: большевики с него пылинки сдувать станут. Пенсию от государства дадут, парочку дворцов оставят, а то, глядишь, и к себе затащат!

Тут Анненков расхохотался, живо представив себе престарелого Николая II со значком «50»[4] на лацкане пиджака. Распутин, сумевший увидеть то же самое, сперва озадаченно насупился, но, считав из мыслей собеседника необходимую информацию, тоже захихикал.

– Может и пройти, – проговорил он, отсмеявшись. – Попробую папашку подпихнуть. А ты, давай-ка, тоже не сиди сиднем: вона цесаревна по тебе сохнет, так и ее подтолкни. Амурчиков там подпусти, а под этим соусом – скажи-ка, мол, дорогая, папеньке-венценосцу: не тяни, мол, с политикой и переговорами с Германией.

Услышав это, Борис, не сумев сдержать эмоций, изумленно вылупился:

– Гриша, друг дорогой, а ты часом не заболел? Какая еще, на хрен, цесаревна?!

Распутин лукаво улыбнулся:

– Куда ты там ее пристроишь: на хрен али еще куда – то твое дело. А цесаревна – да Ольга ж! Сохнет по тебе девка, истинный крест – сохнет. А ты и не видишь… Сухарь ты черствый!..

И он снова рассмеялся мелким, дробным смехом…

После этой встречи Анненков-Рябинин наконец решил обратить внимание на цесаревну. Собственно говоря, ситуация с лямур а труа[5] его несколько напрягала: Сашенька, конечно, прекрасная девушка, но… Все-таки во времена его молодости это считалось развратом, а развратником полковник спецназа никогда не был. Машиной смерти, универсальным солдатом, хорошим наставником – был, а вот развратником – нет. И кроме того, Львов-Маркин уже давно стал ему настоящим другом, а как поется в старой песне: «Ну, а случись, что он влюблен, а я на его пути, уйду с дороги – таков закон: третий должен уйти[6]».

Так что Борис решил обратить свое благосклонное внимание на Ольгу свет Николаевну, хотя и тут тоже наблюдалась какая-то неправильность: девица императорской фамилии сперва оказывала знаки внимания тому же Львову. Но тут Глеб сразу пояснил: нет у него ничего с цесаревной, не было и никогда не будет…

– …Вот же ж – герой девичьих мечт, чтоб им, дурам, пусто было! – кипятился Львов. – Морда – вся в шрамах, зубы – наполовину стальные, молодые солдатики от моего вида потихаря крестятся, а этим, вишь, неймется! «Ах, генерал, вы герой! Ах, вы, верно, ничего не боитесь! Вы – точно старинный рыцарь! И в бой идете ради своей дамы сердца, ведь правда?!» – зло передразнил он кого-то писклявым голоском. – Так что ты даже не думай, Борь: действуй!..

Анненков принялся действовать и буквально на третий день уже катался с цесаревной на лодке, мучительно вспоминая какие-нибудь подходящие к данному моменту лирические стихи или томные романсы. Впрочем, тут ему неожиданно помогла Сашенька, подсказав несколько вещей Эдуарда Асадова[7], которого она нежно и трепетно любила в прошлой будущей жизни и знала наизусть не менее двух десятков стихотворений. Кроме Асадова в дело пошли лирические песни Высоцкого и бессмертное «Жди меня» Симонова, так что цесаревна размякла и «поплыла». Расставаясь, она неожиданно крепко обняла своего кавалера, прижалась к нему и жарко шепнула:

– А ты вовсе не страшный. И никакой не муфлон…

После этого Анненков сохранил спокойное выражение лица лишь титаническим усилием воли…

Роман с цесаревной развивался бурно и страстно, девушка то ли изголодалась, то ли просто хотела чего-то эдакого, неземного – того, чего здешние кавалеры дать не могли. Анненков-Рябинин слишком сильно отличался от ровесников из нынешнего времени своим видением мира и ситуаций, своими представлениями об ухаживании, любви, приличном и неприличном… Ольга чувствовала себя победительницей: ни у кого нет ТАКОГО возлюбленного!

Впрочем, романтические прогулки, нежные встречи и совместные катания – все это проходило, так сказать, фоном к основным действиям. А основные действия разворачивались тут же: очень бойко, весьма назойливо, хотя совершенно невесело…

Организация дивизии на основе «четверок», то есть – четыре полка составляют дивизию, четыре батальона – полк, и так далее, признана в верховных кулуарах военной мысли неэффективной. А потому решено создавать дивизии по схеме «троек»: три полка – дивизия, три батальона – полк, и дальше по тому же принципу.

Идея, может, была и неплоха, но идея переформировать Отдельную штурмовую Георгиевскую патроната Императорской фамилии Анненкову остро не нравилась. Во-первых, такая реорганизация в преддверии государственного переворота совершенно не нужна: под соусом реформирования можно слишком легко лишить дивизию вооружения, боеприпасов и даже пищевого довольствия. Во-вторых, намеченное действо приведет к значительному уменьшению численности личного состава. Ведь сейчас дивизия насчитывает целых шесть полнокровных полков – двадцать четыре батальона, а если пройдет реорганизация, то полков станет всего пять, а батальонов – пятнадцать…

– …Ты можешь мне объяснить, какого хрена это затеяли именно сейчас?! – Борис громыхнул кулаком по столу. – Мы себя хорошо показали, и с нас же и надо начинать этот бардак! Козлоё…ы, дебилоиды троепёз…е!

– Сильно, – хмыкнул Глеб. – Очень сильно. Про «трехвлагалищных умственно отсталых» я вообще впервые в жизни слышу… А насчет тройственной системы формирования дивизий я что-то читал. Только это к восемнадцатому году относилось… – Тут он задумался, завел очи горе, а потом выдал: – Точно! В ноябре восемнадцатого Реввоенсовет Республики издал приказ о формировании новых стрелковых дивизий, стрелковых бригад и полков по принципу «троек»[8]. Три взвода – рота, три роты – батальон, три батальона – полк, а вот дальше – внимание! Три полка – никакая не дивизия, а бригада! А вот уже три бригады – дивизия.

Анненков задумался, прикинул и так, и сяк, а потом спросил:

– А еще что об этих дивизиях-переростках помнишь? Напрягись, сосредоточься и вспоминай…

Глеб задумался, почесал нос, сжал виски:

– Ох, превосходительство, и умеешь же ты задачки закидывать… Блин, вроде в тот штат еще конный полк входил, тяжелый артдивизион, гаубичный еще… или два. Зенитный артдивизион, автобронеотряд, авиаотряд, воздухоплаватели… – Тут он вдруг внезапно хлопнул себя по лбу: – Самое-то главное, чего вспомнил: численность этой дивизии – под шестьдесят тысяч! Во!

– Башка у тебя – Ленинская библиотека нервно курит и завистливо вздыхает! – покачал головой Анненков. – Это ты хорошо вспомнил. Попробуем накидать примерный штат? Исходя из твоих воспоминаний…

– …Таким образом мы получаем совершенно новое, очень мощное ударно-штурмовое соединение. Общая численность: 60 тысяч человек, 382 пулемета, 146 орудий, 54 миномета, 12 самолетов, 40 броневиков, 4 аэростата, 24 тысячи лошадей… – Анненков перевел дух и добил собравшихся: – Штат стрелковой бригады: 11 тысяч человек, 1700 лошадей, 144 пулемета, 18 минометов, 9 гаубиц, 9 тяжелых гаубиц, 18 пушек. Стрелковый полк…

– Достаточно, достаточно… – генерал Алексеев положил ладонь на толстую стопу документов. – Я полагаю, господа, что нам следует поблагодарить генерала Анненкова за столь серьезную и тщательно проделанную работу. Какие же будут предложения?

Члены Военного совета переглядывались. Предложение Анненкова вполне понятно, но… несколько неожиданно. Такое предложение при условии начинающегося переформирования?.. Ох, сударь «Андреевский есаул», сами себя в ловушку гоните. Впрочем, туда вам и дорога: слишком уж вам везет. Пора и подрезать ваши крылышки…

– Что ж, – поднялся председатель Варшавского отдела Императорского военно-исторического общества генерал от инфантерии Гершельман[9]. – Я полагаю, что генерал-лейтенанту Анненкову стоит поручить проверить его теоретические выкладки на практике и ходатайствовать о разрешении формировать его особую дивизию… – Федор Константинович выделил голосом слово «особую», но было непонятно: серьезен ли он, или иронизирует, – особую дивизию по предложенным им штатам.

– Поддерживаю предложение уважаемого Федора Константиновича, – высказался с места генерал-лейтенант Добрышин[10]. – Борис Владимирович очень подробно изложил нам преимущества троичной организации перед существующей «квадратной», ему, как говорится, и карты в руки.

Следом высказались еще несколько членов Военного совета, и все – «за». Анненков следил за происходящим с тщательно скрытым злорадством: большая часть этих господ жаждет увидеть, как он свернет себе шею, взявшись за почти невыполнимое задание. Ну, что ж, ваши превосходительства: удовольствие вы получите, только не то, которого ждете…

Через три дня Анненков вызвал к себе Львова и Карстыня, и они втроем отметили бутылкой бургундского свежеполученный приказ о переформировании Георгиевской дивизии, за подписью императора. Ну, что ж, граждане заговорщики: вас ожидает ба-а-альшой сюрприз!..

…Окончательно вымотанный делами Львов откинулся на спинку стула и с чувством запустил в стену кабинета военным справочником казенных цен. Здоровенный талмуд пролетел, шурша страницами, точно вспугнутая перепелка – крыльями, и гулко ударил в стенку между стеллажом с документами и несгораемым шкафом для секретной документации.

– С-скотина! – выдал Глеб и поискал глазами на столе: чем бы это еще швырнуть для успокоения нервов? Ничего не отыскал и ограничился повторением: – С-скотина!

Начальник штаба Георгиевской дивизии пребывал в черной меланхолии. По штату, утвержденному императором, дивизия должна получить три тысячи двести тридцать восемь лошадей-тяжеловозов. Ага! «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить!» Все попытки закупить необходимое количество тяжеловозов натыкались на сухие отписки, типа: «Отказать за неимением» или «Казенный заказ выбран по 1917 год включительно». Все, что удалось добыть – это двести клейдесдалей и триста двух шайров[11], которых привезли аж из Англии!

– …Командир! – в кабинет вошел дежурный адъютант штабс-капитан князь Вяземский[12]. – Вам – личная почта.

– Личная? – удивился Глеб. – Да вы присаживайтесь, Валентин Сергеевич, присаживайтесь. Распорядитесь чаю. И давайте посмотрим: кто это нам тут личные послания шлет?

– Чаю – это хорошо, – кивнул Вяземский. – А кто шлет, так и гадать нечего, командир. Родственники ваши. Конкретно – князюшка Сергей Евгеньевич…

Вестовой занес поднос с двумя стаканами чая с лимоном, а также с вазочкой, в которой лежали сухарики и киевское сухое варенье, до которого Львов был великим любителем. Оба офицера прихлебнули из стаканов, Глеб взял со стола хиршфенгер[13], выполнявший роль ножа для бумаг, и вскрыл небольшой, украшенный гербом конверт. Пробежал глазами небольшой листок голубоватой гербовой бумаги…

– Ишь ты… – протянул он задумчиво. – Валентин, как вам это понравится: моя родня, которая раньше знать меня не хотела, изволит пригласить на день ангела досточтимой тетеньки Марии Евгеньевны.

– А что? – удивился реакции командира Вяземский. – Раньше вы, Глеб Константинович, кто были? Бедный родственник. А теперь кто? Герой Отечества, особа, приближенная к императору. Как же тут не вспомнить о родственных узах и не попробовать втянуть такого родича в орбиту интересов семьи? Вон, дядюшка мой у меня уже интересовался: не собираетесь ли вы, командир, связать себя узами Гименея? Потому как если собираетесь, так у него есть прекрасные кандидатки…

– Нет, это-то понятно, – засмеялся Львов. – Просто умиляет меня эта непосредственность наших представителей высшего света. Ладно, – хлопнул он ладонью по столешнице. – Если время найдется – съезжу. Хотя очень вряд ли. Вон у нас сколько дел еще… – он указал на стопу бумаг. – С одними битюгами сколько проблем. Где этих клятых першеронов[14] искать, ума не приложу…

– Вот кстати, – хмыкнул Вяземский. – Попросите у князя Сергея Евгеньевича помочь. Как-никак – владелец и глава фирмы «Пожевские заводы князя С. Е. Львова». У него есть выходы на заводчиков, да и своих брабансонов и датчан[15] хватает. У него же связи в Хреновском заводе[16]…

Глеб промолчал. Вот же ведь: сколько времени уже здесь, а даже не удосужился разузнать о своей родне поподробнее. Идиот! Сам ведь своих бойцов учит: «Мелочей не бывает! То, что сегодня неважно, завтра может спасти вам жизнь!», – а сам? Раздолбай! Нет, даже двадолбай!!!

– Спасибо, Валентин Сергеевич, – кивнул он наконец. – Последую вашему совету: схожу, порадую тетеньку…

2

В Москву возвратились из Ярославля артисты, принимавшие участие в съемках картины «Тайна старого замка», в основу которой положено одно старое польское предание. Тему эту использовал для своей пьесы «Эльга» Г. Гауптман. При производстве съемок не обошлось без курьезов… Так, городовые, увидев проезжавших по улицам артистов – поляков с большими кривыми саблями, сочли их за знатных иностранцев и отдавали им честь.

Раннее утро, Мир экрана от 1 июля 1916 г.

За время с 1 января 1915 г. по 30 апреля настоящего года население Голландии увеличилось на 650 000 человек, главным образом за счет немцев, поселяющихся с тем, чтобы спастись от голода.

События дня от 1 июля 1916 г.

Соединенные франко-британские войска произвели атаку к северу от Соммы и проникли в германские передовые укрепления на протяжении 16 миль, взято 5000 пленных.

«Новое Время» от 2 июля 1916 г.

Бал в честь дня ангела княжны Львовой устроили в Стрельне, во Львовском дворце. Гостей, с одной стороны, было немного, но с другой – какие это были гости! Князь Юсупов, князья Ширинские-Шихматовы, князь Святополк-Мирский…

Вместе с Глебом на бал приехал Валентин Вяземский, приглашенный самой Марией Евгеньевной. Еще в автомобиле Львов поинтересовался таким повышенным интересом со стороны старой девы к дежурному офицеру штаба и долго смеялся вместе с Вяземским, когда тот поведал о матримониальных планах пожилой дамы.

Но после красочных описаний предполагаемых невест и их остроумных характеристик разговор коснулся серьезных предметов…

– Видите ли, командир, мне тут уже восьмую невесту сватают, – вздыхал Валентин Сергеевич с видом усталой старой лошади. – Но что я могу поделать, если мое сердце окончательно отдано наперснице вашей подруги?

– Сашеньки? – уточнил Глеб. – И кто же покорил сердце боевого офицера, с шашкой наголо кидавшегося на вражеский пулемет?

– Княжна Елена Петровна Гедианова[17], – тяжело вздохнул Вяземский. – И ничего из нашего романа, скорее всего, не выйдет…

– Почему это?

– Ну-у-у… – снова по-лошадиному вздохнул Валентин. – У меня в кармане – вошь на аркане. И никаких видов на серьезное наследство: двух сестер надо замуж выдавать, так что все папенькино наследство – им. Впрочем, там и так немного. А Гедиановы никогда не отдадут единственную дочь за бессребреника, пусть даже и титулованного…

– Прекратить вздыхать, – коротко ударила команда. – Сколько вам нужно на брак? Ну?

– Да у вас-то, командир, откуда столько возьмется? – вскинулся Валентин. – Ну, вот я скажу: «Сто тысяч», и что вы станете делать?

– Сто-о-о-о? – Глеб почесал нос и присвистнул. – М-да, это так сразу не решишь… Но через пару месяцев мы с вами вернемся к этому вопросу…

…А на самом балу Львова сразу захватили «родственники». Маркин уже давно загнал своего реципиента, что называется, под спуд, и теперь мучительно пытался разобраться в хитросплетениях родственных связей князей и некнязей Львовых…

– А как здоровье вашей крестной? – с любезной улыбкой вопрошал князь Георгий Львов[18]. – Помнится, она очень переживала об вашем отъезде на Балканы. От треволнений даже в Карлсбад на воды уехала, нервы лечить…

«Жаль, эта неизвестная крестная не утопилась в карлсбадских водах!» – мысленно ругнулся Глеб, не имевший ни малейшего представления о том, кто собственно была его крестная. Но вслух сказал:

– Да, она и до сих пор жалуется на нервы, – и приятно улыбнулся. – К тому же у нее стали побаливать почки…

– О да! – вмешался в разговор Феликс Юсупов[19]. – Почки – бич современного человечества. Вот у меня… – и он принялся подробно описывать свои заболевания, причем делал это так подробно, что Львов решил: либо Юсупов всерьез изучает медицину, либо готовится «косить» от армии.

«И такая дребедень – целый день, целый день[20]… – тоскливо подумал Глеб. – Какого лешомана я им понадобился, хотелось бы знать? Что, для придания военной атмосферы? Бездельники, трутни, чтоб их приподняло и об угол ударило! Блин, вот когда точно уверуешь в правоту санкюлотов. На фонари аристократов!..[21] Но какой роскошный расстрельный список вырисовывается?!»

Он вяло ел какие-то удивительные деликатесы, вкуса которых не понимал, пил дорогущие вина, чьего аромата и букета совершенно не разбирал, танцевал с девицами, которые ему не нравились, танцы, которых он не знал, и мучился скукой и сожалением о бесцельно потерянном времени.

И как оказалось – совершенно зря. В курительной комнате, куда Глеб ушел отдохнуть от танцев и пустой болтовни, к нему как-то очень естественно подошли князь Георгий и Феликс Юсупов. Князь угостил дальнего родственника папиросами собственной набивки с турецким черным табаком, Феликс раскурил сигару, и на Глеба опять посыпались вопросы о дивизии, о солдатах, о настроениях в войсках вообще. И вдруг:

– А что это, Глеб Константинович, к вам старец Григорий зачастил? – лениво поинтересовался князь Георгий.

Равнодушие, с которым он задал вопрос, было до того наигранным, что Глеб насторожился. А ну-ка, ну-ка…

– Да очаровал он нашего «Андреевского есаула», – ответил он с таким же фальшивым безразличием. – Борис Владимирович – человек неплохой и разумный, но вот верит во все эти божественные откровения. Потому-то Распутин у нас – частый гость.

– А как вы сами к нему относитесь? – быстро спросил Юсупов.

– К кому? – включил дурака Глеб, выигрывая время. – К Анненкову или к Распутину?

– К старцу, разумеется. О том, что вы с Анненковым друзья, не знает разве только глухой и слепой.

– Да, как сказать, – напоказ задумался Львов. – С одной стороны, что-то эдакое в этом кержаке все-таки есть, но с другой – вахлак и шарлатан первостатейный.

– Кержак? – удивился князь Георгий. – А разве он еще и старовер?[22]

– А очень возможно, – задумался Юсупов. – В тех местах каменщиков[23] много, так что очень возможно, mon prince[24], очень возможно…

Все молча курили, размышляя каждый о своем.

– А как вы оцениваете его влияние на императора? – вопрос после долгой паузы, и две пары внимательных глаз впились в Глеба, точно гарпуны в кита.

– А как можно оценивать влияние малограмотного человека на правителя Великой Империи? – ответил тот вопросом на вопрос, а про себя добавил: «Не было бы счастья, да несчастье помогло… По моей исшрамленной физиономии вы, сиятельства, замучаетесь угадывать, что на самом деле я думаю…»

Князья кивнули и снова замолчали. Но теперь пауза вышла короче.

– Распутин – позор для России! – твердо заявил князь Георгий. – Это уже ни на что не похоже: какой-то шарлатан, шут, осмеливается вмешиваться в управление державой! Державой!! – повторил он, потрясая жиденькой бородкой.

– Похоже… – усмехнулся Глеб и уцапал из шкатулки еще одну папиросу. Очень они ему понравились, – сочинение господина Дюма: «Графиня де Монсоро» и «Сорок пять». Помнится, присутствует там шут Шико, который весьма успешно помогает Генриху Третьему.

– Час от часу не легче, – ощерился Юсупов. – Мы с вами в романе французского писаки, господа…

Лакей подал кофе и ликер «Бенедиктин».

– Сигару, Глеб Константинович?

– Благодарю, но я лучше еще одну папиросу…

Юсупов подвинул канделябр, Глеб прикурил…

– Послушайте, Глеб Константинович, а каково ваше мнение на это? Вы не находите, что Распутина надо бы любым способом удалить от императора и его семьи?

– Пожалуй… – задумчиво протянул Львов-Маркин.

«Это будет весьма забавно: я – в числе убийц Григория Ефимовича. Хорошая идея посетила моих милых родственничков», – размышлял Глеб. Тут ему вспомнилась одна знакомая из прошлого-будущего. Яркая эффектная брюнетка с шикарной грудью, нежным голоском и железным характером. Эта девушка любила повторять: «Я тебе отдамся, а кто кого вы…ет – так это мы еще посмотрим, милый». Очень подходящая к данной ситуации фразочка…

Глеб мечтательно улыбнулся своим мыслям, и эта улыбка, выглядевшая из-за шрамов хищной и жесткой, окончательно убедила князей Львова и Юсупова, что генерал-майор – на их стороне. И Юсупов сразу же перешел к делу…

– Глеб, вы знакомы с Пуришкевичем? Нет? Ну, так я вас обязательно познакомлю: человек замечательный! – Феликс схватил Львова за рукав кителя. – Умнейший, образованнейший, благороднейший человек! И он придерживается такого же мнения: Распутина надо убирать!

– Жаль, что не удалось организовать против него процесс, – вздохнул князь Георгий. – Хлыстовство – серьезное обвинение, и можно было бы рассчитывать… – он не договорил и залпом допил свой ликер.

Глеб отчаянно пытался вспомнить все, что знал и помнил о покушениях на Распутина. Вроде бы стратег-спирит Николай Николаевич тоже в это каким-то боком затесался, а еще – великий князь Дмитрий Павлович…

– Я смею думать, что Николай Николаевич тоже не оставил своих попыток удалить сибиряка прочь из дворца? – произнес он осторожно. – Или я ошибаюсь?

– Нет, не ошибаетесь, – в курительную вошел еще один гость. – Но вот вопрос: почему вам это интересно, генерал-майор?

Глеб внимательно оглядел нового собеседника. Ага, вот и еще одно действующее лицо: великий князь Дмитрий Павлович[25], собственной персоной.

– Интересный вопрос, – медленно протянул, ощутимо подбираясь, Глеб. – Интересный вопрос от офицера офицеру… – Он смерил великого князя холодным взглядом. – Вы, видимо, полагаете, что для меня понятий «честь правящего дома» и «благо Родины» не существует? Я так должен понять ваши слова?

Дмитрий Павлович вздрогнул. О начальнике штаба Георгиевской дивизии ходили разные слухи, но все они сходились в одном: если вам надоела жизнь – попробуйте оскорбить или рассердить этого человека. Даже задеть его – смертельно опасно, а уж обвинить в бесчестии…

Великий князь уже собирался оправдаться, объяснить свой вопрос, но тут вдруг генерал-майор Львов, с видимым усилием, улыбнулся, от чего стало еще страшнее…

– Я готов кое-что объяснить вам, но только tкte-а-tкte[26], – и сделал приглашающий жест.

Не без внутренней дрожи шел великий князь за Глебом. А тот внутренне ликовал: надо же как удачно все складывается! Воистину: Григорий Распутин – провидец!..

– Послушайте, великий князь, – начал Львов, когда они оказались одни. – Судьба распорядилась так, что мы с вами оба любим одну и ту же девушку[27]. Вы понимаете, о ком я говорю.

Это был не вопрос, а утверждение, констатация факта, но Дмитрий Павлович все же кивнул.

– Я мог бы соперничать с вами – это нормально, когда два офицера, два фронтовика выясняют отношения из-за женщины. Хотя лично мне вы симпатичны…

– Вы мне – тоже, – поспешил добавить Дмитрий Павлович, чувствуя громадное облегчение. Сегодня его убивать не будут!..

– Но я не могу бороться против семьи, которую науськивает этот, с позволения сказать, «старец». Вы, как человек близкий к императору и его семье, вероятно уже знаете, что Распутин настроил Ольгу против меня и пытается поссорить меня с Анненковым, внушив ей, что она влюблена в моего друга.

– Да, я слышал об их начавшемся романе…

Великий князь ликовал. Еще бы: такой союзник! Единомышленник! Распутину придет скорый и заслуженный конец!

Он приобнял Львова за плечи:

– Послушайте, Глеб… Ведь я могу называть вас по имени? Разумеется, вы тоже можете обращаться ко мне так же. Я… мы искренне рады, что вы – герой войны, оплативший кровью свое положение… что вы – с нами!

– Я – с вами, – подтвердил Глеб, мысленно продолжив: «…еще побеседую, сволочь титулованная…»

На следующее утро Львов доложил о произошедшем на балу, но, к его удивлению, Анненков отнесся к этому почти равнодушно. Он рассеянно выслушал своего друга, кивнул, коротко бросил: «Молодец! Держи руку на пульсе», и тут же занялся другими делами. А их имелось в достатке…

В этот день в дивизии ждали гостя. В Тосно собирался прибыть с визитом вице-адмирал Колчак. В преддверии визита Анненков заметил определенное сходство между ним и новым командующим Черноморским флотом. Тоже относительно молод – всего сорок лет! Тоже пробился к верхам командования исключительно боевыми заслугами. Тоже принял командование крупным соединением в обход старшинства и без опыта командования серьезными силами: минная дивизия – не в счет.

«А вот интересно, – подумал Борис. – Какого черта командование воюющим флотом поручают адмиралу, который ни в военное, ни хотя бы в мирное время не командовал не то, что линкором, а даже серьезным крейсером? Это не говоря уже о командовании соединением тяжёлых кораблей. Ведь как ни крути, а дивизия линкоров в это время – основа основ флота. То, ради чего этот флот и создают. Если угодно – становой хребет военного флота этого времени…»

Он принялся лихорадочно вспоминать все, что когда-либо читал, слышал и знал о Колчаке. Выходило непонятно. Знаток минного дела, ученый-океанограф, полярный исследователь и… все! ВСЕ!!! И вот этого парня почему-то вдруг направляют командовать флотом?! Так не бывает, господа-товарищи!

Ну, можно один раз проскочить вверх по чистой везухе. Далеко за примером ходить не надо: его собственная карьера в этом мире. Или карьера Глеба. Впрочем, и в прошлом-будущем полковник Рябинин видел и слышал про подобные случаи. Недаром же народ говорит: «Счастье – это оказаться в нужное время в нужном месте!» Но чтобы из командира эсминца за год проскакать в командиры минной дивизии – читай всех легких сил Балтфлота, а за следующие десять месяцев – до командующего целым флотом? Э-э-э, нет! Такое может случиться только если фигуранта со страшной силой волокут вверх, причем не в одиночку, а как небезызвестную репку – большой толпой…

Анненков нажал кнопку примитивного селектора – первого аппарата подобного типа, который по его заказу сваяли аж в количестве целых четырех штук для нужд дивизии:

– Глеб? Зайди, ты мне нужен…

Через пять минут в кабинет вошел обиженный и злой Львов.

– Что прикажешь, твое превосходительство? – спросил он хмуро.

Анненков посмотрел на друга и спокойно проговорил:

– Слушай, ты кончай обижаться, как малолетка в детском саду. Если я тебя за что-то полезное не похвалил, так это не потому, что я – черствый сухарь, а потому, что дел выше головы. Пора бы уже привыкнуть, чай, не в первый раз живешь…

Львов органически не умел долго злиться на близких ему людей, и Борис высоко ценил его именно за это качество. Начальник штаба, все еще хмурясь, придвинул стул и сел:

– Ну, что стряслось?

Анненков в двух словах обрисовал Львову картину, и тот глубоко задумался. Настолько глубоко, что, отложив только что прикуренную папиросу в пепельницу, моментально зажег следующую. Да еще и машинально взял со стола недопитый Борисом стакан чая и осушил его одним долгим глотком…

Анненков с интересом и надеждой следил за всеми этими действиями. Память у Львова-Маркина – на зависть, так что…

– Я не помню, у кого я это читал, – медленно произнес Глеб, – но могу сказать одно: Колчак близок к ребяткам, подготовившим Февральскую революцию. Вроде бы общался он с московским городским головой[28], потом еще с этим… как его?.. Ну, он еще распорядитель думской комиссии по военным делам?.. Лодыженский[29], точно! Вот, а еще у него в дружках – генерал Алексеев…

– Твою дивизию! – только и сказал Борис. – Успокоил ты меня, Глеб, спасибо… То-то нас в Константинополь стараются запихать. Под такое мудрое руководство…

– Это еще не все, – сообщил Львов, четко проговаривая каждое слово. – Его любовница Тимирёва[30] «интересовалась» политикой, постоянно посещала гостевую трибуну Государственной Думы, плотно общалась с депутатами и в письмах к своему хахалю сообщала о политической обстановке в столице.

– Б…!

– Ну, нет, это ты зря, – покачал головой Львов. – Знаешь, у этой дамочки было одно забавное правило: пока одного любит – с другими ни-ни.

– Да я не про нее, а про ситуацию вообще, – хмыкнул Борис.

– Тогда ты все равно не прав, – вздохнул Глеб. – Ситуация у нас – б… в превосходной степени…

Колчак сидел в автомобиле и, пережидая, пока осядет поднятая колесами пыль, пытался разглядеть: кто торопится к автомобилям от дивизионной караулки? Странно, но что-то никого не видно. Может быть, из-за пыли?..

Но нет. Пыль осела, а у караульного помещения не видно никакого движения. «Любопытно, – подумалось Александру Васильевичу. – Прямо как на корабле: вахтенный у трапа тоже ни к кому не подойдет…» Он легко тронул своего адъютанта за плечо и как можно более небрежно произнес:

– Сходите, Михаил Михайлович[31], узнайте: что это за такая радушная встреча?

Лейтенант выпрыгнул из авто и поторопился к полосатому шлагбауму, возле которого из обложенного мешками с песком гнезда угрюмо таращился пулемет и угадывались головы расчета.

До адмирала донеслись голоса: рассерженный и злой – Комелова, спокойный и уверенный – кого-то из пулеметчиков. Внезапно пулемет резко качнулся, и его дуло едва не уперлось флотскому лейтенанту в грудь. И Александр Васильевич расслышал четко и ясно:

– Три шага назад, а не то открываю огонь на поражение. Пять секунд, время пошло!

Одновременно с этим над караулкой завыла сирена. И через считанные секунды в голову Колчака уперся ствол, а еще один – в грудь…

– Спокойно выходим, руки держать на виду, – распорядился молодой подпоручик с белым крестиком и двумя солдатскими крестами на груди. – Выходите, ваше превосходительство, не заставляйте меня применять к вам силовые методы убеждения…

Следующие двадцать минут в жизни Колчака были такими… такими… Одним словом, ничего подобного ему не доводилось переживать ни в полярных экспедициях, ни во время войны.

Его совершенно невежливо, хотя и аккуратно, загнали в какое-то помещение, предварительно надев на голову мешок из черного шелка. Загнали вместе с шофером, двумя вестовыми, флаг-офицерами и адъютантом, где, во-первых, всех разоружили, во-вторых, ловко сковали всем руки за спиной, а в-третьих – его посадили в отдельную комнатку без окон, где в глаза ему бил яркий электрический свет, а из темноты кто-то настойчиво бубнил: «Цель попытки проникновения на режимный объект? Способ связи с заказчиками? Рекомендую сотрудничать со следствием: зачтется на суде…» От всего происходящего Колчаку стало казаться, что он сошел с ума…

– Ну, и где эти диверсанты?

Дверь в комнатку распахнулась, и тут же ее всю залило светом. Выяснилось, что он сам сидит за столом, на котором установлена лампа-рефлектор, а перед ним, на хозяйском месте расположился суровый, звероватого вида армейский капитан с Георгием на кипенно-белой гимнастерке, почему-то расшитой гусарским шнуром того же цвета. Колчак повернул голову, чтобы узнать, кто назвал его диверсантом, но тут же ударила команда:

– Не оборачиваться!

– Перестаньте, Николай Николаевич, – произнес не лишенный приятности баритон. – И отпустите его превосходительство вице-адмирала Колчака. Он – не диверсант, во всяком случае – в настоящее время.

С Александра Васильевича сняли наручники, и он наконец смог встать со стула и обернуться. Перед ним стоял генерал-лейтенант Анненков.

– Добрый день, господин вице-адмирал, – поздоровался Анненков без улыбки. – Извиняться не стану: мои люди действовали строго по уставу. Чего не скажешь о вашем спутнике. Кстати, – генерал улыбнулся одними губами. – Где вы отыскали такого феерического дурака? Они живут на воле, или вы знаете место, где их специально разводят?

Колчак оскорбленно поджал губы:

– Лейтенант Комелов не дурак…

– Дурак, дурак, причем выдающийся, – теперь Анненков уже смеялся по-настоящему. – Я даже не могу представить себе уровень развития человека, который пытается глоткой и матом одолеть пулемет. Ну, хотя бы кортиком, а то одним матом…

Вице-адмирал молчал. Обидно, но Анненков прав, и признаваться в этом ужасно не хотелось…

Анненков заметил обиду Колчака и протянул ему руку:

– Не обижайтесь, Александр Васильевич, не стоит. У меня в дивизии – порядки, пожестче флотских. Если бы ваш вахтенный или как его там пропустил бы на корабль неизвестного, пусть и в генеральском мундире, то вы бы что с таким олухом сделали? А если бы этот генерал еще и силой попробовал бы прорваться на борт?

– Да, – усмехнулся Колчак. – Пожалуй, тут вы правы. Но этот допрос?..

– А вот это у нас – стандартная процедура, – ответил Анненков. – Любой, кто пытается силой проникнуть на территорию дивизии – враг и шпион, если не сумеет доказать обратное. Вас, Александр Васильевич, допрашивал один из заместителей начальника секретной части нашей дивизии, капитан Ларионов[32]. Он у нас среди «секретчиков» интеллигентом слывет…

Звероватый капитан молча наклонил голову и щелкнул каблуками. Анненков повернулся к нему:

– Николай Николаевич, проводите нас и дайте указание остальных отпустить.

– Слушаюсь, атаман, – снова кивнул тот и, распахнув дверь, сделал приглашающий жест рукой. – Прошу…

Сперва был обед. Сытный и вкусный, но без изысков. Разве что, рябчики. Нежные, тающие во рту, каких не в каждом столичном ресторане подадут. Колчак приналег на них, не преминув спросить, откуда такое великолепие. И от ответа чуть не подавился хрустящим крылышком…

– Это – с тренировок. У нас, господин адмирал, лучших стрелков обучают просто: дают Монтекристо[33], семь патронов, и через пять часов должен принести пять рябчиков.

– Однако… – Колчак удивленно покачал головой, – Соединяете пользу и выгоду?

– Скорее объединяю приятное с полезным, – снова одними губами улыбнулся Анненков. – Сами стрелки тоже рябчиков едят…

После обеда, завершившегося, к удивлению Колчака, мороженым, но не с ликером или сладким французским вином, а с обычным крымским мускатом[34], Анненков пригласил гостя на полигон. Там их уже ждал начальник штаба дивизии генерал-майор Львов. Александр Васильевич снова удивился: генерал был не в повседневной и даже не в полевой форме, а в каком-то жуткого вида снаряжении, стальных кирасе и каске, но не адриановской, а совершенно иной, почти идеально полусферической формы, да еще и с ружьем-пулеметом на груди. Рядом с ним стояли офицеры и солдаты, одетые и вооруженные точно так же.

– Разрешите обратиться, ваше превосходительство, – спросил Анненкова флаг-офицер Тирбах[35]. И, получив разрешение, продолжил: – Что случилось с этим… этим… – Он никак не мог определить, кто перед ним: офицер или нижний чин, но удачно выкрутился: – С этим кавалером?

– Пуля в баллон с огнесмесью попала, – ответил вместо Анненкова Львов. – Во время прорыва германского фронта. Вот и пожгло поручика…

И с этими словами генерал-майор, чье лицо было изборождено глубокими шрамами, положил руку на плечо своему офицеру, с лицом, испятнанным ожогами. Колчак поразился: как это поручику еще глаза не выжгло – вон какое пятно молодой кожи прямо под левым глазом!

– Наши штурмовые саперы, – представил Борис Владимирович. – Любимая игрушка генерала-майора Львова.

– С этой игрушкой немцы особенно играться любят, – хрипло сообщил Львов. – Аж визжат от восторга, когда играть начинают…

– До смерти обожают, – поддержал командира кто-то из строя. – Прям до смерти…

От этих слов Колчак непроизвольно поежился, а его адъютант Комелов невольно вздрогнул. Анненков, заметив реакцию гостей, усмехнулся:

– Это они так шутят. А вообще они у нас тихие, спокойные…

Александр Васильевич оглядел «тихих» штурмовиков и мысленно поблагодарил бога за то, что воюет с этими «спокойными» на одной стороне. Судя по всему, его свиту посетили такие же мысли.

– А что это за странная форма на ваших… э-э-э… бойцах? – Александр Васильевич перевел взгляд со штурмовиков на стоявших поодаль казаков, тоже щеголявших в шнурованных сапогах, разгрузках и с автоматическим оружием на плечах.

– Новое оружие – новые требования, господин адмирал…

Анненков улыбнулся, и Колчак в который раз неприятно поразился привычке генерала-лейтенанта улыбаться одними губами. А тот уже подозвал одного из своих людей:

– Городовиков[36], ко мне! Тут его превосходительство вице-адмирал интересоваться изволят.

К ним подошел один из казаков – невысокий кривоногий крепыш с явно азиатской внешностью. Анненков оглядел его с ног до головы, застегнул Городовикову ремешок на клапане магазина, произнес негромко и совершенно непонятно: «Десять кругов в личное время», после чего повернулся к Колчаку:

– Оружие генерала Фёдорова способно выпускать больше шести сотен пуль в минуту, – сказал он, указывая на автоматическое ружье, – так что патроны, находящиеся вот в таких коробах, приходится носить в весьма значительном количестве. А остальное… аптечка первой помощи, специальное снаряжение, накидка от дождя и прочее. – Называя каждый новый предмет экипировки, Борис показывал рукой на точки, где находилось то или иное снаряжение. – Таким образом, каждый боец дивизии готов к действиям в условиях быстро меняющейся боевой обстановки.

– Изрядно… но дорого… – Александр Васильевич покачал головой.

– Люди – дороже! – отрезал Анненков. – Особенно мои!

– Это же сколько они патронов изведут?

– А сколько уже извели! Учёба – оно дело такое. Каждый под тысячу патронов расстрелял, а кто и поболе.

– Ну, дай бог, толк с того будет. Но контраст с обычными пехотными частями разителен, ничего не могу сказать. Солдатики у вас все как на подбор, порядок и дисциплина. А уж о подготовке я говорить боюсь… – И тут Колчак, который и вообще-то улыбался очень редко, к изумлению своих спутников, подарил суровому визави застенчивую улыбку гимназистки, – Борис Владимирович, теперь я просто уверен: если с кем-то и можно взять Проливы, так это – с вашей дивизией…

Наступила долгая пауза, после которой камнем упало короткое, холодное «нет». Все замерли…

– Я – против вашей операции, – твердо произнес Анненков. – Эта операция бессмысленна в военном плане и вредна – в политическом. Поэтому я всеми силами буду возражать как против участия моей дивизии в десанте на Босфор, так и против всей операции в целом.

Колчак стоял и ловил открытым ртом воздух, точно вытащенная на берег рыба. Рядом с ним замерли его офицеры. Вот это номер! А ведь ему обещали – положительно обещали! – что лучшая часть русской армии будет передана в его распоряжение…

– Но… как?.. Как же?.. – прокаркал наконец Александр Васильевич разом осевшим голосом. – Это же… Так же… Почему?..

– Потому, – жестко отрезал Анненков. – И вообще: о какой десантной операции может идти речь, если лучший линкор Черноморского флота набит германскими шпионами, точно гостиничный матрас – клопами?

– Что?

Борис Владимирович хладнокровно поведал и о деятельности Виктора Вермана, его шпионской группы в Севастополе и Николаеве, и о преступной небрежности капитана «Императрицы Марии», который даже не выставил охранение, и осмотр приходящих гражданских специалистов, две трети которых носили немецкие фамилии.

– Но как могли жандармы просмотреть целую шпионскую организацию?

– Вот это, господин адмирал, уже ваше дело: узнать, разобраться и выяснить – как? – все так же ровно ответил Анненков. – А пока…

И тут произошло уже и вовсе невероятное событие. Колчак застыл с полуоткрытым ртом, должно быть собирался что-то сказать, его офицеры словно бы изобразили на любительском спектакле немую сцену из бессмертного «Ревизора», а возле Анненкова вдруг совершенно из ниоткуда возник человек в простой, хотя и дорогой одежде, с длинной бородой и умными, колючими глазами…

– Соглашайся, генерал, – произнес Распутин негромко. – Для виду еще поломайся, а потом – задний ход.

– Не хочу, – упрямо наклонил голову Борис.

– Вестимо, что не хочешь, – ухмыльнулся Распутин. – И я не хочу. Да только плетью обуха не перешибешь, сокол ясный. Папашка решил, так что… – и он слегка развел руками.

– Б…!

– Это верно, она самая, – дробно засмеялся Григорий Ефимович. – Ну, так что? Сделаешь?

– Черт с тобой! Можешь успокоить «папашу всенародного»: сделаю, как ему хочется…

– Вот и ладно, вот и хорошо… – Распутин повернулся уходить. – Прикажи там, чтобы мне парочку рябчиков завернули. Больно уж хорошо твои стервецы их жарить навострились.

– Может, пообедать останешься? Я распоряжусь…

– Некогда, мил-друг, некогда… Я вот у тебя еще бутылочку муската прихвачу, не против?

И с этими словами Распутин провел рукой перед глазами адмирала и его свиты, после чего словно растворился в воздухе…

– Борь, а это что сейчас было? – выдохнул Глеб и вытер рукой разом вспотевший лоб. – Это я с ума сошел или весь мир?

Анненков тихо усмехнулся, повернувшись к другу:

– Это – нормальная практика психотерапии и парапсихологии. То, что ты сейчас видел, носит вполне официальное название «вуаль». А по-простому, по-народному – отвод глаз. Но это я тебе потом объясню, а пока пошли кого-нибудь на кухню. Иначе Гриня может нам поваров так зачаровать, – он снова усмехнулся, – что ужина мы с тобой только к завтрашнему обеду дождемся…

3

Телеграммы

Тифлис, 26,VI. В старой части города тяжело ранен бомбой пристав 6-го участка Глебов. Вместе с ним ранен околоточный надзиратель и двое прохожих. <…>

Тифлис, 26,VI. Вчера брошены бомбы еще в два места: на Псковской улице в казачий разъезд и на Головинском проспекте. Несчастных последствий не было.

Николаев, 26,VI. Редакция газеты «Южная Россия» получила ряд писем, угрожающих смертью тем, кто говорит о созыве народных представителей. Письма подписаны «Патриотический союз истинно русских людей».

Насаждение тишины и спокойствия

«Черноморское побережье» сообщает:

В канцелярии черноморского губернатора получено несколько сот экземпляров воззваний, присланных Грузино-Императорской конторой правительствующего синода для распространения среди населения. Воззвания эти выпущены под следующими заголовками:

«Бога бойтеся», «Царя чтите», «Берегись обманной проповеди», «Власти повинуйся», «Не соблазняй и не соблазняйся». Верное средство для успокоения умов и предотвращения погромов и беспорядков.

«Новости дня». Июнь – июль 1916 г.

Обсуждение участия Георгиевской дивизии в запланированной Колчаком Босфорской десантной операции затянулось глубоко за полночь. Через два часа бесконечных уговоров и банального нытья Анненков наконец согласился и вместе с адмиралом взялся за разработку плана десанта. В дополнение Борис велел позвать Глеба, который незамедлительно прибыл, слегка пьяный, а возможно – и не слегка. Он тут же вогнал в глубокий ступор Колчака и его сопровождающих, заявив, что пока не будут построены хотя бы десять «Эльпидифоров»[37] из двадцати заказанных, ни о каком десанте не может быть и речи.

– А откуда вы, генерал, знаете об «Эльпидифорах»? – спросил Александр Васильевич, когда к нему вернулся дар речи. – Это ведь совершенно секретный проект…

– Вот когда приступите к командованию флотом, поинтересуйтесь у своих подчиненных о том, каким путем секретные сведения становятся достоянием гласности? И еще: каким образом эти сведения стали достоянием германской разведки? Потому что я получил эти сведения именно на допросах немецких пленных.

Колчак гулко сглотнул, а Глеб, не обратив на это никакого внимания, продолжал:

– Значит так: десять «Эльпидифоров» нужны нам к осени. Раньше все равно начать не сможем, в смысле – вы не сможете. Вам надо еще в командование вступить, сплавать корабли, потренировать свои экипажи. Плюс – несамоходные плашкоуты, для остальной дивизии. Мощности николаевских заводов позволят достроить десять «бэдэка»…

– Что достроить? – пискнул Тирбах.

– Бэ-Дэ-Ка – большой десантный корабль, – пояснил Львов. – «Эльпидифор» вполне подходит под это определение. Так вот, если вы, ваше превосходительство, напряжете заводы в Николаеве и поставите их в позу пьющего оленя, они управятся примерно к октябрю, а мы…

– Так, – холодно перебил его Анненков. – Достаточно. Господин начальник штаба, насколько я помню, у вас еще есть дела. Ступайте и займитесь ими, а обо всем, что вы нам здесь нагоро… то есть сказали, к завтрашнему дню подготовить докладную записку. И, господин генерал-майор, подождите меня у выхода: мне нужно дать вам еще несколько поручений…

…Колчак и его офицеры напряженно вслушивались в доносившиеся из-за двери обрывки разговора.

«…Ты чё творишь?!!» – «А чего они… па-а-адумаешь, верховный правитель…» – «Охренел?!» – «…все равно, он ни хрена не поймет…» – «Пьянь подзаборная… Завтра на полосе трезветь будешь!..» – «Ой, я испугался…» – «А если он?..» – «Чего?..» – «Ничего!» – «Он от кокаина одурел уже…»

На этом месте Колчак непроизвольно стиснул кулаки и скрипнул зубами, а его офицеры отвели глаза. Очень жаль, но, кажется, увлечение Александра Васильевича кокаином – уже ни для кого не секрет…

Но дальше разработка плана пошла быстро и деловито. К тому времени, как Колчак отправился в Петроград, он уже имел твердое представление о необходимом количестве сил и средств, привлекаемых для этой операции.

Тем временем у Анненкова и Львова появились новые неотложные дела. Из Швейцарии прибыли новые письма от Ленина, в которых кроме теоретического спора о вопросе построения социализма в России содержались еще и вполне конкретные практические указания. В их числе содержалась настоятельная просьба посодействовать ссыльным большевикам на предмет возвращения их к активной политической жизни.

Когда Львов показал своему другу-командиру это письмо, тот внимательно прочитал, пошевелил губами, проговаривая про себя особенно понравившиеся пассажи, гоготнул и произнес:

– Ленин против Ленина? Лихо, Глеб, ей-ей – лихо! Это же надо было додуматься: аргументировать к Владимиру Ильичу его же работами, только еще не написанными… – Он хлопнул Глеба по плечу. – Бой с тенью, а?! Так… – он тут же посерьезнел. – А что у нас с побегами? Кого тащим?

Глеб хмыкнул:

– Борь, ты ведь в курсе: я – сталинист. Так что, в первую очередь в Туруханский край съездить надо. Иосифа Виссарионовича привезти оттуда…

Анненков помолчал, затем негромко пропел: «И вот сижу я в Туруханском крае, где при царе сидели в ссылке вы…»[38]. Снова хлопнул Львова по плечу:

– Черт с тобой! Езжай! Только учти: времени на то, чтобы тут рассусоливать, у тебя нет ни фига. Быстро приехал, забрал, вернулся. Красотами Сибири потом любоваться будем… – Тут он нехорошо усмехнулся. – Особенно, если в жернова «сталинских репрессий кровавой гэбни» попадем…

– Прекрати, – скривился Глеб. – Ты еще про героического Джемса Бонда вспомни и героического гениального Стрындищева…

– Кого?!

– Ну, Солженицына – разницы-то никакой…

Паровоз, выбрасывая в небо струю черного, плотного дыма, мчал курьерский поезд по Транссибу. В купе спального вагона сидели двое. Покуривали, попивали чай и молчали. По ходу поезда сидел генерал-майор с белым крестиком на шее и звездой «Владимира с мечами» на груди расстегнутого черного кителя Георгиевской штурмовой отдельной патроната Императорской фамилии дивизии. Напротив него расположился зауряд-прапорщик в белой гимнастерке той же дивизии, украшенной полным георгиевским бантом.

– Нуте-с, друг мой, Василий, – генерал вкусно отхлебнул чай и потянулся за лежавшим на тарелке бутербродом с ветчиной. – Какие у тебя идеи по нашей задаче? Как полагаешь действовать?

– Ну, так надобно сперва до этой Курейки добраться, – зауряд-прапорщик тоже взял с тарелки промасленный ломтик белого хлеба с розовым лепестком соленой ветчины, – а там видно будет, командир. Чего сейчас-то гадать? Доедем, оглядимся… Война план покажет.

– Ты у нас прямо Наполеон, – рассмеялся генерал-майор Львов. – Тот тоже говорил, что надо ввязаться в сражение, а там уже разберешься.

– Эка?! – удивился зауряд-прапорщик Чапаев. – Выходит, Глеб Константиныч, что я прям Бонапартий?

– Ага. И помрешь ты на Святой Елене…

– Прям на святой? И она меня до себя допустит?

– Обязательно! – веселился Львов. – Только ты уж смотри, не говори ей, что не Бонапарт, а Чапаев. Иначе – все!

– Что?!

– Не помрешь…

– Да тьфу на тебя, командир, – притворно обиделся Василий. – Сам знаю, что почти ничего и не знаю, а ты еще смеешься…

– Однако, – удивился Глеб, перестав смеяться. – Ты сегодня прямо афоризмами историческими сыплешь. Был, Василий, такой древнегреческий ученый, Сократом звали. Так вот, когда его спросили, много ли он знает, Сократ ответил: «Я знаю, что ничего не знаю». Так-то вот, Вася.

Львов открыл портсигар, взял папиросу и предложил Чапаеву угощаться. А потом принялся рассказывать ему про остров Святой Елены, про кампанию двенадцатого года и про битву при Ватерлоо. Василий Иванович слушал так внимательно, что даже рот приоткрыл. Когда история дошла до разгрома каре Старой гвардии, Чапаев аж кулаки стиснул…

– …Англичане навели на «старых ворчунов» пушки и предложили сдаться. И тогда маршал Лефевр, командовавший Старой гвардией, крикнул им в ответ: «Гвардия умирает, но не сдается!»[39]

– И правильно! – одобрительно рявкнул Василий. – Лучше уж помереть вместе со своими, чем вот так – хвост поджать и винта положить!

– Верно, Василий, верно. Правда, говорят, что фразу эту потом придумали, а на самом деле Лефевр им такое ответил, что не то, что написать, а и подумать-то стыдно…

– И это тоже правильно, – засмеялся Чапаев. – Когда тебя враги окружили да убивать сейчас начнут – нешто станешь красивости придумывать? Пошлешь по матушке, вот те и вся отходная…

За разговорами время летело быстро и незаметно. Поездка до Красноярска заняла целых четверо суток, но их как-то и не ощутили. Когда Чапаев уходил к ехавшим в обычном пульмановском вагоне унтерам, Глеб заваливался на полку и читал толстый роман Эмиля Золя «Разгром». В прошлой-будущей жизни Маркин читал эту вещь, но в переводе, а теперь, когда ему достались знания и умения дальнего родича князей Львовых, ему пришла в голову фантазия познакомиться и с подлинником. Когда же Василий возвращался, Глеб пересказывал ему перипетии сюжета, объяснял историю окружения французов у Меца и Седана, а тот даже записывал что-то в книжечку.

– Вась, а зачем ты это записываешь?

– Эх, командир, вот доведется мне в академии военной учиться, а вдруг спросит кто: что там, мол, случилось у французишек под Седаном? Верно, не знаешь, Чапай? А тут-то я им все и выложу: и про пушки хреновые, и про Мольтке, и вообще…

– Ишь ты! Дельно, – Глеб поднял руку, словно бы поправлял очки. Последние годы Маркин ходил в очках и привык к ним, а теперь Львов просто повторял привычные жесты… – Быть тебе, Чапаев, командиром дивизии, это я тебе точно скажу.

В Красноярске Львов получил известия, весьма его огорчившие. Последний пароход из Енисейска до Монастырского – центрального населенного пункта Туруханского края – уходит не позднее первого августа. Придя же в пункт назначения, встает на прикол, на зимовку. До Енисейска тоже надо добираться по реке. А времени все меньше и меньше…

– …Значит так, парни… – Львов, переодетый в простую полевую форму, привстал из-за стола. – Действовать надо быстро и решительно. Лейба, – обратился он к фельдфебелю Доинзону, – на тебе – транспорт. Топаешь на пристань и подыскиваешь какой-нибудь катер, пароходик, одним словом – некую лайбу, которая может довезти нас до Курейки и обратно. С тобой Кузякин пойдет…

– Сделаем, командир, – наклонил голову Доинзон. – Извините, я только хочу поинтересоваться: обязательно покупать, или можно взять в аренду?

– Делай как хочешь, только без разбоя.

– Ну, это таки понятно, – развел тот могучими ручищами.

– Чапаев. Пойдешь в городскую думу и вырвешь из них для нас документы на эту поездку. С тобой идет Сазонов. Делай, что хочешь и как хочешь, но чтобы к вечеру бумаги нам выправили.

Василий Иванович молча кивнул и с независимым видом откинулся на спинку стула. Положение командирского наперсника обязывало его держать марку…

– Семенов, Варенец, Гагарин. Вам пока дела нет, так что сидите здесь в гостинице в качестве тревожной группы. Оружие без нужды не показывать, но исполнять не задумываясь. Вопросы?

– Никак нет, – в унисон рявкнули штурмовики.

– Ну вот, – удовлетворенно кивнул Глеб. – А я – в управление полиции. Нужно добыть личные дела интересантов и письмо в управление полиции Курейки. Отношение от жандармерии у нас уже есть…

…Доинзон достаточно быстро отыскал то, что ему нужно. Небольшой пароход «Алатырь-камень», лишь чуть длиннее начертанного на борту названия, оказался хорошим ходоком, не слишком прожорливым, так что запаса угля ему должно было хватить на рейс до Курейки и обратно. Трое матросов, четверо кочегаров, механик, боцман и капитан – он же лоцман, вот и все. И таки если вдруг эти соленые души… то есть не соленые – откуда здесь соль?! Короче, если эти поцы додумаются своими головами до чего-то нехорошего – восемь георгиевцев с ними справятся только за здрасьте. И щоб он так жил, как эти бычки енисейские поплывут по речке к океану!

Сговориться с капитаном оказалось не сложно. За все про все он запросил тысячу тридцать четыре рубля. Доинзон удивился такой не ровной сумме, но капитан быстро пояснил: пятьсот рублей – ему лично, двести – механику, остальное – команде, с учетом доплаты кочегарам. Уголь и питание команды – за счет нанимателя. Расчеты удовлетворили фельдфебеля, и он извлек из кармана пачку денег, отсчитал три петровских билета и протянул капитану:

– Это за фрахт и за продукты. И чтобы ветчина таки кошерная…

– Не боись, жид, даже икра кошерная найдется, – гоготнул капитан, сложил и спрятал деньги в карман.

Они ударили по рукам, и Доинзон вместе с ефрейтором Спиридоном Кузякиным двинулись в гостиницу, чтобы сообщить о выполнении задания…

Красноярский полицмейстер полковник Бекетов был приятно удивлен. Первый свой визит посетивший город герой, один из «спасителей Отечества», генерал-майор Львов – тот самый, который в одном строю вместе со своими солдатами ворвался в германские окопы, лично уничтожил три пулемета, два бетонных укрытия и больше сотни вражеских солдат и офицеров! – так вот, он нанес свой первый визит именно ему.

Бекетов разливался соловьем перед столичной знаменитостью, одновременно пытаясь понять: что же такого могло понадобиться герою, о котором и до сих пор кричат все газеты, от простого, провинциального полицмейстера? Причина визита вроде бы была на поверхности: Львов воевал на Балканах вместе с племянником Бекетова, а потому и зашел по-свойски к родственнику своего соратника. Но полковник недаром прослужил в полиции двадцать три года и чувствовал, что за пустой светской болтовней Львов скрывает что-то очень важное. Важное и просто необходимое этому покрытому шрамами фронтовику. Но что именно? Полковник терялся в догадках, но так и не мог отыскать хоть сколько-нибудь удовлетворительного ответа…

А тем временем генерал пересказывал последние столичные сплетни, интересовался здоровьем многочисленной бекетовской родни, расспрашивал о видах на охоту и шутил о положении в городе. В свою очередь полковник обстоятельно расписывал охотничьи угодья, обещал показать свое собрание манков на рябчика, острил о местных купцах и самоедах да жаловался на местных варнаков – совершеннейших дикарей, слово чести!

Разговор катился медленно и лениво, словно Волга в нижнем течении. Уже Бекетов осторожно предложил генералу пообедать вместе и поразился тому, как легко тот принял его предложение, уже пообещал угостить местным «деликатесом» – пельменями, которые вряд ли можно сыскать в Петрограде, предложил выпить китайского вина – сладкого и непривычного для европейца, а к истинной цели визита генерала так и не подобрался.

Полковник уже подумывал о том, что с возрастом теряет хватку и ошибается, когда из приемной донесся подозрительный шум, а потом болезненный вскрик. Дверь распахнулась, и в кабинет влетел ефрейтор Георгиевской дивизии.

– Командир! У нас – триста! Лейбу на пристани порезали!..

Бекетов вздрогнул: лицо Львова, и так не обремененное лишней красотой из-за жутковатого вида шрамов, вдруг приобрело какой-то совсем уж дьявольский вид. На секунду оно превратилось в маску смерти – холодную, мертвенно-застывшую и спокойную до беспримерной жестокости. Это продолжалось всего один миг, но и этого хватило, чтобы полковник инстинктивно вжался от непереносимого ужаса в спинку своего кресла.

– Прошу извинить, господин полковник, – Львов встал и коротко кивнул, прощаясь. – Я вынужден покинуть вас: дела…

…Фельдфебель Доинзон заметил четверых подходивших к нему личностей вполне каторжного вида еще шагах в двадцати. Но бывший одесский амбал понадеялся на свою чудовищную силу, боевые навыки, парабеллум в кармане и финку за голенищем сапога.

Когда варнаки перегородили дорогу фельдфебелю и шедшему с ним рядом молоденькому ефрейтору, Доинзон прокашлялся и рявкнул командным голосом:

– Слушайте ухом, почтенные! Если кто-то имеет мине что-то сказать – говорите оттуда, я замечательно слышу!

– Эй, пархатый, а ну-ка, подь суды, – прохрипел один из потенциальных каторжан. – Шевели мослами: сурьезные люди разговор до тебя имеют.

– Да? – нарочито удивился Доинзон. – Таки почему бы им не иметь разговор между собой?

И в ту же секунду он резко отшагнул в сторону и перехватил руку еще одного варнака, подкравшегося сзади.

– Брось, железяку, – прошипел Доинзон, выворачивая из руки нападавшего нож. – Брось, или я сейчас очень сильно огорчу твою старенькую седую мамашу…

Четверо кинулись к нему, но фельдфебель уже сломал захваченную руку и выхватил из кармана пистолет.

– Мине сдается, что таки кто-то нажил себе большие проблемы! – произнес он. – Оптом и задешево!

Парабеллум плюнул огнем раз, другой. Спиридон Кузякин рвал из-под гимнастерки тяжелый кольт, но тот зацепился за пояс штанов и все никак не хотел вылезать…

Вот почему оба не обратили внимания на варнака со сломанной рукой. Тот уже перестал стонать, подхватил нож уцелевшей рукой и теперь медленно подползал к фельдфебелю…

– Сзади!

Лейба Доинзон обернулся на крик напарника, и это спасло ему жизнь. Но не спасло здоровье. Удар, направленный сзади в печень, пришелся в живот, на палец выше пряжки форменного ремня. Кузякин точно, как на занятиях с командиром, ударил ногой, ломая разбойнику шею. Ефрейтор сделал это, что называется, «на автомате», поэтому ни одного живого пленника у них не осталось. Доинзон стрелял хорошо, и с пятнадцати шагов уже давно не промахивался. Трое нападавших лежали, получив пули точно в головы. Четвертый успел куда-то юркнуть, а Кузякин не стал его преследовать: не до того. Он срочно отыскал чью-то коляску и, выбросив из неё кучера, отвез раненого в больницу. А оттуда уже помчался за командиром…

Львов немедленно позвонил по телефону в гостиницу и приказал всем срочно прибыть к пристани, в полном боевом.

Получив приказ, оставленный за старшего зауряд-прапорщик Варенец на всякий случай уточнил:

– Командир, и пэпэша с собой брать? – но тут же вытянулся во фрунт, услышав звеняще спокойное:

– Варенец! Повторите приказ!

– Прибыть к пристани в полном боевом, командир…

– Вопросы? Нет? Выполнять!

Варенец раскрыл чемодан и вытащил оттуда ППШ – «пистолет-пулемет штурмовой». За ним еще один, и еще…

– Разбирай оружие! Тесаки, пистолеты – с собой. Магазины и патроны россыпью – в ранцы, с запасом!..

…По дороге к пристани Львов заехал в оружейный магазин.

– Чего изволите, ваше превосходительство? – угодливо склонился хозяин.

– Патроны к маузеру С-96 имеются?

– Как же-с… Сколько прикажете?

– Все.

– То есть как? – опешил хозяин. – Ваше превосходительство, как это «все»?

– Все, сколько у вас имеется в наличии, – терпеливо пояснил Львов. – Вы меня хорошо слышите?

– Д-да, но… их же пять тысяч, без малого, – пролепетал хозяин, подрагивая брюшком и подбородком. – Пять тысяч, ваше превосходительство…

– Очень хорошо. Спиридон, – обратился Глеб к ефрейтору, – прими. Сколько я вам должен?

– Э-э-э… Одну минуту, ваше превосходительство, – зачастил купец. – Коробка в сорок патронов стоит рубль шестьдесят две копейки… Значит за сто девятнадцать коробок… это будет, – и он потянулся за счетами.

– Не трудитесь, – сухо обронил Львов. – Вам надлежит сто девяносто два рубля семьдесят восемь копеек. Потрудитесь получить…

Он достал портмоне, вытащил из него две сотенные бумажки, аккуратно взял сдачу и помог Кузякину загрузить коробки в услужливо предоставленный хозяином холщовый мешок. После чего они широкими шагами вышли из магазина, проигнорировав пожелание хозяина: «Хорошей охоты, ваше превосходительство»…

Этот день обыватели Красноярска запомнили надолго. В четыре часа пополудни в районе Нахаловки – эдакой красноярской Хитровки – загремели первые выстрелы, а потом стрельба не прекращалась практически до самого рассвета. Львов решил преподать местному уголовному миру памятный урок и взялся за дело с такой яростью и такой энергией, что даже видавшие виды обитатели Нахаловки еще долго пугали друг друга злым пожеланием: «Да чтоб тебе генерала Львова увидать!»

Выяснив, где может прятаться последний участник нападения, Глеб повел своих штурмовиков в атаку. В первом же попавшемся на глаза замухрыжистом трактире он получил информацию о месте пребывания нескольких «иванов[40]». Оставив после своего ухода полсотни трупов тех, кто не пожелал делиться ценной информацией, а «разговорчивых» посетителей трактира – в полуобморочном состоянии от ужаса и боли, Львов со своими бойцами взял штурмом первую же «иванову хату».

Самого ивана захватить живым не удалось. Очередь из ППШ прошла слишком удачно, а может, и наоборот – неудачно, поставив точку в карьере старого каторжанина. Но двух его подручных штурмовики захватили живыми. Следующие полчаса они отчаянно завидовали своему покойному патрону, на все лады проклиная тот день, когда родились на свет, а больше всего – тот момент, когда им самим удалось увернуться от пули. Экстренное потрошение в исполнении Львова и его команды всегда вызывало нарекания Анненкова-Рябинина излишней жестокостью и эмоциональностью, на что, впрочем, Глеб всегда отвечал Борису, что его еще в детстве исключили из школы юных садистов за зверство…

Самым ужасным для пленников было то, что они понятия не имели: о чем их спрашивает этот оживший ночной кошмар в генеральском мундире! Но наконец их обычно дремлющий разум пробудился от дикой боли, и они с легкой душой сдали Львову всех остальных иванов Нахаловки, справедливо предположив, что тогда их оставят в покое. И их действительно оставили, милосердно подарив им покой. Вечный…

Следующего главаря захватили в тот момент, когда тот, встревоженный стрельбой, собирался убраться куда подальше. Вместе с одним из хозяев преступного мира в руки штурмовиков угодили его подельник, скупщик краденого – марвихер, который принес «долю в общак», и вульгарно размалеванная девица – хозяйская маруха.

Очередь из ППШ в потолок настроила всю компанию на мирный лад. У захваченных изъяли оружие, после чего приступили к допросу и «мерам устрашения четвертой степени».

При этом действе присутствовали, хотя и невольно, местный околоточный с двумя городовыми. Они прибежали на выстрелы и оказались мгновенно разоружены и крепко привязаны к стульям. Глеб махнул рукой:

– Полиции ущерба не наносить! – и повернулся к раздетому догола марвихеру. – Повторяю свой вопрос, любезный: кто держит пристань? Вы отвечайте, не заставляйте нас делать с вами то же, что и с этим, – и он слегка указал рукой в сторону кровати, на которой лежало окровавленное, полуживое существо, еще пять минут назад бывшее гордым иваном. – Вы все равно все расскажете, просто после такого живым мы вас не отпустим.

Следующие пять минут были наполнены дикими криками, стонами и визгами, а еще горловыми утробными звуками – полицейских тошнило.

– Спиридон!

– Слушаю, командир!

– Дай блюстителям порядка воды: их-то мучить не за что.

– Слушаю! – И в губы околоточного ткнулся ковш с водой, – Пейте, вашбродь, пейте. И рот прополосните: легче будет, я знаю…

Ефрейтор Кузякин не погрешил против истины: он хорошо помнил, как всего год тому его самого крутило и рвало еще почище полицейских. И как его отпаивали водой – тоже помнил прекрасно…

Пока Спиридон поил городовых, штурмовики принялись за маруху, чем и свели на нет все усилия сердобольного генерала и его верного ефрейтора, так что Кузякину пришлось повторить процедуру…

– В-ваше пре-пре-превосходительство, – проблеял отдышавшийся околоточный. – О-о-оставьте вы в покое эту погань. У нас на пристани самый главный – Меркул.

– Спасибо, – на изуродованном шрамами лице мелькнула короткая улыбка. – Покажете, где он обитает?

– Д-да, конечно, ваше превосходительство! Я – с радостью!

Радость околоточного Огурцова была искренней: Меркул не входил в число его «опекаемых», подарков на день Ангела и на престольные праздники не носил, так что сдать его суровому генералу с изуродованным лицом – дело хорошее и благородное. Правда, жаль здешнего ивана, да и Клусачева – того самого марвихера – тоже жаль: им обоим да и марухе Верке просто и равнодушно полоснули клинками по горлу. Не видать от них больше «барашков в бумажках». Но это и ничего: новые придут – свято место пусто не бывает! – снова отдавать станут. А вот увидит местный сброд, как Огурцов вместе со страшным генералом идет, – уважения прибавится. Да и бояться будут: вдруг Огурцов попросит заступничества, а генерал возьми, да и помоги?! Храни господь!..

…Меркул на далекую стрельбу внимания не обращал: мало ли? В Нахаловке то и дело кто-то кого-то кончает. Жизнь человеческая такая. Потому-то, когда в маленький кабак влетел дурной мухой мелкий воришка Чалый и заорал дурноматом: «Меркул, тикай! Облава!» – старый вор просто не поверил. Не бывает таких облав, которые совсем не подготовлены, казаки не оцепили Нахаловку, и по улицам не шляются десятки городовых. Так что появление Львова с сопровождающими его лицами стало для Меркула очень неприятным сюрпризом…

О том, что произошло дальше, сибирские уголовники с содроганием вспоминали еще во второй половине ХХ века. И их рассказы обрастали все более и более жуткими подробностями. Говорили, будто страшный генерал заставил Меркула лично распилить на улице живого участника нападения на Доинзона пополам, что местных жителей построили в шеренгу, рассчитали на первого-второго-третьего и всех невезучих третьих тут же и расстреляли, что прилюдно кастрировали всех марвихеров, чтобы не размножалась эта сволочь в России…

На самом деле, все было и проще и страшнее. Меркула и всех, кто под ним ходил, попросту расстреляли, предварительно вытряхнув из самого ивана информацию об общаке. Остальных жителей Нахаловки, действительно, заставили присутствовать, а по окончанию экзекуции страшный генерал вытолкнул вперед замирающего от восторженного ужаса околоточного надзирателя Огурцова и сказал:

– Вот отныне ваш царь и бог! Ежели он мне только шепнет, что вы, варначье, что дурное задумали, честью клянусь: приеду со всей нашей дивизией и спалю всех на х…, чтобы и духа вашего поганого на свете не осталось.

Говорил Львов негромко, но слышали его все собравшиеся. После чего Львов и штурмовики попросили околоточного проследить за здоровьем их друга, оставленного в больнице, не отказались отужинать «чем бог послал» и ушли, оставив Красноярск в ужасе, но куда более спокойным, нежели до их приезда…

«Алатырь-камень» ходко бежал по Енисею вниз. На корме пароходика, так, чтобы не накрывало густым черным дымом из трубы, расположились штурмовики вместе со своим командиром. Снайпер Гагарин развернул прихваченную тальянку, и над великой сибирской рекой разнеслись веселые похабные частушки:

На окошке – два цветочка:

Голубой да палевый…

В Волге тонет пароход

С б…и из Макарьева!

Ай, горняшка, ай, Дуняшка,

Нынче я к тебе приду!

Подарю тебе платочек,

Ты подставишь мне п…!

Матросы одобрительно похохатывали, но ржать в голос не рисковали: вдруг генерал обидится? Но Глеб не обижался. Впрочем, он и не слушал эту разудалую похабень: других дум хватало. Например, как забрать всех ссыльных из этой чертовой Курейки и как потом отсортировать кого надо от тех, кого не надо?..

Гармонь взвизгнула в последний раз и замолкла. И тогда вдруг штурмовики услышали, что их командир что-то задумчиво напевает. Тихо-тихо, но…

Чапаев ткнул Гагарина в бок, и тот бросил пальцы на кнопки трехрядки. И над Енисеем полилась тихая, задумчивая мелодия…

По диким степям Забайкалья,

Где золото роют в горах,

Бродяга, судьбу проклиная,

Тащился с сумой на плечах.

Кто-то из матросов попробовал было подпеть, но Варенец шикнул на него и показал могучий кулак.

Штурмовики, особенно из тех, кто начинал со Львовым в одной роте, любили слушать песни командира. Во-первых, Глеб обладал неплохим голосом и хорошим слухом, во-вторых – он иногда пел такие песни, что солдаты только диву давались: откуда офицер из господ мог такого набраться? Вот и теперь…

Отец твой давно уж в могиле,

Землею засыпан лежит,

А брат твой давно уж в Сибири,

Давно кандалами гремит.

Пойдем же, пойдем, мой сыночек

Пойдем же в курень наш родной,

Жена там по мужу скучает,

И плачут детишки гурьбой.

Ну, это он, на приклад, у атамана Анненкова мог подцепить. Тот вроде ж – сибиряк, вот и нахватался. Хотя песня явно из тех, за которые начальство по голове не погладит… А это он чего такое завел?..

Угрюмый лес стоит вокруг стеной;

Стоит, задумался и ждёт.

Лишь вихрь в груди его взревёт порой:

Вперёд, друзья, вперёд, вперёд, вперёд!

В глубоких рудниках металла звон,

Из камня золото течёт.

Там узник молотом о камень бьёт, —

Вперёд, друзья, вперёд, вперёд, вперёд![41]

Гармонь легко подхватила простой мотив. Когда же Львов второй раз повторил рефрен «Вперёд, друзья, вперёд, вперёд, вперёд!», Гагарин вдруг вплел в песню свой ломкий тенорок:

Иссякнет кровь в его груди младой,

Железа ржавый стон замрёт.

Но в недрах глубоко земля поёт:

Вперёд, друзья, вперёд, вперёд, вперёд.

Теперь припев подпевали уже все. Даже матросы рискнули подхватить знакомые слова, однако не в полный голос. Песню теперь вел Чапаев, и его красивый и сильный баритон звонким эхом разносился над заросшими тайгой берегами:

Кто жизнь в бою неравном не щадит,

С отвагой к цели кто идет,

Пусть знает: кровь его тропу пробьет, —

Вперёд, друзья, вперёд, вперёд, вперёд.

Концерт оборвался также внезапно, как и начался. Львов огляделся, словно бы опомнившись, хлопнул себя по полевой сумке и ушел в свою маленькую каюту, которую он делил с Чапаевым и механиком. Василий поспешил за командиром, по опыту зная: что-то придумалось, и сейчас Глебу Константиновичу просто необходим верный слушатель.

Остальные же остались на палубе. Ощутимо похолодало, и георгиевцы вытащили из трюма здоровенный самовар. Командир не любил, когда в походе грелись водкой, хотя и не чурался вовсе доброй выпивки с хорошей закуской…

К собравшимся вокруг самовара подошли свободные матросы и кочегары. Вежливо спросили разрешения и присели в общий кружок. Варенец выложил прямо на доски сахар на вощеной бумажке, кто-то из кочегаров, помявшись, положил рядом холщовый узелок с домашними шаньгами…

– А что, господа кавалеры, ваш енерал-то на каторге бывал? – спросил один из кочегаров – жилистый и нескладный Чаппаров.

Штурмовики дружно хмыкнули. Семенов, тоже сибиряк, оскалился, показав по-волчьи желтоватые крепкие зубы:

– Ту каторгу, милок, на котору командера сошлют, тольки пожалеть и останется, – уверенно произнес он. – Да и не долго ей каторгою при таком арестанте быть…

– А что песни каторжанские поет – так это потому, что за народ он, – добавил Варенец.

– Енерал – и вдруг за народ?! – недоверчиво хмыкнул матрос Черных. – Чудно, одначе, господа кавалеры…

– Чудно, – согласился Семенов. – Чудно, а только святая истинная правда. Ён и дружок его – атаман Анненков, вовсе странные люди, на других господ вовсе не похожие.

– За нас стоят, – прибавил унтер Сазонов. – И командиру, на приклад, разницы нет: барин али крестьянин. Он за правду стоит: который воюет – честь ему и слава. Который пашет – хлеб ему и земля. А барину – кукищ с маслицем! Ежели, конечно, барин ентот не воюет…

– Да нешто так бывает?!

– Бывает. Бог – не Тимошка, видит немножко. По деревням вовсе жизни не стало. Вот господь и сподобил атамана да командира за народ слово замолвить да плечико свое подставить…

Матросы еще долго дивились чудесам, которые рассказывали штурмовики за чаем, и разошлись смущенные и задумчивые. Генералы – за народ встают? Чудны дела твои, господи…

А тем временем Львов и Чапаев, обсудив пришедшее в голову Глеба решение, сыграли четыре партии в шашки и улеглись спать. К делу в Курейке нужно приготовиться…

4

НЬЮ-ЙОРК. Взрыв динамита и боевых снарядов, находившихся в складе на небольшом островке в бухте Нью-Йорка, сопровождался значительным числом человеческих жертв и большими разрушениями.

В городе полагали, что ввиду раннего часа, когда произошел взрыв, число погибших рабочих будет невелико; однако в госпитали теперь уже доставлены 75 человек.

Сообщают, что причиной взрыва послужил пожар, начавшийся на складе боевых припасов и распространившийся на лихтер, груженный шрапнелью. Пулями взорвавшихся снарядов, по-видимому, был вызван взрыв динамита, нагруженного на железнодорожные платформы.

Остров представляет собой груду развалин.

Погибли 40 тысяч тонн сахарного песку и 13 товарных складов. Повреждены 6 пристаней.

Слегка пострадала статуя Свободы.

«Русское слово». 1 августа 1916 г.

«Бешенка»

Таким названием окрестили поволжские «туземцы» столичную публику, оставшуюся без заграницы и потому хлынувшую на Волгу.

В некоторых казанских конторах пароходств продажа билетов I и II кл. прекращена на несколько дней, причем, по словам «Перм. Ж.», оказалось, что билеты от Н. Новгорода до Астрахани закуплены в Петрограде и Москве богатой публикой, отдыхающей на пароходах от делового безделья.

Праздношатайство столичных жителей ставит в невыгодное положение людей, отправляющихся на пароходах по делам. Эти люди остаются за бортом или ютятся в столовых, на палубах. Матросы пароходов столичную публику называют «бешенкой», от которой им пользы мало. Буфетчики, по словам официантов, «золотятся». Извозчики пристаней тоже стали примечать «бешенку», которая им платит столько, сколько запросят. Хорошо, – добавляет наставительно газета, – что все русские деньги столичных жителей остаются на Волге. Но нехорошо, что для этих денег Волга оказалась неприспособленной.

«Вечерний курьер» от 2 августа 1916 г.

Телефонирование по секрету

Иногда в комнате, где помещается телефон, находятся люди, при которых вам не хотелось бы вести беседу, а между тем вам крайне нужно немедленно поговорить по телефону. Создается очень щекотливое и неприятное положение, ибо присутствующие при всем добром желании не слушать все же услышат, о чем вы будете говорить в телефон.

В этом случае является на помощь изображенный на рисунке аппарат. Он состоит из круглой коробки, насаживаемой на разговорную трубку телефона и по своему устройству обладающей способностью чрезвычайно усиливать звук.

Надев этот аппарат, вы можете еле слышно шептать в него, а ваш телефонный собеседник будет слышать вас так же отчетливо, как если бы вы говорили не слабым шепотом, а обыкновенным голосом.

«Раннее утро» от 5 августа 1916 г.

Курейка – маленький поселок, затерявшийся где-то далеко за Полярным кругом в беспредельной туруханской пустыне. Самое северное поселение Туруханского края. Про Курейку можно без преувеличения сказать: она находится на краю земли.

Зима длится восемь-девять месяцев, и зимняя ночь тянется круглые сутки. Ни хлеб, ни овощи никогда не росли, не растут и расти не будут, пока человек не одержит полной и окончательной победы на природой и климатом. Тундра и леса переполнены дикими зверями, в реке – рыба. Они-то и составляют основу местного рациона. Простая теплая избушка представляется здесь чем-то сродни дворцу, великолепному отелю люкс, роскошному особняку… И вот здесь, в глуши Туруханского края, в маленькой заброшенной Курейке, жили ссыльнопоселенцы.

В тот день Иосиф Джугашвили плыл на лодке на рыбную ловлю. Он поднимался вверх по Курейке – на его старенькой посудине на широком и весьма неспокойном при сильном ветре Енисее делать нечего. А в этой изломанной крутыми зигзагами речке ловятся дивные налимы…

Потрепанная долгой жизнью и суровой погодкой лодочка шла довольно ходко. Джугашвили-Сталин усмехнулся: его первый друг в Курейке Артемий Сидоров подарил эту лодку за спасение жизни его дочери Вари. Вот уж не ждал, не гадал, что в Сибири придется из профессионального революционера и бунтаря переквалифицироваться во врачи. Ну, пусть не во врачи – в фельдшеры…

Ссылка за Полярный круг и так – не сахар, а уж для южанина… И образован вроде, и грамотен, и в книгах умных читал про здешние места, но когда увидел воочию – святой Георгий! Был бы характером послабее – удавился б с горя…

Горстке местных жителей власти сообщили: сослан к ним страшный вор и каторжник по имени «Черный». А он и в самом деле оброс чернущей молодой бородой, хотя на голове его был волос рыжеватый. Первое время, когда он выходил на улицу, полудикие люди закрывались от него на все запоры. Не то, что продать какого припаса или помочь с делами – поздороваться боялись. И самое страшное – полное одиночество…

Прекратилось это случайно и резко. Однажды он шел к уряднику – отмечаться и вдруг услышал в одном из домишек детский хриплый крик. Постучался в дверь – нет ответа. Ударом сорвал дверь с крючка, вошел в дом и увидел умирающую на голой скамье девочку. Отец девочки спокойненько спал на голой печке, мать чего-то варила на шестке и не оборачивалась на крик. Дети, которые были еще в доме, попрятались под топчан и скамейки от черного страшного человека.

Отодвинув от печи обмершую женщину, Черный заглянул в печь, обнаружил в нем котелок с кипятком, шипя от боли, обмыл руки, в кипятке же обварил ложку, открыл черенком ее рот больной девочки, заставив хозяйку посветить ему таганцом из рыбьего жира, осмотрел девочку и сунул ложку ей в горло. Она вскрикнула, и изо рта ее хлынул гной.

Лекарств в доме не водилось, а потому пришлось смазать горло девчушки рыбьим жиром. Завязал малышке горло своим платком, кивнул хозяйке да и ушел. Назавтра, а это значит в темноте же заполярной ночи, навестил девочку. Она уже играла с детьми, улыбнулась ему, и остальные дети от него не спрятались.

Отец, хозяин дома Сидоров, так зауважал ссыльного, что научил его ставить уды-подпуски под лед на налима и подарил ему свою старенькую пешню. А по весне отдал и лодку – старенькую, но надежную. Хотел Иосиф Виссарионович заплатить за посудину, да Артемий так оскорбился, чуть за нож не взялся: за дочку – старую лодку, и так неприлично мало, а тебе, Черный, деньги еще пригодятся…

С того дня и пошло: у кого что заболит – к нему идут. Лечи, мол, Черный, бо рука у тебя легкая, а голова – светлая. Хоть и черная…

– …Навались! Левая – табань, правая – греби! – донеслось вдруг. – И-раз, и-раз!..

Сталину уже доводилось слышать такие команды – там, далеко, на Черном море. Где-то там, где совсем рядом его дом…

– Навались!

По Курейке летел свежевыкрашенный шестивесельный ял. Гребцы с такой силой упирали весла в воду, словно намеревались сломать их. Кроме гребцов на корме и на носу ялика сидели двое в военной форме. В этом не было бы ничего особенного: енисейские казаки частенько наезжали в Курейский станок – именно так они именовали Курейку, но больно уж их много: гребцы-то тоже в форме.

«Наверное, привезли еще кого-то», – решил Сталин и непроизвольно поежился, вспомнив свое собственное путешествие в Курейку. Две тысячи верст пришлось проделать не на пароходе, а на лодке, и эту поездку он запомнит надолго!

Но тут же возникло сомнение: если это – казаки, которые привезли нового ссыльного, то зачем им понадобилось плыть по Курейке? Их дорога теперь вверх по Енисею, до самого Монастырского, а там – пароходом или воинской баржой. Что же это они здесь позабыли?..

Иосиф Виссарионович отвел свою лодочку в сторону, отгребая к отмели пологого берега. Кто их разберет, этих казаков? Еще перевернут из озорства его посудину, а купаться в здешней студеной воде как-то не хотелось… Краем глаза он заметил, как сидевший на носу военный поднял руку с биноклем. «Ах, шэн мамадзагло виришвило![42] Разглядывает, словно в зверинец пришел, – зло подумал Сталин. – А вот попадись ты мне в горах…»

Чем бы закончилась встреча в условиях сильно пересеченной местности, додумать Иосиф Виссарионович не успел. Сидевший на носу скомандовал что-то, ялик повернул нос и помчался прямо к нему, рискуя на всем ходу выскочить на песчаную косу. Но в последний момент гребцы резко затабанили, и ял, остановившись метрах в четырех, поравнялся со сталинской лодочкой.

Сидевший на носу человек встал и четко откозырял:

– Здравия желаю, товарищ Сталин!

От того, на чьих плечах Иосиф Виссарионович разглядел генеральские погоны, можно было ожидать чего угодно, но только не такого приветствия. Мысли понеслись вспугнутым табуном, но внешне Сталину удалось сохранить невозмутимость. Он лишь наклонил голову:

– Здравствуйте.

– Генерал-майор Львов, – отрекомендовался вновь прибывший. – Товарищ Сталин, у меня приказ Петроградской организации РСДРП(б) доставить вас в Петроград. – Тут он улыбнулся, и его изуродованное шрамами, откровенно страшное лицо вдруг приобрело какое-то мечтательное выражение. – Там скоро такие дела начнутся, а вы тут сидите…

Сталин молчал. Он знал, кто такой Львов. Из газет. Правда, он полагал его полковником, но видимо этот… этот… в общем, этот Львов карабкается вверх по карьерной лестнице почище, чем смешная птица поползень – по стволу дерева. Еще он получил письмо из Красноярска, в котором сообщали о каких-то генералах, примкнувших к партии большевиков. Но их фамилии не назывались, так что…

– Вам что-то нужно забрать из Курейки, или можно сразу на наш пароход? – между тем спросил генерал. – Если ничего особо ценного у вас нет, то все остальное можете смело бросить – потом пригодится для му… – тут он резко осекся и не договорил, но вопросительно посмотрел на Сталина.

– Я верю вам, – сказал после некоторого раздумья Иосиф Виссарионович. – Но у меня к вам два вопроса. Первое: что с местным приставом? Он жив?

– А что – нужно? – мгновенно переспросил Львов. – Если нужно, так это… – Он обернулся. – Семенов, Гагарин! Отправитесь в поселок и…

Откликнулись фельдфебель, по виду – сибиряк, и молоденький ефрейтор. Первый солидно кивнул:

– Слушаю, командир.

А ефрейтор, взявшись за длинный кожаный чехол, в котором, видимо, лежала винтовка, посмотрел на генерала чистыми, ясными глазами и спросил:

– Его как: сразу – или чтобы прочувствовал?

Львов вопросительно взглянул на Сталина, но тот отрицательно мотнул головой:

– Я просто хотел узнать, жив или нет господин Кибиров?

Львов пожал плечами:

– Так жив пока… наверное. Впрочем, понятия не имею: нашей операции он не помешает. А вот что касается здешней администрации, – его лицо приобрело вид оскалившегося хищника, – с этими – увы! Пока живы, но это – ненадолго. До завтра.

– Вот как?

– Вот так! – жестко ответил генерал и пояснил: – У нас на пароходе – две бочки водки. Сегодня все перепьются, а назавтра выяснится, что участок сгорел вместе с персоналом…

Сталин помолчал. Несмотря на некоторые странные словечки, которыми генерал то и дело уснащал свою речь, его действия вполне понятны. Чего, правда, нельзя сказать о мотивах, но с этим – позже. Любое дело требует жертв, а Львов, кажется, еще и старается, сколько возможно, уменьшить число этих жертв…

Он кивнул и задал второй вопрос:

– Здесь есть еще ссыльные кроме меня. Что с ними?

– А кто конкретно? – снова быстро переспросил генерал. – И сколько их?

– Голощекин, Муранов, Бадаев, Каменев, – начал перечислять Сталин задумчиво. – Еще Спандарян[43], хотя он и плох – чахотка. Вера Швейцер, Петровский, потом еще Свердлов, Мартов…

– Чего? – изумленно уставился на Сталина Львов. – А что, эта сладкая парочка тоже здесь?! Вот, бл… – протянул он задумчиво. – Какая встреча, мать моя женщина…

Сталин снова удивился: теперь лицо этого странного генерала приобрело не просто хищное выражение, а эдакое удовлетворенно хищное. Такой могла бы быть морда тигра, который выслеживал олененка и вдруг обнаружил прямо перед собой огромную жирную свинью…

– Это ведь тот самый Мартов, который вас из партии исключал? – поинтересовался он каким-то мурлыкающим голосом. – Верно?

Сталин кивнул.

– И он здесь, в станке Курейка?

– Нет, он – в Монастырском…

– А-а-а… Это там же, где пристав Кибиров?

Новый кивок.

– М-да… Какая странная штука жизнь: пристав, который должен по долгу службы наблюдать за ссыльными, взял да и поехал рыбу ловить с этими самыми ссыльными. С Яковом Мовшевичем и Юлием Осиповичем… А лодка-то возьми, да и перевернись… Все утонули…

– Поехали? Утонули?

– Ну-у… Собственно говоря: они еще только собираются… то есть пока даже и не собираются, – Львов улыбнулся и вытащил из кармана кителя серебряный портсигар. – Угощайтесь… М-да, – он тоже закурил и выпустил в небо клуб дыма. – Но поедут. И утонут. Тут уж можете не сомневаться… А вот вы, товарищ Сталин, сказали про какого-то туберкулезника Спандаряна. Он сильно болеет?..

Курейка гуляла с истинно сибирским размахом. Бочка водки привела всех жителей в восторг, а когда она закончилась, из укромных мест стали извлекаться брага и различные настойки: на морошке, на зверобое, даже на мухоморах. Местные жители перепились до такого состояния, что еще долгие четыре дня после пьянки никак не могли прийти в себя.

Отсутствие ссыльного обнаружили лишь на третий день. С учетом того, что в станке[44] каким-то образом сгорела полицейская управа, отсутствие Черного никого не удивило. Правда, никто из местных жителей так и не мог вспомнить: с чего, собственно, все началось? Кто-то помнил какой-то пароход, кто-то утверждал, что урядник поймал спиртоноса, кто-то вообще плел что-то невероятное о каком-то генерале из самого Петрограда. Но все сходились в одном: ссыльный никуда не убежал, а сгорел вместе с полицией. По пьяному делу урядник Селиванов утащил ссыльного в управу, там продолжил возлияния и верно сжег себя вместе с поднадзорным. На том и успокоились, о том и доложили начальству, когда из Монастырского уже по льду пришли нарты с двумя казаками…

…В селе Монастырском хоронили пристава Кибирова, утопшего в лодке вместе с поднадзорными Свердловым и Мартовым. Рыть могилы в вечной мерзлоте – занятие не из приятных, поэтому тела, выловленные из Енисея, попросту обложили камнями, отпели и помянули.

Поминали серьезно. Приехавший на охоту на собственном пароходе столичный генерал – дай ему бог здоровья! – сильно Кибирова жалел и пожертвовал на поминок бочку водки и ведро спирта. Перепились все знатно: кое-кто даже вспомнил, что генерал – храни его богородица! – вместе с другими ссыльными пел «Вы жертвою пали в борьбе роковой», да как жалостливо выводил! Заслушаешься. Чисто дьякон. Куды потом он делся? Дык, он же на охоту приехал, вот и подался охотиться. Кого подстрелил? Да кто ж его знает? Подстрелил, верно, что-нибудь. Хозяина таежного свободно мог. Точно, хозяина и подстрелил. Ему еще кривой Кондрат показывал место, где берлога… Что? Отпирается Кондрат, не помнит такого? Так, вестимо, где ж ему упомнить, когда его, болезного, на четвертый день водой отливали, чтобы в память пришел… А генерал уехал. Точно. Раз в Монастырском его нет, значит – уехал. А больше, ваше благородие, рассказывать и нечего – не помним. Пьяные, стал быть, валялись….

– …Послушайте, называйте меня как-то покороче, – попросил Сталин. – У меня есть старое прозвище – «Коба», вот так и зовите. А то «Иосиф Виссарионович» – очень уж длинно.

– Договорились, Коба, – улыбнулся Львов. – Только и вы меня тогда «Глебом» зовите. С кличками у меня промашка вышла: не водится как-то. Позывные… – Тут он осекся и некоторое время молчал, но потом продолжил: – Позывной – это для фронта, а тут все-таки – тыл…

– Хорошо, Глеб, – Сталин согласно кивнул и вернулся к предыдущей теме разговора: – Построить социализм в одной стране – это очень интересно, хотя и не по Марксу, но в возможно ли это в России?

Львов положил на столик в каюте портсигар, закурил и усмехнулся:

– Самое забавное, что есть всего две страны, где такое возможно хотя бы в принципе. И одна из них – Россия.

– Вот как? Докажите, – Сталин размял папиросу в крепких пальцах, чиркнул круглой серебряной зажигалкой. – Пока я вижу только аргументы «против»: слабая промышленность, еще более слабая система путей сообщения, малочисленный пролетариат… И как все это согласуется с вашим заявлением?

Глеб покурил, помолчал, раздавил окурок в пепельнице:

– Видите ли, Коба… Революцию, как смену общественно-экономической формации, можно провести и без пролетариата. Не в его отсутствие, разумеется, а без его участия. Переворот можно провернуть даже малым числом подготовленных людей – тут я согласен с народовольцами и эсерами. Основной же вопрос состоит в другом: как удержать власть после переворота? Замечу, что задача усложняется гарантированной практически полной мировой изоляцией государства, выбравшего в результате революции социалистический путь развития.

– Да, это усложняет задачу, – согласился Сталин. – Значительно усложняет. Но в таком случае как раз и необходимы передовая промышленность и развитая система путей сообщения, нет?

Львов рассмеялся и взял новую папиросу:

– А вот то-то и оно, что вовсе не так! Промышленность можно развить и своими силами, ведь изоляция имеет и свои положительные стороны: собственность на патенты можно не соблюдать. А для подъема собственной промышленности требуются только рабочие руки и ресурсы. Рабочие руки найдутся легко: достаточно интенсифицировать сельское хозяйство.

– Что сделать? – заинтересовался Сталин. – Что?

– Интенсифицировать. Улучшить технологии ведения хозяйства: агрокультура, удобрения, машинизация обработки земли, укрупнение обрабатываемых наделов.

Теперь надолго замолчал Сталин. Он размышлял, обдумывая услышанное, прикидывая и так и эдак, но так и не нашел ошибок в умопостроениях собеседника. Львов молчал, курил и ждал…

– Понятно, – сказал наконец Иосиф Виссарионович. – Да, это даст необходимое количество рабочих рук.

– Значит, краеугольным камнем остаются ресурсы. Полезные ископаемые: руда, нефть, уголь… – Глеб подался вперед, – И вот в условиях внешней изоляции в достаточном количестве этим располагают только САСШ и Российская империя. Так что для построения социализма в отдельно взятой стране годятся только они. Причем Россия подходит лучше.

– Почему?

– Тут уже вступает в действие такое понятие, как национальный характер. В России, в условиях рискованного земледелия, в национальном характере развился коллективизм. «Дружно – не грузно, а врозь – хоть брось!» – так народ говорит. Так что интуитивно коллективное хозяйствование будет лучше принято именно в России, а не в какой-нибудь любой другой стране.

– Полагаю, что вы правы, – подвел итог Сталин. Взял со стола папиросу, закурил, помолчал. – Остается последний вопрос, – произнес он задумчиво. – Зачем вам все это нужно?

– Что именно? – удивился Глеб.

– Вот это все… – Сталин слегка повел рукой, – Зачем вам, успешному генералу, помогать большевикам вообще и Сталину-Джугашвили – в частности?

Глеб вздохнул. Опять. Опять придется пояснять, стараясь не рассказать больше, чем следует…

– Ну, если кратко, то… У нынешней России нет будущего. Я имею в виду – оптимистического будущего. Царь – он неплохой человек. Не злой, не сволочь… Не слишком умен, ну да так это не страшно. Если, конечно, речь не идет о правителе большой империи…

Львов налил себе стакан чаю, плеснул в него рому:

– Мы с Анненковым еще до нашей встречи поняли это. Каждый сам по себе. И начали, опять же каждый, прикидывать: кто мог бы заменить Николая?

– И, конечно, каждый примерил корону на себя, – с иронией заметил Сталин.

– Конечно, – не стал спорить Глеб. – Это хоть раз в жизни делает любой разумный человек. Примерили – и забыли об этом раз и навсегда.

– Почему?

– Потому что каждый из нас хорошо представляет себе свой потолок. Я – начальник Генерального штаба, максимум, а вернее – командир армии, фронта, командующий военным округом. Это – мой предел. Анненков – военный министр, и это – его предел…

Львов посмотрел на Сталина. Тот разглядывал его с любопытством, точно экспонат кунсткамеры, а затем произнес:

– Редко встречается тот, кто не хочет влезть на самый верх…

– Умные люди вообще – редкость… – согласился Глеб и продолжал: – Тогда мы, уже вместе, стали прикидывать: кто может стать лучшим правителем России и вывести ее из того тупика, в котором она находится последние лет сорок? И нашли двух таких людей. Это Ленин и Сталин.

Иосиф Виссарионович бросил на собеседника быстрый взгляд, но промолчал.

– Это – не лесть и не подхалимство. Россией должны управлять именно вы с Лениным и именно в той последовательности, которую я назвал.

– Почему?

– Ленин – теоретик, который, при необходимости, может стать практиком. Сталин – практик, который при необходимости станет теоретиком…

– И в чем разница? – в голосе Сталина звучал искренний интерес.

– Теоретик ищет новые пути, а, найдя их, действует жестко и жестоко, подгоняя практику под теорию. Жестокость Ленина намного превысит вашу, потому что вы, Коба, зная народ на практике, будете стараться не умножать его страданий без нужды. Что, разумеется, не делает вас белым и пушистым… Но вы будете подгонять теорию к практике, а никак не наоборот.

Сталин провел себя по заросшей щетиной щеке:

– Я черный и колючий, – усмехнулся он.

– Но в начале пути жёсткость и где-то даже жестокость необходима. После же, когда установится хоть какой-то порядок, накал нужно снижать. И тут вот теоретик уже не годится: он может искать кучу новых путей, а нужно идти избранным. Но и чистый практик не годится: избранный путь – не догма и не десять заповедей. Иногда нужно что-то менять, что-то исправлять, что-то корректировать. Поэтому необходим практик с возможностью становиться теоретиком. То есть товарищ Сталин…

– А если я ошибусь? – Сталин усмехнулся и недобро посмотрел на собеседника. – Вы меня тоже… как Мартова?

– Нет, – легко ответил Львов. – И скажу, почему. У вас, Коба, редкое качество соединять теоретическую глубину построений с практичностью реализации. Мы с Борей – практики. Нам вся эта теоретическая бодяга до одного места. Но вот что мы будем делать, когда жизнь поставит перед страной новые, ещё никем не решённые задачи?

– Вы так говорите… словно знаете всё наперёд, – Сталин, не торопясь, вынул трубку и стал набивать её табаком, что всегда было знаком того, что он сильно задумался.

– Уже нет, – Львов усмехнулся. – История пошла по другому пути. Что-то возможно произойдёт так, как и было. А что-то сильно изменится. И тогда вы, товарищ генеральный секретарь Коммунистической партии большевиков, выберете, в кого нужно стрелять, что строить и строить ли вообще.

В каюте повисла тишина. Оба собеседника вперились глазами друг в друга… Прошла минута, другая…

– Сдаюсь, – прохрипел Львов, опуская глаза и чуть не свалившись со стула.

Сталин подхватил его, усадил назад…

– Я запомню ваши слова, товарищ Львов, – голос его звучал глухо, словно через слой ваты. – Я хорошо их запомню…

«Алатырь-камень» пришел в Красноярск ночью. Основную партию похищенных ссыльных разместили в трактирах на Старобазарной площади, а больной Спандарян, Львов с половиной бойцов и Сталин поселились в гостинице «Россия»[45]. К больному тут же вызвали врача, бойцы привычно встали на боевое дежурство, а Львов и Сталин сидели в номере и играли в шахматы. Делать было нечего: поезд на Петроград отправлялся лишь поздно ночью…

Околоточный надзиратель Огурцов, получивший известие о прибытии «Алатырь-камня», заторопился. Надо, обязательно надо найти генерала Львова – дай бог ему всего самого лучшего! Ведь не просто же так его превосходительство поставил его, Огурцова, отвечать за Нахаловку. Надо показать, что не ошибся генерал, что Огурцов – человек полезный и преданный…

Собрать подношение – дело недолгое, тем более что Огурцов озаботился этим заранее. И собрал, кажется, достойно – в грязь лицом не ударишь, и все равно – ноги точно ватные, подгибаются, когда только-только еще к «России» подошел. Как на этаже этого зауряд-прапорщика увидал, который тогда ножом… ох, святители! И вспомнить-то страшно. А этот, усатый, улыбается так – узнал…

– Господин околоточный? Добро пожаловать… – И под ручку, под ручку…

У Огурцова сердце не то, что в пятки – сквозь землю-матушку провалилось. Рукой дрожащей вытащил из кармана двадцатипятирублевку и сунул ее усатому. Тот осклабился, зубы показывает:

– Никак к командиру, к его превосходительству Львову?

Язык отнялся. Только и смог кивнуть Огурцов да промычать что-то жалобное. И сверток с подношением показал. Усатый зауряд-прапорщик кивнул, ухмыльнулся чему-то:

– Так проходи, мил-человек. Их превосходительство в нумере сидят, чай пить изволят…

Слава тебе, господи! Один, значит. Один на один такое сподручнее – подношеньице-то…

Поскребся Огурцов в дверь, услышал, как рыкнул генерал: «Кто там телепается? Заходи!», воздуха в грудь набрал и вошел…

И обмер: генерал-то – не один вовсе. Насупротив него сидит за столом мужчина вальяжный, с усами чернющими, а волос на голове – в рыжину отдает. И когда б незнакомый, мужчина тот, а так-то ведь… Джугашвили это, грузин! Банк еще брал, и об том еще циркуляр был, о билетах петровских!.. Как же это, царица небесная?!

– А-ва-ва-ва…

Посмотрел генерал, усмехнулся:

– А, Огурцов? Что? Неужто не слушают тебя вахлаки местные? Смерти захотели? Так это мы – мигом… – И позвал: – Эй, кто там?! Чапаева ко мне!

Замотал головой Огурцов и с трудом просипел:

– Никак нет, ваше высокопревосходительство… Имеют страх варнаки… Вот, велели поклониться вашей милости… вашему сиятельству…

Поди ведь генерал не просто так – Львов, а из самих князей Львовых… А грузин… Так верно – тоже князь. Знающие люди говорили: у их на Кавказских горах кажный – князь. Хотя раз энтот с генералом сидит – верно, князь натуральный. Поди еще из царей грузинских… Ох, ты, да неужели?!!

Вспотел Огурцов, когда догадался. Верно, князь Львов с этим князем Джугашвили вместе банк-то и ограбили… Верное слово! И приехал генерал сюда не просто так, а дружка-то своего вытащить!

Околоточный с уважением посмотрел на грузина. Ишь ты, не выдал, значит, подельничка. Один в ссылку туруханскую пошел, а дружка своего с собой не потянул. Верно говорят: горские люди – народ верный, дружбу крепко блюдут…

А генерал тем временем повернулся к другу своему и говорит:

– Знакомьтесь. Это вот – околоточный надзиратель Огурцов. Я тут его вроде как смотрящим над местными урками поставил.

Слово незнакомое – «урка». Должно, французское…

Грузин голову наклонил:

– Джугашвили, – говорит.

А у Огурцова язык снова отнялся, только часто-часто закивал да и пакет из вощеной бумаги на край стола и положил.

Генерал взглянул на Огурцова, разорвал вощенку пальцами железными и деньги на стол вывалил. Посмотрел:

– Тысяч сорок – сорок пять?

Голос вернулся, и зачастил околоточный:

– Сорок шесть, ваше сиятельство, сорок шесть. Не извольте сомневаться: копеечка в копеечку. Это народишко велел, поклониться, значит…

– Неплохо, неплохо, – кивнул генерал головой. – Да вы присаживайтесь, Огурцов. Чайку?

– Не смею-с…

Пожал плечами генерал:

– Ну, дело ваше. Что-то еще?

– Народишко интересуется: коли мы, по скудоумию своему, сами не решим, дозволите ли правды у вас поискать?

Генерал бровь приподнял, а грузин хмыкнул.

– Ну а почему же нет? – спросил Львов. – Правда – штука нужная. Заходи, Огурцов, без церемоний. Правды отсыплем – всем раздашь, никого не обидишь…

Огурцов задом-задом, точно рак попятился к двери, а генерал ему вслед:

– Передай уркам, Огурцов: большевиков не трогать и помогать всемерно. Ясно?

– Так точно, ваше высокопревосходительство! – рявкнул из последних сил Огурцов, а сам – за дверь и бегом. К тому самому, усатому. Все ему обсказал, все пояснил и попросил передать генералу, что следующее подношение только зимой будет. К Рождеству, значит… Усатый попроще: пообещал, что ежели кто Огурцову что, так он лично из Питера прикатит и сам тут всем так!.. Небо им с овчинку станет… Околоточный аж прослезился: вот же человек! Все понимает! В следующий раз «катеньку» поднесть надо!..

– …Вот так, – усмехнулся Львов и разделил деньги на две равные кучки. – Двадцать три тысячи – на дивизию, и столько же – на партию.

– Умеешь ты с людьми общий язык находить, – в свою очередь усмехнулся Сталин. – Глеб, что ты этому околоточному сделал, что он тебе такие деньги притащил? Ты пояснял, но я как-то недопонял…

– А он теперь старший над всем местным преступным миром, – беззаботно махнул рукой Львов. – Я сказал местным урлоидам, что если он мне на них пожалуется – приеду вместе с полком и сожгу всех к нехорошей маме…

– А-а, так ты их лично убеждал? Тогда мало принесли…

И оба засмеялись…

5

День рождения Наследника Цесаревича. Назначение Наследника Цесаревича

Его Императорское Высочество Наследник Цесаревич Великий Князь Алексей Николаевич назначается шефом 89-го пехотного Беломорского полка и 1-го Волжского полка Терского казачьего войска, которым именоваться впредь 89-м пехотным Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича полком и 1-м Его Императорского Высочества полком Терского казачьего войска.

«Русское слово» от 13 августа 1916 г.

Сбор опия

С первых чисел июля начался в Приморской области сбор опия, посев которого, как известно, воспрещен законом. В местах, более или менее населенных, посев мака маскировался кукурузой и подсолнечниками, но по северному побережью области белые, в цвету, поля мака разбросаны повсюду. Уже начиная от б. Кангауз до м. Майдля можно через каждые 3–4 версты встретить полдесятины – десятину мака.

Как передают «Н. Ж.», крестьяне сдавали под мак землю от 80 до 200 рублей за десятину.

В связи с начавшимся сбором опия в районах появились китайцы – скупщики продукта, а вместе с ними по области начали шляться подозрительные партии безработных китайцев.

Опий на местах скупается от 8 до 12 рублей фунт.

В местах, где сбор уже кончен, мак скашивается, сжигается и поле засевается репой. Через 2–3 дня после этого от плантации мака не остается никаких следов, так как поле покрывается густой ботвой репы. Таким образом между китайцами и русской деревней происходит своеобразный обмен: китайцы импортируют к нам маньчжурский спирт (разумеется, контрабандный), а русские снабжают китайцев опиумом. Идиллия!

«Новое время» от 14 августа 1916 г.

Дорога назад в Петроград прошла без приключений. В Москве, где вся компания пересаживалась на другой поезд, расстались с больными Доинзоном и Спандаряном. Последнего отправили вместе с выздоравливающим фельдфебелем в Одессу: теплый климат и морской воздух должны были хоть как-то замедлить течение болезни. В дальнейшем Глеб очень рассчитывал на Сашеньку: с ее познаниями об антибиотиках можно было надеяться на благополучный исход. Он лично выписал раненому Доинзону отпускное свидетельство, потом приобнял его за плечи и произнес:

– Значит так, Лейба, надеюсь я только на тебя. На тебя и на твой здравый смысл. Будь аккуратен: ты мне очень нужен живым. Водки много не пей, ешь как следует и проследи за нашим гостем. Спрячь его у кого-нибудь из своих, а вот это, – тут он силой всунул в руку обалдевшего Доинзона две пятисотрублевые бумажки, – матери своей передай. И скажи: приеду – лично ей в ноги поклонюсь за такого сына.

Доинзон попытался что-то сказать, но у бывшего рабочего железнодорожных мастерских вдруг со страшной силой перехватило горло, а в носу как-то предательски защипало. Он смог только кивнуть, козырнул, легко перебросил через плечо ремень, связывавший два баула – один с вещами, другой – с оружием, подхватил обалдевшего от подобного зрелища Спандаряна и вытащил его из вагона. А потом долго шмыгал носом и смотрел вслед уходящему поезду.

Сурен Спандарович, которого в отличие от Сталина к «священной особе» Львова особо не допускали, закашлялся и спросил:

– Вы с вашим генералом… Он, верно, давно знает вас, товарищ?

– Давно, – глухо произнес Доинзон и снова шмыгнул носом. – Командир же мине сделал такое, что боже ж мой. Он нам всем такое сделал… – Тут он неожиданно с силой схватил Спандаряна за плечи и развернул его к себе. – Папа, мама, ребе Иосав и господин исправник – все учат: ты – еврей. А он – грек. А вон тот – армянин. А командир – он берет и говорит: «Лейба, Вася, Спиридон, это все хорошо, но запомните, словно пасхальную молитву: во-первых и в-главных, ты – человек! Вы – люди, такие же, как генерал Львов, князь Барятинский или государь-император!» И вот когда я вдруг понял, что таки да – я человек, мине вдруг так стало… так стало… И в груди что-то перевернулось…

Тут он махнул рукой и пошагал к извозчику, бормоча себе под нос: «Ничего ты не поймешь, потому как образованный. А тут знать нельзя, тут душою надо…»

Из Москвы Львов дал телеграмму, и на вокзале их встречали четыре колониальных «Делоне-Бельвиля»[46] с конвоем казаков Особой сотни самого Анненкова. На беглых ссыльных накинули солдатские шинели, нахлобучили им фуражки с кокардами, окружили плотной стеной, скрыв от чужих глаз, и чуть не бегом повлекли к автомобилям. В этом облачении ссыльные смотрелись странновато и даже забавно, особенно – Вера Швейцер, но никто из казаков не то что не засмеялся – даже не улыбнулся. Закинув встреченных на сиденья, здоровенные усачи с федоровскими автоматами наперевес расположились на подножках, бдительно оглядываясь. Автомобили рыкнули моторами и рванули в Тосно, а вокруг них скакали суровые всадники в черных мундирах, мрачно поглядывая на зевак.

Маленькая колонна подъехала к воротам, где их встречал дежурный офицер. Он аккуратно записал всех новоприбывших большевиков в журнал, объяснил им порядок самостоятельного входа и выхода с территории дивизии, а затем откозырял и вернулся к своим обязанностям с таким видом, словно появление в Отдельной Георгиевской патроната Императорской фамилии штурмовой дивизии подобных гостей – самое обычное дело.

– Так, товарищи, – распорядился Львов, когда все четыре «Делоне» остановились перед двухэтажным длинным и низким зданием. – Сейчас можете снять маскарад, и… А ты что тут делаешь, кадет?! – Изумленно воззрился он на мальчишку с погонами ефрейтора, сидевшего за рулем одного из автомобилей.

– Согласно распорядку дня, ефрейтор Романов проходит курс автодела, господин генерал-майор, – щелкнул каблуками мальчишка.

– Та-а-ак… – нехорошо оскалился Львов, и вокруг него, словно по мановению волшебной палочки образовалось свободное пространство. – Та-а-ак… И где же у нас командир конвоя, который допустил подобное «занятие по автоделу»? Кому я сейчас яйца дверью давить буду? Я вас спрашиваю, муфлоны беременные! Вы бойцы, или где?!! Смирно! Смотреть на меня влюбленными глазами, окурки жизни, и радостно рапортовать: какая немытая проб…дь это вот допустила?!! Не слышу!!!

Все ссыльные уже давно опознали в маленьком ефрейторе цесаревича Алексея и теперь пребывали в глубоком ступоре, медленно переходящем в коматозное состояние. Беглых большевиков встречал и лично вез цесаревич?!!

– Разбудите меня, – тихо прошептала Вера Швейцер. – Разбудите, или я сойду с ума…

– Рад бы, да я, кажется, сам… того… – пробормотал Петровский и тихо перекрестился.

Тем временем казаки и солдаты молчали. И вдруг цесаревич тихо, на грани слышимости произнес:

– Вы, дядя Глеб…

– Что?! – задохнулся от удивления Львов. – Я?!

– Вы… Вы ж сами приказ составили и подписали: на время вашего отсутствия передать меня в распоряжение Особой сотни. И сказали, что только когда я под их присмотром, у вас сердце болеть не будет и душа на месте останется. Ну вот… – и он развел руками.

– Ага… – произнес Львов задумчиво. – Ага… То есть муфлон беременный – это я, что ли? Не говоря уже про все остальное? М-да, обошли меня со всех сторон…

Казаки хранили гробовое молчание, но у многих подрагивали губы и чуть подергивались усы. Видно было, что они с огромным трудом сдерживают рвущийся наружу смех…

– Отставить ржание, – приказал Львов. – Ишь, изготовились уже. Вы свои хиханьки оставьте для вашей хаханьки, а мне тут не цирк, и я вам не клоун. Идиот, но не клоун. Есаул, ко мне, остальные – разойдись!

Через минуту в сопровождении есаула, получившего приказ накормить и разместить вновь прибывших, большевики уже шагали к длинному бараку, на котором висела надпись «Столовая». А Львов захватил с собой цесаревича и отправился вместе с ним в кабинет. Ефрейтору Романову предстояли занятия по минно-взрывному делу и лекция по боевой химии…

Цесаревич находился в расположении Георгиевской дивизии уже второй месяц. Императрица при поддержке Распутина убедила Николая спрятать сына среди тех, в чьей верности он может не сомневаться. И вот мальчик отправился в дивизию, где попал в руки Львова. Жуткого вида генерал и раньше нравился пареньку, но тут цесаревич был попросту очарован своим наставником. Глеб имел богатый опыт в воспитании детей: как-никак, а у Маркина имелись трое сыновей и дочь, которых он вырастил вполне приличными людьми. Так что с цесаревичем он общался спокойно, как со взрослым, занимался военно-прикладными видами спорта, учил стрелять, заставлял качать мышцы, тянуть связки, да и вообще – делал все, что только может понравиться двенадцатилетнему подростку. Разумеется, он учитывал болезнь мальчика, но Распутин, несколько раз приезжавший в дивизию, проводил с цесаревичем какие-то, как он выражался, «сиянсы», после которых болезнь заметно отступала. И мальчик просто влюбился в эту простую военную жизнь. Вместе с солдатами он по утрам бежал на зарядку, управлялся с ППШ, стрелял в мишени, учился обращаться с минами и подрывными зарядами и, замирая от сладкого ужаса, пыхал на полигоне из огнемета.

Отъезд Глеба в Красноярск Алексей воспринял как личную трагедию и считал дни до возвращения «дяди Глеба». Попутно он закатил старшей сестре здоровенный скандал за то, что та предпочла Анненкова Львову, а потом долго и настойчиво уговаривал «гувернантку» Татьяну бросить своего «сахаринового Маламку» и обратить внимание на настоящего мужчину[47]. И ведь уговорил, вырвав у сердобольной сестрицы клятвенное обещание обязательно сойтись со Львовым поближе, чуть только генерал вернется из своей служебной поездки в Сибирь.

Надо ли говорить, что мальчик просто не смог усидеть на месте в дивизии, когда узнал, что «дядя Глеб» прибывает в Петроград. Отец научил его управлять автомобилем еще два года тому назад, ну а усесться за руль – совсем не сложно, особенно если все казаки и солдаты просто не чают души в маленьком воспитаннике своего командира…

Львов занимался делами дивизии, которых за время его отсутствия накопилось преизрядно, одновременно поясняя Алексею тонкости обращения с бризантными веществами, когда в его кабинет вихрем влетела Сашенька. Привычно чмокнула в бледную щечку цесаревича, а потом, не церемонясь, взобралась на колени к Глебу.

– Ну, и где они?

– Кто? – спросил Львов, ошарашенный подобным напором. За время поездки он успел несколько отвыкнуть от непосредственности своей современницы.

– Ну эти твои коммунисты? Ты же за ними ездил?

Глеб сделал страшные глаза и взглядом показал на Алексея, но Александра ничуть не смутилась:

– Ой, можно подумать…

– Да невредно было бы, пожалуй…

– Слушай, перестань на меня наезжать! Ты что же думаешь, что твоему любимцу никто ничего не объяснил? Да я лично с ним этот… как его? Ну, там, где призрак бродит по Европе…

– И колотит всех по жопе, – неожиданно добавил Алексей, расплывшись до ушей в веселой улыбке.

Львов подавился зажатой в зубах папиросой и долго смотрел на обоих, переводя потрясенный взгляд с одного на другого и обратно. Наконец выдавил:

– Вы что, «Манифест коммунистической партии» Маркса умудрились изучить? А еще чем занимались?

– Всем понемножку, – беззаботно махнула рукой Сашенька. – Мы с Лешкой тут всего и начитались, и настрелялись, и набегались… Знаешь, как он теперь из браунинга лупит? Пуля в пулю весь заряд…

– Та-а-ак… Скажи мне, красавица, а в пионеры ты его еще не приняла?

– Нет, только в октябрята, – ляпнула Александра и, перехватив безумный взгляд Глеба, успокоила: – Да шучу я, шучу…

– Слава Аллаху, – вздохнул Львов. – М-дя, оставлять вас одних было грандиозным недомыслием. Интересно, куда Борис смотрел?

– На сестрицу Ольгу, – сообщил цесаревич. – А сестрица Татьяна сказала, что ты ей, дядя Глеб, очень нравишься. Вздыхала по тебе, – соврал мальчик на голубом глазу. – Фотографию твою на столе поставила…

Фотография Львова действительно стояла на столе цесаревны, а еще одна висела над кроватью, чуть ниже образка святой мученицы Татьяны – в этом Алексей не погрешил против истины. Правда, он умолчал о том, каким путем эти фотокарточки попали к его сестре, но ведь это не так уж и важно, верно? Не надо дяде Глебу знать об этом. Как и о том, что он подкараулил противного Маламку и пообещал вызвать его на дуэль, если тот не отвяжется от его сестры. Именно поэтому мальчишка и отстрелял в тире чуть не тысячу патронов из подаренного ему Львовым браунинга, и чуть не оглох от грохота выстрелов. Даже глаза покраснели от дыма. Спасибо тетя Саша промыла ему глаза каким-то желтым раствором, а потом каждый день утром и вечером капала ему под веки крепкую заварку, а не то было бы ему от маменьки. Да и папенька не похвалил бы…

В этот самый момент на столе Львова ожил селектор:

– Командир, к вам один из новоприбывших просится…

– Фамилия? – спросил Глеб коротко.

– Джугашвили, командир.

– Пропустить. И на будущее: его пропускать без вопросов и без задержек.

Через несколько минут дверь отворилась и в кабинет вошел черноусый человек, одетый в земгусарский френч. Разумеется, без опереточных земгусарских погон. Вошедший обвел всех присутствующих пронзительным взглядом и, чуть улыбнувшись, спросил:

– Глеб, я, похоже, не вовремя?

– Все нормально, – Львов сделал приглашающий жест. – Проходите, Коба, присаживайтесь.

Сашенька к тому времени уже успела соскочить с колен Глеба и теперь внимательно разглядывала вошедшего.

– Это что, Сталин? – прошептала она в самое ухо Львова.

– Ну да…

– Тот самый?!

– А что, их разве несколько было? Не знал, – улыбнулся Глеб и повернулся к Сталину. – Коба, познакомьтесь. Это – Александра Хаке, дочь генерала и художника Бильдерлинга[48]. Она – наша дивизионная медицина, светило в области полевой хирургии и терапии.

– Очень приятно, – наклонил голову Сталин. – Приятно и удивительно: такая молодая, а уже – светило…

Саше очень понравился его голос: чуть глуховатый со странным акцентом, совершенно не похожим на тот, которым наделяют рассказчики анекдотов про грузин. Да и сам Сталин оказался очень симпатичным: улыбчивый, с хорошим и умным лицом. Она кивнула в ответ:

– И мне очень приятно. Глеб много рассказывал о вас, Иосиф Виссарионович, но я себе представляла вас совсем другим…

– Каким? – быстро переспросил Сталин.

– Ну… – задумалась Александра. – Вы казались мне каким-то… Нереальным, что ли… Такой, знаете, человек-машина, у которого все подчинено одному – достижению цели. А вы улыбаетесь, симпатичный и вообще…

Глеб удивился: Сталину явно нравилось то, что говорила Александра. За время совместной поездки он успел неплохо изучить будущего вождя и теперь видел, что тот доволен и поглядывает на девушку с интересом. «Господи, – подумал Глеб, – нам еще только романа между Сталиным и девчонкой из двадцать первого века не хватало. Шо деется, шо деется…»

– А вот это – цесаревич Алексей, попутно – воспитанник нашей дивизии, – продолжил он представлять присутствующих. – Леша, познакомься.

– Ефрейтор Георгиевской дивизии Алексей Романов! – щелкнул каблуками хромовых сапожек мальчик.

От этого движения у него на груди колыхнулась серебряная медаль[49]. Сталин посмотрел на юного наследника престола с легкой улыбкой:

– Джугашвили, Иосиф Виссарионович, – он опять наклонил голову. – Грабитель банков, революционер, подпольщик…

– Настоящий? – округлил глаза Алексей. Если бы не его воспитание, мальчик наверняка бы попробовал пощупать Сталина, чтобы убедиться в его существовании на самом деле.

– Настоящий, – кивнул Сталин. – Вот только что убежал из ссылки в Туруханском крае и приехал сюда. Хотя правильнее будет сказать, что генерал-майор Львов меня выкрал из ссылки и привез в Тосно.

– А-а-а… – разочарованно протянул Алексей. – Так вас дядя Глеб привез? Ну, значит, вы – ненастоящий грабитель.

– Почему это ты так решил? – удивился Сталин.

– Дядя Глеб и Борис Владимирович просто так никого в дивизию не привезут, – уверенно заявил мальчик. – А бандитов они сами не любят, и если куда и отвозят, так только на погост…

Сталин посмотрел на цесаревича, потом перевел взгляд на смущенного Глеба и рассмеялся. Хохотал он так весело и заразительно, что все остальные невольно присоединились к нему.

– Ну, а в то, что я – революционер, веришь? – спросил Сталин отсмеявшись.

– Верю, – все еще подхихикивая, ответил Алексей. – Так у нас тут таких много. Мы почти всей дивизией – большевики!

Иосиф Виссарионович принялся расспрашивать мальчика о революционерах и был несказанно удивлен его разумными и точными ответами. Оказалось, что цесаревич знаком с работами Маркса, Ленина да несколько статей самого Сталина тоже читал. Пусть не целиком, но читал и даже понял.

– Ну, Глеб, – покачал головой Сталин, когда Александра ушла и увела с собой Алексея. – Всякого я мог ожидать после ваших рассказов, но такого…

– Это вы, товарищ Сталин, еще с офицерами не беседовали, – усмехнулся в ответ Глеб. – Они, я вам доложу – готовый боевой отряд партии…

Анненков в это время беседовал с Крастынем[50]. Начальник тыла дивизии в который раз просился перевести его с этой должности в боевую часть, пусть хоть и с понижением в должности.

– Борис Владимирович, голубчик, атаман, явите божескую милость! Ну, я уже и так что ни день – к врачам нашим бегу успокоительное принимать, – объяснял Иван Иванович, энергично рубя воздух руками. – С нашими орлами поговоришь – удивляешься: почему мы еще не в Берлине? А с этими «героями тыла» встретишься – поражаешься: как это немцы еще до Волги не дошли?

– Иван Иванович, если вам кажется, что мы с этими «новыми людьми»[51] не сталкивались, то вы заблуждаетесь, – хмыкнул Анненков. – Не забыли историю с военным казначейством? Да и мне, как командиру дивизии, приходится частенько сталкиваться с этой человеческой накипью…

– Борис Владимирович, да когда б «частенько» – это бы я и жаловаться не стал. Но каждый божий день да по многу раз – ей-ей так и тянет за пистолет схватиться!

– Ну-ну, Иван Иванович… – Анненков покачал головой. – У меня создается ощущение, что на вас плохо влияет генерал-майор Львов. Неужели так необходимо хвататься за пистолет? А добрым словом и крепким кулаком убедить не получится?

Не то, чтобы полковник Рябинин был не в курсе того, как воруют интенданты и прочие снабженцы, – насмотрелся, слава богу, в современной ему России. Не то, чтобы он не знал о продажности чиновников – там же того же навидался. Да еще и до такой степени, что ой-ей-ей! И ему тоже частенько, общаясь вынужденно с каким-нибудь ублюдком из службы снабжения или штабной гнидой, хотелось выколотить из такой твари все дерьмо вместе с зубами, фрагментами легких, печени и частями скелета. Но он всегда умел держать себя в руках…

– Иван Иванович, а давайте-ка поподробнее: кто конкретно и чем конкретно довел вас до мечтаний о человекоубийстве? – попросил Анненков. Он собирался провести небольшое занятие по психотренингу – дисциплине весьма полезной, но в этом времени совершенно неизвестной… – Возможно, вместе мы сумеем выработать оптимальные стратегию и тактику вашего поведения, чтобы потом не появлялось желания обнажить ствол по поводу и без…

…Через сорок минут Анненков откинулся на спинку стула и глубоко задумался. М-да, вот это – большой привет всем любителям поплакать о «России, которую мы потеряли» и всем воздыхателям о «хрусте французской булки»!..

Крастынь рассказал простенькую историю об армейских поставках.

– Если у тебя, атаман, имеется товар, хотя бы мало-мальски пригодный для снабжения армии, ты можешь продать его втрое, впятеро, если не в десять раз дороже, – рассказывал Иван Иванович. – А если ты еще имеешь некоторые связи в верхах, то, заранее точно зная, что и сколько будет стоить, при этом можно умудриться еще и на бирже сыграть…

Именно так по рассказу Крастыня и поступили несколько киевских сахарозаводчиков. Им, как, впрочем, и всем заинтересованным лицам было прекрасно известно о катастрофическом падении с началом Первой мировой войны курса российского рубля в Персии. И одной из радикальных мер, которая восстановила бы нормальный курс русской валюты, могли стать поставки в Персию большой партии сахара. Это и поручили той самой группе сахарозаводчиков.

Вот только после осуществления поставки ничего не изменилось. Совсем ничего. Ни на копейку. Учитывая тщетные ожидания валютных спекулянтов, торговцы сахаром долго еще держали таким образом низкий курс рубля, на чем неплохо заработали. Началось расследование, порученное среди прочих и генерал-квартирмейстеру Ставки Лукомскому[52]. И выяснилось, что огромная партия сахара, действительно, дошла до Ирана, но почему-то – минуя таможню. При более тщательном расследовании выяснилось, что его и не должны были «растамаживать», потому как оформлен он был как транзитный. И, «доехав» до Персии, сахар, не задерживаясь, проследовал далее – в Турцию. А уже через Османскую империю огромная партия сахара поступила… в Германию[53].

Снабжение продовольствием войск вражеской страны, с которой Россия вела войну, – это прямая измена. Через какое-то время, расследуя «дело сахарозаводчиков», контрразведчики вышли по цепочке и на других «снабженцев», среди которых выделялся банкир Дмитрий Рубинштейн[54]. Этот предприимчивый делец, так же как и «поставщики сахара», отправлял кружным путем хлеб в Германию. А также предоставлял свои банковские счета для того, чтобы распродавать оказавшиеся в Германии русские процентные ценные бумаги.

– И несмотря на просьбы императрицы покарать изменника, несмотря на проклятье Григория Ефимовича, эту гниду освободили! – уже почти кричал Крастынь. – Освободили! Он, видите ли, болеет! Чем, позвольте спросить?! Хапуганис леталис?!! Так Нева и хорошая порция кирпича от этой болезни отлично излечат!!! Это если свинцовые пилюли или пеньковый компресс на шею прописывать неудобно!!!

Борис Владимирович слушал и чувствовал, что медленно сходит с ума. Чего стоила, например, история о владельцах бакинских нефтяных промыслов. Эти господа заверили царских министров в том, что, как стоила раньше нефть чуть более сорока копеек за пуд, так и будет стоить ровно столько же, несмотря на войну. И вроде как выполнили свое обещание. Вот только одна ма-а-алюсенькая деталь…

Нефтяники по меньшей мере лукавили. А говоря начистоту – обманывали царя и его министров, учинив форменный грабеж средь бела дня. Нефть не вздорожала – а вот перевозка ее… Черноморско-Каспийскому товариществу, синдикату «Мазут» и товариществу «Братья Нобель» принадлежали все суда, нефтеналивные танкеры, баржи, инфраструктура и вообще все, что связано с транспортировкой сырой нефти от бакинских промыслов до Центральной России по Волге. И с сорока двух копеек за пуд цена нефти после перевозки ее танкерами возрастала уже до одного рубля и двенадцати копеек. До войны стоимость транспортировки одного пуда равнялась всего двенадцати копейкам, а с началом боевых действий в Европе она вдруг каким-то чудесным образом подскочила до семидесяти. Хотя никаких новых танкеров или нефтеналивных барж на Волге не появилось…

Борису вдруг вспомнились стихи, которые цитировал Глеб:

Там весна в окопах грозная,

Здесь ликует пошлый тыл…

Не страшна здесь ночь морозная —

Совесть скисла, ум застыл![55]

– А на днях подходит ко мне человечишка от этого самого Митьки Рубинштейна, – севшим внезапно голосом закончил Крастынь. – Просит, подлец, посодействовать в получении вагонов для перевозки овса. И обещает мне за помощь десять тысяч рублей. Я велел его задержать, а его тут же отпустили – нет, мол, ни фактов, ни доказательств…

«Вот тебе, твое превосходительство и психотренинг, – подумал Анненков. – Давай, закаляй волю, храни олимпийское спокойствие, пока эта сволочь будет твою Родину по кускам распродавать…»

– Ладно, идите пока, Иван Иванович, – произнес наконец Анненков после долгого молчания. – Я подумаю о том, как удовлетворить вашу просьбу и кем заменить вас на посту начальника тыла. Но, к моему сожалению, вы понимаете, что сделать это за один-два дня просто невозможно. Так что…

– Да все я понимаю, атаман, – сказал Крастынь, понурившись. – Замена мне не вдруг найдется. Да и кто ж захочет по доброй воле в это дерьмо лезть? Помучаюсь пока… – Он поднялся и пошел, было, к дверям, но вдруг обернулся и резко взмахнул руками. – Господи! Да что ж никто не присоветует государю пустить в расход всю это сволочь, а их имущество – в казну отписать?! Вот бы доброе дело-то!..

Крастынь уже давно вышел из кабинета, а Борис Владимирович все еще сидел и размышлял о произошедшем. Эх, жаль, что с контриками как-то не сошелся поближе. А ведь надо бы, ох, как надо! Для борьбы с этими тыловыми мародерами контрразведка необходима, как воздух для дыхания…

«Как бы к контрразведке подойти? Как? – набатом билось в мозгу. – Через кого к ним подобраться? Через императора? Фигушки, контра императора наверняка не жалует. У них – дела, а у него – политика. И сильно часто они в противоречие входят…»

Он закурил, приказал принести себе чаю. «И ни на кого это дело не переложишь. Даже на Глеба. Он же все будет штурмовым натиском решать. Похватает всех, кого знает, пропишет каждому по сотне-другой пулеметных шомполов, а потом тихо закопает и скромно помянет… И никакого толку, даже хуже станет: придется дурака от полиции защищать… А это значит – восстание…»

Анненков курил и размышлял. Потом все же даванул кнопку селектора:

– Глеб, зайди…

Минут через пять в кабинет вошел Львов. Взглянув на него, Анненков удивился: Глеб имел вид человека, который, выйдя из дома в ближайший магазин за хлебом, столкнулся на улице нос к носу с динозавром. Отметив, что нужно бы разузнать о причинах такого удивления, Борис поинтересовался, нет ли у Львова выходов на контрразведку.

Глеб почесал нос, поискал на нем очки…

– Слушай, а на кой тебе это? Чем тебе Ерандаков[56] не угодил? Я читал, что он вроде нормальный мужик был. В двадцатые даже в ГПУ консультантом числился…

Анненков хмыкнул:

– Он мне ничем не «не угодил». Я вообще о нем впервые от тебя слышу. Но мне нужны подходы к этому человечку. У тебя или у наших особистов есть?

– У меня? – удивился Львов. – Да я его в глаза не видал. Насчет особистов не скажу, – продолжал он задумчиво, – а вот в твоей сотне выходы на его службу вполне могут быть.

– А вот с этого места – поподробнее, – потребовал Борис, подавшись вперед. – Почему ты так думаешь и почему я об этом ни черта не знаю?

– Эх, ты, – засмеялся Глеб. – Ты у нас кто? Казак. И в сотне у тебя – казаки. Так вот, да будет тебе известно: в Питере есть казачье землячество. Именуется «Донской курень». Это что-то вроде клуба для казаков. И твои хлопцы там – частые гости…

– Погоди-ка… – Анненков нахмурился, – меня туда вроде приглашали… Какой-то Дубровской[57]… Ты о нем ничего не знаешь?

– Говорили о нем, – кивнул Львов. – Евсеев[58] рассказывал. Совершенно неинтересный тип. Нет, то есть как художник – мое почтение. Он из «передвижников» и пишет… – Тут Глеб поднял большой палец. – Во пишет! Мы с Сашкой и Лешкой на его выставке были – класс! Ну а в политику сдуру полез: нечего ему там делать… – Львов закурил и продолжил: – Ты сходи к нему – он тебя на Ерандакова и выведет…

…Полковник Ерандаков удивился, услышав от сотрудника, что с ним желает увидеться генерал-лейтенант Анненков. Разумеется, эта фамилия ему хорошо известна: после скандального интервью всем газетам[59] «Андреевский есаул» не мог не попасть в поле зрения контрразведки. Ерандаков отрядил троих самых толковых агентов на постоянную слежку за странным генералом и целую неделю получал подробные отчеты о том, где Анненков бывал, что делал и с кем… А на следующую неделю вместо отчетов он получил своих агентов. Живых, хотя и несколько помятых, а к тому же – изрядно продрогших. Их конвоировал из Тосно десяток анненковских казаков, которые гнали агентов пешком всю дорогу. Конвоиры ничего не сказали, только передали ошалевших филеров охране здания, развернулись и ускакали наметом, расшвыривая в стороны снежные комки. Сами же агенты почти ничего сообщить не смогли: их скрали ловко и профессионально, некоторое время допрашивали в комнатах без окон, причем так, что лиц допрашивавших им разглядеть не удалось. Единственное, чем неудачливые шпионы смогли обогатить родное Управление, оказалась странноватая фраза, несколько раз повторенная казачьим вахмистром перед началом марша Тосно – Петроград: «Шаг вправо, шаг влево – побег, прыжок на месте – попытка улететь, а конвой стреляет без предупреждения!»

Этих данных явно не хватало, чтобы составить сколько-нибудь разумный портрет странного и строптивого генерала. Попытки же разговорить своих земляков из Георгиевской Особой в «Донском курене» тоже не дали никаких результатов. Казаки в курене говорили о своем «атамане» с восторженным придыханием, но не сообщали о нем практически никаких подробностей. Или сообщали подробности такого свойства, что Василий Андреевич только руками разводил.

Из казачьих рассказов следовало, что атаман – сверхчеловек. Ради своих подчиненных дерется почище, чем тигрица – ради своих тигрят. Врагов режет лично, да еще и с какой-то лихостью и даже эдаким удовольствием, а уж сколько он перерезал… Если верить этим рассказам, то немцев скоро и вовсе не останется, если атаман не угомонится! И каждому своему бойцу атаман – покровитель, учитель, защитник, наставник и так далее. Одним словом – отец родной.

Еще одной особенностью Анненкова явились так называемые «особисты» или «секретчики». Генерал-лейтенант организовал у себя в дивизии «Секретный отдел» – натуральную собственную службу контрразведки, но ни о ее численности, ни о людях, служивших в ней, никто ничего толком не знал. Да и сам Ерандаков ничего бы не знал, если бы не получал от этого «Особого отдела» раз в месяц отчета о проделанной работе. А однажды те же самые неразговорчивые казаки из «Особой сотни атамана Анненкова» доставили в его службу упакованного в мешок человека. К доставленному прилагались протоколы допросов, перечень известных пленнику явок в Питере, шифровальный блокнот и много еще чего. На сопроводительных документах красовалась подпись начальника штаба Георгиевской Особой, генерала-майора Львова, но Ерандаков четко осознавал: такие дела не делаются без ведома командира дивизии…

И вот теперь этот человек, который до сих упорно избегал всяческих контактов с его службой, сам смиренно ожидал в приемной. И что сие значит? Какого черта понадобилось «Андреевскому есаулу», счастливому кавалеру старшей цесаревны в контрразведке?..

– Попросите его превосходительство, – распорядился полковник и приготовился ожидать.

Генерал Анненков умудрился в очередной раз поразить Ерандакова, потому что вошел практически одновременно с выходившим дежурным штабс-ротмистром. Быстрым взглядом окинул кабинет, твердым шагом подошел к столу:

– Здравствуйте, Василий Андреевич. Надеюсь, что не отвлекаю вас от важных дел.

– Здравия желаю, ваше превосходительство, – козырнул Ерандаков, но Анненков, приятно улыбнувшись, попросил «без чинов».

– Чем обязан, Борис Владимирович? Нашу службу фронтовики обычно не жалуют…

– И очень глупо делают, – Анненков был сама любезность. Достал из кармана портсигар, с выложенной мелкими бриллиантами монограммой. – Позволите? И угощайтесь, прошу вас, Василий Андреевич. Так вот, лично я всегда с уважением относился к вашей деятельности, полагая ее одной из важнейших составляющих военного искусства…

Офицеры закурили, и генерал продолжил:

– Вас, разумеется, интересует: какого черта «Андреевский есаул» приперся в контрразведку?

Ерандаков непроизвольно слегка подернул плечом: Анненков угадал почти дословно, словно мысли прочитал. И хотя движение было легким, почти неуловимым, Борис Владимирович его заметил. Заметил и улыбнулся. Широко, открыто, по-доброму:

– Не волнуйтесь, друг мой. Я не читаю мыслей, в отличие от многоуважаемого Григория Ефимовича. Просто я – офицер и хорошо представляю себе, что думает мой товарищ по оружию при появлении пусть и чужого, а все же начальства. Особенно – в больших чинах, да еще и со связями, могущими изрядно попортить жизнь. Бывал и я в подобных ситуациях…

Василий Андреевич улыбнулся и кивнул головой:

– Вы, Борис Владимирович, со мной, как Шерлок Холмс с небезызвестным доктором Ватсоном. Объяснили – все просто…

– Однако же, – посерьезнел вдруг Анненков, – полагалось бы наоборот. Должно бы вам выступать в роли великого сыщика и дедуктора. Потому что я пришел к вам как обычный проситель, – и с этими словами генерал резким движением раздавил папиросу в простенькой чугунной пепельнице. – Растолкуйте мне, Василий Андреевич: как так выходит, что спекулянты, наживающиеся на крови наших солдат, обворовывающие армию, не просто на свободе, а еще и жируют, и жизнью наслаждаются? Неужели вы и ваша служба не сможет прилепить к такому «герою тыла» связь с каким-нибудь выявленным агентом Вильгельма или Франца-Иосифа? И вкатить субчику лет двести Сахалина, если уж пеньковый столыпинский галстук[60] никак не примерить?

Ерандаков ожидал от странного генерала чего угодно, но вот так вот, в лоб?! И вопрос вроде бы детский, из разряда: «Папенька, отчего как суббота[61], так обязательно дождь идет?» Но с другой стороны, вполне логичный интерес фронтового генерала, который проливает кровь и свою, и своих солдат, а тут такой Содом и Гоморра творятся. Вот только, несмотря на любезные улыбочки, глаза у Анненкова остаются холодными, умными, так что на простой «вполне логичный интерес фронтовика» его вопрос как-то не тянет…

– Позвольте уточнить, господин генерал-лейтенант: что интересует конкретно? – осторожно спросил полковник. – Это ведь у вас не праздное любопытство, значит – кто-то среди ваших знакомцев заинтересовал вас лично. Так кто же?

Теперь задумался Анненков, решая, по-видимому, заслуживает Ерандаков доверия или нет? Но думал не долго…

– Вот что, Василий Андреевич, я вам постараюсь объяснить как-то попроще, – произнес генерал и тут же примирительно поднял руки. – Нет-нет, я вовсе не считаю вас глупым или непонятливым. Просто дело в том, что начала истории я вам рассказывать не стану. Незачем в это разных людей впутывать, которые, в общем-то, и ни при чем.

Он снова закурил, опять протянул свой портсигар Ерандакову…

– Господин Рубинштейн не просто вор, а еще и шпион. Однако он избежал суда и любого наказания…

– Ну, почему же, – усмехнулся Василий Андреевич. – Ему все-таки запретили пребывать в обеих столицах[62]…

– Да, это – жуткая кара, – согласился Анненков без тени улыбки. – И мне хотелось бы понять: если ее величество императрица Александра Федоровна требовала сослать его навечно в Сибирь, то кто заступился за Рубинштейна так, что даже ей ничего не удалось сделать? Второе, что меня интересует в связи с Рубинштейном: где эта тварь сейчас и ведется ли за ним наблюдение?

Ерандаков молчал долго. Выкурил папиросу гостя – ароматную, ручной набивки, с трофейным турецким табаком, потом – свою собственную «посольскую»[63].

– Ваше превосходительство, – произнес он наконец, возвращаясь к официальному титулованию, – ответить, я вам отвечу, но вот подтверждающих документов не дам. Уж не обессудьте: не дам. Своя кожа дороже…

Анненков молча кивнул и вопросительно посмотрел на полковника.

– Великий князь Николай Николаевич за него перед его величеством ходатайствовал и, по моим данным, угрожал, что если Рубинштейна хоть пальцем тронут – его величество пожалеет.

– Даже так? – Борис Владимирович приподнял левую бровь. – И что же?

Вместо ответа Ерандаков вздохнул и махнул рукой.

– Как занятно… – протянул Анненков. – А скажите, уважаемый Василий Андреевич, вам случайно не знакомо прозвище, который великий князь получил в армии?

– Злой гений, – ответил полковник. – Во всяком случае, я слышал именно это прозвище: «злой гений армии».

– Да, такое прозвище бытует, но только среди офицеров. Да и то не всех, а только тех, кто попал, например, под паровой каток его безумного приказа «Ни шагу назад!» [64] или других столь же «разумных» и «мудрых» повелений. А как его именуют нижние чины – знаете?

Ерандаков отрицательно покачал головой. Генерал улыбнулся одними губами:

– Интересно у нас работает контрразведка. Интересно и удивительно. Так вот, дорогой Василий Андреевич, солдатики называют его «мясник» или «душегуб»[65]. И знаете, что? Я с ними полностью согласен, – Анненков как-то оценивающе взглянул на полковника. Помолчал и даже не попросил, а приказал: – Еще факты о враждебной деятельности бывшего великого князя?

Василий Андреевич содрогнулся: в словах «бывший великий князь» явственно звучал приговор. Он хотел было что-то объяснить, как-то возразить, но язык наотрез отказался повиноваться. Вместо этого Ерандаков хрипло произнес:

– Начальника Главного артиллерийского управления генерала Маниковского возмутило завышение цен на артиллерийские снаряды в десять, двадцать, а то и в сорок раз. Николай Николаевич встал на защиту воров, а заслуженному генералу, всячески пытавшемуся остановить этот произвол, устроил натуральный разнос: «Мне рассказывают, что вы притесняете промышленников, поставляющих в армию вооружение и снаряды. Это необходимо немедленно прекратить!» Генерал ответил: «К сведению вашего высочества, они просто наживаются на нашем трудном положении со снабжением снарядами, накручивая более тысячи процентов прибыли!» – «И пускай себе накручивают – не воруют же!» – «Но это же справедливей назвать настоящим грабежом!» – «И все-таки не мешайте им выполнять свою работу по снабжению действующей армии, или я буду вынужден отрешить вас от занимаемой должности»[66].

– Понятно, – кивнул Анненков. – Скажите, полковник, а что с подельниками Рубинштейна по поставкам сахара в Турцию?

Ерандаков развел руками:

– Отпустили, что ж поделать? Если дело Рубинштейна прекращают, то и Бабушкина, Гепнера и Доброго[67] тоже как-то не комильфо разрабатывать. Тем более что тут великий меценат и профессор права Терещенко[68] замешан. А его только тронь – во все колокола примется бить: произвол! Не имеет права военная контрразведка гражданскими лицами заниматься! За Терещенко из правительства вступятся: тот же гробокопатель граф Бобринский[69]! Он ведь не только могилы зорит, он же еще товарищ Хвостова[70]! Только у него тут и свой интерес есть: чай, не даром пятью сахарными заводами владеет! А уж следом и великие князья его поддержат: добро бы только один Николай Николаевич, а то ведь вся свора кинется. Дмитрий Павлович малахольный, папенька его, генерал от кавалерии, который кобылу с мерином путать изволит[71], Кирилл Владимирович и прочая, прочая, прочая…

– Документов, вы мне сказали, что не дадите, – перебил этот крик души Анненков. – А скопировать или хотя бы ознакомиться позволите?

Ерандаков снова махнул рукой:

– Да копируйте что пожелаете, Борис Владимирович, – произнес он безнадежно. – Только копии я вам не заверю и подтверждения своего не дам. И уж не знаю, что вы там задумали, а только я вам откровенно скажу: плетью обуха не перешибешь!

– Не перешибешь, – согласно кивнул Анненков. – Вот только, Василий Андреевич, скажите: где вы здесь увидели плеть?..

6

Еврейский политехнический институт

Открытие еврейского политехнического института в Екатеринославе предполагается в октябре. В первое время будут функционировать, вероятно, одно или два отделения – техническое и экономическое. Приступлено уже к составлению учебного плана. Вербуются лица, имеющие право читать лекции в институте. Выясняется, что среди евреев таких лиц очень мало. В ближайшем будущем будут объявлены условия приема в институт, на первый курс. По сведениям «Од. Н.», известный киевский благотворитель И.Г. Гепнер пожертвовал 100 тыс. руб. на открывшийся политехникум.

«Петроградский телефон» от 22 августа 1916 г.

Женщины-слесаря

Область применения женского труда продолжает расширяться. По сообщению одесских газет, на некоторых местных заводах появились женщины-слесаря. Они приехали в Одессу из эвакуированных местностей и являются весьма опытными специалистками своего дела.

Женщинам-слесарям поручаются так называемые «точные работы», требующие большого навыка и умения.

Работают женщины-слесаря «сдельно» и вырабатывают не хуже взрослых мужчин-мастеров.

Любопытно, что работницы носят мужской костюм и «обмотки» на ногах, так как женская юбка представляется крайне неудобной для работы.

«Вечерний курьер», август 1916 г.

Молодая девушка в роли почти министра

Английский министр Ллойд Джордж избрал начальником своей канцелярии молодую девушку Ф. Л. Стевенсон. Это первый случай в истории Англии, что женщина назначается на столь ответственный пост.

Газеты сообщают, что под начальством мисс Стевенсон находится в настоящее время свыше 1300 служащих разных рангов, в том числе несколько генералов и полковников.

Мисс Стевенсон отличается неутомимостью: она работает обычно 12 часов в день и не отличает праздников от буден.

Самое интересное в этом назначении – то, что начальник канцелярии министра заменяет последнего в некоторых случаях и даже в определенных инструкцией обстоятельствах имеет право подписи за министра.

«Раннее утро» от 22 августа 1916 г.

Киев начала осени шестнадцатого года совершенно не выглядел крупным городом государства, ведущего войну не на жизнь, а на смерть с умелым и сильным противником. Вовсе нет! Сойди с центральных улиц, и попадешь в тихую размеренную жизнь маленького губернского городка, где хозяева маленьких домишек интересуются разве что хлебом насущным да местными сплетнями, вроде: «Кум! А верно ли гуторят, шо Марко Остапович дулю Григорию Петровичу показав? – Та ни! Це ж вин не Григорию Петровичу, а вовсе даже немцу Штюмеру, и не дулю пидсунув, а тильки казав, що вин ёго по судам затаскае, бо его козел у Марко Остаповича усе у огороде потоптав…»

Вот по одной из таких маленьких улочек и шагал крепкий зауряд-прапорщик, с кобурой у пояса и полным георгиевским бантом на груди. Он внимательно оглядывал беленые хаты, периодически вынимая из кителя карандаш и делая пометы в маленькой кожаной записной книжке, но скорости и размеренности шага при этом не снижал. Только иногда покручивал ус да негромко крякал: «Эх, кр-р-р-расота!»

То, что искал, зауряд-прапорщик Чапаев нашел на Андреевском спуске. Маленький двухэтажный домик, под веселым номером «13». Василий Иванович сперва обошел все вокруг – оно! Точно, оно! И дворик, что надо, а если еще и подвал, как командир заказывал – считай, что поиски закончились. Заглянул в дом. На второй этаж подниматься не стал: для командировой затеи ничего выше первого не потребно. А на первом этаже уверенно подергал ручку звонка.

– Что вам угодно? – выглянула миловидная горняшка.

– Угодно бы мне много чего, – ухмыльнулся Василий Иванович, ожег девчонку взглядом и чуть выпятил грудь: полюбуйся, красна-девица, на полного георгиевского кавалера! Но тут же посерьезнел. – А вот дело у меня сперва к хозяину квартеры. Дома ли?

Девушка запунцовела, застреляла глазами:

– Барина нетути. Только барыня и барышня… Да вы точно ли к нам, господин ахвицер? А то ваш-то во втором этаже живуть… Мне ихняя служанка говорила: приехал молодой барин. Как есть – ахвицер. Дохтур…

– Нет, миленькая, – улыбнулся Чапаев и снова ожег глазами девчонку. – Мне точно к твоему барину надобно. Ну, пока можно и с барыней побалакать. Беги, красавушка, доложи, что зауряд-прапорщик Чапаев по делу от генерала-майора Львова принять просят.

Через несколько минут он уже беседовал с хозяйкой, Ядвигой Викторовной Листовничей[72]. Наследница польских шляхтичей попробовала, было, разговаривать с каким-то зауряд-прапорщиком, что называется, «через губу». Наверное, это произвело бы на Чапаева желаемое воздействие, случись этот разговор парой лет раньше, а сейчас Василий Иванович сперва лишь хмыкал, вспоминая расправу с польскими аристократами, посмевшими перечить его командиру, а потом подпустил баса и рявкнул на оторопевшую Ядвигу Викторовну так, как рявкал на подчиненных на плацу или в атаке:

– М-А-А-АЛЧАТЬ!!! Квартира ваша требуется в распоряжение военных властей для выполнения секретного задания Ставки его императорского величества! Смотреть на меня! В глаза, я сказал! Их превосходительство, генерал-майор Львов, велел передать вам двадцать две тысячи пятьсот рублей в качестве возмещения и дать три дни для переезду. Вопросы? Предложения? Просьбы? Нет? ВЫПА-А-А-АЛНЯТЬ! Стой! – И он сунул окончательно очумевшей Листовничей бумагу. – Грамотная?!

Ядвига Викторовна сумела лишь судорожно кивнуть. Сумма, которую предлагали «в качестве возмещения», поразила женщину, ибо точно равнялась сумме, в которую оценивался весь дом.

– Тады подписывай, где птичка карандашом! Деньги сочти и ниже сумму словами пиши. И снова подпиши! Жильцов упреди, и лавочнику скажи, чтоб торговлишку свою поприкрыл на время. Вопросы? Нет вопросов? Желаю здравствовать!..

Оставив деньги и забрав расписку, Чапаев ушел, на прощание ущипнув за щечку смазливую горничную:

– Прощевайте, красавица. Даст бог – свидимся…

В дом тринадцать по Андреевскому спуску Львов заехал ночью, через час после полуночи. Вместе с ним на конспиративную квартиру заехала полная штурмовая группа – два десятка штурмовиков первой волны. Штурмовики не первый день знали своего командира, а потому без рассуждений выполнили бы любой его приказ. Разве что родных детей резать бы не стали…

Глеб потратил пару часов на то, чтобы осмотреть все помещения снятого Чапаевым дома, затем разместил штурмовиков, озаботился питанием всех прибывших и завалился на кожаный диван спать. А поздним утром, выйдя во двор покурить, а заодно и осмотреть глухой забор, которым кто-то добрый обнес двор, неожиданно столкнулся с молодым человеком в накинутой на плечи солдатской шинели и нахлобученной на голову студенческой фуражке, но почему-то – с офицерской кокардой.

Увидев эдакое чудо, Львов опешил и несколько секунд внимательно разглядывал студента-солдата-офицера. В свою очередь тот тоже пялился на генерала с орденами на расстегнутом кителе, не делая, однако, попыток привести себя в божеский вид. Словно замороженный…

– Вы, извиняюсь, кто или что? – поинтересовался Глеб задумчиво. – Что-то я такой формы в нашей армии не припомню.

Молодой человек отмерз, попытался встать по стойке «смирно», отчего его шинель сползла с плеч и упала, обнажив несвежую, сероватую рубаху:

– Здравия желаю, ваше превосходительство! Осмелюсь доложить: студент-доброволец[73] при полевом лазарете Булгаков!

– Михаил Афанасьевич? – снова уставился на молодого человека Глеб. – Вы – Михаил Афанасьевич Булгаков?!

– Д-да… Но прошу извинить, ваше превосходительство, я вас что-то не припомина…

– Пренебреги, – махнул рукой Глеб и взял студента-добровольца за рукав рубахи. – А пойдемте-ка к нам, Михаил Афанасьевич. Посидим, коньячку дерябнем, поговорим за жизнь, за смерть, а еще – про мастеров и рукописи, которые не горят…

…Через несколько часов невменяемо пьяный Булгаков сидел в окружении штурмовиков и пытался рассказать им о жизни в полевом госпитале Юго-Западного фронта:

– …И т-тут я… ему и г-говорю-у-у… Г-господин х-х-х…. х-х-х… х-х-х-хиругр… то есть х-х-хирург… з-за… зачем вы хотите делать ампутацию?..

– Чего? – поднял голову пьяненький Гагарин. – Чего делать?

– Ампутацию… Ну, это руку отрезать… или ногу…

– А-а-а, – понятливо кивнул ефрейтор. – Отрезать ногу – это можно… – Он хлопнул Булгакова по плечу, от чего тот едва не ткнулся лицом в миску с соленым арбузом. – Мишань, это мы – хоть ща! Ты тока скажи – кому, а мы – хрясь! – и отрежем… Можем и обе – правда, братцы?

Штурмовики согласно закивали. Булгаков обалдело оглядел сидевших за столом, потом на всякий случай спросил:

– Зачем обе?

– Так ежели надо? – лениво ответил вопросом на вопрос фельдфебель Семенов и маханул полстакана самогона. Зажевал духовитым чуть желтоватым салом и прочавкал с набитым ртом: – Ты, Афанасьич, не боись, парень ты добрый, вон нам и командир сказал, что ты… эта… талан, о как! Так что мы, за ради твоего талану, и ногу отрежем, и руку, и голову. Ты тольки скажи, обозначь задачу: кому, чего и сколько. А там уж мы… – Тут фельдфебель хватил кулаком по столу, да так, что затрещали доски.

– Да что «кому, чего и сколько»?! – взвыл окончательно сбитый с толку Булгаков и аж протрезвел.

– Ну там кому чего отрезать: руку, ногу, нос или еще чего анпудировать? – приобнял его за плечи конопатый Кузякин. – И скока: одну, две али все?

Булгаков попытался сообразить: «все ноги» – это больше, чем две, или нет, но сообразить так и не смог. В отчаянии он замотал головой и принялся считать свои ноги. Получалось то две, то пять, причем все пять были почему-то левые…

– Да ты не парься, Миша, – Чапаев захрустел соленым огурчиком. – Чем об всяких глупостях думать, лучше нам еще расскажи: чего там с этим черным котом дальше было?..

В ту ночь Булгаков спал плохо. Недаром народ говорит: «Сон алкоголика крепок, но краток». Поэтому часа в четыре утра Михаил Афанасьевич проснулся с больной головой. Попытался вспомнить: когда он ушел из-за гостеприимного стола георгиевских кавалеров, но так и не вспомнил. Отчего-то в голове вертелось описание сложной ампутации конечности, но к чему – Булгаков вспомнить не мог, как ни старался…

В голове гудел курьерский поезд, да так явственно, что слышались даже крики носильщиков на вокзале. Михаил Афанасьевич выпил воды из графина, но она оказалась теплой и противной. В горле стояла сушь пустыни Сахара, а во рту ощущался какой-то омерзительный вкус, словно бы Булгаков умудрился съесть дохлую кошку. «Или кота, – явилось откуда-то из глубин подсознания. – Большого, толстого черного кота…»

Он помотал головой, отчего спальня тут же принялась водить вокруг него хоровод, но курьерский поезд, грохотавший в голове, наконец куда-то уехал. Остался только шумный вокзал, где продолжали визгливо вопить носильщики. Пошевелив пальцами ног, Михаил Афанасьевич догадался, что лежит в носках, трясущейся рукою провел по бедру, чтобы определить, в брюках он или нет, и не определил.

Булгаков застонал и приподнялся на постели. Необходимо сейчас же спуститься вниз и облить голову водой из колодца. Процесс вставания исторг из его груди новую порцию стонов, но наконец Михаилу Афанасьевичу удалось принять более или менее вертикальное положение и даже затолкать ноги в ботинки. Шатаясь, словно тонкая рябина на ветру, он медленно побрел вниз…

– … А-А-А-АХ!!! – ведро с водой, в которое он только что совал голову, окатило Булгакова от макушки до пяток.

Холод студеной колодезной воды пронзил его, словно электрический разряд, но когда Михаил Афанасьевич отдышался и перестал выстукивать зубами пасодобль, то почувствовал, что похмелье куда-то уходит.

«Наверное, уезжает вслед за курьерским поездом», – подумал он и принялся с остервенением крутить рукоять колодезного ворота: одного ведра явно было недостаточно…

– Что, Михаил Афанасьевич, не спится? – раздался в серых предрассветных сумерках глуховатый голос.

Булгаков обернулся: у входа в подвал стоял генерал-майор Львов. Обычный защитного цвета китель расстегнут, рукава подсучены, галифе заправлены не в сапоги, а в высокие ботинки. Генерал курил и с интересом разглядывал Булгакова…

– Позвольте-ка, я вам помогу, а то вы выглядите – краше в гроб кладут!

С этими словами Львов ухватился за рукоять, легко вытащил ведро, подхватив его у самого края сруба, и спокойно спросил:

– Это – внутрь, или как наружное?

Михаил Афанасьевич кивнул и, не долго думая, сунул голову в ведро. Туман похмелья уходил, но медленно, медленно…

– Эх, хорошо, Глеб Константинович, – произнес он и снова помотал головой.

Ощущения оказались намного лучше, и окружающее уже не делало попыток пуститься в пляс, но все же, все же…

– Я, пожалуй, поднимусь к себе и приму пару порошков пирамидона, – произнес он, стараясь, чтобы голос прозвучал возможно более бодро. – Голова, знаете ли…

– Дорогой Михаил Афанасьевич, – произнес генерал и улыбнулся, отчего лицо его, страшно изуродованное осколочными шрамами, стало еще страшнее. – Никакой пирамидон вам не поможет. Следуйте старому мудрому правилу: Similia similibus curantur.

– Подобное излечивается подобным, – машинально перевел Булгаков.

– Совершенно верно. А потому единственно, что вернет вас к жизни, это две стопки водки с острой и горячей закуской. Пойдемте, – и Львов сделал приглашающий жест.

Они спустились в первый этаж подвала, где Михаил Афанасьевич увидел, что на маленьком столике сервирован поднос, на коем имеется нарезанный белый хлеб, паюсная икра в вазочке, белые маринованные грибы на тарелочке, что-то в кастрюльке и, наконец, водка в объемистом графинчике.

Генерал быстро налил две стопки, они чокнулись и выпили. Водка горячей струей прошла через пищевод, туман в голове начал рассеиваться. Львов открыл кастрюльку, вытащил оттуда вилкой залитую острым томатным соусом сосиску и протянул Булгакову:

– Закусывайте, Михал Афанасич, закусывайте… Между прочим, – показал он на сосиску свободной рукой, – любимое блюдо государя нашего, императора. Ешьте, прошу вас…

Булгаков благодарно кивнул и впился зубами в розовую мякоть.

– Ну вот, сейчас еще по одной и…

Львов не договорил. В распахнувшуюся с грохотом дверь влетел Чапаев:

– Командир, беда. Добрый вроде как помирать собрался…

– Подписать все успел? – спросил Львов, поднимаясь с табурета.

– То-то и оно, что нет. Глаза закатил, сучий потрох, и вроде как и не дышит. Там ему сейчас Дидеров и Гиршман искусственное дыхание делают, как Александра учила, а вот с лекарствиями…

– Та-а-ак… Михаил Афанасьевич, – Львов решительно поднялся. – Вы у нас – доктор, так что вам – и карты в руки.

Булгаков помотал головой:

– Простите, но я не доктор. Я только-только окончил курс…

– Блин, ну доктор, врач, медик – не один ли крокодил? Фиолетово, как вас называть… – Глеб уже тянул Булгакова вниз, во второй этаж подвала, – Скорее, Миша, скорее. Эта сука не должен уйти просто так!

Внизу было страшно… Нет, не так… СТРАШНО!!! Тоже не совсем так, но уже ближе. В углу подвального помещения, съежившись, сидел окровавленный человек в остатках дорогого костюма. На стуле посредине подвала сидел второй человек – голый и прикованный к стулу несколькими наручниками. Рядом с ним что-то делали двое штурмовиков, и человек вдруг изогнулся и дико заорал. Орал так, что казалось, будто сейчас рухнут своды подвала.

На разделочном столе в другом углу лежал третий человек. Абсолютно голый, весь в крови и, кажется, оскальпированный… Около него суетились двое штурмовиков. Один ритмично и резко нажимал лежавшему на грудь, а второй, вытащив пальцами язык бедолаги, гнал ему в горло воздух из маленьких мехов.

– Михаил Афанасьевич, прошу вас, – показал на эту группу Львов. – И побыстрее: если эта гнида помрет – армия не досчитается нескольких миллионов рублей. Золотом, блин!

Пребывая в прострации, Булгаков подошел к разделочному столу. Осмотрел лежащее тело и потребовал свой врачебный саквояж. Рыжий Спиридон Кузякин мгновенно унесся наверх, и через пару минут он уже вколол потерявшему сознание человеку кофеин со стрихнином. Через пару минут тот завозился, застонал и приоткрыл глаза.

Львов мгновенно отстранил Булгакова, подошел поближе, ухватил лежащего стальными пальцами за лицо и приподнял ему голову:

– Ты, сука злое…ая! – произнес он внятно. – Ты что, пидор, решил, что мы тебе так просто помереть дадим? Я тебе сейчас глаз вырву и жрать заставлю!

Тут же посыпались жесткие, хлесткие удары, но Булгаков вдруг понял: Львов бьет больно, но не сильно, тщательно контролируя свои действия. В этот момент снова дико завопил человек на стуле, а потом, захлебываясь, закричал:

– Прекратите! Я все подпишу! Все отдам! Только… Только не мучайте больше!..

Булгаков скосил глаза и почти сразу же потерял сознание. Пришел в себя он от того, что кто-то водил у него под носом ваткой с нашатырем. И тут же раздался добрый приветливый голос:

– Очнулся, Мишаня? – над ним склонился фельдфебель Семенов. На лице его отчетливо читались тревога, озабоченность и даже испуг за привлеченного врача, – Ну, ничего, ничего… Накось вот, попей кваску…

Снова кто-то закричал – дико, иступлённо. И почти тут же захрипел-зарычал граммофон:

На земле весь род людской

Чтит один кумир священный,

Что царит во всей вселенной,

Тот кумир – телец златой…[74]

Голос Шаляпина звучал каким-то фантасмагорическим диссонансом крикам человека, то заглушая, то переплетаясь с ними. Рядом вдруг возник Львов:

– Как он? А-а-а, очнулись, Михаил Афанасьевич? – Он опять улыбнулся своей страшной улыбкой, и Булгаков содрогнулся. – Вы уж нас извините, что пришлось вас задействовать. Сами видите: эта мразь, человеческий мусор, умеют только воровать и предавать. А держать ответ за свои дела не хотят…

– Кто это? – слабо спросил Булгаков.

– Это? Ну, разрешите представить: Иосель Гершелевич Гепнер, Израиль Борисович Бабушкин – сахарозаводчики, воры и шпионы. А тот, кого вы так удачно откачали – Абрам Юрьевич Добрый. То же самое… пока…

– Почему «пока»? – отчего-то шепотом удивился Михаил Афанасьевич.

– Ну, как «почему»? Потому что они пока еще живы. Впрочем, это – ненадолго. Вот сейчас еще Терещенко привезут, с ним мы тоже поговорим вдумчиво и… – Тут Львов усмехнулся и пропел негромко: – Ой, Днипро, Днипро, ты широк, могуч[75]…

Песня эта была Булгакову незнакома, но смысл он понял вполне. И от этого ему стало еще страшнее…

– Вы – бандит? – спросил он тихо.

– Да что вы? – засмеялся Львов. – Бандиты – они, а я – закон. Я суров, но это – я…

– По закону такого нельзя…

– А по какому закону они сахар во вражескую страну поставляли? По какому закону всю армию без сахара оставляли? По какому закону на крови народной наживались?

– Командир, Терещенко привезли, – вынырнул откуда-то Чапаев.

– Извините, Михаил Афанасьевич, – Львов поднялся. – Дела, дела…

…Через четыре часа все было кончено. Все четверо узников отписали все свои капиталы на указанных Львовым людей, Терещенко даже отдал свой любимый синий бриллиант[76], лишь бы ему перестали отрезать пальцы.

Львов еще раз проверил, все ли заграничные счета были указаны, вся ли собственность учтена, потом махнул рукой:

– До встречи в аду, господа…

– Буду ждать вас там, – внезапно прохрипел Гепнер. – И дождусь…

– Обязательно…. – осклабился Львов и почти ласково потрепал сахарозаводчика по окровавленной щеке. – Я как появлюсь – сразу к вам, Иосель Гершелевич. Чертей построить да всыпать подчиненным за нерадивость…

Через неделю штурмовики уехали. Булгаков остался разбогатевшим на пять тысяч рублей, которые вручил ему Львов, со словами: «Это вам, мастер, от посланцев ада». Попросил напоследок никогда не употреблять морфий, «а не то, честное слово, буду к вам в каждой галлюцинации приходить и снова в этот подвал тащить. Не верите?» Булгаков верил. Верил и боялся, но почему-то еще страшно завидовал тем унтерам, что уезжали вместе со страшным генералом. Они жили какой-то удивительно интересной жизнью… «Если бы я был писателем, – подумал вдруг Михаил Афанасьевич, – какой роман мог бы получиться… Если бы я только был писателем…»

7

Женщина – агент торговой полиции

В Тифлисе городская управа в виде опыта приняла на службу в качестве агента торгово-хозяйственной полиции г-жу Котову. Так как г-жа Котова владеет четырьмя языками (русским, грузинским, армянским и татарским), опыт оказался очень удачным. Г-жа Котова прекрасно справилась с работой и является самым деятельным агентом: с 6 часов она уже на базаре, ходит по лавкам, наблюдает за соблюдением торговцами таксы, на нарушителей составляет протоколы и производит даже обыски. Для женщин-агентов уже выработана форма головного убора – бескозырная фуражка зеленого сукна с бархатной тульей, малиновым кантом и ремнем. На днях в качестве агента торгово-хозяйственной полиции принята еще одна женщина.

«Вечерний курьер» от 18 августа 1916 г.

Запасливые москвичи

Разъезд с кавказских курортов вызвал сильное повышение цен на… вина. Кавказские газеты объясняют это необычайно большим спросом на вина со стороны отъезжающих москвичей, которые, пользуясь разрешением на курортах продажи вин, делают солидные запасы его, которые и увозят с собой. Благодаря этому в Кисловодске к разъезду москвичей стали брать за бутылку самого неважного кахетинского по 4 руб., а за «русское шампанское» – 12–15 руб.

«Трудовая копейка» от 25 августа 1916 г.

Школа «ораторов»

Для успешной борьбы с левыми организациями московские правые, во главе с председателем отечественного патриотического союза, известным В. Орловым, открыли школу, которую они называют «школой ораторов». Московская печать передает:

В настоящее время в школе обучается 38 молодых людей, взятых из рабочих московских заводов и фабрик на полное иждивение. В школе имеется три отдела: 1) экономический, 2) политический и 3) организационный.

Целью новооткрытой школы является подготовка молодых людей для агитационной монархической деятельности для организации отделов и союзов в различных городах империи. Преподавателями школы состоят прис. повер. Е.А. Никитин, Ф.Ф. Аристов, приват-доцент Скворцов и В.Г. Орлов.

«Русское слово»

Поезд весело бежал между гор. Анненков смотрел в окно, на пробегающий за ним горный пейзаж, и одновременно слушал болтовню Ольги, которая, радуясь молчанию своего сердечного друга, вываливала на него огромный ворох светских сплетен, анекдотов и животрепещущих подробностей из жизни семейства Романовых. Эти подробности – увы! – не отличались разнообразием, так что Анненков полностью погрузился в свои мысли. Он только кивал в нужных местах, улавливая краем сознания вопросительные или утвердительные интонации цесаревны.

– Борь, ты читал?! – в купе тропическим ураганом влетела Сашенька. – Вот, вот и вот… – она помахала несколькими газетами. – Это Глеб, правда?

Анненков взял газеты из руки Александры и прочел подвал третьей страницы: «Последние телеграммы П.Т.А. Большое впечатление в промышленных кругах произвело исчезновение киевских рафинеров Бабушкина и Гепнера. Полиция ведет тщательное расследование. Ходят слухи, что Бабушкин, Гепнер, Добрый и Терещенко, также исчезнувшие вместе с первыми, арестованы жандармами и полицией. Последние, однако, все отрицают».

– Ну и что? – поднял он взгляд на Сашеньку. – Ну, ясное дело: Глеб порезвился. И, как обычно, по-дилетантски наследил. Теперь еще придется долго думать: как оправдать и обналичить то, что он взял с этих сволочей?

– Да? А ты вот тут прочитай, в «Киевлянине», – ткнула пальчиком Хаке. – Там, где «телеграммы наших корреспондентов».

Борис взял следующую газету. Та-а-ак, «Киевлянин»… Почитаем, полюбопытствуем… «Телеграммы от наших корреспондентов. В Петрограде предъявлены и должным образом заверены и утверждены бумаги, подтверждающие покупку имущества известного мецената и театрала г-на Терещенко. Согласно купчим г-н Терещенко продал за наличные свои имения в Андрусовке, в Денишах, в Турчиновке и в Червоном вместе с землями, зданиями и заводами, а также свой роскошный особняк в Киеве. Судьба коллекции картин, принадлежавшей г-ну Терещенко, неизвестна». Похмыкал, перечитал еще раз, а затем обратился разом и к Сашеньке, и Ольге:

– Девчата, как вернемся – сходите к Глебу. У него, похоже, собственная картинная галерея появилась. Попросим экскурсию устроить?

– Как Третьяковка, да? – уточнила Сашенька, а Ольга потупилась и промолчала. Она стыдилась упоминаний о Львове. Ей казалось, что она предала Глеба – такого сильного, отважного и честного. Он-то уж никогда бы ее не предал…

– Разрешите? – в купе вошел Сталин. – Борис, мне бы телеграмму отправить, – попросил он.

В пути Анненков ввел железное правило: на станции без охраны не выходить. И Сталин, признавший разумность этого решения, теперь просил атамана отдать приказ своим солдатам.

– Конечно, Иосиф Виссарионович, – кивнул Анненков. – Я распоряжусь.

– Собственно говоря, я мог бы и не сам отправлять, – пояснил Сталин. – Это нашему общему другу Глебу.

– И что вы хотите ему сообщить? – заинтересовался Борис. – Кстати, тогда лучше воспользоваться нашим военным кодом.

– Все очень просто, – улыбнулся Сталин. – В Петроград выехала одна замечательная девушка – настоящий товарищ, и я хочу попросить Глеба ее встретить.

– Понятно, – Анненков достал из кармана блокнот в серебряном переплете. – Как зовут и когда приедет?

– Соломаха, – ответил Сталин. – Татьяна Соломаха[77]. Приедет через два дня. Пароль он знает. Отзыв: «Бабушка все хворает»…

Львов вышел из здания Николаевского вокзала и зашагал по платформе. Чуть поотстав, за ним шагали четверо штурмовиков. Этих четверых Глеб выбрал не только за подготовку, но еще и за партийную принадлежность: все четверо уже почти год состояли в РСДРП(б), вступив в «первой волне», то есть вместе со своими командиром и атаманом.

– Так, ребята, – повернулся Львов к своим бойцам. – Сейчас вы расходитесь, и каждый контролирует свой выход. Марш-марш-марш!

Козырнув, те разбежались по назначенным местам, а Глеб продолжил прогуливаться по платформе. Прибытие поезда из Екатеринодара[78] ожидалось с минуты на минуту…

Он как раз докурил папиросу, когда загудел приближающийся паровоз. Вскоре к платформе медленно подполз состав, из которого тут же выплеснулась волна разномастного народа. Пассажиры, встречающие, носильщики – все орали, вопили и толкались, но вокруг Глеба оставалось свободное пространство. Никому в здравом уме и твердой памяти не хотелось, пусть даже случайно, задеть сурового фронтового генерала самого что ни на есть зверского облика.

Львов огляделся и совершенно точно вычленил из толпы скромно одетую девушку в серой шляпке, с небольшим саквояжиком в одной руке. Второй рукой она, напрягая все силы, пыталась тащить здоровенный, чуть не в половину ее самой, чемодан. В памяти тут же возникла виденная когда-то в Музее революции фотография. «Соломаха», – отметил он машинально, уже направляясь к девушке.

– Мадемуазель, позвольте вам помочь, – козырнув, предложил Глеб.

– Спасибо, не стоит утруждаться, – сурово отрезала та, но Львов уже поднял ее чемодан. Тот и в самом деле оказался очень тяжелым.

– Пуда два, не меньше? – поинтересовался Глеб, поудобнее ухватывая багаж. – Пойдемте, мадемуазель.

– Куда? – опешила девушка. – Никуда я с вами не пойду! – И добавила дрогнувшим голосом: – Я кричать буду!

– Можете, – кивнул головой Глеб, откровенно веселившийся над создавшейся ситуацией. – Но даже если вы начнете кричать, второй выход с платформы не появится. А если вы совсем никуда не пойдете, то мне придется прислать солдат, чтобы они поставили вам здесь палатку.

Девушка лихорадочно заозиралась, потом как-то сникла и, тяжело вздохнув, тихо произнесла:

– Пойдемте…

Они подошли к вокзалу, и Львов поинтересовался:

– Голодны?

– Что? – изумилась девушка.

– Я спрашиваю: вы – голодны? Если да, то пойдемте, перекусим в ресторане. Кстати, местная кухня очень приличная.

– Да кто вы такой?! – Дернулась та и зашипела: – Что вы себе позволяете?! По какому праву издеваетесь?! Если я арестована – ведите меня, но издеваться над собой я не позволю!

– Во-первых, сударыня, я никак не мог предположить, что вы сочтете обед в вокзальном ресторане издевательством. Но если так, то могу вас пригласить в более приличное заведение: «Донон»[79], «Палкин»[80] или «Медведь»[81]. Выбирайте… – Он сделал широкий жест рукой и продолжил: – А во-вторых, с чего вы взяли, будто вас кто-то арестовал? Уверяю вас, товарищ Соломаха, что арестовать вас теперь – задача сложная и почти невыполнимая. Нас здесь пятеро, а это значит, что для вашего ареста придется вызвать не меньше роты из гарнизона. Да и то, нет никакой гарантии, что мы не прорвемся.

От услышанного Татьяна потеряла дар речи и только рот в изумлении приоткрыла. Глеб тихо засмеялся и негромко спросил:

– Дедушка волнуется от вашей телеграммы. Как здоровье бабушки?

– Бабушка все хворает… – с трудом выдавила из себя Соломаха и вдруг с силой ударила Львова в бок. – Как вам не стыдно меня так пугать?!

– А как вам не стыдно так пугаться? – улыбнулся Глеб, ловко уклонившись от удара.

Татьяна все-таки проголодалась: поезд, которым она приехала – увы! – не скорый и, тем более, не курьерский, так что вагона-ресторана в составе не имелось. Впрочем, далеко не во всех скорых и курьерских есть вагон-ресторан с дешевыми обедами для пассажиров третьего класса, а на дорогой обед ее скромные финансы как-то не рассчитаны. Поэтому она отказывалась от посещения вокзального ресторана больше для проформы, что, разумеется, не укрылось от Львова. Не слушая возражений, он взял девушку под руку и повел ее обедать.

Штурмовики, разумеется, последовали за своим командиром и смело уселись вместе с ним за стол. Официанты изумленно взирали на такое нарушение правил, хотя, если вдуматься, то никакого нарушения и не было: нижним чинам дозволялось посещать рестораны, кафе, театры и прочие публичные места только с разрешения вышестоящего начальства, а раз начальство прямо здесь и сидит, значит – дозволяет. Еще больше удивлялась Таня, глядя на то, как спокойно и уверенно ведут себя унтер-офицеры в присутствии своего генерала. Так не бывает, просто не может быть!..

– Слушайте, – сказала она, оторвавшись от замечательно вкусной ухи. – А вы – очень смелый человек.

Львов промолчал, но один из унтеров – ражий детина с тремя георгиевскими крестами на широченной, бочкообразной груди кивнул и пробасил:

– Верно, барышня. Храбрее нашего командира еще поискать. Да вдумчиво так искать придется…

– Ежели только, на приклад, с атаманом не равнять, – произнес другой, отрываясь от селянки. – Хотя там судить тяжко, который храбрее… – добавил он честно и снова занялся селянкой – только ложка замелькала.

– Только я все-таки не пойму, – снова заговорила Соломаха, понижая голос. – Как же вы не боитесь вот так разгуливать в генеральском мундире?

Глеб удивленно посмотрел на нее, озадаченно почесал нос:

– Честно говоря, я вас не понял, товарищ Соломаха. А почему я должен бояться?

– Ну, вы, конечно, очень похожи на генерала Львова, – зашептала девушка. – Во всяком случае – на те фотографии, которые я видела, но здесь ведь генерала должны знать многие? Не боитесь встретиться с такими?

Львов ошарашенно оглядел девушку, а затем преувеличенно спокойно произнес:

– Танечка, а вы себя как чувствуете? Наверное, сильно утомились с дороги? – И, услышав заверения в прекрасном самочувствии, продолжил: – Я совершенно вас не понимаю. Меня не покидает ощущение, что вы говорите со мной на каком-то другом, неизвестном мне языке. Что может быть плохого в том, что я встречу кого-то из знакомых?

– Но как же? – растерялась Татьяна. – Они же увидят, что вы… что он… что это – не вы!

– Что?!

Штурмовики дружно захохотали, роняя ложки и пачкая скатерти пролитым. Они хохотали так весело и беззаботно, что Соломаха невольно присоединилась к ним. Ее веселый звонкий смех оборвался лишь тогда, когда все тот же ражий унтер, задыхаясь от веселья, выдавил из себя:

– Так вы что же, товарищ, думаете, что наш командир – ряженый?!

Теперь пришла очередь Татьяны вылупить глаза:

– Вы – настоящий генерал Львов?! «Спаситель Отечества»?!

Глеб поднялся, обозначил поклон и щелкнул каблуками:

– Разрешите представиться, мадемуазель Соломаха, генерал-майор Львов, Глеб Константинович. Начальник штаба Отдельной Георгиевской патроната Императорской фамилии штурмовой дивизии.

С секунду он наслаждался, рассматривая оторопелое личико девушки, затем аккуратно взял ее руку и поцеловал кончики пальцев, чем окончательно вогнал Татьяну в глубокий ступор…

– …Нет, я слышала, что Петроградской организацией руководит генерал, но думала, что это – партийная кличка…

Глеб улыбнулся:

– А это и есть партийная кличка. Просто она еще совпадает с моим званием.

Автомобиль весело мчал по дороге в Тосно. Львов предупредил Татьяну, что сейчас в Питере не очень спокойно, а скоро станет совсем круто, так что лучше бы ей базироваться на Тосно. Он так и сказал «базироваться», а после прибавил, что если она будет на территории дивизии, то выцарапать ее оттуда не сможет и весь корпус жандармов в полном составе. Кишка у лазоревых тонка с фронтовиками бодаться…

– На следующей неделе, в крайнем случае – через неделю, в дивизию вернутся Анненков и Сталин – они сопровождают траурный поезд с телом великого князя Николая Николаевича…

– А разве он умер? – удивилась Татьяна. – Я не знала…

– Умер, – утвердительно кивнул головою Глеб. – Совершенно точно умер, просто он об этом еще не в курсе.

Тифлис сентября 1916 года предстал перед вновь прибывшими городком небольшим, но шумным и каким-то безалаберным. Первое же, что поразило всех, кроме Сталина, был вокзал. Красивый, построенный в общепринятом в империи псевдорусском стиле, с красивой клумбой на привокзальной площади и… все. Все! Города вокруг как-то не наблюдалось, лишь россыпь маленьких, кривобоких халуп, прилепившихся к склонам гор, среди которых отдельными островками возвышались более или менее современные дома.

Оторопев, все стояли на вокзальном крыльце, в изумлении оглядывая местность.

– Атаман, а город-то где? – тихонько спросил один из казаков.

– Где-то тут, – хмыкнул Анненков и огромным усилием воли подавил в себе желание пожать плечами.

Впрочем, он-то как раз не видел никаких причин для волнения. Сталин вел себя совершенно уверенно, а уж ему ли не знать города, в котором он долго жил, работал и учился. Иосиф Виссарионович как раз направлялся к скоплению извозчиков: спокойный, уверенный в себе и в правоте своего дела…

Первой общее удивление решилась высказать Ольга. Она растерянно посмотрела на Бориса, перевела взгляд на Сталина, с которым у нее установились вполне приятельские отношения, изумлявшие всю троицу гостей из будущего, и процитировала строчки из стихотворения Рылеева:

«Куда ты завел нас?» – лях старый вскричал.

«Туда, куда нужно!» – Сусанин сказал[82]…

Сашенька хмыкнула и поддержала Ольгу, с которой они уже стали подругами не разлей вода:

– Куда ты завел нас, проклятый Сусанин? – Идите вы лесом: я сам заблудился!

Эта простенькая пародия развеселила всю компанию. Казаки Особой сотни засмеялись, а вахмистр Крюков добавил:

– Вона, побег Сусанин, у извозчиков дорогу узнавать, – чем вызвал настоящий взрыв хохота.

Вернулся Сталин и, узнав причину смеха, присоединился к ним. А отсмеявшись, сказал:

– Пойдемте. Я договорился с фаэтонщиками, и они отвезут нас в гостиницу.

– С кем договорился? Куда отвезут? – одновременно спросили Анненков и Ольга.

Выяснилось, что в Тифлисе извозчиков именуют фаэтонщиками, а гостиница – ну, так на выбор: «Кавказ», «Европа», «Мажестик», «Ориант». Остальные – похуже. Одни – немного, другие – совсем плохие…

– Ну, нам-то гостиница не нужна, – улыбнулась Ольга. – Мы – к дядюшке, у него остановимся.

При упоминании о дяде ее улыбка приобрела какое-то хищное выражение, и цесаревна вдруг сделалась очень похожа на Анненкова.

– Казаков там разместить будет где? – спросил Борис Владимирович.

– Ну, уж в этом ты можешь быть уверен, – кивнула цесаревна. – Я здесь не была, но маменька говорила, что дворец у наместника если и поменьше Зимнего, то ненамного…

– Тогда поступим следующим образом, – решил Анненков. – Мы – во дворец к старому Нику[83] – (Ольга и Александра синхронно прыснули), – а вы, товарищ Сталин – по своим делам. Только я вам в качестве охраны еще человек пять выделю…

– И я с ним, можно? – выпалила Сашенька, умильно заглядывая в глаза одновременно Сталину и Анненкову.

Оба кивнули, а Сталин, было, попытался отказаться от охраны, но Борис Владимирович четко пояснил, что наличие охраны не обсуждается. Единственное, о чем можно спорить – это численность охранников. Иосиф Виссарионович кивнул, и они принялись торговаться. Сошлись на троих, однако, перед тем как разойтись по фаэтонам, Анненков подошел к Александре и тихо спросил:

– Шурка, стволы с собой?

Та лишь лукаво стрельнула глазами и незаметно указала на сумочку и на свое бедро. За то время, которое Сашенька провела в компании обоих отморозков, она изрядно преуспела в науке, прямо противоположной ее врачебной специальности. А именно: скорая помощь в переселении особо агрессивным индивидуумам из этого мира в другой, лучший. Она научилась очень неплохо стрелять, причем лучше всего ей удавалась скоростная стрельба, а кроме того, Борис и Глеб изрядно натаскали ее в самообороне без оружия.

В результате этих занятий Александра в паре учебных схваток показала, что даже тренированным теми же инструкторами штурмовикам она вполне может доставить массу неприятностей – оптом и по дешевке. Никто из георгиевских кавалеров просто не ожидал, что милая улыбчивая девушка вполне может засветить изящным башмачком в болевую точку на колене или резко ткнуть сильным пальчиком привыкшей к скальпелю и зажиму руки в соответствующую точку на шее, груди или за ухом.

Компании разъехались. Цесаревна, Анненков и их сопровождающие поселились на Головинском проспекте в Воронцовском дворце, где проживал наместник Кавказа великий князь Николай Николаевич Романов. Встретились родственники несколько суховато, но внешний политес соблюдали строго, так что некое напряжение между княжной и князем было заметно лишь внимательному наблюдателю.

Зато самого Анненкова князь принял более чем благосклонно и, показывая свое расположение, несколько раз приглашал на охоту и обеды, где много расспрашивал о тактике дивизии и о прорыве немецких укреплений на Западном фронте, который наделал в военных кругах много шуму.

К огромному сожалению Бориса, передвигался «Злой гений русской армии» только в сопровождении многочисленной и неплохо подготовленной охраны. Этих черногорских паладинов, а именно оттуда происходили все телохранители великого князя, приставила к мужу его супруга – Анастасия Черногорская. Анастасия произвела на Бориса двоякое впечатление. С одной стороны, она, без сомнения, была неплохо образованной и весьма прогрессивной дамой, но с другой – соединяла в себе это с дремучим мистицизмом и верой во всё потустороннее. Именно сёстры Анастасия и Милица свели Григория Распутина с царской семьёй, и именно они играли роль ближайших наперсниц императрицы Александры Фёдоровны. Кроме того, сёстры отличались совершенно фантастической жадностью и, как Анненков полагал, были одной из причин того, что великий князь стал покровителем всех казнокрадов на Руси. Правда, если Милица точно сорока тащила все себе в гнездо, то Стана искала выгоды для своей маленькой нищей Родины, но русской казне легче от этого не становилось…

То, ради чего они приехали, случилось на вторую неделю пребывания в Тифлисе. Кавказский фронт готовился к новому наступлению. Командующий фронтом Юденич разработал наступательную операцию на Гиссар и Сивас, и Николай Николаевич, которому формально подчинялся Кавказский фронт, решил получить одобрение этого наступления со стороны духов, как, впрочем, он всегда и делал, будучи командующим русской армией. Великого князя не смущал тот факт, что его деятельность на посту командующего оказалась полностью провальной, несмотря на одобрение духами великих полководцев прошлого, и он вновь затеял спиритический сеанс. Гостям предложили поприсутствовать и принять участие в мистическом обряде.

Анненков с любопытством наблюдал за приготовлениями к вызову духов. У него совсем не было никакого опыта в этом деле, если не считать одного идиотского гадания, окончившегося ночью пьяной любви.

Но тут всё было очень серьёзно, во всяком случае внешне. Николай Николаевич лично руководил установкой стола, распоряжался о том, как и какие полукресла расставить вокруг, и строго следил за тем, чтобы в комнате не осталось ни одной газеты, ни одного журнала с иллюстрациями или фотографиями, не говоря уже о картинах или иконах.

Привели медиума – пожилую даму с одутловатым, белёсым, точно кусок теста, лицом. Борис, одетый в парадный мундир командира Георгиевской дивизии, подошел поближе, поклонился и коснулся губами ее руки, чем и заслужил одобрительный взгляд великого князя. Анненков перехватил взгляд Николая Николаевича и кивнул ему в ответ, а сам осторожно воткнул тончайшую стеклянную иголку в обивку полукресла, где должен был сидеть великий князь.

Стеклянный капилляр с рицином еще в Тосно изготовили совместными трудами Александра, Борис и Глеб. Оттянули на горелке стеклянную трубочку, заполнили ее токсином и с предельной осторожностью уложили в набитую конским волосом и выстланную пергаментом стальную коробочку, которая и пропутешествовала благополучно с Анненковым до самого Тифлиса. Аккуратное, быстрое и точное движение – и смерть, совершенно незаметная на слегка потертой бархатной обивке, заняла свое место и стала ждать…

Скоро в комнате собрались все одиннадцать человек, которые услышат «ответ» духов. Анненков подставил стул Ольге, искоса поглядывая на Николая Николаевича. Лакеи задернули шторы, зажгли свечи, и все участники заняли свои места, взявшись за руки и образовав «магический круг». Великий князь, который «для лучшего соединения с ду́хами» принял настойку опиума – Борис заметил это по неестественно расширившимся зрачкам Николая Николаевич, – даже внимания не обратил, когда капилляр не толще волоса воткнулся ему в седалище и обломился у основания. Великий князь поерзал, устраиваясь поудобнее, понял, что больше его ничего не покалывает и полностью отдался ритуалу.

Вертелось блюдце, потом медиум измененным голосом принялась нести какую-то околесицу, притворяясь Александром Суворовым, вызванным в качестве специалиста по войне именно с турками. Слышалось взволнованное дыхание облапошенных доверчивых дурачков, но Анненкова все это уже не интересовало. Он откинулся на спинку своего стула и принялся считать удары пульса. Борис впал в состояние, среднее между дремой и медитацией, и вынырнул в явь лишь тогда, когда безграмотные ответы на военные темы «Суворова» закончились. Он полагал, что сеанс завершился, но в этот момент одна особенно экзальтированная дама поинтересовалась, какая судьба ждёт Россию.

– Божьей помощью всё преодолеем, – ответил дух Суворова, с чем и отбыл в горние выси, а подуставшие после сеанса гости утешились, чем бог послал, возле богато сервированных столов под музыку струнного квартета.

После ужина назначен был бал, но великий князь на него не остался, сославшись на утомление, и танцы как-то скомкались. Ольга надула губы, но Анненков нагнулся к ней и выдохнул в ухо:

– Все…

А утром весь Тифлис был сражён новостью, что великий князь слёг с неизвестной болезнью и к обеду скончался, оставив безутешную вдову.

Старый Тифлис оказался совсем небольшим городком. Нет, по площади он не уступал крупным городам вроде Царицына или даже Нижнего Новгорода, но… Несколько центральных улиц, где была сконцентрирована светская жизнь, ещё как-то напоминали о том, что это – город, а вот дальше начиналось нагромождение маленьких домишек, сложенных из дикого камня. Крыши одних неожиданно оказывались малюсенькими двориками других, создавая впечатление муравейника. Этот хаос прорезали узенькие кривые улочки, заполненные шумом, гамом, людьми, телегами, лошадями, волами, ишаками, собаками, кошками…

Сашенька, шедшая вместе со Сталиным, еле успела увернуться от здоровенной длинной телеги, которую медленно влекли две флегматичные клячи.

– Ай!

Сталин рыкнул на такого же флегматичного, как и его лошади, возницу и выдал длинную экспрессивную тираду, в которой Александра сумела разобрать лишь странное слово «медроге». Она вопросительно взглянула на Иосифа Виссарионовича, и тот, понятливо кивнув, перевел:

– Куда лезешь, дрогун?! Ни стыда, ни совести: людей готов давить!..

– Драгун? – удивленно завертела головой Александра. – Где?

Потом они оба весело смеялись, когда Сталин объяснил, что возниц тяжелых дрог в Тифлисе, да и на Кавказе вообще, называют «дрогунами».

Сашеньку очень интересовал Сталин. Нет, не как мужчина, хотя она и не отказалась бы выяснить: насколько Великий Вождь был велик в постели? Но это, разумеется, не являлось главным. Александра, знавшая о Сталине лишь по учебникам истории да немногим рассказам Бориса и Глеба, буквально сгорала от любопытства, пытаясь понять: что это за человек? Какой он? Жестокий? Но Сашенька хорошо знала своего отца, которого очень любила, несмотря ни на что. Так тот по жестокости, пожалуй, мог бы и Гитлера за пояс заткнуть. Если бы у него возможностей побольше в свое время оказалось – мог бы каким-нибудь диктатором стать. А человеком он все-таки был не самым плохим. Как-то раз, слегка приняв на грудь, он даже объяснял дочери, что жестокость его – вынужденная. «Пойми, Сашка, тут если ты не съешь – тебя съедят! – грустно говорил отец и то гладил дочь по голове, то начинал совать ей деньги и какие-то подарки. – Я ж не волком уродился, но если вокруг – одни волки, так хошь – не хошь, а на луну завоешь…»

Вспоминая об этом разговоре, Александра все сильнее и сильнее хотела разобраться в Сталине. Насколько правдиво то, что писали и говорили об этом человеке?

Сталину же импонировало внимание молодой красавицы, в которой он инстинктивно ощущал некую «особость», которая так сильно удивляла, хотя и слегка нервировала его в Анненкове и Львове. Поэтому он охотно проводил время с Александрой, в свою очередь, пытаясь понять и разгадать эту странную, как-то совсем не похожую на своих сверстниц девушку.

Чтобы Сашенька больше не подвергалась опасности попасть под какой-нибудь транспорт, они взяли фаэтон, который завез их на Святую гору. Вид с Мтацминда покорил Александру, а рядом стоял Сталин и пояснял ей, что она видит, легко называя районы, улицы, особо известные здания.

Они побывали на могиле Грибоедова и осмотрели монастырь святого Давида, в котором Сталин венчался со своей супругой Като Сванидзе. И тут Александра снова попалась на сходстве слов в разных языках. Когда Сталин рассказывал о своем браке и о том, что венчался он под вымышленной фамилией Галиашвили, он невольно сбился на грузинский и назвал жену «меугле»[84].

– Маугли? – удивилась Сашенька. – Вашу жену звали «лягушонок»?! Так вы же – Иван-царевич!

Иосиф Виссарионович ничего не понял, но Александра пересказала ему в сжатом варианте историю Киплинга, а тот, в свою очередь, пояснил, что «меугле» и «маугли» – хоть и похожие, но все-таки разные слова.

– Пойдем вниз, – предложил Сталин. – Я еще не показал тебе наши театры, нашу семинарию, наш Авлабар[85].

Та согласилась, но потребовала показать ей еще и кинто. Правда, об этих уличных разносчиках-торговцах она знала только по телеспектаклю «Ханума» и анекдоту: «Встречаются два тифлисских кинто, и один говорит другому: «Нет, кацо, ты не прав…»», так что по пути вниз Сталин принялся рассказывать ей все, что только знал и слышал об этих своеобразных коробейниках, со своим фольклором, правилами и обычаями…

– …А еще они кричат «Риб-рибо, риб-рибо!»

– И что это значит?

– Не догадываешься? – Сталин весело прищурился.

– Я теперь боюсь догадываться, – призналась Сашенька. – А то я уже тут и драгунов искала, и жену твою «мауглей» обозвала…

Сами того не замечая, они как-то легко перешли на «ты». Иосиф Виссарионович засмеялся:

– Ну, на этот раз все очень просто. И очень похоже. «Риб-рибо» – просто «свежая рыба».

Сашенька снова засмеялась. Ей стало как-то очень легко и свободно. И никакой он не страшный, и уж тем более – не палач, хотя даже Борька и Глебка намекали, что…

Додумать она не успела. Шедшие им навстречу трое каких-то мужчин в потрепанной старой одежде внезапно остановились. Передний усмехнулся, показав из-под усов остатки зубов, и что-то сказал. Сталин ощутимо напрягся и ответил тоже непонятно, но явно резко и даже грубо. И тогда гнилозубый откинул полу своей одежды – Александра не помнила, как она называется – и потащил из кармана здоровенный револьвер.

Дальше Саша действовала на автомате, как вдолбили в нее Анненков и Львов на многочисленных тренировках. Она мгновенно упала вбок, одновременно сбивая с ног Сталина, – не хватало еще, чтобы он попал под шальную пулю. В падении выхватила из сумочки маленький никелированный браунинг и нажала на спуск.

Бах! Бах! Ба-бах! Пистолет трижды плюнул огнем, и по каменистой дороге запрыгали, зазвенели стреляные гильзы. Александра ящерицей извернулась на земле и посмотрела назад. А-а-а! Убегаешь?! Зря! Как любит повторять Борис: «От снайпера бегать – помрешь усталым…» Браунинг выстрелил еще раз, и у бежавшего подломились ноги. Он нелепо взмахнул руками и упал ничком. Судорожно дернулся и застыл…

Сашенька встала. Почему-то ей совсем не было страшно, и она вдруг негромко пропела:

Он застонал и упал ничком

С маленькой дыркой над виском.

Браунинг, браунинг…

Игрушка мала и мила на вид,

Но он на полу бездыханный лежит.

Браунинг, браунинг…

Из маленькой дырки в конце ствола

Появляется смерть, мала и мила.

Браунинг, браунинг…[86]

– Вставайте, товарищ Сталин, – произнесла она, закончив песню. – И, наверное, надо идти отсюда поскорее, а то еще люди набегут…

Сталин поднялся и строго взглянул на девушку:

– Почему вы это сделали? – спросил он сурово.

– Что? – растерялась Александра. – Что я сделала? Вас сбила?

– Нет. Почему вы убили этих качагеби[87], а не дали это сделать мне? Я все-таки здесь мужчина…

Она опустила руки и, стараясь не встречаться с ним взглядом, пробормотала:

– Да если бы с вами что-то… я не знаю, что бы со мной было…

Сашенька хотела добавить, что Борис и Глеб, несмотря на то, что они очень хорошие, уж точно страшно бы на нее разозлились, но Сталин не дал ей договорить, а вдруг резко обнял и крепко поцеловал ее в губы. Раз, другой, третий… Его поцелуи жгли, но не обжигали, и становилось как-то очень приятно…

Они постарались как можно скорее найти фаэтон и весь этот вечер просидели в гостинице. Каждый в своем номере. Вспоминая события этого дня и переживая их снова и снова.

8

Первый день карточной системы

КАРТОЧКИ

Вчера в Москве первый день продавали сахар по карточкам. С раннего утра можно было наблюдать у колониальных магазинов длинные очереди, которые напоминали то время, когда сахар отпускался без карточек по 1–2 ф. Было видно, что все торопились использовать имеющиеся карточки, чтобы успокоиться до сентября.

«Трудовая копейка»

ПАРИЖ, 19 августа. За исключением довольно сильного артиллерийского боя на фронте Соммы и в участке Флери, на правом берегу реки Маас, не произошло ничего выдающегося.

Хроника спекуляции

О своего рода рекорде спекулянтской прибыли сообщает «Н.К.»:

Кокандский купец Мукимдвон Камильджанов выписал на имя кокандского биржевого комитета три вагона соды. Обошлась она ему не дороже 4 руб. 30 коп. за пуд. Из этих вагонов один он продал мыловару Жукову по 19 руб. 30 коп. за пуд. Таким образом, один вагон дал ему чистой прибыли 15 000 руб. на капитал в 4300 руб.

«Новое время»

На линии Моск. – Винд. – Рыб. ж. д. все лето работают военнопленные австрийцы. Встречаясь с партиями таких paбочих, иногда видишь, что у некоторых австрийцев на лице повязка, идущая от носа поверх ушей через голову. Оказывается, это – бинт для усов; многие из пленных носят другие, более усовершенствованные бинты, надеваемые только на ночь, но эти носят весь день простые бинты и не находят неудобным даже работать с ними.

«Раннее утро»

Львов не ошибся: ровно через две недели в Петроград прибыл поезд, задрапированный черными траурными полотнищами. Георгиевские кавалеры, удачно оказавшиеся в Тифлисе, встали в почетный караул у гроба с телом великого полководца и любимца всей русской армии и лишь в Александро-Невской лавре сдали свои посты солдатам конно-похоронного полка[88].

А в Тосно их уже ждали. С радостью и с торжественным банкетом, разве что – без фейерверка. И на этом-то банкете произошла странная и удивительная беседа.

– …Я все понимаю, ребята, но мне, и правда, очень нужны эти пятьдесят тысяч!

– Да ладно, ладно, Сань, ты успокойся. Ну, надо – так надо, выдадим. Верно, Борь? – и Львов вопросительно посмотрел на Анненкова.

– Я же не отказываю, – развел руками тот. – Но, граждане хорошие, нельзя же так разбазаривать бабло. Ты хоть объясни, Шур, на кой они тебе сдались? Чего ты прикупить хочешь?

– А какая тебе разница?! – вдруг обиделась Сашенька. – А вот просто так дать нельзя? Жмешь? Жидишь?

– Слушай, малыш, но вообще-то… – начал, было, Глеб, но Борис перебил его:

– Сашка, ты – классная подруга и все такое, и деньги я тебе хоть прямо сейчас дам. Да прямо сейчас и дам… – Он крепко взял ее за руку. – Пошли.

В своем кабинете он открыл сейф и вытащил несколько пачек:

– Вот. Забирай. Тут даже больше. Но, – сверкнул он глазами и жестко произнес: – с этого момента конец моему тебе полному доверию. Ты мне… – Тут он взглянул на Глеба и поправился: – нам не доверяешь, так что и мы тебе больше не можем.

Хаке тоже посмотрела на Львова. Тот смущенно молчал, но ей стало ясно: Глеб согласен с Борисом. И поддерживает его решение. Она снова посмотрела на Анненкова, который хранил суровое молчание и… расплакалась.

Женские слезы – оружие, от которого нет защиты. Оба современника кинулись к девушке и принялись ее утешать. А она все ревела и ревела, заливая слезами их парадные мундиры. А потом вдруг выпалила:

– Гименопластика мне нужна, ясно вам?!

– Что?!! – охнули оба в унисон. – Чего тебе нужно?!!

Из дальнейшего разговора выяснилось, что по пути из Тифлиса Сталин сделал Сашеньке предложение.

– А он же – с Кавказа! – хлюпала носом боевая подруга. – Там если не девочка – из дому на другой день выгоняют.

– Гм-м, – хмыкнул Борис. – Саня, а ты палку не перегибаешь? Он все-таки коммунист, большевик…

– Наверное, нет, – хмуро сказал Глеб. – Знаешь, коммунизм – коммунизмом, а вот традиции просто так из сердца не вытравишь. Он ведь оба раза женился на девственницах… – Подумал и добавил: – И еще: на каждый роток не накинешь платок, так что раньше или позже ему про наш любовный треугольник станет известно. Одно дело, если он сам будет знать, что нашу Сашку девочкой взял, и совсем другое, если…

Глеб не договорил, но Борис понял: друг прав. Он снова приобнял Сашеньку:

– Слушай, а разве это уже делают? Я, понятное дело, не специалист, но мне казалось, что это все позже началось. И значительно позже, нет?..

– Ну, да, конечно, – кивнула Александра и снова шмыгнула носом. – Только я знаю, как это делается. В ординатуре я и ассистировала при таких операциях и даже сама оперировала… два раза.

Из дальнейшего рассказа Анненков и Львов узнали, что ординатуру девушка проходила в элитной клинике пластической хирургии и только потом, люто возненавидев порядки в этой самой клинике, ушла в «скорую». Но теперь эти знания могут ей здорово помочь, чем она и собирается воспользоваться…

– А деньги мне нужны, чтобы самой толкового хирурга нанять, причем выбрать такого, чтобы и сделал все «на отлично», и не болтал потом…

– Ну, знаешь, – усмехнулся Глеб. – Ты выбери такого, чтобы сделал все «на ять», а уж о том, чтобы он потом не болтал, я позабочусь. Проведу, так сказать, разъяснительную работу…

Сашенька посмотрела на страшное, изборожденное шрамами лицо Львова и кивнула. Если тебя просит молчать ТАКОЙ человек – лучше вообще разучиться говорить…

– … Ты совсем охренел?! Это по-твоему – «разъяснительная работа»?! Ты чего творишь?!

– Ну чего ты выступаешь? – Львов удивленно посмотрел на свирепого Анненкова. – И газетой с некрологом мне не тычь. Что я ее – не читал? Читал… и считаю, что все написано верно. Вот только после слов «…закатилось солнце русской хирургии» я бы еще добавил: «и все – из-за очень длинного языка».

– Нет, ну ты точно – псих! – устало произнёс Борис.

– Сказали мне в военкомате и послали служить в спецназ! – огрызнулся Глеб привычно.

– Ты хоть можешь объяснить: на кой черт ты его грохнул?

– Так я ж этому Введенскому[89] по-хорошему сказал: такие операции надо держать в тайне. А он: «Я статью напишу! Это новое слово в хирургии!» А потом еще и ноги об меня вытирать принялся: «Вы своим солдафонским умом просто не можете понять все значение подобных операций!» И заявляет, что завтра же отправит материалы в какой-то научный журнал. Приоритет, видите ли, застолбить хочет…

– И?!

– А чего «и»? Больше не хочет…

С минуту Борис мерил друга мрачным взглядом, а потом махнул рукой:

– Иди отсюда, киборг-убийца. Изведёшь нам всю медицину – кто штопать будет?

А еще через неделю оба друга поздравляли новобрачных: Иосифа и Александру Джугашвили…

Первыми в конце сентября в Одессе появились квартирьеры Георгиевской дивизии. Следом – интенданты из тех же штурмовиков. Местные жучки – сводчики, маклеры и прочие гешефтмахеры испытали судорогу восторга, но почти сразу же – жестокое разочарование. Выяснилось, что ни квартирьеры, ни интенданты с белыми эмалевыми крестиками на груди совершенно не понимают такой простой вещи, что гешефтмахер тоже хочет сладко пить и вкусно есть. А для этого надо всего-то взять что-то не по установленной, казенной цене, а чуть-чуть изменить счета. И ведь не задаром! Не задаром! Каждый из маклеров готов честно поделиться с интендантом, а сводчик – с квартирьером. Даже больше половины готов вернуть, в звонкой монете или настоящих кредитных билетах! Если, конечно, сумма в счете изменилась соответственно…

Вот только интенданты и квартирьеры с орденами святого Георгия упрямо долбили свое: цена честная, установленная казной. Другой не будет. Квартирьеры и интенданты хмыкали, прекращали торг и шли искать других поставщиков. У большинства других цены оказывались такими же, если не выше, но иногда удавалось найти прямые контакты с крестьянами, мелкими производителями, даже кустарями. С ними заключались контракты на поставку, а интенданты снова отправлялись на свои поиски.

Квартирьеры же подбирали места для расквартирования войск. Попытались договориться с управляющим Лузановых, но тот уперся и отказался предоставить поселок и часть поместья под временный лагерь. В казармах мест явно не хватало, так что, в конце концов, офицеры Георгиевской дивизии приняли решение: квартироваться на территории поселения Чабанка и в его окрестностях.

А потом прибыли первый батальон саперного штурмового полка и штаб дивизии, и все маклеры, жучки и сводчики взвыли дурным голосом: оказалось, что интенданты не просто искали поставщиков, а еще и собирали разведданные по наличию требуемых запасов. И вот теперь по указанным адресам амбаров, складов и пакгаузов ринулись, точно черные вороны, бойцы в черных мундирах, которые срывали пломбы, сбивали замки и ломали запоры. Все конфисковалось по строгому учету, а в конце ошалевшему хозяину выдавалась расписка со сроком оплаты в течение трех месяцев ПОСЛЕ окончания боевых действий на ВСЕХ фронтах. На расписках красовались подписи Анненкова и Львова, и, разумеется, они были обязательны к оплате. Но… НО!!!

Хозяева проклинали маклеров, и в ту октябрьскую ночь дюжие приказчики отделали не одного из гешефтмахеров. Те же, очухавшись, охая и почесывая намятые бока, отправились жаловаться…

– …Атаман? – Легкий стук в дверь, и на пороге возник дежурный офицер, подпоручик Пореш[90]. – К вам штатские, посетители.

В кабинет Анненкова вошел крупный человек с лобастой головой и седыми пейсами.

– Здравствуйте, господин генерал, – произнес лобастый. – Это таки большое счастье иметь вас в Одессе. Мине очень хочется сделать для вас что-то приятное. Так хочется, что боже ж мой… – С этими словами он положил на стол сверток из голубоватой оберточной бумаги. – Это – наше вам, – сообщил посетитель, предваряя вопрос Бориса.

Анненков развернул сверток, и на стол высыпались деньги. Причем, к удивлению Анненкова, не рубли, а фунты стерлингов.

– Пять тысяч, и таки можете не пересчитывать.

– Спасибо, – кивнул головой Борис. – Как мне к вам обращаться, мой неизвестный даритель?

– Ой, да не надо себе утруждать! – замахал руками лобастый, но, перехватив строгий взгляд Анненкова, тут же добавил: – Ой, ну, если вам таки так хочется, то зовите меня Эфраим. Эфраим Нахамсон.

– Прекрасно, господин Нахамсон, – снова кивнул Борис. – Прекрасно, что вы решили сделать такой значительный взнос на нужды обороны. Чаю?

– Да для чего же вам утруждаться? – опять замахал руками Эфраим. – Для чего такие хлопоты?

А про себя подумал: «Взнос на нужды обороны? Конечно-конечно, если вам угодно называть это так, то кто я такой, чтобы вам мешать?..»

Анненков тем временем уже нажал кнопку электрического звонка и приказал Порешу:

– Петр Людвигович, распорядитесь, чтобы нам подали чаю и всего, что к нему нужно. Да и еще, – добавил он, когда дежурный офицер уже повернулся на выход. – Вызовите к нам кого-нибудь свободного из финчасти и из ОСО[91].

«Финчасть» – это Нахамсону было понятно, а вот, что такое загадочное «ОСО», он не знал. Но не успел всерьез задуматься над этим вопросом: два унтер-офицера внесли в кабинет самовар, поднос с графинчиком коньяка и лимоном по-романовски[92] и серебряную плетеную корзиночку с конфетами и небольшими сухариками. И почти сразу вслед за ними вошли два офицера: суровый седоватый подполковник с рассеченной сабельным ударом щекой и невысокий плотненький капитан в очках без оправы.

– Телепнев[93], – отрекомендовался подполковник.

– Гершельман[94], – представился капитан.

Нахамсон вскочил, поклонился, назвался и сразу же решил, что капитан – и есть финансовая часть. Ну а где же еще служить в армии человеку с такой родной фамилией? Не из пушки же стрелять?

Анненков тем временем уже налил чай, жестом предложил всем присоединиться и пододвинул к подполковнику ворох бумажек:

– Владимир Владимирович, перечтите и расписочку будьте любезны.

Эфраим принялся, было, отказываться, но тут выяснилось, что расписка вовсе не ему, а генералу. Это несколько удивило его, но у генералов свои причуды… К тому же он понял, что такое «осо». «Отряд сопровождения» – и никак иначе! Сейчас этот звериного облика Телепнев заберет деньги и отвезет их в банк с вооруженной охраной. И правильно, и очень верно решил этот генерал-лейтенант: нечего такие деньги держать при себе! В банке они будут намного целее…

«И почему эти поцы не смогли договориться сами, а послали его? – размышлял Нахамсон, наблюдая за тем, как подполковник аккуратно собирает деньги в саквояж, как просит офицера из приемной вызвать конвой и как внимательно смотрит на него, посверкивая очками, Гершельман. – Хотя это, конечно, очень хорошо, что наши идиёты так напугались, что им потребовались услуги самого Ицковича[95], а тот послал его. Эта несложная работа принесла неплохой гешефт…»

Телепнев ушел, и Анненков повернулся к Эфраиму:

– Ну-с, любезный… И что же дальше?

Эфраим, не стесняясь, пояснил, что прислали его очень уважаемые люди, которые просят его укротить бесчинства георгиевских интендантов и давать за товары и поставки настоящую цену, а не те слезы, которые платит казна.

– …Можете мне поверить: как я вас уважаю! Нахамсон сразу сказал: вы хотите иметь гешефт с интендантами – капитанами и подполковниками? Пожалуйста! Но лучше всего иметь гешефт с генералом. Генерал – умный человек, и он таки не захочет тратить свое драгоценное время на каждого по отдельности – пусть говорит один. За всех. И платят пусть сразу все…

– Как интересно, – протянул Анненков и посмотрел на капитана, который кивнул головой. – И за что же нам такое счастье привалило, да еще и в английской валюте?

– А заодно уж перечислите, пожалуйста, поименно тех, кто к вам обратился, – добавил Гершельман. – И лучше сами, добровольно, пока нам не пришлось вас, так сказать, убеждать.

Нахамсон вздрогнул.

– Знаете, – произнес он испуганно, – я не могу занимать ваше драгоценное внимание более. Я, наверное, пойду…

– Ну, раз вы так хотите… – Капитан встал. – Пойдемте, провожу…

И с этими словами он почти ласково взял Эфраима за руку. От этого действия лицо одесского дельца сразу стало похожим на печеное яблоко, рот раскрылся в безуспешной попытке вдохнуть, а сам он приподнялся на носочки, стараясь не потревожить руку, на которой Гершельман привычным движением защемил нерв…

Быть в Одессе и не посетить бани Исаковича – сродни святотатству. Именно сюда посылали одесситы: «А пошел ты в баню… Исаковича» – в смысле, и вы послали и посылаемому не в обиду. Большой, как бы сказали в двадцать первом веке «Оздоровительный комплекс», располагавшийся на месте природных минеральных источников, имел массу лечебных и всяких прочих кабинетов, но славился своими номерами, где состоятельные господа могли с пользой и смыслом провести время, поправляя или, наоборот, усугубляя здоровье.

Большая компания военных сразу же абонировала два самых дорогих номера, по два рубля за персону, и сначала все дружно попарились в бане, на ароматном можжевеловом пару, а потом, вдоволь нанырявшись в бассейне, уделила должное мастерству поваров одного из одесских ресторанов.

Наум Ицкович был стильным мужчиной, вызывавшим интерес не только у модисток и швей, но и у многих дам, приезжавших на лето в Одессу для отдыха, полезного и душе, и телу. В этот день он был одет в «деловой прикид». Светло-коричневые брюки в крупную клетку, с розовыми гамашами на светлые туфли мастера Восканяна, белоснежный пиджак, под которым была видна жемчужно-серая жилетка с отворотами, и такой же серый котелок, на вполне благообразном, широком лице, украшенном длинными густо нафабренными усами.

Бороду Ицкович не носил, считая, что она старит его, зато имел выдающийся, во всех смыслах нос, с благородной горбинкой, доставшейся ему от одного из предков – понтийского грека.

Дело, заставившее весьма уважаемого человека, гулять под палящим полуденным солнцем, вместо приятного времяпровождения на террасе кафе Фанкони, было настолько важным, что он сейчас не сидел, решая многочисленные дела и попивая прохладное новосветское шампанское, в окружении приятных дам, а шёл, размышляя на ходу, как построить непростой разговор.

Серьёзные деловые люди попросили его замолвить словечко за канувшего где-то в Георгиевской дивизии нужного человека, вспомнив, что он знал лично одного из приближенных к командиру – Лейбу Доинзона.

Наум был человеком опытным и время для разговора выбрал такое, когда посетитель бани мягок, кроток и готов к общению на приятные темы.

Просочившись через служебный ход, он сначала растерялся от того, что никак не мог найти нужного человека, но через пару минут увидел Доинзона, сидящего в компании двух мужчин, словно патриции, завёрнутых в простыни и ведущих о чём-то неторопливую беседу.

– Лейба! – Одесский делец расплылся в самой широкой из своих улыбок. – Как чудно, что я встретил вас в этот замечательный день. Я таки знал, что ты с друзьями не пройдёшь мимо заведения Самойло Исааковича.

– Здравствуйте, Нюма. – Доинзон с улыбкой кивнул, сделав пальцами короткий знак: «Всё под контролем». – И что, вот так, шёл себе, шёл по Преображенской, и вдруг повстречался? Не делайте мине майсы[96], Нюма. Я ваши манёвры вижу вдаль как Дюк Ришелье со своего постамента в ясную погоду. Такой занятой человек, как Нюма Ицкович, не может просто гулять. Он может гулять только со смыслом. И я спрашиваю сибе, а какой смысл есть у самого Ицковича до бедного еврея?

– Ах, Лейба, – Ицкович присел на подставленный ему стул и с благодарностью кивнул слуге, принявшему у него канотье, трость и перчатки. – Я таки уважаю вас как старого друга. Наши отцы вместе водили биндюги[97] в порту, а мы с вами знакомы с детства, и эти воспоминания ласкают мине душу. Но я хочу спросить, Лейба, что происходит? Почему уважаемый человек, решивший поклониться доблестным защитникам отечества скромной суммой в пять тысяч фунтов, взят будто шлемазл[98] на краже булки? Мы знаем правила, Лейба. Мы их соблюдаем. Я даже скажу больше. Мы их чтим больше Уголовного кодекса. Но то, что случилось, вне правил, Лейба. Или правила изменились, и каждый гражданин, желающий оторвать от своих детей кусок хлеба и отдать его на благо защиты родины, будет обижен как последний марамой с Молдаванки? Это же полный бардак, Лейба. Или вы решили-таки гилить[99] цены?

– Эфраим Нахамсон, чтобы ты знал, пришёл, чтобы договориться о поставках фуража и продовольствия для нашей дивизии. При этом у Нахамсона не было ни складов, ни договоров о поставке, зато в достатке гнилого товара, залежавшегося у его брата Изи Нахамсона. И вот скажите мине, Нюма: зачем командиру или атаману делать гешефт на гнилой товар, когда они питается из одного с нами котла? Это называется взятка, Нюма. А за такой гешефт во время войны полагается маленькая свинцовая пилюля, которую Эфраиму и прописал наш главный доктор.

– Ну что такое ты говоришь, честное благородное! Какая взятка? Просто человек захотел сделать приятное… – С лица Нюмы в этот момент можно было писать картину «Оскорблённая невинность». Он чуть покраснел, ноздри его героического носа гневно раздувались, а манишка под жилеткой топорщилась, словно честное сердце хотело выскочить из груди, чтобы доказать чистоту намерений.

Но Доинзон ко всему этому спектаклю был равнодушен.

– С этим приятным мы бы в лучшем случае просидели бы у уборных до второго пришествия Дюка Ришелье, а не воевали, как нам и положено. Но вот что мине интересно, Нюма. Откуда у скромного поставщика новенькие британские фунты? Такие новенькие, что их хруст был слышен по всему Лонжерону. Ты не знаешь? А я скажу тебе. Деньги эти были переданы Эфраиму тихим и скромным инженером Джонсоном, который уже рассказал, как и где получил их от британского шпиона. И это не придуманная история, Нюма. В комнате этого шлимазла Джонсона мы нашли много бумажек с портретом короля Георга.

– Ну, и кому от этого плохо, Лейба? Он сделал гешефт, я сделал гешефт, ты сделал гешефт, и все в ажуре. Простые земные радости сейчас так дорого стоят!

– Нам не нужны простые радости, господин Ицкович, – произнёс молчавший до сих пор красивый высокий мужчина со смоляным чубом. – И отравленная гнильём дивизия тоже не нужна. Вы, наверное, считаете себя умным человеком, да? Но ваш ум никак не в состоянии понять, что не всё в этом мире решается деньгами и не всё можно перевести в деньги. Деньги – это лишь инструмент, причём один из многих, для достижения определённых целей. Хочу заметить, что ни Ротшильды, ни Рокфеллеры не гадят в золотые унитазы и не топят печку ассигнациями, хотя вполне могут себе это позволить. А для чего вам деньги, господин Ицкович? Ну, уложите в кровать ещё сотню-другую красивых дам, ну, будете кушать на серебре, ну, будете носить костюмы от Брук Бразерс или Маркс и Спенсер и что? – Не видя понимания на лице собеседника, Анненков покачал головой. – Хорошо, объясню на понятных примерах. Вы собираетесь в дальнюю поездку на автомобиле. И вам предлагают взятку за то, чтобы вы заправили свой автомобиль негодным, но дешёвым бензином. Так понятно?

– Простите, не был представлен… – Ицкович просто физически чувствовал властность, которая исходит от этого мужчины, и поэтому решил быть предельно вежливым.

– Наш атаман, генерал-лейтенант Анненков… – Доинзон улыбнулся и кивнул на второго, не проронившего ещё ни слова мужчину, чье лицо бороздили жуткого вида шрамы. – А это – мой командир, генерал-майор Львов.

– Ваши превосходительства… – Нюма вскочил, будто подброшенный пружиной. – Спешу заверить вас в совершеннейшем уважении…

– Сядьте, Ицкович. – Анненков улыбнулся, но почему-то от этой улыбки стало ещё страшнее. – Мы всё-таки в бане, а не на приёме. Так вот, хочу вам дать один, но очень ценный совет. У вас же есть капитал? Выкапывайте его скорее, продавайте всё и покупайте билет на ближайший пароход. Я рекомендую Североамериканские Соединённые Штаты. Уезжайте, потому что через пару лет здесь и во всей России будет мало места для таких, как вы.

– Нюма, спроси-таки, що было в Красноярске летом этого года. – Лейба усмехнулся. – Такой Красноярск будет везде, по всей стране. Не будет никаких тюрем или судов. И уж тем более не будет адвокатов. Будет обрыв у моря и два пулемета…

– Почему два? – задал вопрос обалдевший от такой перспективы Ицкович.

– Потому что один перегреется, – сообщил молчавший до этого Львов. – Слушай, Ицкович, и очень внимательно. Лично мне ты крайне несимпатичен, и если бы моя воля – ты уже сейчас валялся бы здесь со свернутой шеей.

Нахам посмотрел на громадные руки шрамолицего, и ему стало холодно. Даже в бане. Это не было пустой угрозой, это вообще не было угрозой – Львов просто констатировал факт. А тем временем генерал-майор продолжал:

– Но с тобой вежливо разговаривает Доинзон, и это – в твою пользу. Так что не будь дураком и чеши отсюда. В Нью-Йорке, например, тебе будет тепло и спокойно. Скатертью дорога. Но если я встречу тебя здесь в следующем году – не обижайся. Даже заступничество Лейбы тебе не поможет. Доступно?

Ицкович смог лишь кивнуть. От этого «командира» веяло той жуткой силой, которая не щадит ни старого, ни малого, а просто катит вперед, весело похрустывая черепами и костями не успевших увернуться. Он перевел взгляд на «атамана», и ему стало еще страшнее. Если «командир» будет убивать, пожалуй, даже с удовольствием, то этот – холодно, со скукой во взгляде, просто потому, что так надо. Ничего личного, простая необходимость…

Он встал и, позабыв про канотье и трость, пошел к выходу. И тут его догнал вопрос:

– Ицкович, нам нужны специалисты по вскрытию сейфов.

– Что?!

– Ну, люди, которые умеют открывать такие специальные металлические ящички, с хитрыми замками и ключами. У вас такие найдутся? Если «да», не сочтите за труд: дайте нам знать… – Короткий смешок и вдогонку. – Не пожалеете…

9

Дивизия прибывала постепенно. Сначала – саперы, которые умели не только штурмовать, но и строить, поэтому в Чабанке споро появились несколько дощатых бараков: столовая, лазарет, конюшни, артиллерийский склад. Затем – первый штурмовой полк. Их удалось разместить в городских казармах, довольно бесцеремонно потеснив местный гарнизон.

Это обстоятельство едва-едва не привело к мятежу солдат Одесского гарнизона. И вовсе не потому, что им пришлось, как выразился Львов, «уплотниться». Отнюдь! Просто шустрые солдатики углядели, чем кормят штурмовиков, а нескольким счастливчикам даже удалось попробовать «георгиевских харчей». Оценив качество еды и осознав, как их обворовывает начальство, гарнизон только что за винтовки не похватался. Но бузили солдатики серьезно: здорово отделали своих артельщиков, требовали к ответу офицеров и даже самого военного губернатора города Эбелова[100]. Последний обратился непосредственно к Анненкову, приказав Георгиевской дивизии немедленно арестовать зачинщиков и прекратить беспорядки.

Борис спокойно ответил, что: «а» – его дивизия не входит в состав Одесского военного округа и, следовательно, генералу Эбелову не подчиняется; «б» – его дивизия является штурмовой, а не карательной, и «в» – чем подавлять бунт, может, стоит прекратить воровать и начать нормально кормить нижних чинов?

Взбешенный Эбелов явился с сотней казаков и попытался арестовать штаб Георгиевской штурмовой. Результатом этого необдуманного действия стали сломанные нос и челюсть генерала, а казаки обзавелись доброй сотней качественных синяков и вывихов.

На следующий день гарнизону выдали куда более удовлетворительную пищу, и бунт сам собой сошел на нет. Эбелов отправил жалобу на поведение Анненкова в Ставку, но получил короткий ответ: «Георгиевская дивизия подчиняется только Нам лично, и использовать ее для чего бы то ни было без согласования с Нами недопустимо. Николай», так что Эбелову оставалось только печально вздыхать, так как теперь он даже не мог скрипеть зубами…

Второй и третий штурмовые полки, казачий полудивизион, который уже превысил по числу сабель обычный кавалерийский полк, также размещались в городе, а вот вторая бригада уже встала в Чабанке. К ней присоединились драгунский полудивизион, артиллерийская бригада и дивизионный автобронеотряд. Наконец прибыла третья бригада без одного полка, оставленного в Тосно, для охраны основной базы. Кроме того, командиру полка Одынцу[101] неофициально было приказано осуществлять охрану царской семьи и быть готовыми принять монаршию фамилию в Тосно.

Дивизия активно принялась отрабатывать высадку на побережье, постоянно меняя тип берегов и десантных средств. С утра до вечера штурмовики гоняли плашкоуты, прибывшие в Одессу свеженькие «Эльпидифоры» и две канонерские лодки.

Над местами высадки все время ревели гидропланы с авиаматки «Николай I», отрабатывавшие действия по разведке и связи. Густой мат, воинственные крики и усиленные рупорами команды весьма беспокоили одесситов, которые начали даже жаловаться. Но генерал Эбелов мог только огорченно разводить руками, а до Колчака, пребывавшего в Севастополе, добраться – ой! – как нелегко.

В это время Анненков и Львов коротко сошлись с флотскими офицерами. Мореманы оказались вполне вменяемыми ребятами, с которыми генералы постоянно общались, обсуждая и обсасывая все детали и подробности грядущей операции. Но кроме этого, часто поднимались и другие вопросы. Как дела в Трапезунде? Как прошли последние набеги на турецкое побережье? Сильно ли турки беспокоили при выставлении минных заграждений в устье Босфора? Как поживает Сушон и давно ли видели «Гебен»[102]… тьфу ты! Мы хотели сказать «Султан Явуз Селим»!

Иногда такие беседы переходили в дружные посиделки, которые оканчивались глубоко за полночь. После одной такой милой встречи, едва-едва не закончившейся в знаменитом борделе на Ришельевской, рано поутру Львов заявился к Анненкову.

Борис оглядел друга, оценил набрякшие мешки под еще мутноватыми глазами на бледном лице, хмыкнул и поинтересовался:

– Сон алкоголика крепок, но краток? Чего тебе, порочное дитя запоя?

Но, к его удивлению, Глеб никак не отреагировал на подначку, а просто прошел к столу и, громыхнув стулом, сел. Налил себе стакан содовой воды из сифона, выпил и вдруг произнес:

– Вот что, друг дорогой, похоже, что мы влипли. Причем конкретно. И, кажется, – тут он стиснул могучие кулаки так, что побелели костяшки, – единственный выход – немедленно пускать в расход Колчака.

Анненков помолчал, еще раз внимательно оглядел Львова с ног до головы и вынес вердикт:

– На белочку не похоже… Излагай!

Оказалось, что уже не в первый раз флотские офицеры жаловались на нового адмирала и очень сожалели о прежнем – адмирале Эбергарде[103]…

– Борь, они говорят: «Классный старик! Двужильный! Все знал, все грамотно запланировал. А этот пришел – половину планов похерил, а вторую половину – переделал в сторону ухудшения!» Нельзя нам в этот кошмар впрягаться: Колчак нас, похоже, на заклание готовит. Без шуток. – Глеб тяжело вздохнул. – Я со многими говорил: с Борсуком, который скоро «Александра» примет, с Лебедевым – командиром «Гневного», с Трубецким[104] с «Катьки» – да я всех и перечислять не хочу. Так вот: все в один голос утверждают: ребята, вы – классные пацаны, но – без пяти минут покойнички. Вас либо высадят не там, либо не поддержат артиллерией, либо наоборот – накроют корабельными пушками «по ошибке».

Львов замолчал, снова налил себе стакан воды и опростал его одним длинным гулким глотком.

– Вот так вот, – закончил он, после долгой паузы. – И пресечь всю эту хрень можно только одним способом: шлепнуть будущего «Омского правителя». Что я, в общем, и собираюсь проделать в самое ближайшее время…

Он опустил голову, но тут выстрелом ударила команда «Отставить!», и он резко выпрямился. Анненков смотрел на него холодно, сурово и крайне неодобрительно.

– Вот смотрю я на тебя и тихо охреневаю: как по тылам шариться, в атаки ходить, людей пачками актировать – легко, а тут вдруг: «Шеф! Все пропало! Гипс снимают, клиент уезжает!»[105] Ты чего сопли распустил?! – Борис подошел к столу и сел напротив друга. – Ты как собираешься Колчака списывать? Пристрелишь? Снайпера турецкого откопаешь? Или, может, травить собрался? Нет? Еще не придумал? Слава Аллаху, что не послал сразу Чапая с ребятами…

– Ну, я хоть и пьяный, но ведь не идиот… – протянул Глеб.

– И это – слава богу! Так вот, а теперь я хочу задать тебе один вопросик: нам Константинополь нужен?

Львов потряс головой:

– Не… Если нам с тобой двоим – на хрен не нужен. А если вообще, особенно – для ускорения революции, то – да… наверное…

– Наверное? Мы с тобой, по-моему, сто раз уже все обсудили. Обсудили и пришли к выводу: кресту над Святой Софией быть! И что теперь? Ты реально считаешь, что какой-то наркоша может нас с тобой остановить? Ну, пусть попробует… Вот тогда-то мы его и… – Он на мгновение задумался, – покритикуем. А пока – пусть все идет, как идет. Только ты связь со своими мореманами – с командирами кораблей, со старшими офицерами поплотнее налаживай: в случае чего они нас поддержат. А мы им пока помогаем, чем сможем, и покрепче к себе привязываем… – Тут он снова внимательно оглядел своего друга и добавил: – Только ты в процессе не спейся…

Анненков стоял, расслабленно опустив руки, и как-то лениво пояснял Колчаку:

– Меня предупредили, что после высадки нужно будет обеспечивать огневое прикрытие вашими кораблями. Но мне кажется, что наличие всего двух офицеров связи в вашем штабе, Александр Васильевич, явно недостаточно.

– Так в чем же дело? – весело удивился адмирал. – Пусть их будет трое, четверо, да хоть два десятка!

– Нет, вы меня не поняли, – все так же лениво ответил Анненков. – Лучше поставить по офицеру связи и офицеру артиллерийской разведки на каждый ваш корабль. И в первую очередь – на линкоры, а то подлететь под разрыв двенадцатидюймового «чемодана» как-то не того… А вот таким образом будет легче исключить опасность накрытия десанта огнём собственной артиллерии.

– Да, но… – озадачился Колчак. – Это потребует большого количества ваших офицеров, подготовленных для работы на кораблях…

– У меня это уже стоит в плане, – Анненков усмехнулся. – Даже передача с флота двадцати связистов, для работы на ключе…

– У вас всё по плану? – Александр Васильевич вымученно улыбнулся.

– Стараюсь по мере возможности, – в ответ улыбнулся одними губами генерал и сделал приглашающий жест. – Не желаете ли отобедать? Сегодня повара должны были особенно расстараться…

– С удовольствием, генерал. Кстати, вы в курсе, что наша контрразведка нашла на «Императрице Марии»?

Анненков кивнул и все так же лениво проговорил:

– Ну, вот сделали же. Видите, чего можно добиться, если только заставить людей работать.

– А наши контрразведывательные отделы до этого не работали? – риторически вопросил адмирал.

– Это вам, Александр Васильевич, у них нужно спросить. Но хочу отметить, что в такие места нужно назначать максимально неудобных офицеров, не склонных к чинопочитанию и легко идущих на конфликт. Там согласных на всё не надобно.

Перед тем как убыть обратно в Севастополь по своим военно-морским делам, адмирал долго и подробно, хотя и не очень складно, окончательно размякнув от разливанного моря алкоголя, объяснял Анненкову тот простенький факт, что его императорское величество как-то не очень успешно справляется с управлением Россией. Борис слушал внимательно, кивал, соглашался, правда, не всегда и не со всем. Один раз даже поспорил, но, выслушав аргументы Колчака, подумал и согласился.

Расстались, к всеобщему удовлетворению, в самых теплых отношениях. И если бы кто-то спросил Александра Васильевича, как нему относится Анненков, тот без сомнения назвал бы Бориса Владимировича своим другом и человеком, приятным во всех отношениях. Если бы таинственный кто-то задал бы тот же вопрос Анненкову, то атаман, подумав, ответил бы: «Пыжится, пыжится, а толку никакого. Вероятно, считает меня таким же дураком, как и он сам…»

На следующий день к берегу из Николаева подогнали два десятка плоскодонных самоходных барж, на которых тоже собирались десантировать войска. В силу малой осадки они могли выйти прямо на берег, что было очень важно прежде всего для бронеавтомобилей и полевой артиллерии, которые пока категорически не хотели плавать.

Опять ржали лошади, которых драгуны и казаки заставляли прыгать в глубокую еще воду и плыть к песчаному пляжу. Опять орали фельдфебели, взводные и ротные, сдабривая команды густым матом. Опять бранились унтера, ефрейторы и приказные, снова нахлебавшиеся соленой воды. Опять бухали орудия «Эльпидифоров» и пары эсминцев, поднимая столбы разрывов на берегу. И опять трубным голосом грохотал Львов, взявший на себя руководство первой волной десанта.

Анненков стоял на мостике «Иоанна Златоуста» и наблюдал в бинокль за высадкой первой волны. Рядом с ним стоял капитан линкора Винтер[106], с таким же цейсовским биноклем в руках. Не отрывая окуляров от глаз, он обратился к атаману:

– Вот смотрю на ваших орлов, Борис Владимирович, и в который раз сожалею: отчего же такие лихачи – прямо прирожденные марсофлоты и абордажники! – и в пехоте прозябают?

– Ну, не всем же по морю ходить, – ответил Анненков. – Надо же кому-то и по грешной земле ползать… ЕПРСТ!!!

Последнее относилось ко Львову, который прямо на глазах своего друга поскользнулся и ухнул в воду. В кирасе, тяжелой каске, навьюченный тюком со взрывчаткой. Честно говоря, Борис уже готовился подать сигнал тревоги и приступить к спасению своего друга, но его остановило восхищенное восклицание Винтера:

– Ах, мошенник! Выплыл! Накажи меня господь, выплыл! Даже ружье не упустил – над головой держит!

Действительно, Львов выплыл и теперь мощно загребал свободной рукой. Вот он добрался до мелкого места, встал, судя по жестикуляции, выругался и поспешил на берег. Только теперь старый полковник спецназа вдруг понял, что все это время стоял, затаив дыхание…

Шесть командно-штабных игр, каждый раз – с новыми вводными; три недели непрестанного десантирования, включая восемь ночных высадок; бесконечная отработка взаимодействия между морскими и сухопутными командирами и – вот он, долгожданный результат. Теперь можно было с уверенностью сказать: Босфорская операция подготовлена тщательно и практически безупречно. Все учтено: скорость марша пеших и конных частей, огневая мощь сухопутных и морских орудий, возможности авиации и бронеавтомобилей… Первоначальный план претерпел существенные изменения, но теперь – все! Штурмовики получили увольнения в город, в роты прибыли сухие пайки, лазарет завалили медикаментами. Осталось только назначить окончательную дату высадки.

Вызов из Ливадийского дворца был достаточно ожидаемым, а поскольку вызывали не одного Анненкова, а вместе с адмиралом Колчаком, добирались с комфортом на быстроходном миноносце. Корабль шустро резал черноморскую волну, гудя паровой турбиной и оставляя за кормой вспененную воду кильватерного следа и чёрный угольный дым, а Александр Васильевич Колчак с интересом рассматривал Анненкова, который с удобством устроился возле носового орудия и с явным удовольствием смотрел на морскую гладь.

– Вам бы моряком нужно было стать, Борис Владимирович, – адмирал с улыбкой посмотрел на генерала.

– Э-эх… – Борис с удовольствием потянулся. – Не вы первый это говорите. Хорошо, но, пожалуй, нет. Море для меня место сакральное и почти живое. А ведь придётся баламутить его снарядами да минами, придётся. А я существо нежное, ранимое и где-то даже слабое, так что оставим военно-морскую тематику для людей специальных.

От такого пассажа Колчак чуть не выронил изо рта сигарету. Слухов про Анненкова ходило огромное количество – и один страшнее другого. Да чего стоила только последняя операция по прорыву Варшавского фронта. Может, и врут про него, да вот только между приездом Георгиевской дивизии на фронт и отъездом с оного прошло всего десять дней, а сам фронт фактически был разорван в клочья и сейчас по слухам германское командование и сам кайзер активно искали возможность для переговоров, для вывода России из войны.

– Хотя от морской яхты я бы точно не отказался. Но… попозже… – Анненков усмехнулся. – Вот закончим этот этап войны, и займусь.

– Этот этап? – переспросил Колчак.

– А вы думаете, нас оставят в покое? Да никогда. Будут договариваться с германцем, с Америкой, да хоть с чёртом, лишь бы нас под себя нагнуть. А когда Проливы возьмём, вот тут-то и начнётся. Всей сворой кинутся.

– Так договор же есть[107]? – адмирал нахмурился.

– Любой договор живёт, пока есть сила, гарантирующая его выполнение, – спокойно ответил Борис. – И если бритты и французы посчитают соглашение о Проливах невыгодным, то сразу забудут о его существовании. Впрочем – добавил он, вспомнив разговоры о недостатках императора, – я полагаю, что это, возможно, связано с не самой удачной политикой государя.

Колчак, будучи в душе англоманом – он искренне считал англичан величайшими мореплавателями! – было горячо заспорил, осуждая пренебрежение к союзникам, но вдруг осекся и замолчал, поняв в глубине души правоту Анненкова.

Дальнейший путь прошел в ничего не значащих разговорах. По приезде Колчака куда-то увели свитские генералы, а Анненков, немного послонявшись по парку и до одури надышавшись терпким кипарисовым духом, уже хотел идти искать царя, как из-за поворота выскочила Ольга в пышном голубом платье с легкими кружевами, обрамлявшими плечи и вырез на груди.

– Атаман! – произнесла она сердито и топнула ножкой, одетой в туфельку. – Я ищу вас везде, а вы!!!

– Ваше высочество, – Борис учтиво поклонился. – Мне никто ничего не сказал, и я решил, что обо мне забыли. Ну и вот, не мог отказать себе в удовольствии погулять по этому кусочку рая.

– Я прощаю, но только с условием, что ты расскажешь мне о Ковенском деле.

Анненков хмыкнул про себя: Ольга уже несколько месяцев настойчиво требовала «подробностей» этой операции. И он подозревал, что Ольга желает либо романтики, либо каких-то деталей пикантного характера. Борис вздохнул: ни романтики, ни «клубнички» в войне не существует, но стоит ли рассказывать об этом хорошей и доброй девчонке?

– А надо ли? – Борис пошёл по дорожке, увлекая за собой Ольгу. – Поверь на слово, нет там ничего особо интересного. Кровь, грязь, пот и ещё вот ненависть и страх. Такой маленький ад. Да и вся война такая.

– А вы боялись… там? – Девушка подняла взгляд, и Анненков поразился тому, насколько лучистыми были у неё глаза.

– Конечно… – Он кивнул. – Страх – это естественная реакция организма. Страх мобилизует, подстёгивает, заставляет работать на износ. Только нужно уметь держать свой страх в узде и не позволять ему командовать собой.

Ольга уже открыла рот, чтобы что-то спросить, но помедлила и совсем тихо произнесла:

– А что страшнее страха?

– Бессилие, – Анненков улыбнулся. – Невозможность переломить ход событий, ведущих в пропасть.

– И тогда что? – Девушка остановилась и оказалась совсем близко от Бориса, глядя на него снизу вверх, из-под обреза маленькой шляпки.

– И тогда остаётся уповать лишь на Творца… – Анненков развел руками, сдержав порыв обнять её, такую хрупкую и беззащитную. – На Творца и еще на то, что тебя ждут… – Он помолчал и вдруг начал негромко читать:

Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди,

Жди, когда наводят грусть

Желтые дожди,

Жди, когда снега метут,

Жди, когда жара,

Жди, когда других не ждут,

Позабыв вчера.

Жди, когда из дальних мест

Писем не придет,

Жди, когда уж надоест

Всем, кто вместе ждет[108].

Ольга слушала, прикрыв рот перчаткой. Когда Борис дошел до слов «Пусть поверят сын и мать в то, что нет меня», цесаревна вздрогнула, а из глаз покатились слезинки. А он все продолжал и продолжал тихим, проникновенным голосом:

Не понять, не ждавшим им,

Как среди огня

Ожиданием своим

Ты спасла меня.

Как я выжил, будем знать

Только мы с тобой, —

Просто ты умела ждать,

Как никто другой.

Она вскрикнула и прижалась к нему, вцепившись руками в плечи с такой силой, что чуть не сорвала с них погоны.

– Я тебя буду ждать! Ждать, всегда ждать! Я ни за кого не выйду замуж! Я только с тобой! – исступлённо шептала она. – Только ты вернись! Ты возвращайся, родной!..

10

Трудно сказать, на что рассчитывал Генеральный штаб, решив замаскировать Босфорскую операцию под большие манёвры Черноморского флота. Кто бы поверил в такие маневры в самый разгар войны? Но, тем не менее, решение принято и его надо выполнять. С целью поддержать дезинформацию приехал Николай с семьёй, якобы посмотреть на манёвры, и даже были приглашены некоторые послы иностранных держав. Впрочем, флот маневрировал и бесцельно жёг порох недолго, а удалившись от берегов, ночью совершил бросок к турецкому берегу.

Главные силы флота сосредоточили свои усилия на бомбардировке фортов Килия, Сары-Таш на европейском берегу, Эльмас и Филь-Буруну – на азиатском. Дредноуты «Императрица Мария» и «Императрица Екатерина Великая», старые линкоры – «Евстафий», «Иоанн Златоуст», «Пантелеймон», «Три святителя» и «Ростислав» раз за разом обрушивали фугасную крупнокалиберную смерть на батареи, земляные закрытия и пороховые погреба, корежа орудия и станки, убивая и калеча прислугу.

Вокруг колонны линкоров, словно овчарки вокруг стада, носились эсминцы, а чуть в стороне, словно пастух с трубкой, дымил крейсер «Кагул». Но самым страшным для турок был не обстрел – не в первый раз, в конце концов. Там, вдали, за строем боевых кораблей маячили силуэты транспортов. И это могло означать только одно: ДЕСАНТ!!!

В Стамбул летели истерические доклады от комендантов фортов, в которых сообщали не только об обстреле, но уже и о высадке, и о численности десанта, а самые отважные – даже о боях с высадившимися русскими полками. Но так как эти доклады шли как с европейского, так и с азиатского берегов, то главнокомандующий турецкой армии Энвер-паша[109] так и не смог понять: где все-таки высаживаются русские и куда слать подкрепления?

А тем временем Георгиевская штурмовая начала высадку нахально, без артобстрела берега, на пляжах рыбацкого селения под названием Агачлы, что в тридцати километрах от столицы.

Единственная неполная рота аскеров попробовала, было, занять позиции на берегу, но тут с моря загрохотали орудия крейсеров «Память Меркурия» и «Прут», и турки предпочли бросить оружие и разбежаться.

Когда первые десантные баржи заскрипели днищами по песку пляжа, ни противодесантных укреплений, ни войск на берегу уже не наблюдалось. Стрелковые дозоры и казачьи разъезды, высаженные первыми, мгновенно растеклись по мелким дорогам, беря под контроль всю прилегающую территорию, а дивизия под прикрытием пушек флота начала высадку.

Гидрографы выбрали весьма удачный участок берега, так что корабли с десантом могли подойти почти вплотную к берегу, а дальше начинал работать конвейер из плоскодонных барж, перевозивших людей и имущество на берег. К маленьким рыбачьим причалам ринулись «Эльпидифоры», с которых на берег рекой хлынули штурмовики. Роты тут же сбивались в батальоны, батальоны – в полки, те – в бригады, и вся эта масса споро двинулась вперед.

Еще ворочались на берегу тыловые подразделения, когда первая штурмовая Георгиевская бригада рванулась к Стамбулу.

Первые признаки сопротивления обнаружились лишь после того, как первая бригада отшагала уже добрых десять верст. Впрочем, штурмовики не шагали: как и во время Ковенского дела и Варшавского прорыва во всех местных поселениях срочно собирали телеги, арбы, повозки, и все это катилось под ржание и мычание гужевых животин. Передовой дозор из казаков доложил, что они заметили вдалеке каких-то всадников, но преследовать не стали. Командовавший первой бригадой генерал Крастынь приказал оставить повозки и следовать пешим порядком, держа оружие по-боевому. Поэтому никто особенно не удивился, когда в небе вспухли два облачка шрапнели.

Пули ударили в землю с изрядным недолетом, первый полк немедленно залег, а второй двинулся в обход, но генерал остановил его. Вместо пеших штурмовиков вперед устремились бронеавтомобили.

Полевая четырехорудийная батарея, да еще и с батальоном прикрытия – сила серьезная. Только не тогда, когда на нее накидывается с разных сторон два десятка броневиков, что принимаются чуть ли не в упор молотить из трехдюймовок, автоматических пушек Максима-Норденфельда и пулеметов. Русские снаряды мгновенно перемешали артпозицию с мелким щебнем, а пулеметы посекли залегших стрелков.

Видимо, Энвер-паша и не надеялся на то, что батальон и батарея смогут удержать натиск русских войск, а потому наперерез штурмовикам он послал большую часть столичного гарнизона, одновременно приказав передислоцировать каждые два батальона из трех с дарданельских позиций.

Первыми в контакт с георгиевскими полками вошли жандармы. Около пяти тысяч конной столичной жандармерии неслись во весь опор, не слушая приказов армейских офицеров, и обогнали свою пехоту на добрый десяток километров.

Солнце клонилось к закату, когда на передовые части налетела конная лава. Если бы у штурмовиков нашлось побольше времени, чтобы внимательно рассмотреть новых противников, то они, скорее всего, просто попадали бы… От смеха. На ощетинившиеся карабинами, автоматами и пулеметами пехотные цепи, в боевых порядках которых утесами возвышались тяжелые громады бронеавтомобилей, неслись всадники в ярко-голубых хламидах, потрясая старинными однозарядными винтовками Пибоди и размахивая никогда не точенными саблями. Генерал Крастынь, разглядывавший в бинокль этих турецких камикадзе, вздохнул и подумал: «Боже мой! Это ж словно детей убивать…» Потом быстро перекрестился, прошептал:

– Господи, прости меня, грешного… – После чего выпрямился во весь рост и махнул рукой. – Огонь!

С двухсот метров штурмовики ударили изо всех стволов, буквально в секунды сметя с лица земли вражескую орду свинцовым ураганом. Сперва били очередями и залпами, потом броневики и пулеметы замолчали, а остальные бойцы перешли на одиночные выстрелы, добивая тех, кому удалось выжить в первые секунды.

Из вышедших в атаку пяти тысяч не ушел никто, и поле, заваленное трупами лошадей и людей, могло бы испугать менее подготовленного солдата, но недаром в дивизию набирали только георгиевских кавалеров. Раздались команды, цепи сомкнулись, зарычали моторы, и первая бригада продолжила марш на Стамбул…

Один из полков второй бригады, усиленный двумя казачьими сотнями, свернул влево и устремился в лес Фенерьолу. Полковник Усубов Ибрагим-ага Муса-оглы[110] имел своей задачей ликвидировать батареи Сары-Таш, Румели-Кавак и Телли-Табия, имевшие на своем вооружении двадцать орудий, в том числе – три мортиры и две пушки калибром одиннадцать дюймов. Они вполне могли изрядно насолить кораблям русского флота, так что Анненков принял решение привести эти позиции к молчанию атакой с суши.

Двигаться в быстро наступающей ночной темноте по лесу, пусть и довольно жиденькому – задача не самая простая, но штурмовиков не зря гоняли до седьмого пота на полигонах и полосах препятствий. Невидимые, а зачастую – и неслышимые, передовые взводы полка атаковали Сары-Таш за час до полуночи.

Щелкнули металлом курков бесшумные наганы. Раз, другой, и тут же пошли в ход отточенные до бритвенной остроты кинжалы, тесаки и саперные лопатки. Не прошло и пятнадцати минут, как батарея оказалась полностью очищенной от турок. В смысле – живых. Подражая своим обожаемым «атаману» и «командиру», штурмовики не брали пленных, если не видели в них острой необходимости…

С захваченного форта быстро заморгал ратьер[111] – заморгал, выбросил в ночную тьму пулеметную очередь вспышек и потух. С флагманской «Императрицы Марии» бухнул одинокий выстрел согревающим зарядом, выбросил длинный огненный столб высоко в черное небо. И снова тишина. И никто ничего не видел, не видит и не увидит…

Однако увидели. Подводная лодка «Морж» бесшумно нырнула в темные воды и тихо-тихо поползла вперед. Командир лодки, старший лейтенант Гадон[112] внимательно следил за стрелкой секундомера, а его помощник Швебс[113] не отрывался от карты…

– Пора, Альфред Степанович? – выдохнул он негромко. И сам же ответил: – Пора…

– Еще двадцать четыре секунды по счислению, – ответил Гадон. – А вот сейчас – пора!

«Морж» осторожно повернул, вписываясь в фарватер, и пополз дальше. Двадцать минут, тридцать, час…

– Командуйте всплытие, Григорий Фридрихович, – распорядился Гадон. – И сообщите нашим… седокам: мы прибыли на место…

Из черной воды в черную ночь вынырнул длинный, акулоподобный корабль. Бесшумно открылись люки, и в воду полетели, надуваясь, плотики из прорезиненного брезента. На них молча ложились штурмовики в черных комбинезонах. Последним шагнул на мягко качающуюся поверхность командир диверсионной группы поручик Зорич. Он пожал на прощание руку Гадона и все так же молча взялся за маленькое весло. Плотики беззвучно растворились в темноте…

На батарее Маджар-Кале, находившейся на азиатском берегу Босфорского пролива, беды не ждали. Да, днем русские корабли в который уже раз вели беспокоящий огонь, и, кажется, фортам Килии и Эльмаса изрядно досталось. Но здесь, в глубине пролива, все тихо, и русские не сунутся. Если, конечно, Аллах не лишил проклятых гяуров остатков разума и не внушил им мысль немедленно погибнуть на минах и под огнем мортир…

В тихую ночь грозно таращились три шестидюймовых орудия, рядом зевали часовые. Все было спокойно, даже как-то мирно…

Поручик Зорич поднял руку и резко бросил ее вниз. Из тьмы вылетела бритвенно острая саперная лопатка и почти напрочь снесла голову турецкого аскера, мирно подремывавшего, опираясь на свой карабин. Одновременно с этим вылетели еще два метательных ножа, и еще пара турок отправились в свой рай к фонтанам, полным вина, и вечно девственным, полногрудым гуриям.

Штурмовики черными тенями перелетали через земляные брустверы и, подобно хорькам, ворвавшимся в курятник, разбегались к казармам, единственному штабному блиндажу, пороховым погребам.

Молоденький турок, открыв рот, силился одновременно вдохнуть и отнять свой карабин у здоровенного курянина Петрушина, который одной рукой перехватил его оружие, а второй крепко держал турчонка за горло, пресекая возможный крик. Пробегавший мимо Зорич, ловко ткнул аскера-новобранца клинком под лопатку и прошипел:

– Какого кипариса возишься, муфлон?

– Так это… промахнулся я ножом, Иван Николаевич, – гулко прошептал Петрушин, в два прыжка догоняя своего командира. – Виноват…

– Вернемся – пять часов с ножом, – постановил Зорич. – Вперед, мать твою!..

Через десять минут батарея была полностью очищена от турок. Штурмовики быстро тащили запалы, тянули провода от пороховых погребов и от орудий, в казенники которых нимало не сумняшеся запихивали по паре снарядов, один – дном вперед.

– Готово! – прилетело из темноты, и откуда-то точно эхом прилетело на разные голоса: «Готово!.. Готово!.. Готово!..»

– Минаев, с фонарем – на бруствер! – скомандовал поручик. – Передай, что батарея к взрыву подготовлена, ждем команды.

Молоденький ефрейтор козырнул, перекинул со спины тяжелый фонарь и полез на бруствер, защелкал рычажком. В ответ замигали темно-красные вспышки, и через пару минут связист вернулся с докладом:

– Велено ждать, Иван Николаевич. С «Моржа» передали, что от наших соседей и с того берега пока сигналов о готовности не поступало. Взрывать по зеленой ракете.

Зорич кивнул и приказал следить за ракетой, а пока, чтобы не терять времени – подкрепиться. Да сухой паек не жрать, а пошарить у турок какой-никакой кебаб или чем их тут кормят. Однако, посмотрев на то, чем кормят турок, штурмовики единодушно решили обойтись сухим пайком…

В это же время штурмовая группа, высадившаяся с подводной лодки «Нерпа», заканчивала зачистку батареи Анатоли-Кавак. Турок еще резали, словно волки баранов, а основную силу батареи – две пушки калибром одиннадцать дюймов – уже минировали заранее принесенной взрывчаткой. А на европейском берегу бойцы полковника Усубова добивали последних защитников батареи Телли-Табия…

В три часа пополуночи с воды у фортов Телли-Табия взлетела зеленая ракета. И тут же на азиатском берегу грохнули взрывы. Словно началось извержение вулканов…

На уцелевших батареях началась суета, ударили барабаны, выбивая тревожную дробь, но ночь молчала. Никто не заметил идущие в полупогруженном состоянии русские подлодки, призраками выскользнувшие из пролива. Теперь преградой на пути русского флота оставались лишь несколько устаревших фортов с допотопными орудиями…

Сообщения о подрыве батарей пришли в Стамбул почти одновременно с паническим докладом о том, что третьей дивизии и жандармов больше нет. Невзирая на ночь, русские продолжали движение к столице Порты, практически не снижая темпа. Их пытались остановить, бросая в бой все, что имелось под рукой. Несколько батарей, разрозненные батальоны, личную гвардию султана, но все напрасно: Георгиевская дивизия шла сквозь эти заслоны, словно раскаленный нож – сквозь масло. Уцелевшие в этой жуткой мясорубке турки не смогли бы даже с уверенностью сказать: задержали ли они русских, или те просто шли вперед, подобно бессмертным ифритам, не обращая внимания на жалкие потуги турецких солдат и офицеров.

Энвер-паша осознал бессмысленность своих действий и решил более не тратить войска, и так немногочисленные, а сделать ставку на оборону непосредственно города. Русские дьяволы наверняка застрянут в уличных боях, а тем временем с фронта подтянутся новые части, и гяуры проклянут тот день, когда они увидели свет дня. На улицах Стамбула лихорадочно строили баррикады, в домах закладывали мешками с песком окна, обкладывали ими же стены первых этажей. Остатки гарнизона и личной гвардии султана Мехмеда V, спешно собранные в столице подразделения мустахвиз и редиф[114] – все они готовились к бою. Все-таки это – значительная сила, и можно рассчитывать на то, что русских удастся если и не остановить, то хотя бы задержать…

С рассветом передовые батальоны уже входили в город и сразу растекались штурмовыми группами по улицам и переулкам. Ветераны, подготовленные именно к городским боям, легко опрокидывали заслоны из спешно собранных войск, и даже потеря двух броневиков уже ничего не решала. Повреждённые машины буксирами уволокли в тыловую зону, а остальные продолжили нарезать подтягиваемые резервы в мелкую сечку.

Гремели взрывы, сносившие целые дома, тяжело бухали выкаченные на прямую наводку гаубицы, в два-три снаряда прокладывавшие новые улицы, чадно полыхал напалм, выжигавший узлы сопротивления. Рокотали пулеметы и автоматические пушки, грозными призраками войны ползли по кучам битого кирпича и камня бронеавтомобили. И над всем этим стоял жуткий вой – плач гибнущего города, который вдруг оказался в самом эпицентре вселенского ужаса.

К полудню, легко раздавив сопротивление оставшихся чахлых батарей, к Стамбулу подошёл русский флот. На флагманском линкоре «Императрица Мария» грозно рыскнули орудийные башни, поползли вверх многотонные стволы. Это адмирал Колчак отдал приказ поддержать десант корабельным огнем.

Но дредноут не сделал ни одного выстрела. Рядом с Колчаком вдруг, словно из-под броневой палубы вырос Анненков, который резко рванул командующего флотом на себя и прошептал ему в самое ухо:

– Отставить! Пристрелю! – И тут же под ребро адмиралу ткнулось что-то твердое.

От изумления и ужаса Колчак не сумел выдавить из себя ни звука. А Анненков продолжал:

– Командуй «Отставить!», твою мать! Пять секунд… Четыре… Три…

– Отставить! – дурноматом заголосил Александр Васильевич. – Отставить! Отставить!

Все в рубке в изумлении уставились на командующего флотом. Тот рвал ворот кителя, хватал воздух, точно вытащенная на берег рыба, и смотрел на всех выпученными мутными глазами…

– Я тоже полагаю, что сейчас открывать стрельбу по городу нецелесообразно, – раздался спокойный голос Анненкова. – Велика вероятность накрыть своих: кто его знает, как они там с турками перемешаны?

И корабельные орудия молчали…

К четырем часам все было кончено. Над султанским дворцом и над руинами германской военной миссии взлетели и затрепетали знамена Отдельной Георгиевской патроната Императорской фамилии штурмовой дивизии.

Султан Мехмед[115] наблюдал за вакханалией штурма с нескрываемой тревогой. И не напрасно. Вот затрещали выстрелы уже возле самого тронного зала, вот рухнули снесенные ударами запертые двери. Завизжали женщины, а перед Мехмедом V вдруг возникли солдаты в черной форме. Один из них, молодцеватый усач со странным ружьем в руках и довольной улыбкой на измазанном копотью лице, обвел всех присутствующих взглядом, высмотрел султана и рявкнул:

– Взять! – Потом огляделся и спросил: – По-русски кто-то понимает? Выходь тады, нам толмача надобно!

Вышли несколько человек, которых тот быстро проэкзаменовал на знание великого и могучего.

– Годится, – вынес свой вердикт усач. – Это – султан? – ткнул он стволом в сторону растерянного Мехмеда, которого держали за руки двое таких же страшных русских солдат. – Султан? Вот и ладушки. А ну, толмачьте своему султаше, что убивать мы его не будем, а сейчас честь по чести поведем к командиру, капитуляцию подписывать… – Он вдруг задумался, завел очи горе, явно что-то вспоминая, и хлопнул себя по лбу. – Сабля его где? Эта? – он ткнул в руки вконец ошалевшему старику изукрашенную драгоценными камнями саблю. – Держи, дед. Ща ее командиру отдавать будешь. Переведите ему…

– … Командир?

Львов обернулся и увидел Чапаева.

– Командир, докладываю: султашку захватили, готов подписать капитуляцию и вот саблю тебе отдает, по законам военного времени. Ну, чего стоишь? – толкнул он вперед полного старика в расшитом золотом мундире. – Давай, топай, кланяйся и саблюку свою отдавай.

Приведенные придворные в разнобой перевели речь Василия Ивановича, и султан Мехмед тяжело шагнул вперед. Протянул свою саблю:

– Кому я отдаю символ своего военного счастья? – спросил он по-немецки.

– Генерал-майор русской армии Львов, – ответил Глеб, не менее султана шалея от происходящего.

– Я прошу вас, генерал, позаботиться о людях, – попросил Мехмед.

– Он о людях просит позаботиться, – сказал Львов Чапаеву.

Тот кивнул головой:

– Так чего тут просить, командир. Мы их уже… того…

– Не волнуйтесь, – сообщил султану Львов. – О них уже позаботились…

Еще через час в изрядно поврежденном дворце появились Анненков и Колчак. Львов встретил, будучи изрядно навеселе.

– Здорово, превосходительства!

С этими словами он махнул рукой. Султанский слуга – здоровенный, черный как смоль негр – подскочил и с поклоном подал поднос с несколькими бутылками и горой фруктов.

– Угощайтесь, товарищи! – задушевно произнес Глеб. – Борь, девок позвать? Они у нас тут уже час, как плясали, но могут и еще… – Тут он улыбнулся какой-то кошачьей улыбкой. – Прикольные, с голыми пузичками…

От такого предложения Колчак икнул. Ругать Львова как-то не хотелось: прямо под рукой у расхристанного генерала и георгиевского кавалера лежал ППШ, а на боку виднелась открытая колодка, из которой недвусмысленно выглядывала рукоять маузера. Да и вокруг своего командира сидели в обманчиво вальяжных позах человек двадцать штурмовиков в званиях от ефрейтора до полковника включительно. И несмотря на то, что перед каждым из них имелась внушительная батарея пустых, полупустых и полных бутылок, глаза у них оставались трезвые и холодные. Как и у Львова…

Но Анненков, по-видимому, своих подчиненных не боялся. Ни трезвых, ни пьяных…

– Ты чего творишь, пьянь подзаборная?! – холодно и зло и бросил он. – Ты до чего дивизию довел, супермен костромского разлива? Какие еще девки, к такой-то маме? Забыл, что у нас за изнасилование положено? Напомнить?

– А кто тут кого насиловал? – удивился Львов. – Я ж вроде ясно и членораздельно сказал: девки у нас танцевали. Вон, Кузякин на гармошке играл, а они плясали. И если ты мне покажешь такого акробата, который может изнасиловать танцовщицу в процессе пляски, не прерывая оной, то я лично тебе в ножки бухнусь. Хоть на плацу перед всей дивизией…

Колчак в изумлении переводил взгляд с одного на другого, а Глеб между тем продолжал:

– И вообще, атаман, я тут тебе подарок, можно сказать – царский, подогнал, и даже не один, а ты… – Рисуясь, он с сокрушенным видом махнул рукой, утер несуществующую слезу и плачущим голосом провыл: – Не ценишь ты меня, атаман. Злой ты, уйду я от тебя…

Анненков сразу понял, что своим показным гаерством друг пытается скрыть распирающую его гордость и удовлетворение от проделанной работы. Э-эх! Он мысленно последними словами выругал тех, у кого жесткости и жестокости в избытке, а вот военной косточки нет и в помине, затем несколько раз глубоко вдохнул и произнес:

– Дисциплину ты, конечно, разлагаешь качественно. Но вот в чем замечен никогда не был, так это в беспричинных безобразиях… – Он демонстративно тяжело вздохнул. – Показывай, что надыбал, трижды мародер Российской империи.

Львов сразу приосанился, встал, застегнул расстегнутый китель:

– Чапай, распорядись, чтобы привели, сам знаешь кого, – скомандовал он, а потом наклонился и вытащил из-под диванных подушек сверкающую драгоценностями саблю и какой-то свернутый в трубку документ. – Вот. Это – тебе. Сабля, в смысле. Дома на стенку повесишь.

Борис вытащил из богатых ножен клинок, полюбовался голубоватыми разводами узорчатого булата и не спросил, а утвердил:

– Султанская. Силен, бродяга. А что за бумага?

Лицо Глеба сияло от распиравшей его радости и гордости так, что в зале стало значительно светлее:

– А это, Борь, фирман султана Мехмеда V о полной и безоговорочной капитуляции Оттоманской державы перед Российской империей. Сейчас тут парни султана вместе с Энвером-пашой и Талаатом-пашой[116] приведут. Джемаля-пашу[117], уж извини, только принести можно, хотя я бы не советовал, а то его там у стенки откапывать придется…

– В-вы… – просипел Колчак. – Вы хотите сказать, что убили нашего единственного сторонника в правительстве Турции?

– Ну, а что такого? – пожал плечами Глеб.

– Да вы хоть понимаете, что натворили?!

– Вот что, адмирал, – резко ответил Львов. – Ты мне тут давай-ка не гоношись, не на палубе. Когда по его приказу курды и аскеры армян резали, это ни вас, ни Антанту особо не волновало, а тут – от-те нате, хрен в томате! Единственный сторонник! – Он демонстративно сплюнул на устланный коврами и засыпанный побелкой пол зала, потом повернулся к Анненкову. – Его тут ребята опознали. Ширенянц Геворк[118] – ты его знаешь, он еще пулемет под Альте-Юген в одиночку захватил, потом еще Восканян[119], Чарахиянц[120]. Ну а у Саркиса Димурзиев[121] – первый друг. Из одного котелка кашу едят, под одной шинелью укрываются. Хаджимурат клич кинул, а кавказцев у нас, сам знаешь – больше батальона наберется. Собрались всей толпой, выволокли Джемаля и вместе с семьей его и… – Тут Львов осекся и совсем другим тоном произнес: – А-а-а, вот и наши вельможные пленники!

Штурмовики буквально втащили в зал трех человек в дорогих мундирах. Анненков оглядел приведенных пленных и отметил, что у одного из притащенных изрядно подран мундир, вспухла левая сторона лица, а под обоими глазами наливаются чернотой великолепные синяки. Перевел вопросительный взгляд на Львова. Тот хмыкнул:

– Энвер-паша, собственной персоной. При захвате за пистолет схватился, обезьяна усатая. Ну, ему и объяснили на понятном для дикарей языке, что когда русский солдат вошел, надо старательно руки вверх тянуть, а не к оружию. А то ведь можно и ноги протянуть…

Анненков понимающе кивнул и больше не возвращался к этому вопросу, а Александр Васильевич Колчак почувствовал, что сходит с ума. И вот этих… этих… ему поручили прибрать к рукам? ЭТИХ?!! Пребывая в полнейшей прострации, он на французском обратился к Энверу-паше:

– Рад видеть вас, ваше превосходительство. Надеюсь… – он замялся, прикидывая, как бы получше обойти печальные обстоятельства пленения турецкого главнокомандующего.

Но Энвер-паша вдруг жалобно всхлипнул и, жутко шепелявя и демонстрируя выбитые зубы, прохныкал:

– Господин адмирал, умоляю: заберите меня от этих зверей… – И тут же покатился по полу сбитый жестоким ударом ноги.

– Ты кого здесь зверями назвал? Русских солдат? – навис над ним Глеб. – Запомни, дерьмо: зверей здесь – трое, и все – турки! Повтори, падаль! Ну?! – и чуть перенес вес на одну ногу.

– Я! Я – зверь! Я – животное! – завопил скорчившийся Энвер. – Не бейте больше!

– Бить меньше – не получится, – заметил Анненков холодно. – Так, ну это, конечно, – повернулся он к Львову, – подарки – ого-го! Благодарность тебе сейчас объявлять или перед всем строем?

Только теперь Борис, уставший за эти двое долгих суток так, что подкашивались ноги, улыбнулся и внимательно оглядел друга. Закопчённая форма кое-где зияла свежими дырками, кираса – вон она, рядом лежит, – получила пару новеньких вмятин, но повязок и крови не видно. Разве что длинная ссадина через все лицо, но это – не страшно. Это здорово радовало!

– А это – еще не все, – сообщил ухмыльнувшийся Львов.

От его ухмылки у Колчака по спине пробежал холодок, а Талаат-паша в ужасе зажмурился. Анненков же удивленно изогнул бровь:

– Ну, удиви меня. Глеб, ты что – еще и кайзера поймал?

Александр Васильевич вздрогнул. Конечно, кайзера здесь не было, да и быть не могло, но… Ему вдруг представилось жуткое видение: на полу лежит скрюченный кайзер, отчаянно пытающийся защитить низ живота и дико вопит: «Я – животное! Я – грязное животное! Только не бейте больше, герр русский солдат!»

– Да не, – засмеялся Львов, и его смех подхватили остальные штурмовики. – За кайзером – это в Берлин. Там нас еще военная жандармерия дожидается, – солдаты снова засмеялись. – Не, атаман, эта штука – хорошая. Хоть и неодушевленная. Только она не здесь. Проехаться придется. Ненадолго.

– Ну, поехали, покажешь.

Роскошный автомобиль «Минерва», принадлежавший султану, уже сменил и водителя, и пассажиров. Рыча двигателем, он нёсся вдоль берега бухты Золотой Рог, в сопровождении двух бронеавтомобилей и полусотни казаков.

Гигантскую тушу линейного крейсера «Гебен» не заметить никак нельзя. Автомобиль лихо повернул к красавцу-крейсеру, и Колчак, до того молча сидевший на откидном сиденье, вдруг охнул и схватился за сердце.

Смерть адмирала как-то не входила в планы Анненкова, во всяком случае – немедленная смерть, поэтому он участливо наклонился к командующему Черноморским флотом:

– Что с вами, Александр Васильевич?

Но Колчак не отвечал, а лишь, выпучив глаза так, что, казалось, они сейчас вовсе выпадут из орбит, тыкал куда-то пальцем. Анненков проследил направление адмиральского перста и снова повернулся к Колчаку:

– Что вы там увидели, Александр Васильевич?

– Ф-ф-ф-ф… ф-ф-ф-флаг… – прохрипел тот.

– Ну да – флаг. Наш флаг, – согласился удивленный Анненков и скомандовал: – Воды адмиралу!

Казачий урядник с тремя Георгиями тут же протянул ему обтянутую войлоком фляжку, и Борис ткнул ее Колчаку. Тот присосался, стуча зубами о горлышко и проливая воду на китель. Потом отдышался и простонал:

– На нем – георгиевский флаг, Борис Владимирович!

Анненков пригляделся: действительно на мачте и на кормовом флагштоке развевались георгиевские знамена дивизии.

– И что?

– Это теперь – георгиевский корабль[122], – выдохнул Колчак. – Это знамя может только император отобрать… А таких кораблей во всем флоте империи – только два! – закричал вдруг адмирал.

Анненков внезапно оценил всю иронию ситуации. Захваченный корабль получил георгиевский флаг, но получил он его по решению самой большой Георгиевской думы, какую только можно себе представить – больше тридцати тысяч человек! И теперь «Гебен» – второй в русском флоте корабль георгиевского флага…

С трудом подавив желание рассмеяться, Борис сердечно обнял друга:

– Глеб, ты монстр! Это же, как ты его?

– Ну, так, – принялся рассказывать тот. – Мы еще у пленных узнали, что эта пое…нь плавучая тут окопались. Ну, думаю, вот чего мне только не хватает, так это чтобы в мою любимую тушку одиннадцатидюймовки палили. Прикинь: такой подарок, да в ненаглядную попу?

Анненков трясся от беззвучного смеха, а Львов продолжал:

– Ну вот, значит: выскочили на пристань, а эта тварь уже дымит, видно решил на последний и решительный бой выйти. А нам оно надо? Мы – к нему, а потом – на него. Прем, как буйволы на водопой, так что прежде чем кто-то что-то понял – мы уже в рубке. Сушон там, и еще пара немцев. Мы их – под белы рученьки. Я Сушону и говорю: господин адмирал, отдавайте приказ спокойно, соблюдая орднунг, выходить на палубу без оружия. А не то…[123]

– Не то что? – простонал Борис. – Что ты этому чудищу сделать мог?

– Да понимаешь, – Глеб широко улыбнулся. Изуродованные губы обнажили ряд стальных зубов, вставленных вместо выбитых. – Была у меня с собой двухпудовая мина, я ее адмиралу под нос и сунул. Вот, говорю, двенадцать таких мин по периметру стоят у борта вашего «Тирпица», и если чего – мы ему такой «Бисмарк» устроим, что Нагасаки с Хиросимой детской неожиданностью покажутся. Короче, майне херрен, разрешите отрекомендоваться: огромная жопа. Пришла к вам, прошу любить и жаловать.

Слушавший эту белиберду Колчак окончательно уверился, что в Георгиевской дивизии служат одни сумасшедшие.

– Ну, а он? – спросил Анненков.

– Выделываться начал, – ответил Львов. – Мол, нет, честь кайзеровского флота, да офицерская честь никак не позволяют. А я ему: я сейчас ребят с кувалдами пошлю, они на всех люках и дверях запоры и клинкеты позагибают, чтобы не отдраить. Потом подорву к едрене фене, а его лично на берег свезу, и пусть он смотрит, как по его милости две тыщи душ пузыри пускают. Ну, тут Сушон – в слезы, а потом мне кортик сует. Вот кстати, – он повернулся к Колчаку, – Александр Васильевич, тебе не нужен? А то мне он – без надобности.

Колчак молча взял протянутый кортик германского адмирала. А Львов тем временем продолжал:

– Короче, по громкой связи объявили, чтобы все выходили по одному. Я посты выставил, и пошли красавцы сдаваться. Мы их во-о-он туда отогнали, – и он махнул рукой куда-то в сторону еще дымящихся руин каких-то портовых сооружений. – Их потом надо на корабли погрузить и – в Россию. Пусть инструкторами поработают, когда наш экипаж будет этого красавчика осваивать. – Пьяный от вина и шальной военной удачи, Глеб довольно улыбнулся, откинулся на мягкое кожаное сиденье автомобиля и дружески ткнул Борис в плечо. – В общем принимай!

Анненков посмотрел на вконец обалдевшего Колчака, усмехнулся:

– Вы мне там что-то про флотскую службу говорили? Помните, я еще яхту хотел. Правда, я хотел чуть поменьше…

Возле трапа их встретили двое часовых из третьего штурмового полка первой бригады. Они без звука пропустили Анненкова и Львова, но перед Колчаком вскинули автоматы:

– Стой! Пароль?!

Колчак бессильно посмотрел вслед уже поднимающимся по трапу Анненкову и Львову, когда первый обернулся:

– Пропустить, это – со мной.

– Слухаем, атаман! – И здоровенный усач едва не ткнул стволом пребывающего в ступоре адмирала. – Проходь, кулема, чего встал?..

Тем же вечером в уютном кабинете одного из уцелевших во время штурма стамбульских ресторанов сидели Анненков и Львов и тихо беседовали, наслаждаясь отменным кофе и восточными сладостями. Кроме них в ресторане не было никого, за исключением полусотни личных телохранителей обоих генералов.

– Слушай, Глеб, – негромко спросил Анненков. – Чего ты из себя клоуна разыгрываешь? Зачем? Мужик ты умный, и здорово умный, в жизни повидал всякого – на три жизни хватит, а все норовишь дурака повалять. С чего так, а?

Львов медлил с ответом. Отхлебнул кофе, сунул в рот кусочек халвы, потом закурил…

– Борь, а тебе вот не хочется так? – спросил он наконец. – Неужели у тебя внутри ничего не гудит? Сила в руки вернулась, кровь молодая бурлит, как черт-те сколько лет тому назад. Мне порой кажется, что я – как Илья Муромец… – И улыбнувшись, он процитировал на память. – Эх, кабы было в небе синем кольцо, а другое – во сырой земле, ухватился б я за оба кольца, притянул одно к другому и смешал бы земное с небесным…

– Да это здорово ходить не только под себя, – хмыкнул Анненков. Тоже отпил кофе и взял папиросу. – Только голову выключать из-за этого никак нельзя. А ты – выключаешь…

– Это почему же ты так решил?

– Да все потому, Глеб, потому. Ты что из дивизии сделал, чудо двадцать первого века?

– А что я сделал? – вскинулся Львов. – Чем ты недоволен? Дерутся как дьяволы. Ни бога, ни черта не боятся. По подготовке и по боевому духу – хоть сейчас небеса штурмовать или войну со всем миром вести. А уж на тебя круче, чем на икону, молятся. Знаешь, какая у меня для них самая страшная угроза? «Доложу атаману, пусть он разбирается». Так что тебе не так?

Анненков пристально посмотрел на друга. Поймал его недоуменный взгляд и тяжело вздохнул:

– Э-эх, Глебка. Вот если б ты у меня в роте пулеметчиком, сержантом или даже лейтенантом был – цены б тебе не было. Честно, без подколки… – Он снова вздохнул. – Жаль, что мы с тобой раньше не пили…

– Жаль, конечно, – согласно кивнул головой тот. – Но я все равно не понимаю…

Анненков покачал головой, потом перегнулся через столик и крепко обнял Львова за плечи:

– Умный ты, Глеб, а все-таки – дурак. Ты из дивизии сделал банду, ОПГ. В крайнем случае – племя. Они уже не понимают ни армейской субординации, ни дисциплины…

Львов попытался что-то возразить, но Борис остановил его:

– Ты скажешь, что дисциплина железная, даже стальная. И будешь прав. Вот только вся дисциплина ВНУТРИ нашей дивизии. Своему офицеру и козырнут, и взыскание примут с пониманием, и похвалу – с восторгом. А вздумай кто чужой сунуться – ой, что будет! Вон, сегодня же сам видел: твои орлы Колчака просто так, забавы для, опустили. Место ему его указали: мол, плевать нам, что ты какой-то адмирал и каким-то там флотом командуешь. Ты у себя во флоте – адмирал, а здесь, у нас, ты – тварь, внимания не заслуживающая.

– Но позволь, – возмутился Львов. – Они же – часовые, и им никто, кроме царя-батюшки и начкара не указ. Во всяком случае, меня именно так в армии учили…

– И правильно учили, – кивнул головой Анненков. – Вот только у нас-то с тобой никто и не подумал ни пароль спросить, ни еще чего. А Колчаку – чуть в морду автоматом. И чего хорошего?

– А чего плохого? – возразил Глеб. – Подумаешь, Колчак какой-то. Кстати, еще разобраться бы надо: не шпион ли он английский?

Анненков сокрушенно покачал головой:

– Ты что, правда, не врубаешься, или опять дурака включил? Они подчиняются только мне и тебе. И никому другому. Ты еще не понял, что это – хреново до невозможности?

– Да чем это плохо?! Чем?! – взвыл Львов. – Они – за нас, за большевиков, за Ленина!..

– Да не за Ленина они и не за коммунистов, – очень спокойно произнес Борис, но голос его звенел от напряжения. – Они пойдут за Лениным, но только если мы им прикажем. Ты прикажешь. Да, по твоему приказу они помирать готовы, на пулемет с ножом в зубах поползти! А если ты прикажешь – они и за Гитлером пойдут. Или за тем же Колчаком.

Львов задумался. Анненков же обычным голосом продолжал:

– Ты вот смотри, Глеб. Мы с тобой что хотели создать? Костяк будущей Красной Армии, или как она там теперь называться будет. А что получилось? Отменное подразделение, самое лучшее в мире, но живет оно не по военным законам, а по каким-то своим понятиям. И вот что они в мирное время делать станут? Ну, расставим мы их всех по армии в чинах от взводного до комдива – и что? И получится какая-то жуткая каста, в которую со стороны и ходу никому нет. Ну, почти нет… – Он прикурил новую папиросу. – Вот смотри: поставил ты Чапая на дивизию. И станет он ее по нашему образу и подобию строить. А результат какой? Получится не регулярная дивизия, а личная дивизия товарища Чапаева, которая подчиняется только лично товарищам Анненкову и Львову. А таких дивизий будет не одна и не две. И как ты полагаешь: много времени товарищу Сталину или Железному Феликсу потребуется, чтобы понять: такое положение в армии государства недопустимо! Как полагаешь?

Теперь пришла очередь вздыхать Львову. Анненков внимательно следил за тем, как на изуродованном лице его друга постепенно проступает понимание…

– Ой, б…! – наконец выдохнул Глеб. – Это мы к стенке встанем не в тридцать седьмом, а как бы не в двадцатом…

– Вот именно! А ты поощряешь такое положение в дивизии… – Тут он приостановился и грустно признался: – Я, конечно, тоже виноват: закопался в делах государевых, а за дивизией не уследил. Даже радовался сперва, как у тебя ловко получается с личным составом общий язык находить…

– И я его нашел. На нашу голову… – понурил голову Львов.

При взгляде на то, как переживает его друг, Анненкову-Рябинину стало как-то остро жалко своего современника, которого судьба заставила заниматься делом, в общем-то, ему не свойственным…

– Ну, ты так-то уж не переживай, – снова приобнял он Глеба за плечи. – Ничего непоправимого еще не произошло. Просто начнем из этой банды убийц снова солдат делать. Вот завтра же и начнем, верно?

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант, – без всякой иронии ответил Львов. – Обещаю, что не подведу…

11

Брест-Литовский мирный договор от 6 ноября 1916 года

(Выдержки из документа, подписанного в Брест-Литовске 17 ноября 1916 года)

…Уполномоченные собрались в Брест-Литовске для мирных переговоров и после предъявления своих полномочий, признанных составленными в правильной и надлежащей форме, пришли к соглашению относительно следующих постановлений:

Статья 1

Россия, с одной стороны, и Германия, Австро-Венгрия, Болгария и Турция – с другой, объявляют, что состояние войны между ними прекращено; они решили впредь жить между собой в мире и дружбе.

Статья 2

Договаривающиеся стороны будут воздерживаться от всякой агитации или пропаганды против правительства или государственных или военных установлений другой стороны. Поскольку это обязательство касается стран Четверного Союза, оно распространяется и на области держав Четверного Союза, занятые русскими войсками. Области Российской империи, занятые войсками держав Четверного Союза, подлежат немедленной эвакуации, долженствующей начаться в течение 24 часов с момента подписания данного договора

Статья 3

Области, лежащие к востоку от установленной договаривающимися сторонами линии и принадлежавшие раньше державам Четверного Союза, не будут более находиться под их верховной властью; установленная линия обозначена на приложенной карте (приложение 1), являющейся существенной составной частью настоящего мирного договора. Точное определение этой линии будет выработано российско-германской комиссией.

Для означенных областей из их прежней принадлежности к державам Четверного Союза не будет вытекать никаких обязательств по отношению к этим державам.

Германия, Австро-Венгрия, Болгария и Турция отказываются от всякого вмешательства во внутренние дела этих областей. Россия намеревается определить будущую судьбу этих областей по снесении с их населением.

Cтатья 5

Округа Стамбула и территории Проливов незамедлительно очищаются от турецких, болгарских и германских войск. Державы Четверного Союза не будут вмешиваться в новую организацию государственно-правовых и международно-правовых отношений этих округов, а предоставит России установить новый строй в согласии с соседними государствами. <…>

Запретная зона в Ледовитом океане остается в силе до заключения всеобщего мира. В Балтийском море и в подвластных России частях Черного моря немедленно должно начаться удаление минных заграждений всех сторон конфликта. Торговое судоходство в этих морских областях свободно и немедленно возобновляется. Для выработки более точных постановлений, в особенности для опубликования во всеобщее сведение безопасных путей для торговых судов, будут созданы смешанные комиссии. Пути для судоходства должны постоянно содержаться свободными от плавучих мин.

Статья 8

Державы Четверного Союза обязываются немедленно заключить мир с Сербским королевством и княжеством Черногория и признать союзный договор между этими государствами и Россией. Территория Сербии и Черногории незамедлительно очищается от войск Четверного Союза и прогерманских/проавстрийских/проболгарских/ протурецких национальных вооруженных формирований. Державы Четверного Союза прекращают всякую агитацию или пропаганду против правительств или общественных учреждений королевства Сербия и княжества Черногория…

Статья 9

Договаривающиеся стороны взаимно отказываются от возмещения своих военных расходов, т. е. государственных издержек на ведение войны, равно как и от возмещения военных убытков, т. е. от тех убытков, которые были причинены им и их гражданам в зоне военных действий военными мероприятиями, в том числе и всеми произведенными во вражеской стране реквизициями.

Мирный договор вступает в силу с момента его ратификации, поскольку иное не следует из его статей, приложений к нему или дополнительных договоров.

В удостоверение сего уполномоченные собственноручно подписали настоящий договор.

Подлинный в пяти экземплярах.

*Брест-Литовск, 6 ноября 1916 г.

Опубликовано в «Берлинер Тагеблатт» 7 ноября 1916 г.

«Николаевский госпиталь, две недели… Деревянные бараки вокруг небольшого дворика. Нас привели вечером, часов в девять. В этот день никто из нас не ел. Мы шли через улицу из главного здания в желтых халатах, вереницей, мимо часового у ворот. Палата 2-я. Сорок коек, вшивых, полных клопов, сбитые матрасы, запах соломы; накурено, наплевано, пахнет нечистотами, хлебом, потом, тускло горят две лампы под дощатым, переплетенным балками потолком. Нас тотчас обступили; расспросы. Через полчаса нас уже ели клопы…»

Николай Пунин,

Петергоф, Николаевский госпиталь.

6 ноября 1916 г.

На следующий день части Георгиевской штурмовой заняли оборону по фронту в шести-семи километрах от Стамбула. Линкоры «Императрица Екатерина Великая», «Три святителя» и «Евстафий» встали на позиции, готовясь при необходимости поддержать сухопутные силы своим огнем. Колчак, несколько оклемавшийся после бурных событий дня вчерашнего, развил бешеную деятельность, и уже к вечеру трофейный георгиевский линейный крейсер «Гебен» под завязку загрузили углем, а на борт поднялся сводный экипаж для перегонки «жемчужины» Черного моря в Севастополь.

На военном совете, который командование флота провело совместно с командованием дивизии, Александр Васильевич настаивал на немедленной атаке укреплений на Дарданеллах, но этому, к его полному изумлению, решительно воспротивились не только Анненков со Львовым, но и офицеры его штаба во главе с начальником штаба, командующим минной дивизией адмиралом Плансоном[124].

– Господин командующий, – Плансон встал, одернул китель, – сейчас атака на Дарданеллы не принесет такого же успеха, как штурм Босфора. Я ни на йоту не сомневаюсь, что воины генерал-лейтенанта Анненкова не только смогут взять артиллерийские позиции турок, но и продвинуться вперед, вплоть до границ Болгарии или даже на соединение с Салоникским фронтом. Но вот во что обойдется им эта операция, это совершенно другое дело. Лишенные внезапности, войска понесут значительные потери, а рисковать боеспособностью ТАКОГО соединения в условиях, когда исход войны еще не ясен – безумие. Государь и Россия нам не простят.

– А я скажу проще, – поднялся со своего места Анненков. – До тех пор, пока моих бойцов на линии обороны не сменит хотя бы один полнокровный корпус, а Стамбульский порт не заработает на полную мощность, я шагу с нынешних позиций не сделаю. Ни назад, ни вперед. И считаю, что на этом вопрос можно закрывать: моя дивизия подчиняется лично государю-императору, так что все остальные приказы на меня не распространяются.

Встретив такой единодушный отпор, Колчак нахмурился. Тонкие пальцы стиснули карандаш в серебряной оправе с такой силой, что все явственно расслышали хруст. Львов наклонился к Анненкову и прошептал:

– Оно, конечно, Александр Македонский – герой, но зачем же стулья ломать?

– Нашел, когда фильм «Чапаев» цитировать, – так же тихо ответил ему Борис. – Ведь обещал…

К его удивлению, Глеб быстро поднес ко рту платок, чтобы скрыть душивший его смех. А через секунду перед Анненковым лег листок, на котором четким почерком его друга было написано: «Ты что плетешь?! Это – из «Ревизора» Гоголя! Тундра неэлектрифицированная!»

На следующий день в Стамбул прибыл начальник Севастопольского порта адмирал Новицкий[125]. Павел Иванович энергично взялся за дело организации передовой базы Императорского Черноморского флота, справедливо рассудив, что «русский солдат крепко поставил ногу на берег Проливов». Уже через два дня закончилась расчистка батарей европейского берега и туда стали прибывать расчеты из состава сил Севастопольской базы флота. Одновременно с этим в порт Стамбула непрерывным караваном пошли суда с необходимым портовым оборудованием, механизмами и быстросборными конструкциями. В деле восстановления Стамбульского порта Новицкий активно сотрудничал с Львовым, привлекая свободных солдат дивизии к необходимым работам, и однажды Анненков стал невольным свидетелем их разговора…

– …Глеб Константинович, голубчик, я прекрасно понимаю, что в бою может случиться всякое. – Новицкий по-бабьи всплеснул руками. – Очень хорошо вас понимаю. Но объясните мне, пожилому человеку: каким образом вашим солдатикам удалось свалить портовый кран? И главное – зачем?!

Львов крякнул и покраснел. Этот кран повалил он сам, с таким расчетом, чтобы тот, упав, накрыл пулеметное гнездо противника. Взрыв двухпудовой мины под одной из опор аккуратно уложил кран в нужное место, вот только как объяснить это адмиралу?..

– Вы, батенька мой, уж прикажите на место его поставить, – попросил Павел Иванович. – Непременно поставить, а то ведь он же подъездные пути перекрывает…

– Павел Иванович, но ведь, если мне не изменяет память, там рядом еще парочка стоит, нет? – Положительно Львов понятия не имел, куда девать руки. – Может, ими его и поднять?

– Инженеров нет, чтобы такое рассчитать, – развел руками Новицкий. – Впрочем, Глеб Константинович, голубчик, я слышал, будто вы – изрядный конструктор. Вот вам, как говорится, и карты в руки. Рассчитайте нам этот подъем, а я за вас век Бога молить стану. Ведь, рассудите, в самом деле: что же это такое, когда кран – и прямо на путях? Вы уж постарайтесь…

Львов тяжело вздохнул:

– Я так понимаю, что никакого способа выпутаться из этой кабалы у меня нет?

– Голубчик вы наш! Да ведь кран…

Львов снова вздохнул:

– Ладно, Павел Иванович, я уже все понял. Но только крановщиков у меня в дивизии нет…

– Кого нет? Машинистов? Так это-то беда – не беда. Здешних найдем, вы уж только нам рассчитайте…

Львов обреченно кивнул и пошел. Анненков кошкой отпрыгнул в сторону, чтобы не попасться другу на пути. Не хватало еще, чтобы начальник штаба вел свои расчеты вместе с командиром дивизии…

Постепенно в Стамбул начали прибывать войска. Первой на пирсах, возле которых гордо возвышался поднятый силами штурмовиков портовый кран, разгрузилась Черноморская десантная дивизия. Гордо вышагивавшие по улицам Константинополя солдаты Царьградского, Корниловского, Нахимовского и Истоминского полков глядели соколами. Вплоть до первой встречи с георгиевским штурмовиками…

Все началось с требования какого-то поручика Нахимовского полка, который в разговоре с зауряд-прапорщиком Варенцом не то сделал ему замечание, не то только собирался его сделать.

– Ты, благородие, себе три жизни намерил, али как? – сплюнув на сапог поручика, зло поинтересовался Варенец. – Ежели нет, так шел бы себе мимо, пока тя кавалеры жизни не поучили…

Ошалевший от такого заявления офицер схватился за кобуру, но даже не успел ее расстегнуть. От здоровенного удара прикладом в спину он полетел кубарем, а над ним встал фельдфебель Доинзон:

– Я таки интересуюсь, – с деланным равнодушием произнес он. – Шо, в офицеры уже таки стали принимать глухих? Вас же спокойно и вежливо попросили идти себе мимо. Вот и идите, а за оружие хвататься, если не умеешь им пользоваться – очень большая глупость. Могут неправильно понять…

Когда несчастный поручик описывал этот прискорбный инцидент, то больше всего он возмущался тем, что в этот самый момент мимо проехал на автомобиле штабс-капитан штурмовиков, которому все тут же отдали честь. Он же равнодушно скользнул взглядом по сидевшему на земле поручику, козырнул в ответ своим бойцам и поехал дальше.

По этому поводу Колчак закатил Анненкову форменную истерику, а тот, в свою очередь, вставил фитиля Львову. Один на один…

– …Вот и начинается то, о чем я тебе говорил… И что делать будешь?

– Что-что… Пойду, извинюсь перед этим поручиком, а потом поговорю с ребятами. Скажу, что извинялся из-за них перед каким-то… – Львов не договорил, но в его тоне чувствовалось, что мысленно он наградил поручика кучей эпитетов, вовсе не литературного толка…

Но еще до извинений произошло несколько стычек между солдатами полков и штурмовиками. Результатом стали синяки у нижних чинов Черноморской дивизии, причем в количествах, превышающих все мыслимые и немыслимые пределы.

Тут уже пришла пора жаловаться Анненкову. Сурово, но корректно он сообщил командиру черноморцев генералу-майору Свечину[126], что нападать на георгиевских кавалеров недопустимо и что он ждет известий о мерах, принятых против участников этих безобразий. Какие меры были приняты, так и осталось неизвестным, но после этих случаев драки между штурмовиками и военнослужащими других частей прекратились раз и навсегда. И вновь прибывших солдат, матросов, казаков и офицеров Балтийской морской дивизии, отдельного казачьего полка и роты самокатчиков черноморцы сразу предупреждали: «Штурмовиков георгиевских трогать не смей! Целее будешь…»

Кое-как быт базы Черноморского флота на Мраморном море налаживался. Постепенно снова открывались лавочки, магазинчики, кофейни, ресторации. Снова ожил рынок, на котором с утра до вечера орали и торговались турки, арабы, греки, евреи и даже чудом уцелевшие армяне. Начали снова выходить газеты, в том числе – на русском языке. Целых пять!

Анненковцы потихоньку засобирались домой, в Россию. «Засиделись!» – стало девизом всей Отдельной Георгиевской патроната Императорской фамилии штурмовой дивизии, который поддерживали все – от ефрейторов и до генералов. Наконец Львов на утреннем докладе официально сообщил Анненкову, что, если они и дальше останутся сидеть у белых скал Босфора, то он лично ничего не гарантирует…

– Борь, топай к Колчаку и аккуратненько так ему намекни: если нас еще здесь без дела недельки две помаринуют, то даже мы с тобой бунт не остановим. Нас, ясное дело, не тронут, а вот за остальных… – Львов хмыкнул, – За остальных я и полушки не дам!

Анненков внимательно оглядел друга, а потом негромко спросил:

– Все так серьезно?

– Намного серьезнее, – покачал головой Глеб. – Парни звереют без дела, а лишних потерь нам с тобой не надобно.

– Физические нагрузки?..

– Восемь часов в день плюс обычные работы, – Львов вздохнул. – Просто при таком графике людям надо хоть раз в неделю отдых давать, а не то и нас с тобой на штыки подымут. А от наших ребят в увалах уже сейчас все встречные шарахаются…

– Мародерствуют?

– Не-е-ет, до такого дело еще не дошло. Просто ведут себя впятеро хуже, чем голубые береты в День десантника. Вчера кавказцы конкурс устроили: кто больше женщин поцелует…

– И кто выиграл? – приподнял бровь Борис.

– Старший унтер Чавчавадзе[127], – снова вздохнул Глеб. – Со счетом 208:154…

– М-да, – протянул Анненков, – впечатляет. А сколько, говоришь, участников было?

– Рота…

«Мать моя! – поразился Борис. – Полтораста лбов! Интересно, в Стамбуле хоть одна нецелованная женщина осталась?» А вслух произнес:

– Убедил. Иду к Колчаку, и в два дня начинаем отправку…

Но идти пришлось вдвоем. Вестовой матрос принес им обоим срочный вызов в Главный штаб базы Черноморского флота «Царьград» к адмиралу Колчаку. Анненков оглядел сияющую физиономию вестового, чересчур радостную для обычного матроса, хотел было повернуться к Львову и поделиться с ним своими сомнениями, но тут Глеб ткнул его в бок и елейно спросил адмиральского гонца:

– А что это ты, братец, сияешь, словно надраенная медяшка?

Тот улыбнулся во весь рот:

– Свобода, вашдитьство! Николашку сковырнули…

В сердце Анненкова словно кольнуло холодной иглой:

– ЧЕГО?!!

Морячок принялся было что-то растолковывать, но его уже не слушали. Анненков уже требовал к себе командиров бригад и полков, а Львов вызывал бойцов, которые уволокли матросика в караульное помещение. Где и накачали водкой до полного изумления. Ведь командир приказал «изолировать, не позволять ни с кем общаться, но не калечить и не убивать»…

Колчак сидел за столом. Перед ним навытяжку стояли командир «Екатерины Великой» князь Трубецкой, командир базы Новицкий и начальник штаба Плансон.

– Итак, князь… – начал Колчак, но тут в коридоре послышался какой-то шум, потом вскрик. И вдруг гулко простучала пулеметная очередь…

Никто не успел ничего понять, когда дверь распахнулась, едва не слетев с петель. В этом не было ничего удивительного: дверь распахивал адъютант Колчака, причем на лету и спиной…

В кабинете возникли генералы Анненков, Львов и Крастынь. За ними следовали человек десять штурмовиков – стрелков и казаков.

Колчак вскочил:

– Борис Владимирович, Глеб Константинович, Иван Иванович… Что-то случилось?

– Это мы у вас хотели спросить, – процедил Львов сквозь свои железные зубы. – Что случилось?!

– Государь подписал отречение. Власть в стране приняло Временное правительство. Кстати, Глеб Константинович: возглавляет его ваш родственник – князь Георгий Львов…

– Сука! – охарактеризовал своего «родственника» Львов.

Анненков же просто кивнул:

– Это понятно, – он взглянул на адмирала, – Александр Васильевич, личный состав частей и экипажей уже «обрадовали» этой новостью, или все-таки сохранили ее пока в тайне?

Он уже знал ответ, но хотел услышать его лично от Колчака.

– Господа, – адмирал уже оправился от первого шока и теперь чувствовал себя все более и более уверенно. – Господа, я не счел возможным скрывать такие важные сведения от наших боевых товарищей – солдат и матросов…

– Товарищей? – севшим от ярости голосом оборвал его Львов. – Да я с таким товарищем, как ты, на одном поле срать не сяду!

Он хотел еще что-то добавить, но Анненков бросил на него строгий взгляд, и похожий на апофеоз войны изуродованный генерал осекся и замолчал.

– Позвольте спросить вас еще, – холодно продолжил Анненков. – Ответьте мне четко и ясно, здесь и сейчас. Кому вы давали присягу? Какому-то Временному правительству или государю-императору?

Колчак посмотрел на холодно-вежливого Анненкова, на пылающих негодованием Львова и Крастыня и побледнел.

– Но, господа, ведь Николай подписал отречение? – он оглянулся в поисках поддержки на моряков, но те молчали, и молчание их никак нельзя было назвать одобрительным.

Анненков шагнул вперед и отчеканил:

– Не было никакого отречения. Это – переворот. Обычный, каких на Руси было, уже и не упомню, сколько. Скажу вам по секрету, господа адмиралы и вы князь, – он нарочито не смотрел на Колчака, обращаясь к остальным присутствовавшим. – Государь готовил указ о Всероссийской реформе, и, видимо, заговорщики решили не ждать, пока он выйдет в свет. Сейчас там, в Петрограде, решается вопрос: кто будет управлять страной? – Он прошелся по кабинету. – Скажу вам больше: власть все равно кто-нибудь да перехватит. Не знаю, кто это будет, но кучка болтунов и финансовых спекулянтов, которые лишь развалят и разворуют страну окончательно, ни меня, ни моих сослуживцев не устраивает категорически.

– Но…Есть же власть… – попытался вставить слово Колчак.

Это он сделал зря. Львов страшно, с оттягом ударил адмирала ногой в пах:

– А тебя вообще никто уже ни о чем не спрашивает, подстилка английская! – прорычал Глеб и повернулся к Анненкову. – Борь, клянусь, он же в английскую армию записался[128]!

И с этими словами он двинул лежащего на полу Колчака еще раз. В мертвой тишине кабинета отчетливо хрустнули ребра…

Львов повернулся к своим бойцам, скомандовал «Взять!», и бывшего командующего Черноморским флотом уволокли. Глеб оглянулся на Бориса:

– Я сейчас. Минутку, ага? – и с этими словами он вышел из кабинета вслед за штурмовиками.

Все, кроме Анненкова и Крастыня, невольно проводили его взглядами. В кабинете царило молчание, и вдруг под окнами раздалось:

– Решением партии большевиков бывшего адмирала, британского шпиона и изменника Родины…

Дальше шло что-то неразборчивое, и вдруг…

– …приговорил к высшей мере социальной защиты. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит!

Снова неразборчивые голоса, и вдруг дикий вопль: «Пощадите!» А следом за этим громоподобное львовское:

– Взвод! Слушай мою команду: по изменнику Родины и предателю – ОГОНЬ!

И сухой треск выстрелов…

Новицкий невольно перекрестился. Трубецкой одними губами шептал молитву.

Хлопнула дверь, и в кабинет вернулся Львов. Анненков посмотрел на него, указал на стул:

– Садись. И вы, господа, тоже садитесь.

Все сели. Анненков сел на место Колчака, брезгливо сдвинул в сторону какие-то бумаги.

– Значит так, – начал он спокойно. – Павел Иванович, Константин Антонович, Владимир Владимирович, я не ошибусь, если скажу, что у вас нет причин особенно скорбеть по безвременно почившему изменнику Колчаку? Ага, молчание – знак согласия. Соответственно, я полагаю, что вы, князь, – он повернулся к Трубецкому, – примете на себя командование бригадой линейных кораблей. Вы, Павел Иванович, принимаете на себя командование флотом. А вы, адмирал, – обратился он к Плансону, – как мне кажется, и так на своем месте. Теперь у меня к вам всем вопрос. Один, но очень важный: нам нужно в Одессу. Срочно. Когда обеспечите?

Плансон кашлянул:

– Борис Владимирович, разве это проблема? Выделю вам эсминец, и через девять часов вы – в Одессе…

Анненков засмеялся:

– Э, нет, господа. В Одессе я должен быть не один, а вместе со своей дивизией…

12

В дни великой войны с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу Родину, Господу Богу угодно было ниспослать России военную победу, которую ковали и в тылу, и на фронтах.

Государство Российское вернулось к прежним границам, и Австро-Венгрия подписала Акт о безоговорочной капитуляции.

В связи с тяжелейшими трудностями, выпавшими на долю России, почли мы долгом совести облегчить жизнь народу нашему и объявляем о выходе России из военной коалиции с прекращением всех военных действий на всех фронтах.

Война, отнявшая сотни тысяч жизней наших братьев и сестёр, окончена! Теперь только мирный труд и созидание будут нашей задачей. В цехах и на полях должны мы крепить силу нашей страны и её могущество.

Во имя горячо любимой Родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего святого долга перед ним. Мирным трудом всего общества в тяжелую минуту всенародных испытаний помочь вывести государство Российское на путь благоденствия и славы.

Да поможет Господь Бог России.

Подписал: Николай II

г. Псков. 7 ноября, 15 час. 1916 г.

Министр императорского двора

генерал-адъютант граф Фредерикс

Президент Вильсон узнал об итогах выборов по беспроводной связи. Президент и миссис Вильсон поздно вечером накануне прибыли на автомобиле к причалу, чтобы подняться на борт яхты «Мейфлауэр» для путешествия в Нью-Йорк, где уже в 10 часов утра они должны были сесть на поезд до Вильямстауна, штат Массачусетс, чтобы посетить крестины внука мистера Вильсона.

Сообщение, переданное по беспроводной связи на борт «Мейфлауэра» поздно ночью, принесло президенту известие о том, что он был переизбран. Сообщение было отправлено секретарем Тамулти после того, как он связался со штаб-квартирой Демократической партии в Нью-Йорке.

“The New York Times”. 10 ноября 1916 г.

Прибытие подразделений и погрузка на корабли Черноморского флота прошли в штатно-авральном режиме, так что уже через двое суток караван во главе с броненосцем «Пантелеймон» и охранением из крейсера «Кагул» и шести эсминцев взял курс на Одессу. Собственно говоря, особой необходимости в столь сильном боевом охранении не имелось: болгарский флот имел в своем составе лишь шесть малых миноносцев, типа тех, что участвовали в русско-японской войне, одну немецкую подводную лодку, как раз стоявшую в ремонте, и торпедную канонерскую лодку «Надежда». Правда, сами болгары в забытьи называли ее «крейсером», но в артиллерийском бою с ней мог справиться эсминец типа «Новик». И даже «Эльпидифор» вполне мог постоять за себя, не без шансов на успех. Турецких же кораблей в Черном море не наблюдалось уже давно…

Так или иначе, но путь до Одессы прошел без приключений. Всю дорогу Львов и Анненков сражались с сопровождавшим их в пути командиром Балтийской морской дивизии флигель-адъютантом Фабрицким[129], который умолял их поделиться вооружением…

– …Нет, Симеон Симеонович, пулемета я вам не дам! – поставил наконец точку в адмиральском нытье Борис. – Хотите вооружения – покупайте сами. Адреса, если надо, дадим, а так – увольте.

– Но, Борис Владимирович, ведь мне сейчас сражаться, а вам – на отдых и пополнение ехать. Для чего же вам столько всего? Явите божескую милость, хоть противоаэропланный дивизион свой оставьте и гаубицы…

– А пое…ться не завернуть? – резко спросил озверевший от этих приставаний Львов. – Кто вам, контр-адмирал, сказал, что мы на отдых едем? Нам между прочим еще государя обратно на трон возводить, а вы – дайте то, отдайте это…

Глеб собирался продолжить, но под суровым взглядом Анненкова осекся и замолчал. А Борис снова обратился к Фабрицкому:

– Вы же флигель-адъютант и должны понимать: отречение – фальшивка. Военный переворот, вот как это называется. И у нас есть вопросы ко всяким там Алексеевым[130], Брусиловым[131] и прочей мрази. И мы будем их задавать, строго и вдумчиво.

– И Боже их сохрани не то, что не ответить, а хотя бы попробовать уклониться от ответов, – добавил Львов. – Кровью умоются…

– Вот только задачи по удержанию Проливов с вас, дорогой контр-адмирал, – улыбнулся одними губами Анненков, – никто не снимает. Любой ценой – хоть сами в атаку идите и вопите «Полундра!», но не дай вам Боже отдать то, что мы захватили…[132]

В Одесском порту транспорты еще только вставали под разгрузку, еще только спрыгивали с «Эльпидифоров» на берег первые штурмовики, а Львов с Анненковым уже ехали на вокзал договариваться о выделении составов. И тут их ждал натуральный облом, так как начальник вокзала и представитель профсоюза железнодорожников категорически отказались предоставлять транспорт.

– Хорошо, – Львов усмехнулся и привычно перекинул из-за плеча под руку ППШ, а сопровождавшие его пятеро бойцов вскинули федоровские автоматы. Анненков остановил их, предостерегающе подняв руку:

– Нет, Глеб. Мы сделаем лучше. И намного смешнее. – Он с улыбкой посмотрел на человечка из профсоюза, одетого в чуть коротковатый пиджак и брюки, отчего-то заправленные в хромовые офицерские сапоги. – А могу я поговорить с рабочими и паровозными бригадами? Почему-то я уверен, что вы обманываете своих людей и не говорите им правды…

– Можешь, атаман, можешь, – усмехнулся Львов. – Ты все можешь. Или, – тут он чуть повел стволом пистолета-пулемета, – у кого-то есть другое мнение?

Профсоюзник дернулся, икнул и просипел:

– Конечно, генерал. Поговорить – можно, но я…

– Что? – спросил Глеб. Теперь ствол его оружия смотрел профсоюзному боссу точно в лоб.

Тот снова икнул и торопливо ответил:

– Н-нет, нет, ничего. Идемте, господа…

Над одесским депо басовито взревел гудок. Первый раз он рявкнул коротко и замолк, словно подавился, помолчал, но потом, будто опомнившись, заревел во всю свою мощь – долго и протяжно.

Гудок посреди рабочего дня означает либо аварию, либо что-то совершенно неожиданное, но интересное. И в том, и в другом случае стоит бежать, смотреть…

На площади перед зданием управления перед депо стали собираться железнодорожники. Солидные машинисты и шумные помощники, измазанные угольной пылью кочегары и клепальщики в прожжённых робах, сцепщики и смазчики с молотками на длинных ручках и масленками в руках, котельщики и слесари в промасленной одежде, а также водянщики[133], стрелочники, кондуктора и прочий железнодорожный люд.

Через десять минут Анненков посчитал, что людей достаточно, и влез на ручную дрезину, стоящую на поворотном круге:

– Для начала представлюсь. Если кто меня не знает, то зовут меня Борис Анненков. Еще называют «Андреевским есаулом». Слыхали про такого?

– Чай не из лесу… Слыхали, а як же… Не дерёвня – слыхали и читали… – понеслось из толпы, сперва робко, а потом все громче и увереннее.

– Это хорошо, что знаете, но все ж таки повторюсь: я – командир дивизии, которая прорывала фронт у Варшавы и шла впереди, когда мы попятили германскую армию да так, что те и посейчас отдышаться не могут, а вот теперь захватила Царьград и Проливы. И ни один из моих солдат, кого вы только ни спросите, не скажет, что я прятался от пуль за их спинами.

Люди на площади как по команде повернули головы туда, где стояли Львов и десяток штурмовиков. Никто ничего не спросил, но все всё поняли.

Анненков же продолжал:

– Теперь нам до полной победы осталось всего ничего. И вдруг – бум! Здравствуйте, я ваша тетя! К нам приходит известие о том, то царь якобы отрёкся и передал всю власть какому-то Временному правительству. А с чего это царь отрекаться решил? Дурак он, что ли?

– А можа, и дурак, – одинокий голос из толпы.

– Может быть, – кивнул Анненков. – Только ведь и ты тогда, братец, дураком выходишь: тобой столько лет дурак управлял, а ты и не чесался.

В толпе послышались смешки.

– Нет, прямо накануне победы от власти отказаться и передавать ее каким-то хренам с бугра никто не станет, даже такой дурень, что и соплю подобрать сам не догадается! – крикнул Чапаев.

Собравшиеся зашумели, загомонили и быстро пришли к выводу: не может такого быть.

Анненков подождал, пока улягутся страсти, стихнет шум и поднял руку:

– А теперь я вам вот что скажу. Когда мы уезжали за Проливы, у царя на столе лежал указ. И говорилось в нем о том, что землю надо отобрать у тех, кто ею владеет, и отдать тем, кто ее обрабатывает: пашет, сеет, жнет. И про вашего брата говорилось: не дело это, что на фабриках спину ломают одни, а деньги за то себе другие хапают. Короче – о национализации всей земли, передаче её крестьянам и о передаче рабочим фабрик и заводов. О полном уничтожении класса фабрикантов-мироедов и о переходе к управлению страной Советами народных депутатов. Крестьян, рабочих и солдат.

Толпа, затаив дыхание, ловила каждое слово. Анненков же расправил плечи, поправил фуражку и как-то неожиданно грустно и негромко произнес:

– Когда к нам в штаб Георгиевской дивизии матросик сияющий прибежал, я подумал: вот оно! Свершилось! Подписал государь свой указ, и теперь народ настоящим хозяином в России стал. А матросик мне эдак радостно: «Николашку сковырнули! Свобода!»

– И что? – робко спросил кто-то. – С матросиком-то?..

– Водкой его напоили, – громко сказал Львов. – До беспамятства, чтобы глупостей не болтал и солдат в других частях не смущал!

Среди собравшихся раздались недоверчивые смешки, а потом кто-то внятно спросил:

– Генерал, а ты, часом, не брешешь? – И пояснил: – Я не про водку, я про указ. Больно уж у тебя складно выходит, а на деле-то так ли?

– Врет! – взвизгнул профсоюзник. – Врет, не слушайте его, граждане Свободной России!

Анненков уже собирался ответить, но тут к нему на дрезину влезли Чапаев и Городовиков, а вперед вышел Доинзон. Он внимательно огляделся и громко, не срываясь, однако, на крик, произнес:

– А что, «граждане Свободной России», нема ли тут кого с Молдаванки? Сема, Петро, покажитесь!

Из толпы протолкались двое: молодой кочегар и серьезный, степенный котельщик:

– Вот они подтвердят: я – здешний, одессит. Звать меня Лейба Доинзон, фельдфебель я, в дивизии нашего атамана… – Он широко махнул в сторону Анненкова. – А теперя вот что я вам скажу за этот кипешь: на моей памяти ни атаман, – рука снова пошла в сторону Бориса, – ни командир наш, – указующий перст в сторону Львова, – ни разу не соврамши. Люди они не таковские. В бой идут первые, из боя – последними. В окопах в других ротах кто не доедал, кто – оборванный, ровно заваль портовая, кто – без патронов, с пустым винтом. А у нас – все пожалте. И жрали в окопах все вместе, с одного котелка с командиром доводилось и щей хлебать, и кашу наворачивать. Вон прапор стоит, Чапаев Васька, рядом с ним – урядник Городовиков Ока, – Доинзон ткнул пальцем в названных. – Они мне соврать не дадут: ежели и есть на фронте правда – так она у Бориса Владимирыча и Глеба Константиныча!

Несколько минут все молчали. Анненков уже собрался продолжать, когда кто-то насмешливо протянул:

– Ага, знамо дело. Про тебя хлопцы гуторили, шо ты с войны приехал миллионщиком. Тебе – рупь в карман, а ты нам тут – Лазаря петь?

Лейба покраснел, а потом негромко, но так, что все слышали, спросил:

– Миллионщиком, говоришь? Что ж врать не стану: когда меня, в Красноярске ворами порезанного, командир домой отправлял – тыщу рублей дал. И велел матери передать. Моей матери, – уточнил он на всякий случай. – И сказать, что это – не мне, а ей – за меня. А когда меня в Сибири воры финками построгали, так он всех воров Красноярска на нож поставил. Как за родного брата, Глеб Константиныч слово сказал и дело сделал. И ты, Мишаня, прав – миллионщик я. И Чапай – миллионщик. И Спирька Кузякин, что с деревни, с под Курску – миллионщик. Все мы, кто в дивизии у атамана – миллионщики. Потому что случись с кем беда – за него все прибегут вступиться. От атамана Бориса Володимирыча и до последнего обозного ефрейтора. А коли каждый таки по четвертной даст – а у наших найдется! – так тут и поболе мильёна выйдет!

Все молчали, осознавая услышанное. Профсоюзный хотел было что-то сказать, но стоявший рядом клепальщик молча двинул его кулачищем под ребра.

– Сейчас, в этот самый день, в этот самый час, – громко сказал Анненков, – там, в Петрограде свора жадных бар, спекулянтов и прочих шахер-махеров рвут в клочья нашу и вашу свободу. Рвут и радуются: не будет у нас с вами права распоряжаться всем тем, что мы создали! Не будет у нас воли не влезать ни в какие военные авантюры, и не платить своей кровью за французские и английские деньги в их карманах! Не дадут нам распоряжаться собственной землёй! А теперь может мне кто-то из вас, рабочих-железнодорожников Одессы, ответить мне: отчего это нас не пускают в Петроград?! Кому выгодно, чтобы указ, который государь выстрадал, а нас и вас бы – освободил, так и не увидел свет? И отчего это вдруг ваш господин из профсоюза и начальник дистанции оказались так единодушны в этом вопросе?!

Толпа загудела, зароптала, и тут вдруг рявкнул невысокий, скуластый и раскосый Городовиков:

– Вы тут решайте, а так скажу: мы всё едино до Петрограда доберёмся. Пешком пойдём, но доберёмся. Атаман прикажет – хоть на брюхах доползем. Но вот ежели поздно мы придем, не поспеем – себя винить станете!

Тем временем к дрезине, ставшей импровизированной трибуной, неспешно протолкался невысокий широкоплечий мужчина лет за сорок. В спецовке, пропахшей угольным дымом, с фуражкой, зажатой в огромном кулаке, он неожиданно легко запрыгнул наверх и повернулся к своим товарищам:

– А я представляться не буду. Все меня тут знают. Я на этой дороге уже тридцать лет без малого тружусь. И скажу я вот что. Партия большевиков специальным постановлением приняла решение, что члены партии товарищ Анненков, товарищ Львов и те товарищи, которые с ними, должны получать всякую помощь, которая потребуется, и в любое время. Так что, вы тут, – он махнул рукой собравшимся, – как хотите решайте, а моя бригада – для вас, товарищи, хоть сейчас на паровоз готова.

Профсоюзный деятель обалдело переводил взгляд со штурмовиков на рабочих и обратно. Попытка начальника дистанции что-то сказать про расписание и график движения наткнулась на ледяное молчание железнодорожников, и он, прекратив лепетать, отвел глаза. Лучше бы он этого не делал: его взгляд наткнулся на Львова, который с безразличным видом стоял и чистил ногти. Лезвием здоровенного, хищного на вид кривого турецкого кинжала. Начальник дистанции почувствовал, как у него подламываются ноги, а Львов, видимо заметив это, ласково ему улыбнулся. Это было уже чересчур для начальника, и тот, закатив глаза, медленно осел на землю…

– …И що у нас тут?

В депо входили человек десять с винтовками, к штыкам которых были прицеплены красные флажки. На рукавах у вошедших алели повязки…

Все молчали, пытаясь понять: кого это еще принесло? Все кроме Львова, который снова улыбнулся, теперь уже вошедшим:

– У нас тут депо. Это, господа, такое место, где паровозики отдыхают, – сообщил он голосом старой бабушки-сказочницы. – Еще тут железнодорожники. Это такие люди, которые помогают отдохнуть паровозикам. Еще у нас тут штурмовики из Георгиевской дивизии. Это, господа, такие солдатики, которые делают бо-бо всем плохим дядькам. А еще у нас тут десяток каких-то смутных личностей, отчего-то – с винтовками… – Тут его тон резко изменился, в голосе зазвенел металл. – Вы что такое, убогие?

Стоящий впереди крепыш с бритой головой, чем-то неуловимо похожий на самого Львова, сделал шаг вперед:

– А чего это у вас тут нарушается постановление городского комитета? Почему офицерье – и с оружием? А ну-ка… – и он протянул руку.

– Ты чего нукаешь? – поинтересовался Львов. – Лошадь увидал или зеркало?

Толпа молчала. Не то – испуганно, не то – выжидательно…

– Пистолетик сдай, благородие, – пояснил бритоголовый. – И не удумай сопротивляться народной милиции…

– Приди и возьми[134], – хмыкнул Глеб.

– Ишь ты, – наигранно восхитился бритоголовый. – Тебя, благородие, часом не Леонидом звать?

– Ишь ты, – скопировал его Львов. – Обезьяна, да еще и говорящая!

Кто-то из милиционеров схватился за винтовку, но даже не успел снять ее с плеча: штурмовики разом вскинули автоматы.

– Не балуй, – веско произнес Чапаев. – Ручки быстро поднимаем, винтовочки аккуратно снимаем, аккуратно кладем и делаем восемь шагов вперед.

– И душевно прошу: не надо этих глупостей, – добавил Доинзон, заметивший, что бритоголовый потянулся к карману.

Внезапно Львов внимательно пригляделся к своему визави. В памяти всплыли фотографии крупного мужчины с двумя орденами Красного знамени. Глеб хмыкнул и поинтересовался:

– А не с Григорием ли Ивановичем Котовским[135] имею счастье беседовать?

– Допустим, – ответил тот, насторожившись.

– М-да? А насколько я помню, вы вроде как в тюрьме должны сейчас находиться. Или я чего-то не знаю?

– Не знаете, – спокойно ответил Котовский. – После отречения царя у нас в тюрьме было восстание. И вот мы здесь…

– Оч-чень интересно… – протянул Львов. – Ну-с, Григорий Иванович, – он оглянулся на Анненкова. Тот понятливо кивнул, и Глеб продолжил: – А пойдемте-ка мы с вами побеседуем тет-а-тет…

Через пару часов Котовский, экстренным порядком принятый в члены РСДРП(б) и получивший должность председателя Одесского ревкома большевиков, активно помогал при погрузке в эшелоны частей Георгиевской дивизии. Именно с его помощью была организована погрузка на платформы и обеспечение всем необходимым.

В качестве ответной любезности из числа трофеев Одесской организации были выделены две тысячи винтовок, два миллиона патронов и два пулемёта «максим», от чего свежеиспеченный большевистский вожак долго тряс руку генералам, пообещав всемерную поддержку и в будущем.

Кроме обычных вагонов на судоремонтном заводе внезапно сыскался отремонтированный бронепоезд «Черноморец». Котовский как-то разузнал об этом – совершенно случайно! – и тут же сообщил о своем открытии Львову. На судоремонтный примчался целый батальон из бригады Крастыня, и, невзирая на крики и вопли военного представителя, бронепоезд в составе бронепаровоза и трех броневагонов немедленно реквизировали в пользу Георгиевской дивизии.

Единственным затруднением оказалось вывести «Черноморца» на магистральные пути. Бронированный монстр несколько часов петлял по разъездам, стрелкам, долго стоял под парами, а в какой-то момент даже выскочил на трамвайную линию[136]. Описать ужас чистой публики и восторг мальчишек при виде пыхтевшего, поводящего орудиями чудовища, не взялся бы и Лев Толстой. Узнавший об этом инциденте Анненков с холодной иронией предложил переименовать бронепоезд в «Черномырдина», сопроводив свое предложение словами: «Никогда такого не было, и вдруг опять!»[137]

В путь эшелоны сумели отправиться лишь через три дня, но зато части убывали полностью экипированные, снабженные всем необходимым, и с продовольственными запасами на целых две недели автономного существования.

Шли по-боевому. Впереди гордо двигался бронепоезд, на котором развевалось георгиевское знамя. Следом – эшелоны, в которых между вагонами виднелись обложенные мешками с песком открытые платформы, на которых грозно поводили башнями броневики или угрюмо таращились полевые орудия. Анненков собирался приказать еще и прорубить в теплушках бойницы для стрелков, да Львов отговорил.

– Атаман, у нас на дворе – ноябрь. Это в Одессе тепло, а чуть севернее будем – люди от холода околеют, – сказал он, и Борис согласился с другом.

Полковые радиостанции, развёрнутые в каждом составе, позволяли поддерживать оперативную связь в дороге, а кроме этого, к каждой паровозной бригаде был придан сигнальщик, семафоривший команды по всем составам.

Первое препятствие повстречалось в Могилёве, когда путь преградила артиллерийская батарея и до полка солдат.

Бронепоезд дал предупредительный залп поверх голов. Не слишком трезвые солдаты тут же оттащили своих офицеров от пушек и принялись всем своим видом выражать готовность пропустить эшелоны куда угодно, но желательно – подальше отсюда. Однако им как-то не поверили, и на всякий случай Могилев занял второй полк второй бригады при поддержке казачьего полудивизиона. Штурмовики споро разоружили местный гарнизон, а Львов с разрешения атамана рванулся в ставку. Но там его уже ждали… Вернее – ждать его как раз и не стали: штурмбат вместе с бронедивизионом застал в ставке лишь ошалевших нижних чинов да пьяного до полного изумления поручика, которого удравшие генералы, видимо, позабыли в спешке.

В Могилеве отдыхали сутки. Заменили четыре паровоза, сманили к себе полсотни приглянувшихся георгиевских кавалеров, в том числе одного полковника, который сидел под арестом.

Анненков пожелал выяснить, за что это ветерана русско-японской войны, участника обороны Порт-Артура, кавалера нескольких орденов и георгиевского оружия полковника Полевого закатали в «холодную», и приказал доставить его к себе.

В кабинет полицмейстера городской управы, временно занятой под походный штаб, вошел высокий офицер с седыми висками. Увидев генерала-лейтенанта, он мгновенно вытянулся, приветствуя старшего по чину, и произнес:

– Полковник Полевой[138], девятый Ингерманландский полк. Ваше превосходительство, прошу вас: дайте мне наган с одним патроном и минут пять…

Анненков с интересом оглядел полковника, затем спокойно спросил:

– А что это вам на этом свете так не сидится, что вы на тот торопиться изволите? Нет, вы не подумайте плохого: револьвер я вам дам, не жадный. Просто удовлетворите мое любопытство.

Полковник нервно дернул плечом:

– Я давал присягу и полагаю, что честный человек делает это лишь один раз в жизни, – спокойно ответил он. – И когда мне сказали, что государь подписал отречение, я поднял свой полк и отдал приказ идти на Петроград. Но меня арестовал командир дивизии и потребовал, чтобы я принес присягу Временному правительству. Я отказался… – Тут Полевой невесело усмехнулся, – Меня собирались расстрелять за мятеж, но, как я понимаю, обстоятельства изменились. Поэтому я прошу вас оказать мне услугу…

– Окажем, – прервал его Анненков. – Обещаю, что окажем. Но прежде чем выполнить вашу просьбу, очень прошу вас, полковник: исполните одну мою.

– Слушаю вас, ваше превосходительство, – наклонил голову полковник.

– Сходите и поговорите с моим начальником штаба, генерал-майором Львовым. А после, – улыбнулся Анненков, – после приходите – дам вам хоть наган, хоть пулемет…

Полевой козырнул и вышел. Анненков посмотрел ему вслед. «А ведь мог быть просто расстрелянным, – подумал он и печально вздохнул. – Раз, и все…»

Поезд первого саперно-штурмового полка мерно постукивал по стыкам рельсов. Из первой теплушки раздавались звуки гармоники, под которою хор мужских, несколько нетвердых голосов с большим чувством выводил:

Боже, Царя храни!

Сильный, державный,

Царствуй на славу, на славу нам!

Царствуй на страх врагам,

Царь православный!

Это будет последний

И решительный бой!

С Интернационалом

Воспрянет род людской!

Полковник Полевой подозревал, что последние две бутылки коньяка и четверть самогона, наверное, оказались лишними, да и пивом их запивать вряд ли стоило. Но на душе у него было тепло: он нашел своих единомышленников, своих настоящих боевых товарищей…

Самый серьёзный заслон встретился на подходе к Пскову. Там Временному правительству удалось собрать почти полнокровную дивизию, но не желавшие воевать со своими солдаты разбежались, как только прозвучали первые залпы орудий и пулемётные очереди.

А к утру третьего дня поезда начали втягиваться на станцию Тосно.

13

Сегодня, 20 ноября 1916 года, после прибытия с переговоров о подписании мирного договора, в своём кабинете скончался император Австро-Венгрии Франц-Иосиф I.

Ходили упорные слухи о тяжёлой болезни императора, но совершенно ясно, что окончательно его подкосили военные неудачи и взятие Вены русскими войсками.

Правящие фамилии Европы уже отправили телеграммы с соболезнованиями семье покойного и народу Австро-Венгрии, а в Вене, которую покидают русские войска, назначен недельный траур.

«Новое время» от 20 ноября 1916 г.

О войне никто не хотел думать. В зале Политехнического музея в Москве самозабвенно пел свои «поэзы» изысканно-галантерейный Игорь Северянин. Вспотевшие от волнения курсистки яростно аплодировали ему, единогласно избрав его «королём поэзии»…

Тиана, как больно! Как больно, Тиана!

Вложить вам билеты в лиловый конверт

И звать на помпезный поэзоконцерт!

Тиана, мне грустно! Мне больно, Тиана!

– Браво! – задыхаясь, кричали курсистки. – Браво!..

А он стоял, гордый и надменный, в чёрном глухом сюртуке, с длинным лицом немецкого пастора, и милостиво кивал головой, даже не улыбаясь.

Несомненно, он талантлив: в его стихах много подлинного чувства, выдумки, темперамента, молодого напора и искренности. Но cидя на чердаке, где-то на Васильевском острове, на шестом этаже (ход у него, как и у меня, через хозяйку), в дешёвой комнате, довольно трудно казаться утончённым денди…

Александр Вертинский,

22 ноября 1916 г.

На станции, под прикрытием окутанного облаками пара бронепоезда, разгружались части дивизии. С платформ по аппарелям съезжали бронеавтомобили, с матом и руганью свозили орудия. Как ни старались начальники сохранять строгий порядок следования, все же эшелоны перепутались и теперь гаубицы стояли в окружении своих расчетов, а составы с артиллерийскими лошадьми еще плелись где-то в десятках верст. Злой и замотанный командир артбригады послал своих бойцов найти хоть каких-нибудь кляч, которые смогли бы, пусть поочередно, оттащить артиллерию в расположение главной базы, но все было тщетно. Последних лошадей в Тосно захватили авиаторы, которым требовалось перевезти свои разобранные и упакованные в ящики аппараты. И теперь полковник Канцеров[139] только что не на коленях умолял командира авиаотряда войскового старшину Ткачева[140] поделиться лошадьми, да куда там!..

Анненков, тихо дуревший от всего этого бедлама, мерно вышагивал по зданию вокзала, когда его внезапно окликнули:

– Генерал! Ну, с победою тебя!

Борис круто развернулся: перед ним стоял Распутин. За прошедшее весьма недолгое время Григорий Ефимович слегка осунулся, черты лица заострились, словно у покойника. Но глаза полыхали прежним бешеным огнем, с налетом эдакой чертовщинки.

– Здоров, Григорий Ефимович! – Борис с чувством пожал руку «старца». – Как дела, как обустроился?

– Лучше б спросил, как я до твоих преторьянцев добирался, – засмеялся тот.

– И как? – с живым интересом поинтересовался Анненков, радуясь возможности хоть на пару минут оторваться от сиюминутных проблем. – Надеюсь, мои орлы тебя вежливо довезли? Глеб должен был приказать…

– Да приказал, приказал, – широко улыбнулся Распутин, но в его веселье чувствовались грусть и усталость. – Твои ребятки на Гороховой целое побоище устроили: запасные батальоны Волынского и Преображенского полков чуть не начисто покрошили. Те, вишь ты, по мою душу пришли, должно на штыки поднять хотели, а там твоих – рота. Ну, слово за слово, те – за винтовки, твои – за автоматы. Те – пушку выкатывать, а твои – в атаку! Говорят, последних уцелевших в Неву побросали, для остужения характеру… – Он вздохнул, – Тока я, вишь како дело, дожидаться твоих не стал. Не можно было: ужо в двери прикладами колошматить стали.

– И как же ты?

– Ну, как… – пожал плечами Григорий Ефимович. – Глаза им отвел да горностаюшком малым и поскакал. Ноженьками, ноженьками. Все пятьдесят верст единым дыхом и пробежал…

– Что, все пятьдесят верст бежал? – недоверчиво поинтересовался Анненков.

– Дык, Борюшка, холодно стало, – передернул плечами тот. – Мороз шутить не любит, и хотя говорили древние латиняне, будто necessitas auctum intellectum[141], но я тебе так скажу, друг ты мой любезный: periculum premit mentem, et robur multiplicat![142] Несся, точно волк тайгой, когда охота за спиной. Бегу, понимашь, борода по ветру, точно хоругвь вьется, а ноги – словно с железу… Не поверишь, я потом прикинул. Вышло, что средняя скорость у меня чуть не семь верст в час оказалась…

– Да ты марафонец! А дальше?

– Ну, дык, как добег, твои приняли, обласкали. Александра ваша – храни, Господи, добрую душу! – в горячую ванну затолкала, а потом еще и в баню отправила. И велела, чтобы мадеры давали без счету и жалости, а для сугреву по потребности. Через сутки только в разум пришел…

– Значит, тебя точно судака мороженого оттаяли? – спросил Анненков, изо всех сил сдерживая смех, воочию представляя себе эту жутковатую картину, как по припорошенной легким снежком дороге, мерно раскачиваясь на бегу, несется высокая фигура с развевающейся длинной бородой. Ночью такое встретить – микроинфаркт, как минимум!

– Вот именно, – кивнул головой Распутин. – А следующим днем подорвались твои орлы в Царское – папашку с мамашкой и с детишками выручать. И там тоже бой был сурьезный. Но все уже здесь. И папашка, и мамашка, и девчонки ихнии. Ну, Ольга-то с Лешенькой, ясно дело, здесь изначалу сидели, ровно приклеенные. Голубке-то нашей ты велел, а Ляксею Глеб твой страховидлый приказал. Когда только известие про папашкино отречение пришло, так Викентий Иванович – дай ему Бог здоровья! – сразу велел их обоих под караул взять. Так и просидели, под караулом, а то очинно уж рвались папашку, с мамашкой и сестренок с-под аресту вызволять…

«Надо поощрить Одынца, – пометил в памяти Борис. – Все правильно сделал, грамотно и без нервов…»

Распутин тем временем рассказал о штурме Царского Села, о жестокой расправе со старшим унтер-офицером Кирпичниковым[143], которого за попытку расстрелять цесаревен осатаневшие штурмовики связали, облили бензином, прихваченным в гаражах, и сожгли живьем.

Помянув недобрым словом Глеба и его дикие замашки, которые расползлись по всей дивизии ползучей нечистью, Анненков вместе с Распутиным направился в расположение дивизии. То, что он увидел там, окончательно сбило его с толку и породило в душе ощущение некой нереальности. По плацу, без шинели и фуражки, валявшихся рядом, скакал Львов, оглашая окрестности диким ржанием. У него на плечах гордо восседал цесаревич, а рядом заливисто хохотали бывший император, Ольга и еще две девушки, в одной из которых он признал цесаревну Татьяну, а в другой – Татьяну Соломаху. Но кроме них имелись и еще зрители, и добро бы это был только полковник Одынец. Нет, увы. Отдельной группой стояли Евсеев, Сталин и еще какой-то симпатичный мужчина, чем-то неуловимо похожий на директора средней школы. И все дико веселились.

Внезапно на плац выскочил Крастынь, который перекрестился и рявкнул: «Огонь!» Глеб завалился на бок, успев, однако, передать своего наездника двум Татьянам. Сам же дрыгнул руками и ногами, точно смертельно раненный конь, последний раз заржал, но как-то жалобно, вытянулся и изобразил из себя мертвого. Рядом опустился наземь цесаревич, тоже изобразивший предсмертные муки. Крастынь постоял несколько секунд, затем приказал:

– Ефрейтор, ко мне!

Цесаревич подскочил и подбежал к Ивану Ивановичу, и тот, отчаянно пытаясь не улыбаться, скомандовал:

– Пройдите, добейте раненых лошадей. Нельзя допускать бессмысленных мучений животных…

Алексей козырнул и побежал к Львову, который, сообразив, что он еще не умер, снова заржал и забился. Цесаревич приставил к уху Глеба указательный палец:

– Кх-х! – И сразу же вслед за этим. – Дядя Глеб, а расскажи, как вы султана захватывали?

Львов прыжком вскочил на ноги, приобнял Алексея за плечи:

– Знаешь, ефрейтор, это мы потом, ладно? У нас, видишь, еще даже не все части прибыли. Дел навалом, и даже еще больше. Вот сегодня чай пить станем – тогда и будет рассказ.

– Но только, Глеб Константинович, я вас попрошу, – вступил в разговор Николай, – без излишних подробностей. Надеюсь, вы меня понимаете?..

Львов кивнул, а Анненков наконец понял: его друг в лицах изображал атаку стамбульских жандармов на бригаду Крастыня.

«Черт, вот же… – подумал Борис. – Кровь рекой льет, а к детям… Прямо сентиментальный эсэсовец…» Но последнюю мысль он тут же отогнал и даже устыдился: его друг все-таки человек. Нормальный, пусть и с чудинками, ну так кто здесь нормальный? И сравнивать его со зверьем в человеческом облике просто нечестно…

Боевые части прибывали в Тосно в течение четырех дней. Наконец на пятый день, второго декабря тысяча девятьсот шестнадцатого года дивизия выстроилась шпалерами на Московском шоссе, и вдоль строя двинулся Анненков…

– …Здорово, молодцы, штурмовики!

– Здравия желаем, товарищ атаман!

– Поздравляю с возвращением домой!

– Ура-а-а-а!

Оркестр играл попурри из «Интернационала», «Коль славен»[144] и Преображенского марша, а на свежесколоченной трибуне стояли бывший император вместе с оставшимися ему верными Татищевым[145], Ивановым[146] и Хабаловым[147], Распутин, Сталин, Евсеев, Бадаев, Фрунзе, Максим Горький и другие большевики. Анненков принял парад и легко поднялся на трибуну:

– Ребята! Верные мои братья по оружию! – разнеслось по мерзлому шоссе. – Сегодня я наконец могу сказать вам: мы выиграли эту войну!

От громогласного «Ура!» в тосненских домиках задрожали стекла, в дворах заскулили собаки, испуганные куры попадали с насестов. Борис подождал, пока стихнет выражение воинской радости, и продолжил:

– Я был бы счастлив, когда бы мог сегодня сказать вам: «Друзья! Мы дали всем понять, что такое русская сила! Надевайте свои ордена и знаки, берите шинели, собирайте памятные трофеи и – вперед, за проездными документами до дома! Ведь мы с вами уже почти три года как не видели родных, не обнимали жен, не целовали детей, не ощущали, как пахнут заливные луга и как под пальцами рассыпается вспаханная земля. Мы научились убивать, но – хватит! Война окончена!»

Ряды штурмовиков молчали, но не угрюмым молчанием обманутых в лучших надеждах людей. Нет, это молчание звенело, словно натянутая стальная пружина или остро отточенный клинок.

– Я не могу вам сказать: «Шабаш! По домам!», потому что, пока мы дрались на фронте, в тылу созрел заговор. И его цель – лишить нас домов, земли, всех прав и того, что мы завоевали, заплатив за это самую высокую цену – нашу кровь и наши жизни!

Максим Горький наклонился к Сталину и прошептал:

– Как они его слушают! Точно дети отца…

Сталин молча кивнул.

– Сегодня я прошу вас – моих братьев, моих самых верных друзей: помогите нашей Родине! Нужно сбросить к чертовой матери этих иуд: фабрикантов, банкиров, торгашей, спекулянтов и продажных генералов, которые за тридцать сребренников готовы продать хоть императора, хоть Россию, хоть собственную мать! Они сейчас засели в Петрограде и в других крупных городах, в губерниях и уездах, на фронте и в Ставке Главковерха! Ни один из них недостоин ходить по нашей священной земле, дышать с нами одним воздухом! Сметем же с лица земли нашей всю гадость, всю мерзость, и тогда – только тогда нам можно будет спокойно идти по домам – по истинно нашим домам!

Ряды штурмовиков молчали, ожидая продолжения речи, но молчал и Анненков. И вдруг откуда-то с дальних флангов донеслось:

Вставай, проклятьем заклейменный

Весь мир голодных и рабов!

Кипит наш разум возмущенный

И в смертный бой вести готов!

Недаром Львов и петроградские большевики тратили время на пропаганду среди бойцов Георгиевской штурмовой, недаром. Потому что все стоявшие разом подхватили:

Это будет последний

И решительный бой!

С «Интернационалом»

Воспрянет род людской!

Не смог нам царь дать избавленья,

Ни бог не даст и ни герой!

Добьемся мы освобожденья

Своею собственной рукой!

Стоявший возле трибуны Львов скосил глаза. Бывший император, гражданин Романов Николай Александрович, пел вместе со всеми. Вот только первую строку переработанного второго куплета он, единственный из всех, пропел по-другому: «Не смог вам царь дать избавленья…»

А стоявший рядом с бывшим хозяином земли русской Сталин подумал, что если свергнутый царь поет «Интернационал», то, может быть, стоит рассмотреть вопрос о приеме гражданина Романова в партию? Конечно, его вряд ли можно будет когда-нибудь назвать истинным большевиком, но каков резонанс! Какое международное значение такого события!! И прав был Глеб, когда говорил, что царь, в общем, неплохой человек…

На следующий день Анненков выслал к Петрограду разведку, одновременно пытаясь наладить связь с большевиками, оставшимися в столице. Перед этим пришлось выдержать яростную баталию со своими старшими офицерами, рвавшимися возглавить отряды в поиске…

– …Послушайте, Иван Иванович, я прекрасно помню, что вы были с нами в Ковенском рейде, но это не значит, что сейчас командир первой бригады, руководящий тремя полками, может лично пойти в поиск. Еще только не хватало, чтобы генерал-майор шальную пулю словил!..

– …Нет, Павел Григорьевич, нет и еще раз нет! И не надо мне тут плести, что командиру артбригады необходимо точно знать расположение целей. Вам все на карту нанесут, вот и будете стрелять по мишеням…

– …Что?! Слушайте, Вячеслав Матвеевич, даже если я решу провести авиаразведку, а это, кстати, неплохая идея, то и тогда я пошлю в полет не вас! Да, вы – казак, да, вы – войсковой старшина, но из этого еще не следует, что вы будете командовать разведывательным взводом!..

…После того, как в кабинет сунулся командир автобронедивизиона, окончательно озверевший Борис шарахнул по столу агатовым пресс-папье. От удара письменный прибор литой бронзы и уральского малахита подскочил сантиметров на двадцать, а само пресс-папье раскололось ровно пополам. Именно это обстоятельство и спасло от грубости шефиню Елизаветградского гусарского полка, когда она впорхнула к нему и с порога обиженно заявила:

– Борис, надеюсь, ты понимаешь, что командовать взводом разведки ты должен был поставить меня?

– Что? – простонал Анненков, тупо разглядывая обломки. – Почему?

Он хотел добавить, что при выборе командира в поиск Ольга Николаевна уверенно заняла бы почетное последнее место, сразу после цесаревича Алексея, но тут вдруг осознал, что цесаревна употребила странное выражение «должен был поставить». Следовательно, кого-то уже поставили? А кого?

– Оленька, – произнес он, все еще вертя в руках обломки расколотого пресс-папье. – Объясни, пожалуйста, от чего ты описываешь назначение командира разведчиков в прошедшем времени?

– Как это «от чего»? – возмутилась цесаревна. – Да от того, что Глеб Константинович сообщил всем, что ты утвердил его на командование взводом, собрал бойцов и уже ушел. И, кстати, прихватил с собой двух девиц, – ехидно прибавила она. – «Улана»[148] и госпожу Соломаху…

– Та-а-ак, – произнес Анненков. – Та-а-ак…

Глеб, зараза! Утек, ненормальный. «Боже, если ты есть, – взмолился Анненков. – Сохрани и защити город от этого психа. Ведь он разведку может так провести, что не только Петроград – Кронштадт с лица земли сотрет!..»

Два броневика лениво катили по Московскому шоссе. Вокруг них спокойно двигались сотни четыре кавалеристов. По-видимому, Львов считал, что взвод пешей разведки должен иметь именно такой состав.

Татьяну Соломаху везли на одном из броневиков, Татьяна же Романова предпочла облачиться в свой полковничий уланский мундир и ехать рядом со Львовым. Глеб не возражал, только заставил ее надеть шинель и завязать башлык поверх каски.

– Ваше императорское высочество, мне совсем не улыбается получить выволочку от господина Боткина[149] и вашей матушки, когда вы простудитесь – заявил он, самолично затягивая цесаревне концы башлыка. – У меня и так врагов хватает, не умножайте же их без нужды…

Татьяне была приятна его забота, хотя сопровождавшие слова и покоробили. За время пребывания в Тосно и тесного общения с новыми товарищами любимого брата она заколебалась в своем отношении к корнету Маламе. Слишком уж тепло отзывался братец Алексей о генерале Львове, который, хотя и изрядно старше – на целых восемь лет! – но такой интересный! А матушкин милый друг Григорий Ефимович говорит, что кавалер сестрицы Оленьки генерал Анненков – человек сильный и к сердцу особо никого не допускает, а вот Глеб Константинович, напротив, – открытый, хотя и силы тоже не малой, да все же за сердцем всегда следует. И вот теперь, познакомившись поближе, поверила – так оно и есть.

Татьяна невольно улыбнулась, вспомнив тот первый день возвращения цареградских героев, как Алексей встретил Львова и как тот тоже потянулся к братцу. Он, наверное, очень добрый – недаром к нему и солдаты все так расположены. Ну а если накажет кого – так не без дела! И наказанный сам понимает, что виноват…

Цесаревна повернулась и посмотрела на Глеба Константиновича… а может, все-таки просто на Глеба? Она еще и сама не знала…

А Татьяна Соломаха сидела на броневике у пушки Максима-Норденфельда, прикрытая от легкой поземки коробчатым щитом, и отчаянно злилась. Почему это бывшей царевне можно ехать верхом, вместе со всеми бойцами дивизии, а ей – потомственной казачке, выросшей в станице, – нет?! Что, так важно, что эта девица носит мундир с погонами полковника? Да она тоже ни одного дня в армии не служила, а ей козыряют и обращаются «госпожа полковник». Хорошо, что хоть не «товарищ полковник» – такое обращение принято только между георгиевскими кавалерами. Хотя к ней вот тоже обращаются «товарищ Соломаха». Это потому, что из шестидесяти семи тысяч в дивизии только чуть больше четырех тысяч – не большевики. Так что пусть эта бывшая цесаревна, фальшивый полковник, особенно не гордится! И пусть не лезет к Глебу… то есть – к товарищу Львову, конечно! Нечего дочке царя, пусть и бывшего, делать рядом со старым большевиком! Про него говорят, что он с самим Лениным переписывается, спорит, и товарищ Ленин иногда признает свою неправоту…

А Глеб чуть покачивался в седле и думал, что по возвращению он, разумеется, огребет трендюлей от Бориса, но это не так уж важно. Зато он сейчас съездит в Петроград и разберется, что там к чему. Кстати, неплохо бы заехать к своему родственничку – князю Львову и вдумчиво так порасспрошать: а кто это тебе, дядюшка, денежек на государственный переворот дал? И Феликса Юсупова навестить бы. Этого лучше живым – Гришке Распутину привезти. На предмет серьезного разговора. Э-эх, вот кого стоило бы с собой в поиски брать! Вырвать инфу из любого можно: сообрази только, с чего начать – и порядок. Кому-то и глаза вырывать придется, а кому-то и пары раз по морде достаточно. Только вот, как определить: кому чего достанет? На рожах у пленных как-то не написано. А Григорий свет Ефимович без всякого физического воздействия все прямо из мозгов вынимает…

Тут он наконец обратил внимание на цесаревну, которая украдкой бросала на него заинтересованные взгляды. И по тому, как она старалась сделать это незаметно, становилось ясно: тут не только простой интерес. Львов усмехнулся: девчонке всего девятнадцать, а в здешние времена это примерно соответствует тринадцати годам в XXI веке. И вот такая соплюха, которая про чувства знает только по книжкам, проявляет к нему чисто женский интерес. Правда, Лешенька что-то такое говорил, будто влюбилась Татьяна в него аки кошка по весне. Ну, да пацан в таким делах тоже понимает шиш да не шиша, а к тому ж и соврет – не дорого возьмет.

Мысли Львова снова поменяли направление. Алексей чем-то очень напоминал Маркину младшего сына – любимца отца. В том самом далеком будущем мальчишка – вылитый цесаревич. Тоже чуть замкнутый, но подбери ключик – и тебя похоронит под водопадом непосредственности и детской восторженности. Тогда он подобрал этот ключик, похоже, что и сейчас получилось…

– Командир!

К нему подлетел Чапаев. Глеб вопросительно посмотрел на своего «ближника».

– Передовой дозор вошел в контакт с аванпостами противника!

– И?

– Ну, сейчас пленных доставят…

Говорить не хотелось: обжигал холодный сырой ветер, поэтому Львов просто кивнул головой. Цесаревна же, наоборот, принялась с любопытством расспрашивать Василия Ивановича о том, сколько противника, и где он там спрятался, и почему не слышно выстрелов? Чапаев стоически выносил этот натиск и отвечал по возможности подробно. Чем каждый раз вызывал новый град вопросов…

Наконец, Львов сжалился над своим адъютантом:

– Ваше высочество, подождите. Сейчас доставят языков, тогда все и узнаем, – произнес он, решительно пресекая попытку Татьяны учинить Чапаеву «допрос с пристрастием».

Именно в этот момент послышался какой-то странный рокочущий звук. Великая княжна завертела головой, пытаясь отыскать источник этого звука, но ничего не увидела. Глеб тронул коня и подъехал к ней поближе. Взял за локоток и показал вверх: там в низком зимнем небе кружил, постепенно снижаясь, самолет «Сикорский С-16»…

Штабс-капитан Михаил Ефимов[150] давно заметил разведывательный отряд своей дивизии и уверенно вел свой аппарат на снижение. Вот и подходящее поле. Он отдал штурвал вперед, и «Сикорский» плавно заскользил вниз. Помянув добрым словом того гения, который догадался ставить зимой аэропланы на лыжное шасси, Михаил Никифорович вылез из кабины и поднял меховой воротник летной куртки: на земле оказалось даже хуже, чем в небесах.

Он смотрел, как от основного отряда к нему наметом рванулись несколько всадников. «Ага, а вон тот, в вязаной шапке – точно генерал Львов, – подумал Ефимов. – Ну, разумеется, ему интереснее всех узнать результаты…»

Львов подскакал поближе и спрыгнул с седла.

– Здорово, Михаил Никифорович, – протянул он руку. – Ну, рассказывай, что ты там углядел с верхотуры?

В ответ тот развернул подробный план Петрограда и принялся указывать места, где были замечены скопления войск.

– Но, вообще-то, не похоже, чтобы там ждали нашего нападения, – закончил Ефимов. – Народишко шатается без цели, солдаты бродят абы как, многие – без оружия.

– Это дельно, – кивнул Глеб. – Ну, сейчас съездим, поглядим… А вам, штабс-капитан – домой! Климат российский шутить не станет: чуть что – пневмония, и привет! И вот еще что… – он вытащил из планшета блокнот и быстро написал что-то. Вырвал листок, сложил треугольничком и протянул летчику: – Атаману Анненкову донесение. Передадите лично в руки.

– Слушаю, товарищ генерал-майор! – Ефимов козырнул и полез обратно в свой самолет.

По его команде спешившиеся штурмовики ухватили «Сикорского» за хвост и развернули против ветра. Львов сам крутанул пропеллер, мотор зачихал, застрелял. Глеб перебрался к стабилизаторам и тоже уперся, вместе со всеми удерживая самолет, пока мотор не наберет обороты. Но вот Ефимов поднял руку, следившая за ним цесаревна звонко крикнула «Есть!», и штурмовики дружно попадали наземь. С-16 побежал по заснеженному полю, подпрыгнул и взлетел.

Глеб подошел к Татьяне и осторожно отер с ее лица снег, которым припорошил ее улетевший самолет. Затем подставил руки, помогая забраться в седло, и сам тут же легко запрыгнул на своего коня.

– Ах, Глеб Константинович, – улыбнулась цесаревна. – Кто бы мог подумать, что разведка так похожа на обычную верховую прогулку.

– Правда? – Глеб улыбнулся как можно добрее и ласковее. Получилось не очень: на изуродованном немецким снарядом лице любая улыбка становилась звериным оскалом, но он старался, и Татьяна оценила его старания… – Тогда я попрошу вас, ваше высочество: промните пока вашу кобылку. А вот они, – он указал на двоих штурмовиков, стоявших рядом, – составят вам компанию. Нам пока надо с картами поработать, и вам будет скучно…

Та, было, обиженно наморщила носик, но потом рассудила: разумеется, Глеб… Константинович очень хотел бы и сам с ней прокатиться, да эта проклятая война… И еще этот ужасный переворот…

Она дала кобыле шенкеля, и та весело помчалась по полю, где отчетливо виднелись следы авиационных лыж. А Львов развернул коня и двинул обратно к дороге, где стояли уже давно примеченные им бойцы передового дозора, между которыми жались трое пленных.

– Ну-с, и кто тут у нас? – поинтересовался Глеб, подойдя к пленным вплотную. – Какого полка, солдаты?

Вопрос относился к двоим пленникам. Третий – матрос – такого вопроса не удостоился.

– Мы, ваше превосходительство, с Кегсгольмского полку, – забормотали пленники.

– Та-а-ак… – Глеб протянул руку и сорвал с матроса бескозырку. Повернул к себе и прочитал название корабля на ленточке, – «Амур». Интересно, а что это забыл в Питере минный заградитель? Фонтанку минировал или Мойку?

Матрос не удостоил его ответом. Львов нахлобучил бескозырку ему обратно и спросил:

– С какого года служишь?

– С тринадцатого… – матрос ответил нехотя, словно выплюнул слова.

– Ага… А вы с какого? – повернулся Глеб к солдатам.

– С пятнадцатого, ваше превосходительство. Аккурат в марте и призвали…

– Обоих?

– Обоих…

– Так-так… – Львов жестом подозвал Чапаева. – Вот что, Василий Иванович, давай-ка, возьми человек десять по своему выбору и вколотите этим варнакам первичные понятия о военной дисциплине. А то не приветствуют, отвечают не по уставу – смотреть тошно. Только, Вася, я тебя очень прошу: постарайтесь, чтобы без излишнего членовредительства. Калечить за дурь как-то нехорошо.

Сам же он отвернулся и всмотрелся вдаль – туда, где так лихо скакала по снежной равнине полковник Романова…

Сзади раздались глухие звуки ударов, жалобные вопли. Глеб снял с руки перчатку и посмотрел на часы. Бежала по кругу секундная стрелка, вопли перешли в стоны…

– Ну, достаточно, достаточно, – Львов повернулся.

Штурмовики подняли пленников. Выглядели те… скажем, значительно хуже, чем за три минуты до того.

– Кто такие? – спросил Глеб.

– Рядовой запасного батальона лейб-гвардии Кексгольмского полка Рябышев, – один из пленников попытался вытянуться, но охнул и непроизвольно схватился за ребра.

– Рядовой запасного батальона лейб-гвардии Кексгольмского полка Егор Стылов, – второму все-таки удалось встать во фрунт и отдать Львову честь.

– А ты? – тяжелый взгляд на матроса.

Тот сплюнул, розовый плевок ударил в снег.

– Неужто мало? – спросил Глеб. – Серьезно?

– Велика хитрость, – хрипло выдохнул моряк, – вчетвером одного отдубасить. Попался б ты мне один на один…

– М-да? И что бы тогда случилось?

– А вот попадись ты нашим «амурцам» – небось узнаешь…

– Ну, если я вашим морячкам попадусь, то, скорее всего, меня тоже всей оравой долбить станут, – заметил Львов. – А ты тут что-то блекотал про один на один. Считай, что я попался, – он, не глядя, передал назад свой ППШ, скинул ремень с кобурой. Туда же последовал нож из-за голенища… – Приберите кто-нибудь оружие, – попросил Глеб и уже к матросу: – Пошли?

Они отошли на несколько шагов в сторону. Матрос ощерился, показав пару желтых фикс:

– Спасибо… Хоть напоследок душу отведу… А то мало мы вашего брата в Гельсингфорсе в проруби поспущали! – И с этими словами он кинулся на Львова…

Татьяна Соломаха, с изумлением смотревшая на происходящее, в ужасе закрыла рот кулачком: здоровенный матрос сжал пудовые кулачищи и прямо прыгнул на товарища Глеба. Ох! Только матрос почему-то промахнулся: товарища Львова на том месте не оказалось. Глеб отшатнулся в сторону, черной молнией мелькнула в воздухе нога, и матрос покатился по шоссе. Поднялся, рванул на груди бушлат, обнажая полосатую тельняшку, зарычал, ровно медведь, и снова пошел на товарища… просто на Глеба! Удар! Мимо! Глебушка как-то ловко упал на колено и коротко ударил матроса снизу-вверх. Прямо туда, в… в общем, туда. Здоровенный матрос согнулся, снова мелькнула нога, потом рука, затянутая в черную перчатку, другая…

Татьяна смотрела во все глаза и не могла оторваться. Глеб перехватил матроса, встал и швырнул его наземь. Тот упал и заизвивался, точно раздавленный червяк…

– Хватит, или еще? – спросил Глеб спокойно. Он даже не запыхался…

Татьяна вдруг почувствовала, что вот с таким человеком, с таким товарищем, с таким… с таким мужем, можно прожить всю жизнь спокойно и уверенно: тебя всегда будет, кому защитить…

– Так я спрашиваю: тебе достаточно или продолжить урок? – Глеб стоял в двух шагах от лежавшего и спокойно закуривал. – Ты не молчи: хоть как, да маякни. И, кстати: не лежи долго на снегу – простудишься.

Тот застонал, медленно подтянул ноги, с трудом встал на четвереньки и, охая, поднялся:

– Кондуктор минного заградителя «Амур», Семен Скорохватов[151], ваше превосходительство.

Хотел козырнуть, но обнаружил, что бескозырка валяется шагах в десяти и просто вытянулся по стойке «смирно».

– Ну, вот и познакомились, – улыбнулся Львов, и от этой улыбки Скорохватов непроизвольно дернулся. – Так что вы делаете в Питере?

– Прибыли по решению Центробалта.

– Да? И когда же это Центральный комитет был сформирован? – удивился Глеб, точно знавший, что в той – другой – истории Центробалт появился лишь летом семнадцатого.

– Да вот, четыре дня как, ваше превосходительство.[152]

– Ага… А ты, Сеня, кстати, по партийной принадлежности у нас кто? Или так – революционер по зову души? – И, заметив, что цесаревна, накатавшись, приближается к ним, добавил, прежде чем тот успел ответить: – Ну-ка, черпани снежку да вытри морду. Нечего девушку пугать…

Скорохватов вытер лицо снегом и ответил:

– Я – большевик.

– Охренеть! Прикинь, и я – тоже. Причем не какой-нибудь там, а председатель Петроградской ячейки.

– Врешь?!

– Товарищ Соломаха! – позвал Львов и махнул рукой. – Подойдите, подтвердите, что я руковожу Петроградской организацией РСДРП(б). А то тут некоторые не верят…

Но прежде чем одна Татьяна успела спрыгнуть с броневика и подбежать, к ним подъехала другая Татьяна.

– Я тоже могу подтвердить, – гордо заявила цесаревна. – У нас, в Тосно, и товарищ Фрунзе, и товарищ Сталин, и товарищ Луначарский и еще много кого. И я, кстати, тоже подала заявление. Вместе с папой, – закончила она, бросив на Львова лукавый взгляд. – Я скоро вместе с вами буду в собраниях участвовать…

В этот момент подбежала Соломаха, а от другого броневика спешил Евсеев. Они с готовностью предъявили свои мандаты и заверили Скорохватова, что товарищ Львов действительно является главой Петроградской ячейки.

Балтиец ошалело переводил взгляд с генерала на цесаревну и обратно. Видно было, что он оказался в положении человека, узнавшего о конце света через пять минут после окончания Страшного суда…

– Товарищ, – рискнул он наконец спросить у Евсеева. – А вот товарищ, – украдкой указал он на цесаревну, – что, действительно – полковник?

– Да, – хмыкнул Евсеев и окончательно добил Скорохватова: – Товарищ Романова – самый настоящий полковник. Уланский.

– Э-э…а-а?..

– И – да, она – дочь бывшего царя, товарища Романова…

Скорохватов вел разведывательный отряд по окраинам Петрограда. Кексгольмцев еще раз поколотили – просто так, для «просветления в уму», и отправили в Тосно, а балтиец взял на себя обязанности проводника.

После долгих раздумий Львов все же решил отложить свой визит к родне до лучших времен. Каковые должны были наступить в тот момент, когда он придет сюда в сопровождении не четырех сотен, а хотя бы полной бригады. Теперь его больше всего интересовали командиры частей петроградского гарнизона, в особенности – их политические настроения. В первую очередь – командира кексгольмцев барона Штакельберга. Этот деятель, помнится, активно воевал в Гражданскую, причем – не на той стороне. Вот только как с ним встретиться? Задача наверняка имела не одно решение, но что-то ни одно из них не приходило Глебу на ум…

Он настолько задумался о том, как бы это ему встретиться с бароном, что едва не налетел конем на высокого офицера, пытавшегося быстро пересечь улицу.

– Простите, сударь, – извинился Глеб, в последнюю секунду удержавший коня.

– Ничего, – неожиданно резким, металлическим голосом ответил незнакомец, – бывает.

– Товарищ командир, – обратился в этот момент к Львову один из штурмовиков.

Больше он не успел сказать ничего, когда высокий незнакомец в длинной шинели вдруг прищурился и спросил:

– Товарищ? Это что за новое обращение в армии? Быстро же вы, господин «спаситель отечества», на нужную сторону переметнулись!

– Тебе жить надоело? – спросил штурмовик, двинув своего коня грудью на говорившего. – Так ты не стесняйся, заходи. Поможем.

Но Глеб коротким взмахом руки остановил бойца и спрыгнул с седла.

– Не имею чести вас знать, милостивый государь, – отчеканил он, глядя в чуть выпуклые глаза офицера, – но по вашему тону понимаю, что вы напрашиваетесь на то, чтобы я забил ваши слова в вашу же глотку.

– Я – генерал-майор Врангель, Петр Николаевич, – гордо сообщил тот. – А вот вы, господин генерал – предатель России!

– Вы сошли с ума! – воскликнула Татьяна Романова и так шустро спрыгнула с седла, что Львов еле-еле успел ее подхватить. – Вы хоть знаете, господин Врангель, что Глеб… что Глеб Константинович штурмом взял Царьград и первым шел среди солдат?! Что он и его люди спасли нашу семью и… и вообще! Немедленно извинитесь!

Врангель презрительно посмотрел на цесаревну. Внезапно глаза его расширились и еще сильнее выпучились: он узнал. Помотал головой, словно отгоняя от себя морок, потом совсем другим тоном спросил:

– Ваше высочество? Ваше императорское высочество? Здесь? Но… – тут голос ему все же изменил. Лишь через несколько секунд он смог выдавить из себя не то хрип, не то стон. – Но как?..

– Я здесь вместе со своим командиром – генералом-майором Львовым. Мы прибыли на разведку, – милостиво сообщила Татьяна. – А вы что здесь делаете? Почему не на фронте?

– …И вот прикинь, Борь, – Глеб подался вперед. – Стоит передо мной навытяжку самый настоящий Врангель. И обстоятельно так докладывает, что недовольных Временным правительством в городе – до … матери! И что они планируют – что б ты думал?! Планируют они освободить государя и его семью из Царского Села. Как тебе, а?

– Погоди, так выходит, что все эти временщики скрыли историю про освобождение? – спросил Анненков. – Ай, молодцы! Надо ж было себе так жизнь испоганить…

– Ну, а я про что?! И вот на этом фоне караульная служба у этих орлов вообще не налажена. Я плакал, когда узнал, что они до сих пор пропускной режим не ввели…

– Да уж… Ну, а какими силами располагают наши оппоненты?

– На круг – девять полков и сводный морской отряд, численностью до пяти батальонов. Но это – считая юнкеров, запасников и тэдэ, и тэпэ. Дислокацию всех я на карте отметил.

– Ну что? – Анненков встал и хлопнул Львова по плечу. – Драть тебя, Глебка, надо, розгами да хворостиной, но вроде как поздно уже. Молодец, черт везучий! Иди, отдыхай. А завтра начнем планировать операцию по захвату Питера. Отдыхай пока, а то двое суток шлялся, черт знает где, а все-таки начальник штаба! Завтра тебе работы столько будет – пчелам позавидуешь, а муравьи – вовсе бездельниками смотреться будут…

14

Срочно!

Госпитальное судно «Британник» подорвалось на германской мине и затонуло. Большое количество жертв.

Газета «Ведомости» от 21 ноября 1916 г.

Шагал покорил нас, и даже его «нелепица», его зеленые и красные летающие и изогнутые люди кажутся давно знакомыми и художественно оправданными. Впрочем, может быть, осторожнее будет сказать, что уж слишком соблазнительна в Шагале печать подлинного дарования и, главное, очень тонкой, почти изысканной культуры рисунка и краски, чтобы наперед не простить ему его «чудачества» и полюбить его таким, каков он есть, как это делаем мы с каждым художником Божьей Милостью.

«Русские ведомости» от 21 ноября 1916 г.

Гибель Австрии, предопределенная самым фактом мировой войны, есть конечная историческая расплата за то гомерическое предательство, которое Франц-Иосиф совершил по отношению к русскому императору, спасшему для него венгерскую корону, и которое внушило знаменитому русскому поэту классические бичующие слова: «Прочь, прочь австрийского Иуду от гробовой его доски».

Пётр Струве, дневники.

Пока дивизия оставалась единственным островком стабильности в охваченной повальным сумасшествием империи, никто и не помышлял о том, чтобы отправлять куда-то царскую семью или большевиков. Слишком уж опасно стало в России, особенно если учесть, что, по словам питерских жителей, новое правительство не нашло ничего умнее, как открыть тюрьмы и выпустить всех, кого только можно. Самым ужасным, однако, оказалось то, что в порыве революционного подъема заодно выпустили и тех, кого нельзя, так что вечерами крупные города превращались в натуральное Чикаго времен Аль-Капоне и Лаки Лучиано.

Семью Романовых разместили в «прихватизированном» здании тосненской школы, которая находилась на отшибе – как раз рядом с границей территории дивизии. Всего-то и потребовалось чуть перенести проволоку и вкопать пару дополнительных столбов. Правда, Анненков настоял, чтобы окна, выходящие на улицу, были заложены кирпичом и забиты поверх котельным железом, а еще прямо перед бывшей школой теперь красовались натуральный дзот и пара стрелковых гнезд из мешков с песком.

Вместе с Романовыми проживал и Распутин. А вот старшая цесаревна решила взять строительство будущей жизни в свои собственные руки и практически не бывала в «расположении» семьи, предпочитая жить у Бориса. Да и Татьяна Николаевна уже подумывала, а не переселиться ли к Глебу…

В соседнем здании, где раньше находился архив дивизии, теперь обитали большевики и Александра. Но ни там, ни там не было возможности самим готовить пищу, так что ежедневно за завтраком, обедом, чаем и ужином члены РСДРП(б) встречались с членами царской семьи.

Одынец, посмеиваясь, рассказал, как поначалу горячие головы из большевиков и особенно – из большевичек пытались выказывать свое презрение к Романовым. Хотя царская семья держалась подчёркнуто дружелюбно, большевики таким запасом воспитания похвастаться не могли и твердо пытались бойкотировать именитых соседей. Но на защиту бывшего хозяина земли русской решительно встали Сталин и Луначарский, и остракизм как-то не прошел. Зато потом началась такая яростная агитация, что мягкий Николай не продержался и трех дней. Он полностью и безоговорочно капитулировал и очень скоро оказался в стане левых марксистов. Оказалось, что бывший император обладал прекрасной памятью и через неделю уже вовсю поддерживал большевиков в деле пропаганды среди своей семьи коммунистических идей, позволяя себе, однако, спорить с некоторыми постулатами Маркса, ссылаясь на Ленина, Сталина и Каменева. А в один из дней Глеб подавился и чуть не откусил ложку, услышав, как бывший император доказывает Сталину необходимость немедленной агарной реформы и уничтожения любой формы собственности, кроме общественной. Когда Борис, Татьяна Соломаха и Татьяна Николаевна дружно лупили его по спине, он смог прохрипеть только: «Маоист, блин…»

Первое время Борис и Глеб слегка посмеивались над этим ежедневным сюром, но после привыкли. И даже уже особо не удивлялись, когда пятнадцатилетняя Анастасия и двенадцатилетний Алексей буквально вцепились в Сталина и Фрунзе, требуя создать организацию юных коммунистов, в которую они собирались немедленно вступить.

Единственная, кому все эти страсти были глубоко фиолетовы, была Александра. У девушки появился искренне любящий муж, и она просто наслаждалась этим фактом. Разумеется, с Глебом и Борисом все отношения, кроме дружеских, были немедленно прекращены…

Вечерами офицеры, да и многие нижние чины, собирались в своеобразном клубе – двухэтажном здании недостроенной дивизионной унтер-офицерской школы. Сюда же приходили сестры милосердия, женщины-большевички, да и царская семья не брезговала подобными посиделками. Тут имелись рояль, фисгармония и два пианино, часто играл дивизионный оркестр, устраивались танцы. А еще здесь же располагалась дивизионная библиотека.

Вот как раз в нее-то и зашли вечером Александра и Сталин. Сталин хотел разыскать последнюю работу Дюринга, которую Сашенька обещала ему перевести на русский язык, чтобы Иосиф Виссарионович мог написать отповедь на весьма спорные утверждения этого экономиста.

Внезапно откуда-то сверху раздалась назойливая простенькая мелодия, и Александра замерла. Сталин удивленно посмотрел на нее: губы жены беззвучно проговаривали какие-то слова. Он пригляделся и прочитал по губам: «Я буду вместо, вместо, вместо нее, твоя невеста, честно, честная, ё!»

– Что это? – спросил он встревоженно.

В его мозгу молнией сверкнуло: «Неужели?! Неужели забеременела?!», потому что он точно знал: в состоянии беременности женщина вполне может требовать чего-то несусветного и нести совершеннейшую бессвязную чушь.

Но тут Саша заулыбалась, искательно заглянула ему в глаза и попросила:

– Поднимемся? Я тебе потом честно-честно все переведу, а?

Иосиф Виссарионович, было, нахмурился, но потом ласково улыбнулся:

– Конечно, татка[153]. Пойдем…

На втором этаже они достаточно быстро отыскали комнату, откуда раздавалась мелодия. Возле пианино сидел Львов и выстукивал одним пальцем этот незамысловатый мотив, а за ним сидели две Татьяны: Соломаха и Романова. Сталин пригляделся, потом вдруг тихо фыркнул и легонько толкнул Сашеньку локтем. Та присмотрелась и с трудом подавила смех: девушки жадными глазами пожирали Глеба, но вдруг разом синхронно поворачивались и бросали друг на друга свирепые взгляды. А потом снова поворачивались к Глебу…

– А кроме Глюкозы еще что-нибудь можешь? – спросила Александра.

Львов резко обернулся и захлопнул крышку клавиатуры:

– Да я и Глюкозу-то не могу, – усмехнулся он. – Я с пианино не дружу… На гитаре еще – туда-сюда, только – на шестиструнной, а здесь таких… – Он махнул рукой, а потом весело добавил: – А на этом сыграть я могу, но мне нужно сперва показать: на какие клавиши нажать и сколько раз…

Все засмеялись. В этот момент раздался грохот сапог: по коридору шли офицеры. Один из них – пилот-подпоручик Орлов[154] нес в руках отменного качества гитару. Концертную. Испанскую. Шестиструнную.

– А вот мы сейчас и попросим товарища Глеба показать нам: как он играет на гитаре? – произнес Сталин.

Офицеры, услышав это, подошли, и Орлов протянул Львову инструмент:

– Сыграйте, командир…

Львов взял на пробу пару аккордов, а потом вдруг тронул их легким перебором:

Темная ночь, только пули свистят по степи,

Только ветер гудит в проводах, тускло звезды мерцают…

В темную ночь ты, любимая, знаю, не спишь,

И у детской кроватки тайком ты слезу утираешь.[155]

Сашенька не выдержала и подхватила:

Как я люблю глубину твоих ласковых глаз,

Как я хочу к ним прижаться сейчас губами…

Темная ночь разделяет, любимая, нас,

И тревожная черная степь пролегла между нами.

Дуэт слушали в гробовой тишине. Мрачнели лица офицеров и унтеров, тоже подтянувшихся на музыку. Сжимались кулаки, стискивались до скрипа зубы. А когда раздалось:

Смерть не страшна, с ней не раз мы встречались в степи,

Вот и теперь надо мною она кружится…

губы собравшихся непроизвольно зашевелились, повторяя слова.

Песня кончилась, но никто не смел произнести ни слова. Казалось, в комнате слышно, как стучат сердца. И только появление Анненкова под руку с Ольгой Николаевной разрушило заговор молчания…

Львов протянул гитару Орлову:

– Ну, а теперь ваша очередь, подпоручик.

Тот отрицательно помотал головой:

– Нет, командир. Уж извините, – он спрятал руки за спину, – но после вас я к ней и притронуться не могу…

Сашенька посмотрела на Львова:

– Глеб? А ты помнишь «Группу крови?»

– Я-то помню, – генерал Львов улыбнулся и вопросительно глянул на Анненкова.

– А что я? Могу подыграть на рояле…

Вся компания пошла вниз, в большой зал, где стоял рояль.

Анненков подошёл к инструменту в углу, сдёрнул чехол, пододвинул стул и сел, открыв крышку.

– «Группа крови», говоришь… – он размял пальцы и неожиданно нажал одну клавишу.

Зазвенел чистый тонкий звук. Львов кивнул и быстро подстроил гитару. Затем кивнул Борису, и незнакомая мелодия начала пульсировать в тяжёлом ритме.

Тёплое место, но улицы ждут

Отпечатков наших ног,

Звёздная пыль на сапогах.

Мягкое кресло, клетчатый плед,

Не нажатый вовремя курок,

Солнечный день в ослепительных снах.

Группа крови на рукаве,

Мой порядковый номер на рукаве,

Пожелай мне удачи в бою,

Пожелай мне

Не остаться в этой траве,

Не остаться в этой траве,

Пожелай мне удачи,

Пожелай мне удачи[156].

Басовые аккорды на рояле органично вплетались в гитарные риффы, а мелодия в верхнем регистре удачно дополняла голос, так что вышло все вполне пристойно хоть и без репетиций.

– Господи, что это? – Ольга, сидевшая в углу в мягком кресле, выпрямила спину и чуть нагнулась вперёд, а глаза на красивом лице округлились, словно у мультяшного эльфа.

Сестра схватила ее за руку. На глазах Татьяны навернулись слезы. В углу громко вздохнула, давя плач, другая Татьяна…

– А «Иду на вы»? – Саше был наплевать на реакцию окружающих, и, словно хмельная, она чуть прикрыла глаза, словно в её голове уже стучали барабаны вступления.

– Текст я знаю, но вот сыграть… – Глеб, достал из кармана монетку, провел по струнам. Жесткий металлический звук всколыхнул тишину, и под неторопливый басовый ритм он речитативом начал:

Я пишу тебе, грозный хан…

Самый быстрый гонец мой спешит к тебе.

Слышал я, ты покинул стан,

И четыре недели сидишь в седле[157].

Так же медленно и неспешно, словно танк, вступил рояль, и второй голос подхватил:

Ты ответь мне, любезный хан,

Почему гонит ветер с востока чад,

И в бездонный, кровавый чан

Окунулся закат?

Если в эту страну ты пришел, как вор,

Если смел ты нарушить наш договор,

Значит, клятвы твои мертвы —

ИДУ НА ВЫ!

Неожиданно ритм подхватил Сталин, выбивавший чёткие доли ладонью по сиденью стула. Ритм постепенно ускорялся, словно разгонявшиеся для атаки всадники.

Я пишу тебе, мерзкий хан!

Мой гонец был зарезан тобой в степи,

И летишь ты от крови пьян,

Все сжигая дотла на своем пути.

Анненков перехватил взгляд Сталина и, качая головой, ввёл его в синхронную пульсацию ритма, а Глеб, поймавший кураж, выделывал на концертной гитаре такое, от чего инструмент не пел, а, захлёбываясь и хрипя, выл от ужаса…

Знаю, знаю, чему ты рад,

Что за крики и стоны корёжат степь —

Это жжешь ты мой стольный град,

Сея ужас и смерть.

За поруганных жён, за убитых детей,

За святыни, что в злобе швырял под коней,

Не сносить тебе головы!

И после паузы уже четыре голоса подхватили словно заклинание:

ИДУ НА ВЫ!

Кто-то из казаков, затянутый этим в глухой черный омут бешеной ярости, рванул из ножен шашку, и в зале завертелся сверкающий вихрь. Песня грохотала, словно танковая атака, и, привлечённые странными звуками, в зал постепенно начали подтягиваться новые слушатели из других комнат.

Я пишу тебе, мертвый хан!

Потому что сегодня в честном бою

Не умрёшь ты от честных ран,

А как злую собаку тебя убью!

Не насилуй своих богов.

Им невмочь! Потому что за правды свет

Реют стяги моих полков,

Для священных побед.

По дремучим лесам, через звёзды в ночи,

Сквозь ветра, о которые точим мечи,

По коврами из ковыль-травы —

ИДУ НА ВЫ!

Это выкрикивали все! Дикий хор голосов, и не песня уже, а боевой клич, рев атаки гремел под сводами зала. Молоденький прапорщик с полным георгиевским бантом вдруг рванул из ножен кинжал. Скинул с себя гимнастерку и полоснул лезвием по руке. И тут же рядом полный подполковник-артиллерист выхватил из его рук клинок, резанул себе запястье, и кровь их смешалась на полу.

К ним потянулись остальные. Шалые безумные глаза, оскаленные рты, стиснутые кулаки, вздетые над головами. И над всем этим грозной лавиной катилось: «Я! ИДУ! НА ВЫ!!!»

Бывший император всея Руси, а ныне – гражданин Романов Николай Александрович, смотрел на эту вакханалию с ужасом и оторопью. На его глазах словно оживал вечный кошмар просвещённой Европы – дух русского воинства, сметавший армии и царства. Он попытался молиться, но в голове путались слова, а губы не могли произнести ничего, кроме «Боже!..»

Он с трудом оторвал глаза от своей дочери, размахивавшей неизвестно откуда взявшимся клинком, от другой дочери, дико, по-ведьмовски визжавшей что-то нечленораздельное, и обнаружил рядом с собой Луначарского. Тот стоял, комкая в руках платок, и его била крупная дрожь.

Песня закончилась, и Александра громко, в голос, расхохоталась. Это было столь жутко, что Николай почувствовал, как разум покидает его. Он содрогнулся всем телом и поднял умоляющие глаза на своего соседа:

– Эм-м… Анатолий Васильевич?

Тот молчал, вперив остекленевшие глаза куда-то вдаль…

Николай вздохнул:

– Господи, боже… Я же не засну сегодня… Разве что, – он снова взглянул на Луначарского, – бутылку коньяка? Для успокоения…

– Да, боюсь, бутылки будет маловато… – выдавил из себя тот.

И словно старые приятели они плечо к плечу пошли по коридору, не произнося ни слова. Такое надо переживать молча…

Но на следующий день планированием штурма Петрограда заняться не вышло. Анненкова разбудил громкий стук в дверь:

– Атаман! Тревога!

Борис вылетел из постели, словно летчик, выброшенный катапультой из подбитого самолета. Первым делом в его руках оказался ППШ. Глухо лязгнул затвор, а командир Георгиевской дивизии уже натянул бриджи и мгновенно сунул ноги в сапоги.

Ольга потянулась на кровати и сонно пробормотала:

– Ну, ты куда?..

– Вставай, малыш, тревога, – Борис быстро мазнул девушку губами и выскочил в дверь, нахлобучивая на ходу фуражку и затягивая ремень.

У дверей тянулся вестовой из штаба.

– Что там?

– Дальний дозор прискакал, товарищ атаман! – козырнул тот. – К нам движутся какие-то войска с Питеру…

– За мной! – Анненков уже бежал вниз по лестнице. На ходу обернулся, – Генерала Львова уже предупредили?

– Никак нет! – отозвался вестовой, грохоча сапогами. – Приказано было поперву вам доложить…

Генерал только кивнул головой, легко меняя направление движения. Без всякого стука влетел в комнаты, занятые Глебом, и замер.

В неверном свете ночника он разглядел одевающегося Львова. Рядом с начальником штаба дивизии лежал такой же ППШ и колодка с маузером, но не это поразило Бориса. На широкой кровати виднелись две женские головки, в которых атаман с изумлением опознал Татьян – Соломаху и Романову.

Он открыл, было, рот, чтобы высказаться по этому поводу, но тут Глеб вскочил, одернул китель и прижал палец к губам. Потом подхватил оружие, быстро склонился над постелью, поцеловал обеих своих подруг и, стараясь не шуметь, метнулся к выходу.

– Не надо их будить, – выдохнул он. – Умаялись, няшки…

– Кто?! – едва не расхохотался в голос Анненков. – Как ты их назвал?!!

– Ой-ой, можно подумать, ты этого словечка не слышал. А у меня дочка его очень любила… – И тут же совсем другим тоном: – Что стряслось?

Пока они бежали к штабу, успели обсудить и выработать общее направление действий. А дивизия уже шевелилась и ворочалась, словно просыпающийся медведь. Но все делалось в строгом порядке: вскрывались оружейки, строились перед казармами роты и батальоны, фыркали прогревающимися двигателями броневики и грузовозы, всхрапывали кони, которых выводили из конюшен драгуны, казаки и артиллеристы. Стрекотали мотоциклы, на которых носились туда-сюда ординарцы и адъютанты, а потом вдруг рыкнул, затрещал авиационный двигатель, и над расположением взлетели два аэроплана. «Сикорские» помахали крыльями и потянулись вдоль Московского шоссе. План «Отражение внезапного нападения противника на расположение дивизии» исполнялся по пунктам четко и уверенно…

Сводный отряд моряков из Кронштадта двинулся к логову контрреволюции в Тосно по железной дороге. Его командир – социал-демократ Антонов-Овсеенко[158] чувствовал себя совершенно спокойно: по сведениям, полученным из фракции большевиков, Георгиевская дивизия уже полностью распропагандирована, так что арестовать офицеров и царскую семью будет несложно…

– Т-товарищ купал… упал… упл… уплномочный, – сумел выговорить наконец матрос в засаленном бушлате и надписью «Гангут» на ленте грязной бескозырки. – Братва просют до нас. Там чичас политграмота…

Владимир Александрович незаметно поморщился: от моряка явственно разило спиртным сивушным духом. Но поднялся и пошел следом за матросиком – туда, где визжала гармошка и нестройный хор завывал: «Напрасно старушка ждет сына домой…»

Моряки-балтийцы веселились, дорвавшись до классных вагонов, в которых отродясь не бывали. Прямо перед Антоновым-Овсеенко двое балтийцев подцепили ножами обивку мягкой полки и теперь тянули ее на себя. Материя рвалась тяжело, матросы сипловато бранились.

– Товарищи! – уполномоченный хотел попросить дать дорогу, но тут обивка не выдержала морского натиска и с громким треском разъехалась, обнажая волосяное нутро. Оба моряка, не удержавшись, повалились на других, сидевших напротив. Те вскочили, вспыхнула потасовка…

– А ну, ша! – рявкнул кто-то, после того как были разбиты в кровь пара физиономий. – Ща нам уполномоченный сказать чаво хотит! Слухаем тебя, товарищ!

Антонов-Овсеенко заговорил про скорейшее окончание войны, про давно покинутые дома и поля, помянул революционную сознательность. Особенно подробно он остановился на храбрых моряках и их главной роли в недавней ноябрьской революции…

Его слушали жадно, приоткрыв от внимания рты. Доброе слово и кошке приятно, а уж человеку… Завороженные матросы поверили в свой собственный героизм и в то, что сейчас нужно только прикончить пару-тройку особо вредных офицеров и – вот она! Победа!..

Орудие бухнуло совершенно неожиданно. И вслед за звуком выстрела разом заскрипели тормоза. Моряки снова попадали один на другого. Антонову-Овсеенко пришлось хуже всех: он оказался в самом низу этой кучи малы. А когда он, оглушенный и полузадушенный, смог наконец подняться, в вагоне уже никого не было. Кряхтя и поминая про себя чью-то мать, Владимир Александрович бросился к выбитому окну, узнать, что случилось…

Действительность оказалась суровой и пугающей: в полуверсте от их эшелона дымил настоящий бронепоезд. Его орудия и пулеметы недвусмысленно смотрели в сторону поезда балтийцев, а с фланга растерянную толпу моряков охватывали конные.

– А ну, бросай оружие! – крикнул кто-то из кавалеристов. – Ложь, к такой-то маме, пока вас всех в капусту не покрошили!

Моряки жались к своему составу, но оружие пока не бросали. Наоборот, кое-где залязгали затворы…

Антонов-Овсеенко понял, что надо срочно брать ситуацию под свой контроль. Иначе сейчас кто-то из особо отважных революционных матросов нажмет на спуск, а бронепоезд после этого положит всех, не разбирая ни правого, ни виноватого…

Он вышел вперед и поднял руку:

– Товарищи! – закричал он во всю мощь своих легких. – Товарищи, это – ошибка! Мы – свои! Мы идем к вам на помощь!

– М-да? – удивился какой-то всадник, подъезжая поближе. – А на кой нам помощь, дорогой товарищ? Мы вроде как ни у кого помощи не просили?

Однако часть кавалеристов опустила оружие. Бронепоезд пока хранил молчание…

– Я – уполномоченный Временного правительства и Петроградского совета солдатских депутатов! – сообщил Владимир Александрович. – Вот мой мандат… – и он протянул конному бумагу, подписанную председателем правительства князем Сергеем Львовым и военным министром Борисом Савинковым.

Тот поднес ее к глазам, прочитал. Заинтересованно посмотрел сверху вниз:

– Ага, значит, ты – Антонов-Овсеенко? Тот самый?

– Ну да, – не без гордости отозвался Владимир Александрович. – Тот самый, товарищ, тот самый. Вон хоть у товарищей моряков спросите…

С этими словами он обернулся к балтийцам. Те, несколько успокоенные, подались вперед. Один из них, с торчащим из-под бескозырки рваным ухом, ухмыльнулся:

– Да он это, он, братишка! Не сумлевайся…

– Ага, – повторил всадник и призывно взмахнул рукой.

Подъехали разом человек сорок, и один из них вопросительно взглянул на первого всадника:

– Слушаем, товарищ атаман.

– Значит так, – начал «товарищ атаман». – Этих, – жест в сторону матросов, – разоружить, содрать брюки и всыпать плетей по пятнадцать. Если кто-то покажется особо тупым – добавить пяток, но не больше. Потом отобрать все спиртное, какое найдется, кокаин, морфий и всякую прочую гадость и отправить в город пешим ходом. Да, только сперва перепишите всех: если еще раз с кораблей сбегут или еще что – расстреляем. Вопросы?

– Никак нет, товарищ атаман!

– А вот с тобой, Антонов-Овсеенко… – Анненков, а это был именно он, задумался. – С тобой… Глеб мне про тебя столько всего рассказал, что я вот думаю: тебя один раз убить – мало. Ты с нами поедешь – пусть особисты с тобой вдумчиво поговорят.

Два человека тут же напрыгнули на Владимира Александровича, и через пару секунд он лежал скрученный и спелёнатый так, что даже извиваться не мог. Последнее, что услышал бывший уполномоченный, бывший меньшевик, да и фактически уже бывший человек, было:

– Ребята, прежде чем начать сеанс массажа седалищ, расспросите этих хануриков, сколько еще поездов к нам идет?..

Автомобиль назначенного «диктатором для ликвидации беспорядков» Кишкина[159] медленно катил по Московскому шоссе. Рядом шли колонны 68-го Бородинского пехотного полка – одного из двух, выделенных Северным фронтом для участия в свержении императора[160]. Пообочь дороги, не торопясь, рысили всадники из 15-го Татарского уланского полка.

Автомобиль диктатора догнало другое авто, обогнуло и остановилось. Из него вышел, поправляя казачий чекмень, полковник Половцев[161]. Кишкин велел остановиться, но прибытия своего военного эксперта ждал сидя.

– Я распорядился разворачиваться в боевые порядки, – сообщил полковник. – Противник у нас серьезный, и походным порядком его не взять…

– Вам, разумеется, виднее, – осторожно сказал Кишкин. Его покоробило, что бывший командир Петроградского гарнизона не удосужился его поприветствовать, но потом Николай Михайлович рассудил, что он ведь – человек не военный.

Раздались выкрики команд, бородинцы зашевелились, завозились, колонны начали разворачиваться и принялись расползаться по заснеженным полям.

– Вы, господин диктатор, – произнес Половцев, – в тыл бы оттянулись. Здесь сейчас может стать жарко.

Кишкин встал в автомобиле и завертел головой. Вокруг, кроме выделенных на подавление Георгиевской дивизии войск, никого. Николай Михайлович удивленно посмотрел на полковника, но тот ответил спокойно:

– Я, видите ли, знавал многих из тех, кто сейчас служит у Анненкова. И могу вам сказать с полной уверенностью: это люди храбрые и опытные.

И тут же, словно в подтверждение слов Половцева, сверху раздалось татаканье пулемета.

– Ложитесь! – рявкнул полковник и рухнул лицом в грязь.

Кишкин, еще не понимая, что происходит, опять завертел головой. Солдаты, путаясь в длинных полах шинелей, неуклюже разбегались с дороги. Вдруг опять пронзительное та-та-та-та-та. Несколько солдат упали, потом раздались удары по металлу. Николай Михайлович удивился – в металле автомобиля появились дырки. А потом что-то тяжело ударило его в грудь. Еще. Еще. Кишкин хотел закричать, но не смог вздохнуть. Он снова удивился: почему? И умер…

Подпоручик Орлов продолжал планировать с выключенным двигателем и упоенно расстреливал разбегающихся из пулемета. Снизился примерно до сорока сажен, крутанул магнето. Мотор радостно зарокотал и потянул С-16 вверх. Выше, еще выше… Уровень высотомера показывал, что они с аппаратом влезли почти на три версты. Орлов покрутил головой: ага! Вон там, левее, верстах в десяти – скопление конных…

Иван Александрович дотронулся до рукояти кинжала, который вчера подарила ему доктор Александра Джугашвили, прицелился.

– Иду на вы! – закричал он и бросил аэроплан вниз…

Авианалет произвел на наступавших тягостное впечатление. Потери, конечно, были невелики: сорок два убитых и столько же раненых, но ощущение беззащитности, без какой-либо возможности ответить, подействовало на солдат, да и на многих офицеров угнетающе. Полковник Половцев мотался, уговаривал, упрашивал, умолял, но наступление неотвратимо теряло скорость. К тому же смерть командира лейб-гусарского Павлоградского полка полковника графа Толя[162] не прибавила войскам ни смелости, ни решимости.

Но все же, пусть медленно и неохотно, войска двигались к Тосно. Половцев уже надеялся, что все может окончиться не очень плохо: наверняка георгиевцы понесли значительные потери во время Стамбульского десанта, а под его командой все же около сорока тысяч штыков и сабель. Даже броневики есть, целых восемь штук. Правда, с артиллерией не очень, но военный министр заверил его, что их поддержат моряки-добровольцы, которые движутся по железной дороге и везут шесть пушек, снятых с кораблей и установленных на импровизированные лафеты. Вот, кстати, это не они ли?

Полковник прислушался: так и есть! Где-то вдалеке гулко ударили орудия. Раз, еще раз… И тут вдруг прямо перед его автомобилем разорвался снаряд. Совсем рядом загремело ура, потом зарокотали пулеметы. Половцев поднял голову, огляделся… Нет! Этого не может быть!..

34-й Севский пехотный полк, в тылу которого сейчас находился полковник, попал в огневой мешок. Откуда-то выскочили сани с установленными на них пулеметами и единым ударом накрыли наступавшие батальоны. Гулко рванул тяжелый гаубичный снаряд, потом еще один, а потом по полю прокатился огненный вихрь.

– Назад! Назад! – срывая голос, надрывался Половцев, а потом затих, поняв бессмысленность своего крика. Кто услышит его в этом тяжелом грохоте, который, кажется, само небо рвет на куски?

Севского полка больше не существовало. Были какие-то одуревшие от ужаса люди, разбегавшиеся по полю, а пулеметы гремели и гремели свою песнь, ставшую реквиемом четырем тысячам верных Временному правительству солдат…

Львов влез на кабину броневика, выпрямился и поднес к глазам бинокль. Так. Бегут, голубчики. А вот дальше на левом фланге разворачивается настоящий бой.

Он зло сплюнул: как же здесь не хватает нормальной связи! Сейчас бы перенести огонь легкогаубичного дивизиона да умыть кровью наступающих по полной программе!

– Зар-р-раза! – с чувством произнес он, спрыгнул с броневика и саданул в бок машины.

Распахнулась броневая дверь, и оттуда высунулась потная голова в кожаной фуражке:

– Куда?

– Принимай влево, и уступом – на подмогу парням из второй бригады! – скомандовал Львов и махнул рукой Чапаеву. Тот подъехал, ведя в поводу второго коня.

– Вперед, Василий Иванович! – скомандовал Глеб, забираясь в седло. – Надо поднимать Одынца, чтобы его батальоны – сразу, броском вперед! Погнали!

Всадники понеслись по снежной равнине. Из-под копыт летели снежные комья, кони окутывались паром, а наездники неслись бешеным наметом, прижавшись к шеям своих скакунов…

– …Викентий Иванович! – Глеб осадил коня рядом с полковником. – По шоссе идет до полка пехоты, а у вас есть роскошная возможность зайти им во фланг. Вперед! Вперед, родимые! – рявкнул он уже окружившим их штурмовикам.

Одынец откозырял и тут же принялся раздавать приказания. А Львов погнал коня к своему последнему резерву – зенитному дивизиону…

К вечеру сражение в основном закончилось. Анненков ошибся, решив, что основной удар противник будет наносить вдоль железной дороги. Сам он поступил бы именно так: поездами проще подвозить снабжение, да и доставить к полю боя тяжелые орудия не в пример легче. Но здешние вояки то ли безграмотны, то ли дураки, а вернее всего – и то, и другое. В результате атаман двигался вдоль «железки» с основными силами дивизии – полторы бригады, саперы, кавалерия, бронепоезд, почти вся артиллерия. Именно поэтому Львов, которого Борис послал на второстепенное направление, принял на себя основной удар. Три полка против четырех, правда, легкогаубичный, зенитный и автоброневой дивизионы несколько выравнивали шансы. К тому же сильно помогла авиация: два самолета из трех вились над шоссе и методично расстреливали наступающие войска из пулеметов.

2-й донской казачий полк оказался единственным, вырвавшимся из той бойни, которую устроил Львов полковнику Половцеву, почти без потерь. 67-й Тарутинский и 68-й Бородинский пехотные и 2-й лейб-гусарский Павлоградский полки потеряли до половины личного состава, 34-й Севский буквально полег под сосредоточенным артиллерийским и пулеметным огнем. 15-й уланский Татарский полк сдался в полном составе, во главе со своим командиром, полковником Полтарацким[163].

Сильнее всего досталось 36-му Орловскому пехотному и 3-му Уральскому казачьему полкам. Полковник Половцев собрал в кулак свои бронеавтомобили и попытался прорваться через шоссе к железной дороге. Зачем ему это понадобилось, никто уже никогда не узнает: у Анненкова его ждала не просто горячая, а прямо-таки раскаленная встреча. Но, так или иначе, Половцев атаковал автобронедивизион, подкреплённый автомобильными зенитками. Львов отогнал от зенитного орудия номер два наводчика и лично сжег два броневика, а потом долго и тщательно гвоздил отчаянно рвущихся орловцев. Он так увлекся этим занятием, что прозевал фланговую атаку уральцев. Опомнился лишь тогда, когда казаки уже ворвались на позиции дивизиона.

Глеб свалил полдесятка противников из ППШ, но потом схлопотал скользящий удар шашкой по голове и отключился. Заметивший это Чапаев дико завопил: «Командира убили!», от чего артиллеристы озверели по полной программе и буквально в упор расстреляли казаков. Вернувшиеся бронеавтомобили разогнали уцелевших, и тут к ним во главе конвойной сотни примчался Анненков. Увидев обезумевшего от горя Чапаева и Глеба с залитой кровью головой, Борис Владимирович почернел лицом и, прежде чем кто-то успел его остановить, кинулся в погоню. Из уральских казаков спаслись лишь те, кому хватило ума прикинуться мертвыми.

Когда же Анненков вернулся, то застал следующую картину: Львов, с замотанной окровавленными бинтами головой, стоял возле чудом уцелевшего телеграфного столба, на котором дергалось свежеповешенное тело в казачьем чекмене.

– Это кто? – только и смог спросить Борис.

– Это не «кто», а «что», – спокойно ответил Глеб. – Это, видишь ли, полковник Половцев. Редкая сука и один из организаторов свержения твоего будущего тестя…

– А твоего? – опешил Анненков.

– Ну, не знаю… Туманно как-то все… – протянул Львов.

– А чего он – «сука»?

– После революции удрал в Англию, а потом как-то вдруг оказался хозяином кофейной плантации в Восточной Африке и директором казино в Монте-Карло[164]. С чего бы это, а?

– Ага, – задумчиво согласился Борис. – Ладно, ты как?

– Голова болит…

– Неужто сегодня поститься будешь и спать один ляжешь? – в деланном изумлении округлил глаза Анненков.

– Ну, это – вряд ли… – с интонациями товарища Сухова ответил Глеб, и оба рассмеялись.

А мимо них неумолимо, точно смерть, шли на Петроград батальоны Отдельной Георгиевской патроната Императорской фамилии штурмовой дивизии…

15

Революция и революционные преобразования в России

Революционные преобразования в нашей стране давно назрели и перезрели, как и полная модернизация общества. Перевод его на новые, индустриальные рельсы.

Страна, занимающая одну шестую часть всей обитаемой суши, не может не находиться в центре внимания борьбы за ресурсы и контроль за глобальными транспортными путями.

И только сильная экономика, современная и передовая армии и грамотный народ в состоянии защитить себя от поползновений любого внешнего врага.

Но что мог сделать Николай Романов, связанный по рукам и ногам горой условностей сословного общества, хороводом казнокрадов и старой, разваливающейся системой управления? То, что он и сделал, передав управление страной, в руки самого народа в лице его передовой части – партии большевиков, выросшей из народа и являющейся самим народом в своих представителях на местах и в центральном аппарате.

Значит ли это, что мы должны полностью уничтожить старые системы управления и всю экономическую систему для постройки нового общества?

Нет, товарищи. Как ни уничтожай старое, но новых людей нам только предстоит воспитать. И это десятилетия. А управлять по-новому нужно уже сейчас, сегодня.

Огромное количество обученных специалистов осталось от прежней системы. Военные, инженеры, учителя и научные работники. И всё это наши с вами люди. У новой России нет и не может быть лишних людей. Каждый гражданин нужен и ценен. И мы не будем надевать идеологические шоры при взгляде на специалистов той, старой России.

Встроить старое в новые отношения, изменить его так, чтобы оно, это старое работало для новых целей – первоочередная задача партийно-хозяйственных органов.

Конечно, мы не должны проходить мимо случаев контрреволюционной пропаганды или противоправных действий. Но всегда и везде нужно чётко разделять непрофессионализм, некомпетентность и головотяпство от преступного умысла и антигосударственной деятельности.

Сейчас старым специалистам очень тяжело. Рухнул их мир, в котором они выросли и воспитывались. Рухнуло всё, что они строили и создавали, и на этом месте возникает нечто новое и часто, пугающее своей новизной. И кто как не люди новой, революционной формации должны протянуть руку помощи этим людям, потерявшим привычный жизненный уклад.

Отдельно хочу предостеречь создаваемые органы Комиссариата внутренних дел от чисток по любому признаку кроме антигосударственной деятельности. Никакие сословные, имущественные или национальные признаки не должны влиять на рассмотрение действий гражданина и вынесение справедливого решения по его поступкам.

Революционная сознательность, честность и непредвзятость должна стать знаменем наших революционных защитников и их непреложным правилом в ежедневной деятельности.

Из выступления на партийном активе Петроградского городского комитета ВКП(б).

И. В. Сталин. Газета «Правда» от 28 ноября 1916 г.

Был я у Бальмонта. Несколько человек гостей: чёрствый и знаменитый Сологуб, человек пять скромных поэтёнков и две хорошенькие декадентские девицы.

Бальмонт мил, рыж, мёрз от холода, на плечах шарф одной из дев, интересовался моей музыкой, увлёкся (к большой моей радости) пятым «Сарказмом» и подарил свою книжку с надписью «Волшебнику звуков С.С. Прокофьеву, в высокий дар которого я верю». Я был этим очень горд.

Записки С.С. Прокофьева, ноябрь 1916 г.

По Петербургу подразделения дивизии двигались так же, как по Стамбулу, с разведкой, боковыми дозорами и арьергардным прикрытием. Согласно уже давно и твердо отработанному плану «Наступление штурмовой дивизии по урбанизированной территории, в условиях активного противодействия противника», раздел три: «Наступление дивизии в условиях численного превосходства противника». Вместо бригад и полков все, по известной схеме, разбились на штурмовые колонны, отряды и группы, и каждая группа получила свои цели: первоочередные, второй и третьей очереди. Под контроль брали все узлы городской инфраструктуры: мосты, телефонные станции, вокзалы, трамвайные депо, причалы, перекрестки и даже просто господствующие здания.

Временное правительство почти сразу же оказалось в условиях изоляции: казаки и драгуны при поддержке броневиков немедленно захватили все узлы связи и отключили все линии, ведущие к Таврическому и Зимнему дворцам.

Львов вспомнил, что на Франко-Русском заводе в ремонте должен находиться крейсер «Аврора», и тут же бросился к Анненкову:

– Борь, дай мне на завод сходить!

– На какой завод и за каким чертом он тебе понадобился? – поинтересовался тот, а выслушав объяснения, хмыкнул. – Блин, ты точно – ненормальный. На кой тебе этот крейсер сдался? Толку-то в нем?

– Ну, во-первых, это все-таки четырнадцать шестидюймовок. С весьма нехилой дальнобойностью. Если что-то пойдет не так, то восемь орудий в залпе могут оказаться совсем не лишними, – начал перечислять Глеб. – Во-вторых, контроль за рекой в городе, который изрезан всякими водоемами почище Венеции, – тоже штука полезная. В-третьих…

– А в-третьих и главных, – расхохотался Борис, – ты сейчас готов палец себе отрезать, лишь бы самолично бабахнуть с этого крейсера по Зимнему! Ладно, ладно, – он примирительно хлопнул друга по плечу. – Будем считать, что я проникся и убедился в необходимости этого крейсера. Бери своих любимцев и дуй. «Гебен» ты уже захватил – беги, добавляй в свой актив «Аврору».

К этому моменту в городе развернулось настоящее сражение. Временное правительство от греха подальше перебралось в Зимний, оборонять который было проще, чем любой другой объект, за исключением разве Петропавловской крепости, и пыталось подтянуть туда оставшиеся верными войска. Отчаянно оборонялись юнкера, впрочем, так же отчаянно, очертя голову, переходили на сторону штурмовиков. Остатки петроградского гарнизона были готовы удариться в беспорядочное отступление, если бы нашлось куда. Но – увы! – бежать некуда, и потому солдаты сопротивлялись с упорством обреченных. Кроме них по городу метались обеспамятевшие от ужаса анархисты и какие-то вовсе уж непонятные группировки из вооруженных студентов и гимназистов, которые даже сейчас пытались решать собственные проблемы и разногласия, то и дело вступая в бои друг с другом.

И в этом хаосе и безумии железной поступью шли штурмовые группы штурмовиков, жестоко и яростно давя любые попытки сопротивления. Одна из таких групп, которой командовал зауряд-прапорщик Чапаев, как раз подошла к Главпочтамту…

Передовой дозор доложил, что в здании почтамта засело какое-то подразделение Петербургского гарнизона, и засело крепко, выставив парочку пулемётов в окна и стрелков на крыши. Чапаев вспомнил, как его обожаемый командир говорил: «Наша основная цель в городе – вокзалы, почты, телефон», и быстро поставил своим бойцам боевую задачу: выбить из здания почтамта непонятных вояк и взять здание под свой контроль. В успехе Василий Иванович Чапаев, имевший под своей командой полноценную роту штурмовых саперов, усиленную пятью пулемётами и двумя полевыми пушками, не сомневался: мало найдется в мире солдат – если только найдутся вообще! – способных выдержать удар тех, кого боготворимый Львов именует не иначе, а только «элита элит»!

Основная часть бойцов была ещё на Малой Морской улице, когда к Чапаеву подлетел боец дозора на новенькой мотоциклетке «Харлей». Добрый десяток этих машин нашелся в Стамбуле, и, разумеется, штурмовики немедленно прибрали к рукам такие полезные в хозяйстве вещи.

Не слезая с мотоциклета, он откозырял:

– Василь Ваныч! Тама стрельба идёт!

– Так сейчас везде стреляют, – Чапаев вопросительно посмотрел на мотоциклетчика. – Что нам-то до того?

– А то, что наш-то почтамт штурмуют!

– И кто же это такой умный? – Чапаев сбил на затылок неуставную мерлушковую папаху, подаренную атаманом Анненковым на День ангела. – Слушай мою команду. Пулеметы вперёд, рассыпной строй. Снайперы, стрелять только по команде.

Остаток пути преодолели мгновенным броском, сразу натолкнувшись на три грузовика, возле которых крутились матросы.

– Кто такие будете? – Вышел вперёд коренастый мужчина в чёрном бушлате, перепоясанный крест-накрест пулемётной лентой.

Вместо ответа тачанки лихо развернулись, уставив холодные зрачки пулемётов на жидкий заслон из десятка моряков.

– Золотопогонники! – крикнул кто-то из матросов, и мужчина совершил самый глупый поступок в своей жизни, скинув ремень винтовки с плеча.

Пулеметы загрохотали дружно и слаженно. Заслон смело, точно веник горничной смахивает с полу забытых игрушечных солдатиков.

Матросов, увлеченно палящих по окнам почтамта взяли тихо и почти без крови, лишь чуть перекосив пару особо непонятливых физиономий, и, разоружив, согнали в одну кучу.

– Эй! – Василий Иванович вышел перед фасадом и взмахнул рукой. – Кто там в почтамте! Вылазь потихоньку.

Вместо ответа раздался выстрел, и у ноги вжикнула пуля, взметнув фонтанчик грязной воды.

– Орудия на прямую наводку. Пулемётам разобрать цели. Снайперам быть в готовности к открытию огня, – взревел Чапаев, не сдвинувшись с места. – Орудиям принять целью пулемётные точки. Заряжай! – Громко лягнули затворы пушек, и орудийные стволы медленно опустились, уставившись жерлами в окна почтамта, откуда торчали пулемёты. – Две минуты на размышления. Через две минуты открываю огонь без предупреждения! – крикнул Чапаев. После чего спокойно достал из кармана серебряный портсигар – подарок своего командира Львова на тот же День ангела, неторопливо вынул и размял папиросу, чиркнул спичкой и пыхнул клуб ароматного дымка.

Минута прошла в тягучем молчании, а, когда Чапай делал последнюю затяжку, из здания донеслось:

– Не стреляйте. Мы выходим.

Первой из дверей главного подъезда вышла Мария Бочкарёва, зло зыркнувшая на солдат, окруживших здание.

Чапаев, видевший сию одиозную фигуру в ее первый и последний приход в дивизию, но хорошо запомнивший тетку, чуть не убившую доктора Александру, ухмыльнулся:

– О! Кого я вижу. Подпоручик Бочкарёва собственной персоной! – Он выбросил окурок и подошёл поближе. – Чего это вам с матросиками постреляться вздумалось?

– Приказ Временного правительства и командира Петроградского гарнизона полковника Половцева об охране Главпочтамта и других важных объектов, – хмуро ответила командир Женского батальона смерти. Она пока еще не понимала, как ей обращаться с неизвестным офицером, но видела, что это совсем не анархисты и не рабочие дружины. Подразделение действовало быстро, чётко и, судя по всему, было из фронтовых частей.

– Так нет уже никакого Временного правительства, – сообщил Чапаев. – Все уже или в крепости, или по дороге в крепость.

– И кто же сейчас командует? – Бочкарёва усмехнулась и окончательно стала похожа на здоровенного мужичка.

– Революционный комитет во главе с товарищем Лениным. Кстати, назначенным последним указом царя главой правительства.

Чапай повернул голову, наблюдая, как из здания выходят женщины в шинелях, а мимо них вносят пулемёты и патронные ящики.

– Куда пушку тащишь! Сюда разворачивай!

– А нам куда? – спросила Мария уже почти без эмоций.

– А куда хотите, – Чапаев снова достал портсигар и, раскрыв, предложил угоститься Бочкарёвой. – Можете по домам, если хотите – подбросим до атамана, а уж он вам место определит. Только, это… госпожа подпоручик. Дисциплина у нас жесткая. Командир сказал бежать – бежишь. Сказал стоять – стоишь, а прикажет прыгать, так и прыгать будем.

– А коли прикажет подол на голову завернуть? – спросила подошедшая девица с погонами унтера.

– На моей памяти такого не было… – ответил Чапаев и вдруг рявкнул: – Почему не приветствуем, унтер?! Ложись!

От неожиданности девица мгновенно упала на грязную мостовую:

– Тридцать раз согнуть и разогнуть руки! Климкин, ко мне!

Подошел кряжистый старший унтер-офицер, козырнул:

– Товарищ прапорщик?!

– Проконтролируй, чтобы упражнение выполняла как следует! А мне – недосуг…

Последним оплотом Временного правительства стал Зимний дворец. Попытка захватить его с ходу не удалась: юнкера и рота ударниц поставили прямо за аркой Генштаба пулеметы, и рванувшиеся в атаку штурмовики оказались под огнем с тыла. Потеряв в этой атаке сорок три человека убитыми, Анненков послал вестового связаться со Львовым, который по его расчетам уже должен был захватить «Аврору».

– …Послушайте, ваше превосходительство, это невозможно! – кипятился командир крейсера Никольский[165]. – Фарватер Невы мне лично неизвестен. Сядем на мель, и что будете делать?

– Расстреляю вас, господин капитан первого ранга, – спокойно ответил Львов. – Потом назначу нового командира, и поведет корабль уже он. Я ответил на ваш вопрос?

Никольский молча взглянул на покрытого шрамами генерала-георгиевца, потом кивнул головой:

– Я надеюсь, вы понимаете, что скорость при постоянных промерах глубины будет крайне невысока?

– Ну, два-три узла дадите? – В свою очередь спросил Глеб и, получив утвердительный ответ, удовлетворенно наклонил голову. – Вот, а большего нам и не нужно. Теперь так: из команды выбирайте самых надежных. Довезете нас до Зимнего, а там – сходни на берег! Потом уже мы сами все сделаем…

К четверти десятого вечера «Аврора» доползла до Зимнего. На палубе уже стояли в полной боевой готовности две роты штурмовиков. Моряки застыли, готовясь выбросить длинные сходни…

– Все готово, ваше превосходительство, – доложил Никольский.

Львов посмотрел на наручные часы, затем отрицательно покачал головой:

– Не все готово, Михаил Ильич, не все. Кстати, обращайтесь ко мне по имени-отчеству, о’кей?

– Что, простите? – растерялся тот.

– Ничего, проехали… – И с этими словами он вышел на палубу.

Штурмовики буквально ели его глазами. Львов поднял руку:

– Ребята, готовимся. Сейчас я снарядом сковырну часть забора, а потом работаем. Все как обычно… – и он снова посмотрел на часы.

В 21:35 баковое орудие повернулось и хобот пушки начал опускаться. Глеб отогнал в сторону комендора, заявив ошарашенному Огневу[166]: «Ты уже пострелял, дай другим попробовать!» Он тщательно прицелился, положил руку на рычаг и снова посмотрел на часы:

– Пять, четыре, три, два, один… ОГОНЬ!

Громыхнуло орудие, тяжелый снаряд снес целую секцию чугунной ограды. Упали на берег сходни, с ревом метнулись вперед штурмовики.

– Ровно двадцать один сорок, – констатировал Львов удовлетворенно, перехватил поудобнее ППШ и бросился следом за своими бойцами.

Сопротивление в Зимнем подавили мгновенно. В зал, где сидели члены Временного правительства, вошел Львов, оглядел одуревших от ужаса министров и сообщил спокойно:

– Вы, дядюшка, вот вы, еще вы и вы… Вау! Борис Викторович! Какая встреча! Вы – в обязательном порядке. Встали и шагом марш за мной.

Он развернулся и, не оглядываясь, зашагал вниз, а за его спиной раздался короткий шум бесплодной борьбы, после чего штурмовики поволокли названных следом за командиром.

Через десять минут все они стояли на набережной. Львов повернулся к поручику Зоричу:

– Этих расстрелять. И я прошу вас, Иван Николаевич, проконтролировать лично…

Сухо треснули автоматы, а потом раздались пять пистолетных выстрелов. Зорич проконтролировал лично…

Город постепенно перешёл под полный контроль георгиевцев. Захваченный Арсенал любезно поделился винтовками и пулемётами. Спешно организуемые рабочие отряды вооружали и, придав на каждый десяток рабочих солдата-ветерана, организовывали в отряды, которые брали под контроль отделения почты, телеграф, телефон, мосты и банки. Порядок в городе вместо полиции, разоруженной Временным правительством, поддерживали патрули рабочей гвардии и летучие отряды георгиевцев.

Штаб восстания переехал в Аничков дворец, как наиболее отвечавший задачам организации охраны и проживания всех революционеров. И оттуда по всему городу и стране растекались приказы Военно-Революционного комитета.

Основную нагрузку по работе с армией взял на себя Военный комитет партии большевиков, а Анненков и Львов были своеобразным знаменем комитета. Куда-то выезжали агитаторы – большевики, а куда-то приезжал один из генералов, разъясняя текущую политику и перспективы.

Александра оставила свои медицинские дела и, переодевшись в черную кожанку, носилась вместе со своим благоверным по питерским предприятиям и организациям, в попытках восстановить работу городского хозяйства.

В один из таких дней машина со Сталиным и Александрой возвращалась с Выборгской стороны, когда неожиданно дорогу преградила вылетевшая из переулка телега. Водитель успел дать по тормозам, и «Руссо-Балт» чуть занесло на мокрой дороге, а, когда он встал, к машине сразу кинулись несколько теней.

Александра, пусть и не прошедшая всего курса обучения штурмовика, вполне сносно управлялась со своим браунингом 1910 и без лишних разговоров начала стрелять прямо через стекло автомобиля. Потом, раскрыв дверцу, выкатилась наружу и, оценив ситуацию со своей стороны, развернулась, укрываясь за капотом, но там тоже было тихо. Иосиф Виссарионович тоже неплохо стрелял и свой десятизарядный браунинг таскал в поясной кобуре не зря.

Деловито осмотрев тела, Александра с хладнокровием хирурга пристрелила подранков, оставив самого перспективного в живых, и, закинув бандита в багажный отсек, уселась в машину, которая рванула к Аничкову дворцу.

– Глеб? – Александра вошла в кабинет Львова, как всегда, без стука и присела на стул. – У тебя ППШ ещё есть?

– Для тебя есть всё. – Глеб кивнул и внимательно посмотрел на Сашу, заметив и грязное пятно на кожанке, и упрямо сжатые губы, и пороховой дух, шедший от девушки. – Рассказывай.

Дослушав Александру, он кивнул и, подхватив с вешалки куртку, вышел в коридор, где встретился с Анненковым, выходящим из кабинета после разговора со Сталиным. Молча переглянувшись, они спустились вниз и, подойдя к машине, распахнули багажник.

Бандит, раненный в руку, вывалился оттуда, словно куль с песком, и чуть дёрнулся, видимо, собираясь бежать, когда на его руку опустилась подошва сапога.

– Не так быстро, дорогой. Мы же ещё не побеседовали.

Ваня Корень был потомственным петроградским уголовником. Его отец и дед промышляли в этом городе, а знакомства среди питерского общества у него были весьма обширны. Он с лёгкостью согласился «пощипать краснопузых» и уже распланировал очередной загул, когда пуля, вылетевшая сквозь автомобильное стекло, бросила его на мокрую брусчатку. Очнулся он уже в автомобиле и, справедливо полагая, что ничего хорошего его не ждёт, попытался вскрыть замок багажника, но не преуспел.

Когда его руку прищемили сапогом, он уже хотел возмутиться «полицейским беспределом», но, подняв голову, уперся взглядом в лицо, искажённое гримасой холодного бешенства, и сразу обмочился, так как сразу понял: живым его никто не отпустит.

Основной костяк дивизии – двенадцать тысяч человек – квартировал недалеко от Аничкова дворца в расположенных в центре казармах, но ядро – два полка наиболее боеготовых солдат – разместили прямо в штабе. Поэтому через полчаса после объявления тревоги автомобили, груженные солдатами, уже разъезжались по адресам с предписаниями.

Действовали солдаты быстро и без разговоров. Вместе с отрядами рабочей гвардии оцепляли целые кварталы и шли по «малинам» и «хазам», уничтожая уголовный элемент.

Когда в одну из таких квартир с грохотом выбитой двери ввалилось отделение из десяти солдат, их взглядам предстал настоящий шалман, утопающий в грязи. На полу ползали маленькие дети, многие из которых были без руки или ноги, на стоящих тут же кроватях кто-то занимался спариванием, а остальная масса из мужиков пила горькую под заунывные наигрыши гармошки безногого музыканта.

Солдаты-сибиряки, для которых бережное отношение к семье и детям было вбито в подкорку, просто оторопели, глядя на такое. И всё могло бы разрешиться более-менее мирно, но содержательница шалмана в пьяном угаре кликнула из соседней комнаты марух, чтобы те ублажили солдатиков.

Зрелище пятерых малолетних девочек в линялых ситцевых платьицах, осторожно вошедших в комнату и норовивших спрятаться друг за друга, словно выбило невидимую пробку в сознании солдат.

– Ну, эта… выходи во двор, – произнёс ефрейтор Смолкин, взмахнув маузером. – Шабаш празднику. И ты вот тоже выходи. Он ткнул стволом в сторону содержательницы притона.

А через минуту во дворе сухо защёлкали выстрелы, подводя черту полутора десяткам не самых праведных жизней.

От увиденного в бандитских притонах солдат ломало потом ещё неделю. Даже они, повидавшие смерть во многих обличьях, не понимали, как можно калечить детей лишь для того, чтобы они лучше собирали милостыню, или превращать в проституток малолетних девочек.

Но более всего грязной работы досталось пластунам, поднаторевшим на полевых допросах, и десятку приданных им опытных медиков. Они потрошили урок на тему ухоронок и вообще неправедно нажитых богатств, а результаты свозили в один из залов Госбанка и в безымянный ров на окраине города.

Владимир Ильич, увидев как-то кучу золота и ассигнаций, пересчитываемых клерками, совершенно неожиданно предложил Львову провести подобную операцию в Москве, видимо, что-то имея против уголовников торговой столицы России.

С грандиозной чисткой городского дна количество погромов и политических акций резко уменьшилось, а те, что всё-таки проводились, протекали чинно и благородно, словно в церкви. Даже памятный Львову разгром городских винных складов просто не случился.

Пятеро пожилых джентльменов, собравшихся в Carlton Club на Пэлл-Мэлл-роуд, не были публичными людьми. Они не делали фантастических ставок в Brooks's и не выступали с пламенными речами в парламенте. Но, тем не менее, они были политиками и, что существенно важнее, они были игроками. При этом джентльмены не заседали в Совете по международным отношениям, в Бильдельбергском клубе, в Богемской роще или Комитете трёхсот, равно как и в других подобных организациях. Зачем? Подобных фантомов они могли насоздавать ещё хоть сотню, развлекаясь в придумывании для них самых бредовых ритуалов, вроде поклонения бетонной статуе совы в Богемской роще.

Джентльмены, собравшиеся в дождливый лондонский вечер в клубе, не занимались ерундой. Сконцентрировав в своих руках и в зоне влияния три четверти мировых промышленных ресурсов, они последовательно и планомерно превращали планету в единую торговую площадку, где всё крутится по правилам, которые установили они.

А ещё у них не было ни имён, ни фамилий. И это ни сколько дань конспирации, а скорее – дань традиции, ибо место выбывшего по естественным причинам занимал другой, принимавший маску и функциональную нагрузку ушедшего.

Лорд, Магнат, Финансист, Стратег и Волхв. Лорд занимался больше элитами, направляя их влияние в нужную сторону, Магнат – промышленностью, Финансист – денежными потоками, Стратег общим планированием, а Волхв – аналитикой, что получалось у него превосходно, ибо он уже много лет занимался социальной прогностикой.

Именно по его инициативе и инициативе Стратега был собран совет, и именно он начал заседание, предварив его кратким, но прочувствованным спичем о достигнутых успехах.

– Но переходя к теме нашего сегодняшнего собрания, хочу заметить вот что. Процессы, которые начались в России, при внешнем сходстве с прогнозируемыми и частично оплаченными, имеют резкое расхождение в вариантах развития, которые уважаемое собрание посчитало бы желательным и полезным для нашего общего дела.

Как вы знаете, Германия и Россия подписали акт о прекращении боевых действий, что означает выход России из Великой Войны. Кроме того, захват Вены и капитуляция Австро-Венгрии, с обязательной выплатой двадцати миллиардов рублей контрибуции, существенно меняют облик последующего мироустройства. Россия вышла из войны с куда более сильной армией и промышленностью, чем начинала её, а получение контрибуции позволит им оплатить внешние долги, даже не залезая в золотой запас, на который мы уже имели определённые планы.

Очень тревожным выглядит факт, что в качестве жеста доброй воли Германия передаёт России два станкостроительных завода по льготным ценам, а на полученное золото уже заказала несколько кораблей с продовольствием в Южной Америке. Захват русскими Проливов и работы на новой границе резко уменьшают возможность для входа войск с целью наведения порядка. Ну, и последнее, о чём я хотел сказать, – пресловутый Манифест царя Николая, где он не только отрекается от престола, но и передаёт всю власть партии большевиков.

– Большевики? – Брови Магната удивлённо поднялись вверх.

– Да, – Стратег кивнул. – Не вполне оценённая нами сила, так как в их рядах было всего пять наших агентов, и, что удивительно, все пятеро мертвы. Несчастные случаи как-то очень избирательно прошлись по ним. – Он поднял руки, предупреждая дальнейшие вопросы. – Господа, я полностью исключаю всякую утечку информации об этих людях и их роли, так как занимались ими разные люди, а всех их знал только я один. Надеюсь, ни у кого из здесь присутствующих не возникает подозрений на мой счёт?

– Разумеется, нет. – Финансист кивнул и аккуратно разгладил тоненькие усики. – Но хотелось бы знать, что мы предпринимаем для будущего контроля над этой территорией.

– Первое, что сделано, в Россию отправлены десять наших лучших агентов. Журналисты, писатели, мужчины и женщины. Некоторые вам известны, некоторые из новых, но у всех хорошее финансирование и чёткие инструкции по внедрению в высшие эшелоны большевиков. Кроме того, мы активно работаем с теми, кто оказался вынужден уехать, для формирования общественного мнения о текущей обстановке в России, что отчасти развязывает руки нашим друзьям в планировании силовых акций. К сожалению, пока не закончится война в Европе, никакие резкие телодвижения невозможны, но миллионный корпус, присланный из-за океана, даёт надежду в скором и правильном завершении этой истории. Производства наших вольных или невольных конкурентов лежат в руинах, а сторонники, наоборот, получают все выгоды военных заказов.

– Это всё отлично, но предлагаю всё же вернуться к теме нашей встречи. – Стратег едва заметным кивком обозначил поклон.

– Не вижу никаких трудностей. – Лорд, положив подбородок на сомкнутые в замок пальцы, с лёгкой насмешкой посмотрел на Стратега. – Хаос – это лишь дополнительные возможности. Сейчас в России хаос, и нашим людям будет достаточно просто взять под контроль эту стихию. Для начала внешние контакты с антиправительственными группами во всём мире, назовём это… – Он задумчиво пощёлкал пальцами… – Коммунистический интернационал. Да. Отличное название. Коммунистический интернационал. Затем, внешние контракты, будет же кто-то у них заниматься внешней экономикой? И выезжать за границу будет. А уж перекупить его… Ну, и после всего этого, контроль политического руководства. Нам очень не помешают концессии на их Сибирь, Дальний Восток и Юг.

– Ещё кое-что. – Стратег погладил пальцем кончик своего длинного острого носа. – Есть некоторое ощущение, что против нас играют.

– Теория заговора? – Лорд громко, в голос, рассмеялся. – Ну, что вы, дорогой. Предполагать, что кто-то в России противостоит нам в Игре, это совершенно невероятно. Я бы скорее предположил, что ваши построения не вполне точны, что, конечно, тоже невероятно, но гораздо более возможно, чем игроки в этой дикой стране.

Намёк был более чем прозрачен, и Стратег не стал высказывать всех своих сомнений, оставив их на потом, когда агенты прояснят всю картину событий.

16

О национальном и государственном самосознании

Нация или их конгломерат, объединённые общностью исторических устоев, традиций и обычаев, является краеугольным камнем в государственном строительстве, и, так же как он задаёт всю стройность будущего здания, национальный вопрос организует всю будущую структуру общества.

И было бы чрезвычайно вредным полагать, что уничтожение наций, стирание их различий и приведение всех к одному правилу, способно вызвать в обществе громадные напряжения, которые, в конце концов, и приведут к разрушению политической системы.

Процессы интеграции и объединения должны проистекать в исторической перспективе и никоим образом не быть насильными и искусственными.

Россия – одна из многонациональных стран, объединяющая десятки наций и народов. Объединяющие нас факторы – общая история, обычаи и язык межнационального общения – как в фокусе соединены в русском народе, осуществляющем эту историческую функцию.

Русская культура и русский народ есть тот мост, который соединяет нации и народности нашей огромной страны, цементирует их в одно целое, образуя новую общность.

И именно поэтому бережное сохранение русской национальной культуры, обычаев и языка должно стать общим правилом для жителя России любой национальности, как и сохранение культуры собственного народа.

Но это вовсе не означает, что мы должны разделиться по национальным квартирам республик и автономных областей.

Бессмысленно делить общее культурное, экономическое и политическое пространство великой страны на клочки национальных образований, подкармливая таким образом узколобый национализм и сепаратизм.

Многие товарищи, неуютно чувствующие себя на ниве конкуренции с другими партийными кадрами, мечтают отгородиться административными границами с местническими правилами и превратить часть нашей общей страны в свою персональную кормушку.

И таким деятелям мы должны чётко и недвусмысленно дать понять, что в рядах ВКП(б) для них места нет.

В. И. Ульянов (Ленин)

Газета «Правда» от 5 марта 1917 г.

Секретный боевой приказ по 3-му кавалерийскому корпусу за № 47/21

В Петрограде кучка безответственных людей, подкупленная императором Вильгельмом, и толпа солдат Петроградского гарнизона, состоящая из трусов, упорно не желающих идти на позицию, решила насильственным путём свергнуть Временное правительство, Совет республики и Центральный исполнительный комитет Совета рабочих и солдатских депутатов.

Часть гарнизона Петрограда, также 1-й, 4-й и 14-й казачьи полки остались верны присяге и правительству. Юнкера и Женский батальон мужественно защищают Временное правительство и часть Совета солдатских и рабочих депутатов.

Для подавления вооружённой силой беспорядков Временное правительство призвало 44-ю пехотную дивизию, самокатные батальоны, 5-ю Кавказскую казачью дивизию, 23-й и 43-й донские казачьи полки и ещё некоторые свободные на фронте части, который спешно двинуты к Петрограду. Одновременно на фронте в 1-й армии части 51-й пехотной дивизии под влиянием пропаганды немецких агентов отказались идти на позицию на смену 148-й пехотной дивизии.

Командуемому мною корпусу приказано спешно погрузиться и направляться: 1-й Донской казачьей дивизии – для водворения порядка в Петрограде, чтобы дать возможность состояться Учредительному собранию, и Уссурийской казачьей дивизии – в распоряжение командующего 1-й армией для водворения порядка и приведения к повиновению бунтующих частей.

Казаки и солдаты! Нас мало, но за нами честная солдатская присяга. Мы боремся за право, за свободу, за революцию и за русский народ. С нами Бог! Наши противники – продавшиеся немцам люди, забывшие присягу. За их спиною измена, предательство и трусость. Никто из нас не сомневается, что правда и свобода восторжествуют на Руси при вашей бескорыстной и честной помощи.

Генерал Краснов

– У нас гости, – Львов вошёл в кабинет Бориса и бросил на широкий кожаный диван шинель, которую держал в руках.

– Вешалка в углу, – не поднимая головы, произнёс Анненков, не отрывая взгляд от документов на столе, и, поставив росчерк под очередным рапортом, сгрёб бумаги в стопку и отодвинул на край стола. – Рассказывай.

– Дикая дивизия, Сорок четвёртая пехотная, Пятая Кавказская, ну и ещё несколько казачьих полков. Только что передали телеграфом. Движутся от Пскова, через пару дней будут в Гатчине. Всего около восьмидесяти тысяч человек.

– Прилично, – Борис кивнул. – Как думаешь, где встречать будем?

– В город их пускать нельзя.

– Однозначно. – Борис кивнул, соглашаясь. – Значит, встречаем в поле?

– Учитывай ещё, что выгружаться они будут дня три, а то и неделю, затем пару дней приводить своё воинство в порядок и только потом поползут к Петрограду.

– Предлагаешь перемалывать по частям? – Борис откинулся на спинку кресла. – А что будем делать с мирняком? Там же город не маленький, а вокзал прямо в центре.

– Тогда по мере выхода из города, – не сдавался Глеб. – У тебя карты есть?

– Пасьянс решил разложить? – сыронизировал Анненков и достал из верхнего ящика стола пачку карт. Нашёл нужную и расстелил на зелёном сукне. – Та-а-ак. Вот удобное место. Перегон между Романовкой и Ивановкой. Перекроем широким фронтом дороги окопами, выведем на прямую наводку оба бронепоезда, ну, и укроем броневики капонирами. С учётом нашей экипировки и оружия у нас подавляющее огневое превосходство.

– Тут Ильич настаивает на участии рабочих дружин… – нейтрально произнёс Львов.

– Да… Это не очень хорошо. Но для начала пусть возьмут под усиленную охрану все въезды в город.

– Поставить по паре блокпостов? – Глеб оживился. – Это тема. Время есть, можно даже какие-никакие укрепления сделать. Но у него идея получше образовалась. Нужно в момент высадки сбрасывать листовки с самолёта. Ну, на тему вас обманывают и всё такое.

– И это хорошо. – Анненков кивнул. – Если хотя бы пару тысяч солдатиков и казаков спасём от смерти, и то хорошо. И это… Надо бы в городе развернуть пару дополнительных госпиталей и лечить всех без разбора. Пусть там наши агитаторы поработают.

Генерал Краснов не был предателем и конечно же не был дураком. Просто его видение будущего России в корне отличалось от видения большевиков и, тем более, от представления Керенского, которого генерал тихо презирал, в том числе и за бегство из Петрограда на автомобиле американской дипломатической миссии. Впрочем, он точно так же презирал и князя Львова вместе с двумя великими князьями – Дмитрием Павловичем и Кириллом Владимировичем, которые позволили себя захватить и расстрелять…

Как и многие генералы, он полагал, что сначала нужно сковырнуть этот случайный нарост на теле страны, каковым он полагал большевиков и примкнувших к ним командиров Гвардейской дивизии, окончательно сместить безвольного царя, а только потом, став верховным властителем, устраивать жизнь в стране.

Передислокация такого количества людей далась непросто. Вагонов катастрофически не хватало, и многие ехали на открытых платформах, что, учитывая погоду, было совсем нехорошо. Самым страшным было то, что на открытых платформах везли даже часть лошадей. Зато удалось присоединить к корпусу несколько пехотных и казачьих полков, а также три артиллерийских дивизиона, что значительно усиливало всю группировку.

Краснов, стоявший у заиндевелого окна штабного вагона, усмехнулся. Урок господам революционерам будет преподан знатный…

Составы выгружались и на станции, и в открытом поле, где уже вовсю мела позёмка. Многоголосый человеческий гул, ржание лошадей, скрип настланных прямо от земли до края вагонов сходней – всё сливалось в шумную какофонию, но именно от нее генерал чувствовал себя вполне комфортно и уверенно. Неожиданно, переступая с ноги на ногу, он услышал необычный звук и, наклонившись, поднял испачканный в грязи мокрый листок желтоватой бумаги с текстом:

«Солдаты и казаки. Воины земли русской. Я, Николай Романов, бывший самодержец земли русской, призываю вас в этот час не идти на братоубийство. Откажитесь от войны и возвращайтесь домой. Не для того мы оканчивали войну с Германией, чтобы вновь начинать её в своём доме.

Там, на другой стороне, ваши братья, отцы и сыновья. Там такие же казаки, рабочие и крестьяне, как и вы.

О каком предательстве говорит ваш генерал Краснов, когда в качестве военной добычи Австрия отдаёт нам десятки заводов и больше двадцати миллиардов золотых рублей? Все военные затраты будут покрыты из этих средств, а остатки направлены на строительство дорог, больниц и помощь крестьянам.

Покидая трон Российской империи, я передал его не капиталистам, купцам, помещикам и прочим врагам народа, а людям, которые в тюрьмах и на каторгах доказали свою волю к народному освобождению. Декреты о мире, о земле и о национализации доказывают это лучше всяких слов.

Поднимая оружие против народного правительства, вы сейчас поднимаете его против передачи земли крестьянам, заводов рабочим и против мира на наших границах…»

Краснов не успел дочитать листовку, когда над головой его раздалось тарахтение авиационного мотора и с неба посыпались новые листки, закружившиеся над станцией, словно птичья стая.

– И много этого?.. – генерал брезгливо выкинул листовку в талый снег и посмотрел на адъютанта.

– Много, ваше превосходительство. – Есаул Молчанов кивнул. – Есть ещё такая же, только от имени патриарха Всея Руси.

– Патриарха? – Брови Краснова полезли вверх.

– Да, ваше превосходительство. – Есаул кивнул. – Большевики восстановили патриархат. Спешно созвали Собор, патриархом избран Тихон Белавин – митрополит Московский.

– Чёрт те чего происходит… – Рука генерала в чёрной лайковой перчатке легла на рукоять шашки. – Передайте приказ: всемерно ускорить выгрузку. Боюсь, от такой пропаганды солдатики побегут по домам.

– Осмелюсь доложить, Пётр Николаевич, уже сейчас отмечены случаи дезертирства. Уходят целыми взводами.

На приведение к боевым порядкам у сводного корпуса ушло не три дня и не неделя, как предположил Львов, а целых десять дней, в течение которых собранное Красновым воинство уменьшилось до пятидесяти тысяч человек, да и те, оставшиеся, не демонстрировали высокого морального духа, а двигались словно сонные мухи с хмурыми лицами. Для богобоязненных русских людей слово митрополита Московского а ныне патриарха Всея Руси было очень значимым, даже где-то поважнее, чем приказ непосредственного начальника. Но вбитая в подкорку привычка повиноваться приказам командиров делала своё, и корпус начал движение в сторону Петрограда.

Однако начавшееся довольно спокойно выдвижение частей было сразу же остановлено двумя бронепоездами, преградившими путь к столице.

Не желая лишней крови, пулемётчики сначала дали длинную очередь вдоль строя, словно прочерчивая границу, за которую не стоило переходить, а несколько пушек добавили огоньку, взметнув фонтаны грязи и снега перед конной лавой.

Конная разведка сразу же растеклась в стороны от дороги, но и там наткнулась на хорошо оборудованные позиции.

Краснов наблюдал за всем этим в цейсовский бинокль, постепенно зверея от невозможности что-то поправить или изменить. Время беспощадно играло на стороне большевиков, так как держать в поле такую войсковую группу можно лишь при условии бесперебойного снабжения всем, начиная от дров и кончая продуктами и медицинской помощью.

– Выкатить батарею на прямую наводку!

– Есть! – Вестовой унёсся сообщить приказ, и через пятнадцать минут на поле вылетели два десятка упряжек, тащивших полковые гаубицы.

Расчёты ещё разворачивали неповоротливые орудия, вязнущие в ноябрьской грязи, когда с другой стороны неторопливо выехал десяток броневиков.

Артиллеристы сразу попрятались под орудийные щиты, но помогло это мало. Тяжко зарокотали автоматические пушки и на артиллерийской батарее встали фонтаны разрывов. Снаряд, попавший в зарядный ящик, разметал остатки батареи, а сделавшие своё дело броневики сдали назад, скрывшись в редколесье.

– Да что же это!! – Краснов привстал в стременах, осматривая поле боя, и в этот момент где-то вдалеке сухо треснул одиночный выстрел. Генерал плюхнулся обратно в седло и, что-то прошептав, упал на шею коня, словно обнимая его в последний раз.

Смерть генерала исчерпала последние крохи стойкости корпуса, и началось повальное бегство.

Янис Христофорович Петерс был весьма харизматичной личностью. Сын «серого барона», как называли в Латвии зажиточных крестьян, он рано примкнул к социал-демократам, а позже после выступлений 1905 года был вынужден эмигрировать в Лондон, где и сошёлся с большевиками.

Эмигрантская среда тех пор была кипящим супом из революционеров и ниспровергателей всех мастей, где тесно переплелись и радикальные элементы со всей Европы, и английские аристократы, жаждавшие перемен.

За всей этой компанией аккуратно присматривали британские спецслужбы, но всё же прозевали тот момент, когда революционеры перешли от слов к делу. Несколько громких ограблений ювелиров и ссудных касс группой под руководством Фритца Сварса заставили Министерство внутренних дел и лично Уинстона Черчилля шевелиться быстрее, и к моменту неудачного ограбления ювелира в Хаунсдитч уже вычислили одну из конспиративных квартир боевой организации анархистов.

Штурм, которым руководил лично Уинстон Черчилль, бывший тогда министром внутренних дел, был шумным, бестолковым и едва не стоил жизни мирным жителям, но Шотландская гвардия, участвовавшая в штурме, подкатила пушки, и здание на Сидней-стрит просто развалили до первого этажа, похоронив анархистов под обломками.

Вместе с причастными прихватили и Петерса, приписав ему несуществующие подвиги, потому как общество требовало суда и показательной расправы, а трупы, оставшиеся после штурма, для этого дела никак не годились.

Следствие не имело достаточно улик, но это никогда не мешало британской юстиции в назначении наказания, и Янис уже готовился к длительной отсидке, когда его в тюрьме посетил невзрачный джентльмен, назвавшийся адвокатом известной лондонской юридической компании. Он-то и предложил Петерсу быть добрым другом Британии, куда бы его ни занесла революционная деятельность, а прежде всего в России, где империя традиционно имела широкий круг интересов.

Это даже не было приглашением к сотрудничеству в традиционном смысле. Ситуация в России могла ещё повернуться как угодно, и о практических планах реализации революционного восстания никто и не помышлял.

А вот практические следствия из соглашения последовали очень быстро. Дело, за которое взялись действительно хорошие и дорогие адвокаты, быстро развалилось, и, пробыв в гостях у британской фемиды всего пять месяцев, чуть похудевший Янис вышел на свободу, где бурлили настоящие революционные страсти.

Тихая, словно мышка, и весьма впечатлительная девочка Мэйзи Фримен была покорена мощным, словно слепленным из камня, латышом, который, кстати, был совсем не беден, что следовало из его подарков, и очень быстро она стала его женой, чему очень сильно поспособствовали новые друзья Петерса. Но и тесть не мог не отметить выдающейся харизмы своего нового родственника и его поистине бульдожьей хватки в делах, так как Янис к этому времени уже занимал пост начальника отдела импорта крупной британской компании.

Революция в России грянула словно гром среди ясного неба. Откуда ни возьмись, у большевиков оказалось огромное количество оружия, и самое главное – на их сторону перешла не кто-нибудь, а целая дивизия, набранная из отборных солдат и офицеров.

Бывшие политэмигранты тут же засобирались на родину, полагая, что в такое время им самое место в России.

По приезде Петерс со всей энергией окунулся в революционную деятельность. Выступал перед солдатами, ездил по предприятиям и сотрудничал с несколькими газетами, печатая едкие критические статьи под псевдонимом.

С Лениным его познакомил Пятаков – его старый приятель по Лондону, и Владимир Ильич, совершенно очарованный энергией и волей Петерса, сразу предложил ему заняться организацией Народного комиссариата государственной безопасности.

Кроме самого Петерса в организации были: её руководитель – Феликс Дзержинский, два десятка делопроизводителей, печать, тонкая пачка купюр, две пишущие машинки и огромное пустое здание на улице Гороховой, где ранее размещалось Отделение по охране общественной безопасности и спокойствия.

Оставив Феликса «на хозяйстве», Петерс первым делом поехал в Аничков дворец, где квартировала Красная гвардия, которая и занималась до сего дня обеспечением порядка на улицах Петрограда. Занималась неплохо, судя по тому, что на улицах Петрограда даже ночью было спокойно и тихо.

Селектор а по сути устройство громкой связи негромко звякнуло, и искажённый отвратительным динамиком голос адъютанта известил о том что прибыл товарищ Петерс.

– Петерс, Петерс, Петерс. – Борис задумчиво побарабанил пальцами по столу, припоминая, что же это за овощ такой и с чем его едят, но, не вспомнив, нажал клавишу ответа. – Запускай.

– Товарищ Анненков? – Вошедший мужчина был широкоплеч, коренаст и имел пронзительный взгляд серых глаз. – У меня мандат от товарища Ленина. Хочу забрать у вас все дела по контрреволюционерам и бандитам.

– Дела? Ну, картотеку вы можете забрать там, где она и была у товарища Кошко, кстати, рекомендую вам его как ценнейшего специалиста…

– Царского ищейку? – Брови Петерса сошлись у переносицы.

– Так. Чтобы не было недопонимания между нами. Товарищ Романов передал свою власть не кому-то, а именно большевикам и товарищу Ленину. И сейчас товарищ Романов работает в Управлении картографии в секретном отделе, и он такой же советский служащий, как вы или я. То же самое касается Аркадия Францевича Кошко и его многочисленных коллег. Личные дела сотрудников сыскного управления были рассмотрены на коллегии Петроградской парторганизации, и никаких претензий к товарищам нет. Что же касается тех, кем мы занимались, могу выдать ящик стреляных гильз. Приобщите к делу.

– Вот так, да? – Петерс неожиданно рассмеялся. – Лихо вы, товарищ Анненков. А как насчёт людей?

– Людей не дам. – Борис негромко хлопнул ладонью по столу, прекращая всякую дискуссию на эту тему. – Мне ещё военную контрразведку создавать, да разведывательные органы, так что самому не хватит. Но могу подсказать, где можно поискать.

– Это где же? – Петерс сразу заинтересовался.

– А вы подружитесь с Кошко да с Владимиром Гавриловичем Филипповым. У них довольно много грамотных специалистов, и кое-кого можно переманить без ущерба делу. Зря морщитесь, товарищ Петерс. Крестьянин и при царе отлично пахал землю, рабочий стоял у станка, солдат защищал страну, а полицейский ловил бандитов. Это просто имперские волкодавы. Дайте им другую цель, покажите, что они нужны и важны для страны, и не будет у вас преданнее работников.

– Ну, возможно.

Они поговорили ещё с полчаса, и Петерс отбыл, пообещав заходить по возможности. А стоило двери за латышом закрыться, как в кабинет вошёл Львов.

– Слушай, это у тебя не Петерс был? – Глеб покачал головой.

– Он. – Анненков кивнул и внимательно посмотрел на друга. – А что с ним не так?

– Да с ним всё не так. – Львов присел в кресло и ловко метнул фуражку на рожок вешалки. – Есть мнение, что подстукивает наш товарищ Петерс английским друзьям.

– Агент?

– Нет, не агент, а скорее агент влияния. Знаешь, кто у него жена? Некая Мэйзи Питерс, в девичестве Фримен – дочка одного лондонского банкира. А в любовницах ходила мадам Шеридан. Широко известная в богемных кругах скульптор, художница и поклонница жёстких отношений.

– Вот жешь террариум. – Анненков вздохнул. – Ну и чего, актировать будем?

– Да хорошо бы. Только вот организатор он действительно прекрасный. Да и секретов у нас пока особенных нет. Но на крючке держать нужно.

Лиза Конвей прибыла в Петербург, имея на руках рекомендательные письма почти ко всей большевистской верхушке, так как в ссылках коммунисты не чурались заводить связи с европейскими социалистами и деятелями культуры. Но одно письмо она хранила отдельно и так, что его не нашли бы даже при самом тщательном обыске. Письмо от их общего друга к Янису Петерсу, недавно возглавившему политический сыск революционной России.

Красивая и эффектная дама, с умопомрачительно длинными стройными ногами и огромными зелёными глазами появилась в Аничковом дворце и, произведя эффект разорвавшейся бомбы, вызвала обильное слюноотделение у мужчин и приступы горячей пролетарской ненависти у работавших там женщин.

С Петерсом удалось встретиться лишь через неделю, и Лиза с лёгкой смешинкой наблюдала, как он хмурится, вчитываясь в текст, напечатанный на листе папиросной бумаги.

Впрочем, там не было ничего порочащего. Старый знакомый интересовался, как у Яниса идут дела, передавал небольшой сувенир в виде толстой пачки денег и длинной колбаски золотых монет, а также просил свести накоротке Лизу со всеми, кто ей будет нужен.

– Ну и кто же вас интересует? – Петерс сжёг бумагу в пепельнице и пристально посмотрел на девушку.

– Я тут относительно недавно, но полагаю, что прежде всего это господа Анненков, Львов, Сталин и Ленин.

– К Ленину не подобраться. – Петерс отрицательно покачал головой. Появляется только на крупных заседаниях и никогда не выходит в кулуары. А вот с Львовым и Анненковым можно. Через три дня заседание Петербургского городского комитета партии, и они там будут оба. Но хочу предупредить. Это очень опасные люди. – Петерс вздохнул. – Если то, что о них говорят, правда хотя бы наполовину, это, пожалуй, самые опасные люди в России.

– Не беспокойтесь. – Лиза сверкнула белозубой улыбкой. – И не таких хищников в клетку сажали.

Заседания Горкома, которые некоторые из присутствующих всё время пытались забалтывать политическими агитками, жёсткой рукой Львова сводились к вопросам повседневной жизни города и обороны, что, кстати, было оценено Лениным, тоже не любившим пустопорожнюю болтовню.

На этот раз докладывал начальник городских складов продовольствия и руководитель городского управления Комиссариата внутренних дел. Оба «отстрелялись» довольно быстро и, получив в равной доле нагоняй за упущения и похвалу за достижения, удалились в зал, а Иосиф Сталин, выступивший последним, призвал налаживать на заводах Петербурга выпуск продукции, необходимой селу, так как посевная была не за горами, а обменный фонд для закупок зерна непозволительно скуден.

Отзаседав всего три часа, что было очень хорошим временем для тягучих партийно-хозяйственных собраний, весело гомонящая толпа вышла на лёгкий апрельский морозец, в ожидании автобусов, которые должны были развести делегатов по городу. Сталин, Ленин и ряд товарищей загрузились во вместительный «Руссо-Балт» и поехали в Аничков дворец, а Анненков со Львовым стояли у поджидавшей их «Минервы», перекуривая.

– Товарищ Анненков? – Янис Петерс подошёл ближе и пожал протянутую руку. – А мы тут с товарищем из Австралии обсуждаем проект военной реформы…

Анненков бросил всего один взгляд на красавицу в теплой шерстяной шинели с меховым воротником и понял, что это лицо никогда не видело испепеляющего австралийского солнца.

– Да, товарищ. Нас очень заинтересовала ваша концепция военного строительства в русле мировой революции.

Говорила девушка по-русски с очень приятным американским акцентом, со слегка удлинёнными шипящими, и непрерывно улыбалась, хлопая ресницами огромных серых глаз.

Просто физически ощущая, как набухает от сдерживаемого смеха Глеб, Борис галантно поклонился и произнес, перейдя на английский:

– А где вы жили в Австралии? Я как-то бывал в Мельбурне и Канберре, а также проехался вдоль побережья. Австралия всё так же кишит ядовитыми гадами?

– И кое-кто из них даже отваживается на путешествие в далёкую Россию! – Хохотала девушка так заразительно, что все присутствующие заулыбались.

Вообще ситуация не была чем-то необычной. С начала революционного движения в страну потянулись различные авантюристы, проходимцы и просто неустроенные люди, надеявшиеся обрести хоть какой-то смысл в существовании. Таким образом, появление очередной восторженной девицы было вполне в норме того времени. Так что курившие на крыльце соратники лишь сдержанно улыбались в кулачок, предвосхищая экскурсию товарищей по заповедникам Австралии и долгие прогулки иностранки по местам революционной славы.

– А не поехать ли нам, товарищи, в тихое, уютное место. Ну, чтобы обсудить военную реформу и туризм, – подал голос Львов.

– Отличная идея! – Девушка расцвела, а Петерс покачал головой.

– Извините, товарищи, мне срочно на Путиловский завод.

Бывший автомобиль султана, рыкнув мотором, отчалил от крыльца и понёсся по талому петербургскому снегу, разбрызгивая грязную воду и оставляя после себя быстро тающий дымок. Любимое заведение Анненкова – Булочная-кондитерская на Невском – работало, несмотря на трудности с сырьём, и официант, прекрасно знавший генералов, сразу быстро принёс крепкий чёрный кофе для Львова и капучино для Анненкова.

– А что будет пить дама?

– Я, пожалуй, для начала выпила бы коньяка. – Лиза зябко повела плечами. – Удивительно плохая погода. Вроде не очень холодно, но такое ощущение, что кости мёрзнут.

– Это вы, Лиза, ещё не были на нашем Севере. – Львов хмыкнул. – Там и ниже пятидесяти бывает.

– Ужасно. – Лиза нахохлилась, словно воробей. – Не знаю, смогла бы я жить здесь.

– Всё зависит от мотивации, ну, причины, – пояснил Глеб. – Вы же родились… на Среднем Западе, я полагаю. Милуоки, Висконсин… Уютные фермы, запах свежего хлеба из булочной соседей – немцев, сонный шериф и вечные драки возле бара. Но вот, если честно, не хотели бы вернуться и хоть одним глазком посмотреть, как там дела у старого Джона или Джейка? Или узнать, как сложилась жизнь ваших школьных подруг? Это родина, и она будет мила в любом состоянии, даже если вы всю жизнь мечтали вырваться из этого болота.

– Вы ошиблись, господин Львов. – Лиза очень мило улыбнулась. – Наша ферма была в буше…

– Хорошо. Тогда скажите, как называется такая большая светло-коричневая змея с сетчатым рисунком на коже[167]? – Борис усмехнулся. – Она, можно сказать, там живёт везде, и не встречаться вы не могли. Подскажу даже, что наука называет их большими королевскими змеями.

Поскольку девушка промолчала, Анненков улыбнулся и кивнул.

– Ну, собственно, на этом вы и погорели. Теперь у меня лишь два вопроса. Кто и зачем? Можете, кстати, не отвечать. – Анненков поставил пустую чашку на стол и улыбнулся. – Вы не японский агент, им до нашей революции дела нет, да и легенду они бы вам сделали куда более основательную. И не германский, так как им сейчас вообще не до нас. Германцы сейчас вовсю бодаются с Островом, и это надолго.

– А как насчёт Британии? – Львов тоже допил свой кофе и сделал официанту знак, чтобы тот нёс сладкое.

– Возможно, но вряд ли. У них уже есть приличная агентура у нас и огромное количество агентов влияния. И самое главное, они ещё не понимают, что вся их агентура под колпаком. Британцы бы купили с потрохами какую-нибудь красотку прямо здесь и устраивали провокации на основе туземного материала. Так что полагаю, у нас остался последний кандидат.

– Агентство Пинкертона[168]? – Львов усмехнулся и, поблагодарив кивком официанта, пододвинул к себе вазочку с мороженым. – А им-то на хрена сюда лезть?

– Ну не сами, конечно. А вот по просьбе уважаемых господ из… например, Богемской Рощи или одного из респектабельных английских клубов… Да за большие деньги, почему бы не провернуть такой вот номер. Кстати, Лиза если захотите убежать, не оставляйте пальто на вешалке. Как вы уже заметили, на улице весьма прохладно, а одевать труп – то ещё занятие.

– Они… они угрожали мне… – Слёзы полились из глаз Лизы сплошным потоком. – Сказали, что убьют маму и братьев… они…

– Лиза. – Анненков достал из кармана платок и протянул его девушке. – Я не хочу и не буду распутывать все слои вашей легенды. Уверен, их, как минимум, три штуки, и ковыряться в этом мусоре у меня просто нет желания. Я отдам вас в казарму матросам-анархистам и вытащу через неделю, когда вы, сломленная и налитая по самые гланды дешёвым самогоном и кокаином, будете рассказывать не переставая. И тогда, Лиза, вам будет до смерти обидно, что вы не попытались рвануть из кафе и не получили пулю, так как всё, что случится потом, гораздо, гораздо хуже.

– Ну, не надо пугать нашу очаровательную гостью. – Львов погладил Лизу по голове. – Не нужно никаких ужасов и матросов. Просто пять-шесть инъекций морфина, и вы, Лиза, – законченная наркоманка. А за новую дозу не только расскажете обо всём, что знаете, но и покажете в лицах, словно в театре.

– Ну, кстати, матросы подобрее будут, – задумчиво произнёс Анненков. – Всё же какая-то жизнь после такой процедуры возможна. А вот после морфина – быстрое наркотическое угасание.

– Зато чисто, аккуратно и без лишних вопросов, – сварливо заметил Львов.

– Оно, конечно, да, но ты реально представляешь себе, какие вопросы будут задавать анархисты, когда им привезут свежую буржуйскую бабу?

– Это всё нам? – Львов рассмеялся.

– Ну, так что, Лиза, расскажете, как оно было? И учтите, что если вы солжёте нам, а проверить ваши слова мы сможем, то вот вам монетка, и вы сами выберете свою судьбу. Орёл – матросы и дешёвое пойло с кокаином, решка – уютная комната с мягкими стенами и добрый доктор со шприцем.

– А если в воздухе зависнет? – заинтересованно спросил Глеб.

– Тогда просто застрелим. – Анненков улыбнулся доброй улыбкой родителя и посмотрел на Лизу.

А на следующее утро на Николаевский вокзал Петрограда прибыл ещё один фигурант тайного списка Стратега – Лейба Давидович Бронштейн. С собой он вёз небольшой саквояж, где помимо смены белья и нескольких конспектов будущих статей лежала толстая пачка денег, переданная ему через контакт в Париже, от его старого друга и благодетеля Израиля Лазаревича Гельфанда, известного под фамилией Парвус и поддерживавшего тесные связи с промышленными кругами Англии и Америки.

К его удивлению, на вокзале встречали не как-нибудь, а на большом чёрном авто, двое товарищей из Петроградского ЦИКа, и сразу же повезли куда-то в город.

Громада Аничкова дворца бурлила, словно разворошённый муравейник. Входили и выходили сотни людей, взрыкивали моторами автомобили и грузовики, везде стояли посты с невиданными им ранее короткими ружьями и в диковинных жилетах с карманами, из которых торчало военное снаряжение.

Привели его в большой кабинет, где сидел мужчина в генеральской форме с царскими наградами, и, судя по всему, ничуть не стеснялся их носить.

– Лейба Бронштейн? – Мужчина поднял взгляд и пристально посмотрел на гостя.

– Я бы предпочёл, чтобы вы называли меня Лев Троцкий, – с достоинством произнёс Бронштейн.

– Троцкий так Троцкий. – Генерал кивнул. – А я генерал-майор Анненков. Постановлением ЦИК ВКП(б) – руководитель разведывательных органов Советской Республики. И как руководитель Наркомата безопасности хочу услышать ваши комментарии по поводу вот этих документов.

Анненков встал и положил на колени Троцкого тонкую папку.

Лев Давидович, не торопясь, развязал тесёмки, и, когда открыл укладку, на него высыпались несколько десятков фотографий, в которых он узнал свои расписки в получении денег. От Парвуса, от германцев и даже от турок, хотя сумма, которой поделился турецкий офицер из посольства, была вовсе смехотворной.

– Это всё ловкая подделка. – Троцкий, несмотря на гулко бьющееся сердце, нашёл в себе силы насмешливо посмотреть на генерала. – И это всё, что у вас есть?

– Ну как можно. – Анненков улыбнулся. – Это лишь начало. Собственно, я хотел сказать, что подлинники всех документов у нас, и графические экспертизы уже подтвердили ваш почерк. Уже одного этого достаточно для суда, но меня интересует несколько нюансов. Не проясните роль господина Гельфанда – Парвуса? Он же был ключевым эмиссаром мировой закулисы по России, или был ещё кто-то, кто стоял выше него? И кто это вообще? Комитет трёхсот[169] или кто-то другой?

Кровь отлила от лица Троцкого, и он качнулся и упал бы, если бы подскочивший Анненков не придержал его за плечо[170].

– Чёрт. Нежные все такие, как девочки. А деньги берут словно шлюхи. Дежурный!

В комнату влетел ефрейтор, сдёргивающий на ходу автомат.

– Спокойно. Это запаковать, и вместе с вот этим и вот этим… – Анненков бросил на стол папку, которую смотрел Троцкий, и прижал её сверху другой папкой, но такой толстой, что едва сходились завязки, – отвезти к Дзержинскому и сдать под подпись лично Феликсу Эдмундовичу.

– Есть! Разрешите выполнять?

Эпилог

Над Петербургом вставал рассвет нового дня.

С улыбкой шёл на работу Николай Романов, на него больше не давил груз ответственности за огромную страну, не нужно было каждый день выслушивать жалобы десятков просителей и, скрипя зубами от бессилия, терпеть сотни дворцовых лизоблюдов и прилипал. Впервые за много, много лет он чувствовал себя свободным и счастливым, словно в детстве. С ним была его любимая Аликс, дети, и они были в полной безопасности.

Улыбаясь, ехал на утреннее заседание Совнаркома Владимир Ленин. И хотя он до утра спорил с этими двумя странными генералами, но на сердце было легко. За последние три дня они вместе со Сталиным и другими товарищами подробно разобрали все последствия экономической и земельной реформы, причём генералы, всегда вызывавшиеся быть «адвокатом дьявола», раз за разом в пух и прах разбивали их модели полностью огосударствленной экономики. Но подходы, предлагаемые ими, похоже, обещали решить продовольственный вопрос уже в ближайшие годы, а значит, у революции появится прочный фундамент.

Погладив на прощание копну волос растрепавшейся во сне Александры, Сталин тоже улыбнулся и стал тихо одеваться, чтобы не разбудить жену. Этим утром он встал с твёрдым пониманием того, что у них все получится. Получится всё, что они хотят, и даже то, о чём пока не задумывались.

И даже Феликс Эдмундович Дзержинский, проработавший до утра, улыбался, попивая крепкий кофе. С помощью документов, присланных из Наркомата безопасности, он вскрыл очередную шпионскую сеть, и ощущение хорошо сделанной работы наполняло его умиротворением и покоем.

И совсем нет ничего удивительного в том, что улыбались народный комиссар Госбезопасности и начальник Главного разведуправления армии, сидевшие в это утро за столиком, с которого только час назад смели заполненные пепельницы и пустые чашки.

Анненков приготовил настоящий латте, и сейчас они с Львовым сидели у приоткрытого окна, наслаждаясь ярким солнечным утром.

– Ну, как тебе чувствовать себя демиургом? – Львов, как всегда, был прямолинеен, но точен, словно снайперский выстрел.

– Да какие там демиурги. – Анненков усмехнулся. – Легко играть, когда знаешь все ходы наперёд, плюс карты минных полей и списки резидентов. Это не игра, Глеб. Это поддавки.

– Ну, мы-то сильно поменяли правила. – Борис отпил глоток и с наслаждением вдохнул терпкий аромат. – Да и если учесть возможности наших оппонентов, то они наверняка ещё выпишут нам пару-тройку сюрпризов.

– Как не выписать, конечно, выпишут. – Анненков качнул головой, соглашаясь. – Только у них нет того, что есть у нас. Лома под названием Россия, который уже пробил башку очень многим шустрым деятелям.

– Да, против лома нет приёма. – Глеб рассмеялся.

– Если нет другого лома, – напомнил Анненков. – Ну, уж мы должны постараться, чтобы вместо лома наши оппоненты получили гнилую водопроводную трубу.

– Будем работать. – Львов кивнул.

– Будем работать.

Примечания

1

Нейзильбер (нем. Neusilber – «новое серебро») – сплав меди, никеля и цинка. Дешевле мельхиора, а посеребренный не отличим по внешнему виду от настоящего ювелирного серебра. В Германской Кайзеровской армии столовые приборы из нейзильбера были штатными в офицерских столовых.

2

Status quo (лат.) – «положение, которое было». Status quo применительно к войне значит вернуться к границам, существовавшим до начала боевых действий.

3

Пятирублевая ассигнация была синего цвета.

4

Достаточно редкий партийный знак отличия в КПСС – «50 лет в партии», однако не настолько редкий, чтобы его не опознавали прожившие в СССР хотя бы лет 15–20.

5

L’amour a trois (фр.) – любовь втроем.

6

Г. Поженян «Песня о друге».

7

Асадов Эдуард Аркадьевич (Арташесович) (1923–2004) – советский поэт и прозаик. Участник Великой Отечественной войны, где в 1944 в результате тяжелого ранения лишился зрения. Один из лучших (если не самый лучший) советских лириков послевоенного периода.

8

Львов-Маркин вспомнил о приказе РВСР № 220 от 13 ноября 1918 г. о штатах стрелковой дивизии и стрелковой бригады РККА.

9

Гершельман Фёдор Константинович (1853–1928) – русский военный деятель и публицист, генерал от кавалерии, член Военного совета. Автор многих военных трудов, теоретик кавалерии и партизанской войны.

10

Добрышин Александр Федорович (1871–1942) – русский военачальник, генерал-лейтенант. Командовал 38-м армейским корпусом 10-й армии Западного фронта. В 1918 добровольно вступил в РККА. Умер в Ленинграде во время блокады.

11

Клейдесдаль и шайр – названия пород британских рабочих лошадей-тяжеловозов.

12

Вяземский М. С. (1880–1919) – русский советский офицер, кавалер ордена св. Георгия (1915). Сын адмирала С.С. Вяземского – героя боя у мыса Рагоцем, погибшего на ЛК «Слава». В 1918 вступил в РККА, погиб в боях за Самару.

13

Hirschfanger – «охотничий нож» (нем.). Наградной или церемониальный штык к винтовке «Маузер» 01.

14

Битюг, першерон – название пород лошадей-тяжеловозов. Часто употребляются в качестве общего названия крупных пород лошадей.

15

Названия пород лошадей-тяжеловозов, очень распространенных в конце XIX – начале ХХ века.

16

Самый известный конный завод в России, основанный графом Орловым-Чесменским.

17

Гедианова Е. П. (1893–1941) – русский, советский военный врач второго ранга. Во время Первой мировой войны – сестра милосердия, ассистент врача в полевом лазарете Северо-Западного и Западного фронтов. В дальнейшем – военный врач в РККА. Погибла во время Великой Отечественной войны.

18

Львов Георгий Евгеньевич (1861–1925) – русский общественный и политический деятель. Князь. После Февральской революции стал председателем Временного правительства, фактически – главой государства. Масон.

19

Юсупов Феликс Феликсович, граф Сумароков-Эльстон (1887–1967) – русский аристократ. Один из активных участников заговора против Распутина. Львов недалек от истины: Юсупов избежал призыва в армию, сославшись на то, что являлся единственным сыном в семье.

20

Чуковский К. И. «Телефон».

21

Санкюлоты (фр. sans-culottes – «без кюлот») – название участников Великой Французской революции. Далее Львов цитирует революционную песенку тех времен «Зa ira».

22

Львов-Маркин использует слово «кержак» в принятом во второй половине ХХ века значении: малограмотный диковатый сибиряк из глухих мест. Но в конце XIX – начале ХХ века это слово означало переселившихся в Сибирь старообрядцев с реки Керженец.

23

Каменщики (бухтарминские каменщики) – старообрядцы, поселившиеся в Юго-Западном Алтае в многочисленных труднодоступных горных долинах бассейна реки Бухтарма. Основу этих поселенцев составляли кержаки.

24

Мой князь (фр.).

25

Великий князь Дмитрий Павлович (1891–1942) – член императорской фамилии, воспитанник Николая II. Офицер, активный участник заговоров против Распутина и Николая II.

26

«Голова в голову» (фр.) – выражение, означающее «наедине», «только вдвоем».

27

Дмитрий Павлович действительно был близок с цесаревной Ольгой. В 1912 г. должна была состояться их помолвка, но она расстроилась из-за противодействия императрицы Александры Федоровны и Распутина.

28

Челноков Михаил Васильевич (1863–1935) – русский предприниматель и политический деятель. В описываемый период – московский городской голова и депутат IV Государственной Думы. Входил в одну из групп либеральной оппозиции, готовившую дворцовый переворот. Принимал участие в собрании представителей Союза городов в декабре 1916, где была принята резолюция о необходимости отречения от власти Николая II.

29

Лодыженский Александр Александрович (1854–1935) – русский политический деятель. Член IV Государственной Думы. Состоял председателем распорядительной комиссии, а также членом комиссий: об охоте, по военным и морским делам, по запросам. Также был докладчиком по проверке прав членов ГД и председателем 9-го отдела Думы. Был в конфронтации с царем и одним из участников готовящегося дворцового переворота.

30

Тимирева Анна Васильевна (1893–1975) – русская художница и поэтесса, любовница, а в период 1918–1920 – фактическая жена А.В. Колчака.

31

Имеется в виду лейтенант М. М. Комелов (1890–1918?), бывший в описываемый период личным адъютантом Колчака.

32

Ларионов Николай Николаевич (1889–1954) – русский, советский офицер, генерал-майор. Кавалер орденов св. Георгия, двух орденов Красного Знамени, советского ордена Александра Невского и т. д. В 1915 получил «Георгия», командуя ротой 73-го Крымского пехотного полка. В дальнейшем – в РККА, командовал дивизией, служил в Генеральном штабе. С 1953 – в отставке.

33

Так в конце XIX – начале ХХ века называли в России легкую спортивную винтовку или ружье конструкции Флобера, под очень маломощный патрон. Начальная скорость пули – около 100 м/с. Убойная дальность для рябчика – 15–20 м, так что тренировка снайпера с таким оружием – это, в первую очередь, обучение незаметному перемещению и «скрадыванию» цели.

34

С 80-х годов XIX столетия крымские вина стали вполне конкурентоспособны с лучшими французскими, зачастую превосходя последние. Однако русская аристократия считала их «плебейскими» и почти не употребляла, за исключением игристых вин из Нового Света.

35

Тирбах Петр Игнатьевич (1890–1953) – русский морской офицер. В описываемый период – флаг-офицер Штаба командующего Морскими силами Балтийского моря, откомандированный в распоряжение Колчака. После революции – у Колчака, с 1920 – в эмиграции. Скончался в США.

36

Городовиков Ока Иванович (1879–1960) – советский военачальник, кавалерист, генерал-полковник. В Первую мировую служил старшим урядником 9-го Донского полка. В РИ Городовиков не был георгиевским кавалером, однако авторы полагают, что в данной АИ с учетом изменений в ходе Первой мировой войны он вполне мог заслужить эту награду.

37

Канонерские лодки – десантные корабли «Эльпидифоры» проекта 1915 года, заложены в Николаеве в количестве 20 штук. Эти корабли, вооруженные пятью орудиями, могли высадить до 1000 пехотинцев в полной выкладке. Водоизмещение – 1300 т, скорость – 10 узлов, дальность плавания – 2300 миль. Из-за казнокрадства и саботажа до революции успели достроить только три корабля, остальные были закончены уже в советское время.

38

Алешковский Юз. «Песня о Сталине».

39

Львов, ошибается. Эти слова приписывают генералу Пьеру Камбронну, командиру 1-го полка пеших егерей Старой гвардии. В остальном история, в общем, верна.

40

Так в России в начале ХХ века именовали воров в законе.

41

Слова А. Вермишева, музыка народная: «Вперед, друзья!»

42

Ах, ты, отец собаки, сын ишака! (Груз.)

43

Голощекин Филипп Исаевич (Исай Исаакович) (1876–1941) – русский революционер, советский партийный деятель. Исправно проваливал все дела, которые ему поручали. Один из гомосексуальных партнеров Н. И. Ежова. Осужден, расстрелян. Петровский Григорий Иванович (1878–1958) – советский партийный и государственный деятель. Бадаев Алексей Егорович (1883–1951) – советский партийный и государственный деятель. Муранов Матвей Константинович (1873–1959) – советский партийный и государственный деятель. Каменев Лев Борисович (Розенфельд) (1883–1936) – российский революционер, советский партийный и государственный деятель. Один из лидеров оппозиции Сталину. Осужден, расстрелян. Боград Яков Ефимович (1878–1919) – русский революционер, племянник жены Плеханова. Погиб в Гражданскую войну. Швейцер Вера Лазаревна (1887–1950) – российская революционерка, советский государственный деятель. Один из биографов Сталина. Член Центральной контрольной комиссии ВКП(б). Мартов Юлий Осипович (Цедербаум) (1873–1923) – лидер меньшевиков. Друг Ленина. Инициатор исключения Сталина из РСДРП за экспроприации. Умер в эмиграции. Спандарян Сурен Спандарович (1882–1916) – русский революционер, публицист. Друг Сталина. В конце 1916 года умер в ссылке от скоротечной формы туберкулеза.

44

Станок (уменьшительное от «стан») – название небольших населенных пунктов в Сибири.

45

Располагается в Красноярске по адресу: ул. им. В. И. Ленина, 56.

46

Французская автомобильная фирма S.A. des Automobiles Delaunay-Belleville, существовавшая в период с 1903 по 1950 г. Модель 1916 года была оснащена четырехцилиндровым двигателем, мощностью 45 л.с. Скорость – до 110 км/ч. Кузов – дубль-фаэтон, на 7 пассажиров. Колониальная модель, кроме более крупных колес, отличалась усиленной рамой и, как ни странно, пониженным расходом топлива. Было выпущено более 5000 экземпляров, которые находились в эксплуатации до первой половины 1930-х годов. Часть этих автомобилей была поставлена в Россию, в том числе 26 – в императорский гараж. Видимо, оттуда ушлые «отморозки» и умыкнули замечательные автомобили.

47

Великая княжна Татьяна Николаевна (1897–1918) – вторая дочь Николая II. За спокойный, ровный характер и абсолютное повиновение матери, которого она требовала и от других детей, получила семейное прозвище «гувернантка». Исключительно тепло относилась к цесаревичу, была его ближайшим другом и наперсницей. Также была очень близка к Распутину, искренне переживая его гибель. «Сахариновый Маламка» – Малама Д. Я. (1891–1919) – русский офицер, столбовой дворянин из старинной еще византийской дворянской семьи. В 1914 г. у Д. Я. Малама и цесаревны Татьяны случился роман, продолжавшийся вплоть до Февральской революции.

48

Фон Бильдеринг Александр Александрович (1846–1912) – русский военачальник, художник. Барон, генерал от кавалерии. Участник русско-турецкой и русско-японской войн; в 1905 командовал 2-й и 3-й Маньчжурскими армиями. Организатор первого музея Лермонтова. Имел внебрачную дочь Александру Хаке.

49

По решению Георгиевской думы Юго-Западного фронта цесаревич 15 октября 1915 г. был награжден серебряной Георгиевской медалью 4-й степени в память посещения им 12 октября раненых в районе станции Клевань в сфере дальнего огня неприятельской артиллерии.

50

Крастынь И. И. (1863–1915?) – русский офицер, полковник. Участник русско-японской войны, хотя участия в боевых действиях не принимал. В Первую мировую войну воевал храбро, в октябре 1914 награжден Владимиром с мечами, а в октябре 1915 – Георгиевским оружием. Данных о смерти и месте захоронения нет. Историю его появления в Георгиевской дивизии см. в книге «Отморозки».

51

Так с легкой руки писателя Н.Н. Брешко-Брешковского стали называть нуворишей, сделавших состояния на военных поставках.

52

Лукомский Александр Сергеевич (1868–1939) – русский военачальник, генерал-лейтенант. Видный деятель Белого движения. Во время Первой мировой войны – генерал-квартирмейстер Ставки, помощник военного министра. Провёл ряд мероприятий, начиная с обеспечения армии пулеметами и сапогами

53

и заканчивая образованием районных подкомиссий по эвакуации. Способствовал снабжению армии осветительными приборами. В дальнейшем участвовал в формировании Добровольческой армии, состоял помощником Деникина.

Реальный случай.

54

Рубинштейн Дмитрий Леонович (1876–1938?) – известный банкир, аферист, масон. Пытался войти в доверие к Распутину, но был изгнан последним и публично проклят как «жид, христопродавец, торговец Отечеством». Обвинен в государственной измене. Императрица слезно просила мужа сослать Рубинштейна в Сибирь, но Дмитрия Леоновича освободили «ввиду тяжелой болезни». В дальнейшем – в эмиграции, где через Троцкого и Свердлова стал выполнять обязанности финансового агента большевиков. Год и место смерти неизвестны.

55

В.А. Гиляровский.

56

Ерандаков Василий Андреевич (1875–1933?) – русский, советский контрразведчик. Из донских казаков. В 1910 занял пост начальника контрразведки при ГШ. После Февральской революции арестован, но после Октябрьской – выпущен на свободу.

57

В двадцатых годах был привлечен к службе в ГПУ, в качестве консультанта и аналитика. Принимал участие в разработке операции «Трест».

Дубровской Николай Никанорович (1859–1918) – русский художник, политический и общественный деятель. Как художник прославился прекрасными пейзажами, как общественный деятель не прославился ничем. Стоял на реакционных позициях, был членом «Донского куреня». В 1918 скончался от паралича сердца.

58

Евсеев Д. Г. (1892–1942) – советский государственный деятель, революционер. В дни Октябрьского вооруженного восстания с 25 октября член Петроградского Военно-революционного комитета. Скончался от болезни в эвакуации.

59

Подробнее смотри первую книгу «Отморозки».

60

Анненков пользуется тогдашним сленгом, распространенным в либеральных кругах России. «Сахалин» – каторга, «столыпинский галстук» – петля, в значении «виселица».

61

Так как воскресенье в православной культуре посвящалось церкви, то выходным, по-настоящему свободным днем в Российской империи была суббота.

62

Реальный факт.

63

«Посольские» – марка относительно дорогих папирос в Российской империи.

64

Авторы передают большой привет всем либерастам и романовофилам, полагающим, что только «кровавый сталинский режим» мог отдать такой приказ. Летом 1915 года, невзирая на снарядный голод и общее превосходство австро-германских войск, Николай Николаевич-младший, командовавший тогда русской армией, отдал именно такой сакраментальный приказ. В результате на Юго-Западном фронте были уничтожены остатки кадровой армии, пытавшейся без снарядов, а зачастую – и без патронов сдержать натиск противника.

65

Реальный факт.

66

Реальный случай.

67

Бабушкин Израиль Борисович, Гепнер Иосель Гершелевич – крупные сахарозаводчики, владельцы десятков заводов по производству рафинада, Добрый Абрам Юрьевич – председатель Александровского и Корюковского товариществ по производству сахара, в которые входили Одесский рафинадный, Заливанщинский песочный, Райгородецкий песочный, Лебединский рафинадный, Матусовский песочный, Старынский песочный, Корюковский песочный и рафинадный заводы.

68

Терещенко Михаил Иванович (1886–1956) – крупный российский и французский предприниматель, владелец сахарорафинадных заводов, крупный землевладелец, банкир. В 1917 – министр финансов, позднее – министр иностранных дел Временного правительства России. Видная фигура русской эмиграции, коллекционер произведений искусства, издатель. Во время Первой мировой войны был замешан в махинациях с поставками сахара в действующую армию.

69

Бобринский Алексей Александрович (1852–1927) – русский археолог, политический деятель, крупный землевладелец, сахарозаводчик. Граф. В описываемый период – заместитель (товарищ) министра внутренних дел.

70

Хвостов Александр Алексеевич (1857–1921) – русский государственный деятель, Крупный землевладелец. В описываемый период – министр внутренних дел и одновременно – министр юстиции.

71

Великий князь Павел Александрович (1860–1919) – шестой сын Александра II, генерал от кавалерии. Расстрелян в Монетном дворе вместе с другими представителями царской фамилии. Ерандаков ссылается на известную историю, когда генерал от кавалерии Павел Александрович долго расписывал иностранным офицерам достоинства племенной кобылы, не обращая внимания на то, что в деннике стоит строевой мерин.

72

Листовничая Я. В. (1863–1936) – супруга архитектора Василия Павловича Листовничего (1876–1919), служившего архитектором Киевского учебного округа, и владельца дома в Киеве по адресу Андреевский спуск, 13.

73

По многочисленным рассказам очевидцев, студентов-добровольцев просили специально носить свои университетские фуражки, чтобы офицеры не путали их с обычными нижними чинами.

74

«Фауст» Гуно. Куплеты Мефистофеля.

75

Фрадкин М., Долматовский Е. «Песня о Днепре».

76

Синий бриллиант Терещенко (42,92 карата) – второй в мире по величине синий бриллиант, купленный М. И. Терещенко в 1913 г.

77

Соломаха Татьяна Григорьевна (1892–1918) – революционерка, большевик (1916). Во время Гражданской войны была захвачена белогвардейцами, подвергнута диким истязаниям и казнена. Ее именем назвалась попавшая в плен Зоя Космодемьянская, считавшая Т. Соломаху примером для подражания.

78

Так до 1920 назывался Краснодар.

79

Самый знаменитый ресторан дореволюционного Санкт-Петербурга (Петрограда), один из самых дорогих и изысканных ресторанов Европы.

80

Знаменитый ресторан в дореволюционном Санкт-Петербурге (Петрограде), часто служивший местом встреч и собраний представителей богемы.

81

Знаменитый ресторан в дореволюционном Санкт-Петербурге (Петрограде), в котором часто собирались известные промышленники и купцы-миллионеры.

82

Рылеев К. Ф. «Иван Сусанин». Читателям может показаться странным, но стихи декабриста Рылеева были хорошо известны в дореволюционной России. Они не находились под запретом, а наоборот – изучались в гимназиях и реальных училищах. В личных дневниках цесаревен несколько раз встречаются цитаты из его стихотворений.

83

Анненков использует игру слов, понятную тем, кто знает английский язык. «Old Nick» может переводиться и как «Старый Ник», и как «дьявол».

84

Супруг/а (груз.).

85

Старейший район Тбилиси.

86

Слова Эдит Пиаф, перевод М. Ваксмахера.

87

Разбойники (груз.).

88

Так иронично именовали Лейб-гвардии Конно-Гренадерский полк, который из-за своей черной формы и вороных коней постоянно использовали в качестве траурных караулов и при сопровождении выдающихся усопших в последний путь.

89

Введенский Алексей Андреевич (1855–1918) – выдающийся русский врач, хирург. Специалист по заболеваниям мочеполовой системы.

90

Пореш Август-Петр-Генрих Людвигович (1896–1920) – русский, советский офицер. Георгиевский кавалер (орден святого Георгия 4-й степени). В дальнейшем – в Красной армии. Погиб при штурме Перекопа.

91

Распространенная, хотя и не официальная в советские и постсоветские времена аббревиатура: «ОСобый Отдел».

92

Ломтики лимона, посыпанные смесью сахара и молотого кофе.

93

Телепнев Владимир Владимирович (1881–1939) – русский, советский офицер, полковник, бригадный интендант. В 1914 награжден орденом св. Георгия 4-й степени за взятие австрийской батареи, где и получил ранение тесаком в лицо. С 1919 – в Красной армии. В 1939 в звании бригадного интенданта участвовал в боях на Халхин-Голе, где заразился холерой и скончался через две недели.

94

Гершельман Георгий Сергеевич (1890–1920) – русский офицер. Служил в л. – гв. конной артиллерии, затем в л. – гв. тяжелом артиллерийском дивизионе. Кроме ордена св. Георгия (1914) в 1916 был награжден Георгиевским оружием. После Великой Октябрьской революции – в рядах белогвардейцев. Служил в колчаковской контрразведке. Расстрелян.

95

Ицкович Нюма (Нахам) (1878–?) – знаменитый одесский налетчик, один из «королей» уголовного мира Юга России. Вероятно, погиб во время Гражданской войны. В описываемый период – основной авторитет для уголовников Одессы (Мойше-Яков Вольфович Винницкий – «Мишка Япончик» – в это время пребывал на каторге).

96

Майса (идиш) – смешная и поучительная история.

97

Биндюг, биндюга – грузовая телега (до ста пудов), которой управляли биндюжники.

98

Шлимазл (идиш) – патологический неудачник.

99

Гилить – выставлять завышенные требования.

100

Эбелов Михаил (Мали-Кадель) Исаевич (1855–1919) – русский военачальник, генерал от инфантерии. Во время Первой мировой войны – военный губернатор Одессы и главный начальник Одесского военного округа. После Февральской революции арестовал всех лидеров монархистов в городе, за что, видимо, и был в дальнейшем расстрелян большевиками (шутка).

101

Одынец Викентий Иванович (1865–1952) – русский и польский военачальник. В Первую мировую – командир полка, затем – при штабе Киевского военного округа. Награжден орденом св. Георгия 4-й степени и георгиевским оружием. Затем – в польской армии. Саботировал войну против Советской России, был отстранен от командования. Во время Второй мировой – активный деятель подполья, причем коммунистического. Имел несколько советских наград, в том числе – благодарность от командующего партизанским движением Ворошилова.

102

Германский линейный крейсер «Goeben» в 1914 году прорвался в Черное море, формально войдя в состав турецкого военного флота под названием «Yavuz Sultan Selim». Вместе с ним и легким крейсером «Breslau», получившим в турецком флоте имя «Midilli», в состав турецкого флота вошли и их экипажи, вместе с командиром германской Средиземноморской эскадры контр-адмиралом Вильгельмом Сушоном.

103

Эбергард Андрей Августович (1856–1919) – русский флотоводец, адмирал. С 1911 – командующий Черноморским флотом. Провел несколько очень успешных операций, инициатор и разработчик Босфорской операции. Не ужился с власть предержащими и был отстранен от командования по представлению морского министра Григоровича. Скончался в Петрограде, избежав каких бы то ни было преследований со стороны Советской власти.

104

Борсук Виктор Николаевич (1877–1925) – русский морской офицер, капитан 1-го ранга. Командовал ЛК «Генерал Алексеев» («Император Александр III»); Лебедев Виктор Иванович (1881–1934) – русский морской офицер, капитан 1-го ранга. Командовал ЭМ «Гневный»; князь Трубецкой Владимир Владимирович (1868–1931) – русский морской офицер, контр-адмирал. В описываемый период – капитан 1-го ранга, командир ЛК «Екатерина Великая».

105

Цитата из фильма «Бриллиантовая рука».

106

Винтер Федор Аполлинарьевич (1877–1927) – русский военный моряк, капитан 1-го ранга. С 1914 – командир ЛК «Иоанн Златоуст». В дальнейшем – в аппарате Красного флота. После Гражданской войны работал в Ленинграде в области судостроения.

107

Колчак имеет в виду секретный англо-франко-русский договор о передаче проливов Босфор и Дарданеллы России от 18 марта 1915 года.

108

К.М. Симонов.

109

Энвер-паша Исмаил (первоначально Энвер-бей) (1881–1922) – турецкий политический деятель, один из руководителей революции «младотюрков». Полагал себя великим стратегом и тактиком, военный министр в последнем правительстве Османской Турции. С началом Первой мировой войны стал фактическим главнокомандующим турецкой армии (формально главнокомандующим был султан). В дальнейшем примкнул к басмачам и был убит в бою.

110

Усубов Ибрагим-ага (1872–1920) – российский и азербайджанский военачальник, генерал-майор. Хорошо проявил себя в Первую мировую войну, награжден орденом св. Георгия 4-й степени. В дальнейшем – активно участвовал в создании армии Азербайджанской Демократической республики, руководил закупками оружия и разведкой. В 1920 – расстрелян.

111

Ратьер (ратьеровский фонарь, фонарь ратьера) – фонарь особого устройства для ведения переговоров ночью, скрытно от противника.

112

Гадон Альфред Степанович (1891–1917) – старший лейтенант флота, командир подводной лодки «Морж». В РИ погиб в боевом походе, вместе со всем экипажем, столкнувшись с плавучей миной.

113

Фон Швебс Григорий Федорович (1892–1917) – лейтенант флота, помощник командира подводной лодки «Морж».

114

Военнослужащие в турецкой армии разделялись по срокам службы на низам – кадровые войска и ихтиат – запас. После военнослужащие переводились в резерв (редиф) 1-го класса, а затем в ополчение (мустахвиз). Лица, годные к военной службе, но не призванные по льготам или другим причинам в ряды армии, зачислялись в резерв (редиф) 2-го класса.

115

Султан Мехмед V (1844–1918) – предпоследний султан Турецкой империи. Первый конституционный монарх Турции.

116

Талаат-паша Мехмед (1874–1921) – турецкий политический деятель, один из руководителей революции младотюрок. Министр внутренних дел, великий визирь. Военный преступник, лично виновный в армянских погромах. В 1921 убит членами армянской партии «Дашнакцутюн».

117

Джемаль-паша Ахмед (1872–1922) – турецкий политический и военный деятель, один из руководителей революции младотюрок. Военный преступник, лично виновный в армянских погромах. В 1922 убит членами армянской партии «Дашнакцутюн». Перед Первой мировой войной выступал за участие Турции на стороне Антанты.

118

Ширенянц Геворк (1895–1943) – армянин, русский солдат, советский офицер. Кавалер двух георгиевских крестов и георгиевской медали. В дальнейшем – в РККА, майор. Погиб в сражении на Курской дуге.

119

Восканов (Восканян) Михаил Павлович (1892–1920) – армянин, русский офицер, поручик. Кавалер ордена св. Георгия 4-й степени. В дальнейшем – в армии Колчака, расстрелян.

120

Чарахиянц Саркис Норайрович (1881–1926) – армянин, русский солдат, унтер-офицер. Кавалер трех георгиевских крестов.

121

Димурзиев Хаджимурат (1878–1929) – русский солдат, чеченец. Служил в драгунах. Кавалер трех георгиевских крестов. В дальнейшем – в штате ВЧК.

122

Георгиевский корабль, или корабль георгиевского флага – корабль, который в качестве высшей награды за исключительное

123

мужество и отвагу экипажа в достижении победы или при защите чести военно-морского флага получал право на флаг с изображением св. Георгия Победоносца. Экипаж такого корабля носил на бескозырках ленту георгиевских цветов.

124

Плансон Константин Антонович (1861–1921) – русский флотоводец, вице-адмирал. В описываемый период совмещал должности командира Минной дивизии Черноморского флота и начальника штаба флота. После Великого октября отказался от службы у белых и ушел в отставку. Жил в Крыму, но в 1920, после эвакуации остатков войск Врангеля, переехал в Петроград, где через год скончался от воспаления легких.

125

Новицкий Павел Иванович (1857–1917) – русский флотоводец, вице-адмирал. До вступления в должность Колчака, командовал бригадой линейных кораблей Черноморского флота. Колчак удалил его на должность главного командира Севастопольского флота, справедливо опасаясь конкуренции. После Октябрьской революции расстрелян матросами во время волнений.

126

Свечин Александр Андреевич (1878–1938) – русский, советский военный деятель, педагог и публицист. Генерал-майор Императорской армии (1916). После революции вступил в РККА, преподавал в Военной академии. Активный участник заговора Тухачевского – Егорова. Осужден, расстрелян.

127

Чавчавадзе Василий Ильич (1885–1949) – кавалер трех Георгиевских крестов. С 1919 – в РККА, командир роты. В дальнейшем – председатель колхоза, чаевод. Награжден Орденом Трудового Красного знамени.

128

Исторический факт. На допросах Колчак показал, что, находясь в ноябре 1917 года в Токио, он обратился к английскому посланнику с просьбой: «Прошу принять меня в английскую армию на каких угодно условиях». Прошение было удовлетворено, так что на Дальний Восток Колчак прибыл по поручению британского военного министра. Авторы передают большой привет всем почитателям адмирала Колчака, готового служить своим английским хозяевам на каких угодно условиях.

129

Фабрицкий Семен Семенович (Симеон Симеонович) (1874–1941) – флигель-адъютант Николая II, контр-адмирал. В Первую мировую войну командовал Отдельной морской бригадой, далее – Балтийской морской дивизией. В Гражданскую войну – на стороне белых, командир Донской флотилии. С 1920 – в эмиграции.

130

Алексеев Михаил Васильевич (1857–1918) – русский военачальник, генерал от инфантерии. С августа 1915 – начальник штаба Верховного главнокомандующего. Выступил за отречение Николая II от престола и своими действиями способствовал принятию императором этого решения. Один из создателей Белой армии.

131

Брусилов Алексей Алексеевич (1853–1926) – русский военачальник, генерал от кавалерии. Командовал знаменитым «Брусиловским прорывом» в 1916. Активный сторонник отречения Николая II. В дальнейшем – в РККА, вплоть до своей смерти. Однако стоит заметить, что он был очень близок к великому князю Николаю Николаевичу. Мало известен такой факт, как отдача Брусиловым людоедских приказов о запрете наступления рассыпным строем, а только колоннами (это на вражеские-то

132

окопы, пулеметы и орудия!), приказ о создании натуральных заградотрядов с пулеметами в тылу наступающих и т. п. Так что Анненков не слишком грешит против истины, называя Брусилова «мразью», разве что, ради справедливости, стоило бы уточнить «талантливая мразь».

133

В начале – середине ХХ века этим словом обозначали рабочего, следящего за водопроводной системой паровоза. В настоящее время это – название профессии рабочего, отвечающего за исправность системы отопления вагонов.

134

Μολὼν λαβέ (др. греч.) – легендарный ответ спартанского царя Леонида, который он, согласно Плутарху, дал на требование Ксеркса отдать оружие перед битвой у Фермопил.

135

Котовский Григорий Иванович (1881–1925) – русский революционер, советский военный и политический деятель. Прошел путь от налетчика и грабителя до члена Реввоенсовета СССР. В описываемый период сидел в одесской тюрьме, ожидая казни. В РИ вышел из тюрьмы после Февральской революции, в результате бунта в тюрьме.

136

Подобный случай произошел в 1912 году, когда на трамвайную линию Одессы выкатился заблудившийся маневровый локомотив с пятью вагонами.

137

Подлинные слова В. С. Черномырдина.

138

Полевой Николай Александрович (1878–1921) – русский офицер. Участник русско-японской, Первой мировой, армяно-турецкой (1918) и Гражданской войн, командир полка Красной Армии, командир полка армии ДВР. Скончался от тифа.

139

Канцеров Павел Григорьевич (1866–1935) – русский военачальник. На описываемый момент – полковник, кавалер ордена св. Георгия 4-й степени и георгиевского оружия. В Гражданскую – в Белой армии, командир Марковской дивизии. С 1920 – в эмиграции. В 1924 вернулся в СССР, отбыл два года тюремного наказания. В дальнейшем – преподаватель и директор Шатурской школы. Отец героя Советского Союза Канцерова, вылетавшего на бомбардировку Берлина в 1941.

140

Ткачев Вячеслав Матвеевич (1885–1965) – русский летчик, георгиевский кавалер, единственный в истории России генерал от авиации. В описываемый период – войсковой старшина, командир авиадивизиона. В дальнейшем – в Белой армии, затем в эмиграции в Югославии. В 1944 арестован советскими войсками. После отбытия заключения жил в Краснодаре, где писал книги по истории российской авиации и сотрудничал с прессой.

141

Необходимость обостряет разум (лат.).

142

Опасность угнетает разум, но умножает силы (лат.).

143

Кирпичников Тимофей Иванович (1892–1918?) – старший унтер-офицер лейб-гвардии Волынского полка, «первый солдат революции». Убил своего офицера – штабс-капитана Лашкевича. Его действия послужили поводом к мятежу в феврале 1917 г. После Октябрьской революции бежал на Дон к генералу Корнилову, но натолкнулся на генерала Кутепова, который и приказал расстрелять негодяя.

144

«Коль славен наш Господь в Сионе» (Херасков и Бортнянский) – неофициальный гимн, широко использовавшийся до официального принятия гимна «Боже, царя храни», в нотных изданиях XIX века сопровождался отметкой «национальный русский гимн». С 1856-го по октябрь 1917 года часы-куранты Спасской башни в Московском Кремле вызванивали мелодию «Коль славен» наряду с «Преображенским маршем».

145

Татищев Илья Леонидович (1859–1918) – русский генерал, генерал-адъютант Николая II. В РИ стался до конца с царской семьей и был расстрелян вместе с нею.

146

Иванов Николай Иудович (1851–1919) – русский военный деятель, генерал от артиллерии, генерал-адъютант. Пытался не допустить ареста царской семьи в Царском Селе, арестован по распоряжению Временного правительства. После Великого октября освобожден, уехал на Дон и принял участие в Белом движении. Умер от тифа.

147

Хабалов Сергей Семенович (1858–1924) – русский генерал, осетин. В описываемый период – командующий Петроградским гарнизоном. В РИ в феврале был единственным из военных начальников, пытавшихся отстоять Николая и его царствование. Был заключен в тюрьму, после Октябрьской революции освобожден и уволен в отставку с мундиром и пенсией (!). В 1920 эмигрировал в Грецию.

148

Цесаревна Татьяна Николаевна была шефом 8-го Вознесенского уланского полка, откуда и получила семейное прозвище «Улан».

149

Боткин Евгений Сергеевич (1865–1918) – русский врач, лейб-медик семьи Николая II. В РИ расстрелян вместе с царской семьёй.

150

Ефимов Михаил Никифорович (1881–1919) – первый русский авиатор. Во время Первой мировой войны – летчик-истребитель (8 побед), полный георгиевский бант. Член РСДРП(б). В 1919 расстрелян белогвардейцами.

151

Скорохватов (Скорохват) Семен Иванович (1885–1925) – русский революционер. Кондуктор на МЗ «Амур», член РСДРП(б)

152

с 1912. Участник Великой Октябрьской социалистической революции, член Петросовета. В дальнейшем – участник Гражданской войны, командир вооруженного парохода «Царевна». Погиб в ж/д катастрофе.

153

Татка – уменьшительное сокращение от грузинского «татуния» – «лапочка». Если верить письмам Сталина, то он очень часто называл так свою жену Аллилуеву. Авторы полагают, что и к другой любимой женщине он обращался бы так же.

154

Орлов Иван Александрович (1895–1917) – русский летчик-ас Первой мировой войны. Начал войну вольноопределяющимся, дослужился до подпоручика. 10 побед. 17.06.17 погиб в воздушном бою. Кавалер трех георгиевских крестов, ордена св. Георгия 4-й ст. и георгиевского оружия.

155

Н. Богословский, В. Агатов, песня из к/ф «Два бойца».

156

Виктор Цой. «Группа крови».

157

Группа «Иван-царевич». «Иду на вы!»

158

Антонов-Овсеенко Владимир Александрович (1883–1938) – русский, советский политический деятель. Закончил военное училище, дезертировал с русско-японской войны. До 1917 – меньшевик, после – большевик. В Гражданскую войну отличился карательными действиями против казаков, затем участвовал в подавлении Тамбовского восстания. Прославился наряду с Эйхе и Тухачевским своей свирепой жестокостью. Во время войны в Испании спутался с троцкистами. Осужден, расстрелян.

159

Кишкин Николай Михайлович (1864–1930) – деятель Конституционно-демократической партии («кадет»). В РИ назначен «диктатором» в октябре 1917 г. После революции, отбыв полгода в заключении, был освобожден, работал врачом. Неоднократно участвовал в антисоветских организациях. В конце 1920-х отошел от политической деятельности.

160

В 1917 г. в Петроград с Северного и Западного фронтов были отправлены по два пехотных и по два кавалерийских полка с каждого фронта. Авторы сочли весьма вероятным, что и в 1916 г. с этих фронтов были бы отправлены те же самые полки.

161

Половцев Петр Александрович (1874–1964) – русский генерал, один из активных участников Февральского переворота. После Октябрьской революции бежал в Англию. После смерти его архив был уничтожен масонами.

162

Толь Александр Александрович (1877–1918) – граф, русский офицер. В описываемый период – командир 2-го лейб-гусарского Павлоградского полка. В дальнейшем – в Белой армии. Участник «Ледяного похода». Убит в бою.

163

Полторацкий Иван Александрович (1867–1923) – русский, советский офицер (командир). В описываемый период – командир 2-го лейб-гусарского полка. После Октябрьской революции служил в РККА.

164

Реальный факт.

165

Никольский Михаил Ильич (1877–1917) – русский морской офицер, капитан 1-го ранга. С февраля 1916 – командир крейсера «Аврора». Убит демонстрантами в феврале 1917 г.

166

Огнев Евдоким Павлович (1887–1918) – комендор с «Авроры», произведший 25 октября 1917 г. в 21:40 исторический выстрел.

167

Мульга – крайне ядовитая и очень агрессивная змея Австралийского континента.

168

Розыскное агентство, на основе которого было создано ФБР.

169

Подробнее о комитете 300 – http://www.karpovo.0o.ru/forum2/files/Comitee_300.pdf

170

Троцкий был склонен к регулярным потерям сознания, так как болел эпилепсией.

Content

Андрей Земляной
Отморозки: Новый эталон

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Эпилог

Примечания