Алан Брэдли

Сэндвич с пеплом и фазаном

Посвящается Ширли, с любовью и благодарностью

Для тебя не страшен зной,

Вьюги зимние и снег,

Ты окончил путь земной

И обрел покой навек.

Дева с пламенем в очах

Или трубочист — все прах.[1]

Уильям Шекспир «Цимбелин», действие IV, сцена II

«AS CHIMNEY SWEEPERS COME TO DUST»

by Alan Bradley

Издание публикуется с разрешения The Bukowski Agency Ltd и The Van Lear Agency LLC.

Copyright © 2015 by Alan Bradley.

© Измайлова Е.Г., перевод, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

Пролог

Если вы хоть немного похожи на меня, вам по вкусу разложение. Приятно предаваться размышлениям о том, что именно гниение и распад заставляют мир вращаться.

Например, когда где-то в лесу падает древний дуб, его почти сразу начинают поглощать невидимые хищники. Высокоспециализированные орды бактерий осаждают свою цель с методичностью армии варваров, атакующей вражескую крепость. Миссия первой волны — разложить белковые структуры павшей древесины до аммиака, с которым легко управится вторая волна, превращая пахучий аммиак в нитриты. Последняя волна агрессоров окисляет нитриты до нитратов, необходимых для удобрения почвы и, как следствие, произрастания новых дубовых саженцев.

Благодаря чуду химии микроскопические формы жизни разлагают колосс до самых основ. Леса рождаются и умирают, приходят и уходят, словно кружащийся пенни, который подбросили в воздух: орел… решка… жизнь… смерть… жизнь… смерть… и так далее от сотворения мира до конца времен.

Это просто поразительно, если вас интересует мое мнение.

Оставленные на милость земли человеческие тела подвергаются такому же самому трехступенчатому процессу: плоть — аммиак — нитриты.

Но когда труп плотно пеленают в вымазанный землей флаг, засовывают в трубу камина и оставляют там на веки вечные обугливаться и мумифицироваться жаром и дымом — что ж, это совершенно другая история.

Глава 1

— Изгнана! — прорычал порыв мощного ветра мне прямо в лицо.

— Изгнана! — ревели безумные волны, окатывая меня ледяной водой.

— Изгнана! — завывали они. — Изгнана!

В английском языке нет более печального слова. Сам его звук напоминает лязгание железных врат, которые захлопываются за вашей спиной; звук задвигающихся стальных запоров, от него волосы встают дыбом, правда же?

— Изгнана!

Я прокричала это слово навстречу бешеному ветру, и ветер плюнул мне его обратно в лицо.

— Изгнана!

Я стояла на вздымающемся носу королевского почтового судна «Синтия», широко раскрыв рот в надежде, что соленая влага смоет неприятный привкус — привкус жизни, которая отныне ждет меня.

Где-то в тысяче миль к востоку остались деревушка Бишоп-Лейси и Букшоу, мой прежний дом, где в этот самый момент мой отец, полковник Хэвиленд де Люс, и мои сестрицы Офелия и Дафна, скорее всего, преспокойно занимаются своими делами, как будто меня никогда и не было.

Они уже забыли меня. Я в этом уверена.

Только преданные слуги, Доггер и миссис Мюллер, украдкой уронят слезу по поводу моего отъезда, но и у них со временем останутся лишь смутные воспоминания о Флавии.

Здесь же, посреди бушующей Атлантики, нос «Синтии» задирался выше… выше… все выше над морем, устремляясь к небу, а затем обрушивался в волны с жутким гулким рокотом, и бурлящая вода двумя белыми крыльями обтекала борта корабля. Все равно что ехать без седла верхом на огромном стальном гонце, плывущем брассом.

Хотя было еще начало сентября, море бушевало. Нас краем задел тропический шторм, и теперь, два дня спустя, швыряло, словно выдернутую из бутылки пробку.

Все, за исключением капитана и меня, — по крайней мере, никого больше не было видно, — укрылись в своих каютах, так что единственными звуками, которые можно было слышать, передвигаясь по качающимся под ногами коридорам в столовую, были стон измученной стали и тошнотворные звуки множества опустошаемых желудков по обе стороны прохода. С учетом того, что пассажиров на борту было почти девять сотен, впечатление было ужасающее.

А мне, похоже, повезло обладать природным иммунитетом против укачивания в море: полагаю, это наследие моих предков — морских путешественников вроде Таддеуса де Люса, который во времена Трафальгарской битвы был всего лишь мальчишкой, но рассказывали, что ему довелось принести лимонад умирающему адмиралу Нельсону и поддержать его холодную влажную руку.

Последними словами Нельсона, кстати, были не широко известные «Поцелуй меня, Харди» в адрес капитана «Виктории» Томаса Харди, а вообще-то: «Пить, пить… обмахните меня, обмахните… протрите руки…», которые адмирал лихорадочно шептал изумленному юному Таддеусу, который хоть и ударился в слезы при виде смертельно раненного героя, но делал все возможное, дабы помочь великому человеку.

Ветер раздувал мне волосы и пытался сорвать с меня осеннее пальто. Я как можно глубже вдохнула соленый воздух, подставляя лицо каплям воды.

Чья-то рука грубо схватила меня за плечо.

— Что, черт возьми, ты тут делаешь?

Удивившись, я резко повернулась и попыталась высвободиться.

Разумеется, это был Райерсон Рейнсмит.

— Что, черт возьми, ты тут делаешь? — повторил он.

Этот человек — из тех людей, которые думают, что задавать каждый вопрос по два раза — секрет успеха.

Лучший способ с ними управляться — не отвечать.

— Я тебя везде ищу. Дорси вне себя от беспокойства.

Значит ли это, что теперь их две? — хотелось спросить мне, но я сдержалась.

Дорси — то еще имечко, так что ничего удивительного, что он называл ее Додо — по крайней мере, когда считал, что они находятся наедине.

— Мы боялись, что ты свалилась за борт. Немедленно вниз. Отправляйся в свою каюту и переоденься в сухое. Ты похожа на мокрую крысу.

Вот оно. Последняя капля.

«Райерсон Рейнсмит, — подумала я, — твои дни — да что там дни, часы — сочтены».

Я пойду к молодому милому корабельному доктору, с которым познакомилась позавчера за ужином. Под предлогом расстройства желудка выпрошу бутылочку двууглекислой соды. Хорошая порция этой штуки — я улыбнулась слову «хорошая», — добавленная в неизменную бутылку шампанского Рейнсмита, сделает все, что надо.

Если принять ее на полный желудок — о последнем не стоит беспокоиться, когда дело касается Райерсона Рейнсмита! — двууглекислая сода в сочетании с шипучим алкоголем может оказаться смертельной: сначала головная боль, которая будет усиливаться с каждой минутой, потом спутанность мыслей и сильная боль в животе; следом мышечная слабость, слабый стул в форме кофейных зерен, дрожь, судороги — классические симптомы алкалоза. Я уговорю его выйти на палубу подышать свежим воздухом. Гипервентиляция легких ускорит процесс — это все равно что плеснуть бензина в костер.

Если мне удастся повысить pH его артериальной крови до 7,65, ему крышка. Умрет в мучениях.

— Иду, — угрюмо сказала я и поплелась следом за ним по качающейся палубе со скоростью сонной улитки.

Трудно поверить, что меня доверили этому отвратительному типу. Однако вполне понятно, как это случилось.

Все началось после несчастья с моей матерью Харриет. Десять лет она считалась пропавшей в горах Тибета, а недавно вернулась в Букшоу при таких жутких обстоятельствах, что мой мозг до сих пор отказывался думать о них дольше нескольких секунд подряд; еще чуть-чуть — и мой внутренний цензор прерывает нить памяти с такой же легкостью, как Атропос, ужасная старшая сестра Мойр[2], перерезает нить жизни, когда приходит время умереть.

Развязкой всей этой истории стала моя ссылка в женскую академию мисс Бодикот, канадскую школу, где училась Харриет и где меня должны подготовить для какой-то старинной наследственной роли, о которой я до сих пор остаюсь в неведении.

«Тебе просто надо будет найти свой способ узнать, — сказала мне тетушка Фелисити. — Но со временем ты поймешь, что долг — лучший и мудрейший из учителей».

Я не вполне поняла, что она имеет в виду, но поскольку моя тетушка занимает довольно высокое положение в этом непонятно чем, спорить с ней не стоило.

«Это что-то вроде «Фирмы», верно? — спросила я. — Как называет себя королевская семья?»

«Что-то вроде, — ответила тетушка Фелисити, — но с той разницей, что члены королевской семьи могут отречься. А мы — нет».

Именно по настоянию тетушки Фелисити меня упаковали, словно сверток тряпья, и швырнули на судно, идущее в Канаду.

Конечно, возникли возражения по поводу того, что я поеду одна, особенно против были викарий и его жена. Потом ходили разговоры о том, чтобы отправить со мной в трансатлантическое путешествие Фели и ее жениха Дитера Шранца, но эту идею отбросили не только из-за неприличия, но и потому что положение Фели, органистки Святого Танкреда, считалось чрезвычайно важным.

Тогда свою кандидатуру предложила Синтия Ричардсон, жена викария. Хотя у нас с Синтией бывали взлеты и падения в отношениях, недавно мы стали близкими подругами — неожиданный поворот, в который я до конца не могу поверить. Без общества мужа Синтия светилась радостью, будто снова стала молодой девушкой. Викарий пришел бы в ужас от количества чая, который мы пролили на пол его кухни, заливаясь истерическим смехом.

Но увы, Синтию тоже отвергли. Как и Фели, она слишком важна, чтобы ее можно было отпустить. Без нее не будет ни церковного календаря, ни церковных бюллетеней, ни цветов на алтаре, ни домашних визитов, ни гильдии девочек-скаутов, ни выстиранного и отглаженного облачения священника, ни завтраков, обедов и ужинов для викария… список все удлинялся и удлинялся.

Я знала, что она разочарована. Синтия сказала мне об этом.

«Я бы с удовольствием побывала в Канаде, — объявила она. — В молодости мой отец работал сплавщиком бревен на реке Оттава. Вместо волшебных сказок он, бывало, рассказывал мне на ночь страшные истории об оборотнях в канадских лесах и о том, как на стремнинах острова Алюметт во время состязания, кто дольше удержится на плывущем бревне, он однажды окатил водой Оле Булла и Большого Жака Лярока — обоих в одно и то же утро. Я всегда надеялась, что однажды надену пару сапог лесоруба с шипами на подошвах и попробую сделать то же самое, — мечтательно добавила она. — Теперь, полагаю, у меня больше нет шансов».

Я чуть не заплакала, глядя, как она сидит за кухонным столом у себя дома, мысленно погрузившись в прошлое.

«Гильдия девочек-скаутов почти так же опасна», — весело сказала я в надежде подбодрить ее, но не думаю, что она меня услышала.

В тот же день тетушка Фелисити объявила, что проблема решена: из женской академии мисс Бодикот пришли сведения, что председатель общества попечителей академии, который проводит лето в Англии, в сентябре отправится домой. Он провел несколько дней на охоте с нашим соседом лордом Краусборо, и, по его словам, ему совсем нетрудно заехать к нам и забрать меня — как будто я пустая бутылка из-под молока.

Я всегда буду помнить день, когда он приехал в Букшоу в арендованном «бентли» — с опозданием на полтора часа, должна я заметить. Выскочил из машины и обежал ее, чтобы открыть дверцу для Дорси, царицы Савской, которая вылупилась из машины, словно аист из яйца, и встала в лучах сентябрьского солнечного света, моргая и делая вид, будто ее только что вывели из гипнотического транса. Она облачена в бирюзовое шелковое платье, голову прикрывал шарф в тон, а на губах — слишком яркая розовая помада. Надо ли добавлять что-то еще?

«О, Райерсон, — прокудахтала она, уставившись на наш фамильный дом. — Как оригинально. Такой старомодный упадок, все, как ты рассказывал».

Довольный собой Райерсон Рейнсмит в летнем костюме цвета остывшего кофе со свернувшимися сливками, осматривался, заткнув большие пальцы в карманы желтого жилета и похлопывая ладонями по своему обширному животу. Он напомнил мне куропатку.

Отец, появившийся в дверях, чтобы его приветствовать, вышел на гравиевую дорожку, и они обменялись рукопожатием.

«Полковник де Люс, полагаю, — сказал Рейнсмит с таким видом, будто решил загадку века. — Я бы хотел представить вас моей жене Дорси. Пожми руку сквайру, дорогая. Не каждый день выпадает такая возможность. — И наигранно засмеялся: — Ха-ха-ха. А это, должно быть, крошка Флавия».

Ну все, этот человек — покойник.

«Мистер Рейнсмит», — сказал он и сунул влажную ладонь мне прямо в лицо.

Однажды Доггер предупредил меня остерегаться людей, которые представляются «мистерами». Это вежливое обращение, сказал он, знак уважения, которое проявляют другие люди, но его никогда-никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя употреблять, говоря о себе.

Я проигнорировала протянутую руку.

«Здорово», — сказала я.

Отец застыл. Его глаза сузились. Я знала, что творится в этот момент в его голове.

Мой отец вырос в эпоху, когда джентльменов учили, что вежливость — это все и что единственный верный способ проиграть филистерам[3] — утратить самообладание и признать, что они тебя задели. Годы в японском лагере военнопленных отшлифовали его способность сохранять каменное спокойствие в ответ на оскорбления.

«Прошу, входите», — произнес он, указывая на парадную дверь.

Мне хотелось слегка стукнуть его и одновременно обнять. Гордость за родителей иногда принимает странные формы.

«Какой оригинальный вестибюль! — воскликнула Дорси Рейнсмит. Ее голос был резким, как вонь старого сыра, и слова неприятным эхом отразились от темных стен. — У нас были такие же проблемы с трескающимся лаком в нашей гостиной в Торонто, верно, Райерсон? Наш подручный Смизерс говорит, что это вызвано либо перегревом, либо переохлаждением».

«Или возрастом», — предположила я.

Отец пронзил меня ничего не выражающим взглядом, но я догадалась, что он хотел им сказать.

В гостиной Рейнсмиты без приглашения уселись в самые удобные кресла, тогда как отцу и мне пришлось устроиться на свободных стульях.

Через идеально выверенный промежуток времени появился Доггер, предложив чаю. Я заметила, что Рейнсмиты впечатлились.

«Благодарю, Доггер, — сказала я. — И пожалуйста, передай нашу благодарность миссис Мюллет».

Это была игра, в которой упражнялись мы с Доггером: игра, правила которой были настолько тонкими, что за пределами нашего узкого семейного круга никто не мог ничего уловить.

«Не за что, мисс Флавия, — ответствовал Доггер. — Нам доставляет удовольствие служить вам».

«Да, спасибо, Доггер», — сказал сбитый с толку Райерсон Рейнсмит, изо всех сил стараясь оставаться на плаву.

«И спасибо вашей миссис Мюллет», — добавила его жена.

Доггер изобразил в их адрес трехпроцентную улыбку и испарился, как он умеет.

Вскоре в гостиную пришли Даффи и Фели, изображая горечь утраты при мысли о моем отъезде. Со сводящей с ума вежливостью они обменялись несколькими репликами с Рейнсмитами и отчалили — одна к книжке, вторая к зеркалу.

Однако нет смысла ворошить пепел того тягостного дня.

Было решено, что Рейнсмиты будут моими компаньонами по пути в Канаду и доставят меня прямо к порогу женской академии мисс Бодикот.

«Компаньонами? — переспросила Даффи, когда они отбыли. — Цицеронами, скорее. Вот подходящее слово. Флавия и ее великое путешествие — подумать только! Надеюсь, ты это ценишь, везучая гусыня. Я бы отдала все на свете, чтобы оказаться на твоем месте».

Я швырнула в нее теннисной ракеткой, но промазала.

Плетясь по палубе корабля следом за Райерсоном Рейнсмитом, я скучала по Даффи. По крайней мере, Даффи — моя плоть и кровь и ей легко бросить вызов. Райерсон Рейнсмит, напротив, запомнит этот миг до конца своих дней. Будет рассказывать своим вонючим внукам, когда сам превратится в дрожащий пудинг в инвалидном кресле.

«И там я ее нашел, — скажет он надтреснутым дрожащим голосом, — она стояла на самом носу корабля, а волны перехлестывали через ее голову».

Он не произнес ни слова, пока мы не спустились под палубу. По качающемуся коридору мы побрели в каюту Рейнсмитов, словно заводные игрушки. Он явно забыл, что велел мне переодеться в сухое. Или решил привести меня к своей жене в мокром виде.

— Прислушайся ко мне, — прошептал он мне заговорщицки, словно мы старые друзья, — не выводи ее.

Он постучался в дверь перед тем, как открыть ее, и жестом велел мне входить первой.

Дорси Рейнсмит посмотрела на меня с таким видом, будто ей сунули в лицо кобру.

— Взгляни на себя! — сказала она. — Ты только взгляни на себя!

Это приказ, который часто отдают девочкам моего возраста, совершенно не думая, как его на самом деле сложно выполнить.

Я слегка скосила глаза, но если она это заметила, то не подала виду.

— Где ты была? — требовательно спросила она.

— На палубе, — ответила я.

— Зачем?

— Свежий воздух.

— Ты могла упасть за борт. Тебе это не приходило в голову?

— Нет, — честно ответила я. Еще меня могло зашибить ведром или на меня мог спикировать альбатрос, но этого я не сказала.

Что в этой женщине так действует мне на нервы? Как правило, я очень терпима, но в Дорси Рейнсмит есть что-то такое, что меня крайне раздражает.

Я думаю, дело в том, как она ведет себя со своим мужем, считая его пустым местом.

Есть слово, которое моя сестрица Даффи употребляет, когда хочет быть особенно язвительной: «подобострастный». Оно наилучшим образом характеризует поведение Райерсона Рейнсмита в присутствии его жены: заискивающее и раболепствующее до тошноты.

Я взглянула на него, стоящего в дверях каюты и явно опасающегося войти внутрь. Он приволок меня, как кот приносит дохлую птицу своему хозяину. Он ждет, что его погладят по голове — или дадут сметаны.

Но ничего такого ему не досталось.

— Что с тобой делать? — вздохнула Дорси, как будто отягощенная ответственностью за всю Британскую империю.

Я сделала то, чего от меня ожидали: пожала плечами.

— Доктор Рейнсмит в расстройстве из-за тебя, — продолжила она, как будто его самого не было в каюте. — А доктор Рейнсмит терпеть не может расстраиваться.

Доктор Рейнсмит? Он же представился мистером. В качестве председателя общества попечителей женской академии мисс Бодикот он может быть доктором педагогики или теологии. Что ж, в любом случае я не собираюсь обращаться к нему ни с какими пышными титулами.

— Отправляйся в свою комнату и переоденься. И сиди там, пока за тобой не пошлют.

Отправляйся в свою комнату. Классический ответ человека, который не может придумать ничего нового.

Шах и мат! Аллилуйя! Гейм, сет и матч!

Я выиграла.

На следующее утро я стояла у перил на носу в правой части, размахивала шапкой и распевала «Жизнь на океанской волне», чтобы приободриться, и тут краем глаза увидела Райерсона Рейнсмита. Заметив меня, он отскочил и скрылся.

И это задало тон всему нашему путешествию.

Через пару дней, когда мы приблизились к заливу Галифакс, Дорси велела мне высморкать нос. Так я впервые увидела Новый Свет.

Мы сошли с корабля в Квебеке. Канадский таможенник в черном костюме и фуражке поинтересовался целью моего визита.

— Исправительная колония, — объявила я.

Он поднял брови, сочувственно кивнул Рейнсмитам и поставил печать в мой паспорт.

Только теперь — в этот самый миг — я осознала, насколько далеко я от дома. Одна в чужой стране.

Непостижимо, но я расплакалась.

— Ну хватит, хватит. — Райерсон Рейнсмит смотрел не столько на меня, сколько на таможенника. Это прозвучало как «хваа-атит, хваа-атит», и, несмотря на слезы, я обратила внимание, что чем дальше на запад мы путешествовали, тем заметнее становился его фальшивый британский акцент.

— Английская малышка скучает по дому, — произнес таможенник, опускаясь на колени и промакивая мои слезы огромным белым носовым платком.

Не надо быть великим детективом, чтобы догадаться: он уже проверил наши паспорта и знал, что я не их ребенок.

Что же ему надо в таком случае? Он так близко рассматривает меня, чтобы убедиться, что я не везу контрабанду?

Секунду я обдумывала идею изобразить обморок, а потом попросить бодрящий глоток джина «Гордон», шесть бутылок которого были припрятаны под фальшивым дном пароходного кофра Райерсона.

Не спрашивайте, откуда я узнала. В моей жизни есть пара вещей, которыми я не особенно горжусь.

— Выше нос! — сказал таможенник, подняв мой подбородок согнутым пальцем и заглядывая мне в глаза. Он улыбнулся Рейнсмитам. — У меня дома такая же.

Почему-то я засомневалась в этом, но выдавила слабую улыбку.

Что за бессмысленная реплика! Даже если у него дома сотня дочерей рыдают в сто шелковых платочков, мне какое дело? Какое это имеет значение?

Одна из тех вещей, которые вгоняют меня в ужас при мысли о взрослой жизни, — то, что рано или поздно ты поддаешься сентиментальности в ущерб простой логике. Фальшивые чувства препятствуют действиям, как густой мед склеивает крошечные детали часового механизма.

Я наблюдаю это раз за разом в знакомых мне взрослых. Когда больше ничто не помогает, старый добрый плач гарантированно сбивает их с толку. Это не просто инстинкт — нет, это что-то большее. Это как-то связано с маслянистыми химическими веществами, выделяемыми плачущим человеком: с каким-то суперчувствительным органом в носу, определяющим изменение гормонов и уровня белка по трогательному плачу — и особенно он развит у взрослых женщин.

Я подумывала о написании исследования на эту захватывающую тему: «Слезы и мензурка», но была вынуждена отложить эту идею, когда меня без церемоний выставили из родного дома. Одной мысли о том, что я лишилась великолепной химической лаборатории дядюшки Тарквина с ее сверкающими пробирками, милым старым микроскопом Ляйтца, рядами бутылочек с химикалиями и ядами, оказалось достаточно, чтобы снова довести меня до слез, так что я оказалась ровно на том же месте, с которого начала.

Именно в той тихой комнате при свете, льющемся в высокие створчатые окна, с помощью записных книжек дядюшки Тара и библиотеки я обучилась химии и тем самым навсегда отделила себя от остального человечества.

Неважно, что, когда я приступила к делу, я была лишь ребенком. Теперь мне двенадцать и я поразительно опытна в манипулировании тем, что дядюшка Тар однажды окрестил «крошками Вселенной».

— Извините, — сказала я. — Я в порядке. Простите.

Гипноз закончился. Миг прошел, и мы снова оказались в холодном, холодном мире.

Таможенник поднялся с колен и поспешно осмотрелся по сторонам, чтобы убедиться, что никто не заметил его минутную слабость.

— Следующий! — крикнул он, ставя отметку мелом на нашем багаже.

Пока Райерсон Рейнсмит стоял в очереди в железнодорожную кассу за билетами, я прихватила карту и расписание поездов с подвернувшегося по пути стеллажа. Я увидела, что от Квебека до Торонто четыреста миль — почти такое же расстояние, как от Лендс-Энда до Джон-о’Гроутса.

Поездка займет около девяти часов, и мы прибудем в Торонто поздно вечером — в одиннадцать часов.

Дорси Рейнсмит запаслась купленным в газетном киоске романом «Мне отмщение» Микки Спиллейна. Она попыталась спрятать его за экземпляром «Монреаль Газетт», но я заметила иллюстрацию на обложке: мужчина в тренче и широкополой шляпе держит на руках блондинку, судя по виду, мертвую, чье белое шелковое платье задралось примерно до ноздрей.

Я узнала в названии цитату из Библии — цитату, которую я несколько раз твердила себе под нос, замышляя, как преподать сестрицам очередной урок. На обложке книги также была реклама других романов этого же автора — «Суд — это я» и «Мой револьвер быстр».

В этих заголовках было что-то невыразимо успокаивающее, но я не могла сформулировать, что именно.

— Все на посадку! — прокричал кондуктор.

Я быстро училась. Дома в Англии в поездах были проводники, а в автобусах и трамваях — кондукторы. Тут, в Канаде, проводник звался кондуктором, купе в вагонах не было, а сиденья располагались по обе стороны от центрального прохода.

Это все равно что заснуть и проснуться в Зазеркалье. Все такое огромное, и люди ездят по неправильной стороне дороги.

Неудивительно, что это место прозвали Новым Светом.

Наконец поезд тронулся и мы двинулись в путь. Мне пришлось сидеть лицом к Рейнсмитам, как будто я на скамье подсудимых в «Олд-Бейли» перед парочкой кислолицых магистратов.

Спустя пятьдесят миль благословенного молчания Райерсон Рейнсмит решил заняться моим просвещением. Он развернул железнодорожную карту и начал зачитывать вслух название каждого города, который мы проезжали.

— Вал-Ален, Виллерей, Парисвилль, Сен-Венцеслас…

Я подавила зевок.

А он все продолжал и продолжал — всю дорогу от Сен-Леонард-де-Николет, Сен-Перпетуи, Сен-Сирила, Сен-Жермена, Сен-Эжена, Сен-Эдуарда, Сен-Розали, Сен-Гиацинта, Сен-Мадлен, Сен-Илера, Сен-Юбера до Сен-Ламбера, и мне ужасно хотелось закричать. Я пыталась притвориться, что сплю, но бесполезно. Он наклонялся, тряс меня за руку, как будто я кролик, а он терьер.

— География — это интересно, — говорил он. — Почему бы тебе не занять себя?

Дорси не поднимала носа от своего кровавого романчика. Только однажды она спросила:

— Что такое «голландский акт», Райерсон?

Он побледнел и приобрел такой вид, будто у него мозг вот-вот вытечет из ушей.

— Это про маленьких пьяниц, — ответил он, извлекая носовой платок из кармана и утирая физиономию.

Дорси вернулась к книге, как будто не услышала ответ или ей все равно.

Я бы могла ей сказать, что это значит самоубийство, но решила, что не стоит.

Райерсон продолжал называть вслух города, которые мы проезжали, весь день, но теперь добавил еще расстояние и время прихода поезда по расписанию.

К тому времени, как мы прибыли на центральный вокзал в Монреале, я превратилась в бессмысленное желе.

К счастью, нам надо было не только пересесть на другой поезд, но и переехать на другой вокзал, поэтому в течение ближайших четырех часов мой самопровозглашенный учитель был очень занят, снисходительно говоря с таксистами и стращая кассиров и носильщиков, так что мои уши хоть немножко отдохнули.

Но слишком скоро мы снова сидели в поезде.

«Мы едем на запад!» — хотелось мне крикнуть.

Я не могла дождаться, когда же мы приедем в Торонто — не столько ради того, чтобы добраться до пункта назначения, как чтобы избавиться от этого человека, которого я прозвала маркизом Болтуном.

Мы ехали в комфорте, если не считать раздражающей болтовни Райерсона, вдоль берега реки Святого Лаврентия, усеянной огромным количеством островков — на некоторых из них в величественном и великолепном одиночестве стояли каменные домики.

Спрыгну с поезда на следующей остановке, решила я. Уплыву на какой-нибудь из этих потаенных островков и стану современным Робинзоном Крузо. Канада — это ж такая глушь. Меня никогда не найдут.

— Посмотри, Флавия! — обратился ко мне Райерсон, указывая на замок из серого песчаника. — Это пенитенциарий «Кингстон».

— Где ты в конце концов окажешься, если не будешь себя прилично вести, — заметила Дорси, оторвавшись на секунду от своего кровавого триллера.

Я понятия не имела, что такое пенитенциарий, но судя по звучанию этого слова, оно в точности описывает мою теперешнюю ситуацию, так что я представила, как укрываюсь за высокими стенами этой холодной каменной крепости, спасаясь от Рейнсмитов.

Время тянулось ужасно медленно.

За окном проносилась Канада. Мне казалось, что она состоит из удивительного количества воды.

А потом стемнело и я могла видеть в окне только отражения Рейнсмитов. Дорси уснула, неловко склонив шею и открыв рот, словно висельник, — зрелище неприятное, но почему-то приносящее удовлетворение.

Я притворилась, будто она — убийца Эдит Томпсон, жестокая казнь которой привела к тому, что ее палач Джон Эллис покончил жизнь самоубийством.

Из уголка рта Дорси показалась ниточка слюны, покачивающаяся в такт движению поезда. Я раздумывала, дополняет ли это картину висельницы или, наоборот, портит, когда Райерсон прикоснулся к моей руке.

Я чуть не подпрыгнула от испуга.

— Скоро Торонто, — прошептал он, чтобы не потревожить спящую жену.

Он хотел разбудить ее не больше, чем я.

Я отвернулась, наблюдая за светящимися окнами, показавшимися снаружи в темноте: окнами, в которых дюжины матерей готовили еду в дюжинах кухонь, дюжины отцов читали дюжины газет в дюжинах удобных кресел, дюжины детей писали или рисовали за дюжинами столов, и там и сям, словно свечи во тьме, поблескивали одинокие голубые экраны телевизоров.

Так грустно.

Разве могут дела обстоять еще хуже?

Глава 2

В Торонто шел дождь.

Низкие облака, сердито смотревшие на высокие здания гостиниц, казались воспаленными внутренностями из-за красных отблесков, отбрасываемых неоновой рекламой. Мокрые тротуары напоминали какой-то безумный ковер, сшитый из клочков, — вперемешку текучие цвета и бегущая вода. В сыром мраке сверкали огни трамваев, и вечерний воздух остро пах озоном.

Дорси Рейнсмит еще не до конца проснулась. Моргая, она стояла на тротуаре под зонтиком, который держал ее муж, с таким видом, будто только что очнулась и обнаружила себя на незнакомой малоприятной планете.

— Сегодня все такси заняты, — сказал ее муж, окидывая взглядом улицу во всех направлениях. — Но кто-нибудь еще приедет.

Он отчаянно замахал руками, подавая сигнал одинокому такси, едущему по неправильной стороне улицы, но оно, расплескивая воду, проехало мимо, не заметив нас.

— Не понимаю, почему Мертон не смог нас встретить, — заметила Дорси.

— Додо, у него умерла мать, — ответил Райерсон, забыв, что я рядом. — Ты что, не помнишь? Он прислал телеграмму.

— Нет, — заявила она, недовольно выпячивая губы.

Райерсон яростно грыз нижнюю губу. Если такси не объявится в течение ближайших двух минут, ему понадобится наложить швы.

— Завтра я закажу цветы, — сказал он, — для вас обеих.

Невероятно! Что это, оскорбление? Или я ослышалась?

Дорси обратила на него медленный, леденящий змеиный взор, но в этот самый момент рядом с нами, разбрызгивая воду, резко затормозило такси.

— А! Вот и мы! — радостно сказал Райерсон, потирая руки — или выламывая пальцы, я не совсем поняла.

Рейнсмиты забрались на заднее сиденье, а мне пришлось сесть рядом с водителем.

Райерсон назвал свой домашний адрес.

— Мы приютим тебя на ночь, Флавия, — сказал он. — Слишком поздно, чтобы ехать в академию мисс Бодикот. Они давно уже закрылись.

— Ничего подобного, — объявила его добрая женушка. — У нас комната не готова, и с учетом того, что Мертон не в состоянии, сама я не справлюсь. Везите нас в женскую академию мисс Бодикот. Мы их разбудим.

Так все и вышло.

В зеркале заднего вида я видела, как Дорси Рейнсмит шевелит губами, на чем свет стоит распекая своего супруга. И в свете уличных фонарей, проникавшем сквозь залитые водой боковые стекла, лицо Райерсона как будто таяло.

Женская академия мисс Бодикот располагалась в тупике прямо за авеню Данфорт.

И выглядела совершенно не так, как я ожидала.

По обе стороны улицы теснились высокие дома, и их окна светились ярко и приветливо. Среди них огромным темным пятном на отдельном участке виднелась академия мисс Бодикот: высокая, огромная — несколько акров мрачной темноты под дождем.

Впоследствии я выяснила, что когда-то здесь был монастырь, но в тот момент я этого еще не знала. Райерсон сердито дергал колокольчик того, что я приняла за жилище привратника: что-то вроде готического окошка, вделанного в дверь арочного парадного входа.

К двери вела длинная каменная лестница. Дорси ждала в такси, а я стояла рядом с ее мужем на ступеньках. Райерсон заколотил кулаком в тяжелую дверь.

— Откройте! — закричал он в пустые окна без занавесок. — Это председатель! — и пробормотал себе под нос: — Это заставит их пошевелиться.

Где-то внутри загорелся слабый свет, как будто кто-то зажег свечу.

Райерсон расплылся в торжествующей улыбке, и я подумала: может, надо поаплодировать?

Спустя то, что показалось мне вечностью, а в реальности наверняка было меньше минуты, дверь чуть приоткрылась и нам явилось привидение в халате, очках с толстыми стеклами и в папильотках.

— Что надо? — вопросил скрипучий голос, и подсвечник приподнялся, освещая наши физиономии. А потом послышался придушенный вздох. — О! Простите, сэр!

— Все в порядке, Фицгиббон. Я привез новую девочку.

— А, — отозвалось привидение, описывая подсвечником широкий полукруг и приглашая нас войти.

Мы оказались в просторном гулком мавзолее, стены которого повсюду перемежались стрельчатыми раскрашенными закутками и альковами, некоторые из них в форме раковины. Такое впечатление, что когда-то здесь стояли религиозные изваяния, но бледные святые и девы были изгнаны и заменены медными бюстами кислолицых пожилых мужчин с бакенбардами в бобровых шапках, заложивших ладони за отвороты сюртуков.

Помимо этого я успела заметить только вытертые половицы, покрытые лаком и исчезающие во всех направлениях, и тут свеча погасла и мы остались в темноте. Пахло здесь, как на складе пианино: деревом, лаком и металлом, что намекало на тугие струны и старые лимоны.

— Проклятье, — прошептал мне кто-то на ухо.

Мы находились, как я предположила, в холле, когда внезапно загорелся электрический свет, и мы втроем заморгали.

Высокая женщина стояла наверху широкой лестницы, держа руку на выключателе.

— Кто там, Фицгиббон? — поинтересовалась она, и в ее голосе прозвучали мед и сталь.

— Председатель, мисс. Он привез новенькую.

Я начала злиться. Не собираюсь стоять тут, как мебель, пока меня обсуждают.

— Добрый вечер, мисс Фолторн, — заговорила я, сделав шаг вперед. — Меня зовут Флавия де Люса. Полагаю, вы меня ждете.

Я прочитала имя директрисы на рекламном проспекте академии, присланном отцу. Мне оставалось только надеяться, что женщина на лестнице — действительно директриса, а не просто какая-то прислужница.

Она медленно спустилась по лестнице; поразительно светлые волосы снежным нимбом окружали ее голову. Одета она была в черный костюм и белую блузку. Большая рубиновая булавка сверкала у шеи, словно капля свежей крови. Крючковатый нос и темный цвет лица делали ее похожей на пирата, бросившего море ради карьеры в образовании.

Она окинула меня изучающим взглядом с головы до пят.

Должно быть, она была удовлетворена осмотром, потому что наконец произнесла:

— Возьмите ее вещи.

Фицгиббон открыла дверь и подала знак таксисту, и через минуту мой багаж, влажный от дождя, был свален в фойе.

— Благодарю вас, мистер Рейнсмит, — промолвила она, отпуская председателя. — Очень мило с вашей стороны.

Довольно краткая благодарность человеку, который провез меня через всю Атлантику и половину Канады, но, возможно, сейчас просто слишком поздно.

Отделавшись кратким кивком, Райерсон Рейнсмит исчез, и я осталась наедине со своими пленителями.

Мисс Фолторн — теперь я была уверена, что это она, поскольку она не поправила меня, — неспешно обошла вокруг меня.

— Есть ли у тебя сигареты и алкоголь при себе или в багаже?

Я отрицательно покачала головой.

— Ну и?

— Нет, мисс Фолторн, — сказала я.

— Оружие? — поинтересовалась она, разглядывая меня вблизи.

— Нет, мисс Фолторн.

— Что ж, очень хорошо. Добро пожаловать в женскую академию мисс Бодикот. Утром я оформлю тебя должным образом. Отведи ее в комнату, Фицгиббон.

С этими словами она выключила свет и слилась с темнотой.

Фицгиббон снова зажгла свечу, и мы двинулись по лестнице, сопровождаемые отблесками и тенями.

— Тебя поселили в «Эдит Клейвелл», — проскрипела она наверху лестницы, выуживая связку ключей из немыслимых недр своего халата и открывая дверь.

Я сразу же узнала имя. Эта комната была посвящена памяти героини Второй мировой войны Эдит Клейвелл, британской медсестры, убитой немецкой расстрельной командой за то, что помогала бежать военнопленным. Я вспомнила ее знаменитые слова, сказанные перед смертью и выбитые на ее памятнике около Трафальгар-сквер в Лондоне: «Патриотизма недостаточно. Я не должна испытывать ненависть и горечь по отношению к кому-либо».

В этот самый миг я решила, что отныне это будет мой личный девиз. Самые подходящие слова.

По крайней мере, в настоящий момент.

Фицгиббон поставила подсвечник на маленький деревянный столик.

— Задуй свечу, когда будешь ложиться спать. Никакого электрического света — уже наступил комендантский час.

— Могу я разжечь камин? — спросила я. — Я очень замерзла.

— Камин не разрешается до пятого ноября, — ответила она. — Такова традиция. Кроме того, уголь и дерево стоят денег.

С этими словами она ушла.

И я осталась одна.

…Я не стану описывать эту ночь, скажу только, что матрас, судя по всему, был набит осколками камней, но я спала как убитая.

Я оставила свечу гореть. Только она давала хоть какое-то тепло в комнате.

Хотелось бы мне сказать, что мне снились Букшоу, отец, Фели и Даффи, но нет. Вместо них мой утомленный мозг полнился образами ревущих морей, хлещущего дождя и Дорси Рейнсмит, превратившейся в альбатроса, который, взгромоздившись на верхушку мачты несомого бурей корабля, кричал на меня диким птичьим криком.

Я выбралась из этого беспокойного сна и обнаружила, что на моей груди кто-то сидит и сердито лупит меня кулаками по голове и плечам.

— Предательница! — рыдал чей-то голос. — Ты грязная мерзкая предательница! Предательница! Предательница! Предательница!

До рассвета было еще далеко, и слабого света уличного фонаря, просачивавшегося в комнату, было недостаточно, чтобы я могла разглядеть того, кто напал на меня.

Я собралась с силами и сильно дернулась.

С ворчанием и глухим ударом кто-то тяжело рухнул на пол.

— Черт тебя дери, ты что творишь? — завопила я, хватая подсвечник со стола. В качестве оружия он был лучше, чем ничего. Мерцающий огонек вспыхнул ярче.

Некто со свистом втянул воздух. В этом звуке мне послышалось удивление.

— Ты не Пинкхэм! — заявил голос во мраке.

— Конечно, я не Пинкхэм. Я Флавия де Люс.

Голос задохнулся.

— Де Люс? Ты новенькая?

— Да.

— О, проклятье! Боюсь, я совершила ужаснейшую ошибку.

Послышался какой-то шорох, и на потолке загорелся свет.

Передо мной, моргая от яркого света, стояло самое удивительное крошечное создание, которое мне только доводилось видеть: глаза удавленника, как выразилась бы Даффи, длинные, как у ящерицы, ноги, обтянутые мешковатыми черными шерстяными колготками под синей юбкой, составляющей часть помятой школьной формы. Ее тело, совершенно теряющееся на фоне этих длиннющих кривых ног, напоминало плоский шмат теста — небрежно слепленного имбирного человечка.

— Кто ты, черт возьми, такая? — возмущенно спросила я, перехватывая контроль над ситуацией.

— Коллингсвуд П. Э. П. Э. значит Патриция Энн. Боже мой, надеюсь, я тебя не слишком разозлила. Я думала, что это Пинкхэм. Правда! Совсем забыла, что ее переселили в «Лору Секорд» вместе с Бартон, потому что ей снились кошмары. По специальному разрешению.

— А что такого натворила Пинкхэм, чтобы заслужить подобное избиение? — я не собиралась позволить ей так легко отделаться.

Коллингсвуд покраснела.

— Я не могу тебе сказать. Она убьет меня.

Я заморозила ее фирменным голубым взглядом де Люсов — хотя на самом деле мои глаза имеют фиолетовый оттенок, особенно когда я сержусь.

— Колись, — потребовала я, с угрожающим видом поднимая свечу и делая шаг к своей гостье. В конце концов, я теперь в Северной Америке, стране Джорджа Рафта[4] и Джеймса Кэгни[5] — в краях, где говорят по-простому.

Коллингсвуд разразилась слезами.

— Полно тебе, детка, — сказала я.

Полно тебе, детка?

Мои уши не могли поверить тому, что произнес мой рот. Всего пара часов в Канаде — и я уже изъясняюсь, словно Хамфри Богарт. Тут что-то в воздухе, что ли?

— Она наябедничала на меня, — призналась Коллингсвуд, утирая слезы школьным галстуком.

Они и правда тут так говорят. В конце концов, все эти послеобеденные часы с Фели и Даффи в кинотеатре в Хинли не прошли даром, как заявлял наш отец. Я выучила свой первый иностранный язык, и выучила его неплохо.

— Наябедничала, — повторила я.

— Директрисе, — добавила Коллингсвуд, кивая.

— Мисс Фолторн?

— Жене висельника, как мы ее называем. Только не проболтайся ей. Она творит совершенно невообразимые вещи, знаешь ли.

— Например?

Коллингсвуд глянула за спину, перед тем как ответить.

— Люди исчезают, — прошептала она, сжимая пальцы в пучок и затем быстро и широко раскрывая их, словно фокусник, демонстрирующий пустую ладонь. — Пуфф! Вот так! Бесследно.

— Ты дуришь меня, — сказала я.

— Да ну? — промолвила она, глядя на меня огромными влажными глазами. — А что же случилось с ле Маршан? Как насчет Уэнтворт? А что с Брейзеноуз?

— Разумеется, они все не могли просто так исчезнуть, — возразила я. — Кто-то должен был хоть что-то заметить.

— В том-то и дело! — воскликнула Коллингсвуд. — Никто не заметил. Я делала записи. Пинкхэм застала меня за этим. Вырвала записную книжку у меня из рук и отнесла ее мисс Фолторн.

— Когда это было? — спросила я.

— Вчера. Думаешь, они меня убьют?

— Конечно, нет, — ответила я. — Люди ничего такого не делают. По крайней мере, в реальной жизни.

Хотя я совершенно точно знала, что делают. И, по моему опыту, намного чаще, чем можно предположить.

— Ты уверена? — уточнила Коллингсвуд.

— Еще как, — соврала я.

— Обещай, что никому не скажешь, — прошептала она.

— Клянусь, — сказала я, по какой-то совершенно непонятной мне причине делая знак креста в воздухе.

Коллингсвуд нахмурилась.

— Ты католичка?

— С чего ты взяла? — спросила я, желая потянуть время.

На самом деле она угодила в точку. Пусть даже мы делали вид, что исповедуем англиканскую веру, мы, де Люсы, были католиками с тех пор, как Рим был не более чем семью живописными холмами в итальянской глуши. Даффи говорит, что душа необязательно находится там же, где и сердце.

— Вообще-то да, — добавила я.

Коллингсвуд присвистнула сквозь зубы.

— Я так и думала! Наши соседи дома в Ниагара-он-те-Лейк, Коннолли, они тоже католики. Они так же шевелят пальцами, как и ты только что. Это знак креста, верно? Мне так говорила Мэри Грейс Коннолли. Что-то вроде магии. Она заставила меня пообещать, что я никому не скажу. Но послушай! Что ты здесь делаешь? Мисс Бодикот…

— Я знаю, — перебила я. — Она была настолько англиканка, что ей хватило бы кухонной табуретки, чтобы вознестись на Небеса.

Где же я это слышала? Никак не припомню. От тетушки Фелисити? Наверняка не от отца.

— Но ты не должна так говорить, — сказала мне Коллингсвуд. — Иначе тебя освежуют заживо.

— Мы, католики, были мучениками со времен изобретения огня, — отозвалась я. — Мы привыкли.

Наглость с моей стороны, но я не могла сдержаться.

— Твой секрет умрет вместе со мной, — поклялась Коллингсвуд, зашивая себе губы невидимыми иголкой и ниткой. — Его не вырвут из меня и дикими лошадьми.

Последнее предложение прозвучало как-то вроде: «Мугу не мымрут ым мэмэ и мымымы мымымы».

— Это не секрет, — ответила я. — На самом деле мы этим гордимся.

В этот самый миг в дверь загрохотали с такой силой, что я подумала, вот-вот щепки полетят, и чуть не дала дуба от страха.

— Открой! — повелительно приказал голос — голос, который я впервые услышала совсем недавно, но уже хорошо запомнила.

Мисс Фолторн.

— Выключи свет, — прошептала Коллингсвуд.

— Бесполезно, — прошептала я в ответ. — Дверь все равно не заперта.

— Нет. Я закрыла ее, когда проникла внутрь.

Она на цыпочках прокралась к выключателю и погасила лампу. Я задула свечу, и мы погрузились во мрак.

Ну, почти во мрак. Через несколько секунд я обратила внимание, что с улицы в комнату проникает слабый свет.

— Что мне делать? — спросила она. — Нам не разрешается ходить друг к другу в комнаты после наступления комендантского часа. Меня накажут.

Я осмотрела комнату в неверном свете электрических сумерек. Если не считать очевидные места — кровать и шкаф, прятаться было негде, если только она не может просочиться за обои.

Однако надо отдать Коллингсвуд должное — она сообразительна. Одним прыжком она влетела в камин, скорчившись под каминной полкой, и каким-то образом пролезла в трубу. Только ноги мелькнули, эти длинные ноги ящерицы, затянутые в черное, они наступили на металлическую подставку для дров и исчезли в дымоходе.

Я бы не поверила, если бы не видела это собственными глазами.

Отчаяние творит чудеса.

— Открой! — повторил голос. — Я знаю, что ты там.

Дверь сотряс новый шквал стука — еще более громоподобный, чем в первый раз. Если вся академия до сих пор не проснулась, сейчас это точно произошло.

Наверняка дюжины девочек сели в своих кроватях, подтянув простыни к подбородкам и широко распахнув глаза в темноте.

Воцарившееся следом мертвое молчание внушало еще больший ужас, чем сам стук.

— Немедленно открой дверь! — приказала мисс Фолторн. — Или я позову мистера Тагга и он снимет петли!

Я на цыпочках подошла к двери, повернула ключ и распахнула дверь.

— Что такое? — спросила я, моргая и протирая глаза. — Пожар? Я спала.

— Бесполезно, девочка, — объявила мисс Фолторн. — В комнате горел свет. И здесь кто-то разговаривал.

— Мне приснился кошмар, — сказала я. — Наверное, дело в том, что я далеко от дома и всякое такое. Я часто разговариваю во сне.

— Неужели, — промолвила мисс Фолторн. — А еще ты включаешь электрический свет во сне?

— Нет, — ответила я. — Но я не поняла, где нахожусь, когда проснулась. Я была сбита с толку.

Очень смело пытаться пробовать новые трюки, когда тебя поджаривают на сковороде, но я была в отчаянии. «Сбита с толку» — это предлог, которым однажды воспользовалась Даффи, застигнутая отцом на месте преступления, когда она пыталась своровать рождественский пирог из кладовой.

«Я была сбита с толку», — заявила она, и отец ей поверил. На самом деле поверил ей!

Я бросила быстрый взгляд за спину, включая лампу, и комнату залил резкий яркий свет.

— Никакого электричества! — сказала мисс Фолторн, потянувшись рукой мимо моего лица и немедленно выключая свет. — Комендантский час означает, что свет выключен, глупышка!

Это была последняя капля в чаше моего терпения. Как в случае с Райерсоном Рейнсмитом, обозвавшим меня мокрой крысой, эта соломинка переломила хребет верблюду. Неделя вдали от дома — и список кандидатов на отравление уже вырос до двух человек — даже троих, если считать унылую Додо.

Мисс Фолторн откуда-то извлекла коробку бумажных спичек. Серьезно глядя мне в глаза, она зажгла одну и поднесла к свече. Довольно впечатляющий пример координации глаз-рука.

— Итак, — произнесла она, пронзая меня взглядом, будто бабочку, приколотую булавкой к коробке с образцами. — С кем ты разговаривала?

Я поняла, что мы будем торчать тут, пока не взойдет солнце или пока я не отвечу. Мисс Фолторн определенно из людей такого склада.

— С собой, — призналась я, отводя взгляд в сторону. — Боюсь, иногда я разговариваю сама с собой, когда расстроена. Это мой ужасный недостаток. Я пытаюсь приучить себя не делать этого.

Я зря сотрясаю воздух, и это я поняла, еще не договорив.

Теперь мисс Фолторн медленно осматривала комнату, по-совиному вращая головой. Я лениво подумала, при каком градусе поворота она щелкнет и отвалится.

Весьма невеликодушно с моей стороны, но я надеялась на это.

Я не осмеливалась взглянуть в сторону камина, чтобы не выдать Коллингсвуд. Я скромно уставилась на свои ноги.

— Посмотри на меня! — скомандовала мисс Фолторн, и я медленно подняла взгляд, встречаясь с ней глазами.

Кажется, я на грани того, чтобы разрыдаться.

Следующие ее слова шокировали меня до глубины души.

— Бедная малышка Флавия, одинокая и несчастная, — сказала она, приподнимая мой подбородок указательным пальцем, ласково глядя в мои глаза и криво улыбнувшись.

Что я могла подумать? С тем же успехом она могла залепить мне пощечину. Тогда я хотя бы знала, как поступить.

Но это неожиданное сочувствие застало меня совершенно врасплох. Потопило мой корабль, так сказать. Кажется, это морской термин. Я не знала, что ответить.

Когда я поднимала голову, чтобы взглянуть ей в глаза, мой сверхъестественно острый слух, унаследованный от Харриет, моей матери, уловил шорох в камине. Даже не глядя в ту сторону, я определила по звуку, что на каминную решетку падает сажа. Тренированное ухо определит это без ошибки.

Мисс Фолторн — хвала всем святым! — ничего не заметила. Ее органы слуха были старше моих и явно стали менее чуткими со временем.

Я вознесла немую благодарственную молитву за мое избавление, но тут внезапно раздался шум и пронесся порыв холодного воздуха. Из каминной трубы что-то вылетело и грохнулось посреди комнаты с тошнотворным глухим ударом.

Свеча погасла, и мы снова оказались в темноте.

Мисс Фолторн, надо отдать ей должное, снова зажгла ее за считаные секунды. Должно быть, она не успела убрать спички в карман.

На ковре, распростершись, лежала Коллингсвуд, ее лицо и руки были черны, как у трубочиста, а распахнутый красный рот и белки глаз делали ее похожей на демона, исторгнутого из ада.

Рядом с ней нечто, сначала показавшееся мне обгорелым бревном, все еще продолжало медленно катиться в нашу сторону, разворачиваясь, словно рулон туалетной бумаги. Это был выцветший и покрытый сажей «Юнион Джек», в который было что-то завернуто.

Должна заявить, что я совершенно не боюсь оказаться в темноте в одной комнате с трупом. На самом деле, скорее наоборот. Я дрожу не от страха, а от возбуждения.

Когда сверток развернулся, из него выкатился череп, остановившись у моих ног.

В свертке оказалось почерневшее и иссохшее человеческое тело, и я сразу же поняла, что человек мертв уже какое-то время.

Довольно продолжительное.

Глава 3

Немая сцена: мы четверо — я, мисс Фолторн, Коллингсвуд и труп — одинаково неподвижные.

Именно это наши викторианские предки именовали живыми картинами: застывшие позы, в которых участники не шевелят ни единым мускулом; миг, когда время замирает; мгновение, когда вечность останавливается, чтобы перевести дух, перед тем как устремиться дальше и унести нас в будущее, которое уже не отменить.

Потом Коллингсвуд разразилась рыданиями: длинными низкими протяжными всхлипываниями, которые угрожали перейти в завывания.

В сверкании свечи лицо мисс Фолторн побелело. Из нас четверых спокойствие сохраняли только труп и я.

Я никак не могла дождаться, чтобы зажгли электрический свет и можно было хорошенько все рассмотреть.

За свою жизнь мне довелось повидать изрядное количество трупов, и каждый следующий был интереснее и поучительнее предыдущего. Если я не ошибаюсь, это номер семь.

Даже в гаснущем пламени свечи по хрупкому скелету и тонким запястьям я определила, что труп определенно женский. Из-за закопченного черепа и жуткого оскала он напоминал свежераспеленутую мумию.

Годы в каминной трубе превратили ее в копченость.

Не самая подобающая мысль, но именно об этом я подумала, скажу честно.

Мы не всегда можем гордиться нашей первой реакцией, но по личному опыту я знала, что к тому времени, когда мне начнут задавать вопросы, я уж изобрету более приемлемую версию, чтобы казаться паинькой. Именно так работает человеческий мозг.

Во всяком случае, мой.

Время снова тронулось с места, но совсем медленно, как и бывает в подобных обстоятельствах. Мисс Фолторн еле шевелилась, словно муха в меду. Вечность спустя она включила верхний свет.

— Коллингсвуд! — произнесла она голосом слишком спокойным, чтобы он мог показаться успокаивающим. — Что ты наделала?

А Коллингсвуд, черная, словно трубочист, раскачивалась на деревянном полу взад-вперед, охватив колени руками и причитая, вернее, завывая, — издавая жуткие первобытные звуки, от которых волосы становились дыбом.

Нечеловеческое зрелище.

Если бы это был фильм, кто-нибудь дал бы ей пощечину и привел в чувство, но я не отважилась.

Я опустилась на колени и обняла ее.

— Принесите воды, — услышала я приказ, который мой рот отдал мисс Фолторн. — И бренди. Скорее! У нее шок.

Мисс Фолторн начала было что-то говорить, но передумала и выплыла из комнаты.

Я стащила одеяло с кровати и набросила его на плечи Коллингсвуд.

Потом я накрыла труп и череп простыней, но сначала хорошенько рассмотрела скорбные останки.

Само небо предоставило мне эту возможность в отсутствие мисс Фолторн. Второго шанса у меня не будет.

Как я уже сказала, тело почернело и прокоптилось. Флаг, в который оно было завернуто, послужил чем-то вроде банановых листьев, которые используют для запекания рыбы уроженцы кое-каких отдаленных форпостов Империи (вроде Индии).

Череп был черен как ночь, безволос и лишен кожи. Сжатые кулаки были сложены под тем местом, где раньше находился подбородок, как будто Смерть застала свою жертву во сне. В одной ладони находилось что-то вроде потускневшего медальончика.

Я завернула его в носовой платок и сразу же припрятала в карман — пока не успела вернуться мисс Фолторн. Слава богам, надоумившим меня лечь спать одетой!

Одежда на трупе слишком пострадала и обгорела, чтобы ее можно было идентифицировать. Это могли быть равно и лохмотья нищенки, и наряд сказочной принцессы.

Смерть от запекания не слишком красива.

Или она погибла от чего-то другого? И в другом месте?

Мой мозг заработал, как фотоаппарат полицейского, мысленно и тщательно делая снимки: крупный план черепа, почерневшие зубы, ладони, ступни (босые, если не считать половинку обгоревшего шерстяного носка).

Я оттянула его на дюйм-другой от сморщенной черной щиколотки и по внутренней структуре определила, что изначально носок был красным.

Этот осмотр осложнялся тем, что Коллингсвуд теперь начала завывать, словно пожарная сирена, выводя нервирующие рулады.

— Все хорошо, — говорила я ей снова и снова, не отводя при этом глаз от трупа. — Все в порядке. Мисс Фолторн сейчас вернется.

Подумать только, Коллингсвуд запричитала, как выразилась бы Даффи, еще пуще.

Откровенно говоря, она начала мне надоедать.

— Заткнись! — велела я. — У тебя слюни текут.

Любой человек, имеющий старшую сестру, скажет вам, что нет более быстрого способа прекратить рыдания представительницы женского пола неважного какого возраста, чем сказать ей про слюни.

Так что я не удивилась, когда Коллингсвуд внезапно умолкла.

— Что… что… это? — спросила она, как можно скорее отползая от накрытого простыней тела.

— Птичка. Довольно большая. Наверное, аист. Или ибис.

Допускаю, что это изрядное преувеличение. Даже для меня. Очевидно, что у закопченного черепа нет длинного кривого клюва. Но у мумифицированных птиц, которых я видела в Музее естественной истории, его тоже не было. Их клювы приматывались к груди из соображений аккуратности и стремления облегчить работу их давно почивших бальзамировщиков.

— Как аист мог попасть в дымоход?

— Такое все время случается, — ответила я. — Во время родов. Об этом просто не пишут, потому что это так печально. Что-то вроде негласного газетного правила.

У Коллингсвуд отвисла челюсть, но я так и не узнала, что она собиралась сказать, потому что в этот самый момент мисс Фолторн вернулась со стаканом вина и графином, в котором, видимо, был бренди.

— Выпей, — велела она Коллингсвуд, и та удивительно послушно осушила стакан и отпила из графина.

— Боюсь, она перебудила весь дом, — сказала мисс Фолторн, бросив взгляд сначала на часы, а потом на меня. — Ладно, это неважно. Все равно надо вызвать полицию. Не то чтобы…

Раздался стук в дверь.

— Кто там? — спросила мисс Фолторн.

— Фицгиббон, мисс.

Мисс Фолторн испуганной газелью подскочила к выключателю.

— Мы не должны подавать плохой пример, — прошептала она. — Свет должен быть выключен.

И мы снова погрузились во мрак.

Но лишь на несколько секунд. Потом вспыхнула спичка и мисс Фолторн зажгла свечу.

— Входите, — сказала она, и дверь открылась.

Сначала я увидела только круглые стекла очков Фицгиббон, свободно парящие в воздухе. Она шагнула внутрь, потом застыла и внезапно оказалась в окружении бестелесных девичьих лиц, заглядывающих ей через плечо.

Очень странно, но в этот миг я вспомнила знаменитую цитату из Святого Луки, описывающую рождение Христа. Кажется, она гласила следующее: «И вдруг рядом с ангелом предстало небесное воинство, восхвалявшее Бога: — Слава Богу в вышних небесах! Мир на земле людям, которых Он возлюбил!»

(Хотя в Библии, по крайней мере, в версии короля Якова, по каким-то причинам, ведомым только переводчикам и самому королю, нет кавычек[6]).

До сих пор перед моими глазами стоят бледные лики этих херувимов и серафимов, витающие в тенях позади застывшей Фицгиббон: учениц женской академии мисс Бодикот.

Моих однокашниц.

Так они впервые меня увидели, а я увидела их.

— Ступайте прочь, девочки, — скомандовала мисс Фолторн, несколько раз хлопая в ладоши.

И, словно послушные марионетки, которых сдернул со сцены злой кукольник, они исчезли.

— Проводите Коллингсвуд в ее комнату и уложите в постель, — приказала мисс Фолторн Фицгиббон. — У нее шок.

А у меня, по ее мнению, нет шока?

Словно негнущийся робот, Фицгиббон подняла Коллингсвуд с пола вместе с одеялом и повела к выходу.

— Молодец, Флавия, хорошая идея с простыней, — произнесла мисс Фолторн, когда они ушли, и пронзила меня взглядом поверх свечи. — Отличное начало для тебя. — И добавила: — Если не считать того, что ты впустила Коллингсвуд. Вы обе должны быть наказаны.

Наверное, мне следовало сказать, что Коллингсвуд пришла непрошеным гостем и что, поскольку я спала, то вряд ли могла ей помешать. Не говоря уже о том, что я новенькая и мне еще не сказали об этом идиотском правиле.

Но я придержала язык.

Именно такие решения, к добру или не к добру, делают тебя тем, кто ты есть.

Вместо слов я приподняла уголок простыни.

— Нет! Не надо! Пожалуйста! — воскликнула мисс Фолторн, и я отпустила ткань.

Что плохого в том, чтобы взглянуть на труп еще разик? В этот момент я понимала, что другого шанса не будет.

Как правило, когда обнаруживаешь тело, ты получаешь роскошную возможность изучить его вблизи до того, как полиция вломится, словно коровы на пастбище. Но не всегда — и это явно один из таких случаев. Я увидела все, что хотела. Все улики уже у меня в голове.

Правда, я подумала, что мисс Фолторн захочет узнать как можно больше о трупе, который до недавнего времени обитал в ее дымоходе.

Или она уже знает?

Я стояла с суровым видом, давая ей возможность совладать с собой.

— Полагаю, мне надо сообщить в полицию, — повторила она, будто размышляя вслух, будто ее заставляют. Возможно, она думала о репутации своей академии. Мне уже мерещились заголовки:

Жареный труп в камине

Тело в академии мисс Бодикот

Женская академия объята ужасом!

Если канадские газеты хоть немного напоминают английские, нас ждут веселые деньки.

— Но ты, должно быть, совершенно без сил! — сказала она. До этого момента я ничего такого не чувствовала. Шесть суток в океане и целый день в поезде — не говоря уже о том, что сейчас глухая ночь…

Слова мисс Фолторн оказали на меня гипнотическое воздействие. Внезапно я начала зевать, чуть не сворачивая челюсть, и в глаза словно песка насыпали.

— Разумеется, ты не можешь спать здесь, — добавила она, махнув рукой в сторону прикрытого простыней трупа на полу. — Я устрою тебя в своей гостиной.

На миг мне привиделось, как мисс Фолторн приколачивает мою отрубленную голову к стене, словно я трофей — дикий зверь, подстреленный ею в Африке или на просторах Арктики.

— Что ж, пойдем, — сказала она, освещая дорогу свечой.

Электрические лампочки остались выключенными.

Я поняла, что в академии мисс Бодикот правила есть правила.

Даффи обрадовалась бы моей проницательности.

Никогда бы не подумала, но я скучаю по своей сестрице. С неожиданной болью в сердце я осознала, что она была лимоном для моей рыбы, соусом для чипсов и что без нее моя жизнь будет не такой приятной. Странная мысль в странное время, но жизнь вообще странная штука. По крайней мере, моя.

«Держись, Флавия, — подумала я. — Держись».

Мы шли по обшитому панелями коридору, и мисс Фолторн указывала дорогу.

— Это галерея наших выпускниц, — сказала она, поднимая свечу повыше, чтобы я разглядела длинные ряды фотографий в черных рамках, висевшие на стенах.

Они возвышались над нами ряд за рядом, поблескивая в свете свечи: самые разные лица, и я снова подумала о мириадах ангелов.

Что же, мне говорили, что у мисс Бодикот тесные связи с церковью, не так ли?

Но ничто не подготовило меня к зрелищу бесчисленного количества этих заключенных в черные рамки душ, каждая из которых смотрела прямо на меня — и ни одна не улыбалась, как будто все они — торжественный небесный суд, а я — пленница за решеткой.

— А вот, конечно же, — добавила мисс Бодикот, — твоя мать.

Она могла бы и предупредить меня заранее. Я оказалась не готова.

Там была Харриет в своей черной рамке, смотревшая на меня таким взглядом…

На этом юном лице — моем лице! — было написано все, что стоило сказать, а ее взгляд говорил то, что никогда не было произнесено.

Прямо под фотографией Харриет находился маленький подсвечник, и в нем стоял поразительно свежий букетик цветов.

Неожиданно я задрожала.

Мисс Фолторн ласково положила руку мне на плечо.

— Прости, — промолвила она. — Я не подумала. Мне следовало подготовить тебя.

Секунду мы постояли в молчании, как будто мы одни остались в катакомбах, где больше нет живых.

— Ее здесь очень уважают, — добавила мисс Фолторн.

— Ее везде очень уважают, — сказала я, может быть, слишком резко. И почти сразу же осознала, что в моих словах заключалось некоторое сопротивление. И я сама себе удивилась.

— Они все умерли? — спросила я, указывая на портреты, отчасти чтобы сменить тему и отчасти чтобы показать, что не испытываю никаких тяжелых чувств.

— Боже мой, нет, — сказала мисс Фолторн. — Эта стала чемпионкой по плаванию… Эта, Нэнси Северанс, кинозвездой… Может, ты о ней слышала. Это жена премьер-министра… а эта… ну… в своем роде она тоже стала знаменитой.

— Это то, чего я хочу, — заметила я. — Стать знаменитой в своем роде.

Наконец-то я осознала и сформулировала свою цель.

Флавия де Люс. И точка.

— А кто это? — поинтересовалась я, указывая на необыкновенную девушку, загадочно поглядывающую на нас из-под капюшона.

— Миссис Баннерман до сих пор с нами в академии мисс Бодикот, — ответила она. — Ты познакомишься с ней завтра. Она наша преподавательница химии.

Милдред Баннерман! Конечно же! Много лет назад ее обвинили в убийстве «заблудшего мужа» и после сенсационного суда оправдали, что было напечатано во «Всемирных новостях».

Обвинение заявило, что она покрыла ядом лезвие ножа, которым он разрезал рождественскую индейку.

Трюк старый, но действенный: в III веке до Рождества Христова жена персидского царя Дария II Парисатис точно таким же образом отравила свою невестку Статиру.

Намазав ядом только наружную сторону ножа и подав Статире первый кусок, она смогла прикончить свою жертву и при этом угоститься сама без всякого риска для себя или с минимальным риском.

Вот что значит и птичку съесть, и косточкой не подавиться.

Благодаря поразительной удаче и еще более поразительному защитнику Милдред Баннерман избежала виселицы, да еще и явилась суду в образе подлинной жертвы преступления.

Только подумать, через несколько часов я с ней познакомлюсь!

Мы шли по бесконечному лабиринту темных коридоров целую вечность, но наконец мисс Фолторн остановилась и достала ключи.

— Это мои покои, — сказала она, включая свет.

Судя по всему, правила к ней не относились.

— Ты можешь лечь спать на этом диване, — сказала она, указывая мне на черное чудище, обитое стеганой кожей. — Я принесу тебе подушку и одеяло.

С этими словами она ушла, оставив меня посреди гостиной — комнаты, пахнувшей холодным, безмолвным несчастьем.

Чувствую ли я флюиды бывших учениц, наказанных здесь за включение электрического света после комендантского часа?

Я вспомнила слова из «Николаса Никльби», которые нам вслух зачитывала Даффи, слова школьного учителя Уэкфорда Сквирса: «Пусть только какой-нибудь мальчишка скажет слово без разрешения, и я шкуру с него спущу».

Но нет, девочек не били палками, сказала мне Даффи. Для них уготованы намного более изысканные пытки.

Вернулась мисс Фолторн с подушкой и шотландским пледом.

— Теперь спи, — сказала она. — Постараюсь не беспокоить тебя, когда вернусь.

Она выключила свет, и дверь закрылась за ней с леденящим щелчком. Я прислушалась в ожидании звука, когда повернется ключ в замке. Но даже мой острый слух уловил только звук ее удаляющихся шагов.

Она направляется в свой кабинет, чтобы вызвать полицию. Это точно.

Я напрягла мозг в поисках вариантов, как бы мне оказаться в «Эдит Клейвелл» в момент, когда снимут простыню и откроют тело.

Быть может, я могу войти с видом лунатика, потирая глаза и рассказывая историю, что я хожу во сне; или что мне отчаянно нужен стакан холодной воды, потому что у меня некая наследственная тропическая болезнь.

Не успев приступить к воплощению какого-либо из этих планов, я уснула.

Конечно, мне приснился Букшоу.

Я ехала на «Глэдис», моем велосипеде, по длинной каштановой аллее. Даже во сне я думала, как же чудесно слышать поющего жаворонка и ощущать аромат раздавленных ромашек на заброшенной южной лужайке. Это и еще запах приходящего в упадок старого дома.

У парадной двери меня ждал Доггер.

— Добро пожаловать домой, мисс Флавия, — сказал он. — Мы по вас скучали.

Я проехала мимо него в вестибюль и затем вверх по восточной лестнице — и это демонстрирует, какими нелепыми могут быть сны. Хотя я съезжала на велосипеде вниз по ступенькам, я никогда, никогда не была замечена в езде вверх.

В химической лаборатории эксперимент был в разгаре. Мензурки побулькивали, в колбах что-то кипело, и разноцветные жидкости важно текли туда-сюда по стеклянным трубкам.

Хотя я не могла вспомнить цель этого эксперимента, я с нетерпением ожидала результат.

Я запишу в своем дневнике: от гипотезы к выводу, и изложу все так аккуратно и подробно, что даже идиот сможет проследить ход моей блестящей мысли.

Химические журналы будут драться за право опубликовать мой труд.

И все же в этом сне ощущалась неописуемая печаль: печаль, которая бывает, когда голова и сердце не могут прийти к согласию.

Одна половина меня была переполнена счастьем. Другая — хотела заплакать.

Когда я проснулась, где-то звонил колокольчик.

Глава 4

Мои глаза отказывались открываться. Такое ощущение, что, пока я спала, кто-то их заклеил.

— Поторопись, — говорил голос мисс Фолторн. — Уже прозвенел звонок.

Я уставила на нее затуманенный взор.

— Твоя форма на стуле, — продолжила она. — Одевайся и спускайся к завтраку. На столе стоит кувшин. Умойся. Почисти зубы. Постарайся выглядеть презентабельно.

И с этими словами она ушла.

Как человек может быть таким переменчивым? — удивилась я.

Видимо, настроение этой женщины привязано к некоему внутреннему флюгеру, который беспорядочно крутится во все стороны. В один миг она почти нежна, а в следующий превращается в старую каргу.

Даже непостоянная Даффи, от которой я узнала эти умные слова, ни в какое сравнение не шла с этим циклоном.

Старый диван, набитый конским волосом, застонал, когда я сначала села, а затем встала на ноги. Моя спина ныла, колени онемели, шея болела.

Я уже предчувствовала, что это не будет красный день календаря.

Я заставила себя втиснуться в школьную форму, приготовленную мисс Фолторн: нечто вроде темно-синего шерстяного платья без рукавов с плиссированной юбкой, черные колготки, белую блузку. Венчали весь этот ужас галстук в диагональную желто-черную полоску — школьных цветов — и темно-синий блейзер.

Я скривилась, разглядывая свое отражение в серебряном чайном сервизе, стоявшем на приставном столике. Жуть, да и только! Я похожа на какую-нибудь леди в мешковатом купальном костюме со старых викторианских фотографий.

Я цапнула кусочек сахара и запила его кисловатым молоком из кувшина.

Жизнь — это боль! — подумала я.

И тут я вспомнила о трупе в комнате наверху и сразу приободрилась.

Приходила ли ночью полиция? Наверняка.

Вряд ли ситуация позволяет мне задавать вопросы, но ведь никто не запрещал держать глаза открытыми и ушки на макушке, не так ли?

…Я волновалась, что на меня будут пялиться, но никто даже не обратил внимания, когда я осторожно двинулась вниз по лестнице и притормозила на площадке. Откуда-то из глубины дома доносился шум девичьих голосов, одновременно разговаривавших и смеявшихся.

Не скажу, что моя кровь заледенела, но мне и правда стало не по себе. Общение с толпой — не самая сильная моя сторона: факт, который я окончательно осознала, когда меня исключили (несправедливо) из организации девочек-скаутов.

Мой случай обсуждался повсюду от кухни викария до солидного, обшитого панелями зала заседаний в лондонской штаб-квартире организации.

Но бесполезно. Кости, как кто-то там сказал, были брошены.

Я с горечью вспомнила, как мисс Делани сорвала нашивки с моих рукавов, а остальных девочек-скаутов заставили скандировать в унисон: «Позор! Позор! Позор! Позор!.. Позор! Позор! Позор! Позор!»

В этот миг я поняла, как сыны Израиля чувствовали себя, когда Бог изгнал их.

Долой патруль «Алый первоцвет»! И к черту их девиз: «Твори добро тайком». Я делала все, что могла, чтобы соблюдать этот их завет, но вряд ли моя вина, что все полетело в тартарары.

Судьба любит мелкие просчеты, как впоследствии сказал мне викарий, и воистину так. Никогда не искуплю я свои грехи.

— А ну-ка пошевеливайся, — сказала, прикоснувшись к моей руке, невысокая коренастая девочка, на носу которой красовались очки в черной оправе.

Я аж подпрыгнула от неожиданности. Эх, нервы ни к черту.

— Извини, — добавила она. — Я не хотела тебя пугать, но в Бодс пунктуальность превыше всего. В переводе на человеческий язык это означает, что если ты опоздаешь на завтрак, с тебя сдерут шкуру и приколотят ее гвоздями к двери чулана.

Я благодарно кивнула и продолжила спускаться по лестнице следом за ней.

— Де Люс Ф. С., — представилась я, воспользовавшись формулой Коллингсвуд.

— Знаю, — сказала девочка. — Мы уже наслышаны о тебе.

Я последовала за ней в большой зал — огромное помещение под скатной крышей из темного дерева; средневековый коровник с длинными столами. Шум оглушал.

Несколько суетливых раздатчиц еды, одетых в белое, раскладывали щедрые порции каши по тарелкам.

Я уселась с краю одного из столов и начала жадно поглощать завтрак.

При этом я осторожно осматривала помещение, делая вид, что вовсе этим не занимаюсь. Я новенькая, так что открыто пялиться — неприлично. Не то чтобы меня это сильно беспокоило…

Однако важно было не привлекать к себе внимания. Есть вероятность, что убийца жертвы в моем дымоходе сейчас находится в этой самой комнате.

Мне придется начать расследование на пустом месте. Я огляделась в поисках Коллингсвуд, но ее нигде не было. Наверное, ей разрешили отдохнуть после испытаний минувшей ночи.

Поскольку большинство девочек уткнулись в свои тарелки, рассмотреть их лица было нелегко. Я заметила, что за едой они продолжают быстро переговариваться, едва шевеля уголками ртов, отчего мне сложно было прочитать по губам — умение, которым я обладаю. Кроме того, мне не хотелось рассматривать их открыто.

Не требовалось особенной сообразительности, чтобы догадаться, какую сенсационную новость они обсуждают. В воздухе повис возбужденный гул.

Девочка постарше, сидевшая через два стола от меня, локтем толкнула свою соседку и указала подбородком на меня. Когда они обе увидели, что я их заметила, они быстро отвернулись.

Преподавательский состав, куда входили только женщины, сидел на возвышении в дальнем конце зала, взирая на пасущихся девиц.

В центре главного стола восседала мисс Фолторн. Склонив голову и сдвинув брови, она разговаривала с моложавой женщиной с прилизанными короткими черными волосами.

Порой случаются редкие бесценные моменты, когда ты не знаешь ни одного из присутствующих и можешь изучать без предубеждения или почти без предубеждения. Не зная даже их имена, можно создать мнение, основываясь исключительно на наблюдениях и ощущениях.

С первого взгляда можно было сказать, что все преподавательницы женской академии мисс Бодикот адски серьезны. Ни капли фривольности: ни смеха, ни губной помады.

Даже за едой они тихо переговаривались между собой с серьезностью суровых судей, несущих на своих плечах бремя правосудия.

Может ли кто-то из них оказаться убийцей?

В качестве простого упражнения я попыталась угадать, какие предметы они преподают.

Женщина с короткими седыми волосами, сидящая в дальней правой части стола, почти наверняка преподавательница французского. Ее рот с приподнятыми уголками, напоминающий лук Купидона, и этот особенный легкий изгиб ноздрей выдают человека, который говорит по-французски с колыбели. Ни одна англичанка не в состоянии так складывать губы во время разговора. Мне это стало известно в ходе наблюдений за мисс Леннокс — Шанталь Леннокс, живущей по соседству с домиком викария в Бишоп-Лейси. Муж Норман привез ее в Англию в качестве своего рода военного трофея.

Она жила на Монмартре и произносила это название в нос.

Рядом с ней сидела женщина с высокими скулами и рублеными чертами лица, ее окружала аура одиночества, и казалось, будто она существует в своем отдельном мире, под невидимым стеклянным колпаком.

«Печальная, — подумала я. — Одинокая и непопулярная».

Если судить по ее лицу, я первым делом подумала, что это Милдред Баннерман, оправданная мужеубийца. (Полезное слово, означающее «убийца мужа», которому меня научила Даффи.)

Но нет. Только вчера я видела школьную фотографию мисс Баннерман в галерее выпускниц. Не могла она постареть и превратиться в такую гарпию.

Мои глаза двигались вдоль стола и справа от мисс Фолторн наткнулись на милое личико эльфа: самая молодая преподавательница в академии — это же она та девушка с фотографии? Она казалась не намного старше сестрицы Фели, которой всего восемнадцать.

«Должно быть, она выглядит моложе своих лет», — подумала я.

Не желая выдавать свой интерес, я наблюдала за ней уголком глаза, ликуя при мысли, что завтракаю вместе с убийцей. Милдред Баннерман, наконец-то!

Остальные не представляли собой ничего особенного: заурядный набор носов и подбородков, глаз и ушей.

— Добро пожаловать в Бодс, — раздался голос над моим ухом.

Это оказалась та самая девочка, с которой я обменялась рукопожатием на лестнице.

— Ван Арк, — представилась она. — Мы уже знакомы. Я буду за тобой немножко присматривать поначалу. Я староста.

Она неторопливо осмотрела зал, словно высматривая хищников. Удовлетворившись тем, что сейчас мы в безопасности, она снова обратила внимание на меня.

— Скажи-ка, у тебя случайно нет сигаретки?

— Нет, — ответила я. — Не курю. А вам разрешают? Здесь?

Ван Арк хмыкнула.

— Конечно, нет. Мы прячемся в гальюне на третьем этаже.

— Не поняла?

— Гальюн. Нужник. Сортир. Белый друг…

— Параша, — добавила я.

— Параша! Ха! Хорошее словечко! — воскликнула она, подавившись кашей.

Ван Арк сотряс спазматический кашель, и ее лицо покраснело. Руки взлетели к горлу. Дыхание превратилось в хрипящее бульканье.

Я тут же поняла, что липкий комок каши перекрыл дыхательное горло ван Арк и что она в опасности.

Ее лицо уже начало темнеть.

Я вскочила на ноги и изо всех сил заколотила ее по спине — сначала ладонью, потом кулаками.

Нельзя было не заметить, что все окружающие, даже преподаватели, примерзли к своим стульям. Кроме меня, никто не шевелился. В зале воцарилось молчание.

Неожиданно ван Арк выкашляла отвратительный комок каши, и он с шумом плюхнулся на пол.

— Ты в порядке? — спросила я.

Она всасывала воздух огромными жадными глотками. Цвет ее лица прояснялся с каждой секундой.

Ван Арк скорчила гримаску.

— Нет, — прокаркала она, — но я справлюсь… Таков обычай. Старостам не позволено болеть.

Я уставилась на нее неверящими глазами. Это шутка?

— Если мы хотя бы насморк подцепим, с нас шкуру сдерут.

Она увидела, что я ей не поверила.

— Это правда, — прошептала она. — У них есть скотобойня. За шкафом в лазарете есть потайная дверца.

— И там с потолка свисают окровавленные крюки, — включилась я в игру.

Рыбак рыбака видит издалека. У нас с ван Арк намного больше общего, чем я могла подумать.

— Именно! — ответила она. — Мясные крюки и подставки с мясницкими ножами. А цыплятам они скармливают солому.

— Или то, что у них остается от приготовления каши, — добавила я, засовывая в рот полную ложку варева и с наслаждением его пережевывая.

Ван Арк втянула воздух, и ее глаза стали большими, как блюдца.

— О-о-о! — сказала она. — Как омерзительно!

И я поняла, что произвела на нее впечатление.

Тут ван Арк схватила салфетку и начала утирать мне губы, как будто я измазалась кашей.

— Ш-ш-ш, — сказала она, прикрывая рот и делая вид, что покашливает. — Дрюс наблюдает за нами. Она умеет читать по губам.

Как ни хотелось мне похвастаться моими собственными достижениями на этой ниве, я быстро приняла решение придержать пару трюков при себе. Иногда молчание — золото.

Через два стола от нас крупная девица, та самая, которая толкала соседку локтем, — должно быть, это и есть Дрюс, — открыто пялилась на нас.

Во всем зале на нас смотрела только она. Все остальные старательно отводили глаза, как всегда делают протестанты, когда сталкиваются с коллективным замешательством. Я заметила эту черту еще в детстве, и как мне кажется, она связана с известной страусиной реакцией. Католики, наоборот, расталкивали бы других, чтобы оказаться в первых рядах.

— Пойдем-ка отсюда, — предложила ван Арк. — Мне нужен глоток свежего воздуха. Давай. У нас есть еще несколько минут до следующего звонка.

Когда мы отодвинули стулья, я намеренно повернулась в сторону Дрюс и, делая вид, что разговариваю с ван Арк, четко проартикулировала слово «прелюбодейка».

Это мое любимое слово из Шекспира. Не такое длинное, как «диффамацировать» из «Бесплодных усилий любви», которому я отдавала предпочтение прежде, однако же достаточно сложное, чтобы дать понять Дрюс: когда дело доходит до чтения по губам, она не с салагой имеет дело.

— У тебя точно нет сигареты?

Мы сидели на краю заброшенного каменного бассейна для золотых рыбок в маленьком дворике позади прачечной.

— Нет, — ответила я. — Я же тебе сказала. Я не курю. Это дурная привычка.

— Кто тебе сказал? — спросила ван Арк, подмигивая на манер моряка Попая и демонстрируя бицепсы.

Я поняла, что она шутит.

— Ладно, — сказала она. — А вот и Фабиан. У нее всегда есть заначка. Фабиан! Иди сюда!

Фабиан — высокая блондинка, похожая на финку: бледный холодный нордический тип. У нее на лице было слишком много пудры, как будто она пыталась скрыть кучу прыщей. Мне стало интересно, сослали ли ее из дома, как меня?

— Сколько? — спросила Фабиан, протягивая одну сигарету. Не стоило утруждаться и просить ее.

— Пять центов за пару, — ответила ван Арк.

— Три за десятицентовик, — возразила Фабиан, и сделка была заключена.

— Это просто грабеж среди белого дня, — заявила ван Арк, когда Фабиан ушла, и закурила сигарету. — Она тут только год и уже богата, как Крез. Она платит семнадцать центов за упаковку и имеет триста процентов прибыли. Нечестно.

Пять центов? Десять? Я знала, что цент примерно равен пенсу, но помимо этого канадская валюта была для меня тайной за семью печатями.

Зачем меня увезли за тридевять земель из страны шестипенсовиков — страны полукрон, полупенни, флоринов, фартингов и шиллингов? Страны нормальных денег, где все имело смысл?

Как я научусь выживать в этой языческой стране, где джемперы именуют свитерами, сахарные трубочки вафельными рожками, ластик резинкой, эстакады виадуками, а «будьте здоровы» означает «до свидания»?

На меня нахлынула ошеломляющая волна тоски по дому: выше штормовых волн Атлантики, которые я преодолела в целости и сохранности; больше всего, что я могла себе представить.

Я положила руку на камень, чтобы успокоиться.

— Ты в порядке? — обеспокоенно спросила ван Арк.

— Да, — вяло ответила я. И повторила более уверенно: — Да.

Одна только мысль об этой любопытной девице, расслабленно стоявшей рядом со мной и затягивавшейся сигаретой, придала мне силы. Если ван Арк смогла вмиг перейти от удушья к шуточкам и курению, я тем более смогу.

— Доброе утро, леди, — послышался голос за нашими спинами, и я подпрыгнула.

Я резко повернулась и увидела какого-то скользкого типа в потрепанном тренче — худого молодого человека с настораживающе бледным, изможденным лицом и неубедительными усиками.

— Ученицы, я полагаю? — поинтересовался он. — Парочка красоток мисс Бодикот?

— Убирайтесь, — сказала ван Арк, доставая никелированный свисток, — пока я не вызвала полицию.

— Эй, полегче. Не надо, — попросил он, извлекая влажный кожаный бумажник из недр своих обносков. Он открыл его и предъявил нечто вроде официального удостоверения.

— Уоллес Скруп, — представился он. — «Морнинг Стар». Не возражаете, если я задам вам несколько вопросов?

— Нам не разрешают общаться с журналистами, — ответила ван Арк.

— Послушайте, — продолжил он, игнорируя ее возражения. — Я слыхал, что здесь водятся привидения. Это же старый монастырь… зловещие шаги по ночам и все такое. Я думаю, из этого можно было бы слепить любопытную историю. Ваши портреты даже могут напечатать в газете.

— Привидений не существует, или вы не в курсе, мистер Скруп? Ночные шаги в академии мисс Бодикот вызваны слишком большим количеством лимонада на школьном карнавале, а не призраками. А теперь, пожалуйста, уходите.

— Если я уйду, — ответил Скруп, — мой редактор вышвырнет меня, как ненужную тряпку. Ну девочки, проявите же великодушие. Будем честными. Что вы знаете о трупе, который доставили в морг прошлой ночью? Это кто-то, кого вы знаете? Послушайте, я вас отблагодарю.

Я глянула на ван Арк, но она совершенно не выглядела удивленной. Без предупреждения она сунула свисток в рот и издала длинный пронзительный свист. Долю секунды Уоллес Скруп выглядел так, будто ему залепили пощечину. А потом, хрипло выругавшись, он скрылся.

— Вот гад, — бросила ван Арк ему вслед, но он отошел слишком далеко, чтобы ее услышать.

Где-то в здании зазвенел звонок.

— Проклятье! — пробормотала ван Арк. — Черт возьми!

Она бросила сигарету на землю и раздавила ее каблуком.

— Давай, — сказала она. — Надо идти. Тебя определили в четвертый класс — по крайней мере, на первое время. Как я уже говорила, мисс Фолторн велела мне присматривать за тобой, пока она занимается формальностями. Сейчас у нее очень много дел — по крайней мере, так она говорит.

— Еще бы, — ляпнула я, думая, была ли ван Арк в числе тех ангельских физиономий, которые ночью парили в темноте. — Ты видела, что было в «Эдит Клейвелл» прошлой ночью?

Я возненавидела себя, стоило мне произнести эти слова. Обычно я не сплетничаю, но некая внутренняя сила внезапно заставила меня выплюнуть фрагмент информации, как автомат выплевывает билеты.

Считается ли, что я автоматически ниже по статусу, чем ван Арк, потому что я новенькая? Я очень надеялась, что нет.

— Нет, — ответила она. — Но я об этом слышала. Это уж точно!

Я ничего не сказала. Я давно научилась использовать молчание в целях добычи информации. Или я держала рот на замке, потому что мне до сих пор было нехорошо от тоски по дому? Никогда я этого не узнаю.

Но каковы бы ни были причины, я прикусила язык.

И это подействовало. Ван Арк не смогла совладать с желанием поделиться своими познаниями.

— Ходит слух, что мисс Фолторн обнаружила в «Эдит Клейвелл» тебя, стоящую над трупом, и Коллингсвуд в истерике. Я же говорила, тут о тебе наслышаны. А теперь поторопись, пока с нас не содрали шкуру и не нашили из нее ботинок.

Глава 5

Пока мы шли по темному коридору, который вел от черного входа в большой зал, звонок прозвенел еще раз.

— О черт, — прошептала ван Арк посреди неожиданной тишины, последовавшей за звонком. — Теперь нам влетит. Занесут в черный список.

— В черный список? — переспросила я. Коллингсвуд тоже использовала этот термин, но я до сих пор не понимала, что он означает, хотя должна признаться, звучит он невесело. Мне привиделось, как нас измажут ваксой — как викария покрасили для роли Отелло на приходском спектакле. Довольно серьезное наказание за дурацкое опоздание.

И тут зазвонил другой звонок: на этот раз ближе и тише.

— Это дверной звонок, — сказала ван Арк.

Как иногда случается, когда оказываешься в стесненных обстоятельствах, судьба подкинула еще один шанс, и я им воспользовалась.

Вместо того чтобы следовать за ван Арк, я метнулась в вестибюль и открыла дверь.

Там стоял высокий стройный мужчина, еще не успевший отнять палец от звонка. У него были длинное лицо и длинные пальцы средневекового святого и тело бегуна.

Рядом с ним с решительным видом, расставив ноги и заложив руки за спину, стоял мужчина помоложе, коренастый, одетый в синюю форму. С тем же успехом он мог бы написать «ПОМОЩНИК» у себя на лбу несмываемыми чернилами.

— Да? — произнесла я, беря на себя инициативу.

Ван Арк за моей спиной шумно вздохнула от моей наглости.

— Мисс Фолторн, — сказал средневековый святой. Я уже поняла, что он немногословен. Прямо как Гэри Купер.

— А! — воскликнула я. — Должно быть, вы из полиции.

Это, конечно же, глупая реплика, но при этом очень правильная.

Высокий мужчина почти неохотно кивнул.

— Верно, — отозвался он.

Да, из него слова лишнего не выдавишь.

— Я Флавия де Люс, — представилась я, протягивая руку. — А вы?

— Инспектор Грейвенхерст.

— А, — сказала я, как будто ожидала, что его будут звать именно так.

Он быстро, но уверенно пожал мне руку. Я заметила, как одновременно он окидывает меня взглядом.

— А это сержант…. — продолжила я, пользуясь своим шансом.

Наверняка правая рука инспектора — какой-нибудь сержант.

— Ла Белль, — ответил сержант, не поправляя меня.

— Я передам мисс Фолторн, что вы желаете ее видеть, — сказала я.

Инспектор кивнул, входя и осматривая вестибюль с острым интересом, вбирая каждую деталь своим пронзительным взглядом.

Мне уже нравился этот человек.

— Кстати, — бросила я вскользь, поворачиваясь к нему спиной, — это я обнаружила труп.

Это не совсем правда, но это моя единственная возможность оказаться в деле. Я совладала с сильным желанием объявить, что это не первый мой труп и что на самом деле трупы — моя визитная карточка.

Однако скромность возобладала.

Инспектор сразу же просиял.

— Правда? — переспросил он, и моя симпатия к нему усилилась. Какая жалость, что он не принадлежит к легендарной Королевской канадской конной полиции. Это было бы просто идеально, но вряд ли это его вина. Его рост наверняка превышает какие-нибудь дурацкие сомнительные требования.

— Ван Арк, — сказала я, удивляясь собственному нахальству. — Сбегай наверх и скажи мисс Фолторн, что пришел инспектор.

Я едва совладала с желанием добавить: «Деточка».

У ван Арк отвисла челюсть.

— Ван Арк — староста, — объяснила я инспектору. — Она имеет преимущественное право обращаться к директрисе.

Я нашла правильные слова. Ван Арк выдавила гордую улыбку и стремительной ракетой унеслась по лестнице.

— Вы англичанка, — заметил инспектор Грейвенхерст.

— Да, — подтвердила я. Только акцент выдавал меня среди канадских девочек, как…

— Давно здесь? — поинтересовался инспектор.

— Со вчерашнего вечера, — ответила я.

Как приятно вести беседу с этим человеком! Что за глоток свежего воздуха общаться с тем, кто не трещит, как деревенская старая дева!

Мне отчаянно захотелось рассказать ему о моем большом друге из Букшоу — инспекторе Хьюитте, но вряд ли сейчас подходящее время. Я найду более удобный случай ввернуть в разговор пару слов о моем дражайшем инспекторе и его божественной жене Антигоне.

На лестнице послышался топот — это торопливо спускалась ван Арк, за которой более степенной поступью следовала мисс Фолторн.

Черт бы их побрал! Я только приступила к делу. Но остается только подыгрывать. Я скромненько сложила руки на талии и изобразила покорность, внимательно уставившись на мисс Фолторн, словно гончая на хозяина в ожидании мячика.

— Благодарю тебя, Флавия. Можешь идти. Отведи ее в четвертый класс, ван Арк.

Я не смогла сдержаться. Сделала реверанс.

Ван Арк схватила меня за руку, и я успела только послать инспектору мимолетную, но ослепительную улыбку.

— Ты знаешь, что позже поплатишься за это, — сказала мне ван Арк, когда мы отошли по коридору на достаточно большое расстояние.

— За что? — спросила я.

Она не объяснила, и мы продолжили быстро идти.

— Я привела новенькую, мисс Баннерман.

Ван Арк замолчала, придерживая дверь.

Я чуть не лишилась чувств, когда учительница обернулась. Разумеется, это было то самое сказочное создание с лицом милого эльфа! Неземное создание, самое подходящее место которому — на листе наперстянки, где она бы пила росу из наперстка.

— Входи, Флавия, — сказала она. — Мы тебя ждали.

Флавия? Неужели убийца (оправданная) Милдред Баннерман знает мое имя?

Боюсь, первый раз в жизни я потеряла дар речи, но сердце мое пело.

— Входи, Флавия, — повторила она, и я вошла в класс, как зомби.

Не стоит и говорить, что я оказалась центром внимания, чего терпеть не могу. Все девочки открыто пялились на меня, и я сочла разумным смотреть на них в ответ точно так же. Они вызывали у меня такое же любопытство, какое я у них.

Кто, например, эта остроносая девочка в дырявых колготках? Кто эта толстушка с приятным лицом и обгрызенными ногтями? А кто эта девочка, которая так внимательно смотрит на меня из дальнего угла кабинета? Если бы я не знала, что это невозможно, я бы решила, что она держит на меня застарелую обиду.

А эта девочка посреди класса, лопающегося от любопытства, которая так усердно игнорирует меня? Я мысленно взяла ее на заметку, внимательно отмечая детали: маленький рот, маленький нос и глубоко посаженные глаза; длинные черные волосы и общее впечатление самоуверенности, как будто она — богатая путешественница, делающая покупки на рынке, а вокруг — нищие в лохмотьях.

Сделав отметку в том, что я приняла за классный журнал, мисс Баннерман ушла из кабинета, чтобы провести урок в пятом классе, а вместо нее явилась седовласая женщина, которую я заметила во время завтрака. Я оказалась права, она — учительница французского.

Когда она вошла в кабинет, все девочки встали, и я вместе с ними.

В течение следующего часа мисс Дюпон — как ее зовут, я узнала позже — все время чирикала, задавая бессмысленные вопросы и с умным видом кивая в ответ на бессмысленные ответы. Я ни слова не понимала из их болтовни, но поскольку она обращалась к каждой девочке по имени, время было потрачено не совсем зря.

— Фла-ви-я, — наконец пропела она, неправильно поставив ударение в моем имени, и добавила какую-то непонятную чепуху. Я изучала свои ногти, делая вид, что не услышала.

— Elle est tres timide[7], — сказала она классу, и все, кроме меня, покатились со смеху.

Я чувствовала себя тупицей.

Какая прекрасная идея пришла в голову моим предкам, когда они покинули Францию во времена Вильгельма Завоевателя, подумала я; в противном случае меня бы с младенчества учили говорить через нос.

А какую бесполезную чушь заставили повторять этих девиц!

«Карл у Клары украл кораллы, Клара у Карла украла кларнет. Клара строго карала Карла за кражу коралла».

Я поняла, о чем речь, только потому что ван Арк потом мне рассказала.

Прискорбно!

Не стану рассказывать о том, как прошел остаток сегодняшнего утра, замечу только, что мне было неуютно. Как я уже сказала, ненавижу быть центром внимания, однако в то же время я терпеть не могу, когда меня игнорируют.

Как я мечтала о том, чтобы кто-нибудь постучал в дверь и объявил, что инспектор Грейвенхерст желает проконсультироваться у меня.

Не то чтобы он мог это так сформулировать, конечно же. Нет, он был бы более сдержан.

«Инспектор Грейвенхерст передает наилучшие пожелания, — сказали бы мне, — и умоляет мисс де Люс удостоить его своей помощью». Нет, «своей драгоценной помощью».

Или «бесценной помощью».

Интересно, в Канаде до сих пор в ходу подобная галантность? Что-то я сомневаюсь. В наши дни даже в Англии, судя по моему опыту, полиция скорее пошлет тебя за чашкой чаю или, когда они наконец начнут соображать, выжмут тебя как лимон, перед тем как приписать все заслуги себе.

Жизнь несправедлива. Просто жизнь несправедлива, и не надо забывать об этом.

Перед моим отъездом из дома тетушка Фелисити подарила мне маленькую записную книжку в кожаной обложке и маленький выдвигающийся карандашик, хитро спрятанный в золотом распятии, которое я носила на шее.

«Даже варвар дважды подумает, перед тем как тронуть это», — сказала она тогда.

Само по себе распятие тоже было непростым, как сказала мне тетушка Фелисити, поскольку воплощало идею Троицы, трех в одном: Бога-отца, Бога-сына и Святого Духа.

А еще, кроме карандаша, в этом распятии прятались мощная увеличивающая линза, выскакивающая наружу, и на удивление богатый набор отмычек.

«Чтобы не скучать тихими воскресеньями», — сказала она и, клянусь, еле заметно, хитро, по-змеиному подмигнула.

Только после обеда меня наконец вызвали. Мы с ван Арк шли по направлению к полю для хоккея, когда словно из ниоткуда возник полицейский сержант ла Белль. Может, он прятался за прачечной?

— Инспектор хочет вас видеть, — объявил он, и на меня пахнуло сигаретами.

Вот так вот. Никаких расшаркиваний.

Я беспомощно пожала плечами, взглянув на ван Арк, и пошла за сержантом в здание.

— Какой огромный дом, — заметил он, когда мы поднимались по лестнице к кабинету мисс Фолторн. — Просторный, но мрачный.

И он был прав. Женская академия мисс Бодикот представляла собой полный теней лабиринт — место, где свет едва проникал в окна. Ее строили не как место для жизни, а как место для молитвы; место, где узкие зигзагообразные коридоры были предназначены для того, чтобы запутать дьявола.

«Единственное, что может вырваться из монастыря, — однажды сказала мне Даффи, прочитав сенсационную книгу о жизни монахинь, — это молитвы и дым».

Что вернуло меня к мысли о трупе в моем дымоходе.

Я была так занята, что не успела как следует обдумать произошедшее.

Кто она? Как умерла? Сколько времени провела в этом камине?

И то, что мучило меня больше всего: почему ее закутали в американский флаг?

Мы остановились у входа в кабинет мисс Фолторн. Сержант поднял было руку, чтобы постучать в дверь.

Секунду он постоял, изучая меня с головы до пят.

— Будь осторожна, девочка, — сказал он мне, поправляя галстук, словно тот его душил.

И робко постучал в дверь.

— А, Флавия, — произнес инспектор Грейвенхерст, неправильно ставя ударение в моем имени на второй слог, в точности как мисс Дюпон.

— Я Флавия, — поправила его я.

Он кивнул, но даже не извинился.

— А теперь, — продолжил он, — расскажите мне о своем открытии.

Он явно еще не успел допросить Коллингсвуд; в противном случае он бы уже знал ее несколько отличающуюся версию. Лучше я скажу всю правду, и мою честность оценят.

— На самом деле, полагаю, тело обнаружила не я. В смысле, просто я тоже там была.

— Ясно, — сказал он. — И кто же его обнаружил?

— Коллингсвуд, — ответила я. — Патриция Энн.

Уголком глаза я заметила, что мисс Фолторн прекратила делать то, что она делала, и подняла взгляд от своего стола.

— Ей приснился ночной кошмар, — продолжила я. — И она ходила во сне. Попыталась забраться в дымоход. Я старалась не разбудить ее. Я слышала, что лунатики могут умереть от шока, если их неожиданно разбудить.

Я преисполнилась гордости! Вот он, пример моего сострадания, предлог для мисс Фолторн и правдоподобная история в одном флаконе.

Три в одном: святая троица правды, правоты и быстрого ума.

— И тут… эээ….

— Труп, — подсказала я.

— Эээ… да, как ты говоришь, труп вывалился из камина.

— Нет, — возразила я, — это случилось, только когда мисс Фолторн вошла в комнату. — И добавила: — До этого момента я не знала, что в камине есть тело.

— Потому что было темно, — констатировал инспектор.

Клянусь всеми святыми! Надо отдать должное этому человеку: шевелит мозгами он шустро. Он явно уже допросил мисс Фолторн и выслушал ее версию ночных событий.

— Да, верно, — подтвердила я. — Свеча мисс Фолторн погасла, и мы остались во мраке.

— Надолго?

— О нет. На пару секунд, думаю я. Мисс Фолторн почти сразу же зажгла спичку.

— Какую спичку?

— Картонную. Знаете, бывают такие в местах вроде «Савоя».

Инспектор глянул на мисс Фолторн, и она кивнула, подтверждая мои слова.

— А дальше?

— Что ж, именно в этот момент Коллингсвуд вывалилась из камина, а следом за ней упал труп. Должно быть, она его потревожила. Знаете, как будто щеткой — или ядром, — предположила я.

Едва произнеся эти слова, я поняла, что зашла слишком далеко.

— Флавия! — воскликнула мисс Фолторн.

— Простите, мисс Фолторн, — отозвалась я. — Просто количество высыпавшейся сажи и золы…

— Довольно, — перебила меня она. — Инспектор, я не позволю допрашивать моих девочек подобным образом. В конце концов, их вверили моему попечению.

Моих девочек! Она уже считала меня своей. Странно, но по каким-то неведомым причинам это было важно для меня.

— Верно, — сказал инспектор. — Ясно, что Флавия, — на этот раз он правильно произнес мое имя, — видела достаточно.

Что он имел в виду?

— Вы очень помогли, — продолжил он. — Благодарю. Можете идти.

Я взглянула на мисс Фолторн, и она кивнула в подтверждение.

Выходя из комнаты, я задержалась в дверях на достаточное время (искусство, которому я уделяю особенное внимание и которое очень недооценено любителями), чтобы услышать:

— А теперь, мисс Фолторн, я бы хотел получить список всех, кто входил и выходил из здания за последние двадцать четыре часа.

В коридоре я задумалась: почему двадцать четыре часа? Труп пролежал в камине бог знает сколько времени. Это же ясно, как дважды два.

Наверняка ведь инспектор не потребует список всех, кто пересекал порог женской академии мисс Бодикот за последнюю четверть века?

Но ведь этот список включал бы имя моей матери!

По моей спине пробежал холодок.

Глава 6

Ван Арк ждала меня у подножья лестницы. Она что, подслушивала?

— Тебя хочет видеть Джумбо, — сказала она.

— Джумбо?

— Главная среди девочек. На самом деле ее зовут Джун Боулз, но ты должна называть ее только Джумбо, иначе она пустит твою шкуру себе на перчатки.

— Понятно, — ответила я.

— Еще бы тебе было непонятно! — ван Арк загоготала и захлопала руками с таким видом, будто произнесла величайшую остроту.

— Почему она хочет меня видеть?

— Скоро узнаешь.

Когда мне говорят «скоро узнаешь» или «скоро увидишь», меня начинает тошнить.

— Она во «Флоренс Найтингейл», — добавила ван Арк, тыкая указательным пальцем в потолок.

И я пошла вверх по лестнице — по той самой, с которой только что спустилась.

Я просто как белка в колесе.

«Флоренс Найтингейл» располагалась в дальнем конце крыла «Афина». Как мне довелось узнать, разные части академии мисс Бодикот носили имена богинь, комнаты учениц — героинь, отдельные здания — святых, а туалеты — покойных членов королевской семьи.

«Она в «Боадицее»» означало, что упомянутая персона отправляет естественные надобности в маленьком туалете позади кухни, а «Анна Клевская» и «Джейн Сеймур» — это сортиры на верхних этажах.

«Флоренс Найтингейл» оказалась довольно большим кабинетом, выходившим на хоккейное поле.

Ван Арк постучала и вошла, не дожидаясь приглашения.

— Вот она, Джумбо, — сказала моя спутница. — Новенькая. Ее зовут де Люс. Флавия.

Джумбо медленно отвернулась от окна, лениво взмахнув рукой, чтобы разогнать повисший в воздухе табачный дым. Комната пропахла табаком.

Диана Дорс[8] в тунике, — была моя первая мысль.

Джумбо обладала, как могли бы написать в посвященных кино журналах, завораживающей красотой. Высокая, светловолосая, статная.

Словно высеченная из мрамора, вот что я имею в виду. Холодная… расчетливая… и, наверное, не лишенная жестокости.

Меня захватили впечатления — приятные и не только.

— Сигарету? — предложила статуя, протягивая мне упаковку «Свит Кэпрал»[9].

— Нет, спасибо, — отказалась я. — Пытаюсь бросить.

К этому предлогу я прибегала и раньше; похоже, он сработал.

— Хорошо тебе, — улыбнулась она. — Отвратительная привычка.

Она взяла очередную сигарету, церемонно закурила ее с помощью маленькой серебряной зажигалки, похожей на лампу Аладдина в миниатюре, и глубоко затянулась.

— Гадость, — произнесла она, и это слово вылетело из ее уст в сопровождении вонючего облака дыма.

На миг она показалась мне скандинавской богиней, выпускающей из себя бурю, или кем-то из четырех ветров, изображаемых в углах старинных карт.

«Сильнее, ветры, дуйте! Завывайте! Раздуйтесь и полопайтесь от злости!»

На миг я будто перенеслась обратно в Букшоу и оказалась в гостиной вместе с отцом, Фели и Даффи, мы слушали «Короля Лира» по «Би-би-си» во время одного из наших принудительных радиовечеров.

А затем я снова оказалась в академии мисс Бодикот.

Я была обескуражена. Голова моя кружилась, и дело было не только в табачном дыме.

— Лови ее, ван Арк!

Это были последние слова, которые я услышала.

Я падала.

В глубокий, пустой и ужасно гулкий колодец.

Я открыла глаза и сразу же пожалела об этом. Осколки света, падающего из окна, пронзали мои глаза иголками.

Я зажмурилась и перекатила голову в другую сторону.

— Тихо, — произнес голос. — Все в порядке.

— Вот, выпей, — сказал другой голос, и к моим губам прижали твердый ободок стакана. Я глотнула, и теплая жидкость побежала по моему горлу.

И тут же мои внутренности запылали огнем.

Я оттолкнула стакан, продолжая моргать от яркого света.

— Фу-у, — произнесла я, утирая рот тыльной стороной ладони.

— Это всего лишь бренди, — произнес голос, и я наконец опознала Джумбо. — Ты упала в обморок. Он поможет тебе взбодриться.

— Это не бренди, — услышала я свои слова, будто голова моя говорила на автомате. — Бренди не содержит гидросульфит калия и серный ангидрид.

Мои вкусовые рецепторы определили наличие этих веществ. Я была уверена.

Эти химикаты были одобрены тридцать лет назад Священной канцелярией в качестве стерилизаторов, консервантов и антиоксидантов для вина, используемого на святом причастии.

И не только в Риме, но и англиканской церковью.

Кто-то стащил это вино из часовни.

Просто здравый смысл и логика.

— Очень хорошо! — произнесла Джумбо, медленно появляясь передо мной в фокусе. — Нам надо быть более честными, Гремли.

Гремли оказалась невысокой девочкой с одутловатым лицом, рыбьими губами и угодливой сутулостью.

— Аргх, — издала она гортанный звук, будто она — творение доктора Франкенштейна.

Интересно, она притворяется или у нее и правда такой голос?

— Ты нас напугала, — продолжила Джумбо. — Мы было подумали, что ты склеила лыжи.

— Извини?

— Склеила лыжи. Дала дуба. Сыграла в ящик. И так далее. С девочками твоего возраста такое случается. Слабость конституции. Недиагностированные сердечные проблемы. Фьюить! И баста.

— Это не про меня, — возразила я, пытаясь встать на ноги. — Я здорова, как лошадь.

Мой голос доносился до меня, словно эхо из другой комнаты.

Джумбо толкнула меня назад указательным пальцем. Я была обессилена.

— Расслабься, — сказала она. — Ты среди друзей.

Так ли? Я перевела взгляд с ее лица на Гремли.

Должно быть, мои сомнения были очевидны.

— Мы друзья, — подтвердила она. — Конечно. Ты же дочь Харриет де Люс, верно?

Молчание было моим ответом.

— Ей здесь поклоняются, как святой, знаешь ли. Разве ты не видела в холле ее святилище?

Я сглотнула и отвела взгляд в сторону окна. На моих глазах проступили слезы.

— Свет… — произнесла я.

— Мы все сочувствовали тебе, когда узнали про твою мать, — добавила Джумбо, прикасаясь к моей руке. — Нам ужасно жаль. Тебе, должно быть, особенно трудно, бедняжка.

Тут я не выдержала.

Я вскочила на ноги, вылетела из комнаты и, ничего не видя, понеслась в маленькую комнатушку в конце коридора, которая, как я впоследствии узнала, именовалась «Картимандуя».

Там я забаррикадировалась в одной из двух кабинок, села на унитаз и хорошенько проревелась.

Успокоившись, я высморкалась в туалетную бумагу, умылась и старательно освежилась с помощью карболового мыла.

Что за неделя!

Одни только последние несколько минут оказались катастрофическими. Я нарушила как минимум три из десяти заповедей, десяти «Не…» британских школьниц: я заплакала, глотнула алкоголь и упала в обморок.

Я изучала свое отражение в мутном зеркале.

Лицо, которое туманно, но непокорно смотрело на меня, было сборной солянкой из де Люсов: смесь черт отца, тетушки Фелисити, Фели, Даффи — и главным образом Харриет. В резком свете ламп, моргавших надо мной, оно напомнило мне, но лишь на миг, одно из этих опрокинутых лиц Пикассо, которые мы видели в галерее «Тейт»: бледная кожа и калейдоскопическая мешанина.

Это воспоминание вызвало у меня улыбку, и наваждение прошло.

Я подумала о выцветших, колеблемых сквозняком плакатов военного времени, висящих в кондитерской мисс Кул на центральной улице Бишоп-Лейси: «Держись!», «Не унывай!» и «Вперед!».

Я сделала глубокий вдох, расправила плечи и отдала сама себе честь.

«Отец гордился бы мной сейчас», — подумала я.

— Служи, Флавия, — сказала я себе сама, поскольку его не было рядом. — Служи, де Люс.

Ван Арк беспокойно шныряла по коридору.

— Бип-бип? — спросила она.

— Бип-бип, — ответила я.

— Теперь у тебя есть друг, — сказала она, когда мы медленно спускались по лестнице.

Я все еще была не в настроении для шуток.

— О?

— Джумбо считает, ты — что надо, — объяснила она. — И не только потому что ты дочь Харриет де Люс. Она приглашает тебя на Малую общину сегодня вечером.

— Малую общину?

— У нее в комнате. После наступления комендантского часа. Только самые близкие друзья.

Мне следовало догадаться.

Трудно выглядеть заинтересованной, когда хочешь спать, но я развила эту полезную способность во время особенно продолжительных проповедей викария в Святом Танкреде, посвященных теме спасения души. А теперь я могла использовать ее на практике.

Для начала надо уставиться прямо в глаза преподавательнице, периодически кивая в ответ на ее слова. Можно даже притвориться, что делаешь заметки.

Потом надо упереться локтями в крышку стола и положить подбородок на сложенные ладони, словно размышляя над глубокой мудростью ее слов.

С помощью этих нехитрых приемов я могла ненадолго вздремнуть, полагаясь на веру (вот она, снова вера!), что я проснусь, если ко мне обратятся напрямую. Но этого никогда не случалось. За всю письменную историю учитель никогда не обращался с вопросом к внимательному ученику.

Обман ли это? Что ж, да. Полагаю, да, но как по мне, в любви и образовании все средства хороши.

За весь день я ничего не выучила, но хотя бы немного поспала, так что, когда закончился последний урок (по какому-то совпадению, им оказалась математика), я чувствовала себя на удивление свежей.

К ужину новизна моего появления начала утрачивать остроту. Почти все девочки обменялись со мной словом-другим, каждый раз прикасаясь к моей руке, словно я талисман, который нужно потереть, а те, кто этого не сделал, хотя бы перестали на меня пялиться.

Несмотря на веселую компанию, я очень хотела остаться одна. Скорее бы вечер.

— Ты в порядке? — спросила ван Арк. Это уже становилось ритуалом.

— Да, — ответила я.

Я искала предлог, чтобы уйти: усталость, путешествие, нерегулярное питание, нехватка сна и так далее.

Я не упомянула причину, по которой на самом деле хотела остаться одна и которая заключалась в том, что мой разум отчаянно нуждается в одиночестве, чтобы проявить все, на то способен: поразмыслить о неожиданном и прискорбном (но завораживающем) явлении трупа в «Эдит Клейвелл».

Подобно мистеру Грэдграйнду из «Тяжелых времен», я нуждалась в фактах — только в фактах. Хотя школьный учитель был вымышленным персонажем, придуманным Чарльзом Диккенсом, мне казалось, я слышу его сухой голос, бубнящий у меня в голове: «В этой жизни нам не нужно ничего, кроме фактов, сэр; одних только фактов!»

Мне нужны были следующие факты: а) кем была покойница? б) почему ее засунули в дымоход? в) кто ее туда засунул? г) ее убили? д) если да, то как? и, разумеется, е) кто?

Коллингсвуд ведь упомянула о пропавших девочках и сказала, что их было много.

Чтобы подумать, мне нужны были место и уединение.

— Если не возражаешь, я пойду спать пораньше.

— Но сейчас только шесть часов! — возразила ван Арк.

— Я знаю. Но мой мозг думает, что уже полночь. Видишь ли, я еще не перестроилась с времени по Гринвичу. Думаю, что за день-два я приспособлюсь.

Это был самый лучший предлог, который мне удалось придумать, но ван Арк приняла его без возражений.

— Ладно, беги, — сказала она. — Я зайду за тобой, когда надо будет идти на Малую общину.

Я довольно кивнула, как будто не могла дождаться этого, и сбежала.

Но уснуть не получилось. Хотя тело убрали и комнату вымыли, вычистили и выскребли, я ворочалась и крутилась, сражаясь с простыней и подушкой, словно они — крокодилы, а я — путница, выдернутая из обжигающих песков Египта и брошенная в Нил.

Я пыталась представить, чем занимается полиция, но рассуждения в отсутствие реальной информации были мучением.

Я попыталась считать овец, но тщетно. Овцы меня утомляли.

Тогда я начала считать пузырьки с ядом:

Девяносто девять банок мышьяка на стене,

Девяносто девять банок мышьяка,

Если вдруг одна из банок упадет, станет

Девяносто восемь банок мышьяка на стене,

Девяносто восемь банок мышьяка.

Пузырьки с ядом были на самом деле нарисованы на обоях или же рулоны обоев были вымочены в отраве? Я вспомнила, что мышьяковые обои, выкрашенные с использованием пигмента гидроарсенит меди (II), убили Наполеона и других людей и, к моей печали, больше не производились.

Использовали ли гидроарсенит меди (II) для покраски обоев в Канаде, как это было в Англии? Может, девушка из камина отравилась, потому что спала в отравленной комнате? Во что ее завернули? Это были обои с изображением американского флага? Нет, они бы наверняка сгорели…

Только погрузившись в эти размышления, мой мозг осознал, что он истощен и движется по бессмысленному кругу. Мне надо было выспаться, отчаянно надо было выспаться.

Внезапно я проснулась.

В комнате было темно, и кто-то стучал в дверь, вернее, царапался.

— Флавия! — до меня донесся хриплый шепот.

Я сразу же вспомнила, что заперла дверь, опасаясь, что меня снова разбудит Коллингсвуд.

Я выскочила из кровати, путаясь в простынях, и попрыгала к двери.

При виде меня ван Арк удивленно отступила.

— Ты спала? — спросила она.

— Нет, — ответила я. — Просто вздремнула немного.

— Ладно, неважно, — сказала она. — Одевайся. Быстро. Ты что, забыла о Малой общине?

По правде говоря, забыла.

— Нет, — ответила я.

Я быстро засобиралась, пытаясь придать себе пристойный вид, в то время как ван Арк ждала меня в коридоре.

Но я все равно казалась себе чучелом, когда мы крались по темному коридору к «Флоренс Найтингейл».

Ван Арк откуда-то извлекла клочок бумаги и, подсунув его под дверь, начала водить им из стороны в сторону.

Я сразу же поняла, что это безмолвный сигнал, куда более совершенный, чем стук.

Через секунду дверь медленно отворилась и нас поманили внутрь.

Джумбо и еще с полдюжины девочек, среди которых были Гремли и та крошечная круглолицая блондинка, которую за завтраком Дрюс толкала в ребра, сидели на полу вокруг одинокой свечи, огонек которой заплясал, когда мы вошли в комнату.

— Подвиньтесь, — шепнула Джумбо, и круг расширился, чтобы принять нас.

И она объявила:

— Добро пожаловать, Флавия де Люс.

Я не смогла придумать, что сказать в ответ, поэтому просто улыбнулась.

— В женской академии мисс Бодикот есть традиция, согласно которой каждая новенькая в качестве приветствия рассказывает нам историю. Можешь начинать.

Сказать, что меня застали врасплох, будет преуменьшением.

Рассказать им историю? Я не знаю никаких историй, по крайней мере таких, которые можно рассказать стайке девочек.

— Какую историю? — уточнила я, надеясь получить намек.

— Историю с привидениями, — сказала Джумбо. — И чем она кровавее, тем лучше.

Семь парящих лиц придвинулись ближе, все глаза уставились на меня, если не считать Гремли, поднявшей руку вверх, словно закрываясь от враждебного солнца.

Эта возможность послана мне самими небесами! Уоллес Скруп, сальный репортеришка — слово «сальный» я узнала от Даффи, но до сих пор у меня не было повода его использовать, — предположил, что женскую академию мисс Бодикот населяют привидения. И мне подвернулась возможность поднять эту тему, не показавшись легковерным ребенком.

Но единственной историей о привидениях, которую я могла вспомнить в этот момент, была та, которую Даффи и Фели рассказывали мне, когда я была совсем маленькой: история, так меня пугавшая, что кровь стыла у меня в жилах.

Дело было так…

Глава 7

— В английской деревушке Мальден-Фенвик, — начала я, — недалеко от Букшоу, нашего семейного поместья, — я знала, что для пущего правдоподобия нужны достоверные детали, — находится старинная церковь Святого Румвольда. Она посвящена ребенку, который, как рассказывают, едва родившись, три раза прокричал: «Christianus sum! Christianus sum! Christianus sum!», что означает: «Я христианин», попросил, чтобы его покрестили, прочитал проповедь и умер трех дней от роду.

Девочки беспокойно переглянулись и что-то забормотали.

— В северном трансепте церкви расположена часовня с могилой крестоносца и его многочисленных жен и детей, а в одной из стен вмурована удивительная скульптура.

Это вырезанное в тринадцатом веке изображение состоятельного местного мельника по имени Йоханнес Хотуэлл или Хитуэлл — надпись уже истерлась и плохо читается. Он лежит на спине среди крестоносцев, с открытыми глазами и уставившимся в потолок носом, словно ждет какого-то сигнала с небес от нарисованных святых. В руках он сжимает нечто вроде мешка с мукой, хотя кое-кто настаивает, что, судя по тому, как он разукрашен, это воздушный шар, — но ведь это невозможно, не так ли? Поскольку воздушный шар изобретут братья Монгольфье только через пятьсот тридцать лет.

Я сделала паузу, чтобы глубже заронить в них эту мысль. Я рассказывала эту историю теми же словами, какими мне ее когда-то рассказывали сестры.

Было очевидно, что я завладела вниманием своих слушательниц.

— Йоханнес, человек властолюбивый, несмотря на предупреждения отца женился молодым. «Занимайся мельницей, — снова и снова повторял ему старик, — а женятся пусть безумцы». Все это можно прочитать в маленьком буклетике, который продают у входа леди из алтарной гильдии.

Несмотря на отцовские предупреждения, Йоханнес, как я уже сказала, выбрал себе жену — сварливую старую деву из соседней деревушки, не упустившую свою выгоду.

Вскоре после этого у Йоханнеса появился прыщ.

Сначала он представлял собой не более чем крошечную красную точку между лопатками, похожую на след от комариного укуса. Но время шло, и прыщ увеличивался и увеличивался, пока не превратился в жирный гнойный фурункул — ярко-красный нарост на спине.

Я уточнила:

— Похожий на спящий вулкан с шапкой снега, то есть гноя, на верхушке.

— Фу-у! — воскликнула одна девочка.

— Его жена умоляла разрешить ей выдавить эту штуку. Она сказала: «Это похоже на ведьминский знак».

Но он не позволил.

«Оставь меня, жена, — сказал он ей, — ибо пусть это и фурункул, но это моя плоть».

И она достаточно хорошо знала свое место и понимала, когда надо замолчать. По крайней мере, пока он бодрствует.

Но однажды ночью она не могла уснуть из-за беспокойства. Наверняка, когда ее муж снимет камизу, чтобы осуществить первое церемониальное омовение в мельничном пруду, кто-то да заметит этот прыщ. Люди будут в ужасе!

Пойдут слухи и сплетни. Селяне перестанут возить ему зерно. Вместо этого они отправятся в Бишоп-Лейси. Она и Йоханнес пойдут по миру, в то время как другие будут процветать.

Все эти мысли крутились у нее в голове, пока она лежала без сна и лунный свет, проникавший сквозь окно, ярко освещал спину ее спящего мужа — и огромный прыщ на ней.

Она протянула руку и ухватила эту штуку двумя пальцами — большим и указательным…

У девочек, сидящих в кругу, отвисли челюсти.

— Это оказалось слишком легко. С едва слышным «хлоп!», — я имитировала этот звук, хлопнув пальцем по щеке, — эта штука лопнула, и гной потек наружу. Она еще немножко подавила, пока ранка не очистилась и не потекла кровь.

Ее муж шевельнулся, издал длинный вздох, перекатился на спину и захрапел.

На следующее утро он пожаловался, что поранил спину. «Должно быть, ты зацепился за плетень», — сказала ему жена, и больше он эту тему не поднимал.

Но время шло, и прыщ снова начал расти, еще более воспаленный и красный, чем раньше, если это возможно.

Как и в первый раз, мельничиха подождала до субботней ночи, когда муж уснул, выпив два (или даже три) кувшина эля, и снова выдавила эту штуку — на этот раз более уверенно, чуть ли не радостно.

Ее удивило, что, вместо того чтобы бояться, она на самом деле получает удовольствие.

Годы шли и шли, бордовый прыщ рос и с каждым разом становился все больше и синюшнее, чем прежде. Ей казалось, будто сама преисподняя наполняет его грязью и серой откуда-то из адских недр, таящихся в ее муже Йоханнесе.

Мельничиха обнаружила, что предвкушает тот момент, когда можно будет снова выдавить эту адскую гадость, к этому моменту превратившуюся в кисту. Каждый раз она с нетерпением ждала, когда же она медленно и постепенно наполнится.

А однажды вечером мельник умер. Между бифштексом и пивом. Вот так!

Он сполз со стула и умер, даже не успев головой коснуться пола.

Старуха смертельно испугалась! Вдруг это она убила его своими беспрестанными тайными манипуляциями? Что, если бы он был еще жив и спокойно ел мясо с пастернаком, если бы она оставила его в покое?

Что, если шериф графства схватит ее и повесит за преступление?

Так что она решила молчать и никому не рассказала о прыще и о том, что она сделала, а через несколько дней мельника похоронили в трансепте Святого Румвольда в массивной мраморной гробнице, на крышке которой вырезали его имя и даты жизни.

Время шло, и в деревне его начали забывать, как часто бывает с тем, что у тебя под носом.

Но вдова Йоханнеса его не забыла. О нет, совсем наоборот!

Она не спала ночами, думая не о своем покойном муже, но об этом наросте, который, может быть, все еще растет между его лопатками — даже в могиле. Некому его выдавить, размышляла она, и он продолжит увеличиваться. Вдова представляла его в темноте гроба, как он растет, растет, растет — и никто о нем не позаботится. Он покинут.

Женщина думала о прыще как о своей собственности.

И, по правде говоря, она по нему скучала. Ей недоставало процесса выдавливания. Она скучала по звуку, с которым прыщ лопался.

Она не могла совладать со своими мыслями. И ей стало ясно, что надо что-то делать.

Поэтому одной безлунной ночью старуха тихо выбралась из спящей деревни и направилась окольным путем вдоль берега реки в сторону церкви.

Войдя внутрь, она перекрестилась, дюжину раз прочитала «Отче наш» и две дюжины раз «Аве Мария» и с помощью крепкой кочерги, которую она принесла с собой, завернув в шаль, отодвинула крышку гроба.

Я снова сделала паузу в своем повествовании и осмотрелась. Огонь свечи горел совершенно ровно и тянулся вверх. Никто не дышал.

Даже Джумбо открыла рот от удивления.

— И?.. — прошептала она хрипло, и ее голос растаял в темноте, словно дым от сгоревшей спички.

— Там, в каменном гробу, лежал мельник, точно такой, каким она его видела в последний раз. На самом деле он совершенно не изменился. Может быть, каким-то чудом он стал нетленным, как, говорят, случалось с некоторыми святыми?

Или — и ее волосы встали дыбом при этой мысли — он до сих пор жив?

Я опять замолчала, чтобы мои слова произвели должный эффект. Одна девочка в дальней части круга начала всхлипывать.

— С трудом она… перекатила… его… на живот, — медленно произнесла я, — и сняла саван… в который было завернуто его тело… целиком, за исключением головы…

К этому моменту тишина стала невыносимой. Я позволила ей продолжаться, наблюдая за реакцией каждой слушательницы.

— И там… там был огромный фурункул, он вырос размером с гранат — и приобрел такой же бордово-синюшный цвет, как будто он был переполнен кровью!

Руки вдовы затряслись, когда она потянулась к этой штуке…

И когда она достигла цели, неожиданно раздался гулкий стон!

«Не-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-ет!»

Как будто труп мельника запротестовал, как будто он хотел приберечь это сокровище для себя, унести в вечность. Рубин из кожи.

Несмотря на ужас, старуха придвинулась еще ближе. Дело займет лишь миг, и потом она уйдет, исполнив свой долг. «И пусть Господь решает, — подумала она, — права я или нет».

Семь лиц, окруживших меня, побледнели как смерть. Девочки затаили дыхание. Время словно остановилось.

— И тогда медленно… осторожно… она положила пальцы на раздувшийся фурункул… сдавила… и….

БДЫЩЩЩЩЩ!

Я завопила во весь голос и схватила руки девочек, сидевших по бокам от меня.

Джумбо удовлетворенно вскрикнула.

Девочки испуганно прильнули друг к другу.

Гремли упала лицом вниз и со стоном натянула себе на голову ночнушку.

— Что же случилось? — воскликнул кто-то.

Я долго-долго ждала, перед тем как ответить.

— Чертова штука взорвалась! — констатировала я.

— А воздушный шар? Что с воздушным шаром? — поинтересовалась Джумбо, на удивление быстро овладев собою. — Что с воздушным шаром?

— Ах, шар, — сказала я. — Впоследствии жена мельника добавила его к надгробному памятнику в качестве аллегории.

— Аллегории? — прохрипела Гремли.

— В качестве цивилизованного способа указать потомкам, что желудочные газы покойного взорвались, как иногда случалось в те дни. Это было самое лучшее объяснение, который смогла быстро сочинить его жена.

Откуда-то снаружи из коридора послышался скрип, и что-то стукнуло.

— Ш-ш-ш! — предостерегла Джумбо. — Кто-то идет! Комендантский час.

Она задула свечу, и мы неподвижно сидели во мраке.

Раздался стук в дверь.

— Что здесь происходит? — требовательно спросил голос.

Фицгиббон.

Мы все хором затаили дыхание, и кто-то даже зажал рукой нос и рот.

Сгрудившись в темноте, мы были парализованы мыслью, что произойдет, когда снова загорится свет и время продолжил свой бег.

— Все в порядке, сестра-хозяйка, — отозвалась Джумбо спустя вечность, растягивая слова, словно спросонья. — Мне опять приснился ужасный кошмар. Утром я буду в порядке. Спокойной ночи.

Моя единомышленница.

Ей что-то пробормотали в ответ, и шаги зашаркали прочь, их звук потихоньку стихал.

— Вот это история! — сказала Джумбо, когда опасность миновала. Она негромко засмеялась, как будто должна была это сделать, будто это часть ритуала.

Она снова зажгла свечу, и наши лица с огромными, как блюдца, глазами, выплыли из темноты.

Однако что-то изменилось. Мы уже не были теми же девочками, что несколько минут назад. Проведя эту вечность страха вместе, каким-то странным и необъяснимым образом мы неожиданно все стали сестрами. Сестрами по свече — и сестрами по чему-то еще.

— Доставай доску, Гремли, — скомандовала Джумбо, как будто приняв какое-то решение, и Гремли, с трудом поднявшись на ноги, исчезла в темноте.

Секунду спустя она вернулась с плоской красной коробкой в руках. Она открыла ее и с неожиданной нежностью положила деревянную доску на пол в самый центр образованного нами круга.

Это оказалась доска Уиджа.

Я знакома с этой игрой. В Букшоу Даффи и Фели выкопали в чулане похожую доску и время от времени терроризировали меня, вызывая призрак капитана Горлореза, злобный дух пирата, доносивший на меня при любой возможности. Двигая доску, капитан информировал моих сестер о том, что я стянула духи у одной (правда: я позаимствовала их для проведения химического эксперимента, для которого требовалось эфирное масло мускуса виверры) и что по моей вине пропала некая книга из-под подушки у другой (тоже правда: я утащила «Улисса» у Даффи, потому что он имел идеальную толщину, чтобы стать подпоркой для сломанной ножки моего прикроватного столика).

Буква за буквой, слово за словом вперемешку с его дикими «Уа-ха-ха!» мертвый капитан заставлял доску на трех ножках крутиться, выдавая мои самые бережно хранимые секреты, в том числе кое-какие из тех, которыми я не особенно горжусь, пока однажды я не заметила, что старый морской волк делает ту же ошибку в слове «кладбище» — «-еще», что и Даффи в своем дневнике!

Я не сдержала улыбки, вспомнив, сколь сладким — и быстрым! — было мое возмездие чопорным сестрицам. Даффи, например, месяц после этого боялась закрывать глаза.

— Пальцы на доску! — скомандовала Джумбо, и мы все положили указательный и средний пальцы на планшетку-указатель в форме сердца. Мы еле-еле уместились.

Кто-то хихикнул.

— Ш-ш-ш! — прошипела Джумбо. — Надо уважать призраков. — Она закрыла глаза, сделала глубокий вдох и произнесла: — О духи, умоляем вас явиться нам.

Воцарилось нервозное молчание.

По опыту моих сестер с доской Уиджа я припомнила, что призраков, словно персонажей волшебных сказок, следует призвать трижды.

Я видела ясную связь.

— О духи, — повторила Джумбо на этот раз шепотом, — умоляем вас явиться нам.

В воздухе возникло какое-то электричество. Волосы у меня на затылке встали дыбом, как это было, когда в своей лаборатории я потерла эбонитовой палочкой шерстяной свитер и помахала ей за своим затылком.

— Есть здесь кто-нибудь?

С поразительной скоростью планшетка дернулась и начала двигаться. Она пролетела по доске и без малейших колебаний остановилась на слове «Да».

Джумбо открыла глаза, чтобы увидеть ответ.

— Кто ты? — спросила она светским тоном.

Ответа не было, и она повторила свой вопрос трижды.

Теперь планшетка снова задвигалась, плавно скользя туда-сюда по гладкой поверхности доски, указывая на букву и делая небольшую паузу, перед тем как двинуться к следующей.

З-Д-Е-С-Ь-Т-Е-М-Н-О, — был ответ.

— Мы понимаем, — сказала Джумбо, щелкнув пальцами. — Мы зажжем свет.

Щелк!

Она явно делала так прежде.

— Так лучше?

Д-А.

— У тебя есть послание для кого-то из нас?

Д-А.

На секунду у меня кровь застыла в жилах. Неужели это призрак моей матери Харриет? В конце концов, она была ученицей академии мисс Бодикот. Возможно, часть ее навеки привязана к этому месту.

Честно говоря, я надеялась, что это не Харриет. Однажды я получила от нее письмо из могилы — послание, в котором она говорила, что ей холодно и она хочет вернуться домой.

Не думаю, что я переживу еще одно.

Пожалуйста, пусть это будет не Харриет!

Как бы немилосердно это ни звучало.

Держись, Флавия, — подумала я, и уже не в первый раз.

— Кто ты? — медленно повторила Джумбо три раза. — Как твое имя?

Ответ был стремительным. Планшетка челноком заходила по доске туда-сюда.

Л-Е-М-А-Р-Ш-А-Н.

Гремли, записывающая ответы огрызком свинцового карандаша, изумленно выдохнула.

— Ле Маршан! — воскликнула она.

Это было имя одной из пропавших девочек, о которых рассказывала Коллингсвуд.

Я окинула взглядом побледневшие лица. Судя по их испуганным глазам, они уже сделали кое-какие выводы.

— О мой Бог! — прошептала одна.

Надо отдать Джумбо должное. Она вцепилась в тему, словно терьер в крысу.

— Мы готовы услышать твое послание.

Я заметила, что даже в такой напряженный момент Джумбо обращалась к призраку грамматически правильно. Она снова повторила свои слова трижды.

Планшетка запорхала по доске.

О-Д-Н-А-И-З-В-А-С-З-Н-А-Е-Т-М-О-Е-Г-О-У-Б-И-Й-Ц-У.

— Одна из вас знает моего убийцу! — прочитала Гремли записанные ей буквы.

Взмахом руки маленькая блондинка, сидящая напротив меня, отшвырнула доску в дальний конец комнаты.

— Довольно! — сказала она. — Что за чепуха.

— Успокойся, Траут, — ответила Джумбо. — Если ты сломала эту штуку, купишь новую из своих карманных денег.

Траут. Вот, значит, как ее зовут.

Я осмотрела сидящих в кружке девочек.

Девочка слева от меня описалась.

Глава 8

Любой, кто когда-либо имел дело с доской Уиджа, мухлевал.

Гарантирую это.

Давайте признаемся: вы мухлевали, я мухлевала, все мухлюют.

Это слишком шикарная возможность, чтобы ее упустить.

Сначала кто-то другой в кругу начал жульничать, и на несколько минут я даже заколебалась. Заколебалась? Нет, даже больше: признаюсь, что первое послание потрясло меня. Но потом рациональное мышление возобладало и я осознала, что мне подвернулся дар богов.

С этого момента планшеткой руководила искренне ваша Флавия де Люс.

Одна из вас знает моего убийцу.

Чистое вдохновение осенило меня!

Результаты оказались еще лучше, чем я ожидала. Траут так испугалась, что отбросила доску с планшеткой, а девочка слева от меня не смогла контролировать свой мочевой пузырь.

Мне надо познакомиться с ней при первой же возможности.

— О боже! — с выражением чрезвычайной заботливости сказала я и помогла ей встать на ноги. Я заметила, что никто больше не шелохнулся. Придется делать все самой.

Я отвела ее в туалет, именовавшийся «Картумандуя», безопасное убежище для интервью, как мне показалось. Хотя девочкам запрещалось быть в чужих комнатах после наступления комендантского часа, закон не препятствовал двоим одновременно поддаться зову природы.

— Меня зовут де Люс, — представилась я, когда крошечное создание скрылось в кабинке. — Флавия.

— Я прекрасно знаю, кто ты, — ответила она, и ее голос странным эхом отразился от кафельных поверхностей туалета.

— Но я, кажется, не знаю, как зовут тебя, — сказала я.

Повисло неискреннее молчание. Потом практически шепотом она назвала имя.

— Брейзеноуз. Мэри Джейн.

Брейзеноуз? Не может быть! Это же фамилия одной из пропавших девочек!

Ле Маршан, Уэнтворт и Брейзеноуз — их назвала Коллингсвуд.

Наверняка в таком небольшом учреждении, как академия мисс Коллингсвуд, не могли быть две Брейзеноуз?

Или все-таки могли?

— Она была твоей сестрой? — аккуратно спросила я.

Водопад рыданий из кабинки был мне ответом.

— Выходи, — сказала я, и как ни странно, она послушалась.

Дверь кабинки отворилась, и секунду спустя несчастная заплаканная бедняжка оказалась в моих объятьях, уткнувшись в мое плечо и жалобно всхлипывая, будто ее сердце вот-вот разорвется.

— Мне так жаль, — сказала я, и это была правда, и пока этого достаточно.

Вероятность того, что труп в камине может оказаться ее сестрой, не следует — по крайней мере сейчас — облекать в слова. Я едва осмеливалась думать на эту тему из опасения, что кто-то прочитает мои мысли.

Но возможно, она уже все поняла.

Брейзеноуз висела на мне, словно она — жертва кораблекрушения, а я — спасительное бревно. Кто знает, может, она и есть жертва?

А я спасительница.

«В какие удивительные отношения мы вступаем, — думала я, пока она льнула ко мне. — И в какие странные».

Она неохотно оторвалась от меня и так же неохотно взглянула мне в глаза.

— Умойся, — наконец сказала я. — На случай, если придется принимать святое причастие.

Она выдавила призрачную улыбку.

— Ты особенная, Флавия де Люс, — прогнусавила она.

Я глубоко поклонилась, привстав на носки и подметая пол воображаемым пером из воображаемой шляпы воображаемого кабальеро.

Когда Брейзеноуз приводила себя в порядок у раковины, дверь открылась и на пороге возникла Фицгиббон.

Удивилась ли она, увидев нас? Я не смогла понять.

— Вы припозднились, девочки, — сказала она. — Все в порядке?

— Да, сестра-хозяйка, — ответила Брейзеноуз удивительно спокойным голосом, а я, изображая несведущего новичка, просто кивнула головой.

— Что ж, тогда расходитесь по комнатам, — сказала Фицгиббон. — Комендантский час, помните.

Мы перешептывались, уходя прочь по коридору.

— Не верь доске Уиджа, — сказала я. — Это жульничество. Кое-кто в комнате Джумбо все подстроил.

Глаза Брейзеноуз расширились и засветились в темноте.

— Ты уверена? — выдохнула она.

— Да. Это была я.

Полчаса спустя я лежала в кровати, не в состоянии уснуть, и думала о том, в чем я созналась.

Начисляют ли тебе очки на небесах, если говоришь полуправду?

Помнится, давным-давно на проповедях в Святом Танкреде нам говорили, что лживые уста — оскорбление Господа, но те, кто честен, — его отрада. Но что Господь думает о тех, кто просто подтасовывает факты?

Я действительно управляла доской ближе к концу сеанса, но в начале нет. Не я направляла планшетку, написавшую это леденящее кровь имя — ле Маршан.

Кто же виновник?

Им мог быть только кто-то из остальных девочек, державших пальцы на планшетке. Сама Джумбо, Гремли, ван Арк, Брейзеноуз, Траут и еще две, чьих имен я пока не знаю.

Дрюс не присутствовала. Ее вычеркиваем.

Одно ясно: мне нужно выяснить имена двух других девочек.

Кого же мне спросить? Ответ кажется очевидным: девочку, которая передо мной в долгу.

Малютку Брейзеноуз.

Не напрасно ли я ей призналась? Что, если я подвергла себя риску, воспользовавшись этим шансом?

Что ж, к добру или нет, но я это сделала. А теперь мне надо допросить ее с пристрастием.

Сейчас уже слишком поздно, и один раз я уже рискнула, выйдя из своей комнаты после наступления комендантского часа.

Придется подождать до завтрашнего утра.

Приняв это мудрое решение, я перекатилась на другой бок и уснула мертвым сном.

…Наверное, всю свою жизнь я буду помнить звуки просыпающейся поутру женской академии мисс Бодикот.

Сначала раздается звон труб и грелок парового отопления — словно вооруженные рыцари сражаются на турнире с игривыми молодыми драконами, которые шипят и булькают скорее для вида.

Потом издалека доносится кашель курильщика — это преподавательницы и, как ни прискорбно, некоторые более современные девочки, которых, как мне кажется, здесь большинство.

Затем синхронно сливается вода в унитазах. Где-то начинает играть граммофон — это какая-нибудь шестиклассница пользуется своими взрослыми правами: по лестницам стекают звуки «Charmaine» Мантовани, словно жидкий мед, застывая лужицами на пролете, перед тем как просочиться этажом ниже. Потом «Shrimp Boats Are A’Comin», «Mockin’ Bird Hill», «On Top of Old Smokey» и «Aba Daba Honeymoon».

Для слуха вроде моего, воспитанного на «Би-би-си», это все равно что жить в тростниковой хижине среди дикарей на необитаемом острове.

Голоса перекликаются, слышится взрыв смеха, за которым следует шарканье кожаных подошв по полу и ступенькам, а сквозь распахнутые окна с улицы вплывает цоканье старых лошадей, доставляющих хлеб и молоко от дома к дому.

Вдалеке на авеню Данфорт вслед безрассудным автомобилистам и пешеходам нетерпеливо гудят трамваи.

Насколько иначе все было в уединении Букшоу.

В такие утренние моменты горло мне перехватывала тоска по дому, словно выжимая из меня саму жизнь.

«Держись, Флавия, все пройдет», — твердила я себе.

Этим я и занималась сегодня утром, изо всех сил вцепившись в каминную полку, когда внезапно и без предупреждения моя дверь распахнулась.

Это оказалась мисс Фолторн.

— Явись ко мне после гимнастики, — резко объявила она, профессиональным взглядом окинула комнату и исчезла.

Проклятье! Я надеялась, она забыла об обещанном наказании, но, очевидно, нет. Коллингсвуд тоже там будет. Мы вместе пойдем на пытку, словно христианские мученицы.

Будет ли у меня время допросить ее, пусть даже нас сожгут?

Гимнастика — унизительное мероприятие. Сегодня урок проводился на открытом воздухе, на хоккейном поле, и мы были облачены в спортивные штаны и кеды, над которыми смеялись бы даже на пляже викторианского Блэкпула.

Мы делали упражнения, подчиняясь командам:

— Пятки: вверх! вниз! Правое колено поднять! Правое колено опустить! Колени согнуть: один! два! три! четыре!

Преподавательница гимнастики была той самой женщиной с рублеными чертами лица и седыми волосами, которую я видела за завтраком. Она стояла чуть в стороне, отдавая команды с помощью пронзительного свистка.

Фьюи-фьюи-фьюи!

— Жизнерадостно!

— Жизнерадостно, — процедила сквозь стиснутые зубы Гремли. — Да, мисс Паддикомб. Нет, мисс Паддикомб. Чтоб вы провалились, мисс Паддикомб.

Из этого я сделала вывод, что нашу преподавательницу зовут мисс Паддикомб.

«Паддикомб по имени, Паддикомб по характеру», — подумала я, хотя это какая-то бессмыслица.

Но под пыткой даже дерзкая мысль может служить облегчением.

Я только-только сняла штаны и надела платье, как ко мне в дверь постучала Джумбо.

— Тебя хочет видеть директриса, — сказала она. — Шевели тушкой. — И добавила: — Ах, да. Лучше помалкивай, целее будешь.

Академия мисс Бодикот — она такая, как мне довелось узнать: пощечина бархатной перчаткой, жало за улыбкой, острое лезвие под мягким маслом.

Все как в реальной жизни.

— Входи, Флавия, — пригласила меня мисс Фолторн в ответ на мой стук в дверь.

Я просочилась в приоткрытую дверь.

— Садись, — скомандовала она, и я повиновалась, водрузившись на краешек кожаной тахты.

— Сначала дело, — продолжила она. — Несомненно, ты помнишь, что я обещала тебе наказание?

— Да, мисс Фолторн, — ответила я. — Простите, я…

— Тс-с, — произнесла она, протянув руку в запрещающем жесте. — В женской академии мисс Бодикот оправдания не работают. Понимаешь?

Я не понимала, но все равно кивнула, представляя, будто на меня с возвышения смотрит краснолицый член магистрата в парике из конского волоса.

— Правила есть правила. Они для того, чтобы их соблюдали.

— Да, мисс Фолторн. Извините.

Старая-старая схема. Ее надо придерживаться шаг за шагом, осторожно, соответствуя старым ритуалам.

Может, мне стоит напечатать визитки с моим именем и словами: «Простите, мисс Фолторн». Каждый раз, когда я что-то натворю, буду доставать карточку из кармана и протягивать…

— В качестве наказания я хочу, чтобы ты написала пятьсот слов об Уильяме Палмере. Я полагаю, жизнь он вел интересную.

Потребовалась секунда, чтобы меня осиял свет разумения, но когда это случилось, мой разум был ослеплен этой блестящей идеей.

Уильям Палмер? Серийный убийца из Рагли? Что ж, я могу написать пятьсот, тысячу, десять тысяч слов о милашке Билле Палмере даже отмороженными пальцами со скованными руками, связанными лодыжками и зашитым ртом.

Я еле удержалась, чтобы не заерзать на месте. Помни, Флавия, надо подыгрывать.

— Да, мисс Фолторн, — ответила я, принимая пристыженный вид.

Скорее бы взяться за ручку и тетрадь.

«Но почему?» — подумала я позже. Почему мисс Фолторн в качестве наказания дала мне такое приятное задание?

Это же все равно как если бы в исповедальне грешника, признавшегося в убийстве, священник в качестве епитимьи угостил бы шоколадным тортом. Просто никакого смысла.

Разве что на самом деле священник — пекарь или сын пекаря, который на этом зарабатывает.

Дурная мысль, может быть, даже святотатственная, но так уж работает мой мозг.

«Человека же не могут повесить за его мысли, не так ли?» — подумала я.

Мисс Фолторн что-то записывала в черный гроссбух, и я уже собралась уходить, как она снова заговорила.

— Будешь являться ко мне в это же время каждый понедельник. Начиная со следующей недели.

Воздух вышел из моих легких, как будто меня переехало телегой.

Постоянное наказание за такое мелкое нарушение? Что это за адская дыра? В один миг эта женщина — ангел-хранитель, разглаживающий мой нахмуренный лоб, а в следующий — палач, примеряющийся к моей шее. Что мне думать? Что мне делать?

— Да, мисс Фолторн, — ответствовала я.

Я взлетела по лестнице в «Эдит Клейвелл». Мне надо побыть одной. Мне нужно поразмыслить.

Я свернулась калачиком на кровати, прижавшись спиной к стене и подтянув колени к подбородку.

Школа оказалась совсем не такой, как я думала.

Отец — одна только мысль о нем пронзила мое сердце насквозь — часто читал нам лекции о радостях учения. И до сегодняшнего дня он был прав.

В моей жизни не было более счастливых часов, чем те, что я проводила в лаборатории Букшоу одна, укутавшись от холода старым отцовским кардиганом, который я спасла из мусорной корзины, и читая покрытые пылью записные книжки дядюшки Тара, мало-помалу, атом за атомом познавая тайны органической химии.

Передо мной распахнулись двери Творения, и мне было дозволено блуждать среди его загадок, словно прогуливаясь летом в саду. Вселенная свернулась в клубок вокруг меня и позволяла чесать ей живот.

Но сейчас!

Боль.

В шоке я поймала себя на том, что монотонно бьюсь головой о стену.

Бум!.. Бум!.. Бум!..

Я спрыгнула с кровати и на автомате подошла к окну.

Со времен Грегора Менделя и Чарльза Дарвина ученые ломают голову над наследственными чертами в живых организмах — от человека до горошины. Предполагают, что частички клетки, именуемые генами, из поколения в поколение несут набор карт или инструкций, которые помимо прочего определяют то, как мы будем вести себя в той или иной ситуации.

На пути к окну я осознала, что делаю в точности то же самое, что и мой отец в минуты беспокойства. А теперь, если задуматься, так же делала Фели. И Даффи.

Код де Люсов. Простое уравнение: действие и реакция.

Беспокойство = окно.

Вот так вот.

Простое подтверждение тому, что каким-то сложным и не совсем радостным химическим образом — намного более глубоким, чем любые другие умозаключения, — мы, де Люсы, были одним целым.

Связанным кровью и оконным стеклом.

Пока я там стояла, мои глаза постепенно сфокусировались на мире за пределами комнаты, и я заметила, что на гравии дико мечется какая-то рыжеволосая девочка. Две девочки постарше защекотали ее до потери сознания. Я сразу же признала в них парочку, виденную мной за завтраком: умеющую читать по губам Дрюс и ее приспешницу Траут.

Что-то внутри меня щелкнуло. Я не могла просто стоять и смотреть. Как мне все это знакомо.

Я отодвинула шпингалет и толкнула оконную створку.

Крики жертвы стали невыносимыми.

— Прекратите! — прокричала я самым строгим голосом, который только смогла изобразить. — Оставьте ее в покое!

И — чудо из чудес! — две мучительницы остановились и уставились на меня с открытыми ртами. Пострадавшая, перестав быть центром их внимания, вскочила на ноги и стремительно убежала.

Я захлопнула окно, не дожидаясь, пока ее мучительницы что-то скажут.

Вероятно, позже я поплачусь за это — так или иначе, но мне наплевать.

Но как бы ни старалась, я не могла выкинуть эту маленькую девочку из головы.

Как щекотка, вызывающая смех, в то же время может быть такой злонамеренной формой пытки?

Сидя на краю кровати, я призадумалась и наконец пришла к заключению, что дело вот в чем: щекотка и учеба очень похожи. Когда ты сам себя щекочешь — это удовольствие; но когда это делает кто-то другой — мучение.

Полезное озарение, достойное Платона, или Конфуция, или даже Оскара Уайльда, или кого-то из людей, зарабатывающих себе на жизнь умными афоризмами.

Интересно, можно ли как-нибудь вставить эту фразу в доклад о Уильяме Палмере?

Щекотал ли своих жертв серийный убийца из Рагли?

Я бы не удивилась.

Глава 9

Не успела я устроиться за столом с ручкой и чернилами и собраться с мыслями по поводу Уильяма Палмера, как дверь распахнулась и в мою комнату влетел маленький вихрь с ярко-красными волосами цвета огня.

Я не привыкла к неожиданным вторжениям, и они начинали меня нервировать.

— Что с тобой такое? — вопросил меня огненный вихрь, вертясь в воздухе, словно ветряная мельница. — Зачем ты вмешалась? Какое твое дело?

— Прошу прощения? — переспросила я.

— Ой, да прекрати! Что ты пытаешься сделать? Добиться моей смерти?

Только сейчас я поняла, что яростное создание — это та самая девочка, которая несколько минут назад чуть не умерла от смеха в пыли.

— Мисс Пинкхэм, я полагаю, — произнесла я, нанося удар наугад.

Мельница резко остановилась. Я застала ее врасплох.

— Как ты узнала? — растерянно спросила она.

— С помощью серии блестящих умозаключений, которыми тебя утруждать не стану, — ответила я. — Плюс тот факт, что твое имя четко обозначено несмываемыми чернилами на ярлычке твоего платья.

Снова выстрел в молоко. Но поскольку платье, выданное мне мисс Фолторн, имело подобную этикетку, я сделала разумное предположение, что ее платье тоже.

— Очень умно, мисс Всезнайка, — сказала она. — Но ты вывернешься наизнанку от смеха, когда на тебя наложит свою длань Рука славы.

Рука славы?

Я в курсе, что Рука славы — это засушенная кисть висельника-убийцы, которую в XVIII веке носили при себе взломщики в надежде, что она не только парализует злополучного домочадца, который может подвернуться им на пути, но и отомкнет все двери и сделает их невидимыми: своего рода разновидность бойскаутского швейцарского ножа. Прокопченная над можжевеловыми и тисовыми дровами, зачастую держащая особую свечу, сделанную из жира барсука, медведя и некрещеного младенца, Рука славы была ответом на воровские молитвы.

Почему же девочки из академии мисс Бодикот выбрали это название для своего нелепого тайного общества?

Должно быть, Пинкхэм обратила внимание на мое замешательство.

— Дрюс и Траут, — пояснила она.

— Эти две идиотки? — Я захохотала. — Рука славы? Так вот как они себя величают?

— Ш-ш-ш! — прошипела она, прижав палец к губам и широко распахнув глаза. — Тише, бога ради!

Одна мысль о тайном обществе в недрах женской академии мисс Бодикот снова вызвала во мне смех. Я не смогла сдержаться.

— Пожалуйста, — шепотом взмолилась она. — Они убьют нас обеих.

— Как ле Маршан? — спросила я. — Как Уэнтуорт? Как Брейзеноуз?

Ее лицо обмякло от ужаса, и я тут же поняла, что это была плохая мысль.

— Послушай, — продолжила я. — Нельзя же позволять им издеваться над тобой. Это неправильно.

— Да, — ответила она. — Но так обстоят дела. — И добавила: — Здесь.

Мое сердце сжалось. Этот ребенок и правда напуган. И мой рот заговорил сам по себе:

— Не беспокойся насчет Дрюс и Траут. Предоставь их мне и дай мне знать, если они снова попробуют на тебе свои штучки.

— Но ты же новенькая, — возразила она.

С сестринским участием я положила руку ей на плечо. Не стоило говорить, что когда дело касается возмездия, Флавия де Люс — это сила, с которой надо считаться.

— Не бойся, — сказала я. — Успокойся.

Думаю, мой план начал формироваться именно тогда.

Пинкхэм постояла в дверях, и на секунду она показалась мне девочкой с картин Вермеера — словно сотворенной из лучей света.

— Ты кремень, Флавия, — произнесла она и ушла.

Я долго сидела в туалете, уставившись на дверь и размышляя.

Во что я вляпалась?

Потом закрыла свою записную книжку и отложила ручку. Правосудие призывает меня.

Палмеру-отравителю придется подождать.

Коридоры женской академии мисс Бодикот, как я уже говорила, представляют собой лабиринт — целую череду лабиринтов, изгибов, поворотов и тупиков. Пол неожиданно превращается из широких досок в крошечные плитки и обратно, стены — то штукатурка, то мрамор, огромные галереи и высокие своды сменяются маленькими темными туннелями и приходится наклонять голову, чтобы миновать их.

Для новичка нет никаких карт или указателей. Предполагается, что ты должен знать внутренности здания точно так же, как лондонский кэбмен знает свой город: они именуют это Наукой — названия и местоположение двадцати пяти тысяч улиц, тупиков, дворов, площадей, переулков и проспектов, а также кратчайший и самый быстрый путь, как попасть из одного места в другое.

«Почему мой разум все время возвращается домой, в Англию?» — задумалась я, в сотый раз поймав себя на подобных мыслях.

Сейчас я в Канаде, в Новом Свете, со всем, что это подразумевает. Я молода, здорова, умна, любопытна и полна энергии, но стоит мне ослабить контроль, как мое сознание сразу же мчится к месту своего рождения, словно почтовый голубь: в Англию и в Букшоу.

Необъяснимо. Раздражает. Мешает.

Я оказалась на верху крутой узкой лестницы, которая вела из узкого Г-образного закутка на первом этаже к неожиданной нише за бельевым шкафом на третьем этаже, и если быть честной, я понятия не имела, где я и как я тут оказалась.

«Соберись, Флавия», — сказала я себе в миллионный раз. Эти слова становятся моим девизом.

Научная и химическая лаборатории, насколько я знала, располагаются в одном из крыльев здания: достаточно далеко, чтобы запахи не загрязняли священную атмосферу. Я заметила мензурки и лабораторные стаканы, когда мы были на хоккейном поле, и по словам ван Арк знала, что отдел науки и относящийся к нему музей естественной истории находятся рядом.

— Научка? — спросила я у девочки в кардигане и с ракеткой для сквоша в руках, обогнувшей меня и постучавшей каблуками вниз по лестнице.

Она на миг притормозила и резко кивнула налево, при этом ее волосы распустились, скрыв ее лицо. И исчезла.

Я пошла налево и нашла, что искала: официальные большие черные буквы, написанные на зеленой стене на уровне глаз. НАУКА И ХИМИЯ.

Оба отдела, похоже, занимали целое крыло. Целый ряд дверей с крошечными окошками уходили вдаль, создавая довольно странный эффект оптической иллюзии. Я сложила ладони домиком и заглянула в первое окошко.

Должно быть, это музей естественной истории. Небольшой, но на удивление хорошо оснащенный для своего размера. Стеклянные витрины демонстрировали, похоже, срез всего живого: птиц (я опознала чучело вымершего странствующего голубя, фотографию которого мне доводилось видеть в одной из завораживающих энциклопедий Артура Ми), бабочек, пчел, мотыльков и прочих насекомых, аккуратно пришпиленных к карточкам и подписанных. Все на свете от млекопитающих до минералов и от ископаемых до рыб.

Я подергала дверь, но она была заперта.

Изогнув шею, я рассмотрела в углу человеческий скелет на железной подставке. При виде его у меня перехватило дыхание, поскольку я подумала о Йорике, моем милом скелете, терпеливо ожидающем в моей лаборатории в Букшоу. Йорика подарил дядюшке Тару великий натуралист Фрэнк Букланд, который не только оставил автограф на черепе, но и аккуратно начертал на лобной кости игривую надпись: multum in parvo — «многое в малом», которую можно воспринимать как своего рода шутку.

Рядом со скелетом находилась стеклянная витрина, где аккуратными рядами выстроились черепа животных, вываренные и отбеленные, ранжированные по размеру. Здесь было все от того, что я приняла за череп мыши, до человеческого, завершавшего экспозицию.

Над витриной на стене висел огромный череп с рогами — американский лось. И это тоже казалось шуткой для знатоков.[10]

Я начинаю подозревать, что все профессионалы биологических наук, должно быть, разделяют с другом Шерлока Холмса доктором Ватсоном своеобразную иронию. Может быть, это забавно, но если подумать — по-детски. Химиков никогда не поймаешь ни на чем подобном.

Ну почти никогда.

Все же должна признаться, что размышляла над идеей с утра пораньше прокрасться на кухню, стянуть несколько яиц и взбить шоколадный мусс. Я бы пристроила его в витрину, чтобы утром его обнаружили.

Любой мало-мальски сообразительный человек сразу же проследил бы связь.[11]

Если нет, еще лучше. Больше загадочности. Стенгазета посвятила бы этой новости весь день.

«Полуночный мародер вторгся в музей!»

Но я придержала эту идею при себе, как часто делаю, и пошла дальше.

В конце коридора находился вход в химическую лабораторию. Подходя все ближе, я от волнения задышала быстрее. Я вступаю во владения Милдред Баннерман, преподавательницы химии, оправданной убийцы, королевы фей.

Сквозь окошко я увидела, что миссис Баннерман занимается с пятым классом.

Как бы я хотела присоединиться к ним плечо к плечу, смотреть сквозь защитные очки на милые сердцу жидкости, записывать наблюдения и вдыхать испарения замечательных бурлящих дистилляций!

Но этому не суждено случиться: в качестве скромной четвероклассницы мне придется изучать общие сведения и иссекать кленовый лист или улиток. А с моей удачей это будут даже не мои любимые моллюски конусы, обитатели австралийского Большого барьерного рифа, чей яд настолько ужасен, что его воздействие полностью описывают только в профессиональных медицинских справочниках.

Я потопталась перед дверью, не желая отрываться от лицезрения этого рая.

Мои глаза изучали комнату, впитывая и запоминая каждую деталь.

Но погодите-ка!

Что это за предмет на боковой скамье — совсем рядом, слева? Такой странный и одновременно такой знакомый: черная коробка в ярд длиной и дюймов восемь-десять высотой?

Водородный спектрофотометр! О неужели!

Мое сердце бешено заколотилось.

Не просто какой-то там водородный спектрофотометр, а, во имя всего святого, водородный спектрофотометр Бекмана, модель DU, если я не ошибаюсь! Я видела его фотографию на страницах «Химических выдержек и взаимодействий». Этот малыш, насколько я знаю, может анализировать кровь и яды в ультрафиолетовой части спектра.

А только взгляните туда, в ту нишу!

Этот большой вертикальный тубус, так напоминающий серебряный дымоход и соединенный с помощью черного кабеля-пуповины с приземистым столиком, заставленным счетчиками и калибрами, — это же электронный микроскоп!

Господи боже мой! Во всем мире их всего несколько штук!

Тетушка Фелисити прямо мне заявила, что женская академия мисс Бодикот хорошо оснащена с финансовой точки зрения, и она была права.

Клянусь всеми святыми, как она была права!

Я с удивлением поймала себя на том, что облизываюсь и, кажется, даже пускаю слюни, и быстро утерла рот рукавом.

Как же я завидую девочкам по ту сторону двери! Я бы отдала полжизни, нет, всю жизнь, лишь бы оказаться среди них.

Но я не осмелилась вмешаться. Урок химии — священнодействие, и ведь вы не станете прерывать церковную службу, не так ли?

Я уже собиралась потихоньку уйти, как позади меня раздался голос:

— Что это ты делаешь, девочка?

Я резко обернулась и чуть не упала на нее. Я не слышала, как она подобралась ко мне, и причина этого была ясна: крепкие резиновые шины ее инвалидного кресла давали ей возможность перемещаться по коридорам совершенно беззвучно.

Я открыла рот, не зная, что сказать. Боюсь, что я уставилась на нее, как на зловещее привидение.

На миг мне показалось, что я столкнулась с Эдвардом Дж. Робинсоном[12]: раздражающее лягушиное лицо с толстыми губами, уголки которых опущены книзу, голова, слишком большая для коротенького тельца, черные угрожающие глаза под черными арками бровей, безжалостно уставившиеся на меня сквозь толстые стекла очков… как будто…

— Ну, девочка? Что ты можешь сказать в свое оправдание?

Я была не в силах подобрать слова. Могла только изумленно смотреть на это странное создание и ее приспособления. Полиомиелит, предположила я, но не была уверена. Как жаль, что здесь нет Доггера, чтобы поставить верный диагноз.

Инвалидное кресло было спереди оборудовано чем-то вроде полочки или столика, словно детский стульчик. Здесь были все необходимые для жизни на колесах вещи: бумага, чернила, ручка, нож для открывания писем, марки, упаковка бумажных салфеток, коробочка с леденцами для горла, спички, пачка сигарет («Свит Капрал» — та же марка, которую курит Фабиан), фарфоровая чашка с блюдцем и — невероятно — большой чайник под чайной бабой: судя по размеру, это Коричневая Бетти[13].

— Ну? Ты что, язык проглотила?

— Да, — выдавила я.

— Да, мисс Моут, — поправила она.

— Да, мисс Моут, — эхом отозвалась я.

— Я тебя спросила, чем ты тут занимаешься. Соблаговоли ответить мне, будь добра.

— Ничем, мисс Моут, — сказала я.

— Чушь! Ты дергала ручку двери в мою лабораторию. Я тебя видела.

Ее глаза не отрывались от моих ни на секунду, и сейчас в их уголках появились морщинки, как будто ее забавляет мысль о том, что она загнала меня в особенно хитроумную ловушку.

— Я… я просто смотрела…

— Ты шпионила за мной! Признавайся!

— Нет, мисс Моут. Я просто смотрела на черепа.

— У тебя особенный интерес к черепам? В этом дело?

Я могла бы сказать правду и ответить «да», но не стала. На самом деле я с ума схожу от черепов, но вряд ли сейчас подходящее время в этом признаваться.

— Я никогда раньше не видела американского лося, — объяснила я, и моя нижняя губа чуть дрогнула. — У нас в Англии их нет, видите ли, и…

Ее рука задвигалась словно отдельно от тела, подняла бабу и налила чашку дымящегося чаю: судя по запаху, валерианового.

Я воспользовалась моментом, чтобы сменить тему.

— Я Флавия де Люс, — объявила я, как будто это все объясняет. Может быть, ей уже обо мне вкратце рассказали и упоминания моего имени окажется достаточно. И добавила, почти желая, чтобы это было правдой: — Новенькая.

— Я прекрасно знаю, кто ты такая, — ответила она. — Ты дочь Харриет де Люс, и могу тебе сказать, что это отнюдь не способствует таянию льда между нами.

О! Я бы могла такого ей наговорить, сказать столько замечательных острот.

Но я прикусила язык.

От страха?

А может быть, так и начинается зрелость?

— Да, мисс Моут, — сказала я, и, кажется, это был правильный ответ.

Многое в малом.

Multum in parvo.

— Я учила твою мать, — заявила она, продолжая буравить меня взглядом. — И буду учить тебя.

Это обещание? Или угроза?

— Да, мисс Моут, — чинно ответила я.

Когда ты на передовой, приходится учиться быстро, пусть даже для того, чтобы сразу сдаться.

Или притвориться, что сдаешься.

Скрипнув шинами по дереву и ухватившись за колеса, она развернулась и покатила прочь, уменьшаясь с каждой секундой, как персонажи в конце мультфильма, а потом и вовсе исчезла.

Мне послышалось или в конце коридора действительно раздался хлопок?

Глава 10

Кажется, это Аристотель первым сказал, что природа не терпит вакуума. Прочие, как-то: Гоббс, Бойль и Ньютон, — взобрались на трибуну Аристотеля намного позже. Но несмотря на их гениальный коллективный мозг, эти блестящие джентльмены были правы лишь отчасти. Природа и правда не терпит вакуума, но в равной степени она не терпит и давления. Если задуматься хоть на секунду, это становится очевидным, не так ли?

Предоставьте природе вакуум, и она попытается его заполнить. Дайте ей давление в каком-то месте, и она попытается разредить его. Она вечно стремится к равновесию, которого ей не суждено достичь; и она никогда не довольна тем, что имеет.

Я не только удивлена, но и горда тем, что первая указала на это.

Временами давление во мне усиливается до такой степени, что я стремлюсь к вакууму, чтобы его уравновесить. И одно мне абсолютно ясно: мне не светит мир и покой в «Эдит Клейвелл». Ни уединения, ни времени поразмыслить, ни собственного места, куда я могу приходить и уходить, когда заблагорассудится.

Короче говоря, мне нужно убежище.

Я спросила себя, куда вряд ли пойдут обитатели этого муравейника?

И ответ снизошел на меня сразу же, как будто ниспосланный с неба. Он не был высечен в камне, но с тем же успехом мог бы.

В прачечную.

Ну конечно же!

Прачечная представляла собой отдельную постройку из крашеного кирпича. Изнутри доносилось слабое гудение, и из высокой трубы в осеннее небо валил столб пара.

Я открыла дверь и ступила внутрь.

Это место напомнило мне Дантов ад, только с трубами: огромная, наполненная паром пещера. Жар от гигантских стиральных и сушильных машин ударил меня волной, чуть не сбив с ног. Здесь было ужасно шумно: шипение, постукивание и гул машин сводили с ума.

С чего я взяла, что найду себе здесь спокойное убежище?

Словно мрачный средневековый замок, нависающий над деревней в долине, в конце просторного помещения виднелся огромный бойлер, бросая тень на окрестности, возвышаясь над глубокими раковинами, стоящими там и сям катками для белья, отжимными и швейными машинами и тому подобным. Высокую крышу крест-накрест пересекали трубы.

В воздухе пахло влажностью, мылом, хозяйственной содой и крахмалом; на их фоне чувствовался слабый запах отглаженных простыней.

Невысокая женщина в сером халате с рыжими седеющими волосами, убранными в сетку, была погружена в сортировку пижам на две кучи.

Это уж чересчур. Мне нужно немедленно придумать новый план.

Так много времени прошло с тех пор, как я в последний раз изображала из себя заблудившуюся пай-девочку, и должна признаться, что изобразить соответствующее выражение лица и позу было все равно что закутаться в старую уютную кофту: слегка ссутулить плечи (есть), заломить руки (есть), взъерошить волосы (есть), потереть глаза, чтобы они покраснели и увлажнились (есть), носки внутрь, колени вместе, легкий трепет (есть, есть и есть).

— Прошу прощения, мисс, — пропищала я тоненьким голоском.

Она не обратила на меня ни малейшего внимания.

Я пересекла помещение и подергала ее за рукав.

Она довольно высоко подпрыгнула от неожиданности, надо сказать.

— Проклятье! — воскликнула она. — Кто ты, черт тебя возьми, и чего тебе надо?

— Прошу прощения, мисс, — снова начала я.

— К черту! Кто ты? Как тебя зовут?

— Де Люс, — ответила я. — Флавия. Я в четвертом классе.

— Мне наплевать, кто ты. Ты не должна здесь находиться. Это запрещено.

— Пожалуйста, мисс, простите, — заныла я. — Я потеряла свой лучший носовой платок. Мисс Фолторн убьет меня, если я его не найду. Наверное, я забыла его в кармане своего пеньюара.

— Ха! — воскликнула женщина. — Наверное, она забыла его в кармане своего пеньюара, Сэл. Ты это слышала? Пенью-а-а-ара, подумать только!

Я не заметила вторую женщину в кирпичной нише, управлявшуюся с гладильной машиной. Ее круглое красное лицо выглянуло из клубов дыма и повисло в воздухе, словно было бестелесным.

— Пеньюаа-а-а-ар! — крикнула она, и по голосу я определила, что она младше первой. Она пытается произвести впечатление на свою начальницу, слишком громко смеясь над ее шутками.

Я хорошо знаю этот тип.

— Пеньюа-а-ар! — снова протянула она, игриво накручивая на указательный палец влажную прядь волос и дергая за нее так, словно это чека от гранаты.

На долю секунды я воспряла духом в надежде, что ее голова взорвется. Но нет, не повезло.

— Думаю, она имеет в виду халат, Мардж. Спроси ее, она имеет в виду халат?

Глаза Мардж обратились на меня.

— Да, пожалуйста, мисс, — произнесла я. — Она права, я именно это и имела в виду.

Мардж деловито ощупывала языком внутреннюю поверхность щеки — то ли пыталась собраться с мыслями, то ли искала, что бы такое пожевать.

— Какого он цвета? — внезапно вопросила она.

— Желтый с черным, — ответила я, припомнив, что некоторые девочки из Малого общества были одеты в халаты, и все они были школьных цветов.

— Желтый с черным! — загоготала Мардж. — Ты только послушай, Сэл! Она говорит, желтый с черным!

Сэл хлопнула себя по ноге и притворилась, что вот-вот рухнет от апоплексического удара.

— Платок, идиотка, не пеньюар — о пардон, халат! — вот о чем я спрашиваю.

— Простите, мисс, он фиолетовый. Цвета барвинка.

Буду им подыгрывать, словно я рабыня в их маленьком королевстве, пока не…

— Он фиолетовый, Сэл. Подумай только! Фиолетово-барвинковый платочек!

— Ну-ну, да-да, — поддакнула Сэл, и они снова покатились со смеху.

Было очевидно, что девочки из мисс Бодикот нечасто заходили в прачечную. Мардж обмолвилась, что им не позволяют.

Для моих целей это к лучшему.

Придя в себя после истерического смеха, Мардж встала передо мной, глядя мне в глаза, словно пытаясь сквозь них проникнуть в мою душу — словно видела что-то такое, что не мог заметить ни один другой человек.

— Что ж, давай глянем быстренько, — произнесла она, неожиданно смягчившись. — Что думаешь, Сэл, глянем?

— Если быстренько, то можно, Мардж, — ответила та, утирая уголки глаз длинной белой скатертью, — но только один раз.

И опять. Они снова залились смехом.

Мардж отошла к большому столу, наполовину скрытому за перегородкой, изящным жестом приподняв подол юбки, словно молочница, не получившая достаточно слов в пьесе. Они с Сэл начали рыться в холщовых мешках, и хотя я не могла разобрать, о чем они говорят, я слышала, что они тихо обмениваются какими-то язвительными фразами.

Я воспользовалась случаем, чтобы как следует осмотреться.

Над головой, соединенные переходами, в облаках пара во всех направлениях расходились и переплетались трубы, шланги, воздуховоды и кабели. Снизу казалось, что наверху — огромный воздушный мир, просто требующий исследования.

Это все равно что стоять в субмарине капитана Немо или в брюхе железного кита.

Если не считать большого календаря с рекламой мыльной стружки «Мапл Лиф» и доски с рядом гвоздей, частично скрытой дверью, стены были на удивление голыми. На гвоздях висели три ключа, и к каждому с помощью металлического кольца был прикреплен деревянный кружок.

На одном чернилами было коряво написано «М», на другом — «С». На третьем кружке, истертом, в пятнах масла, едва-едва читалась «К».

Я прикарманила его без капли сомнений, разумно предположив, что первые два принадлежат Мардж и Сэл. Хозяином третьего ключа явно был человек с грязными руками: не тот, кто целый день работает с мылом.

Судя по всему, это сторож: мастер на все руки с именем, начинающимся на букву К. Кит, например.

Нет, не Кит. К сторожу не станут обращаться как к равному, уж точно не такие люди, как мисс Фолторн. Наверняка К. указывает на фамилию.

Так что по очевидным причинам это не может быть мистер Тагг, подручный.

Кеннеди, может быть… или Кронк… либо Копплстоун.

Гадать бесполезно.

В любом случае я понимала, что если позаимствую ключ Мардж или Сэл, они обнаружат это еще до конца дня, в то время как третий может принадлежать человеку, который берет его лишь в случае необходимости и, возможно, только время от времени.

Риск, на который я вынуждена пойти.

— Никаких платков, — внезапно произнесла Мардж рядом с моим локтем, испугав меня. — Барвинково-фиолетового или любого другого. Так что дуй отсель.

«Дуй отсель?»

Если хоть капля человеческой доброты и была в душе этой женщины, было очевидно, что она испарилась так же быстро, как и появилась.

Чем больше я общаюсь со взрослыми, тем меньше мне хочется становиться такой же, как они.

— В любом случае благодарю вас, — ответила я. — Простите за беспокойство. Больше не стану отвлекать вас от ночных рубашек и нижнего белья.

И я вышла во двор с гордо поднятой головой.

— Йо-хо, Флавия! — окликнули меня. — Я тебя везде ищу!

Конечно, это была ван Арк.

Она, словно Шалтай-Болтай, сидела на низкой каменной стене, отделявшей двор прачечной от хоккейного поля, и постукивала каблуками.

— А! — отозвалась я. — Вездесущая ван Арк!

Это еще одно словечко из тех, которых я набралась у своей сестрицы Даффи, и оно означало человека, который одновременно находится во всех местах, и имело оттенок неодобрительности.

— Лучше тебе пошевеливаться, — заявила она, соскакивая со своего насеста и глядя на воображаемые наручные часы. — Тебя хочет видеть мисс Баннерман.

…К тому моменту, когда я добралась до химической лаборатории, мое сердце колотилось, как отбойный молоток. Чем моя персона могла заинтересовать пресловутую мисс Баннерман?

— Входи, Флавия, — окликнула она, когда я замялась, стоя в дверях и пытаясь перевести дух.

У нее что, есть шестое чувство, благодаря которому она ощутила мое присутствие?

Шаркающей походкой я вошла в лабораторию, изо всех сил стараясь не глазеть на великолепное оборудование, которым было уставлено помещение. Боковым зрением я заметила электронный микроскоп и водородный спектрофотометр — великих мрачных богов, на которых ни в коем случае нельзя смотреть прямо.

— Иди сюда, Флавия, — сказала она и похлопала по сиденью высокой лабораторной табуретки.

Я забралась на табуретку и попыталась успокоиться. Мисс Баннерман осталась стоять.

— Ну и что же мы с тобой будем делать? — поинтересовалась она.

Я не нашлась с ответом, поэтому просто пожала плечами.

— Вот оно как, да? — она рассмеялась.

В присутствии отравительницы — да, боюсь, я думала о ней именно так, оправдана она или нет, — я совершенно онемела. Слова не могли вырваться у меня изо рта, как будто их пропитали в белладонне и они гибли еще в горле.

Унизительно. Никогда в жизни, по крайней мере, на моей памяти, я не лезла за словом в карман. Это все равно как если бы в Атлантике закончилась вода. И все же…

Мисс Баннерман бросила мне спасательный трос.

— Мы тут поболтали с мисс Фолторн, — заговорила она, — и пришли к выводу, что будет полезным допустить тебя к урокам химии.

Что?

— Несмотря на то, что по факту ты всего лишь четвероклассница.

Мой слух обманывает меня? Она сказала, к урокам химии?

Должно быть, я выглядела как рыба на суше: разевала рот и не могла выдавить ни слова.

— Но… — продолжила она.

Проклятье! Всегда есть это «но», не так ли? Как пить дать!

— Но твой допуск зависит от того, как ты сдашь тест. Мисс Фолторн говорит, что она уже дала тебе письменное задание, которое еще не оценила. Она предоставила мне провести устную часть.

Я сглотнула.

— Ты готова? — жизнерадостно поинтересовалась она.

Я кивнула, все еще не в состоянии подобрать слова.

— Отлично, — кивнула она, — тогда приступим.

Я затаила дыхание. Последовало великое молчание, посреди которого я слышала, как вращаются невидимые колеса Вселенной.

— Эмиль Фишер, — неожиданно произнесла она. — Что ты можешь о нем рассказать?

— Профессор химии в Эрлангене, Вюрцбурге и Берлине, — выпалила я. — Получил Нобелевскую премию в 1902 году.

— И?

— Он был гением! Он доказал, что розанилиновые красители получаются из трифенилметана.

— Да?

— Он первым определил химический состав кофеина и мочевой кислоты. Синтезировал фруктозу и глюкозу и разработал проекционные формулы для стереоизомеров, что независимо подтвердило теорию Вант-Хоффа об асимметричности атома углерода и открыло путь к изучению ферментации — декомпозицию!

— Продолжай.

Продолжать? Я только начала.

— Он также выяснил, как протекают химические белковые реакции в живых организмах и то, что кофеин, ксантин, гипоксантин, гуанин, мочевая кислота и теобромин происходят от одного и того же азотистого вещества — пурина.

— Теобромин?

— C_7H_8N_4O_2. Его название означает «пища богов».

— Это все?

Я отчаянно хотела процитировать то, что отец Эмиля Фишера однажды сказал о сыне: «Мальчик слишком туп, чтобы стать деловым человеком; пусть идет учиться», но решила не перегибать палку.

— Что ж, — добавила я, робко улыбнувшись, — дома в Англии у меня есть его фотография с автографом. Он и мой покойный дядюшка Тар были большими друзьями.

Мисс Баннерман улыбнулась и прикоснулась к моей руке.

— Ты прошла, Флавия де Люс, — объявила она.

Глава 11

Вот оно как обернулось. Отныне я буду регулярно посещать уроки химии с пятым и шестым классами. Для меня разработали хитрое расписание, которое позволяло мне, если быстро бегать, успевать впритык на все занятия. Все равно что путешествовать на поезде с пересадками продолжительностью в секунду на каждой станции.

— Ты справишься, — сказала мне мисс Баннерман и была права.

Дни шли, и я поймала себя на мысли, что с нетерпением жду этих безумных рывков между классами. Каким-то неясным и необъяснимым образом они заставляли меня чувствовать себя нужной.

Мое присутствие требовалось здесь, сейчас, в этот самый момент, а потом внезапно — в каком-то другом месте, и я неслась туда.

Ван Арк начала называть меня Молния де Люс, но я ее не поощряла. «Школьные прозвища пристают как банный лист, — однажды сказала мне Даффи. — Некоторых стариков кладут в гроб, а их друзья все равно продолжают называть их Липучка или Дубина».

Я припомнила слова Шекспира: «Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет», но великий Уилл, должно быть, позабыл, какими жестокими и прилипчивыми бывают прозвища, которые дают однокашники. Я призадумалась, как его прозвали его друзья-студенты? Шейки? Квильям?

Или что похуже?

Об этом я думала, стоя в кровати на голове и положив ноги на стену. Я случайно обнаружила, что в такой позе мне думается лучше, потому что кровь приливает к мозгу.

Немногие часы, которые имелись в моем распоряжении, — это драгоценные часы темноты между пробуждением и временем подъема: единственный период, когда я могла побыть наедине с собой.

Я не забыла о трупе в камине: у меня просто не было времени подумать об обгоревших костях, стиснутых пальцах, — по крайней мере, до настоящего момента.

Где-то в тайниках моего мозга высвободилось воспоминание и со щелчком встало на место в моем сознании.

Металлический медальон! Я же взяла его у трупа и сунула в карман!

Я опустила ноги и соскочила с кровати. Потянулась к правому карману в жакете моей школьной формы, который я — вопреки запретам — вешала на стул. Слава небесам, мисс Фолторн этого не видит.

Карман был пуст. Я проверила второй.

Ничего.

Погоди-ка! Когда тело вывалилось из камина, я была одета в то, в чем приехала в Канаду: юбку, блузку и джемпер.

Все это висит в шкафу.

Я затаила дыхание, просовывая руку в складки своей старой одежды.

Слава небесам!

Я крепко сжала в ладони небольшой предмет.

Почти не задумываясь, я включила запретный электрический свет. Когда я осознала, что сделала, я внимательно прислушалась, до крайности напрягая свой сверхъестественно острый слух. Но в доме было тихо, как в деревенском склепе. Никто не издавал ни малейшего шума.

Кроме меня.

Я держала предмет величиной с сустав моего большого пальца.

Увеличительное стекло было бы подарком небес, но увы, увы! У меня его не было. Можно попытаться сымпровизировать с крошечным отверстием в листе бумаги…

Как же я забыла! Ведь тетушка Фелисити дала мне полезное распятие. Натуральный швейцарский нож в виде креста. Именно тот инструмент, что мне сейчас нужен, и он висит у меня на шее!

Взявшись за него, я вознесла благодарственную молитву святому Иерониму, покровителю очков.

Я вытащила вращающееся стекло и внимательно изучила предмет, держа его большим и указательным пальцами. Судя по его тусклой поверхности, мне придется прибегнуть к особым мерам. Придется подождать, пока я не улучу момент и не окажусь одна в химической лаборатории.

Эта штука явно имела лицо — это я определила сразу. И крылья!

Да, она похожа на завернутое тело — даже слишком. Я вспомнила знаменитую статую Джона Донна, которую мы видели в соборе Святого Павла, — настоятеля этого собора, который, как считалось, позировал для нее на смертном одре. Еще говорили, что это единственная статуя в соборе, пережившая великий пожар в 1666 году. Даже сейчас, почти триста лет спустя, на ней были заметны следы сажи.

В точности как изображение бедолаги Донна, эта крошечная крылатая фигурка пережила воздействие огня.

Совпадение?

Я очень надеюсь, что нет.

Я так глубоко погрузилась в изучение медальона через увеличительное стекло, что не услышала, как открылась дверь.

Я понятия не имела, что мисс Фолторн тут, пока она не заговорила.

— Что это значит?

Она произнесла эти слова медленно, ледяным зловещим тоном — должно быть, именно так змея обратилась к Еве в райском саду.

Со скоростью света я уронила медальон в карман халата и припрятала его в складках носового платка.

— Что у тебя там?

— Ничего, мисс Фолторн.

— Чепуха! Что это? Дай сюда.

Наступил знаменательный миг — момент истины, пан или пропал, как говорят тореадоры.

Или, в моем случае, момент лжи.

— Пожалуйста, мисс, это мокрота, — ответила я, доставая платок из кармана и протягивая ей для проверки. И изобразила на лице выражение замешательства. — Кажется, я сильно простудилась.

Для пущего правдоподобия из глубин своего организма я исторгла довольно убедительный кашель и выплюнула воображаемое нечто на платок.

И снова протянула его ей.

Чтобы играть в такие игры, требуется определенная доля смелости: умение блефовать в сочетании с детской невинностью, и я в этом довольно хороша.

— Убери эту гадость, — с отвращением сказала мисс Фолторн и резко переменила тему разговора: — Почему у тебя горит свет?

Я чуть не ляпнула: «Мне показалось, что я кашляю кровью, и решила посмотреть», но что-то подсказало мне придержать коней.

— Я встала пораньше, чтобы написать сочинение о Уильяме Палмере, — ответила я, утирая рот напоследок и показывая на тетрадь и ручку, которые — хвала Господу! — лежали на письменном столе.

Мисс Фолторн ничего не сказала, но внимательно на меня посмотрела, и ее рубиновая булавка у горла поднималась и опускалась с гипнотизирующим постоянством. Вдох за вдохом.

— Я не могу спустить это тебе с рук, Флавия, — наконец объявила она, как будто пришла к неожиданному решению. — Ты понимаешь?

Я кивнула, изображая из себя саму покорность.

— Нам надо поговорить, — продолжила она. — Но не здесь и не сейчас. Утром, сразу после урока гимнастики ты пойдешь на долгую прогулку — одна! — и поразмыслишь о своем непослушании. Когда я решу, что с тебя довольно, посмотрим, что нам делать дальше.

Гимнастический зал являл собой глубокое гулкое ущелье высотой в несколько этажей. Некогда здесь была часовня с высокими каменными арками, утопленными ниже уровня пола проходами, позолоченными органными трубами и затейливыми гротами, но сейчас святым и мученикам на витражных окнах оставалось наблюдать только лишь за беспорядочно расставленными спортивными конями, параллельными брусьями, канатами и кольцами на цепях: все это на удивление напоминает комнату пыток в замке, куда нас однажды возили на экскурсию, когда я еще состояла в рядах девочек-скаутов.

В синем спортивном купальнике с квадратным вырезом я чувствовала себя еще более замерзшей, голой и нелепой, чем в первый раз, как будто я — деревенская дурочка в спецовке или съежившаяся пешка на чужом шахматном поле.

Когда я вошла, раздался пронзительный свисток и нам начали выкрикивать инструкции:

— Левую руку вверх! Правую руку вперед и вытянуть! Правую руку вперед… левую вверх… вытянуть. Голову прямо, наклонить! Голову налево, направо!

Честно признаю тот факт, что я чувствую себя крайне неловко в обстановке чрезмерного шума и что мне нет никакого дела до громких указаний. Я пришла к выводу, чтобы если бы мне суждено было стать овцой, я бы родилась с шерстью вместо кожи.

Я полезла вверх по деревянной лестнице, тяжело плюхнулась на мат, издала слабый крик боли, моргнула в сторону мисс Паддикомб, учительницы гимнастики, согнула ногу под неудобным углом, будто проверяя, не сломала ли кость, и похромала в свою комнату, чтобы избавиться от клоунского наряда.

Разберусь с бумажками попозже.

Мне повезло родиться с отличным чувством ориентации на местности, так что даже в ванной или туалете я всегда знаю, где север.

Стоя на улице перед академией мисс Бодикот, я могла бы пойти на север или на юг, но решила отправиться на север, потому что это мое любимое направление. В этой стороне находится Северный полюс, который расположен намного ближе к Канаде, чем к Букшоу. Если зайти на север подальше, я знаю, закончатся деревья и начнутся северные медведи, хотя с учетом трамваев, стучащих по рельсам в конце квартала, это кажется труднодостижимым.

Но вскоре я передумала. Предполагалось, что я поразмыслю о своем непослушании, но вместо этого я поймала себя на мысли о том, что среди улиц с одинаковыми домами я вполне могу заблудиться. В конце концов, я нахожусь в незнакомом городе и более того — в незнакомой стране. Кто знает, какие опасности подстерегают тут новоприбывших?

Из дома, в котором окна второго этажа были завешены простынями и незнакомым флагом, выбежала женщина в вязаной розовой шапочке.

— Ты заблудилась? — спросила она, бросив на меня один-единственный взгляд.

Неужели так очевидно, что я здесь чужая?

Я улыбнулась ей (не стоит раздражать аборигенов), повернулась на каблуках и пошла в обратном направлении.

Не надо слишком утруждать свой мозг, чтобы понять, что лучше бы мне держаться людных улиц.

Иди по трамвайным путям, — подсказал мне инстинкт.

Через несколько минут я оказалась снова перед входом в академию мисс Бодикот, откуда доносился гул голосов. Хорошо быть на улице. И хорошо быть в одиночестве.

Я шла на юг, пока не увидела табличку с названием Данфорт-авеню, и повернула на запад.

Удивительный факт, о котором редко говорят: проведя всю жизнь в деревне с ее проселками, очень трудно идти по тротуару. Не пройдя и мили, я нашла предлог для остановки, зайдя в магазин за бутылочкой имбирного пива.

— Твои деньги здесь не годятся, — сказала мне пожилая женщина, стоявшая за прилавком, рассмотрев мой шиллинг и вернув мне его обратно. — Вот что я тебе скажу. Я тебе дам бутылочку холодненького только ради удовольствия послушать, как ты говоришь. У тебя такой милый акцент. Ну-ка, скажи что-нибудь.

Я вовсе не считаю, что у меня акцент. Наоборот, акцент у всех остальных.

— Спасибо, — сказала я, понимая, что одного спасибо недостаточно, чтобы заплатить за напиток.

— Нет, что-нибудь подлиннее, — ответила она. — Расскажи стишок.

Если не считать пары комических куплетов о химии, которые вряд ли уместны в данной ситуации, единственным стихотворением, которое я смогла припомнить, была песенка, которую я слышала от девочек, прыгавших через скакалку, в Бишоп-Лейси, — сейчас казалось, это была сценка из прежней жизни.

Я приступила к делу, до того как стыд заставит меня передумать и сбежать. Приняв скромную позу и сложив руки на талии, я начала:

Бедняжечка крошка Лео

Погиб, ко всеобщему горю!

Домой он приехал под Юнион Джеком[14]

По бурному синему морю.

Бедняжечка крошка Лео

Убит был на поле боя!

Домой он приехал под Юнион Джеком

По бурному синему морю.

— Как мило, крошка, — произнесла женщина, открыла холодильник и протянула мне заиндевевшую бутылку газировки. — Когда-то у меня был племянник по имени Лео. Его не потопила торпеда, но он переехал во Флориду. Что тут скажешь?

Я улыбнулась, потому что мне показалось, что это самый подходящий ответ.

Я уже вышла на улицу и быстро прошла прочь, когда мне снова вспомнились строчки глупого стишка: «Домой он приехал под Юнион Джеком…»

Почему они показались мне такими знакомыми? Чтобы сообразить, мне потребовалась секунда.

Под «Юнион Джеком» — точно как тело, вывалившееся из камина!

Может ли тут быть какая-то связь?

Мог ли кто-то — незнакомый убийца — убивать своих жертв в точности как в детских стишках, на манер того, о чем писала мисс Кристи?

Даффи рассказывала мне о детективных загадках, основанных на детских стихах, железнодорожных путеводителях и тому подобном, но может ли быть хоть слабая вероятность, что канадский убийца решил копировать эти методы?

Одна мысль об этом волновала меня и леденила мне кровь. С одной стороны, решение вполне может оказаться у меня перед носом, но с другой — убийца вполне может еще действовать, причем недалеко от меня.

Боюсь, я мало продвинулась на пути размышления о своем непослушании. Мисс Фолторн наверняка начнет задавать мне вопросы, когда я вернусь в академию, и мне надо придумать подходящую отговорку. Но труп в камине сваливается на вас не каждый день, и я должна уделить ему свое безраздельное внимание. Все эти мелочные придирки в мисс Бодикот так меня отвлекали, что завернутый во флаг труп отошел на второй план.

Сейчас я шла по высокому мосту или виадуку из известняка, пересекавшему широкое ущелье. Я подтянулась, опершись локтями на перила, и посмотрела вниз на грязную коричневатую воду, лениво текущую подо мной. До нее было очень далеко, и от одной мысли об этом мой желудок сжался в комок.

Я пошла дальше, не желая или будучи не в состоянии повернуться и пойти обратно в неволю.

Неволя! Да, вот что это такое: я тигр в клетке в зоопарке, жаждущий вернуться домой в джунгли. Вероятно, я могу сбежать — ведь газеты иногда пишут о таких случаях.

В конце концов, я ведь уже пересекла границу, верно?

Глава 12

Может быть, мне так и стоит поступить. Я вполне могу быть уже на пути в Англию, пока обнаружат мое отсутствие.

Но если не считать нескольких бесполезных пенни, у меня нет денег.

Наверное, я могу спросить у кого-нибудь, как мне дойти до полицейского участка, и в качестве беженца отдаться на милость инспектора Грейвенхерста.

Или согласно букве закона ему придется взять меня под опеку? При всем своем очаровании полицейский участок с его пьяными заключенными, шумом, сквернословием может оказаться куда менее комфортным, чем академия мисс Бодикот.

Мне все-таки нужно найти спокойное место, где можно спокойно сесть и подумать.

Я уже достигла дальнего конца виадука и шла по широкой многолюдной улице.

И тут, словно чудо божье, словно из ниоткуда явилось церковное кладбище, и я устремилась туда. Это не совсем так приятно, как оказаться снова в Бишоп-Лейси, но для начала сойдет.

Стоило мне оказаться посреди надгробий, как меня охватило всеобъемлющее чувство тепла и спокойного удовлетворения.

Жизнь посреди смерти.

Вот где мое место!

Какое откровение! И как это чудесно — получить его!

Я могу преуспеть в любом деле, какое выберу. Например, я могу стать гробовщиком. Или патологоанатомом. Детективом, гробокопателем, резчиком по камню или даже величайшим в мире убийцей.

Внезапно мир оказался моей раковиной — пусть даже мертвой.

Я вскинула руки в воздух и прошлась колесом.

— Ярууу! — прокричала я.

Приземлившись на ноги, я оказалась лицом к лицу с мисс Фолторн.

— Очень впечатляет, — заметила она. — Но не подобает леди.

Радость обратилась в ужас. Железный кулак стиснул мое сердце.

Мне надо взять верх, пусть даже на несколько секунд, перед тем как эта женщина убьет меня и закопает в неглубокой могилке. Кто станет искать пропавшую девочку на кладбище? Она прекрасно все спланировала.

Но как она узнала, что я приду сюда?

— Вы шли следом за мной? — заключила я.

— Разумеется. — Она улыбнулась.

— Но я вас не видела.

— Разумеется. Потому что ты смотрела не туда, куда надо.

Должно быть, на моем лице отразилось крайнее непонимание.

— Большинство людей, подозревающих, что за ними следят, оглядываются себе за спину. Поэтому хороший преследователь всегда находится впереди своей жертвы. Теперь скажи мне, ты сделала то, что тебе велели? Поразмыслила над своим непослушанием?

— Нет, — ответила я. — Так что можете меня убить.

«По крайней мере, я погибну, не покорившись», — подумала я.

— Убить тебя? — повторила она, откинула голову и радостно расхохоталась, впервые показав свои маленькие, но идеальные зубы. — С чего бы вдруг мне хотеть убить тебя?

Я пожала плечами. Всегда лучше предоставить убийце возможность все объяснить. В таком случае ты получаешь больше информации, чем сам даешь.

— Позволь мне кое-что тебе сказать, Флавия. В одном ты права. Я действительно могла бы убить тебя прямо сейчас. По крайней мере, могла бы захотеть. Но только если бы ты ответила «да», только если бы ты попыталась убедить меня, что действительно задумалась о своем непослушании. Только если бы ты начала нести чушь о том, как тебе стыдно; только если бы ты пообещала исправиться. Но ты не стала делать ничего подобного. Ты не струсила. Ты доказала, что ты именно такой человек, каким я тебя считала. Воистину, ты дочь своей матери.

Это были не просто слова вроде тех, которые мне доводилось слышать от нее с момента нашего знакомства; это все равно как если бы заговорил сфинкс.

Ворона грубо каркнула, приземлившись на соседнее дерево, и, склонив голову, уставилась на нас с ветки. Какими она нас видит? — призадумалась я. Две маленькие, незначительные фигурки посреди поля с камнями, наверное, и не более. Я подобрала голыш и подбросила его. Птица повернулась ко мне спиной.

— Тебе совсем неинтересно, почему я шла за тобой? — поинтересовалась мисс Фолторн.

Я пожала плечами, но потом передумала и ответила:

— Интересно.

— Ответ прост: я хотела оказаться наедине с тобой.

На секунду я снова испугалась.

— Но не по тем причинам, о которых ты можешь подумать. Правда заключается в том, что сегодня, здесь и сейчас, на этом кладбище начнется твое настоящее обучение. Ты не должна никому говорить об этом. Для любого человека ты будешь обычной школьницей — и довольно заурядной к тому же.

Она сделала паузу, чтобы я усвоила ее слова, и уставилась на меня такими же блестящими глазами, как та ворона.

— Иди сюда, — сказала она и пошла по кладбищу, поманив меня пальцем.

Она указала на довольно простое, совершенно обычное надгробье.

— «Корнелия Корвин, 1907–1944, — прочитала она вслух. — Ты хорошо потрудилась, верная слуга». Ты думаешь, она служила горничной в какой-то богатой семье, или, может быть, няней? Вовсе нет. Она была одной из нас. Без Корнелии Корвин успешная эвакуация Данкирка не состоялась бы. Триста тысяч человек погибли бы понапрасну.

Она наклонилась и бережно убрала сухой лист, упавший на надгробье.

— Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Да, — ответила я, глядя ей прямо в глаза.

— Отлично, — сказала она. — Мы должны целиком и полностью понимать друг друга. Между нами не должно быть ни малейшего недопонимания. А теперь…

Разговаривая со мной, она продолжила прогуливаться среди могил, и я пошла рядом с ней шаг в шаг.

— Женская академия мисс Бодикот — учреждение, в котором люди разделены не по взглядам, а по выбору. Дневные ученицы ничего не знают о войне, которую ведут пансионерки вроде тебя.

— Дневные ученицы — это фасад, вы имеете в виду, — уточнила я.

— Флавия, ты меня просто поражаешь.

Я бросила на нее гордый взгляд.

— Тебя обучат всему, что ты должна знать, но ты должна быть осмотрительна. Ты узнаешь искусство элегантного насилия. О, не смотри на меня так. Овощечистку, терку для сыра и штопор часто недооценивают в качестве средств избавления от противника, знаешь ли, не говоря уже о вилке для солений.

Она что, дразнит меня?

— Но война закончилась давным-давно, — вставила я.

— Совершенно точно. Ты узнаешь, что кое-какие навыки стали еще более важными в мирное время.

Она сразу же уловила страх в моих глазах.

— В академии мисс Бодикот, — продолжила она, — мы поощряем наших девочек во всех аспектах.

— Но… — заговорила я.

— Во всех аспектах. Ты понимаешь меня, Флавия?

— Как насчет ядов? — уточнила я, надеясь вопреки всему.

— Разумеется, тебя обучат более традиционным вещам, — продолжала она, игнорируя мой вопрос, — например, шифрованию и взлому кодов и тому подобному, а также более современным и изощренным искусствам, о которых даже не догадываются самые сенсационные писатели.

— Тетушка Фелисити сказала, что мне предстоит стать членом Гнезда… — начала я.

Гнездо — так именовалась тайная организация, куда меня должны принять, именно в этом заключалась причина моего пребывания в Канаде.

— Ш-ш-ш! — перебила меня она, прикасаясь пальцем к моим губам. — Ты никогда больше не должна произносить это слово. Никогда.

— Но как я узнаю, кто из пансионерок…

Она снова ласково прикоснулась пальцем к моим губам.

— Они сами дадут о себе знать. До тех пор не доверяй никому.

— Как насчет Джумбо? Ван Арк?

— Всему свое время, Флавия.

Как легко сейчас было бы спросить мисс Фолторн, слышала ли она что-нибудь о личности трупа, вывалившегося из моего камина, и в то же время нелегко.

Разговор между человеком моего возраста и человеком вроде мисс Фолторн напоминает лабиринт: есть вещи, которые все знают, и каждый знает, что другой тоже в курсе, и при этом о них нельзя говорить. Но есть вещи, которые ты знаешь, но при этом понимаешь, что другой не в курсе о том, что ты знаешь. И о них нельзя говорить ни в коем случае. По причине возраста, из-за приличий — существует то, что Даффи назвала бы «табу»: запретные темы, которые мы должны обходить в разговоре, как обходим кучи навоза на дороге, которые хотя и очевидны для всех, но не стоит их трогать или упоминать о них.

Когда задумываешься на эту тему, понимаешь, что мир очень странный.

— Ты должна научиться не задавать лишних вопросов, — продолжила мисс Фолторн, словно читая мои мысли. — Это главнейшее правило: девочки не выдают информацию о других девочках, с которыми они учились или учатся.

В ее словах было что-то знакомое. «Есть вопросы, которые нельзя задавать», — сказала мне тетушка Фелисити, когда мы шли по Висто к Букшоу. И вот опять.

— Вы имеете в виду, что я должна делать выводы самостоятельно, — откровенно спросила я, произнеся это даже не как вопрос, а как утверждение.

— Оценка «отлично», — спокойно сказала она, будто говоря сама с собой и отводя взгляд куда-то в сторону.

Легкий ветерок пошевелил листья, и в его прикосновении почудилась прохлада. В конце концов, уже осень.

— У тебя будут полевые тренировки, — неожиданно продолжила мисс Фолторн, — которые потребуют значительного мужества с твоей стороны. Я верю, что ты нас не подведешь.

— Харриет тоже прошла эти тренировки? — спросила я.

Молчание было мне ответом.

— Я договорилась с мисс Баннерман, что она будет обучать тебя химии. Она уверяет, что твои познания значительно превышают наши ожидания. Ты начнешь работать с электронным микроскопом и водородным спектрофотометром почти сразу же.

Яру-у-у! Не могу поверить своим ушам! Воистину передо мной распахнулись райские врата!

— И я не возражаю, чтобы ты знала, что исключительно благодаря влиянию в высоких сферах, которым обладает старшая мисс де Люс, наше скромное учреждение получило финансирование, необходимое для приобретения столь современных устройств.

Старшая мисс де Люс? Тетушка Фелисити! Конечно же!

Тетушка Фелисити не упомянула о своей роли, когда говорила о современнейшем научном оборудовании, предоставленном академии мисс Бодикот, но теперь все стало кристально, идеально, совершенно понятно.

Мисс Фолторн улыбнулась, словно прочитала мои мысли.

— Так что видишь, — заметила она, — в некотором роде, если бы Флавии де Люс не существовало, вполне вероятно, что больше не было бы и женской академии мисс Бодикот.

Боюсь, я раззявила рот, когда до меня дошел смысл ее слов.

— Нас с тобой многое связывает, Флавия… очень многое.

Что я могла сделать? Что сказать? Весь мир внезапно и без предупреждения оказался куда более значительным местом, чем можно было представить. Я стояла на краю огромной бездны, и другой край был так непредставимо далек, что только вера могла проложить к нему дорогу. Предполагаю, что это мост, соединяющий детство с тем неизведанным, что лежит впереди.

Я осознала, что сейчас тот самый миг, когда ты стоишь на пороге и должен сделать выбор: или остаться, пусть даже ненадолго, ребенком, или смело шагнуть в другой мир.

Я сделала то единственное, что пришло мне в голову.

Схватила руку мисс Фолторн и сильно сжала.

— Отлично, — объявила она. — Я рада, что мы понимаем друг друга. Итак, теперь…

Мне показалось, или она заговорила со мной совершенно другим тоном? Совершенно другим голосом?

— Твоя работа с мисс Баннерман обязательно должна проходить в предрассветные часы. Никто не должен видеть, что ты проводишь необычно много времени в ее обществе, хотя, разумеется, ты можешь время от времени притворяться тупицей на ее уроках и пользоваться этим как предлогом, чтобы после обычного урока вернуться к ней в класс за объяснениями, — на твое усмотрение.

Притворяться тупицей — один из моих многочисленных талантов. Если считать глупость теоретической физикой, то я — Альберт Эйнштейн собственной персоной.

— Но сейчас, — продолжила мисс Фолторн, широким взмахом руки охватывая окружающую нас территорию, — твоей классной комнатой будет вот это. Никто не обратит ни малейшего внимания на женщину и девочку, гуляющих по кладбищу. Что они могут тут делать? Только навещать могилы и скорбеть.

Мы долго шли среди надгробий, мисс Фолторн и я, время от времени останавливаясь, чтобы отдохнуть на скамейке под лучами солнца или поправить цветы на случайной могиле.

Наконец она бросила взгляд на часы.

— Надо возвращаться, — сказала она. — Мы разделимся и пойдем разными маршрутами, когда окажемся в четырех кварталах от дома.

Дом. Какое странное слово, как странно оно ощущается.

Как много времени прошло с тех пор, как у меня был дом.

Итак, мы отправились в долгую прогулку… домой.

Многое из того, о чем мы говорили, мне запрещено доверять бумаге.

Глава 13

Глухо зазвенел будильник. Я полезла под подушку и угомонила эту штуковину, потом достала ее взглянуть, который час. Три часа ночи.

Мисс Фолторн положила будильник в мою кровать, как и обещала, пока я была на уроках. Это были большие важные часы со стрелками из радия, светившимися в темноте зеленью, и звонком такой громкости, чтобы его было слышно из-под подушки, но не за пределами моей комнаты.

Я потянулась, выбралась из постели на холодный пол и торопливо оделась, стараясь быть тихой, как мышь.

Имелось несколько важных причин, призывавших меня в «Эдит Клейвелл», как объяснила мне мисс Фолторн, и не последней из них были мои «звездные занятия», как она шутливо назвала их; она попросила мистера Тага смазать дверные петли, чтобы я могла входить и выходить в полнейшей тишине.

Конечно, кое-кто из девочек ворчал, за какие-такие заслуги паршивая четвероклассница получила отдельную комнату, но было сказано, что по некоторым причинам я неподходящая соседка — преувеличение, конечно, хотя я не могу это доказать.

Какое-то время я была объектом шуток, но вскоре все утомились и переключились на свежие пакости и более легких жертв.

Мисс Баннерман ожидала меня в химической лаборатории. Она уже закрыла окна тяжелыми глухими портьерами, специально повешенными, чтобы проводить кое-какие эксперименты со светом (но об остальном я должна умолчать) и показывать обучающие фильмы в полной темноте.

Для трех часов ночи мисс Баннерман выглядела на удивление свежо. Пожалуй, более подходящим словом будет «жизнерадостно». Ее волосы были идеально уложены, как будто она только что вышла из парикмахерской, и от нее пахло лилиями. Она очень напоминала мне юную хористку Одри Хепберн, на которую как-то раз обратила мое внимание тетушка Фелисити в один из наших редких визитов в театр в Вест-Энде.

«Я знала ее в прежней жизни», — прошептала моя тетушка.

«Не думала, что вы верите в реинкарнацию, тетушка Фелисити», — заметила Фели.

«Не верю, — отрезала та. — Ш-ш-ш!»

… — Доброе утро, Флавия, — радостно приветствовала меня мисс Баннерман. — Добро пожаловать на мою кухоньку. Желаешь чашку чаю?

— Да, пожалуйста, — ответила я, немного волнуясь.

До сих пор на чай меня приглашала только Антигона Хьюитт, которая теперь, не исключено, потеряна для меня навеки, и все по моей вине. Она даже не пришла попрощаться со мной, а я так отчаянно надеялась на это.

Может, она не знала, что я уезжаю. Неужели муж не сказал ей? Хотя он сам мог не знать, что меня изгнали. Я могу умереть в глубокой старости, так и не узнав истину.

Все эти мысли проносились в моей голове, пока чай настаивался и молчание затягивалось.

— Ты кажешься очень задумчивой, — заметила мисс Баннерман.

— Да, — признала я. — Вспоминала дом.

— Иногда я тоже это делаю, — сказала она. — Это не всегда так приятно, как кажется, не так ли? А теперь, пожалуй, приступим к делу?

Поначалу я немного стеснялась электронного микроскопа и даже не очень хотела к нему прикасаться, но когда мисс Баннерман поместила на экран под рентгеновские лучи лапки вши, увеличившиеся почти в шестьдесят тысяч раз, мои почтительные пальцы устремились повсюду, лаская этот прибор, словно домашнего питомца. И дикие лошади не могли бы оттащить меня от него.

— Первый электронный микроскоп в Северной Америке создали несколько студентов недалеко отсюда, в университете Торонто, — сказала она. — Еще до твоего рождения. То, что мы сейчас наблюдаем, — лапка разновидности вши под названием Columbicola extinctus, обитавшей исключительно на теле странствующего голубя, а этот вид вымер в 1914 году[15]. Каким образом ее месяц назад обнаружили в волосах убитого священника на Клондайке — любопытная загадка. Ага! Вижу, что теперь я безраздельно завладела твоим вниманием.

— Убитого? — переспросила я.

Какое особенное чувство — сидеть в запертой комнате посреди ночи и изучать микроскоп в обществе женщины, которую судили за убийство. Я и не думала, что эта тема так быстро и легко всплывет.

— Да, убитого, — подтвердила она. — Время от времени я оказываю помощь полиции, чтобы не терять форму. Хотя я зарабатываю себе на хлеб преподаванием химии, моя специальность на самом деле — энтомолог.

Правда, я понятия не имела, кто такой энтомолог, но на моем лице выразилось восхищение.

— Насекомые, — пояснила она, — жуки, пауки, многоножки, черви. Я специализируюсь на области, в которой они могут быть полезны для криминального расследования. Довольно новая сфера и в то же время довольно старая. Тебе разве не надо записывать?

Я была так заворожена, что могла только слушать, открыв рот.

— Вот блокнот, — сказала она, протягивая мне красную записную книжку. — Когда он закончится, попроси следующий. Ты можешь писать в нем, сколько хочешь, но есть одно условие: его нельзя выносить из этой комнаты. Я буду хранить твои блокноты под замком, но ты можешь делать в них заметки и перечитывать их в любое время.

Она не спросила, поняла ли я, и я благословила ее за это.

— А теперь на первой странице запиши имя: Жан-Пьер Меньин. — Она произнесла это имя по буквам, чтобы я правильно его записала. — Две его величайшие работы — «La Faune des Tombeaux» и «La Faune des Cadavers». В примерном переводе это значит «Обитатели гробниц» и «Живая природа трупов». Звучит, как названия фильмов ужасов средней руки, не так ли? Обе работы на французском. У тебя есть склонность к этому языку?

— Нет, — ответила я, печально качая головой.

Чего я лишилась? Как подобные сокровища могли быть написаны на языке, который я не знаю?

— Возможно, мисс Дюпон согласится дополнительно позаниматься со мной французским, — выпалила я.

Мой бог! Неужели мой рот произносит это на самом деле!

— Отличная идея. Уверена, она будет, как это говорится — enchantеe[16]? А теперь держи ручку наготове. Меньин открыл, что создания, которые живут и питаются на трупах, прибывают тремя волнами. Первая — когда труп еще свежий, появляются мясные мухи. На второй стадии тело распухает в процессе разложения, что привлекает некоторые виды жуков. Когда на третьем этапе гниение в разгаре, вырабатываются масляная и казеиновая кислоты и начинается аммиачная ферментация, появляются совершенно другие виды насекомых и жуков. Размножаются личинки. Таким образом, как ты уже поняла, изучая наличие и жизненные циклы этих разнообразнейших летающих и ползающих созданий, можно относительно точно определить, как давно почил дражайший покойник и где он находился до этого.

Разложение? Гниение? Кислоты? Эта женщина говорит на моем языке. Пусть я не знаю французского, но язык мертвых мне известен, и именно о таком разговоре я мечтала всю свою жизнь.

Я нашла родственную душу!

В моем мозгу все завертелось и закружилось — словно в одной из тех спиральных галактик, которые печатают в иллюстрированных журналах: искры, пламя, и огонь вспыхивает и разлетается во все стороны — как «колеса святой Екатерины»[17] в ночь Гая Фокса.

Я не могла усидеть на месте. Мне хотелось вскочить со стула и метаться по комнате, как безумной, просто чтобы не взорваться.

— Это так опьяняет, верно? — спросила мисс Баннерман.

Она точно угадала причину слез в моих глазах.

— Я думаю, на сегодня достаточно, — продолжила она, демонстративно потягиваясь и зевая для пущего эффекта. — Я устала. Надеюсь, ты извинишь меня. Мы прекрасно начали, но тебе надо поспать.

Я просто умирала от желания спросить ее насчет Брейзеноуз, Уэнтворт и ле Маршан, но что-то заставило меня сдержаться. Мисс Фолторн запретила мне задавать вопросы одним девочкам насчет других, но относится ли этот запрет к преподавателям?

Как говорили миссис Мюллет и Шалтай-Болтай, береженого бог бережет.

И что касается металлического медальончика в моем кармане, ему тоже придется подождать. Вряд ли я могу достать его и подвергнуть нагреву, не будучи вынужденной признаться, откуда я его взяла.

Помимо энтомологии мне придется научиться терпению.

Вернувшись в свою комнату, я закуталась в одеяло, но уснуть не могла. Моя голова полнилась трупными, мясными и сырными мухами и личинками. Мясные мухи были делом обычным: я частенько думала о них, размышляя о прелестях разложения. Даффи даже как-то зачитала мне за завтраком со словами: «Зная твои наклонности», — чудесный отрывок из «Бесплодных усилий любви», когда один из персонажей говорит: «Они — как мухи. От укусов их / Распухла речь моя до омерзенья»[18].

В результате отец отложил свои сосиски, встал и вышел из столовой, а я получила совершенно новое прочтение Шекспира. Человек, способный написать такие строки, не может быть занудой.

Дорогой отец. Как же печальна его жизнь. Как жестока судьба по отношению к нему: лагерь военнопленных, гибель молодой жены, разваливающийся дом, три дочери и нехватка денег.

Поскольку Букшоу теперь мой, по крайней мере, теоретически, затруднения, сопровождавшие нашу жизнь, сколько я себя помню, должны хотя бы частично разрешиться. Но завещание Харриет подняло столько же вопросов, на сколько ответило, и отец угодил в водоворот налагаемых законом обязательств, словно муха в торнадо.

Имелась кое-какая надежда, что вмешается благодарное правительство, и я была в курсе — благодаря моему исключительно острому слуху, — что отец долго разговаривал с мистером Черчиллем по телефону и что день или два его лицо казалось менее бледным. Но похоже, из этого ничего не вышло.

«Это все в точности как в «Холодном доме», — заявила Даффи, когда отец вышел из-за стола, не доев завтрак. — Они будут нудеть об акцизном налоге, когда мы все уже будем лежать в могилах и пауки будут плести сети в наших черепах».

А потом наступил день моей ссылки — день, когда я на самом деле стала изгнанницей. Находясь за океаном в трех тысячах миль от Англии и Букшоу, я ничего не могла узнать об участи моей семьи.

Я осталась в глуши и в одиночестве.

С этими мыслями я уснула.

Кто-то рубил деревья в лесу. Видимо, дровосек. Если бы я только могла собраться с силами и закричать…

Но услышит ли он меня? Стук его топора явно громче, чем слабый крик, который я в состоянии издать. И в довершение всего на море начала палить из пушек эскадра кораблей.

Бум! Бум! Бум!

Я сунула руки под подушку, собираясь накрыть ей голову, и наткнулась костяшками пальцев на твердый металлический предмет. Извлекла его на свет божий и поднесла к глазам.

Будильник! Его стрелки показывали ровно восемь двадцать. Я проспала и не слышала, как он звонил.

— Флавия! Открывай!

Я сползла с кровати и потащилась к двери, открыла и высунула голову наружу.

Там стояла ван Арк собственной персоной, уставившись на меня как на привидение.

— Давай-ка пошевеливайся, — сказала она. — Черная Мария будет здесь через десять минут.

Черная Мария? О чем, черт возьми, она талдычит?

Я метнулась через всю комнату, выскребла привкус дохлых лошадей изо рта пальцем и зубной пастой, быстренько умыла глаза и пригладила волосы щеткой, позаимствованной из будуара Харриет.

Три минуты — и я готова. Осталось семь.

Кровать требовалось застелить под угрозой наказания, и какой же на ней был беспорядок: словно по моей постели беспокойно металась во сне сумасшедшая из Бедлама в смирительной рубашке.

Еще три минуты.

Когда я вышла в вестибюль, во всей школе неожиданно воцарилось молчание — так умолкают птицы в лесу при приближении охотника.

Я скатилась вниз по лестнице, стараясь производить как можно больше шума.

В дверях стояла мисс Фолторн, и когда я приблизилась, она с видом билетера, проверяющего оплату на пароме через реку Стикс, направила длинный указательный палец на выход.

Как будто мы с ней незнакомы.

Перед школой стояло зловещее транспортное средство. Сначала я подумала было, что это катафалк, но быстро поняла, что штука слишком большая. Это оказался матово-черный автобус с тонированными окнами и тяжелой распахнутой дверью. Для полного эффекта ему не хватало только надписи на входом: «Оставь надежду всяк сюда входящий».

Я поставила ногу на нижнюю из двух ступенек, но темные окна и ослепивший меня свет мешали рассмотреть мрачные внутренности.

— Поторопись, де Люс, — проворчал кто-то из сумрака.

Я вошла, дверь с шипением захлопнулась за моей спиной, и мы тронулись.

Я на ощупь нашла куда сесть. Водитель, кажется, бесконечно переключал передачи, пока не нашел ту, которая раздражала его менее всего. По положению солнца я определила, что мы едем на восток.

Когда глаза привыкли к темноте, мне наконец удалось осмотреться. Ван Арк сидела напротив, через два ряда позади меня, прижавшись носом к окну. За ней сидела Джумбо, изучающая свои ногти с таким видом, словно это утраченный завет. В задней части автобуса посреди прохода расположилась мисс Моут, поймавшая меня в коридоре рядом с лабораторией.

Ее инвалидная коляска была прикреплена к креслам по обе стороны от прохода сетью ремней, из-за которых она казалась пауком в сердцевине своей жуткой паутины.

Я быстро отвела взгляд и наклонила голову несколько раз в разных направлениях, делая вид, что просто разминаю шею, сбрасывая утреннюю сонливость.

Несмотря на хрипящий двигатель, производивший много шума из ничего, — отличительное свойство всех автобусов, — мы ехали довольно быстро.

Вскоре мы покинули пределы города и поехали по двухполосной, вымощенной щебнем дороге, извивающейся среди зеленых полей, где там и сям паслись коровы и стояли стога сена. По правде говоря, этот вид не очень-то и отличался от Англии.

По обе стороны дороги тянулись электрические и телефонные провода… вверх и вниз… вверх и вниз… длинными дугами, напоминавшими траекторию полета целеустремленного дятла.

Как далеко мы отъехали? Я попыталась оценить. Скоростные ограничения для езды составляют пятьдесят миль в час по шоссе и тридцать в населенных пунктах, скажем, в среднем сорок миль в час.

Сколько мы уже едем?

Я мысленно вернулась в те времена, когда состояла в рядах девочек-скаутов и мисс Делани учила нас определять время в трудных ситуациях.

«Никогда не знаешь, вдруг тебя похитят коммунисты, — говаривала она и добавляла: — или еще кто похуже. «Будь готов» — это не просто девиз».

Так что нас всех научили определять время, запирая в полном мраке гробницы святого Танкреда, заставляя балансировать на стуле с завязанными глазами, когда толпа девочек в полную мощь своих легких вопила: «Ла-ла-ла-ла-ла-ла!» и швыряла в голову свернутые в клубок теплые зимние носки.

Я прикинула, что мы отъехали от академии мисс Бодикот примерно пятьдесят минут назад и с учетом скорости в районе сорока миль в час должны были проехать тридцать три мили. Простая арифметика.

В автобусе стало на удивление тепло, и я уже раздумывала над тем, чтобы свернуться клубком на сиденье и немного подремать, когда водитель неожиданно начал переключать визжащие передачи и свернул на узкую грунтовую дорожку.

Автобус остановился, водитель вышел и с усилием открыл тяжелую ржавую калитку, за которой находился ветхий барак с обшарпанной вывеской: «Стоп. Доложить охране».

Мы тихо прошли через калитку, водитель закрыл ее за нами, и с адским шумом автобус снова тронулся с места.

Впереди в отдалении виднелись воды озера Онтарио. Я уже видела его из окна поезда, но тогда под дождем оно казалось серым и унылым. Сегодня же в ярких лучах утреннего солнца его гладь сверкала и мерцала, как драгоценный камень, а в небе медленно и важно плавали белые пушистые облачка, словно позируя художнику.

Большое количество высоких радиовышек, раскрашенных в красные и белые полосы, поднимались в воздух где-то впереди, вырастая из скопления низких белых потрепанных домиков, сгрудившихся словно цыплята вокруг заброшенной фермы, сколоченной из крашеных досок. По мере того как мы приближались к этому месту, дорога сужалась, а потом и вовсе кончилась.

Резко. Нам пришлось остановиться.

— Все наружу! — громко скомандовала мисс Моут.

Я обернулась и увидела, что она отстегивает свои ремни. С поразительной скоростью она высвободилась из своей паутины и покатилась к выходу из автобуса, чуть не сбив меня с ног.

Я считала учениц, по мере того как они высаживались: десятая, одиннадцатая, двенадцатая…

Я оказалась тринадцатой.

— Пандус, Доусон! — рявкнула мисс Моут.

Водитель извлек из багажного отсека под полом автобуса пару деревянных досок и приладил их к выходу из автобуса.

Мисс Моут въехала на импровизированный пандус и, не глядя по сторонам, так резво покатила вниз по доскам, что тут же оказалась в высокой траве.

Но она быстро схватилась за колеса, покрутила их, мгновенно оказалась у дверей автобуса и вызывающе уставилась на высадившихся учениц, словно говоря: «Вот так! Это единственный способ жить с проклятым полиомиелитом!»

Я испытала по отношению к ней странное чувство гордости.

— В строй! — прокричала она, и в ее голосе прозвучало нечто большее, чем просто интонации муштрующего солдат сержанта. — В колонну по одному.

Мы зашаркали ногами.

— Напра-во!

Наши туфли топали в пыли.

— Шагом… марш!

И мы замаршировали, одетые в панамы, плиссированные сарафаны, жакеты, школьные галстуки и колготки, размахивая руками и печатая шаг по направлению к далеким плакучим ивам на берегу. Без сомнения, мы выглядели стайкой гадких утят на прогулке.

Я подумала, хорошо бы еще насвистывать какую-нибудь веселую военную мелодию.

Глава 14

Нас разделили на две группы. Мою, куда вошли Траут, Дрюс, Гремли, Бартон и подозрительно краснолицая девочка, которая была мне незнакома, по понятным причинам назвали Шестерка, а остальные получили название Семерка.

— Шестерка в тень! — выкрикнула мисс Моут. — Семерка на солнце!

— Разделяй и властвуй, — проворчала Траут. — Они всегда так делают, чтобы мы не взяли над ними верх.

Хотя Бартон и Гремли были в составе моей группы, они отошли в сторону и встали под высоким вязом, в то время как Дрюс и ее приспешница Траут обосновались с другой стороны дерева, оставив меня и незнакомую девочку наедине между двумя лагерями.

— Де Люс, — произнесла я уголком рта. — Флавия. Я новенькая.

— Я знаю, — прошептала она. — Я умирала от желания поговорить с тобой.

Она сняла шляпу и начала медленно обмахивать лицо, чтобы замаскировать нашу беседу.

Из-за кого она беспокоилась: из-за Дрюс, умеющей читать по губам, или из-за кого-то другого?

— Это насчет Брейзеноуз, — начала она.

— Которой? — тихо спросила я, прикрывая рот рукой и делая вид, что чешу нос. — Мэри-Джейн или…

— Клариссы. Старшей Брейзеноуз. Той, которая исчезла.

Ее лицо стало еще краснее, чем прежде.

— Ты в порядке? — прошептала я.

— Само собой. Я задерживаю дыхание, чтобы мое лицо покраснело. Именно поэтому мисс Моут отправила нас в тень.

Утро едва началось, а я уже обзавелась новым полезным оружием в своем арсенале.

— Как тебя зовут? — спросила я, пусть даже это может быть запрещено.

Она одарила меня странной улыбкой, словно упрекая в чем-то, и ответила:

— Скарлетт. Амелия Скарлетт.

«Ты похожа на меня, Амелия Скарлетт, — подумала я. — Ты еще не подозреваешь, но мир — лишь воск в твоих руках».

— Вода! — громко крикнула мисс Моут, хлопая в ладоши, и мы все обратили на нее внимание. — Вода — это жизнь. Запомните это, девочки, и хорошенько запомните. Без солнца и еды вы можете прожить довольно долго, но без воды — нет. Вы всегда должны знать, как и где добыть воду. Вас научат, как ее находить, получать и очищать. Теперь…

Она уставилась на нас, окидывая пристальным взглядом каждую из нас по очереди, и ее глаза сияли, как маленькие черные фонари.

— Допустим, нам нужна вода здесь и сейчас. Предположим, кто-то ранен и нам срочно требуется кипяток для медицинских нужд. Где мы его возьмем?

Гремли подняла руку:

— В радиаторе автобуса! — крикнула она, ухмыляясь нам, страшно довольная тем, что сразу же нашла ответ.

Мисс Моут медленно кивнула, словно говоря: «Я так и знала, что какая-нибудь идиотка предложит этот вариант».

— Что, если, осмелюсь спросить, радиатор заполнен антифризом? — спросила она, и ее голос прямо-таки сочился сарказмом. — Помни, Гремли, мы живем в суровом северном климате, а не в краю мумифицированных фараонов, как ты соблаговолила предположить.

Кто-то из девочек послушно захихикал. Но другие нет. Какой-то смутный образ мелькнул на краешке моего сознания и тут же исчез.

— Озеро, — предположила Скарлетт. — Мы можем зачерпнуть воду ведром и вскипятить.

— Это соленая воды, — перебила ее Гремли. — От соленой воды нам будет плохо!

— Это не соленая вода, — возразила Скарлетт, яростно обмахивая лицо, которое покраснело еще сильнее. — Любой дурак знает, что Великие озера…

— Девочки! Девочки! Девочки! — прокричала мисс Моут, с удивительной скоростью крутя колоса, въезжая в середину нашей маленькой группки, словно римская колесница, и чуть не сшибая нас с ног.

Я впервые заметила, что Семерка молчит. Мне пришло в голову, что некоторые ее члены, например Джумбо, поскольку она старшая ученица, наверняка уже участвовали в этом занятии и знали «правильные» ответы.

В таком случае почему же она здесь? Почему она молчит? Ей приказали? Или вся эта дурацкая вечеринка устроена про мою честь? Или для тех из нас, кто пришел в школу последними?

Тогда кто из нас игроки, а кто зрители в этой шараде?

Я решила внести свой вклад.

— Воду можно добыть, — заговорила я, — если найти нижнюю точку рельефа и соорудить конденсационную ловушку.

В конце концов, мои дни в организации девочек-скаутов не прошли совсем уж напрасно.

— Верно, — рявкнула мисс Моут. — Боулз продемонстрирует правильную технику.

Боулз? Я не понимала, о ком она говорит, пока Джумбо не двинулась вниз по уклону на запад. Точно, Боулз — это же фамилия Джумбо.

Мисс Моут не последовала за нами, когда мы пошли за Джумбо.

На дне овражка Джумбо вытащила из-за дерева ржавую садовую лопатку.

— Первое: будь всегда готов, — сказала она и принялась копать.

Было очевидно — по крайней мере, для меня, — что она это уже делала, причем на этом самом месте. Земля здесь была необычно мягкая.

— Дай сюда свой макинтош, Дрюс, — приказала она, и Дрюс неохотно протянула ей тугой водонепроницаемый сверток.

— Дрюс всегда готова, не так ли, Дрюс?

— Да, Джумбо, — послушно сказала Дрюс. — Только будь осторожна. Мама сказала, что вышибет из меня мозги, если я его испорчу.

— Никакой опасности, — ответила Джумбо, и все, даже Дрюс, улыбнулись, когда она продолжила копать.

Скарлетт и я стояли рядом, наблюдая за ней.

— Насчет Брейзеноуз, — тихо произнесла я, не отводя глаз от увеличивающейся дыры в земле.

Глаза Скарлетт расширились, словно блюдца.

— Я видела ее прошлой ночью, — прошептала она.

— Что?

Я так удивилась, что не смогла сдержаться.

— А ну-ка, вы двое, — сказала Джумбо, — прекратите болтать и смотрите внимательно. Это серьезно. Я не собираюсь получить черную метку из-за вас, бездельниц.

Меня поймали. Шевели мозгами, Флавия.

Я поднесла руку ко рту и быстро отвернулась. Стоя спиной к Джумбо, я засунула средний палец себе в горло и хорошенько надавила на небный язычок.

Небный язычок — это маленький отросток из плоти, находящийся в задней части глотки, и его единственное предназначение, насколько мне известно, — это быстро вызвать рвоту при необходимости, вот как сейчас.

Я повернулась, сделала несколько неверных шагов, и меня стошнило прямо на конденсационную ловушку Джумбо.

И макинтош Дрюс.

Вполне убедительно.

— Прости, Дрюс, — сказала я, пытаясь изобразить раскаяние. — Должно быть, меня укачало в автобусе.

— Ой, бедняжечка, — произнесла Джумбо. — Извини. Я думала, ты просто дурачишься. Честно.

Еще лучше, чем я ожидала. И сочувствие, и извинение.

Я изящно отмахнулась и на неверных ногах отошла к ближайшему дереву.

— Поди с ней, Скарлетт. Принеси ей попить чего-нибудь холодного. Возьми в автобусе.

Так и получилось, что Скарлетт и я удобно устроились под вязом, наблюдая, как остальные вычищают конденсационную ловушку.

Что подтверждает истинность старой пословицы: за черной полосой следует белая, самое темное время перед рассветом и прочая, и прочая.

— А теперь, — сказала я, — расскажи мне про Брейзеноуз.

Скарлетт разинула рот.

— Ты поразительна, — заявила она.

— Не более чем ты, Амелия, — ответила я, осознавая, что с момента моего приезда в женскую академию мисс Бодикот она первый человек, к которому я осмелилась обратиться по имени.

— Ты со своим удушьем натолкнула меня на эту мысль, — объяснила она. — Нет! Не смейся, они заметят.

В ответ Скарлетт намочила носовой платок и с преувеличенным беспокойством приложила его к моему, как предполагалось, перегретому лбу.

— Ах ты мошенница! — тихо, но изумленно прошептала она, создавая имитацию пота на моем лице.

— Насчет Брейзеноуз, — напомнила я. — Расскажи мне факты.

— Я видела ее прошлым вечером.

Она помолчала, дабы ее слова произвели должное впечатление.

— Видела? Я думала, она исчезла. Я думала, ее убила мисс Фолторн или еще кто-то. Я думала, она мертва.

— Я тоже, — ответила Скарлетт, — и все остальные думали так же.

Несколько секунд мой мозг бешено вращался, словно столб ограждения, унесенный торнадо, словно соломинка, как это показывают на фотографиях: подлинная сила невозможного.

— Ты уверена? — переспросила я.

— Разумеется, я уверена, — ответила Скарлетт, бросив на меня укоризненный взгляд. — Я узнаю ее где угодно.

Она произнесла эти слова с такой уверенностью, что я поняла: это правда.

— Где это было? — продолжила расспросы я. — И когда?

— Прошлым вечером. Сразу после уроков. Она вышла из прачечной.

Бог мой! Прямо как в викторианских романах ужасов, которые читает Даффи: «Леди в белом» или что-то вроде. Привидение мелькнуло и исчезло.

Я схватила Скарлетт за запястье и помешала ей промакивать мой лоб, потому что ее действия стали настолько механическими, что могли скорее привлечь ненужное внимание, чем отвлечь его.

— Расскажи мне все, — попросила я. — С самого начала.

В пятидесяти ярдах от нас две группы девочек объединились и, после того как конденсационная ловушка наполнилась, под присмотром Джумбо меланхолично копали еще одну яму.

Мисс Моут нигде не было видно.

— Темнело, — начала рассказывать Скарлетт. — Я вспомнила, что оставила свою хоккейную клюшку в траве за воротами. Мисс Паддикомб пришла бы в ярость, если бы она отсырела и испортилась.

Одна мысль об учительнице гимнастики заставила меня вздрогнуть, несмотря на яркое солнце, которое к этому времени прокралось к нам под дерево.

— Я как раз шла обратно через поле и должна была вот-вот обогнуть кусок стены, примыкающий к прачечной, когда дверь открылась. Было достаточно темно, чтобы я заметила свет, падающий на гравиевую дорожку, и чей-то силуэт. Я бросилась назад, пока меня не заметили. Это была Кларисса Брейзеноуз, как пить дать.

— Как ты можешь быть уверена в этом, если ты видела только силуэт?

— Я узнаю ее где угодно, — повторила Скарлетт. — Кроме того, она повернулась, чтобы выключить свет, и я сумела рассмотреть ее лицо. Честно.

Скарлетт перекрестила свою блузку в области сердца, и я ей поверила.

— А потом?

— Она торопливо обошла прачечную и скрылась в маленьком каменном переходе за кухней. Он ведет прямо на улицу.

— Я знаю, — сказала я. — Ты пошла за ней?

— Конечно, нет! — фыркнула Скарлетт. — Я не хотела, чтобы меня поймали. Кроме того, я испугалась. Подумала, что вижу привидение.

Вот снова: привидения. Монастырь, населенный призраками.

— Разве призраки выключают за собой свет? — поинтересовалась я. — И разве он им вообще нужен?

— Ха-ха! Очень смешно, мисс Флавия де Люс. Я рассказала тебе об этом, потому что твоя мать считалась очень умной. Я подумала, может, ты тоже неглупа, но теперь вижу, что ошибалась. Не ожидала, что ты станешь надо мной смеяться.

— Я не смеюсь. Просто размышляю вслух. Не будь такой обидчивой, я просто пытаюсь помочь.

Секунду мы помолчали, зализывая наши невидимые раны. С одной стороны, мне не хотелось, чтобы Харриет упоминали всуе, но с другой — я сочувствовала Скарлетт, которую наверняка собрали и отправили в школу, лишь помахав платочком на прощание.

Мы — пара трепетных душ, брошенных в каменную мясорубку.

— Послушай, — заговорила я, решив воспользоваться шансом и надеясь, что не пожалею об этом. — Мы команда, ты и я.

На миг я вспомнила о своем так называемом партнере, оставшемся в Англии, — Адаме Сауэрби, пусть даже я никогда не объявляла о своем согласии на наше партнерство вслух. Адам был слишком скрытен и, признаем это, слишком стар, чтобы полностью доверять ему. В этот самый миг он наверняка бродит вокруг каких-нибудь покрытых плесенью и плющом руин английского замка, делая вид, что ищет семена, на самом деле пытаясь сунуть нос в дела лорда Такого-то или Сякого-то, которыми тот занимался во время войны, — и все это ради некоего темного хозяина, личность которого Адам отказывается раскрыть, хотя на самом деле им может оказаться даже моя тетушка Фелисити.

Запутанно?

Уж конечно. Одна мысль обо всем этом сводит меня с ума.

Скарлетт не ответила. Но вот что она сделала: протянула руку и несколько раз пожала мою ладонь, давая мне знак: один… два… пауза… три… и так далее.

Итак, мы заключили сделку.

— А теперь, — продолжила я, — давай поговорим о Клариссе Брейзеноуз. Когда ты видела ее в последний раз? Кроме вчерашнего.

— В вечер бала изящных искусств, так что это было в июне позапрошлого года. Я вполне уверена в этом, потому что на мне тогда было надето платье Золушки с короткими рукавами и длинные перчатки. Я помню, я думала, какой у меня странный вид, когда я кралась по хоккейному полю в таком наряде. Не то чтобы меня видело много людей, конечно, — с учетом бала в самом разгаре и довольно позднего времени. Был уже десятый час, двадцать минут десятого, наверное.

— Бал изящных искусств? — переспросила я.

— Это традиция. На него приходят все. Учащиеся, преподаватели, обслуживающий персонал, опекуны. Даже кое-кто из родителей приходит в качестве сопровождающих. Они дают призы за хорошие манеры и всякое такое. Я получила награду за стирку и глажку.

— Ты шутишь.

— Вовсе нет. Как-нибудь я тебе его покажу, раз ты мне не веришь. Это маленький посеребренный пресс.

— Спасибо, но не надо, — отказалась я. — Поверю тебе на слово. Ты имеешь в виду, что видела Брейзеноуз в том же самом месте, что и два года назад, перед ее исчезновением?

Скарлетт кивнула, кусая нижнюю губу.

— Но послушай, зачем Брейзеноуз приходить в прачечную затемно? В смысле, два года назад. Почему она не была на балу?

Скарлетт пожала плечами.

— Брейзеноуз была шестиклассницей и училась тут уже сто лет. Должно быть, ей уже исполнилось шестнадцать. Она могла делать что ей угодно, не привлекая внимания.

— Гммм, — протянула я, раздумывая над вариантами. Обычно никто не ходит в прачечную после наступления темноты. А если и ходит, то почти наверняка за тем, чтобы забрать забытый предмет туалета: что-то, чем днем не пользуешься и что может тебе неожиданно понадобиться. Может быть, случилось что-то такое, что заставило Брейзеноуз убежать.

Но разве шестнадцатилетняя девочка, которая учится в школе уже давно, так поступит? Только если произошло что-то немыслимое.

Может, она отправилась в прачечную не для того, чтобы забрать что-то, а чтобы оставить там что-то. Но какая необходимость была делать это вечером и почему это нельзя было подержать в ее комнате до следующего дня?

— В какой день недели проводился этот бал? — спросила я.

— В субботу. Он всегда проходит по субботам.

Прачечная почти наверняка закрывается на выходные, и поэтому дело кажется еще более странным. Возможно ли, что Брейзеноуз тайком ушла с бала изящных искусств, чтобы с кем-то встретиться?

И почему в прачечной? Почему не в обычной комнате, или в вестибюле, или в дюжине других мест, где двое могут поговорить без риска, что им помешают?

— У Брейзеноуз были близкие подруги? — задала я следующий вопрос.

— Нет, — ответила Скарлетт. — Она была чертовски популярна. Играла в бадминтон, сквош и теннис. Каталась на велосипеде, вязала, шила, рисовала карандашами и акварелью. Была членом театрального кружка и дискуссионного клуба, а еще редактором «Новой метлы» — это наша школьная газета.

Мне показалось или я слышу нотки раздражения в голосе Скарлетт? И не могу не обратить внимание на то, что она все время говорит в прошедшем времени. Но возможно, это неизбежно, когда речь идет о ком-то, кого не видел два года.

— А ты к ней как относилась? — спросила я. Даффи бы мной гордилась. Это вопрос-ловушка в лучших традициях ее любимого Зигмунда Фрейда.

— Думаю, она была нормальная, — ответила Скарлетт. — Хотя на ее фоне мы все плохо выглядели.

А потом она добавила:

— Примерно так же, как и…

И замолчала.

— Да?

— О, ничего.

Я лизнула кончик своего мысленного карандаша и сделала заметку: «Вопрос: Брейзеноуз ненавидели из-за ее ума? В точности как Харриет и Флавию?»

— Как ты думаешь, что с ней случилось? — продолжила я, прощупывая почву.

И я снова подумала, каким чудесным образом время может замедляться и двигаться, словно приливная волна, словно стрела, застывшая в полете на полпути к цели.

Мой мозг перескочил к вечеру моего приезда в школу; к завернутому в флаг трупу, выпавшему из моего камина. К зловещему черепу, отделившемуся от тела и подкатившемуся к моим ногам.

Опознала ли его Коллингсвуд? Маловероятно, с учетом состояния трупа. Но если да… предположим, она опознала…

Сказала ли она кому-нибудь об этом?

Мы до сих пор не слышали — ни от инспектора Грейвенхерста, ни из новостей, — что труп идентифицирован. Во всех спальнях по утрам включалось радио, вряд ли мы пропустили бы такое известие. Значит, полиция либо придерживает информацию, поскольку не может найти ближайшего родственника, либо не знает.

Кстати, с той ужасной, но совершенно завораживающей ночи я ни разу не видела Коллингсвуд.

Все эти мысли промелькнули в моем мозгу, пока я ждала ответа Скарлетт.

Ей, казалось, было трудно заговорить.

— Я думаю… — наконец произнесла она, и ее глаза были огромными и влажными, как очищенные от кожицы виноградины. — Думаю, что она…

ФЬЮИТЬ! ФЬЮИТЬ! ФЬЮИТЬ!

С берега донеслись три резких свистка. Мисс Моут co своего кресла нетерпеливо и призывно жестикулировала.

Шестерка и Семерка смешались, когда обе команды гурьбой начали подниматься вверх по склону. Под вязом Скарлетт и я медленно встали на ноги. Она заботливо положила мне руку на плечи, поддерживая больную бедняжку Флавию, и мы неуклюже побрели вслед за остальными.

На полпути к берегу, притворившись, что она потеряла равновесие, она так близко наклонилась к моему лицу, что я почувствовала на щеке ее горячее дыхание.

— Вопросы, — выдохнула она мне в ухо. — Она задавала слишком много вопросов.

Глава 15

Из автобуса достали припасы, и мы набросились на розовые ломтики консервированной свинины, вареные яйца и бразильские орехи, запивая все это молоком из оцинкованного бидона, слишком долго простоявшего на солнце.

Дрюс и Траут без приглашения плюхнулись по бокам от меня. В будущем, решила я, надо взять за правило никогда не садиться первой. Если бы тетушка Фелисити была здесь, она бы наверняка заметила, что терпение до некоторой степени гарантирует выбор. Должно быть, у нее в запасе нашлась бы сложная математическая формула, с помощью которой можно высчитать оптимальное время, когда нужно садиться в компании из тринадцати девочек.

Как же мне ее не хватает.

Я размышляла, как в это уравнение впишется мисс Моут со своим креслом, когда осознала, что ко мне обращается Дрюс.

— Ну и каково это — быть дэбэ? — повторила она.

— Прошу прощения?

— Не заставляй меня разжевывать. Каково это — быть дэбэ? Ну знаешь, Д. Б. — дочерью богини?

Траут упала в траву, беспомощно закашлявшись от смеха в ответ на остроумие своей повелительницы.

— А! — засмеялась я, надеюсь, беззаботно. — Полагаю, все равно что быть Д. О. Б.

И предоставила ей ломать голову, что бы это значило.

Лицо Дрюс помрачнело, потом снова прояснилось, и она выдавила улыбку.

— Послушай, — льстиво сказала она, — я хотела спросить, ты одна из нас?

— Нас? — переспросила я и воспользовалась маской номер семь — деревенской дурочки.

— Да… ну знаешь… нас.

Мне показалось или в последнем слове послышалось шипение?

Разумеется, я понимала, что это может быть официальная проверка моей способности держать язык за зубами, когда дело касается обмена личной информацией.

— Ну же, — выпалила Траут, — ты же пансионерка, верно? Как и мы. Ты должна знать.

Дрюс выстрелила в нее ядовитым взглядом, и Траут начала яростно копать в грязи ямку концом прутика.

— Ну? — настойчиво повторила Дрюс.

— Что ну? — спросила я. Деревенскую дурочку так просто врасплох не застанешь.

— Не надо прикидываться идиоткой, — отрезала она.

Если бы она знала, как близка к истине.

— Извини, — сказала я, протягивая руки ладонями вверх и втягивая голову в плечи. — Если ты имеешь в виду, что я ученица академии мисс Бодикот или что я в четвертом классе, тогда ответ очевиден — да. В противном случае я понятия не имею, о чем ты говоришь.

Мне стоило бы не говорить слово «очевиден».

— Ладно, — отозвалась она. — Теперь все понятно.

И подкрепив свои слова действиями, она встала.

— Пойдем, Траут, — велела она. — Пересядем. Тут воняет.

Они отошли с напряженными спинами, словно парочка ветхозаветных принцесс, в тень другого дерева, где сели, отвернувшись от меня.

— Фу, — раздался голос сзади меня. — Не обращай внимания на этих тупиц.

Это оказалась Гремли, невысокая девочка, которая тоже принимала участие в спиритическом сеансе в комнате Джумбо.

Она присела на корточки рядом со мной, сорвала травинку и начала ее задумчиво жевать.

— Я наблюдала за тобой, — продолжила она. — Ты нормальная.

— Спасибо, — ответила я, не зная, что еще сказать.

Мы долго сидели в молчании, не глядя друг на друга, а потом Гремли снова заговорила:

— Могу сказать, что ты из тех, кто любит сэндвичи с фазаном.

Мир замер. Мое сердце остановилось.

Сэндвичи с фазаном! Те самые слова, которые пять месяцев назад на полустанке Букшоу сказал мне Уинстон Черчилль. Те самые слова, которые произнесла на камеру моя мать Харриет де Люс, — я нашла эту пленку на чердаке в Букшоу.

Сэндвичи с фазаном: секретные слова, которые указывали, что произносящий их — член Гнезда.

«Эту фразу выбрали не случайно, — объяснила мне тетушка Фелисити. — Она ничего не значит для постороннего слушателя, но служит ясным указанием на опасность для посвященного».

Гремли произнесла ее очень естественно — почти чересчур. Она предупреждала меня или просто давала знать о себе?

Я пыталась скрыть свою панику, окидывая взглядом маленькие группки девочек, сидящих там и сям на траве. Кто-нибудь что-то заметил?

Кажется, никто не обращал на нас ни малейшего внимания.

— Я да, — продолжила она, как будто ничего не произошло. — Приятное разнообразие после обычных сэндвичей с огурцом и влажным латуком. Однако ореховое масло и банан — мой любимый. Хотя так далеко к северу это довольно экзотичная еда, не так ли?

Неужели это то же самое скорчившееся создание, которое что-то бормотало над доской Уиджа? Если да, она просто волшебница маскировки, и я преисполнилась восхищением.

— Да, — ответила я с улыбкой, — фазан очень вкусен.

И мы обе захихикали. Просто две обыкновенные девочки на пикнике солнечным днем, смакующие миллионы непроизнесенных слов.

А потом снова раздался раздражающий свисток мисс Моут.

ФЬЮИТЬ! ФЬЮИТЬ! ФЬЮИТЬ!

— Девочки! Девочки! Девочки!

Эта проклятая женщина все делает по три раза? Мой мозг вскипел при мысли об этом.

— Построиться в колонну — и вперед!

Ее вытянутый палец указывал в сторону скопления домиков к югу от нас.

— Да-дит-да-дит, — проговорила Гремли, имитируя писк радиостанции, передающей сигналы с корабля на берег, — дит-да-дит… дит-да… дит-да-да-дит.

Хотя я не смогла расшифровать ее код, я поняла значение по ее интонациям и непокорному выражению лица.

Мисс Моут бросила на нас кислый взгляд, но ничего не сказала.

Когда мы подошли к домикам, возникла проблема с ключами, и водитель автобуса был послан за ними. Пока мы стояли на солнце и ждали, Гремли едва заметно подняла бровь и я не смогла сдержать ответную улыбку. Временами брови говорят громче, чем слова. Мы обе хорошо знали, что даже с руками в гипсе можем в два счета открыть эти замки.

Две старшие и самые крупные девочки подняли кресло мисс Моут и перенесли его через порог в странной имитации брачного обряда, который я видела в кино. Однако в этот раз нас не ждала бутылка шампанского и свет не погас: в домике имелось с полдюжины неустойчивых столиков со складными стульями, пузатая железная плита с изогнутой трубой, а с балки свисала птичья клетка.

Здесь пахло застарелой пылью, штукатуркой и влагой.

В воздухе повисла странная неловкость.

По непонятным причинам я чувствовала себя так, как мог чувствовать себя Джек, когда, взобравшись по бобовому стеблю, он был вынужден прятаться, едва дыша, в буфете на кухне великана. Знаю, это звучит странно, но это самое точное описание, которое я могу дать напряженной обстановке этого места: будто что-то невидимое притаилось и ждет…

Мисс Моут начала выдвигать ящики высокого рабочего стола и доставать большое количество перепутанных кабелей, телеграфные ключи и наушники, которые она предъявила нам с таким видом, будто это сокровища царя Соломона.

— Дит-дит-дит-да! — ликующе произнесла Гремли. — Я же тебе говорила!

Я совершенно точно поняла, что она выпевает букву V — первую букву в слове Victory, победа, тот рисунок из четырех нот, который Бетховен использовал в начале своей Пятой симфонии.

Неожиданно меня охватила сильная тоска по дому. На меня нахлынули образы отца, Фели, Даффи и меня (в возрасте шести лет) и воспоминания о том, как мы сидели в гостиной Букшоу и слушали эти звуки судьбы по радио. Мне следовало знать, как сказала бы Даффи, что они предвещают недоброе.

Но уже слишком поздно для слез. За всю свою жизнь не могу припомнить ни одного момента, когда мне было бы так одиноко. Я подумала, что меня стошнит, и на этот раз взаправду.

Я притворилась, что вытираю соринку, попавшую в глаз. Потрясенная, я села за стол, не в состоянии говорить и чувствуя вкус пепла во рту.

— По двое, — скомандовала мисс Моут, и я схватила Гремли за руку, пока это не сделал кто-то другой.

Мы сели друг напротив друга за стол, на котором кто-то вырезал перочинным ножом: «Здесь была Килрой» и многие другие вещи, которые я не стану повторять. Джумбо достала карандаши и бумагу из холщового мешка, выглядевшего ровесником Трои, и раздала нам всем.

— Я отправляю, ты принимаешь, — сказала мне Гремли. — Я это уже делала. Так легче.

Она протянула мне карточку с напечатанными на ней буквами алфавита и обозначениями:

A · —

Б — · · ·

В · —

И так далее.

Я надела наушники, воткнула провод в старый приемник, и Гремли отстучала первое послание:

Точка-точка-тире-точка.

Я посмотрела на карточку и поняла, что это буква Ф.

Точка-тире-точка-точка. Л.

Точка-тире. А.

Она отстукивала мое имя. Это легко.

Я уже знала, что будет дальше: точка-тире-тире — В.

Я улыбнулась, давая ей понять, что догадалась, и взяла карандаш. Гремли сделала почти неуловимое отрицательное движение головой.

Тире-точка… точка… тире, — отстучала она.

Нет. Мне нельзя это записывать.

Я прижала к ушам холодные чаши наушников. Больше никто не слышал точки и тире. По крайней мере, я на это надеялась. Учитывая, что в этой комнате шесть девочек стучат ключом одновременно, вряд ли кто-то может расшифровать звуки отдельного ключа.

«Н-И-К-О-М-У-Н-Е-Д-О-В-Е-Р-Я-Й», — отстучала Гремли.

Я не сразу расшифровала ее послание, и она, должно быть, заметила мое замешательство.

«Никому, — снова отстучала она. — Держись подальше от…»

— Ну? — внезапно произнесла мисс Моут, хлопая ладонью по нашему столу, чтобы привлечь наше внимание. — Как ваши успехи?

Я подпрыгнула от неожиданности. Ни одна из нас не слышала ее приближения.

Я сдернула наушники.

— Гремли телеграфировала мое имя: Ф-Л-А-В-И-Я, — ответила я. — Как это мило!

На миг я подумала, не процитировать ли мне из Гильберта и Салливана:

Три маленькие девочки, забыв и стыд, и страх,

Из женской семинарии надумали сбежать.

Тетрадки и учебники на партах побросали,

Три маленькие девочки из школы убежали…

Но сдержалась.

Мисс Моут окинула нас взглядом и, не говоря больше ни слова, укатила.

— Моя очередь, — громко заявила я. — Дай-ка я попробую.

И мы поменялись ключом и наушниками.

«Где Коллингсвуд?» — медленно отстучала я, глядя в таблицу на карточке.

Гремли сняла наушники и надела их на меня. Неуклюжий способ ведения разговора, но уж какой есть.

«В лазарете, — сообщила она. — Сошла с ума».

Глава 16

Легкий дождик, начавшийся, когда мы вышли из домика, превратился в ливень. Пара ленивых дворников стирала потоки воды с лобового стекла, и внезапно похолодало. Короткие рукава не грели, и я обняла себя руками.

Гремли не стала садиться рядом со мной в автобусе. Напротив: она ушла в дальний конец и устроилась рядом с мисс Моут, оставив меня рядом с водителем делать вид, будто я восхищаюсь красотами пейзажа, состоявшего преимущественно из высоких вязов посреди заливаемых дождем полей, мелькающих озер и изредка встречающихся свалок, где ржавели груды некогда любимых автомобилей.

Мне снова вспомнилось выражение «сбитая с толку». Оно означало, главным образом, утрату границ, что и случилось со мной.

Выброшенная из отчего дома, сосланная в чужую страну и теперь лишенная даже невнятного бормотания одноклассниц, я была одна в целом мире, оставленная на милость малейшего дуновения ветерка.

Мне надо сфокусироваться на чем-то за пределами себя самой: восстановить научный взгляд на мир и успокоить свою душу.

Но с чего начать?

«Никому не доверяй», — сказали мне мисс Фолторн и Гремли, и если подумать рационально, то это относилось и к ним обоим.

На преподавательский состав академии я должна производить впечатление способной ученицы; для однокашниц я должна быть скучной невидимкой.

Есть только один способ достичь этого без особенных усилий.

— Потихоньку, потихоньку, — говорила Фицгиббон, помогая мне подняться по лестнице. Я изобразила дрожь в руках, передвигая ногу за ногой по ступенькам.

По приезде мне удалось убедительно изобразить тошноту и рвоту, чем я страшно гордилась. Мисс Моут настояла, чтобы я сообщила об этом медсестре, — на что я и рассчитывала. Еще парочка приступов тошноты на лестнице для подстраховки — и я выиграла, так сказать.

— Спасибо, сестра-хозяйка, — выдавила я.

— Не пытайся говорить, — ответила она. — Ты не пила грунтовую воду в лагере?

Лагерь; вот как это называется.

Я отрицательно покачала головой.

— Только молоко.

— Хорошо, — сказала она. — В таком случае у тебя есть по меньшей мере полшанса.

Это то, что Даффи именует иронией? Как она мне объяснила, ирония — это особая разновидность сарказма, когда в слово вкладывают прямо противоположное значение. Это искусство, в котором я еще не настолько преуспела, как следовало бы, хотя оно стоит наверху моего списка дел.

Но даже узнать ее — это уже большое достижение, и я возгордилась.

— Лазарет здесь, — сказала она и повела меня по узкому темному коридору, соединяющему переднюю часть дома с одним мрачным крылом.

Остановившись у выкрашенной в белый цвет двери, она позвенела ключами, как будто предупреждая кого-то, что мы сейчас войдем.

— Медсестра скоро придет? — поинтересовалась я.

— Медсестра стоит рядом с тобой, — ответила она. Заметив мою растерянность, она добавила: — Я медсестра, по крайней мере, я ею была до урезания финансирования. Теперь я просто старая сестра-хозяйка с тремя парами прекрасных белых оксфордов, праздно лежащих в моем портманто[19].

Я кивнула с таким видом, будто все поняла.

— Во времена твоей матери — ах, какие деньки это были! — у нас был полностью оборудованный амбулаторный пункт и разрешение на его использование. Теперь остались только корпия, йод и рыбий жир. Печально, но уж как есть. Война что-то сотворила с этим миром, и худшее еще ждет нас впереди.

Дверь неожиданно открылась, и она поманила меня внутрь.

Лазарет выходил на хоккейное поле и был бы довольно приятным местом, если бы не дождь. Потоки зеленоватой воды туманили стекла и придавали лазарету неуютный вид, словно он был залит фосфорным светом, и странно, но у меня возникло такое чувство дома, какого я не испытывала с момента приезда в академию.

Фицгиббон поднесла палец к губам и указала на занавеску, отделяющую дальнюю часть помещения. Я смогла разглядеть за ней ножки белой железной кровати.

— Коллингсвуд, — прошептала она. — Она плохо себя чувствует, бедняжка. Однако я не думаю, что она причинит тебе какие-нибудь неудобства. Она все время спит.

Разговаривая, Фицгиббон застилала другую кровать.

Из маленького стеклянного шкафчика между окнами она достала широкий хлопчатобумажный халат, который могла бы носить Венди в «Питере Пене».

— Надевай и ложись, — сказала она, — и я тебя осмотрю.

Словно фокусник, извлекающий кролика из шляпы, она откуда-то вытащила еще одну связку ключей, подошла к другому стеклянному шкафчику, стоящему в нише.

К ее возвращению я уже лежала, натянув простыню до подбородка.

— Сначала температура, — сказала она, и в ее руке появился термометр.

Я заметила, что градусник был той разновидности, которую изобрел в XVII веке в Падуе Санторио Санкториус, но довел до совершенства только в 1867 году сэр Томас Олбатт в Лидсе: любопытное устройство, работающее благодаря свойству ртути расширяться и поступать из круглого резервуара в тонкую стеклянную трубочку с нанесенной на нее шкалой.

— Открой рот, — скомандовала она. — Надо определить, есть ли у тебя жар.

Я молча кивнула, и она засунула эту штуку мне под язык. Я издала тихий стон и закатила глаза, изображая умоляющий взгляд.

Пока что дело шло точно по плану.

— Извини, — сказала она. — Я знаю, что это неприятно, но нам надо восемь минут, чтобы получить точные данные. Не шевелись… и не раскуси его. Я скоро вернусь.

Она пересекла комнату и зашла за занавеску, скрывавшую кровать Коллингсвуд. Мой острый слух подсказал мне, что она взбивает подушки и наливает воду из кувшина в стакан.

Я быстро вытащила градусник изо рта и начала сильно тереть его уголком простыни.

Одно из многих чудных открытий физики заключается в том, что она работает везде в этом мире. Неважно, в Бишоп-Лейси вы или в Бомбее, трение есть трение.

Красный столбик ртути уже начал подниматься, но недостаточно быстро. Я видела ноги Фицгиббон под занавеской Коллингсвуд, но времени у меня мало.

Постой-ка, сказала себе я. Хлопок менее гладкий, чем лен, поэтому у моего хлопчатобумажного халата должен быть более высокий коэффициент трения, чем у льняной простыни.

И я принялась за работу.

Совсем другое дело! Я яростно терла градусник, и ртуть уверенно поднималась вверх по трубочке. Она уже находилась на уровне 100 градусов по Фаренгейту[20]. Я продолжала тереть, пока не увидела, что ноги Фицгиббон двинулись в моем направлении.

Я быстро сунула прибор под язык и снова застонала, чтобы побудить Фицгиббон поскорее забрать у меня градусник.

Когда она появилась в поле зрения, я заметалась на кровати.

— Спокойно, — сказала она. — Осторожно, зубы, помнишь? Мы же не хотим, чтобы ты умерла от отравления ртутью.

Конечно, нет!

Отравление ртутью — одно из самых ужасных в химическом каталоге: адское жжение, зуд, металлический привкус во рту, удушье, постоянное слюнотечение, понос и рвота. В тяжелых случаях — смерть.

— Нет, — слабо прошептала я.

Фицгиббон извлекла градусник из моего рта и глянула на него. Ее глаза расширились.

— Ммм, — протянула она. — Немного выше, чем хотелось бы.

Я давно заметила, что если у вас температура выше нормы, вам никогда не скажут, какая она точно. Люди скорее оставят вас умирать от воспаленного воображения, чем скажут правду. Даже милейший доктор Дарби из Бишоп-Лейси был уклончив, когда я упала с крыши после моего зрелищного рождественского фейерверка, широко обсуждаемого впоследствии[21].

Я перекатилась на бок и застонала, когда Фицгиббон протянула руку, чтобы пощупать мой лоб.

— Я попрошу доктора осмотреть тебя, когда он придет попозже, — сказала она. — Пока что я дам тебе аспирин от лихорадки. И постарайся немного поспать. Поразительно, что может сотворить сон.

Я кивнула и закрыла глаза. Чем скорее я заставлю ее уйти из комнаты, тем лучше. По крайней мере, в ближайшее время доктор не появится, а я пока успею сделать все, что мне нужно, и буду на пути к скорейшему выздоровлению в истории медицины.

Плохо ли быть такой обманщицей? Что ж, наверное плохо. Но если бы Господь не хотел, чтобы я была такой, какая я есть, он бы сделал так, что я родилась бы морским окунем, а не Флавией де Люс, — не так ли?

Как только Фицгиббон оставила меня, я сосчитала до двадцати трех, потом выскочила из постели и бросилась к Коллингсвуд. Если меня поймают, притворюсь, что у меня горячка.

Лицо Коллингсвуд было белым, как подушка, и ее длинные волосы волнами рассыпались вокруг ее головы, как у русалки под водой.

— Коллингсвуд, — прошептала я ей в ухо. — Это я, де Люс. Проснись.

Она не пошевелилась.

— Коллингсвуд!

На этот раз громче. Хотя лазарет находится в стороне от протоптанных троп, но я не хотела привлечь ничье внимание.

— Коллингсвуд!

Я надавила ногтем большого пальца на ее верхнюю губу — тест на нахождение в сознании, которому мне довелось научиться в летнем лагере девочек-скаутов.

Она застонала.

— Коллингсвуд! Проснись! Это я, Флавия!

Один налитый кровью глаз медленно открылся и посмотрел на меня.

— Что… — выдавила она, и от запаха ее дыхания у меня кровь застыла в жилах.

Я сразу же его узнала: эта острая вонь хлора вкупе с экзотической ароматической примесью — словно бриллиант в куче фекалий.

Хлоралгидрат. Я везде его узнаю. C_2H_3Cl_3O_2. Невозможно ошибиться.

Однажды я наткнулась на коробку с красными желейными капсулами на прикроватном столике жены викария, раздавила одну, чтобы понюхать, и добавила этот запах в свою химическую коллекцию.

Эта штука, насколько я знаю, — мощное успокоительное.

Если бы я была в своей обычной форме, я бы сразу же сделала выводы из слов Фицгиббон, что Коллингсвуд все время спит. Можно было бы понять, что она впала в шок из-за трупа в камине, но это было давно. С чего бы ей так много спать, ведь уже прошло немало времени?

Мне следовало бы подумать об этом раньше, но жизнь в этом зазеркалье притупила мое острое как бритва восприятие.

— Все в порядке, — сказала я ей, хотя это была неправда.

Если не считать кровати, занавески, окна и раковины, в помещении больше ничего не было.

Но постойте! Мой глаз и разум сосредоточились на шкафчике в нише.

Секунду спустя я уже разглядывала сквозь стекло медицинские принадлежности. Корпия и рыбий жир, как сказала Фицгиббон. Но на самом деле там было кое-что еще: марля, хирургические тампоны, ленты и ножницы, йод, меркурохром, аспирин, горчица (для пластырей и припарок, я полагаю), повязки, белая эмалированная миска, щипчики, резиновые перчатки, деревянные палочки, чтобы прижимать язык во время осмотра… и все это, к несчастью, за стеклом.

Я подергала дверь, но она была заперта. Я тихо выругалась.

Я могу разбить стекло, но это уже крайности, и кроме того, это слишком шумное мероприятие, которое, скорее всего, привлечет ненужное внимание.

По глупости я оставила свой многофункциональный крестик на раковине, когда умывалась: еще одно доказательство того, что чистоплотность, как и набожность, может быть чрезмерной.

Быстрый осмотр комнаты показал, что мне не из чего сообразить подходящий инструмент. Матрасная пружина могла подойти, но на это не было времени.

Мой взгляд упал на стеклянный шкафчик, откуда Фицгиббон достала для меня халат. Он точно такой же! Оба белые, оба стеклянные. Их купили вместе.

Должно быть, метнувшись к окну, в своем огромном халате я была похожа на гарпию.

Пусть он будет там… пусть он будет там… пусть он будет там…

И да… в замке был ключ! На мои молитвы был дарован ответ.

Одинаковые шкафчики — одинаковые ключи… я очень на это надеялась.

Сжимая холодный ключ в ладони, я пролетела через весь лазарет и услышала желанный «клик», прозвучавший для моих ушей музыкой Бетховена.

Все эти годы никому не приходило в голову, что ключ от бельевого шкафа подходит к аптечке.

Не теряя ни секунды, я отнесла банку с горчицей к раковине, включила кран и подождала, пока побежит горячая вода. Взяла стакан воды, налитой Фицгиббон для Коллингсвуд, вылила ее и снова наполнила — на этот раз водой погорячее. Добавила шесть чайных ложек горчицы и помешала хирургическими ножницами.

— Коллингсвуд! — настойчиво прошептала я, приподнимая ее за плечи. — Выпей!

Ее глаза открылись — на этот раз оба глаза — и бессмысленно уставились на меня.

— Пей! — сказала я. — Ты должна.

Ее губы неловко прижались к краю стакана — так двустворчатый моллюск пытается выбраться из бассейна.

Она поперхнулась, дважды подавилась и отвернула голову.

С учетом ситуации она оказалась удивительно сильной, но я была еще сильнее.

Я отклонила ее голову назад, надавив стаканом, и влила жидкость в горло, удерживая ее все время.

Неприятное мероприятие — все равно что насильно кормить дельфина, но я справилась. В результате я сумела влить половину жидкости ей в желудок, а вторая половина расплескалась на меня, кровать и на пол.

Она кашляла и давилась, всхлипывала и прожигала меня взглядом.

Я стояла рядом с эмалированной миской: колонна силы, облаченная в палатку бедуина. На секунду мне явилось ужасное видение: я в роли Бальтазара на рождественском спектакле в святом Танкреде, и меня заставили петь:

Смирны горькой запах благой

Дар Младенцу в знак роковой:

За виновных умерщвленный

Ляжет во гроб чужой.

Сначала мне показалось, что ничего не происходит: мрак перед зарей, спокойствие перед бурей.

Но это длилось недолго. Коллингсвуд несколько раз удивленно икнула, испустила длинный вздох. Ее лицо стало почти безмятежным, а потом внезапно она сглотнула, уголки губ задрожали, и тут-то из нее и потекло.

Я придерживала ее голову, пока из нее в предусмотрительно подставленную миску выливалось все содержимое желудка.

Это моя импровизированная рвота в лагере подсказала мне блестящую идею: это и знание факта, что прочистка желудка с помощью горчицы — наилучшее, если не единственное, средство от отравления хлоралгидратом.

Дала ли ей Фицгиббон очередную дозу препарата прямо у меня под носом? Разбудила Коллингсвуд, чтобы заставить ее проглотить капсулу или ложку сиропа, или еще хуже — сделала ей укол?

Я ничего не слышала — но это аргумент в пользу шприца, не так ли?

Почему они держат бедного ребенка в сонном состоянии? Чтобы уберечь ее рассудок или причина намного более зловещая? Может быть, она слишком много видела? Или ее поймали на том, что она делает заметки о пропавших девочках?

С жутким лицом Коллингсвуд упала обратно на подушки, восстанавливая дыхание.

Ура-ура!

Но вышло еще не все. Я едва успела снова подставить миску, как ее опять затошнило.

— Извини, — выдохнула она, тяжело втягивая в себя воздух.

Хороший признак, просто отличный! Человек, который в состоянии извиняться, когда его рвет, обладает разумом, способным функционировать на высшем уровне.

Я похлопала ее по спине.

— Еще? — заботливо поинтересовалась я.

Она отрицательно покачала головой.

— Хорошо! — искренне сказала я.

Я подошла к окну, открыла его и опорожнила миску, мысленно извиняясь перед садовником. Сполоснула миску в раковине и убрала ее на место в аптечку, которую я заперла, вернув ключ на место.

— Спокойно, — сказала я Коллингсвуд, переодеваясь в школьную форму. — Постарайся отдохнуть. Но окажи милость: не говори, что я была тут. Ты меня не видела. Ты проснулась, села и внезапно почувствовала себя намного лучше, понятно? Не позволяй им давать тебе лекарства. Если они попытаются, кричи как можно громче, и я тебя услышу. Ясно?

Ее расширившиеся глаза смотрели прямо на меня.

Она кивнула и внезапно зарыдала. Я отвернулась. Нельзя терять ни минуты.

Я была уже в дверях, когда она окликнула меня.

— Флавия…

Я взглянула на нее.

— Та мертвая девушка в камине, — сказала она. — Флаг… завернутая во флаг. Я знаю, кто она.

Глава 17

С шоком порой приходит наэлектризованное молчание: невыносимое, но при этом ты не в состоянии его нарушить. Я не шевелилась, уставившись на Коллингсвуд, а она смотрела на меня, и казалось, прошла вечность.

Я медленно пошла обратно, ставя одну ногу перед другой: топ-топ-топая к ней, словно безжалостный зомби.

— Скажи мне, — попросила я, видимо, слишком грубо, потому что Коллингсвуд сразу разрыдалась.

— Не могу, — всхлипывала она, — просто не могу.

И меня тут же выбросило в тот момент, когда она и труп вывалились из камина. Как жестоко я с ней тогда обращалась!

«Заткнись», — сказала я тогда и заявила, что у нее текут слюни, и все это время безголовое тело лежало перед нами на полу.

И кто вызвал сочувствие? «Бедная, маленькая, одинокая, несчастная Флавия де Люс», как сказала мисс Фолторн, в то время как бедную, маленькую, одинокую, несчастную Коллингсвуд уводили, чтобы запереть в лазарете.

В этом не просто не было никакого смысла, более того, все это быстро превращалось в ночной кошмар.

К тому времени, как я приблизилась к Коллингсвуд, я испугалась больше, чем могла вообразить.

— Все равно скажи, — произнесла я, сжимая ее руку в своих ладонях, и мы обе залились слезами.

— Не могу, — прошептала она, сжимаясь, и в ее глазах я прочитала, что это правда. Сказав мне, что она знает, чей труп, она уже перешла границы. Это дорого ей стоило, и сейчас — по крайней мере, сейчас — ей нечем больше поделиться.

Чем можно было так напугать эту девочку и так эффективно заставить ее умолкнуть? Может быть, труп — это пример, что случается с теми, кто болтает?

— Что, если я задам тебе парочку вопросов? — спросила я в приступе внезапного вдохновения. — Таким образом ты сама ничего не будешь рассказывать.

Она покачала головой, и я поняла, что мне придется выяснять все самостоятельно.

Веселая болтовня девочек в отдалении указывала, что на сегодня хоккейные матчи закончены. Если я хочу попасть в свою комнату незамеченной, мне надо пошевеливаться.

Нет лучшего прикрытия, чем беспорядочно движущаяся толпа шумных победительниц.

Я добралась до «Эдит Клейвелл» и заперлась на ключ. Я — лиса, которую загнали в нору, и если они хотят заполучить меня, пусть попытаются выкопать.

Я достала свою записную книжку и, перевернув ее вверх тормашками, начала писать с обратной стороны.

«Действующие лица в деле», — написала я на первой странице и подчеркнула эти слова.

Укажу их в алфавитном порядке, это более справедливо.

УЧЕНИКИ

Боулз, Джун (Джумбо): старшая ученица. Производит впечатление человека, с которым все в порядке. Увлекается оккультизмом.

Брейзеноуз-старшая (Кларисса): исчезла в вечер бала изящных искусств два года назад — в 1949 г.

Брейзеноуз-младшая (Мэри-Джейн): испугалась послания доски Уиджа. Вопросы: а) почему она верит, что доска передала послание от пропавшей ле Маршан? б) думала ли она, что слова «один из вас знает моего убийцу» исходят от ее пропавшей сестры?

Коллингсвуд, Патрисия Энн: импульсивная. Ведет заметки о пропавших девочках. Утверждает, что знает личность трупа в камине. Сейчас слишком напугана, чтобы говорить. Кто держит ее под наркотиком? И почему? Темная история.

Фабиан: нордический тип. Отстраненная. Загадочная. Продает сигареты.

Гремли: подручная Джумбо. Сказала мне никому не доверять. Изо всех сил старается выглядеть идиоткой, но вполне возможно, что у нее самый высокий IQ во всей школе. (Исключая здесь присутствующих, конечно же: у меня он превышает 137, так что кому знать, как не мне.)

Дрюс: школьная задира. Умеет читать по губам.

Пинкхэм: настучала мисс Фолторн, что Коллингсвуд ведет записки о пропавших девочках. Верит, что в этом замешана мисс Ф. Нужно допросить ее.

Скарлетт Амелия: утверждает, что видела Брейзеноуз-старшую, когда она выходила из прачечной ВЧЕРА ВЕЧЕРОМ (!). При этом Брейзеноуз-старшая считается мертвой или пропавшей без вести уже два года, с вечера бала изящных искусств, имевшего место в июне (смотри выше).

Траут: подхалимка Дрюс. Маленькая нервная блондинка. Отшвырнула доску Уиджа. Причина? Нужно допросить ее.

ПРЕПОДАВАТЕЛИ И ОБСЛУЖИВАЮЩИЙ ПЕРСОНАЛ

Мисс Фолторн: директриса школы. Учительница и мучительница. Не знаю, что и сказать о ней.

Баннерман Милдред: преподавательница химии. Оправданная убийца. Блестящий знаток химии и прекрасная учительница. Время от времени помогает полиции.

Мисс Дюпон: учительница французского языка. Ла-ди-да.

Фицгиббон: сестра-хозяйка. Бывшая школьная медсестра. Имеет доступ к наркотикам.

К.: неизвестный владелец ключей. Нужно выяснить, кто он или она.

Мардж и Сэл: прачки.

Мисс Моут: преподавательница естественных наук. Медуза в инвалидной коляске, выглядит как Горгона — сплошная голова без тела.

Мисс Паддикомб: преподавательница гимнастики.

Рейнсмит Райерсон: председатель совета опекунов и жалкая тряпка, по крайней мере, когда дело касается…

Рейнсмит Дорси: жена Райерсона. И этим все сказано. Хотя она читает мрачные детективы.

Итак, вот он, мой список действующих лиц: герои, негодяи и статисты со своими выходами и ролями, аккуратным почерком указанные на первой странице пьесы Шекспира.

Есть ли среди них убийца?

Конечно, в мой список не вошли инспектор Грейвенхерст и его помощник сержант ла Белль. Думаю, вполне можно было бы исключить их обоих из числа подозреваемых, но я этого не делаю для полноты картины. Как однажды написал дядюшка Тарквин де Люс на полях одного из своих многочисленных дневников: «Также принимайте во внимание сосуд».

Мудрые слова, и я намереваюсь всегда их помнить.

Что-то тревожило меня, когда я читала и перечитывала свой список: что-то за гранью сознания, сводившее меня с ума своей неуловимостью, как хрустальный шар, который однажды спрятали в проточной воде на виду у всех, а я его нашла.

Пришло время использовать изобретенный мной прием, который я именую «ловлей слов». Я буду фокусироваться на одном ключевом слове за раз и позволю своим мыслям свободно лететь в поисках ассоциаций. Оккультизм… камин… доска Уиджа…. сигареты…

Колокольчик не прозвенел и свисток не свистнул, пока я не добралась до «Скарлетт Амелия… прачечная». Скарлетт утверждала, что видела, как Кларисса Брейзеноуз — или ее призрак — прошлым вечером вышла из прачечной.

Хотя мои мысленные пальцы щекотали брюшко моей идеи, как однажды щекотал брюшко пойманной в нашем поместье форели браконьер Бруки Хейрвуд, ныне покойный, я не могла ухватить ее.

Скарлетт Амелия… прачечная.

Составляющая приема «ловли слов» заключается в том, чтобы переключить внимание на что-то еще, когда дичь ускользает: подумать о чем-то совершенно другом, и когда мысль снова появится, схватить ее за горло.

Так что я заставила себя подумать об Иоганне Шоберте, немецком композиторе, который вместе с женой, ребенком, горничной и четырьмя знакомыми умер в ужасных мучениях, после того как они поели кое-какие грибы, по его настойчивому утверждению, совершенно съедобные. Шоберт написал провалившуюся комическую оперу «Большая охота и браконьер». Тетушка Фелисити заставила Фели играть отрывки из нее в вечер моего отъезда.

Вероятно, только тетушка Фелисити и я понимали, что это значит.

Сработало!

Прачечная.

Слово высунуло свою голову из норы, и я его схватила. Прачечная.

Мне захотелось завопить: «Ярууу!»

Прачечная. Дело не в том, что Скарлетт видела, как Брейзеноуз выходит из прачечной. Нет, вовсе не в этом. Дело в том, что Скарлетт получила медаль за стирку и глажку — маленький посеребренный утюжок.

Кларисса Брейзеноуз тоже получила серебряную награду? Маленький потемневший металлический предмет с крыльями, который в этот самый момент прожигает дыру в моем кармане?

Я выудила его, вздрагивая при мысли о том, где он побывал и как ему досталось.

Я снова рассмотрела его сквозь увеличительное стекло, на этот раз еще более внимательно.

Как я заметила в первый раз, у этой штуки были лицо и крылья, но она так оплавилась, что разглядеть детали было сложно. Печальная ассоциация с падшим ангелом, который ударился о землю на бешеной скорости летчика, у которого не раскрылся парашют.

Наверху головы была маленькая дырочка — для шнурка или колечка.

Его носили на шее! Медальон. Религиозное украшение. Ангел. Нет, архангел! Святой Михаил!

Я быстро построила цепочку умозаключений.

Почему я раньше этого не заметила? Сложенные крылья высоко над головой. Такие бывают только у архангелов. Я часто видела их в ветхих томах, посвященных искусству, которые в изобилии имелись по всему Букшоу (у меня опять сжалось сердце), и на огромном витраже в Святом Танкреде, подаренном церкви в средние века семейством Де Люс.

Рядовые ангелы, насколько я знала, до серафимов и почти невероятных херувимов обладали пушистыми лебедиными крыльями, выраставшими из плеч: подходящими для коротких полетов, но отнюдь не такими мощными, как орлиные крылья архангелов.

Этот оплавленный кусок металла, который я держала во внезапно дрогнувшей руке, принадлежал одной из пропавших девочек: ле Маршан, Уэнтворт или Клариссе Брейзеноуз.

Кто из них носил Михаила на шее? Кому подарили медальон?

Я в два счета это выясню. Вытащу эту информацию из Джумбо, которая, будучи старостой, должна знать. Но сначала надо поймать ее, когда она одна.

Фицгиббон еще не заметила, что я исчезла из лазарета, — по крайней мере, я думаю, что не заметила. Шума никакого не было — ни криков, ни тревоги, ни поисковых отрядов. Никто не потрудился прийти в «Эдит Клейвелл» в поисках болящей бедняжки Флавии де Люс. В некотором роде это даже раздражало.

Было нелегко отсечь Джумбо от стада (я горжусь тем, как я провернула это дело), особенно стараясь при этом не привлекать к себе внимания. Я понаблюдала за ней в окно в надежде застать ее, когда она пойдет на хоккейное поле или будет возвращаться с него, но безуспешно.

Прокравшись на верхний пролет лестницы, я принялась ждать. Позову ее и вернусь в свою комнату. Не идеальное решение, но оно может оказаться единственно возможным.

Час спустя я начала приходить в отчаяние. «Отчаяние» — да, самое подходящее слово. Как там говорится в известной пословице? «В отчаянном положении нужны отчаянные меры», как сказал кардинал хористке. Даффи однажды вскользь это процитировала, добавив, что это из Диккенса и что это выше моего понимания.

Естественно, она была не права. Широкоизвестный факт, что большинство князей церкви питает склонность к театру, и не надо излишне напрягать воображение, чтобы представить, как его высокопреосвященство дает совет с высоты своего опыта.

В любом случае мне нужно отчаянное решение.

Я дождалась временного затишья в коридоре, вышла из своей комнаты и тихонько начала спускаться по черной лестнице.

В дальнем конце вестибюля, в тенях около древнего лифта и почти в самой задней части здания на стене висит черный телефон, который, как мне сказали, разрешается использовать только по чрезвычайным семейным обстоятельствам. Как и у его двойника в Букшоу, в этом аппарате было что-то зловещее.

В темноте я внимательно рассмотрела пожелтевшую карточку, установленную под круглым прозрачным стеклом: ГАрден 5047.

Я несколько раз повторила номер про себя и выскользнула через черный ход. Короткий рывок в прачечную, обогнуть ее, дальше бассейн с золотыми рыбками. В это время дня курильщиков тут не бывает, так что я могла побыть в одиночестве.

Я присела на каменный край бассейна, как уже делала раньше, но не смогла дотянуться. Сняла туфли, стянула гольфы и вошла в воду.

Вода была холодная — холоднее, чем я ожидала, но в конце концов, на дворе октябрь. Парочка вялых рыб уплыла под прикрытие камней и растений.

Я опустила руку по локоть в илистую воду, вздрагивая при мысли о ее химическом составе. Из-за преломления света нелегко определить точное положение предметов на дне, но приложив кое-какие усилия, я выудила монетку с бобром с одной стороны и головой короля с другой. Пять центов.

Я снова поводила рукой в воде… еще… еще… в результате раздобыла серебряную монетку с кораблем и еще одну с существом, в котором я узнала мышь. Десяти— и двадцатипятицентовик. Я собрала еще пару монеток на всякий случай, надела гольфы и туфли и, миновав проход за прачечной, поспешила на улицу.

Через несколько минут, зажав монетки в ладони, я шагала по Данфорту, направляясь в сторону овощной лавки, где во время своей прогулки на кладбище я заметила телефонный автомат.

— Опять ты, деточка? — приветствовала меня продавщица. — Пришла спеть мне еще одну песенку?

Я выдавила вялую улыбку, взяла трубку и уронила монетку в отверстие. Она вывалилась наружу со странным звуком.

Через секунду женщина оказалась рядом со мной.

— Неправильная монета, — сказала она, разогнула мои пальцы и выбрала другую, бросив ее в автомат.

В трубке послышалось гудение.

— Вот так, — сказала она. — Набирай номер. Звонок местный, я надеюсь?

Я улыбнулась, кивнула и вставила палец в кружок диска. Первый раз я пользовалась телефоном без оператора. Дома мы поднимали трубку, стучали по клавише отбоя, чтобы привлечь внимание оператора, и называли номер.

Высунув язык изо рта, я набрала номер: ГАрден 5047, и после раздражающей серии щелчков раздались гудки. Должно быть, это звук телефона в академии мисс Бодикот.

Продавщица все еще стояла рядом, разглядывая меня яркими птичьими глазами.

— Можно мне бутылочку апельсиновой газировки? — попросила я, проводя указательным пальцем по краю воротничка. — Мне не очень хорошо.

Я представляла, как телефон звонит в вестибюле академии и никто его не слышит из-за всеобщего шума и гула.

Дзыннь… Дзыннь… Дзыннь… Дзыннь…

Сиротливые звуки с длинными паузами между ними, совсем не такие, как резкие требовательные звонки у нас дома.

«Давай же! — хотелось крикнуть мне. — Возьми чертову трубку!»

— Вот, возьми, деточка, — сказала мне продавщица. Она открыла бутылку, и в воздухе приятно запахло двуокисью углерода.

Я сделала огромный глоток, улыбнулась, протянула ей монету и повернулась спиной.

— Алло? — раздался голос на другом конце линии. — Женская академия мисс Бодикот. Кому вы звоните?

Фицгиббон, нет никаких сомнений.

И в этот момент я чуть не подавилась напитком. Пробивающаяся наружу отрыжка изменила мой голос, придавая ему странное звучание, как будто старуха с косой собственноручно позвонила в академию, чтобы позвать к телефону свою жертву.

— Джун Боулз, — прокаркала я своим лучшим старушечьим голосом. — Мисс Джун Боулз.

Повисло тревожное молчание, потом Фицгиббон ответила:

— Пожалуйста, оставайтесь на линии, сейчас мы ее отыщем.

— Благодарю, — прокаркала я.

Мне показалось, что, судя по количеству времени, понадобившемуся на поиски, Джун была в Замбези, но на самом деле, думаю, прошло минуты две-три.

Продавщица отошла за прилавок и погрузилась в вязание. Через каждые пару взмахов спиц она бросала на меня ободряющий взгляд, и я слащаво улыбалась в ответ.

— Алло? — произнес голос Джумбо, я крепко прижала трубку к уху и отвернулась.

— Это де Люс, — прошептала я. — Флавия. Мне нужен твой совет.

Я предусмотрительно продумала разговор, пока шла из академии к телефону, и осторожно подбирала слова. На земле нет существа, которое откажется дать совет, и я собиралась воспользоваться этим фактом в полной мере.

— Конечно, — сразу же ответила Джумбо, и я поняла, что выиграла. — Ты звонишь из лавки зеленщика на Данфорт-стрит? Где мы встретимся?

— В моей комнате — «Эдит Клейвелл». Я буду там через десять минут.

— Конец связи, — радостно сказала Джумбо. — Жду не дождусь.

Я аккуратно положила трубку.

— Ты далеко от дома, судя по твоему произношению, — заметила женщина. — Ты, верно, из Англии?

Я кивнула, чувствуя себя одновременно виноватой и глупой.

— Ученица в мисс Бодикот, я полагаю, — сказала она. — Мы иногда видим кое-кого из вас, когда вы заходите за тем или за сем. Как тебя зовут, деточка? Приятно знать имена постоянных покупателей.

— Флавия, — ответила я.

— И все? Просто Флавия? Фамилии у тебя нет?

— Де Люс, — пробормотала я. — Флавия де Люс.

Женщина уставилась на меня так, словно увидела привидение.

— Ты сказала «де Люс»? — Ее глаза расширились, потом сузились, как бывает у людей, которые складывают два и два. Очевидно, что она знала Харриет, но я не хотела об этом слышать. Я была еще не готова к постоянному сравнению с покойной матерью — не говоря уже о том, что я могу скомпрометировать себя, выдавая личную информацию посторонним людям.

Ужасно, но я повела себя совершенно неподобающим образом: поставила бутылку шипучки и выбежала прочь.

Я сделала два или три шага, когда обнаружила, что навстречу мне торопливо идет мисс Фолторн. Поскольку ее внимание отвлек водитель трамвая, пытавшийся вернуть штангу обратно на электропровода с помощью длинного шеста, она меня еще не заметила.

Я нырнула в темные глубины скобяной лавки по соседству и из-за переплетения лестниц и шлангов наблюдала, как ее голова приближается.

— Мисс! Мисс! — Это продавщица из лавки зеленщика. — Вы забыли сдачу!

Она последовала за мной в скобяную лавку и через секунду оказалась рядом со мной, втискивая монеты мне в ладонь.

Мисс Фолторн подумала было, что обращаются к ней, и резко остановилась посреди улицы. Быстро осмотревшись во всех направлениях, она проследила взглядом за зеленщицей и — увы! — заметила меня.

Она медленным шагом с саркастическим выражением лица направилась ко мне.

— Так-так, — промолвила она, и ее голос был холодным, как льды Антарктиды.

— О, мисс Фолторн! — воскликнула я. — Я так рада вас видеть. Мне намного лучше, и я думала, вероятно, мы можем продолжить наши разговоры? На самом деле я вышла проверить, не идете ли вы в сторону кладбища. Простите, если расстроила мисс Фицгиббон, но больше всего я нуждалась в свежем воздухе.

Я слишком много всего наговорила. Главное правило эффективного лжеца — краткость.

Мисс Фолторн окинула меня взглядом, слово сквозь микроскоп, и чем дольше она на меня смотрела, тем крошечней я себя чувствовала.

— Боюсь, у меня назначена встреча, — ответила она, неожиданно бросая нервный взгляд в сторону.

Я осторожненько взглянула туда же, куда и она. За сломавшимся трамваем образовалась очередь из машин, и за рулем одной из них я заметила знакомое лицо.

Райерсон Рейнсмит собственной персоной. Я едва сдержалась, чтобы не помахать ему.

— Хорошо, — сказала я, будто не видя его. — Не буду вас задерживать. Лучше пойду назад. Уильям Палмер и все такое.

И я ушла, остановившись по пути, чтобы столкнуть носком туфли пару бутылочных крышек с тротуара — просто для демонстрации беззаботности.

Прекрасно, что она не поймала меня на слове, подумала я. Джумбо уже наверняка ждет.

За углом я остановилась и, притворившись, будто читаю вывеску, бросила взгляд назад.

Мисс Фолторн садилась на пассажирское сиденье рядом с Рейнсмитом.

Глава 18

Я открыла дверь, и мое сердце остановилось.

Джумбо сидела на моей кровати и листала мой дневник. Как давно она здесь? Много ли прочитала?

Я остановилась у бассейна с золотыми рыбками лишь на пару секунд, чтобы избавиться от ненужных монет. У меня есть парочка недостатков, но воровство из источника желаний не входит в их число. То, что я потратила, верну при первой же возможности.

— Очень любопытно, — произнесла она, переворачивая страницу. — Очень информативно.

— Любопытно? — переспросила я, бросая взгляд на страницу. Если она добралась до моих записей, я погибла.

— Сочинение об Уильяме Палмере… зловещий тип, не так ли?

— Мисс Фолторн задала мне его, — ответила я. — На самом деле довольно скучная история.

— Однако ты провела выдающееся исследование. Как ты умудрилась выкопать всю эту информацию?

— О, я просто недавно читала в библиотеке книгу об этом человеке. Довольно подробную. Кое-что мне запомнилось.

Она придет в ужас, если узнает правду.

— Гммм, — протянула она, возвращая мне записную книжку. — Итак, о чем же ты хотела поговорить? Ты сказала, тебе нужен мой совет.

— Да, — подтвердила я. — Откровенно говоря, я нацелилась на твое место. После того как ты покинешь школу, разумеется, но я должна признаться, что хочу стать старостой в мисс Бодикот. Буду благодарна за любой совет.

Джумбо была захвачена врасплох.

— Думаю, что наилучший способ — выиграть как можно больше медалей и наград. Конечно, у меня много времени, и если начать пораньше…

— Постой-ка, — сказала Джумбо. — Дело не только в медалях, знаешь ли.

— Да, — согласилась я, — но надо с чего-то начать. Солидная академическая работа, науки и прочее плюс кучка медалей дадут мне шанс. Скарлетт сказала мне, что получила награду за стирку и глажку.

— Ты хочешь проводить дни, как она, шатаясь с разрешением на освобождение от уроков ради стирки и награды, приколотой к пиджаку?

— Ой, нет, — сказала я, хотя на самом деле имела в виду «да». — Но я думала, ты можешь мне посоветовать, какие медали можно получить. Боюсь, я не сильна в спорте, но я очень хороша по части химии и религии.

Насчет религии — это была наглая ложь, но она сработала.

— Ха! — воскликнула Джумбо. — Что ж, если тебя интересует теология, ты пришла в правильное место. Женская академия мисс Бодикот настолько тесно связана с церковью, что…

— Что достаточно табуретки, чтобы вознестись на небеса, — подхватила я. — Да, я это где-то слышала.

— В таком случае есть епископская медаль за знание Нового Завета, награда Таннера за исследование на тему пророчеств Ветхого Завета, Святой Михаил за историю церкви, Дочери Марии за отличное знание основ древнегреческого и латыни и Хукер за герменевтику.

— Боже мой! — воскликнула я, и мы обе расхохотались.

— Но сейчас получить их никто не стремится. Хукера не давали с тех времен, когда мисс Бодикот была еще жива. Но если тебя интересует теология, стирка и глажка вряд ли тебе помогут.

— Нет, полагаю, что нет. А у тебя есть какие-то из этих медалей?

Джумбо фыркнула.

— Боже упаси. Мой конек — это хоккей. Я хочу выиграть то, из чего можно выпить шампанского. Или хотя бы пива.

— За святого Михаила серебряную чашу не дают? — спросила я с ноткой лукавства.

— Даже близко нет, — ответила она. — Обычно дают Библию с дарственной надписью и серебряную подвеску на шнурке.

— А когда ее последний раз давали?

Ее лицо утратило всякое выражение. О, этот дар читать мысли!

— Два года назад, — сказала она. — Послушай, мне надо бежать. Я обещала Кингсбери помочь с починкой сетей. Не хочу заставлять ее ждать слишком долго — это грязная работа.

— Хорошо, спасибо, — ответила я и добавила: — О, кстати, все же кто из учениц его получил? В смысле, святого Михаила. Я бы попросила у нее совета.

В считаные секунды лицо Джумбо потемнело, словно небо, затянутое облаками.

— Тебе это не поможет, — сказала она. — Ее здесь больше нет.

«Это случайно не Кларисса Брейзеноуз?» — хотела было спросить я, но сдержалась, хоть и с большим трудом.

— Пора бежать, — повторила Джумбо, заканчивая разговор.

Когда она вышла из комнаты, я сделала глубокий вдох. Не выдала ли я себя? Не была ли слишком обеспокоена? Вела ли я себя естественно?

Я медленно приблизилась к окну, собираясь проследить за Джумбо, когда она выйдет на хоккейное поле. По пути краешком глаза я кое-что заметила на столе.

Письмо. Конверт с британской маркой на мое имя.

Безошибочно узнаваемый почерк.

Я разорвала конверт и схватила сложенные страницы.

Но что-то остановило мою руку.

Это не то письмо, которое следует читать в душной комнате. Его надо отнести на свежий воздух и читать под открытым небом. Его следует смаковать, каждое слово перечитывать снова и снова, запоминать и прятать в глубине души.

Я медленно спустилась по черной лестнице, наверное, по следам Джумбо. Должно быть, это она принесла письмо в мою комнату и забыла сказать об этом.

Вся корреспонденция в мисс Бодикот складывалась в маленькие ящички в отсеке возле телефона. По запросу Фицгиббон, надев фланелевые нарукавники и зеленую фуражку с козырьком, исполняла роль почтальона и из своего импровизированного окошка выдавала девочкам письма и посылки, пришедшие на их имя.

Обычно почты было довольно много. У девочек из мисс Бодикот имелись родители, заваливавшие их новостями, открытками из экзотических мест и большими корзинами с запрещенными фруктами, сладостями, джемами и крекерами.

Я до сих пор ничего не получала. Неоднократно отстояв длинную очередь у окошка и не получив ни единого письма, я просто перестала ждать. Неприятно и очевидно, причем не только для меня, но и для всей школы, что на этой планете никому нет дела до Флавии де Люс.

Завернув за угол прачечной, вдалеке я увидела Джумбо, которая торопилась к сетям. С той стороны донеслись радостные приветственные восклицания Кингсбери.

Я сразу же изменила направление и вернулась на маленький дворик, где нелегальное курение было хоть и не разрешено, но на него смотрели сквозь пальцы.

К счастью, здесь никого не было.

Я уселась на деревянную скамейку и вытащила письмо, которое перед этим спрятала у сердца. Дрожащими руками я развернула страницы.

Букшоу

7 октября 1951 года

Дорогая мисс Флавия,

Надеюсь, что это пространное послание найдет вас в полном здравии и что жизнь в Канаде оправдала ваши ожидания. Вспоминая этот обширный доминион, нельзя не подумать о Криппене, знаменитом отравителе и докторе-гомеопате, краткое время проживавшем в этом краю; или о докторе Томасе Ниле Криме, этом несчастном казненном выпускнике колледжа Мак-Гил, отправлявшем свои жертвы по обе стороны Атлантики на тот свет с помощью хлороформа. Не забудем, разумеется, и доктора Уильяма Кинга (надо заметить, тоже гомеопата), повешенного неподалеку от того места, где вы, как я полагаю, сейчас читаете это письмо.

Но покончим с любезностями.

Старый добрый Доггер! Я представила, как он сидит в угасающих лучах солнца за столом у окна в своей комнатушке, склонившись над листом бумаги, и из-под его пера выходят аккуратные, изящные строки, так непохожие на мои позорные каракули. Я дала обет приступить к тренировкам в каллиграфии еще до заката солнца. Да поможет мне бог.

Доггер продолжил:

Вам будет приятно узнать, что «Глэдис» наслаждается новой порцией зимнего масла. Я позволил себе вольность смазать ее шестерни графитовой смазкой и отполировать фонарь. С сиденьем, прикрытым старым шелковым шарфом, она так напоминает нашу дорогую королеву Елизавету.

В эти идущие на убыль дни мое время преимущественно посвящено высеванию сладкого горошка и делению ревеня: горечь и сладость, так сказать. Осенью огород хоть и несколько мрачен, все же полон надежды на следующий год.

Мисс Мюллет просит напомнить о себе и передать, что Эсмеральда замечательно освоилась в новом доме в кухонном огороде и стала прекрасной несушкой, как выражается мисс Мюллет.

Мы часто вспоминаем вас и надеемся, что вы нас тоже помните.

Искренне ваш,

Артур Доггер

P. S. Мисс Ундина настояла, чтобы я вложил в конверт короткую записку, которую мне запрещено читать. Я это делаю, хоть и не очень охотно.

Я взялась за второй лист. Другая бумага… другой почерк. Неаккуратные почеркушки нового воплощения Чингисхана.

Ха! Надеюсь, ты счастлива, Флавия. Предполагаю, что ты по нас не скучаешь, и мы по тебе тоже нет. Тетушка Фелисити говорит, что тебя сослали в Канаду, и надеюсь, она не ошибается. Шучу.

Твоя сестрица Офелия притворяется, что я ей нравлюсь, но это не так. Я понимаю это по тому, что она не может смотреть мне прямо в глаза. Дафна нормальная, если не считать ее книжки. Я не удивлюсь, если ее глаза выпадут прямо на страницу, покатятся на пол, по коридору, вниз по лестнице, через вестибюль и дальше по холмам и долам. Я даже не стану их ловить.

Вчера я обнаружила хохлатую кукушку (Clamator glandarius) неподалеку от старого скворечника в маленьком лесочке на востоке Висто. Хотя в этих местах она редкость, она напомнила мне о тебе, о чем я и сказала Доггеру. Шучу.

Я изучила атлас и подсчитала, что ты ровно в трех тысячах пятистах пяти милях от Букшоу. Ура! Ура! Ура!

Привет от плохой кузины,

Ундины де Люс

Я не осознавала, как меня ранили ее слова, пока слезинка не упала на страницу и не размазала карандашные буквы.

Нахалка! Чертова нахалка!

Поскольку Ундина потеряла свою смертельно опасную мать Лену де Люс, которая недавно погибла, ее взяли на воспитание в Букшоу — проявление «доброты к незнакомцам», как выразилась Даффи; предполагаю, что я должна быть к ней более милосердна.

Но я не могу.

Одна мысль об отвратительной Ундине, подлизывающейся к Доггеру, заставляла мое сердце сжиматься. Мысль о том, что она носится по моим коридорам, сует нос в мои комнаты и дышит пыльным воздухом, который по праву принадлежит мне, была невыносима.

Настоящая мука.

Но по крайней мере она потрудилась найти время и написать мне, не так ли? В отличие от Фели и Даффи.

И тетушки Фелисити.

И отца.

Очевидно, и это было понятно с самого начала, что я отверженная.

Внезапный и неожиданно холодный порыв ветра подхватил мертвые листья и закружил их по дорожке с жутким шорохом старых костей, переворачивающихся в заплесневелых гробах в забытом подземном царстве.

Какая им польза от архангела Михаила, если сотни тысяч архангелов не могут уберечь ни одного из них от превращения в отвратительную зеленую плесень?

И более того: какая польза от него лично мне?

Или кому бы то ни было еще?

В этот момент я усомнилась в своей вере.

— Надеюсь, я не помешала.

Я подняла голову и увидела миссис Баннерман, смотревшую на меня довольно странным взглядом, склонив голову набок и словно изучая мою душу.

Сидя посреди разбросанных ветром осенних листьев с закапанным слезами письмом на коленях, я, должно быть, напомнила ей Роксану из последнего акта «Сирано де Бержерака».

Я смяла письмо и сунула его в карман жакета.

— Новости из дома? — поинтересовалась она.

Я нацепила на лицо хмурую улыбку и пожала плечами.

— Иногда бывает, — продолжила она, — что письмо из дома кажется пришедшим из другого мира… все равно что с Юпитера.

Я кивнула.

— Тебя беспокоит что-нибудь конкретное? Я могу тебе чем-нибудь помочь?

Я долго и мучительно думала, прежде чем ответить.

— Да, — наконец сказала я. — Скажите мне, что случилось с Клариссой Брейзеноуз.

Глава 19

Воздух внезапно сгустился и стал непригодным для дыхания — или это просто игра моего воображения?

Миссис Баннерман и я уставились друг на друга, не в силах — или не желая — отвести взгляд.

Я зашла слишком далеко? Перегнула палку? По опыту я знала, что это обычно случается, когда ты наименее уверена в себе.

Какой юной выглядела мисс Баннерман в этот долгий миг! Аккуратно уложенные волосы, со вкусом подобранная помада (почти незаметная, какой и должна быть помада, особенно если ее используют вопреки правилам) — мисс Баннерман казалась ровесницей моей сестры Фели, как я заметила еще во время первого завтрака в академии. Трудно поверить, что эту сдержанную молодую женщину судили за убийство и оправдали.

Потом она внезапно заговорила. Чары разрушились.

— Завтра утром, — произнесла она. — Обычное время и место.

И с этими словами она ушла.

Я не могла уснуть. В моей темной спальне часы тянулись, как кисель. Мозг же, наоборот, разрывали вопросы: почему нет новостей о трупе в камине? Почему нет реакции от внешнего мира?

Или всю эту историю замели под ковер мисс Фолторн? Она каким-то образом сорвала расследование инспектора Грейвенхерста?

Или дело пошло… еще выше?

Или это все выжидательная тактика? Хитрая игра кошки и мышки, в которую играют на огромном канадском игровом поле, слишком большом для моего понимания?

Почему мисс Фолторн села в машину Райерсона Рейнсмита в центре суетливой улицы Данфорт? Наверняка, если заседание совета попечителей планировалось провести за стенами академии, он бы забрал ее у дверей мисс Бодикот. Может, они не хотели, чтобы их видели? Возможно ли, чтобы у них было то, что Фели именует «романом», а Даффи — «интрижкой»?

Маловероятно. Не могу представить, чтобы Дорси Рейнсмит спустила своего выдрессированного мужа с невидимого золоченого поводка и позволила ему подобные проделки.

Должна признать, что я не в курсе подробностей того, что происходит во время вышеупомянутых интрижек, но поскольку я всегда держу ушки на макушке, я слышала достаточно, чтобы выдвинуть неплохую — и довольно неожиданную — гипотезу.

Хуже всего, если эту парочку связывает не любовь или банальная страсть, а преступный сговор.

Утопая по колено в этом мутном море идей, я брела куда глаза глядят, пока не наткнулась на скалистый пляж и не обнаружила себя на западной лужайке в Букшоу.

Я подкралась поближе, по непонятным причинам стараясь никому не попасться на глаза.

Отец склонился над своим столом, прикрыв глаза руками. Напротив него сидела фигура в черном, чье лицо я не могла разглядеть. Между ними стояла шахматная доска.

Я наблюдала за ними из тени, и мое сердце стучало все быстрее и быстрее, как будто внутри моего организма огромная невидимая рука ухватилась за гигантский медный рычаг с надписью «Скорость» и неторопливо, но решительно двигала его вперед.

Фигура в черном протянула руку и переместила одну из шахматных фигур, стоявших на доске. Девочка в темном костюме и шляпе-панамке.

Преисполненным боли взглядом отец посмотрел на своего противника. Казалось, прошла целая вечность, хотя на самом деле не больше нескольких секунд, потому что во сне время тянется, как воск, перед тем как отец протянул руку — я могла рассмотреть каждый рвущий мне душу тонкий волосок на тыльной стороне ладони, — сжал серебряную фигурку и дрожащими пальцами двинул ее вперед.

И я увидела, что серебряная фигурка в руке отца — это архангел Михаил, а девочка в темном костюме — я.

Мне хотелось заплакать, но не получалось.

И как будто услышав мой безмолвный плач, отец повернул лицо к окну и взглянул мне в глаза.

На этот раз я закричала и проснулась, отчаянно хватаясь за подушку, словно это спасательный круг. Мое сердце колотилось, как адская машина.

Меня кто-нибудь слышал?

Я насторожила уши, пытаясь уловить скрип половиц или приближающиеся шаги.

Но в женской академии мисс Бодикот царили полная тишина и мрак.

В эту секунду зазвенел будильник, и со мной чуть не случился прискорбный инцидент, но я схватила его и быстро выключила. Циферблат сказал мне, что сейчас три часа утра.

Время идти в химическую лабораторию мисс Баннерман.

Я на ощупь добрела до умывальника, умыла глаза и хорошенько потерла лицо влажным полотенцем.

Нет ничего лучше трения, чтобы быстро придать щекам розовый оттенок. Я же не хочу выглядеть как ходячая смерть, как любит говаривать миссис Мюллет.

После этого я оделась и бесшумно спустилась по ступенькам.

— Доброе утро, — приветствовала меня мисс Баннерман. Она уже кипятила чайник. — Я слышала твой будильник.

Неужели? Или в ее словах есть скрытое послание? Я не поняла, поэтому пожала плечами.

— Я проснулась до того, как он зазвонил, — объяснила я. — Но не успела выключить его вовремя.

— Не выключила его вовремя, — поправила меня мисс Баннерман.

Похоже, меня ждет тот еще денек. Уже понятно.

Как только люди получают над тобой власть, поразительно, как быстро их хватка распространяется на все стороны твоей жизни. Сначала они просто учат тебя азам безобидной географии, а потом ты ловишь их на том, что они критикуют твою манеру стоять или дышать. Я уже заметила это в случае с мисс Фолторн, а теперь то же самое происходит с мисс Баннерман.

Моя автоматическая реакция на такое поведение — отгородиться стеной льда. Во все времена ледяные голубые глаза де Люсов останавливали многих нарушителей на пороге и лошадей на скаку.

Мисс Баннерман рассмеялась.

— Это бесполезно, Флавия, — сказала она. — Просто бесполезно. Ты выглядишь как труп, в чей склеп вторглись грабители могил. Прости, но это так.

На моем лице против моей воли появилась ледяная улыбка.

— Твой успех здесь в значительной мере будет зависеть от твоего умения контролировать свои реакции: то, что эксперты сейчас начали называть «языком тела».

Прискорбно, но отвисшая челюсть, кажется, выдала меня.

— Видишь? Тебе надо тренировать невозмутимое выражение лица. Может случиться, что когда-нибудь от этого будет зависеть твоя жизнь.

— Если кто-то попросит меня выйти за него замуж, например?

Не знаю, откуда взялись эти слова. Временами боги (или демоны) развлекаются, говоря нашими ртами, и это явно был именно такой случай.

Я отродясь не думала ни о своей свадьбе, ни о свадьбе кого-то из моих знакомых, ну надо же.

— Именно, — ответила мисс Баннерман. — Рада, что ты понимаешь.

Она одарила меня улыбкой, которую я не смогла расшифровать: она сузила глаза и приподняла только уголки губ. Что бы это значило?

Я смотрела на нее в ожидании следующих сигналов, но они не воспоследовали.

И тут осознание ударило меня словно молотком: одобрение. Она дала понять, что одобряет меня, и поскольку это был первый раз в моей жизни, неудивительно, что я не сразу его узнала.

Как пламя медленно охватывает сухое полено в очаге, так в мое существо начало прокрадываться что-то теплое.

Так вот как оно ощущается, одобрение! Легко можно стать от него зависимым.

Мысль об очаге напомнила мне о камине в «Эдит Клейвелл» и свертке, который оттуда вывалился. И конечно же о пропавшей Клариссе Брейзеноуз.

Именно поэтому я здесь, не так ли?

Я сделала глубокий вдох и бросилась в неизведанные воды.

— Брейзеноуз-старшая, — произнесла я и подождала ответа. В разговоре между взрослыми людьми нет необходимости формулировать длинные вопросы, как в детстве. На самом деле это вовсе не вопрос, верно? Скорее упоминание о пропавшем человеке.

— И что она? — спросила мисс Баннерман.

— Она получила медаль или медальон святого Михаила, или как он там называется, и исчезла.

— Неужели?

Выражение лица мисс Баннерман ни капли не изменилось.

Явно с одобрением она ждала, пока я продолжу. Я постепенно узнавала шаги этого танца, медленно переставляя одну ногу за другой.

Разумеется, я знаю, что мне запрещено задавать личные вопросы о других девочках, но относится ли то же самое ограничение к преподавателям? Единственный способ выяснить — спросить, но так, чтобы это не выглядело вопросом.

Это все так чертовски сложно.

И все же восхитительно.

Даффи до смерти утомила меня одним дождливым субботним днем, читая вслух «Диалоги» Платона, в которых стайка изнеженных мужчин — по крайней мере, они произвели на меня такое впечатление — таскалась по залитому солнцем двору следом за своим учителем и задавала правильные вопросы, позволявшие ему забивать свои логические гвозди с максимальной эффективностью.

Они вели себя как партнеры, подающие реплики великому комедианту, и фон для того, чтобы он лучше выглядел.

«Что за бред собачий», — подумала я тогда и высказала свое мнение Даффи.

Но что, если мир устроен именно так?

Я была убита наповал — практически буквально. Мне пришлось опереться о край стола, чтобы сохранить равновесие.

— Да, — повторила я, пытаясь освоить навыки ходьбы по качающейся палубе. — Так и есть. Она получила святого Михаила и исчезла. — Я сделала глубокий вдох и продолжила: — Но она была тут прошлым вечером. Она до сих пор тут.

— Неужели? — сказала мисс Баннерман, лукаво выгибая бровь.

— Да, — подтвердила я. — Ее видели рядом с прачечной.

— Правда? Как ты узнала?

Я наслаждалась каждой секундой: схваткой умов, в которой вопросы становятся ответами и, наоборот, кривым зеркалом, в котором ничто не пропадает.

Или все пропадает.

Льюис Кэрролл со своей «Алисой в Зазеркалье» был совершенно прав. Реальность не имеет никакого смысла.

— Потому что она никогда не исчезала. — Я совершила решительный шаг. — Никогда не умирала. И то же самое с Уэнтворт и ле Маршан, — добавила я.

— Гммм, — протянула мисс Баннерман.

Идеальный ответ.

Она провела указательным пальцем над ухом, поправляя пытавшуюся выбиться прядь.

— Ну что ж, — сказала она, поворачиваясь к водородному спектрофотометру, за которым работала, когда я вошла в комнату. — Давай-ка выясним, почему ножки этой сатурнии луны содержат следы мышьяка. Любопытная загадка.

И я не могла с ней не согласиться.

Глава 20

Я до сих пор ни словом не упомянула церковь и часовню, надеясь, что меня минует чаша сия. Женская академия мисс Бодикот, находясь на короткой ноге с Церковью Англии, или англиканской церковью, как ее называют тут, в колониях (или епископальной к югу от границы, в Соединенных Штатах Америки), исполняла все полагающиеся ритуалы: ежеутреннее богослужение, проводившееся в том месте, где в монастыре располагалась часовня, торжественная линейка по воскресеньям и поход в ближайший собор для получения полной дозы Священного Писания и унылых предостережений.

Я сказала «торжественная линейка»? Мне следовало бы выразиться точнее: торжественная потасовка. Легче надрессировать свору охотничьих гончих петь ораторию Баха, чем заставить стайку девочек шествовать правильной колонной по широкой улице пред очами всей честной публики, и чтобы при этом никто не выкинул какое-нибудь коленце.

Обычный порядок был таков: во главе построения — мисс Фолторн и преподаватели, следом идут девочки, располагаясь по классам — от первого до шестого, и Джумбо в качестве старосты замыкает колонну.

Вокруг Джумбо обычно собирались преступницы, пользовавшиеся возможностью вволю покурить на свежем воздухе: Фабиан, ван Арк и парочка нарушительниц помоложе, учившихся затягиваться.

Поэтому в конце колонны постоянно и обильно кашляли, отхаркивались и сплевывали.

Время от времени мы встречали прогуливающихся людей или догоняли взрослых прихожан, двигавшихся в том же направлении и порой смотревших в ужасе на то, что должно было напоминать прогулку пациентов Торонтского бесплатного госпиталя для туберкулезных больных.

— Это просто еда! — задыхалась ван Арк, стуча себя по груди, когда мы шли мимо. — Просто язык и бобы. — Что не объясняло сигаретный дым, поднимавшийся из уголков ее рта.

Хотя я вышла вместе с четвертым классом, мне постепенно удалось перебраться в конец колонны благодаря простому приемчику: я два раза останавливалась якобы завязать шнурки. Я присоединилась к колонне как раз в тот момент, когда подошла Скарлетт.

— Точка-тире-тире-точка, точка-тире-точка, точка-точка, точка-тире-тире, точка, тире, — сказала я. «Привет».

— Тире-тире-тире-тире, тире-тире-тире-тире, тире-тире-тире-тире, — ответила она. «Ш-ш-ш».

Минуту мы шли в молчании, а потом я прошептала:

— Как думаешь, что с ней случилось? С Брейзеноуз?

Она уставилась на меня огромными глазами.

— Не могу тебе сказать, — отозвалась она. — Так что перестань спрашивать.

В этом не было ни малейшего смысла. В лагере Скарлетт с удовольствием болтала о том, что на днях поздно вечером видела девочку, предположительно пропавшую два года назад, а теперь не хотела даже предположить, в чем дело.

Чего — или кого? — она боится?

У меня не оставалось выбора, кроме как выложить все карты на стол. Рискованно, но другого пути нет. Это мой долг.

Тетушка Фелисити не раз читала мне лекции на тему моего фамильного долга.

«Твой долг станет для тебя так ясен, как будто это белая линия, начертанная посреди дороги, — говорила она. — Ты должна следовать ему, Флавия».

Слова моей пожилой тетушки так четко прозвучали у меня в голове, словно она шла рядом со мной.

«Даже если дело идет к убийству?» — спросила тогда я.

«Даже если дело идет к убийству».

Что ж, дело привело к убийству, не так ли? Этот обуглившийся обезглавленный труп девушки, кем бы она ни была, который вывалился из моего камина и прокатился по полу, явно не жертва самоубийства.

Я сделала глубокий вдох, подалась к Скарлетт и прошептала ей на ухо:

— А ты тоже пристрастилась к сэндвичам с фазаном?

Эти слова произвели на Амелию Скарлетт поразительное воздействие. От ее лица отхлынула вся кровь. Она остановилась так неожиданно, что Фабиан, шедшая следом за ней, налетела на нее, упала на колени и, увидев, что порвала колготки, произнесла слово, которое не полагается знать девочке из женской академии мисс Бодикот.

Я сразу же поняла, что сделала ошибку.

— Живее, дурочки, — сказала Джумбо. — Из-за вас мы все потеряем очки. Идите в конце колонны.

Таким образом мы со Скарлетт оказались замыкающими и шли молча, словно воды в рот набрали, плечом к плечу, но не зная, что сказать друг другу.

Пройдя ярдов сто в расстроенных чувствах, она ускорила шаг и через некоторое время потерялась среди четвероклассниц.

Приходской священник — хрупкий пожилой человек с огромной гривой седых волос — казался впередсмотрящим в «вороньем гнезде» на корабле посреди бурного моря. Каждый из нас, утверждал он, — не более как ступенька лестницы, воздвигаемой к вящей славе Божией.

Я легко могла представить, как он покачивается из стороны в сторону в своем высоком гнезде, словно на ступеньке, но что насчет меня?

Нет уж, спасибо!

Сама эта идея заставляла меня отвергать все происходящее, так что когда он наконец благословил нас и спустился вниз, присоединяясь к нам, и все запели псалом, я приложила все усилия, чтобы отмежеваться от остальных, и начала коверкать слова.

И никто не заметил. Как всегда.

Только Фели замечала такие проделки. Сидя на органной скамье в Святом Танкреде, моя старшая сестрица слышала мое малейшее отклонение от текста и оборачивалась, прожигая меня пылающим взором.

Внезапно мне стало больно.

«Боже мой! — подумала я. — Как мне ее не хватает!»

И словно она была тут, я снова начала петь как положено:

Ангелы, нам помогите

Вознестись на высоту.

Старцы, юноши и дети,

Все творенья, там и тут.

Так оно и есть, верно? Вот кто мы — творенья, там и тут. А не старый металлолом, собранный, словно конструктор, неведомым строителем, — ни за что!

Я перевела взгляд на мисс Баннерман. Я задумалась: о чем она размышляет? О том, что она часть лестницы? Она лишь на волосок разминулась с самой ужасной лестницей во всем мире. Думаю, что свидание с палачом — не то, что можно легко забыть.

И вот она здесь, с высоко поднятой головой, поет псалмы, блестя глазами и загадочно улыбаясь, словно наука — ее спаситель.

…Как будто она знает то, что остальным неведомо.

Может, так и есть. Может…

В этот момент я поняла, что мне надо сделать. Неудивительно: я давно собиралась.

В большинстве церквей существует неписаное правило, что если прихожанину стало плохо, его нельзя трогать. Звучит так: «Мы не сделали то, что должны были сделать; и сделали то, что не должны были делать; не видать нам исцеления». И на следующей фразе я выбегаю, прикрыв рот рукой, через ближайший выход.

Хорошее правило, я им уже не раз пользовалась.

Едва прозвучали последние ноты органа, как я одарила мисс Баннерман неловкой извиняющейся улыбкой.

— Прошу прощения, — выдавила я, проталкиваясь к краю скамьи, и убежала.

Вся академия сейчас находилась здесь, в церкви, и пробудет тут еще минимум час. Я повернула голову к востоку и припустила, как испуганный заяц.

Мне надо допросить Коллингсвуд без помех, и сейчас самое подходящее время. После промывки желудка, которую я ей устроила, и хорошего ночного сна она должна чувствовать себя достаточно здоровой для хорошего допроса.

…Как я и предполагала, в мисс Бодикот царила совершенная тишина.

Когда находишься в одиночестве в пустом здании, которое тебе не принадлежит, всегда чувствуешь смутную неловкость. Как будто его настоящие обитатели куда-то ушли, и сквозь деревянные панели просачиваются призраки прежних хозяев, чтобы защитить свою территорию. И пусть ты их не видишь, ты чувствуешь их недружелюбное присутствие и иногда даже ощущаешь их запах; что-то висит в воздухе, что дает тебе понять: ты не один, незваный гость.

«Что видели эти старые сводчатые потолки? — подумала я. — Какие трагедии разыгрывались в этих древних залах?»

По спине у меня побежали мурашки.

Я бросилась наверх по холодной темной лестнице и влетела в лазарет с таким видом, будто за мной гонятся все демоны ада.

Постель Коллингсвуд скрывали мрачные занавески.

— Быстро, — хрипло прошептала я, — вставай. Одевайся. Я вытащу тебя отсюда.

Кольца взвизгнули по карнизу, когда я отдернула занавеску.

Постель Коллингсвуд не просто была пустой: она была застелена самым аккуратным и тщательным образом, как будто ее готовили для журнальной фотографии.

— Так-так, — раздался голос за моей спиной, и я резко обернулась.

Райерсон Рейнсмит закрывал замки черного кожаного докторского портфеля.

Конечно же! Флавия, ты идиотка!

Доктор Рейнсмит, называла его жена на корабле, а я не поняла, потому что не хотела ничего слышать.

Именно Рейнсмит давал Коллингсвуд хлоралгидрат. И именно Рейнсмита имела в виду Фицгиббон, говоря, что доктор зайдет попозже. Как я могла быть такой дурой?

— Где Коллингсвуд? — настойчиво спросила я. — Что вы с ней сделали?

— Конфиденциальность между доктором и пациентом запрещает мне отвечать на этот вопрос, — спокойно произнес Райерсон Рейнсмит. — Кроме того, я здесь ответственный. Это мой лазарет. Это я должен задавать вопросы.

— А он прав, знаешь ли, — раздался голос за моей спиной, и я опять повернулась.

Ко мне бесшумно подкралась Дорси Рейнсмит.

Мне следовало догадаться.

Она была одета в песочного цвета платье с пышной юбкой, подхваченной в талии широким поясом. Кто знает, какое оружие она прячет в этих складках? Там достаточно места для дюжины топоров.

— Ты не должна здесь находиться, — заявила она. — Почему ты не в церкви с остальными?

— Где Коллингсвуд? — снова спросила я. — Что вы с ней сделали?

— Она перенесла тяжелый шок, — сказал Рейнсмит. — Ей необходимы тишина и покой, чтобы окончательно выздороветь.

Но от меня так просто не отделаешься.

— Где она? Что вы с ней сделали?

— Дорси, — сказал он жене, кивнув головой.

Я не хотела, чтобы меня схватили и облачили в смирительную рубашку. Поэтому я сделала то, что сделала бы любая разумная девочка в моих обстоятельствах: дала деру.

Я выскочила из комнаты и понеслась по ступенькам.

— Останови ее, Райерсон! — закричала Дорси, но бесполезно. Я моложе, быстрее и у меня фора.

Внизу лестницы я оглянулась и увидела их бледные лица, словно две луны, уставившиеся на меня с небес.

Я выстрелила в них ехидной усмешкой, чувствуя себя зайцем, сбежавшим от лисы, развернулась на каблуках и влетела прямо в грудь инспектора Грейвенхерста.

Я чуть не сшибла его с ног.

Инспектор казался еще более удивленным, чем я.

Давно он тут стоит? Что он видел и слышал?

Очевидно — по крайней мере, для меня, — что он пришел в мисс Бодикот, чтобы в спокойной обстановке воскресного утра провести обыск. В конце концов, двери открыты от рассвета до заката, да и кто в здравом уме и трезвой памяти рискнет войти в эту мрачную крепость?

Вопрос заключался в следующем: кто из нас пришел в большее замешательство?

Я внезапно оказалась перед выбором, и у меня была лишь секунда на размышления о том, как поступить: спустить ли всех собак на Рейнсмитов за то, что они сделали с Коллингсвуд, или промолчать и впоследствии воспользоваться своим преимуществом?

Что ж, если вы хорошо знаете Флавию де Люс, ответ очевиден.

— О, инспектор, — сказала я и, стыдно признаться, захлопала ресницами. — Я так надеялась снова вас увидеть. Повезло ли вам опознать тело из камина?

О, Флавия! Ты просто язва! Что за наглость так сформулировать вопрос в адрес бедного инспектора! «Повезло?» Как будто полиция Торонто может расследовать дела, только бросая кости или доставая лотерейные билеты из шляпы какого-нибудь пухлого констебля.

— На самом деле да, мисс де Люс, — ответил он. — Это было в передовицах всех газет. Но, по-видимому, в мисс Бодикот вы их не получаете?

Так-так. Уоллес Скруп все-таки заполучил свою историю.

Не зная, что сказать, я бросила взгляд на два лица, продолжавшие тупо смотреть на нас с лестничного пролета, словно загримированный хор, ожидающий выхода на сцену.

Инспектор проследил за моим взглядом и увидел Рейнсмитов.

— А, доктор Рейнсмит, — сказал он. — Доброе утро. Возможно, поскольку вы были патологоанатомом, проводившим осмотр, вы лучше меня ответите на вопрос юной леди?

Патологоанатом? Райерсон Рейнсмит — патологоанатом? Не только доктор и председатель совета опекунов академии?

Невероятно. И как чертовски опасно!

Но на этот вопрос ответил не Райерсон Рейнсмит. По лестнице по направлению ко мне начала медленно спускаться Дорси Рейнсмит.

— С удовольствием, инспектор, — произнесла она. — Предоставьте это мне.

Глава 21

Полагаю, мне стоило бы закричать, но я не смогла. Вместо этого я как завороженная наблюдала, как инспектор кивнул и скрылся за дверью.

Явившийся незваным гостем в пустую школу и пойманный на горячем, он хотел убраться отсюда как можно скорее.

И я осталась наедине с Рейнсмитами.

Выбор у меня был невелик. Поскольку недавние обстоятельства привели к тому, что я снова начала грызть ногти, в качестве оружия у меня оставались только кулаки и ноги.

Какая жалость, что я не выудила из Доггера больше подробностей о системе джиу-джитсу «Кано», которую, как он признался, он когда-то изучал. Сейчас мне бы пригодилось знание парочки смертельных ударов: быстрый тычок туда и рассчитанный выпад сюда — и гнусные Рейнсмиты валялись бы без сознания.

Но грустная правда заключается в том, что я была совершенно ошарашена при мысли о том, что Дорси Рейнсмит — Дорси Рейнсмит! — не просто доктор, но и патологоанатом, осматривавший тело из камина, и мой мозг подвергся глубокой заморозке, которую, должно быть, испытывал только капитан Скотт в Антарктиде.

— Ух! — вот и все, что я сумела из себя выдавить.

Тем временем Дорси медленно и осторожно стекала по ступенькам с таким видом, будто приближается к извивающейся на обочине гремучей змее, которую переехал автомобиль.

У меня возникло жуткое чувство, что она сейчас достанет откуда-то из своего обширного наряда одеяло и набросит его мне на голову.

Ее рот беззвучно шевелился.

И тут я осознала, что она обращается ко мне, а я не слушаю.

— …очень сильный шок, — говорила она.

Шок? О ком она говорит? О Коллингсвуд? Или обо мне?

Они собираются завернуть меня во влажную простыню и напичкать хлоралгидратом? Флавию де Люс тоже поджидает камин?

Только сейчас я наконец осознала, как же далеко я от дома, насколько я растеряна и как мне не хватает возможности выспаться. В привычных обстоятельствах я бы уже воздала Рейнсмитам по заслугам и отряхивала руки — но не в этот раз. Я знала, что сражаюсь за собственную жизнь.

Я начала медленно пятиться от спускающейся Дорси, шаг в шаг, словно в смертельном танго, все ближе и ближе подходя к двери.

— Постой, — сказала она. — Ты не понимаешь.

О, я понимаю, мисс Снотворное. Я слишком хорошо все понимаю.

Обычный человек редко задумывается о том, что с ним может сотворить парочка склонных к убийствам докторов. От одной этой мысли кровь стынет в жилах.

Например, они могут удалить мои органы — медленно, по одному, пока на секционном столе останутся только мои глазные яблоки, бешено вращающиеся в поисках исчезнувших рук и ног.

Или, например, они могут… но довольно!

Я знала, что у меня будет только один шанс — один-единственный — выкрутиться из неприятного положения.

Бежать? Напасть? Или использовать свои мозги.

Решение пришло легко.

— Папочка! — воскликнула я, бросив взгляд в пустой коридор. — Посмотри, кто тут. Мистер и миссис Рейнсмит!

В реальности, если бы я только попробовала назвать отца папочкой, мы бы оба умерли от ужаса на месте. Но это не реальная жизнь — это импровизированный театр, в котором я пытаюсь спасти свою шкуру.

И с этим жутким словом «папочка» на устах я неторопливо с распростертыми объятиями пошла к моему невидимому родителю, который находился, так сказать, за кулисами.

— Надеюсь, полет не слишком утомил тебя? — громко спросила я, оказавшись за пределами их поля зрения.

Сработало!

Насколько я могла судить, Рейнсмиты застыли на лестнице, не шевеля ни единым мускулом, пока я не вышла потихоньку через черный ход и не добралась до прачечной.

Ключ, который я присвоила, позволил мне в три секунды — я считала — попасть в этот адский храм чистоты (эту фразочку я позаимствовала у Даффи, которая всегда называла так «Армфилдс» — единственную лондонскую химчистку, которой отец доверял свой ветхий гардероб, за исключением белья — его разрешалось стирать, гладить, крахмалить и складывать аккуратными стопками исключительно миссис Мюллет).

И снова мое сердце сжалось от боли. Я сглотнула и окинула взглядом огромное помещение прачечной.

Запри дверь! — скомандовал внутренний голос, и я повиновалась.

Дело было в воскресенье, так что в прачечной было холодно и неприветливо и, поскольку стиральные машины и бойлеры были отключены, тут было тихо, как в могиле.

Я вздрогнула. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой нарушительницей, а это говорит о многом.

Минуту или две я неподвижно стояла, прислушиваясь. Ни звука. Наверняка, даже если у Рейнсмитов хватило бы пороху последовать за мной, я бы услышала шаги — благодаря гравию на дорожке.

Тем временем я вполне могу извлечь пользу из того, что я оказалась заперта в прачечной и проведу здесь некоторое время.

Что может послужить лучшим поводом для хорошенького славного обыска?

В мой первый визит в эту адскую дыру я мельком заметила маленькую комнатушку в углу — на самом деле не более чем отсек, — похожую на кабинет.

Вполне можно начать оттуда.

Старый деревянный стол с древним телефонным аппаратом и механический стул с торчащими пружинами занимали почти все место. На задней стене были полки, заставленные бухгалтерскими книгами, переплетенными в лен, с указанием временного диапазона на корешках: 1943-46, 1931-35 и так далее.

Я по очереди вытащила все ящики стола. Из шести два были пусты, а в остальных шести хранилась всякая ерунда: печати, чернила, заплесневевшие останки сэндвича с сыром в вощеной бумаге, бутылка с лосьоном «Джергенс», аспирин, пара резиновых перчаток и две книжки в мягкой обложке с загнутыми страницами: «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей» Дейла Карнеги и «Как перестать беспокоиться и начать жить» его же.

Не очень вдохновляет.

Но в нижнем правом ящике обнаружился пухлый телефонный справочник, его обложка завернулась вверх и застряла в направляющем рельсе. Я не могла достать его и заглянуть за него, не встав на четвереньки на антисанитарный каменный пол.

Выгнув локоть под немыслимым углом, я умудрилась засунуть ладонь под застрявшую книгу. Мои пальцы нащупали что-то пушистое.

Первая мысль моя была, что это дохлая мышь: она грызла сэндвич с сыром и отравилась плесенью или с ней случился анафилактический шок.

Я поборола девчачий порыв отдернуть руку и закричать. Просунула пальцы еще глубже, сомкнула их вокруг предмета и вытащила его.

Это оказался носок — красный шерстяной носок. И я сразу же вспомнила, что уже видела такой.

Я внимательно его рассмотрела и вернула на место в ящик. Не со всех тканей можно снять отпечатки пальцев, и шерсть для этого подходит меньше всего. Но я увидела все, что хотела, и обвинения в небрежном обращении с уликами мне ни к чему.

Кроме того, нет смысла брать с собой носок, чтобы сравнить его с тем, который находится в морге.

Переключив внимание на полки с гроссбухами, я взяла последнюю книгу справа, датированную 1950 годом и еще не законченную.

Переплет дохнул пылью и хрустнул, когда я открыла книгу, и в нос мне ударили запахи пота и застарелого крахмала. Это оказалась стиральная опись женской академии мисс Бодикот.

Может ли она пригодиться в моем расследовании? Я припомнила, как однажды миссис Мюллет сказала мне в ответ на презрительную шутку в адрес ее цинковых тазов: «Не смейте воротить нос от своей прачки, мисс, — отрезала она в редком приступе гнева. — Мы знаем, что вы едите, что вы пьете и чем занимаетесь. Стиральная доска может многое рассказать».

Тогда я не поняла, что она имеет в виду, но запомнила эти любопытные слова на будущее, и, кажется, настал их час.

Я пролистала гроссбух. Каждая страница была расчерчена на пять колонок: «Дата», «Имя», «Предмет», «Заметки» и «Стоимость».

Например: 10 сент. 1951, Скарлетт, А., шерст. св. 2, пнтл. 2, колг. 2, блз, плтк. 2, пжм… $1,85.

Из этой записи я поняла, что родителям Амелии Скарлетт выставлен счет на один доллар восемьдесят пять центов за стирку двух шерстяных свитеров, двух пар панталон (предмет туалета, который, как я думала, в наши дни встречается только в неприличных стихах и еще более неприличных песенках), двух пар колготок, блузки, двух носовых платков и пижамы.

Эта запись была из недавних — чуть больше месяца назад.

Что могут рассказать записи двухлетней давности, например сделанные после бала изящных искусств? Наверняка такое выдающееся событие не прошло без пары пролитых стаканов пунша или лимонада.

Я взяла предыдущую книгу. На обложке были наклеены календари 1947, 1948 и 1949 года, некоторые даты были выделены чернилами.

Да, вот он, июнь 1949 года, в котором было четыре субботы: пятое, двенадцатое, девятнадцатое и двадцать шестое число. Бал изящных искусств должен был проходить в одну из них. Но в какую?

До и после девятнадцатого июня было большое количество записей: люди стирали одежду перед балом и после, предположила я. Здесь с поразительным количеством подробностей были записаны все дефекты и пятна повседневной жизни. Например, Доксон М. пролила соляную кислоту на свою блузку во время урока химии; Джонсон С. порвала блузку о проволоку во время массового кросса; а кто-то по фамилии Тервиллигер А. упал с лестницы с двумя фруктовыми пирожными в кармане. Все это было записано в ужасающих, комичных, завораживающих подробностях.

Когда мой взгляд упал на шестое июля, внимание мое привлекло знакомое имя: Брейзеноуз К.

Кларисса Брейзеноуз.

Постойте-ка! Разве она не пропала несколькими неделями ранее? Ночью после бала изящных искусств? И не появилась снова два года спустя — по крайней мере, если верить словам Скарлетт накануне нашей поездки в лагерь? По совпадению, в этот же день я прогуливалась по кладбищу в обществе мисс Фолторн, а на следующий у меня был первый урок химии с мисс Баннерман.

Есть ли тут связь?

Где она была последние шестьсот с лишним дней? И кстати, где она сейчас?

Предположим, что Кларисса Брейзеноуз жива и не стала привидением, вряд ли это ее тело вывалилось из моего камина.

Чье же тогда?

В моем мозгу клубились мысли, словно змеи в яме.

Например, я до сих пор не видела ни единой записи о стирке белья преподавательского состава. Может, они должны сами стирать свои вещи, но насколько это вероятно? Любое учреждение с такой огромной прачечной, как мисс Бодикот, вряд ли откажет своим преподавателям в такой услуге.

Быстрый поиск на полках обнаружил том без пометок.

Ага! Вот оно: Фолторн, Паддикомб, Моут, Баннерман, Фицгиббон — вот они, школьные шишки во всей своей бельевой красе.

Я радовалась примерно секунд шесть с половиной, пока не обнаружила, что в этом гроссбухе нет никаких информативных деталей, в отличие от учениц. Здесь были просто списки вещей, что понятно, поскольку их владельцы не платили за услуги прачечной.

Но чего я ожидала? Пятен цианистого калия на подоле мисс Баннерман в даты, близкие ко дню гибели ее мужа? Вряд ли можно надеяться на подобное везение. В жизни так не бывает, да и в смерти тоже.

Единственной интересной вещью тут была повторяющаяся запись со словом «комбинезон» и именем Келли.

Наконец-то! Вот он, мой неуловимый К.: невидимый человек, который топит бойлеры — или чем он занимался, для чего ему был нужен доступ к прачечной. Человек, чьим ключом я только что воспользовалась, чтобы попасть сюда.

Я сразу же заметила, что Келли постоянно рвал свою одежду и пачкал ее травой, а также один раз дегтем и сырой нефтью.

Я стояла, держа по книжке в каждой руке, когда уголком глаза уловила какое-то движение.

Я резко повернулась и оказалась лицом к лицу со страшным здоровяком. Откуда он тут взялся? Войдя, я заперла за собой дверь, а второй вход в прачечную был через стальные двери в задней части помещения, которые, я это отчетливо видела, была закрыты на засов.

Должно быть, он все время был тут! От одной этой мысли у меня поджались пальцы на ногах.

— Что ты делаешь? — спросил он хрипло.

Меня чуть не сшибли с ног пары алкоголя.

Не надо было иметь мозги Шерлока Холмса, чтобы догадаться, что этот здоровяк предавался пьянству, спрятавшись за бойлерами. Его красные глаза рассказали остальное: это человек, который собирался провести воскресенье, отсыпаясь. По всему миру были сотни таких людей.

— Дверь была открыта, — произнесла я с ноткой укора в голосе — приемчик, которому я научилась от Фели. И помахала перед ним гроссбухом. — Я искала телефон мисс Фолторн. Я собиралась позвонить ей и стоять тут на страже, пока она не придет и не закроет прачечную. То есть, я имею в виду, что я ей уже позвонила и жду, когда она придет.

Тот факт, что сегодня воскресенье и что мисс Фолторн вместе со своим стадом находится далеко отсюда — в церкви, похоже, не имел никакого значения для этого пьянчужки. По крайней мере, я очень на это надеялась.

«Алкоголь невосприимчив к логике», — написал мой покойный дядюшка Тар в одной из своих многочисленных лабораторных записных книжек, хотя неизвестно, узнал ли он об этом на собственном опыте, в ходе химических наблюдений или просто сделал философский вывод, я никогда не могла понять.

— Нет, не надо! — прорычал мужчина, выхватывая книгу у меня из рук. — Здесь есть я. Если дверь открыта… — Он замялся, как будто не мог подобрать слово. — Это я ее открыл, ясно?

Его пропитанное алкоголем дыхание повисло в воздухе, отчего прачечная еще больше напомнила мне дантов ад. Я поймала себя на мысли, что жду, когда у него изо рта потечет лава.

Вот ты и оказалась, Флавия, в звуконепроницаемом каменном помещении наедине с рассерженным пьяным незнакомцем в три раза больше и тяжелее тебя: громилой, который пришибет тебя одним пальцем. И никто тебя не спасет. Ты одна — ум против силы.

— Должно быть, вы мистер Келли, — сказала я, протягивая руку.

Человек-гора попытался сфокусировать взгляд, переступая ногами для сохранения равновесия, и его красные глаза уставились на меня.

— Мисс Фолторн очень хорошо отзывается о вас, — добавила я, — и так часто о вас говорит, что мне кажется, будто мы уже встречались.

И невероятно — вперед вытянулась огромная черная рука-окорок и схватила мою ладонь.

— Как поживаете, мисс Флавия? Эдвард Келли меня зовут.

Меня охватило странное ощущение, и я внезапно увидела его беззащитным ребенком, стоящим перед учителем, который давно уже умер.

«Скажи «Как поживаете», Эдвард».

Он шаркнул ногами, и я поняла, что он давно, очень давно, с тех самых пор не произносил этих слов.

— Как поживаете? — повторил он, словно я не услышала, и его слова прозвучали высокопарно и неуклюже — непривычно для его вялого рта.

— Очень хорошо, благодарю вас, мистер Келли, — сказала я, отнимая руку. — Приятно познакомиться.

Не перегнула ли я палку? Возможно, да, но его реакция показала мне, что я выбрала правильные слова.

— Взаимно, — ответил он, вызывая в памяти старую общепринятую формулировку, — взаимно.

Он потихоньку трезвеет или мне кажется?

— Ну что ж, — сказала я, принимая инициативу, — вижу, нет необходимости беспокоить мисс Фолторн. Думаю, она уже идет сюда, так что я побегу и перехвачу ее по дороге. Она будет рада узнать, что все под контролем.

«Перехватить кого-то» — это фраза, которую я часто слышала в кино, особенно в устах Хопалонга Кэссиди, Рэндольфа Скотта или Роя Роджерса, и она казалась мне более подходящей тут, в Северной Америке, чем дома, в веселой Англии, где ковбойские разговоры случаются не чаще, чем вставные челюсти у кур.

Я шагнула к двери, Келли следил за мной печальным взглядом.

— Очень рада была познакомиться с вами, — сказала я, отчасти ради него, отчасти ради себя.

Мое отступление было настолько торжественным и спокойным, насколько я смогла его изобразить, и мне пришло в голову, что оставлять за собой окаменевших людей становится моей привычкой: сначала Рейнсмиты, теперь вот Эдвард Келли. Если я продолжу, скоро вся планета покроется статуями.

Отдаленный крик и звуки девичьего смеха дали мне понять, что академия вернулась из церкви. Престарелый священник утратил либо энергию, либо идеи, или он вообще почил в бозе прямо на кафедре.

Я двинулась в сторону хоккейного поля, больше всего на свете мечтая остаться в одиночестве. Был чудесный осенний день, солнце пригревало, и мне надо было хорошенько поразмыслить без помех.

Я опустилась на колени в мягкую траву, оперлась ладонями и подставила лицо солнечным лучам, как цветок подсолнуха. Никто не потревожит меня в такой позе, ясно указывающей на то, что я общаюсь с природой.

Я знаю, что поникшие плечи, растрепанные волосы и уставленный в землю взор четко сигнализируют, что девочка расстроена и нуждается в том, чтобы ее утешили легкой беседой или чашечкой чаю; а откинутая назад голова с закрытыми глазами и загадочной улыбкой на поднятом вверх лице дают понять, что человека следует оставить в покое наедине с его мыслями.

Как умно с моей стороны выработать подобную тактику.

— Привет, — послышался голос. — Можно к тебе присоединиться?

Я не открывала глаза и держала рот на замке в надежде, что она уберется.

Уже слишком поздно складывать большой и указательный пальцы в кружок и громко петь «Ом мане падме хум» на манер тибетских лам или пилигримов в «Затерянном горизонте»[22].

— Де Люс…

Я ее проигнорировала.

— Флавия? Тебе лучше?

Я медленно приоткрыла один глаз, как игуана.

Джумбо.

— Да, спасибо, — ответила я и умолкла. Большинство людей чувствуют потребность давать дальнейшие объяснения, но я не из их числа. Молчание — это власть, по крайней мере, до тех пор, пока тебя не загоняют в угол.

— Ты уверена?

— Вполне, спасибо.

В таких разговорах всегда возникает электрическое возбуждение: невидимые щупальца волнения пронзают воздух, словно молнии за холмами.

— Мы беспокоились о тебе. Мисс Фолторн попросила меня убедиться, что с тобой все в порядке.

Я медленно закрыла глаза.

— Да, со мной все хорошо, спасибо.

Невероятно! Сколько я смогу продержаться? Пять минут? Десять?

Час?

Я услышала шорох накрахмаленной юбки, когда Джумбо присела рядом со мной. Что бы ни было у нее на уме, это явно что-то важное, иначе она бы не рисковала испачкаться травой. Ее губы почти коснулись моего уха, когда она устроилась рядом со мной.

— Нам надо поговорить, — произнесла она.

Интересно, за нами наблюдают? Что, если чьи-то глаза следят за нами из высоких слепых окон мисс Бодикот? Мы им покажемся лишь парой крошечных далеких парусов в обширном море травы.

Я медленно открыла глаза.

— Я думала о медали святого Михаила, — сказала я, направляя разговор в нужное русло.

— Прошлой или настоящей?

Джумбо неглупа.

Не отвечая на ее вопрос, я пустилась в романтические рассуждения.

— Все время представляю себе, каково это: стоять на сцене перед всеми этими людьми, получить в награду серебряного архангела из рук… кстати, кто выдает награды?

— Доктор Рейнсмит.

— Он или она? — Я постаралась сдержать свое волнение.

— Он, конечно. Она просто приходит на пирожные с шампанским.

Джумбо должна знать, поняла я. Во время исчезновения Брейзеноуз-старшей Джумбо была в пятом классе. И, как и Брейзеноуз, она тут уже сто лет.

— А как это было два года назад, когда Брейзеноуз получила эту медаль?

— Осторожно, — неожиданно прошипела Джумбо.

— Почему? — спросила я.

Под ярким солнцем так легко быть смелой.

— Вещи не такие, какими кажутся, — ответила она.

Я хотела было сказать ей, что знаю об этом с тех пор, как себя помню, но сдержалась.

— Ты идешь навстречу настоящей опасности, — продолжила Джумбо, — сама того не понимая. Ты уже влипла по уши. Скарлетт пыталась предупредить тебя, и Гремли тоже.

Я тихо села, не желая порвать хрупкую паутину власти, сотканную моими недомолвками. Снаружи я казалась просто упрямой девочкой, сидящей на залитой солнце лужайке, задрав нос.

Но что Джумбо имела в виду? Неужели я могла ошибиться в своих умозаключениях? Не может быть, я уверена.

Но тут мне в голову пришла жуткая мысль: что, если женская академия мисс Бодикот, помимо нашего тайного обучения кодированию, шифрованию и наукам, также готовит из некоторых учениц убийц? Что, если каждая из них — из нас! — должна в качестве некоего жуткого ритуала посвящения убить человека?

Что, если женская академия мисс Бодикот, претендующая на такую набожность, что нужна только табуретка, чтобы забраться на небеса, — на самом деле школа наемных убийц? Академия убийств и увечий?

Может быть, Джумбо пытается сказать мне именно это?

Глава 22

Флавия де Люс, убийца.

Эта мысль возникла не из ниоткуда. Я полагаю, она варилась где-то под крышкой в подсознательной кухне в моей голове уже какое-то время.

Я вспомнила, как несколько лет назад Даффи читала триллер «Личный палач», в котором специальный агент Джек Кросс, он же Икс-9, мстил врагам правительства Ее Величества с использованием таких неизящных мер, как кипячение их крови с помощью мощных радиоволн и связывание их с гигантским кальмаром, добывал признание, привязывая предателя к гребному винту готового вот-вот тронуться эсминца, чью команду тот предал, а на нескольких последних страницах выкалывал глаза знаменитому шпиону барону Ноэлю ван дер Хохштайну (с помощью штопора, входящего в комплект скаутского ножа, — удобное оружие, без которого он не выходил из дома).

Последняя сцена привела Даффи в дикий ужас, она прибежала в мою спальню в три часа ночи и бросилась в кровать, предварительно включив электрический свет, зажегши все свечи и не давая их потушить даже после восхода солнца.

В то время я бы заткнула каждого, кто предположил бы, что в один прекрасный день я сама могу унаследовать мантию Джека Кросса, Икс-9, личного палача, но сейчас я уже не была в этом так уверена. В этом перевернутом с ног на голову мире все возможно.

И все же до настоящего момента мне никогда не приходило в голову, что меня могут заставить убивать.

Конечно, моя мать была членом загадочного Гнезда, главой которого являлась тетушка Фелисити. Это я знала точно, а еще тот факт, что вокруг меня есть и другие — прошедшие подготовку агенты и не только. Например, Гремли выдала себя вопросом о сэндвичах с фазаном. Как же мне хочется расспросить ее, узнать не только о ее связях, но и о моих собственных.

И все это было запрещено. Мне дали ясно понять, что я не должна ни при каких обстоятельствах задавать вопросы любой девочке из мисс Бодикот о ней самой и о других девочках: очень разумное правило, если подумать как следует. Это единственный способ, с помощью которого те из нас, кого избрали для службы, могут держать в тайне свои дела. Те ученицы, кто ни в чем не замешан, — дневные девочки, — просто наше прикрытие.

Они — трутни, а мы — пчелиные матки.

К таким выводам я пришла.

Все это часть великой игры, в которой мы рядовые игроки. Правила неписаны, и мы сами должны о них догадаться: огромный лабиринт, который должна пройти каждая из нас в полном мраке, путем проб и ошибок.

Как это все ловко придумано!

Что, если это все — просто большая мистификация специально для того, чтобы испытать меня? Что, если все, кроме меня, играют роли?

Но нет, напичканная наркотиками Коллингсвуд была слишком реальна. Страх, который я увидела в ее глазах, невозможно имитировать.

— Ты очень спокойна, — заметила Джумбо. Мы так долго молчали, что я чуть не забыла, что она до сих пор здесь.

Я взглянула ей прямо в глаза.

— Знаю, нам запрещено задавать личные вопросы, — сказала я, — но как насчет безличных вопросов? Рейнсмиты — не ученики. Можно ли спросить тебя насчет них?

Этот вопрос уже сам по себе был рискованным. Я осознавала, что Джумбо, будучи старостой, не должна быть скомпрометирована; что ее нельзя просить нарушить правила.

Британскую империю — даже в Канаде — строили не трусы.

Словно солнце после дождя, теплая улыбка разлилась по лицу Джумбо.

— Превосходно! — сказала она. — Высший балл. Конечно, можно.

У меня возникло такое чувство, будто я только что выиграла в Ирландском тотализаторе[23].

По ее словам о шампанском и пирожным я уже догадалась, что Джумбо недолюбливает Дорси Рейнсмит: что если говорить о родстве душ, я уже одной ногой ступила в эту дверь.

— Что они сделали с Коллингсвуд? — осторожно начала я.

— Увезли ее на «скорой», — ответила Джумбо. — Еще до восхода солнца. Я видела из окна.

— Но куда?

— Одному богу ведомо, — ответила Джумбо. — Могу сказать только, что мисс Фолторн и Фицгиббон поехали с ней.

Мне показалось, будто меня ударили в солнечное сплетение.

Мисс Фолторн!

Но в этом есть смысл, не так ли? Я видела, как она садится в машину Райерсона Рейнсмита на Данфорт-авеню. Что могло быть более прямым подтверждением того, что они заодно?

— Что мы будем делать?

Прищурившись, Джумбо медленно возвела очи горе — к пухлым облакам, лениво плывущим по яркому синему небу.

— Ничего, — ответила она.

— Ничего? — моя реакция была такой же быстрой, как передача в теннисе.

— Ничего. Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.

— То есть?

— Думай что хочешь.

Как это раздражает! Как ужасно…

На миг я испытала соблазн бросить на нее вызывающий взгляд, но сумела отвести глаза в сторону и придержать свое мнение при себе.

— Ты напоминаешь мне мою сестру Даффи, — заметила я.

— Отлично, — ответила Джумбо и с этими словами встала на ноги, отряхнула юбку и, не оглядываясь, поспешила к задней части школы.

Я смотрела, как она уходит, и меня охватила печаль: наполовину светлая, наполовину грустная, трудно поддающаяся описанию. Полагаю, я питала великие надежды, что мы с ней вопреки всему станем большими друзьями и все секреты Вселенной, а также женской академии мисс Бодикот развернутся передо мной, словно огромная карта.

Но этому не суждено случиться. Я — это я… она — это она… и мир таков, каков он есть, — у меня все время было это неприятное подозрение.

Я вспомнила о словах, которые однажды Даффи процитировала в гостиной в качестве подарка на день рождения отца:

«Нет человека, что был бы сам по себе, как остров; каждый живущий — часть континента; и если море смоет утес, не станет ли меньше вся Европа?»

Не могу полностью согласиться со старым добрым Джоном Донном. Еще никогда в своей жизни я не чувствовала себя таким островом, как сейчас.

Я — утес, смытый в море.

С дрожащими губами я поднялась с травы и пошла куда глаза глядят — куда угодно, подальше от школы.

По правде говоря, мне надоело быть заложницей собственных эмоций. Мне нужно почувствовать твердую землю под ногами, занимаясь наукой, а не впадать во власть выделяющей влагу железы. В основе своей, если подумать, все сводится к химии, и химия должна быть чудом, а не печалью.

Я нуждалась в новом посвящении: снова работать мозгами, а не слезными железами, руководствоваться холодной логикой, несмотря ни на что. «И будь что будет», как однажды выразилась миссис Мюллет.

Я не могла не улыбнуться при этом воспоминании, и через минуту-другую жизнь снова наладилась. Это магия, которую я еще не понимаю до конца.

К этому времени я добралась до дальней границы хоккейного поля, отмеченной преимущественно стенами и заборами прилегающих владений. В середине высокого забора имелась небольшая калитка, которая вела в неведомые дали. Я открыла ее и просочилась наружу, оказавшись на узкой тропинке, по обе стороны которой были высокие обветшалые кедровые изгороди. Я повернулась боком и пошла, стараясь не касаться неприятной влажной листвы, напоминавшей поникшие страусиные перья в руках у статистов на викторианских похоронах. Отвратительно воняло кошками.

В дальнем конце тропинка выходила на вымощенную камнями и огороженную площадку, которая, по крайней мере зимой, заливалась водой и превращалась в уличный каток. Когда-то это могли быть теннисные корты, но бетонное покрытие давно уже потрескалось и поросло дикой травой.

— Осторожно!

Услышав металлический шорох за спиной, я дернулась, точнее, отскочила в сторону, и увидела маленькое пушечное ядро — фигурку в школьной форме на роликовых коньках, в старых черных солнечных очках и с бешено прыгавшим йо-йо на нитке.

Тем не менее я сразу ее узнала. Это оказалась Гремли.

— Извини! — прокричала она, чуть не задев меня, пронеслась мимо и вошла в крутой правый поворот; ее ноги сложились, как ножницы, и она выглядела так, будто родилась на коньках.

— Постой! — воскликнула я, но она меня не услышала. Гремли улетела в дальний конец катка вместе со своим йо-йо, пересекла его поперек, прокатилась вдоль длинной стороны и понеслась обратно, снова миновав меня.

— Двести двадцать ярдов! — прокричала она, снова молнией пролетая мимо меня и не давая мне возможности сказать хоть слово.

Она снова описала круг по часовой стрелке — комок чистой энергии в маленьком теле.

Я подождала, когда она снова окажется рядом.

— Миссис Рейнсмит? — крикнула я, пытаясь вложить в эти слова вопрос. Она снова прокатилась по длинной стороне катка, затем по короткой, и вот она снова рядом со мной.

— Плохие лекарства! — выкрикнула она.

На следующем круге я промолчала и предоставила ей возможность говорить.

— Так себе. Предыдущая была лучше.

И она снова улетела.

— Предыдущая? — выкрикнула я ей вслед.

Мне пришлось ждать, пока она снова завершит круг, перед тем как ответить.

— Первая жена. Франческа. Исчезла.

Исчезла? Как Брейзеноуз? Как ле Маршан? Как Коллингсвуд?

Едва ли это вероятно. Неужели женская академия мисс Бодикот — последняя остановка на пути к забвению?

Я вытянула руку, согнула ее в локте и просигналила Гремли «стоп». Но она меня проигнорировала.

— Не могу! — выдохнула она, в очередной раз проносясь мимо. — Сто кругов в наказание до обеда.

Я снова терпеливо подождала, когда она сделает круг.

— За отрыжку во время проповеди! — завопила она, и за этими словами последовало лошадиное ржание, повисшее за ней в воздухе, словно длинный, хлопающий на ветру шарф.

Чистое неповиновение.

Думаю, что именно это заставило меня немедленно бросить вызов мисс Фолторн. В конце концов, что они мне сделают?

В воскресный день женская академия мисс Бодикот напоминала викторианское кладбище — например, Хайгейт в Лондоне, если не считать, конечно же, надгробья. Неестественная тишина окутывала это место черной пеленой, как будто малейший звук был смертным грехом. Даже стены и пол, казалось, хотят, чтобы их оставили в покое, — словно я незваный гость.

Я медленно шла по галерее выпускниц, уголком глаза посматривая на портреты в черных рамках. Прямой взгляд казался кощунством.

Но вот Харриет в ее траурной рамке. Я на миг остановилась, медленно прикоснулась пальцами сначала к губам, потом к ней.

Ей приятно?

Я не могла понять. В этом заключается сложность быть дочерью умершей женщины.

Чуть дальше — раньше я ее не замечала — висела Брейзеноуз-старшая, Кларисса. Я узнала ее только потому, что ее имя было выгравировано на маленькой серебряной табличке внизу рамки.

Она была мало похожа на свою младшую сестру. Если не смотреть внимательно, и не заметишь.

Я втянула воздух.

На шее Клариссы висел медальон святого Михаила: тот же самый серебряный архангел с поднятыми крыльями, который в этот самый момент был спрятан в моем кармане.

Я вытащила его и сравнила с фотографией. Никаких сомнений. Несмотря на то, что он оплавился, видно было, что они идентичны.

По моей спине побежали мурашки. Должно быть, фотографию сделали в вечер ее исчезновения — и может быть, вечер ее смерти.

Она исчезла после бала.

Я замедлила шаги, приблизившись к кабинету мисс Фолторн.

«Последний шанс для отступления, — подумала я. — Последний шанс не будить лихо».

В жизни порой приходится делать выбор, после которого нельзя ничего изменить; после которого мир никогда не будет прежним.

Вот он, тот миг, когда ты еще можешь уйти, но если ты так поступишь, ты никогда не узнаешь, что могло бы случиться. Святой Павел по дороге в Дамаск мог заполучить солнечный удар, к примеру, и мир был бы другим местом. Адмирал лорд Нельсон во время битвы при Трафальгаре мог решить, что враг превосходит его количеством, и сбежать под полными парусами.

Я пару секунд размышляла над этими двумя примерами, а затем постучала в дверь мисс Фолторн. Гулкий стук костяшками пальцев по дереву зловещим эхом отозвался от безразличных стен.

Ответа не было, и я снова постучала.

Я уже была готова уйти (к черту святого Павла и адмирала лорда Нельсона), когда раздался голос:

— Входите.

Я ухватилась за холодную дверную ручку, повернула ее, сделала глубокий вдох и вошла в кабинет директрисы.

Мисс Фолторн казалась просто черным силуэтом на фоне яркого окна. Мои привыкшие к сумраку глаза не могли смотреть прямо на нее из-за ослепляющего света. Но я заметила, что у нее влажные глаза.

Как странно. Она была в полном порядке, когда два часа назад мы шли на воскресную службу. Она что, подхватила простуду в каменном мешке церкви?

Она положила бумажный сверток в ящик стола и закрыла его со стуком.

Я неуклюже стояла на одном месте, пока она наконец не сказала:

— Пожалуйста, садись.

Она начала перекладывать папки и красные ручки на столе, и я догадалась, что она пытается овладеть собой.

Но что случилось?

Я ждала, пока она спросит меня о цели моего прихода, но она ничего не говорила, и молчание затягивалось.

— Ну? — наконец произнесла она некоторое время спустя, и это было все.

Я едва верила своим ушам. Это все равно что капитан «Королевы Елизаветы» пригласил вас на мостик и предложил взять штурвал. Неслыханно.

В любом разговоре со взрослыми двенадцатилетняя девочка находится в заведомо слабой позиции. Карты розданы не в ее пользу, и только дурочка будет считать иначе.

И все же вот она, ужасная мисс Фолторн, передает мне управление разговором, не моргнув и глазом. Как я уже сказала, неслыханно.

Что ж, я не упущу такую возможность. Она может никогда больше не представиться.

— Мисс Рейнсмит, — произнесла я. — Первая — Франческа.

Мисс Фолторн не потрудилась скрыть свое изумление.

— Ты действительно выполнила свое домашнее задание, не так ли? — В ее голосе звучали усталость и смирение. Она вытащила из рукава на удивление большой носовой платок, больше подходящий рабочему, и промокнула глаза, словно удаляя соринку. Но она меня не провела.

— Бедная Франческа. Это была трагедия. Ужасная трагедия.

Глазами я умоляла ее продолжать.

— Она утонула. Выпала за борт во время полуночного круиза.

— О боже! — воскликнула я. Это бессмысленная фраза, которую я терпеть не могу в других людях, и я была разочарована от того, что эти слащавые слова вырвались из моего рта. Я попыталась исправить свою оплошность. — Меня заставили поверить, что она исчезла.

«Заставили поверить» — умная фраза: ход в шахматной игре. Она предполагает, что в моей ошибке виноват кто-то другой.

— Полагаю, в некотором роде так и есть, — ответила мисс Фолторн. — Ее тело так и не нашли. Ужасная трагедия. Райерсон — имею в виду, доктор Рейнсмит — был совершенно уничтожен.

Пфуй! — я мысленно сплюнула. Он явно не был настолько уничтожен, чтобы не поскакать к алтарю с жуткой Дорси, когда останки жены номер один еще не упокоились на дне.

Она заметила выражение моего лица.

— Печаль принимает разные формы, Флавия, — спокойно произнесла она. — Я полагала, к настоящему моменту ты должна была это понимать.

Разумеется, она права, и я приняла этот заслуженный удар в сердце.

— Дорси была его протеже. Она оказалась столпом силы, на который он оперся в своем горе.

Столп силы, как однажды сказала Даффи, — это приятные слова, описывающие чрезвычайно властного человека, но я сумела удержать эту мысль при себе.

— Трагедия, — повторила мисс Фолторн, и я в первый раз пришла к мысли, что она говорит искренне.

В то же время в моем мозгу медленно формировалось понимание, что в уравнение следует добавить еще один труп.

Я полагала — во всяком случае, до недавнего времени, — что обугленный труп в камине принадлежал либо Клариссе Брейзеноуз, либо пропавшей ле Маршан… либо Уэнтворт.

Теперь появилась другая возможность, и весьма интригующая к тому же.

Мои нервы были на грани, потому что я подскочила на стуле, когда в дверь постучали и в кабинет просунулась голова Фицгиббон.

— Прошу прощения, мисс Фолторн, — сказала она. — Но Вениринги приехали за Шарлоттой.

Шарлотта Вениринг — бледная плаксивая моль из третьего класса, которая, как о ней говорили, «не преуспевала» в женской академии мисс Бодикот, и по просьбе родителей ее отсылали домой. Быть НП, как это называлось, по мнению девочек означало, что ее изгоняют с позором, и унылый субъект обычно уезжал из академии под покровом ночи навстречу сомнительному будущему.

— Спасибо, Фицгиббон, — отозвалась мисс Фолторн. — Сопроводи их в «святую Урсулу». Я сейчас приду.

С быстрым кивком Фицгиббон скрылась из глаз. Мисс Фолторн медленно поднялась.

— Столп силы, — повторила она, и я поняла, что она имеет в виду Дорси Рейнсмит.

Внезапно она спросила:

— Ты закончила сочинение об Уильяме Палмере? Имей в виду, я не забыла об этом.

— Нет, мисс Фолторн, — ответила я.

У меня не хватило смелости — или других требуемых качеств — признаться, что, если не считать заметок, в которые сунула нос Джумбо, я даже не приступала.

— Что ж, время истекает, — задумчиво произнесла она. — Может, ты захочешь поработать над ним до моего возвращения. Ты можешь сесть за мой стол.

— Да, мисс Фолторн, — послушно сказала я.

Я подождала, пока в коридоре не стихли ее шаги, и устроилась в ее вращающемся кресле.

Так-так, в какой ящик она убрала бумаги?

Ах да, вот они. Второй ящик снизу. Я развернула сверток на столе. Розовая бумага, черные заголовки. Вчерашний выпуск газеты.

МОРНИНГ СТАР

СПЕЦИАЛЬНЫЙ ВЫПУСК ЧЕТЫРЕ ЗВЕЗДЫ

ЧЬЯ ГОЛОВА?

Уоллес Скруп,

криминальный журналист

«Морнинг Стар»

ШОКИРУЮЩЕЕ ВСКРЫТИЕ

Там была фотография вышеупомянутого Скрупа, стоящего на ступеньках здания, по-видимому, суда, с записной книжкой в руке и карандашом наготове.

«Морнинг Стар» выяснила, что труп женщины, обнаруженный в камине женской академии мисс Бодикот в Ист-Йорке, до сих пор не опознан. Вскрытие показало, что хотя тело принадлежит женщине в возрасте от четырнадцати до сорока пяти лет, голова — мужская, мумифицированная, и, вероятно, родом из Древнего Египта. «Ужасная утрата, — сказала патологоанатом доктор Дорси Рейнсмит. — Ужасная находка, неожиданная и необычная». Доктор Рейнсмит добавила, что для консилиума приглашены антропологи из Королевского музея Онтарио. «Но пока что они в таком же замешательстве, как и мы», — призналась она. Официальные лица из музея отказались дать комментарии. «Это полицейское расследование», — сказал представитель по связям с общественностью, пожелавший остаться неизвестным.

Статья была намного длиннее, но повторяла одно и то же с некоторыми вариациями. Единственным подлинным фактом было то, что содержалось в первых нескольких предложениях, а вокруг них накручивались бесконечные нити рассуждений, и я не могла не обратить внимание, что о «Морнинг Стар» говорилось не меньше, чем о чем-либо другом.

Они что-то скрывают?

Я знала, что некоторые детали, которые должны быть известны только убийце, — и кто хоть на миг поверит, что тело в камине — не жертва убийства? — зачастую утаивают от публики.

Если и можно добыть еще какую-то информацию, единственный способ — узнать ее от: а) Дорси Рейнсмит, б) полиции в лице инспектора Грейвенхерста, в) Уоллеса Скрупа.

Выбор был легким. Я потянулась к телефонному справочнику.

Вот оно: «Морнинг Стар». АДелаида 1666.

Вряд ли мисс Фолторн вернется в ближайшие несколько минут. Сейчас или никогда.

Я набрала номер, и мне почти сразу же ответила удивительно жизнерадостная молодая женщина.

— Кто звонит? — спросила она.

— Глория Четтертон, — ответила я. — Мне необходимо поговорить с Уоллесом Скрупом.

Повисла пауза, во время которой, насколько я поняла, она решала, соединять меня или нет.

— О, сестра Мари-Ксавье, — сказала я, наполовину прикрыв трубку ладонью, — могу я попросить вас закрыть дверь в часовню? Я разговариваю с «Морнинг Стар» и не хочу потревожить людей, слушающих мессу. Благодарю вас, сестра. Так любезно с вашей стороны.

— Соединяю, — ответила девушка-оператор. — Пожалуйста, оставайтесь на линии.

Должно быть, она католичка. Мне пришлось ущипнуть себя, чтобы не взорваться.

— Отдел новостей, — послышался неприветливый голос.

— Уоллес Скруп, — отрывисто сказала я. — Он ждет моего звонка.

На том конце послышался глухой стук, когда трубку положили на стол, и я осталась ждать и слушать стук целого взвода печатных машинок.

Сработало! Кровь закипела у меня в жилах!

— Скруп, — раздался голос в трубке.

— Мы встречались в мисс Бодикот, — сказала я, сразу переходя к делу. — У меня есть для вас кое-какая информация.

— Кто это? — настойчиво спросил он. — Мне нужно имя.

— Никаких имен, — ответила я.

В трубке послышался сухой кашель, следом что-то хрустнуло, поскребло и засопело. Я знала, что он только что зажег сигарету, и почти видела, как он сидит на краю стола с сигаретой во рту и карандашом в пожелтевших от никотина пальцах, готовясь записать каждое мое слово.

— Выкладывайте, — сказал он, и я выложила.

— За последние два года в мисс Бодикот пропали три девочки. Их имена — ле Маршан, Коллингсвуд и Брейзеноуз.

— Брейзеноуз — на конце з или с?

— З, — сказала я. На самом деле это была только затравка.

— Я предлагаю обмен. Факт в обмен на факт. Вы делитесь со мной фактом, я делюсь с вами.

— Око за око, — произнес он.

— Именно, — подтвердила я. — Ваша очередь.

— Что вы хотите знать?

— Труп в камине. Имя. Причина смерти.

— Трудно сказать. Очень сильные ожоги. Над этим работают.

— А череп?

— Как я написал в статье, древний, вероятно, египетский.

— Из Королевского музея Онтарио пропал череп? — спросила я.

— Умница. Они выясняют этот вопрос, да.

В нашей беседе наметилось некоторое затишье, во время которого я слышала, как он торопливо пишет.

— Моя очередь, — сказал он. — Какие слухи ходят в школе? О чем говорят девочки?

— О привидениях, — ответила я, и он засмеялся, а потом и я засмеялась.

— А учителя?

— Ничего.

Он помолчал, обдумывая мой ответ.

— Странно, не так ли?

Что да, то да.

Если хорошенько подумать на эту тему, и правда странно, что в мисс Бодикот не было ни единого официального уведомления о происшествии. Девочек не собирали, чтобы успокоить, объяснить или хотя бы опровергнуть. Полиция пришла и ушла в молчании.

Это могло значить только одно: у них уже есть все ответы; они просто ждали, чтобы атаковать.

Жуткая мысль.

— Вы еще тут? — из трубки донесся металлический голос Скрупа, и я поймала себя на том, что отодвинула трубку от уха, прислушиваясь к звуку приближающихся шагов.

— Да, — прошептала я, одновременно захлопывая телефонный справочник и пряча газету в ящик стола. — Мне надо идти.

— Нет! Постойте! — крикнул он, и я занервничала. — Дайте мне что-нибудь… что угодно. Мне что-то нужно, чтобы продолжить.

— Первая миссис Рейнсмит, — прошелестела я, прижавшись губами к микрофону.

В этот момент дверь открылась, и меня застигли на месте преступления.

Мисс Фолторн и я смотрели друг на друга, казалось, целую вечность.

— Алло? Алло? — голос Уоллеса Скрупа доносился как будто из колодца.

— Ах да, — сказала я в трубку. — Вот и она, только что подошла. Я сейчас дам ей трубку.

Одновременно я левым мизинцем незаметно нажала на рычаг, отключая бедного Скрупа на полуслове.

— Вам кто-то звонил, мисс Фолторн, — сказала я, вешая умолкнувшую трубку на место. — Извините, я сказала им, что вы вышли.

Она взяла трубку у меня из рук и поднесла к уху.

— Да? — произнесла она. Купилась! — Алло? Алло?

Ответа, естественно, не было.

— Они представились? — спросила она, вешая трубку.

— Нет, — ответила я. — Голос был мужской.

Я сделала это уточнение на случай, если она услышала что-то из сказанного Уоллесом Скрупом.

— Наверное, полиция, — добавила я, не удержавшись. Хотела посмотреть на ее реакцию. — Судя по голосу, кто-то официальный.

Она уставилась на меня с таким видом, будто я ударила ее по лицу, и, наверное, в некотором роде так и было.

— Присядь, Флавия, — сказала она. — Пришло время поговорить.

Глава 23

Когда вам говорят, что пришло время поговорить, не сомневайтесь, что вам предстоит серьезный разговор.

Я заметила, что человеческой природе свойственно нечто, заставляющее взрослого человека во время разговора с теми, кто младше его, преувеличивать мелочи и преуменьшать важные вещи. Это все равно как смотреть — или говорить — сквозь словотелескоп, который с любого конца искажает истину. Ваши ошибки всегда преувеличены, а победы недооценены.

Кто-нибудь, кроме меня, это замечал? Если нет, я с радостью окажусь первым человеком, который объявит об этом.

Возможно, только Дж. М. Барри, автор «Питера Пэна», смутно видел правду: что к тому времени, когда мы становимся достаточно взрослыми, чтобы оказать сопротивление этой мерзкой несправедливости, мы уже забываем о ней.

Я неохотно села, настороженно наблюдая за мисс Фолторн.

— Это нелегко, верно? Я имею в виду, все время быть настороже.

Помоги мне бог! Снова эта волынка в стиле «одинокая, несчастная бедняжка Флавия де Люс». Она затянула ее в ту ночь, когда я приехала в мисс Бодикот, и вот опять.

И ныне, и присно, и во веки веков. Аминь.

Кто бы из святых отцов ни придумал эти слова, он явно понимал, о чем говорил.

— Я разговаривала с Рейнсмитами, — начала мисс Фолторн. — Они говорят… у тебя кое-какие затруднения.

Ну вот, опять. Это слово «кое-какие».

Хватит. Я сыта по горло.

— Если вы называете покушение на убийство кое-каким чем-то там, то да, — нанесла я ответный удар.

— Некоторые девочки имеют склонность, — произнесла мисс Фолторн, складывая кончики пальцев вместе, что было верным знаком того, что она собирается сказать что-то важное, — драматизировать ситуацию.

Я выстрелила в нее одним из своих знаменитых убийственных взглядов. Не смогла удержаться.

— Quod erat demonstrandum, — сказала мисс Фолторн себе под нос, видимо, предполагая, что я не знаю значения этих слов, хотя на самом деле я писала их в своем лабораторном дневнике большее количество раз, чем она целовалась.

Q.E.D.[24] Как будто мой сердитый взгляд подтверждал ее точку зрения.

Что ж, она может отправляться к чертям собачьим. Я спокойный, сдержанный, хорошо владеющий собой человек, но уж если меня вывели из себя, то держите меня семеро.

Я вскочила на ноги.

— Они накачивают Коллингсвуд наркотиками! — закричала я, не обращая внимания на то, что меня могут услышать посторонние. — Они дают ей хлоралгидрат! А теперь она исчезла — как и другие. Наверное, они убили ее.

— Флавия, послушай меня…

— Нет!

Я знаю, о чем она думает: что я наглая девица, которую надо перебросить через колено и отшлепать по попе. Но мне наплевать. Коллингсвуд в беде, и только я могу ее спасти.

— Флавия!

— Нет!

— Они на нашей стороне.

Потребовалось немало времени, чтобы ее слова просочились из моих ушей в мозг, и когда это наконец случилось, я не поверила.

Боюсь, у меня отвисла челюсть.

— Что?

Это все равно что наблюдать в немом кино, как герой-дуралей понимает, что бросил спичку в свою собственную туфлю. Не просто неверие, но ужас, шок, растерянность и, несмотря на все это, непреодолимое желание по-идиотски засмеяться.

— Они на нашей стороне, — повторила она, и ее слова продолжали просачиваться в мой разум, словно мед.

— Но Коллингсвуд, она исчезла. Они…

— Коллингсвуд пережила ужасный шок. Ей давали хлоралгидрат, чтобы она хорошо спала, чтобы она могла справиться с этим. К несчастью, она вдобавок слегла с ревматической лихорадкой. Она нуждается в лучшем и более интенсивном лечении, чем мы в состоянии предложить. Доктор Рейнсмит — за свой счет — перевез ее в свою собственную частную лечебницу и поместил в карантин. Мисс Бодикот не может себе позволить вспышку эпидемии. Ужасное время, Флавия, и Рейнсмиты помогают, чем могут.

От слов «ревматическая лихорадка» меня охватил ужас. Никогда не забуду Филлис Хиггинсон — хохотушку Филлис, как ее называли, — из далекого Бишоп-Лейси, которая неожиданно слегла. В деревне воцарилась паника, пока доктор Дарби не собрал людей в приходском зале и не объяснил, что эта болезнь сама по себе не заразна, хотя предшествующее ей воспаление горла, вызванное стрептокком, — да. Филлис умерла одним душераздирающе ясным июньским днем, и я была на ее похоронах на кладбище Святого Танкреда.

Я до сих пор помню, как не могла поверить, что она мертва. Это был сон… шутка… фантазия, завладевшая реальной жизнью.

Мертвая бедняжка Филлис. Бедняжка Коллингсвуд.

Могла ли я подцепить от нее инфекцию? Или кто-то еще в мисс Бодикот?

— Извините, — сказала я мисс Фолторн, впрочем, сомневаясь, действительно ли я хочу извиниться или делаю это под давлением. И спросила: — Вы имеете в виду, что Рейнсмиты — члены Гнезда?

Я не могла выразиться более ясно. Хватит этих игрищ со словами, решила я. Мы с мисс Фолторн — взрослые люди, ну практически, мы одни в запертой комнате, и пришло время назвать вещи своими именами.

Кажется, она побледнела? Не пойму.

В конце концов, она первая заговорила о ревматической лихорадке. Стала бы она это делать, если бы думала, что нас могут подслушать?

Я сразу же поняла, что нарушила границы. У этой игры другие правила.

Если моя тетушка Фелисити, Егерь, отказывалась сказать, являются ли те или иные люди — включая моего собственного отца! — членами Гнезда, какие у меня шансы выудить эту информацию из служащей низшего ранга из отдаленного уголка империи?

Почти никаких, сообразила я. Вернее, вовсе никаких.

Мои мысли вернулись в тот печальный день, когда Рейнсмиты прибыли в Букшоу. Были ли хоть малейшие признаки того, что они принадлежат к внутреннему кругу? Того, что отец видел их ранее?

«Пожалуйста, входите», — вот и все, что он им сказал, насколько я помню. Я пришла в восхищение от спокойствия и легкой отстраненности, с которыми он встретил потоки их излияний. Тот факт, что Рейнсмиты могут быть членами Гнезда, казался совершенно невероятным, и, должно быть, эти мысли отразились на моем лице.

— Ты должна научиться доверять, Флавия, — произнесла мисс Фолторн, и я обратила внимание, что она оставила мой вопрос без ответа.

Какая же каша в голове у этой женщины. Неужели она не понимает, что ее слова совершенно противоречат совету, который она дала мне прежде?

— А как насчет ле Маршан и Уэнтворт? — настойчиво спросила я. — Клариссы Брейзеноуз? Они научились доверять?

Эти вопросы резали по живому, и именно этого я и добивалась.

Всю свою жизнь я живу в сомнениях: сомневаюсь в своей матери, даже в собственном происхождении. Меня растили, порой заставляя думать, что я подменыш или найденыш, сестры дразнили меня с такой изысканной жестокостью, как в волшебных сказках.

Я быстро выучилась тому, что не могу существовать в мире колеблющихся теней и произносимой шепотом полуправды.

Мне нужны факты, как дереву нужно солнце. Если когда-либо я встречала родственную душу, это был жестокосердный мистер Грэдграйнд из «Тяжелых времен» Диккенса. «Придерживайтесь фактов, сэр! В этой жизни нам нужны только факты; ничего, кроме фактов!»

Его слова эхом прозвучали в моей голове, в точности как это было тем зимним вечером в Букшоу, когда во дворе так красиво падал снег, а Даффи читала нам вслух: «Теперь я хочу только факты. Преподавайте этим мальчикам и девочкам только факты. В жизни требуются только факты. Сажайте только их и выкорчевывайте остальное. Ум разумных животных можно сформировать только с помощью фактов. Все остальное для этого непригодно. Это принцип, по которому я воспитывал собственных детей, и это принцип, по которому я буду воспитывать этих детей».

Как я завидовала этим малышам Грэдграйндам, у которых были свои конхиологический[25], маленький металлургический и минералогический кабинеты! Как повезло им иметь такого практичного отца!

Чтобы выжить, я нуждаюсь в науке, а не в тенях.

В химии — а не в заговорах.

— Я хочу вернуться домой, — сказала я.

Повисло долгое мучительное молчание.

Не то чтобы мисс Фолторн в первый раз столкнулась с девочкой, не желающей оставаться в мисс Бодикот. Разве она только что не отослала домой Шарлотту Вениринг, эту медузу из третьего класса, которая не преуспела в учебе?

Почему я тоже не могу попасть в разряд тех, кто не преуспел? Почему меня нельзя поздно вечером, всю в слезах, усадить в такси, укрыть старым макинтошем и отправить куда подальше? Это было бы даже забавно.

Я бы вышла на свободу, даже если бы меня похитили. Я уже прикидывала, как бы я это сделала, когда мисс Фолторн ответила:

— Я не могу позволить тебе уехать.

Вот так просто, констатируя факт. Словно я пленница.

— Почему? — спросила я. — Вениринг уехала.

— Шарлотту Вениринг можно пожалеть, — сказала она. — Тебя — нет.

Жестокий удар. Мы словно дрались на дуэли острыми лезвиями. Надо взять паузу, чтобы посмотреть, не ранили ли меня. И я почти удивилась, поняв, что нет.

— Если я отпущу тебя, это значит, что я потерпела неудачу, — продолжила мисс Фолторн. — И ты тоже. Но этого с нами не случится. Мы обе заслуживаем лучшего.

Я сразу же поняла, что она обращается к избитому последнему аргументу — моей гордости, и возненавидела ее за это.

Но промолчала. Почему? Наверное, потому что мне было ее жалко.

И, к своему ужасу, я поймала себя на том, что моя левая рука, словно ведомая собственной волей, медленно поползла по столу навстречу ей. Я с отвращением отдернула ее и положила на колени, прижав второй рукой, чем ухудшила дело, потому что стало очевидно, что я удерживаю ее, как дрессированного паука.

Мисс Фолторн ничего не сказала, но смотрела на меня как на пустое место. Воздух в комнате сгустился так, что его можно было резать ножом.

Она не собирается облегчать мне жизнь. Ждет, пока я заговорю, — оружие, позаимствованное из моего арсенала.

Мы будем сидеть здесь, я и она, глядя друг на друга в упрямом молчании, пока небо не упадет на землю.

Надо отдать ей должное: мисс Фолторн хороша в этой игре.

Но не настолько хороша, как я.

Я ждала до тех пор, пока нам обеим не захотелось закричать, и тут внезапно спросила:

— Кларисса Брейзеноуз до сих пор жива, верно?

Не больше и не меньше. И я умолкла.

Мисс Фолторн моргнула, но ничего не ответила.

— Ле Маршан и Уэнтворт тоже. Они живы, но ушли под прикрытие.

Думаю, мы обе удивились одинаково. На самом деле эта мысль давно формировалась в дальнем уголке моего мозга, но только сейчас она дала о себе знать.

— Если бы это и было правдой, — ответила мисс Фолторн, — то сейчас не время об этом говорить, это знание слишком опасно.

Я кивнула, с умным видом кусая губу, как будто знала куда больше, чем сказала. Мне не по вкусу быть в натянутых отношениях с этой женщиной. С самого начала я заметила, что ей присуща некоторая нежность, которая не просто удивительна для ее должности, но просто противоречит ей.

Разве она не наложила на меня наказание, которое на самом деле было наградой, — написать сочинение о Уильяме Палмере? А сегодня она приказала Гремли откатать сто кругов на старом катке. Гремли! Она же любит коньки, как Данте — Беатриче, Ромео — Джульетту, Винни-Пух — мед!

И некоторым странным образом я не могла не любить ее.

— Хорошо, — сказала я, вставая на ноги. — Понимаю. Мне запрещено спрашивать, вам запрещено отвечать. Нам обеим наплевать, но так уж устроен мир.

С этими словами я вышла из кабинета, она даже не пошевелила пальцем, чтобы меня остановить.

Но вот какая штука: не успела я дойти до двери, как ее глаза увлажнились.

Вернувшись в «Эдит Клейвелл», я встала на кровати вверх ногами, упершись пятками в стену. Мне надо поразмыслить.

Я уже думала на эту тему раньше: что, если школа — это лишь прикрытие? Что, если моя ссылка в Канаду и неожиданное появление трупа в камине — лишь часть какой-то огромной военной игры, какого-то упражнения, где мы все — пешки в руках немыслимо далеких манипуляторов, которые используют нас в своих туманных целях?

Если это так, значит, мисс Фолторн так же находится в их власти, как и я, и мы обе — во власти сил, находящихся за гранью нашего понимания.

Или же — и при этой мысли я вздрогнула — так устроен весь мир?

Может быть, Бог — мастер, Судьба — рука, двигающая нас по шахматной доске, а Случай — палец, сбивающий нас с ног при малейшем неверном шаге?

Какой бы ни была правда, для меня это слишком. И я уснула, стоя на голове.

Я проснулась с ужасной головной болью и растяжением шеи. Я снова закрыла глаза и начала медленно выплывать из своего сна.

Есть подлинное удовольствие в том, чтобы находиться в темноте в уединении своей собственной головы, когда ничто вас не отвлекает, когда вы можете карабкаться с одного уступа на другой, радостно кричать в обширном, рождающем эхо пространстве; собирать факты и воспоминания, находить старые и новые драгоценности, изучать, сравнивать, складывать и добавлять.

Первая мысль, пришедшая мне на ум, была о том, что Рейнсмиты на нашей стороне, — по крайней мере, по словам мисс Фолторн. Вторая — что ле Маршан, Уэнтворт и Кларисса Брейзеноуз, вероятно, живы.

Если это правда, тело в камине не может принадлежать ни одной из них.

Или этот труп относится к еще более ранним временам? Поскольку женская академия мисс Бодикот когда-то была монастырем, возможно ли, что какую-то монахиню убили (любопытно, почему) и засунули в камин? Фицгиббон сказала, что отопление каминов запрещено до ноября, но само по себе это не означает, что труп не мог запекаться в трубе в течение зимних месяцев уже много лет подряд. Аргументом против этой теории были следующие факты: череп принадлежал другому человеку, и в руке труп сжимал медаль святого Михаила. Также маловероятно, чтобы труба камина была забита уже лет пятьдесят как, и никто не заметил.

Я вздрогнула и вывалилась из стойки на голове.

Что мне сейчас нужно, так это информация из прошлого: информация о первой миссис Рейнсмит. Голые факты от того, кто знал ее лично.

Очевидно, что этим кем-то может быть человек из преподавательского состава, и я почти инстинктивно поняла, что нет никого лучше миссис Баннерман, которая не только много лет живет здесь, но и одарена аналитическим умом на манер моего.

Я поднесла будильник к окну и увидела, что сейчас половина одиннадцатого: уже давно наступил комендантский час.

Миссис Баннерман придет в лабораторию только через несколько часов, я же была слишком взволнована, чтобы спать. Я закуталась в одеяло и устроилась в кресле у окна.

Только сейчас я вспомнила, что объявила мисс Фолторн свое намерение покинуть женскую академию мисс Бодикот и вернуться домой: намерение, которое я собираюсь претворить в жизнь во что бы то ни стало.

Миссис Мюллет любит говорить: «Хорошее начало — уже полдела», но я думаю, что это не совсем верно. Полдела — это лишь пятьдесят процентов, но в принятии твердого решения есть удовлетворение, которое явно приближает нас к девяноста, а то и девяноста пяти процентам.

Решимость приносит облегчение, к которому нас вряд ли приблизит «хорошее начало».

В общем, мытьем или катаньем, но я возвращаюсь домой, но я еще далека от закрытия дела в мисс Бодикот. Здесь больше призраков, чем кажется на первый взгляд.

Миссис Баннерман откроет лабораторию лишь через несколько часов, так что у меня больше нет повода откладывать написание сочинения об Уильяме Палмере, подумала я, так что я вполне могу им заняться.

Совершенно неважно, есть ли у меня под рукой справочные материалы. Все подробности сенсационной жизни убийцы из Рагли навечно запечатлелись у меня в памяти.

Я открыла записную книжку и взяла ручку.

«Доктор Уильям Палмер, — написала я, — особенно гордился своими мягкими белыми руками, которые он беспрестанно мыл…»

Время летело незаметно, пока я описывала жизнь, преступления, суд и смерть этого дерзкого мастера стрихнина, у которого хватило дерзости спросить у палача Троттлера Смита, когда он посмотрел на дверь люка: «Вы уверены, что это безопасно?»

Этой пикантной деталью я и завершила свой труд, решив, что нет ничего плохого в том, чтобы повеселить мисс Фолторн.

Как же я ошибалась.

Я протирала уставшие глаза, когда мое внимание привлек свет автомобильных фар. К дому подъехала машина, затормозив у обочины.

Как странно, что кто-то приехал сюда в такое неподходящее время. В академии мисс Бодикот не поощрялись посетители даже в дневное время суток, так что этот ночной визит или отъезд явно связаны с плохими новостями.

Кто-то заболел? Кто-то вызвал доктора? Если да, это не Райерсон Рейнсмит. Я знала его машину, и это была не она.

В салоне зажегся свет, и я увидела пассажира — мужчину. Не из академии мисс Бодикот. Он разговаривал с водителем.

Несколько минут спустя двери открылись и появились два человека. Даже в неверном свете уличных фонарей я узнала инспектора Грейвенхерста и сержанта ла Белля. Они поднялись по ступенькам, и парадная дверь открылась, отбросив на дорогу прямоугольник желтого света. В нем отразился силуэт женщины, но я не узнала ее.

Дверь снова закрылась, и крыльцо погрузилось в темноту.

Я тихо прокралась в коридор, оставив дверь в свою комнату приоткрытой. Слава богу, я еще не успела переодеться.

Инспектор и сержант ла Белль стояли прямо у входа. Они не сняли шляпы, значит, не собираются задерживаться. Лицом к лицу перед ними стояла мисс Фолторн, а рядом, словно мраморная статуя, застыла миссис Баннерман.

Обе женщины явно ждали полицию, потому что они сразу же открыли входную дверь.

Инспектор выступил вперед и что-то тихо сказал, я не расслышала, что именно. Мисс Фолторн снова открыла дверь, и все вышли наружу.

Я не хотела упустить ни малейшей детали, поэтому побежала на цыпочках обратно в комнату и бросилась к окну.

Инспектор Грейвенхерст, крепко держа миссис Баннерман за локоть, усаживал ее на заднее сиденье автомобиля.

Несмотря на внешнее проявление хороших манер, я понимала, что инспектор Грейвенхерст — не прекрасный принц, а миссис Баннерман — вовсе не Золушка.

Карета-тыква повезет их не во дворец на сказочный бал, а в сырую унылую камеру в продуваемом всеми ветрами полицейском участке.

Миссис Баннерман арестовали.

Глава 24

У меня было такое чувство, будто мое сердце сначала поджарили, а потом утопили в море. Во-первых, конечно же, из-за бедной миссис Баннерман, но также, должна признаться, из-за утраченных возможностей.

Это полностью моя вина. Мне следовало раньше расспросить ее о том, что происходило в мисс Бодикот за последние годы. Она наверняка проработала тут достаточно долго, чтобы знать, где закопаны все скелеты, если можно так выразиться.

Ранние утренние часы в химической лаборатории перед тем, как академия просыпалась, позволили нам сформировать связь, которая не могла бы появиться в классе или на игровом поле.

«Напрасно потраченное время, — подумала я. — Совершенно впустую».

Я не могу опрашивать студентов и преподавателей без того, чтобы еще больше усложнить свое положение.

Но раньше Флавию де Люс это никогда не останавливало.

«Никому не доверяй», — телеграфировала мне Гремли с помощью азбуки Морзе. И мисс Фолторн сказала то же самое — по крайней мере, до того как начала сама себе противоречить.

Гремли, во всяком случае, тоже член Гнезда, по крайней мере, она намекнула на это. Именно она сказала мне о первой миссис Рейнсмит. Но в автобусе она отдалилась от меня, и я без слов поняла, что она не хочет, чтобы нас видели вместе.

Кому же тогда мне доверять?

Скарлетт? Я задала ей загадочный вопрос о сэндвичах с фазаном, но она, как и Гремли, уклонилась и была явно напугана.

Может быть, инспектору Грейвенхерсту, но маловероятно, чтобы он доверил конфиденциальную информацию простой школьнице.

Мне вспомнился Уоллес Скруп, но я исключила его почти сразу же. Он поделился сведениями о древнем черепе, и все. По правде говоря, я дала ему больше информации, чем он мне, пусть даже она оказалась неверной. Если Кларисса Брейзеноуз, Уэнтворт и ле Маршан живы, я скормила ему утку. Интересно, он знает об этом?

В любом случае Уоллес вряд ли расположен и дальше делиться информацией.

Снаружи начал идти дождь: не ливень, но холодная изморось, которая благодаря конденсации и падающей температуре сразу же затуманила окно.

Я дохнула на стекло, затемняя вид на улицу и создавая пустой холст, на котором я могу нарисовать пальцем целый новый мир.

Я сделала это не думая, руководствуясь порывом, шедшим откуда-то изнутри.

Вот Бишоп-Лейси, вот Святой Танкред, а вот кладбище. Я изобразила несколько крошечных надгробий. Здесь нарисуем Хай-стрит и Коровий переулок, а тут Сапожный переулок и дом миссис Мюллет.

Боже мой, как мне ее не хватает!

Теплая слеза скатилась по моей щеке — и в унисон с ней снаружи по стеклу покатилась капля дождя.

Вот ее деревянный забор и старые розовые кусты, которые Альф подрезал по-военному аккуратно. Я чуть не начала всхлипывать, представив бельевую веревку, на которой сушились рубашки, печально хлопая на прохладном английском ветру, — отцовские.

Прачечная! Ну конечно! Ах я бестолочь! И я глупо заулыбалась.

Я утерла глаза тыльной стороной ладони и провела влажной рукой по окну. Не стоит оставлять ключи на виду, даже такие.

Кто хотел (Даффи наверняка знает), чтобы на его могильном камне начертали: «Здесь покоится тот, чье имя было начертано на воде». Китс? Йейтс?

Не могу вспомнить, но ведь именно этого он хотел, верно?

Сейчас утро понедельника: день стирки. Прачечная откроется рано, и я буду уже там наготове!

…Я вошла и заперла дверь. В сумраке раннего утра прачечная стонала и рычала, как спящий зверь.

Должно быть, Келли включил бойлеры вчера поздно вечером или сегодня рано утром, и теперь они шипели, как корзина разъяренных гадюк. Жара была уже почти невыносимая. К середине дня она станет просто убийственной.

Я положила записку, написанную заранее, в центр стола, за которым работает Мардж. Она не сможет ее не заметить.

Для этого мне потребовались значительные мыслительные усилия и изрядное количество крови. Надеюсь, оно того стоит.

На ощупь в полумраке, руководствуясь светом контрольных лампочек, я обошла центральный бойлер и приблизилась к лестнице, которую заметила во время своих прошлых визитов. Взявшись за перила и поставив ногу на нижнюю ступеньку, я подтянулась и полезла наверх.

Занялась заря, когда я приблизилась к заиндевевшему окну в верхней части стены, сквозь которое сочился болезненный оранжевый свет, отбрасываемый уличным фонарем. Я вдохнула острый запах влажности.

Добравшись до верха лестницы, я ступила на дорожку из перфорированного металла, которая окружала все помещение и располагалась сзади и выше бойлеров. Огромные вентили, некоторые покрашенные в красный цвет, гудели, словно морские утки на громаде затонувшего лайнера.

Большущая труба в форме буквы Г, завернутая в какой-то изолирующий материал (я понадеялась, что это асбест — иначе она будет слишком горячая), шла поперек и вниз. Я осторожно ступила на нее и двигалась боком, пока не оказалась прямо над столом Мардж.

Из этого воздушного гнезда (как сказал бы Шекспир) меня не будет видно. Я в безопасности, вдали от чужих глаз, вне досягаемости моих врагов, словно стриж на зубчатой стене замка Макбета.

Нет выступа, ни уголка, ни фриза,

Куда б воздушное свое гнездо

Он не приладил[26].

Тут я и пристроюсь.

Даффи гордилась бы мною.

Я устроилась поудобнее и принялась ждать. Благодаря влажности и тихому шипению паровой трубы я представила себя детенышем животного — наверное, бегемота или слона, удобно прижавшегося к коже матери, слушая ее сердцебиение и длинные медленные вдохи-выдохи.

Должно быть, меня разморила жара. Я проснулась из-за крика, начавшегося визгом, потому усилившегося и стихшего, повиснув в воздухе эхом.

Мои глаза распахнулись, и кровь чуть не застыла в жилах.

— Что такое, Мардж? В чем дело?

Голос Сэл.

— Ты будто привидение увидала. Сядь, вот тебе стул.

Я не рискнула высунуть нос за трубу, на которой лежала. Мой сверхъестественно острый слух и так расскажет мне все, что мне надо знать.

Тошнотворный скрип дерева по бетону и последовавший за ним плюх дали мне понять, что Сэл пододвинула стул и Мардж тяжело упала на него.

Шорох бумаги подсказал, что Мардж дала Сэл записку.

Повисло молчание, а потом раздался долгий стон.

О, как я наслаждалась.

Я представила, как глаза Сэл движутся туда-сюда по листку бумаги и губы шевелятся, произнося слова.

— Что это значит? Одна из вас знает моего убийцу?

После нескольких часов раздумий я решила слово в слово повторить послание доски Уиджа. Вряд ли можно придумать что-то лучше.

— Господь святый! Оно написано кровью, Сэл! — Мардж снова обрела дар речи. Затем она добавила: — И свежей кровью, к тому же. Она еще не покоричневела.

Я потерла большим пальцем все еще болезненный кончик указательного, который я снова и снова протыкала иголкой из презренного набора для вышивания, который мне выдали. Поразительно, сколько крови требуется для написания нескольких слов.

Я подписалась «Франческа» — длинной размазанной подписью, жутко обрывавшейся на краю листка.

— Ты думаешь, это она? — снова голос Сэл, на этот раз дрожащий.

— А кто еще? Других мертвых Франчесок тут нет, по крайней мере, я их не знаю.

— Положи его, Мардж. Оно проклято. Принесет несчастье. Помяни мои слова.

— В пятницу мы запирали прачечную, и его тут не было. Сюда и муха не залетит. Как оно сюда попало?

В голосе Сэл послышалась дрожь.

— Что значит: «Одна из вас знает моего убийцу»? Ее не убили, она упала с лодки и утонула — ну, так говорили.

— Но ее ведь так и не нашли, верно? Может, кто-то ее столкнул?

— Столкнул? — возмутилась Сэл. — Кто мог такое сделать?

— В голову не возьму. Она была как ребенок. Любила наряжаться. Не могу представить, кто мог ее обидеть. Пару месяцев назад я нашла один из ее знаменитых красных носков за сортировочным столом. Расстроилась. Помнишь, как она украдкой приносила нам постирушку из дома? «Председателю нравится, когда воротнички накрахмалены чуточку сильнее» — так она говорила, да? «Председатель хотел бы, чтобы манжеты были подвернуты и чтобы на локти поставили кожаные заплатки». Помнишь? Что ж, даже у богатых свои причуды, не так ли? Мир ее душе. Желаю ей всего самого хорошего, где бы она ни была.

— Думаешь, она слушает нас — в смысле, прямо сейчас?

— Чепуха, Сэл. Привидений не существует.

— А как же эта записка?

Мардж хихикнула, и прозвучало это довольно натянуто.

— Наверняка это одна из наших милых деточек. Одна из наших чудесных невинных крошек, которая надеется, что у нас будет сердечный приступ. Она, скорее всего, прячется над бойлером, зажимая рот кулаком, — в этот самый момент. — И она закричала: — НЕ ТАК ЛИ, КРОШКА? Дай мне метлу, Сэл. Я ей покажу.

Кто-то со всей дури заколотил по стене, и я заметила сеточку для волос, которую носит Мардж. Я могла бы дотянуться до нее рукой, но удержалась.

— А ну выходи, выходи! Где ты там! — закудахтала Сэл.

Началась охота, и я была добычей.

— Хочешь не хочешь, но мы тебя поймаем! Поймаем!

Две взрослые женщины вмиг поддались примитивному порыву, который некогда побуждал скромных домохозяек охотно помогать в поимке пожилых женщин, которых потом сжигали или топили как ведьм.

Топили — именно это сделали убийцы с Франческой Рейнсмит? Какой в этом смысл? Мой мозг кипел.

В первый раз с приезда в мисс Бодикот я по-настоящему испугалась.

— Мы тебя поймаем! — завела сначала одна, а потом и вторая. — Мы тебя поймаем!

Они начали стучать по паровым трубам, по всей видимости, швабрами или что там оказалось у них под рукой. Грохот был жуткий.

Доггер однажды сказал мне, что страх зачастую иррационален, но он все равно реален, потому что формируется в рептильной части нашего мозга — инстинктивной части, предназначенной для того, чтобы спасаться от динозавров.

Именно этот неконтролируемый рефлекс заставил меня сделать то, что я сделала: вместо того чтобы прижаться к трубе и продолжать прятаться, я вскочила и бросилась к лестнице и вниз — прямо в их руки, словно перепуганная крыса.

Мардж и Сэл словно током ударило. Они удивились не меньше моего.

Мардж уперла руки в боки и сделала шаг вперед ко мне; Сэл сложила руки за спиной и осторожно отступила в сторону. Обе покраснели, как вареные раки.

— А я тебе говорила, — произнесла Мардж, — я же тебе говорила, что она наверху, верно?

Сэл с умным видом кивнула.

— Чем это ты тут занимаешься? — сурово спросила Мардж.

Я посмотрела сначала на одну женщину, потом на другую, держа паузу как можно дольше, чтобы мои слова произвели максимальный эффект. Решив, что сейчас момент самый подходящий, я наконец ответила:

— Расследую убийство Франчески Рейнсмит.

Временами правда — самое простое и действенное оружие, и этот случай был именно таким. Рискованно, но порой срабатывает.

— Расследуешь? — Сэл фыркнула, чуть ли не сплюнула. — Ты?

Я взглянула ей в глаза.

— Да. Я.

Полнейшее молчание.

— Надеюсь, вы окажете мне содействие, — добавила я с самой чуточкой лести. Слово «содействие» намного культурнее и привлекательнее слова «помощь».

— Смотря что надо, — ответила Мардж, и ее голос дрогнул.

Аллилуйя! Я на полпути к цели!

— Насколько хорошо вы знали Франческу Рейнсмит? — спросила я. — Она часто сюда приходила?

— Она частенько приносила свое белье, да и его тоже. Говорила, у нее нет времени, и дарила нам цветы на Рождество — обычно пуансеттии в цветной фольге.

— Она была врачом?

Сэл резко выдохнула.

— Она? Нет. Я не знаю, чем она занималась. Ничем, думаю. Один раз я видела ее днем в среду — я точно помню, потому что это был мой выходной, — в кондитерской «Диана», она пила чай в середине дня. Кругом кучи пакетов — на стульях, на полу. Она кивнула мне, как-то так.

— У них были дети?

Факты, опять факты. Мне нужны факты. Я отчаянно пыталась из ничего сложить портрет женщины, которую видела только один раз, да и то мертвую и безголовую.

Не в лучшей форме.

— Господи, нет! Она ненавидела детей. Закрывала уши, когда приходила сюда. Держалась от них подальше. Говорила, они ее нервируют. По правде говоря, она сама была еще ребенком… сущим ребенком.

— Она тут училась? — спросила я, охваченная внезапным приступом вдохновения.

— С чего ты взяла? — внезапно сказала Мардж.

— Это просто предположение, — честно ответила я. — Я же не знаю.

Лицо Мардж неожиданно омрачилось.

— Скажи, это имеет отношение к трупу в камине?

— Да, — подтвердила я, внимательно глядя ей в лицо. — Боюсь, что так.

Мардж и Сэл синхронно прикрыли рты руками. Очевидно, что до сих пор эта мысль не приходила им в головы. Я наблюдала, как их охватывал ужас.

— Послушайте, я говорю вам об этом, только потому что доверяю. Я рискую головой. Если что-то всплывет наружу, виновата буду я.

— Кто тебе это сказал? — спросила Мардж. — Скруп из «Морнинг Стар»?

— Если честно, да, — приврала я.

— Не связывайся с ним, — сказала Сэл.

— Почему? — сказала я, широко распахнув глаза с видом полнейшей невинности.

— Он тут все время снует, верно, Мардж? Лезет не в свои дела. Мисс Фолторн велела не говорить ему ни слова. Если он начнет задавать вопросы, отправь его прочь. Так сказала мисс Фолторн.

— Отправь его к ней, вот что она сказала, — поправила ее Мардж. — Но он ни разу не приходил к ней, насколько я знаю.

— Миссис Рейнсмит, — сказала я, возвращаясь к насущной теме. — Так что там с Франческой? Как она погибла?

— Тогда или сейчас? — уточнила Мардж.

Эта Мардж неглупа, надо отдать ей должное.

— Тогда, — ответила я. — Во время ночного круиза.

— Два года назад. Сразу после бала изящных искусств. У них была годовщина. Она была так взволнована. Председатель организовал его заранее — что-то вроде подарка.

— Доктор Рейнсмит? — уточнила я. — Райерсон?

— Ну да. Она была так взволнована, правда, Сэл? Сказала, что немного нервничает. Прогулка на кораблике под луной — то, что доктор прописал. Она рассмеялась, когда это сказала, потому что доктор — ее муж и он правда прописал этот круиз.

Я послушно улыбнулась.

— Она так сказала? — переспросила я.

— Стоя на том самом месте, где сейчас ты стоишь, — ответила Сэл.

— И тело так и не нашли, — подытожила я.

— Нет. Их видели, когда они поднимались по трапу, а потом были танцы и выпивка. Они не общались с другими пассажирами — на самом деле не хотели. Это же была их годовщина. Так романтично. Они даже надели свои свадебные наряды. В газетах об этом написали. Настоящая тайна. После полуночи, где-то в районе Порт-Далхаузи председатель сказал капитану, что, кажется, его жена упала за борт. Слишком много выпила, по всей видимости. Капитан никому ничего не сказал… не хотел тревожить пассажиров. Так он говорил журналистам: не хотел расстроить других пассажиров. Если хочешь знать мое мнение, он просто не хотел плохих новостей. Он поплавал кругами в темноте — поисковые огни и все такое, но ее так и не нашли. Ни следа.

— Ничего, — подтвердила Сэл. — Я помню, как утром прибыли воздушные войска: корабли, вертолеты. Бесполезно. Это говорили по радио.

— Конечно, бесполезно, если она все это время была в дымоходе, — сказала Мардж, глянув на меня с таким видом, как будто у нас с ней великий общий секрет.

— А вторая миссис Рейнсмит? — спросила я. — Дорси?

— Он знал ее много лет, — сказала Сэл, бросив на Мардж странный взгляд. — Они познакомились в медицинской школе.

— Говорят, она стала ему большим утешением, когда он понес утрату, — добавила Мардж.

— Кто говорит? — уточнила я.

— Ну, она говорит, — призналась Мардж.

В моем мозгу, словно летучая мышь, порхнула тень. Как могла Дорси, мисс Надменность собственной персоной, вступить в разговор с кем-то вроде Мардж, скромной служанки из прачечной?

— О! — удивленно сказала я. — Она тоже приносила свое белье?

— Нет, — ответила Сэл.

— Ну, один раз, — неохотно произнесла Мардж. — У нее было платье, довольно дорогое. Чистый шелк, гладкий, словно поверхность озера. Купила его в «Либерти» в Лондоне. Я ей сказала, должно быть, она отдала за него руку и ногу. «Больше, — ответила она. — Намного больше». Я помню, как она это говорила.

— И?

— Несчастный случай. Ее вызвали на аварию. Машина слетела с дороги. Она испачкала его кровью. Позвонила мне домой и спросила, могу ли я помочь. По-дружески. Дала мне десять долларов. О, не надо так на меня смотреть, Сэл. Я поделюсь с тобой, если уж тебе так хочется.

— Постойте, — сказала я. — Это было уже после того, как она вышла замуж за председателя?

— Нет, до того. Примерно за год. Я все-таки поделюсь с тобой, Сэл.

— До или после бала изящных искусств? — спросила я, и мое сердце забилось.

— После, — ответила Мардж. — Сразу после него.

— Благодарю, — сказала я. — Вы обе очень мне помогли, и я позабочусь, чтобы вас наградили.

Мардж засияла, и хотя Сэл отмахнулась, я знала, что в глубине души ей было приятно.

— Могу я задать один последний вопрос?

— Вперед, — сказала Мардж.

— Как так получилось, что вы были знакомы с Дорси Рейнсмит до того, как она вышла замуж за председателя?

— Ну, она входила в совет попечителей, — объяснила Мардж.

Моя голова кружилась от невероятного количества возможностей, вспыхивающих фейерверком и разлетавшихся во всех направлениях.

Является ли Райерсон Рейнсмит членом Гнезда? А Дорси? А Франческа?

Что, если смерть Франчески была официальным актом под прикрытием? Казнью?

В курсе ли мисс Фолторн?

Или мотивы еще более отвратительны? Что-то вроде историй в духе леди Чаттерли, которыми зачитывалась Даффи и которые казались мне чрезвычайно нудными?

У меня будет достаточно времени хорошенько над этим поразмыслить. Я внезапно начала ощущать свои руки, и это значило только одно: пора прощаться и грациозно — или по крайней мере, с достоинством — уходить.

Доггер однажды сказал мне: «Ваши руки знают, когда пора уходить».

И он был прав: руки — это канарейки в угольной шахте. За ними надо внимательно наблюдать и слушаться их. Легкие движения требуют внимания, а когда не можешь найти им места, надо уносить ноги.

Я одарила Мардж и Сэл благодарной улыбкой и направилась к дверям.

— О, кстати, — окликнула меня Мардж, — попроси Фицгиббон забинтовать тебе палец, похоже, ты порезалась.

Глава 25

— Редакцию новостей, — прошептала я в телефонную трубку. — Уоллеса Скрупа.

Я пряталась в тени в задней части вестибюля, надеясь, что моя темная школьная форма сливается с панелями. Было еще рано, завтрак уже закончился, до уроков было еще далеко, и складывалось такое впечатление, что внезапный отъезд мисс Баннерман набросил незримую пелену на мисс Бодикот.

Царило необычайное молчание: отсутствие радостных и юных голосов. Воздух казался вакуумом.

— Скруп. — Голос Уоллеса хорошо был слышен в телефонной трубке.

— Это снова я. Хочу попросить об одолжении.

— Что за это будет «Морнинг Стар»? — спросил он. — Точнее, что получит Уоллес Скруп?

Он застал меня врасплох. Я не ожидала, что мне придется предлагать что-то взамен, даже не подумала об этом, перед тем как позвонить.

Решать надо было быстро, что я и сделала. Это было одно из самых сложных решений в моей жизни.

— Все, — ответила я.

И была честна.

— Хорошо, — сказал он, когда мы обговорили условия, — скажи мне, что тебе надо.

— Подробности смерти Франчески Рейнсмит. Она утонула во время ночного катания на корабле два года назад. Надежный источник сказал мне, что это все было в газетах. Должно быть, у вас сохранились архивы. Мне нужно все, что можно достать, особенно допросы свидетелей, капитана и команды, пассажиров и так далее.

— Та еще задачка, не так ли, юная леди?

— Я не юная леди, и я прошу не так много, как просите вы.

— Туше, — ответил он. — Но нет необходимости беспокоить морг — так мы называем архив, кстати. Ваш покорный слуга был на месте, и все подробности врезались в мою память раскаленным свинцом.

— Продолжайте, — велела я. — Я слушаю.

— Джентльмен и леди приехали в гавань на такси за две минуты до отправления корабля. Оба в свадебных нарядах: смокинг, накрахмаленная рубашка, запонки, галстук-бабочка; белое платье, вуаль, кружева, букет. Дали чаевые стюарду, сказав, что у них годовщина свадьбы.

— Они что-нибудь принесли с собой? — спросила я.

— Он — да. Большую подарочную коробку. Красивая бумага, голубые ленты.

— А она?

— Только букет.

Где-то надо мной скрипнула половица. Кто-то спускался по ступенькам.

— Погодите, — прошептала я. — Я сейчас вернусь.

Я положила трубку и на цыпочках подкралась к лестнице. Наклонив голову, я могла увидеть нижний пролет и то, что над ним.

Я поставила ногу на нижнюю ступеньку и начала подниматься, шаркая ногами и производя больше шума, чем обычно.

Потом я остановилась. Если кто-то и подслушивал, он ушел.

Я вернулась к телефону.

— Прошу прощения, — прошептала я. — Продолжайте. И что дальше было с Рейнсмитами?

— Танцевали. Плясали до упаду ночь напролет. Все устали как собаки. Пили. Никто не обращал на них внимания. Он появляется на мостике, в отчаянии. Вне себя. Жена упала за борт. Навеселе — должно быть, потеряла равновесие. Может, из-за удара головой.

— Постойте, — попросила я. — Что за удар головой?

— Ах да. Я забыл сказать. Она ударилась головой о дверной проем, когда выходила из такси. До крови. Стюард предложил вызвать доктора. Они не хотели и слышать об этом. Рейнсмит сказал, что он сам доктор. Просто царапина. Мол, царапины на голове сильно кровоточат. Ничего серьезного. Он о ней позаботится.

— И что он?

— Видимо, позаботился. Я уже сказал, они плясали как в последний раз.

— Кто-то рассмотрел ее?

— Не особенно. Было темно.

— Темно? Я думала, светила луна.

— Немного не повезло. Облачная ночь, довольно прохладная для июня. Порывистый ветер. Не так много народа отплясывало на палубе. Только отчаянные и влюбленные.

— А потом?

— Рейнсмит был совершенно разбит. Пришлось помочь ему сойти с лодки.

— А что с коробкой?

— Так и не успел подарить ее жене. Очень трогательная история. «Утонувшая жертва лишилась последнего подарка». Может, безвкусно, но я получил премию за эту статью.

— Поздравляю, — сказала я.

— Послушай, детка. Мне надо бежать. В городе ограбили банк, и все ждут Уоллеса Скрупа. И смотри не забудь о нашей сделке.

— Не забуду, — произнесла я, но он уже повесил трубку.

Думаю, что именно в этот момент, стоя в одиночестве в темном вестибюле женской академии мисс Бодикот, я осознала, что отныне и вовеки веков я сама по себе. Хотя я и познакомилась с несколькими девочками из академии, с той же Гремли или Скарлетт, но из этого знакомства не выросла тесная дружба. Мы все как корабли из поговорки, проходящие мимо друг друга и обменивающиеся краткими сигналами перед тем, как уплыть к горизонту в свой клочок мрака.

Во всяком случае, именно так я себя сейчас чувствовала. Грустно, пожалуй.

Но если грустно, почему я так оживилась?

Может быть, дело в сложной задаче?

По моему опыту, чтобы разгадать дело об убийстве, всегда надо было осмотреть тело, собрать улики, сложить два и два, разоблачить убийцу… и вуаля! Готово! Дело закрыто. Просто — как вскипятить чайник.

Но этот случай — совсем другой. Я успела бросить лишь мимолетный взгляд, перед тем как тело унесли, и не было ни малейшей надежды на то, что инспектор Грейвенхерст явится к моим дверям с горами улик. Результаты вскрытия получить невозможно, нет смысла пытаться вызнать что-то у Дорси Рейнсмит — скорее солнце взойдет на западе, чем она что-то скажет.

Мне придется разработать совершенно новую технику: новый модус операнди, как сказал бы Филип Оделл, частный детектив на радио «Би-би-си».

Вместо того чтобы производить умозаключения от трупа к убийце, как я делала в прошлом, мне придется совершить обратный процесс. Это все равно что разгадывать убийство наоборот.

Вот она, причина моего оживления.

Я приступила к составлению мысленного списка, который, если бы я записала его в дневник, выглядел бы так:

а) У кого был мотив убить Франческу Рейнсмит?

1) Очевидно, у ее мужа. Даффи говорит, что в браке есть мотивы за пределами церкви, судов и даже передовиц газет. «Всемирные новости» утверждают, что большинство убийц — родственники своих жертв.

2) У ее последовательница Дорси Рейнсмит. Причины желать сопернице смерти ясны как день.

(3) У кого-то еще. Незнакомца. Сумасшедшего.

б) Кто в состоянии отрубить голову жертве?

1) Дорси Рейнсмит — судебный хирург. Она явно знает, как это делается.

2) Райерсон Рейнсмит — доктор. Не такой опытный, как жена, но все же в состоянии справиться с этой задачей.

3) Фицгиббон — бывшая медсестра. У нее вполне может хватить самообладания удалить вышеупомянутую часть тела.

4) Неведомый зверь вроде орангутанга из рассказа Эдгара По, засунувшего труп в дымоход: замечательная параллель с теперешним случаем, если подумать. И правда, замечательная!

…Я призадумалась: что, если я по случайности столкнулась с одним из тех классических убийств, которые описывает мисс Кристи и в которых убийца водит полицию за нос, совершая преступления в соответствии с каким-нибудь детским стишком или сказкой? Что, если, убив Франческу Рейнсмит, преступник намеренно воспроизвел «Убийство на улице Морг»? Я никогда не забуду тот вечер, когда Даффи читала нам этот рассказ: в окна гостиной колотит дождь, в камине кровь и волосы, на полу обезглавленная пожилая леди. Надо срочно добыть экземпляр и поискать другие возможные параллели. В мисс Бодикот есть небольшая, но полезная библиотека в алькове, где когда-то монахини собирались за молитвой и штопкой.

Штопка напомнила мне о прачечной. Эдвард Келли, человек-гора, кочегар, присматривающий за паровыми котлами, был единственным подозреваемым, который физически соответствовал описанию. С его телосложением и мускулами он легко мог за секунду протолкнуть тело в дымоход. Не говоря уже о том, чтобы отрубить голову.

Все эти мысли молнией пронеслись в моей голове, когда я стояла в вестибюле, продолжая сжимать телефонную трубку в руке.

Но один факт беспокоил меня, словно больной зуб: имя миссис Баннерман не появилось в моем списке, и все же инспектор Грейвенхерст арестовал ее без всяких церемоний.

Может быть, дело в том, что он знает больше моего? Полагаю, это возможно, но такая идея мне не по душе. А что, если, будучи оправданной убийцей, она попала под постоянное подозрение? Эта идея мне тоже не нравится.

В конце концов, инспектор имеет доступ ко всем уликам, к результатам вскрытия и протоколам допроса свидетелей, а мне приходится довольствоваться крохами.

Как уже было сказано, я совсем одна и искать улики для меня — все равно что собирать рассыпавшийся перец в темноте.

Я, как бедный тоскующий по дому Моисей из книги Исход, — чужестранка в чужой стране.

Изгнанница.

Но нет смысла жалеть себя. Я давно заметила, что всегда лучше и полезнее заставить кого-то другого сделать эту работу за тебя.

И мне в голову пришла блестящая мысль.

— Можно войти? — спросила я, осторожно постучав в дверь.

Мисс Моут подняла взгляд от приделанного к инвалидной коляске столика, на котором она сортировала окаменелости.

Она не сказала «да», но «нет» она тоже не сказала, так что я воспользовалась случаем и вошла в лабораторию.

— Ну? — сказала она своим вечно раздраженным голосом. Я поняла, что она терпеть не может, когда ей мешают.

— Простите за беспокойство, мисс Моут, — начала я. Если бы у меня была шапка, я бы ее сняла и мяла в руках. — Может, вы уделите мне несколько минут? По личному делу.

Я возгордилась своей стратегией. Приберегала ее специально для такого случая. Кто может отказать по личному делу? Даже Богу любопытно, иначе он не слушал бы наши молитвы.

Будучи учительницей, в каком-то загадочном и далеком педагогическом колледже мисс Моут наверняка обучалась тому, как обращаться с признаниями учеников. Когда к ней обращаются прямо, вряд ли она может отказать.

— Я занята, — сказала она. — По личным делам следует обращаться к директрисе или классной руководительнице.

— Моя классная руководительница — миссис Баннерман, — возразила я. — И она арестована.

— Что?

Ископаемое выпало у нее из рук и стукнулось о столик. По искреннему удивлению, написанному на лице мисс Моут, я поняла, что она не в курсе.

— Арестована, — повторила я. — Ее увезли. Посреди ночи.

Та-да-да-дам! Вот так. Шокирующие новости лучше сообщать коротко и ясно. Я не стала жалеть эту женщину.

— Откуда ты знаешь? Где ты это услышала?

— Я не слышала, — ответила я. — Я там была. Видела своими собственными глазами.

Колеса повернулись, она подняла грелку с чайника и налила себе в чашку чая. Станет ли она сплетничать с ученицей или поставит себя выше этого?

— Это… личное дело, — наконец произнесла она. — Можешь говорить. Но сначала закрой дверь.

Я послушалась, зная, что одна из нас не очень хороша в такого рода делах.

— Мне страшно, — сказала я.

Ее глаза расширились, потом она спросила:

— Почему?

— Здесь водятся привидения, — продолжила я. — В коридорах слышны шаги, а умершую два года назад девочку видели у прачечной.

Смелое начало, и я гордилась своей фантазией.

— А ты видела это своими собственными глазами, как ты это называешь? Я имею в виду мертвую девочку. Ты слышала собственными ушами шаги в коридорах?

— Ну, нет, — призналась я.

— Наука не верит в привидения, — сказала она. — Как подающему надежды химику тебе следовало бы это знать.

Значит, мои тайные занятия с миссис Баннерман не такие уж и тайные.

— Призраков чаще всего видят девочки и некоторые молодые люди с нехваткой железа.

Если она имеет в виду хлороз, он же малокровие, он же анемия, она вполне могла бы поэкономить слова. Эта болезнь была описана еще в шестнадцатом веке, и лекарство, содержащее железо, серную кислоту и карбонат калия, сто лет назад изобрел чешский химик Альберт Поппер, так что для меня это не новость.

— Простите, что побеспокоила вас, — сказала я, поворачиваясь к двери.

— Нет, постой, — окликнула меня мисс Моут. — Не обижайся.

Я слегка опустила плечи в знак поражения.

— Не стоит строго судить старую женщину, — продолжила она смягчившимся голосом. — Посмотри на меня.

Вопреки моей воле мои глаза отводило в сторону, словно их притягивал магнит. Напрягая глазные мускулы, я заставила себя встретить ее взгляд.

— Я не всегда была такой, знаешь ли, — сказала она, неохотно указывая руками на свое тело. — Нет, эта бесполезная скорлупа не всегда была такой, как ты ее видишь.

Ее смех прозвучал как лай, указывая на иронию ситуации.

— Как это произошло? — выпалила я, не сумев сдержаться.

Уставившись ей в глаза, я обнаружила, что не могу отвести взгляд.

— Ты первый человек в академии, спросивший об этом, — произнесла она.

— Извините, — сказала я, зная, какой волшебной, отмыкающей уста силой обладает одно это словечко.

— Не стоит, — возразила она. — Все вокруг извиняются. Будь выше этого.

Я подождала, пока электричество в воздухе уляжется.

— Когда-то я была такой же, как ты, — начала она, и ее слова казались очень старыми. — Ты знаешь, так иногда пишут на могильных плитах.

Конечно, я знала. На кладбище Святого Танкреда имелось несколько вариаций этого стихотворения:

Прерви, прохожий, свои мечты!

И я был тоже таким, как ты.

И ждать недолго тебе, поверь,

Чтоб стать таким же, как я теперь.

Это чуть ли не мое самое любимое стихотворение, в отличие от Китса или Шелли, писавших куда менее практичные вещи.

— Это был несчастный случай, — хрипло и отрывисто продолжила она. — Автомобильная авария… деревня… долина… пикник… подруга… Ее выбросило наружу, а я, — она потрогала, почти погладила резиновые шины своего кресла, — застряла между колесами.

Я собиралась было сказать, что мне очень жаль, но удержалась.

— Единственное мое утешение — то, что теперь я могу проводить больше времени здесь, среди моих настоящих друзей.

Она описала рукой круг, охватывая стеклянные сосуды с чучелами животных.

— Они тоже в ловушке, видишь? Мы в одной лодке. Можешь посмеяться, если хочешь.

— Это не смешно, — ответила я. — Это трагично.

Я подумала, что бы я почувствовала, если бы больше никогда не смогла пролететь ласточкой по сельской тропинке, крутя педали «Глэдис», спускаясь по Гуджер-Хилли и проносясь по каменному мостику в Изгороди. В таких случаях я обычно кричала: «Яруууу!»

В комнате повисло молчание, и я отвернулась от мисс Моут, словно меня внезапно заинтересовали экспонаты на витринах.

Я сняла с полки коричневый череп и повертела его в руках.

Не верю своим глазам!

Тихо. Спокойно, — велела себе я. — Невозмутимое лицо, жесткая верхняя губа… Все что угодно, лишь бы не выдать себя.

— Не трогай! — выкрикнула мисс Моут. — Эти образцы нельзя трогать!

— Извините, — сказала я, не удержавшись, и вернула ухмыляющуюся голову на место.

— Я снова это сделала, верно? Но, как я уже сказала, не стоит судить старую женщину слишком строго.

— Все в порядке, мисс Моут, — сказала я, изо всех сил стараясь выглядеть нормальной, что не так-то просто. — Я все прекрасно понимаю. Дома в Англии у меня есть очень близкий друг, прикованный к инвалидной коляске. Я знаю, как это ужасно.

Я подумала о старом добром докторе Киссинге, сидящем в ветхом кресле в Рукс-Энде, который в своей домашней куртке и шапке с кисточкой, с вечной сигаретой во рту чувствовал себя как у Христа за пазухой. Доктор Киссинг никогда не жаловался на свою участь, и я мысленно попросила у него прощения за то, что могла так подумать.

— Ну что ж, ладно, — резко сказала мисс Моут и прочистила горло, перед тем как сменить тему. — Вернемся к твоему личному делу… Говоришь, ты боишься?

— Не столько боюсь, как беспокоюсь, — призналась я. — Дело в Рейнсмитах.

На большее я не осмелилась.

— А что с ними? Они тебе что-то сделали?

— Не мне, — ответила я. — Но, может быть, другому человеку.

— Кто? — настойчиво спросила она, забыв о склонениях.

— Не могу сказать. Школьные правила запрещают.

Изображая собою само благоразумие, в глубине души я улыбалась. Защищаться, прячась за правила, — это хитрый трюк, все равно что использовать мышь, чтобы вызвать панику среди слонов врага и заставить их затоптать его до смерти. У Шекспира была цитата на этот случай (как и на любой другой): «землекопа взорвать его же миной», что, по словам Даффи, означает победить врага его же оружием.

— Забудь о правилах, — сказала она. — Когда ребенок в опасности, какие могут быть правила?

Любопытно, кто, по ее мнению, в опасности? Я призналась, что испугана и обеспокоена, но ни слова не сказала об опасности.

— Что же, — успокаивающе сказала она, — расскажи мне о Рейнсмитах.

— Я думаю, они могли кого-то убить.

— Кого? — тут же спросила она. — Конкретно.

— Клариссу Брейзеноуз.

Я могла бы упомянуть имена ле Маршан и Уэнтуорт, но решила быть проще. Я уже высказала мисс Фолторн свои подозрения, что эта троица жива, но мисс Моут была не в курсе.

Открытие части информации — острый нож, которым можно пользоваться снова и снова, пока ты ведешь себя осторожно.

— Это очень серьезное обвинение, — заметила мисс Моут. — Ты уверена?

— Нет. Я только думаю, что они могли это сделать. Но мне надо было с кем-то поделиться.

— Что ж, я рада, что ты мне сказала. Я прослежу, чтобы…

Где-то прозвенел колокольчик, и через несколько секунд коридоры наполнились звуками шагов. Взрывы смеха становились все ближе и ближе, и внезапно на нас обрушилась орда.

— Позже, — произнесла мисс Моут, четко артикулируя, чтобы я услышала ее сквозь шум. — Поговорим позже.

И внезапно к ней вернулся голос, и она хрипло прокричала:

— Девочки! Девочки! Девочки! Мы не дикари!

Я кивнула ей, давая знак, что поняла, и словно лосось, пробивающийся вверх по течению, протолкалась к выходу.

Я осторожно пробралась обратно в свою комнату. Никто не обращал на меня ни малейшего внимания.

Оказавшись в «Эдит Клейвелл», я закрыла дверь и прижалась к ней спиной. Теперь, в безопасности, я перестала контролировать свое дыхание, и оно вырывалось из меня судорожными толчками. Голова закружилась.

Череп в лаборатории мисс Моут… череп, который я держала в руках.

Перед тем как вернуть его на полку, я заметила, что в трех зубах стоят пломбы.

Глава 26

Стоматология существует почти столько же лет, что и зубы. Я узнала этот зубодробительный факт на страницах довольно нудного журнальчика, лежавшего в приемной лондонского дантиста — сумрачной и старой комнате ужасов на Фаррингтон-стрит, чьи вывески на окнах — крашеные остроугольные таблички, гласившие «Безболезненная стоматология» и «Без очередей», — уже сто лет большими красными буквами лгали публике.

Я читала, что пломбы были обнаружены в зубах черепов еще в римских катакомбах, хотя считалось, что грабители могил лишили большинство древних ртов их золотых зубов. Этруски и египтяне также чинили зубы, и писали, что уже наши древнейшие предки заполняли отверстия в зубах пчелиным воском.

Я невеликий эксперт в искусстве пломбирования зубов, но я провела достаточно времени в беспомощном состоянии в этом кресле, чтобы изучить огромные разноцветные плакаты, в жутких подробностях иллюстрирующие последствия того, что будет, если не чистить зубы после каждого приема пищи. Как я уже не раз говорила, я обожаю разложение, но не у себя во рту, и более того, не во ртах незнакомцев, которым я не представлена.

Очевидно, что древний череп вряд ли может содержать аккуратную современную пломбу, и уж тем более три штуки, выглядевшие такими блестящими и новехонькими, будто их установили в прошлую пятницу.

Готова прозакладывать свой язык, ноздри и ногти на ногах, что эти пломбы не могли поставить в пещерах каменного века.

Еще несколько частей загадки встали на место в моем мозгу: щелк! щелк! щелк! Если бы это была мозаика, сейчас я бы сложила ее полностью.

Я сунула руку в карман, и мои пальцы сомкнулась вокруг носового платка.

Конечно же! Я завернула медаль святого Михаила в ткань, чтобы уберечь ее от дальнейшего загрязнения, что было довольно странно, если подумать, поскольку обычно все наоборот: в то время как другие люди просят святого Михаила о защите, я защищаю его от других людей.

Флавия де Люс, защитница архангелов.

Хорошо звучит.

С легким сердцем размышляя на эту тему, я спустилась по лестнице.

Сегодня понедельник, и я вспомнила, что у меня еженедельная встреча с мисс Фолторн. Что она припасла для меня на этот раз? — задумалась я. В каком настроении будет?

Никогда не знаешь.

Еще рано или я уже опаздываю? Я забыла, в котором часу она назначила мне прийти на этот раз, но лучше позже, чем никогда — или, как я убедилась, выступая в роли следователя, лучше рано, чем поздно.

Но не стоило беспокоиться. Ответа на мой стук не было.

Я аккуратно приоткрыла дверь и заглянула в пустую комнату.

На цыпочках подкравшись к столу (почему я так поступила, сама не знаю), я взяла клочок бумаги из мусорного ведра.

«Дорогая мисс Фолторн, — написала я. — Я была тут, но не нашла вас».

Идеально! Кратко, но информативно и с легким намеком на обвинение.

А теперь как же мне подписаться? «Ваша покорная слуга»? «Искренне ваша»? «С уважением»? «С почтением»?

В итоге я просто написала «Флавия де Люс» и оставила записку на ее письменном столе.

Библиотека, по всей видимости, была единственным помещением в мисс Бодикот, где можно было остаться в одиночестве без риска получить обвинение, что занимаешься чем-то не тем. Сквозь стеклянные двери я увидела, что внутри никого нет.

Я вошла, и мои ноздри наполнились затхлым, но приятным воздухом — как будто книги дышали во сне в непроветриваемой комнате. Я направилась в отдел художественной литературы и начала изучать полки. «Энн из Зелёных Мезонинов» устроилась рядом с «Гекльберри Финном», «Собор Парижской Богоматери» втиснулся между «Хайди» и «Маленькими женщинами», а «Николас Никльби» знакомо прислонился к «Девушке из Лимберлоста».

Книжки не были расставлены в алфавитном порядке, из-за чего мне приходилось все время держать голову наклоненной, чтобы читать названия на корешках. К концу третьей полки я начала понимать, почему библиотекари порой достигают вершин комизма — это потому что они держаться из последних сил.

Если бы только можно было убедить издателей писать названия горизонтально, а не вертикально, скольких неудобств можно было бы избежать. Хиропрактики и окулисты остались бы без работы, библиотекари были бы более жизнерадостны, и мир стал бы местечком поприятнее. Не забыть бы обсудить эту теорию с Доггером.

Вот на полке ближе к полу стоит «Бен Гур», а вон там — Анджела Теркелл: такие книги Даффи именует «милыми романчиками» и делает тако-о-ое выражение лица. Если не считать нескольких зачитанных до дыр томов в синих обложках о персонаже по имени Нэнси Дрю, большинство книг, похоже, открывали редко.

Ха! А вот то, что я искала. Повести Эдгара Аллана По.

Я взяла книгу с полки. Иллюстрации жуткие — настолько жуткие, что мне показалось, будто у меня по спине ползет влажная улитка, особенно когда я пролистала до «Убийства на улице Морг»: огромный орангутанг, подпирающий плечами потолок, с опасной бритвой в лапе скорчился над телом женщины.

Я сунула книгу под мышку, чтобы почитать перед сном.

Мой взгляд упал на полку с табличкой «География». Тут стояли несколько одиноких томиков: Китай, Африка, Европа и тому подобные. А вот Канада: история приморских провинций, биография кого-то по имени Тимоти Итон, кулинарная книга какой-то Кейт Эйткен, автобиография Хелен Мюркисон Траммел под названием «Ни одной путеводной звезды» с автографом автора — давней выпускницы мисс Бодикот, которая, судя по аннотации на суперобложке, вышла замуж за нефтяного магната из Калгари и никогда не оглядывалась назад, и путеводитель по Торонто, который я прикарманила.

Торопливое изучение телефонной книги позволило мне узнать, что Рейнсмиты живут в районе под названием Роуздейл.

Роуздейл находился намного дальше от мисс Бодикот, чем я предполагала. Улицы простирались между холмами и оврагами, и некоторые из них были не шире лесной тропы. За коваными воротами прятались поместья, чьи клумбы и лужайки выглядели так, будто садовники поддерживают на них порядок с помощью маникюрных ножниц и щипчиков, стоя на коленях. На подъездных аллеях перед деревянно-кирпичными домами стояли «роллс-ройсы» и «бентли». Все выглядело очень величественным: напоминание об Англии, но все чересчур опрятное: более новое и в какой-то степени нереальное, как свежепокрашенные декорации.

Рейнсмиты жили в елизаветинском доме размером с поле для игры в крикет. Позади сада в конце забранной решеткой подъездной дорожки располагалось длинное низкое здание из желтого кирпича чрезвычайно серьезного вида. По всей видимости, когда-то это был каретный сарай, но сейчас — сплошь створчатые окна, фронтоны и вьющийся виноград.

Электрические лампочки, горевшие в доме посреди бела дня, и качающаяся георгианская табличка с надписью «Mon Repos»[27] причудливыми черно-золотыми буквами дали мне понять, что это частная лечебница.

Где-то за этим стеклом и плющом держали в плену Коллингсвуд.

Или нет?

Есть только один способ узнать.

Прямо напротив, через дорогу, располагался соседский особняк, задуманный как копия коттеджа Энн Хэтэуэй[28]: соломенная крыша и то, что, без сомнения, было английским садиком — буйство красок, указывающих на то, что владелец явно пытался посадить все цветы, где-либо упомянутые у Шекспира. Поскольку сейчас была уже глубокая осень, сад был не в лучшей форме, но я заметила кучку ромашковых астр и хризантемы. Надо признаться, я обратила внимание на астры, потому что они были изображены на платье одной из жертв Джека Потрошителя.

Вернувшись к лечебнице, я сочиняла разнообразные истории. Но мне они не пригодились: передо мной лежал бесконечный коридор закрытых дверей, вытянувшийся вдаль. За столом никого не было.

Неужели все лечебницы в мире похожи одна на другую? Я вспомнила «Рукс-Энд» с пузырящимся линолеумом, где доктор Киссинг курил сигареты, сидя в древнем шезлонге. В «Рукс-Энде» тоже были бесконечные коридоры и никого на входе, что всегда меня удивляло. Все равно как прибыть к Жемчужным вратам и обнаружить табличку: «Ушел на обед».

Сжимая в руке букет и изобразив печальное смирение на лице, я тихо шла по коридору с таким видом, будто знаю, куда идти. Фамилии пациентов были написаны на каждой двери на сменных табличках — полагаю, на случай смерти. Так что довольно просто было составить список пациентов.

Здесь пахло ночными горшками и игральными картами, и я, еще не дойдя до середины коридора, твердо решила, что ни за что не стану долго умирать. У меня будет все сразу: никаких полумер, никакого топтания на пороге смерти.

Металлический стук заставил меня обернуться.

Женщина в униформе уборщицы выходила спиной из комнаты и катила перед собой тележку. Она удивилась не меньше меня, а потом улыбнулась.

— Господи! Ты меня напугала!

— Вы меня тоже, — сказала я, утирая лоб рукой и сбрасывая воображаемые капли пота.

Мы обе засмеялись.

— Чем могу помочь? — спросила она. — Ищешь кого-то?

— Нет. Я из девочек-скаутов. Отряд номер тридцать три, патруль «Алый первоцвет». Я отрабатываю свой благотворительный жетон, и мне надо посетить как можно больше пациентов.

Я попыталась изобразить выражение безысходной решительности вкупе с вялым энтузиазмом. Непростая задача.

— Нормативы, да? — спросила она. — Похоже, в наши дни кругом нормативы. На одну смену приходится так много ярдов пола.

Она сунула швабру в механическую отжималку и сильно дернула рычаг.

— Мой папа говаривал: «Жизнь — это перечетная дощечка, где колышек никогда не остается на месте».

Я одарила ее легкой заговорщицкой улыбкой — чтобы не дискредитировать девочек-скаутов и одновременно дать понять, что я тоже не вчера родилась.

— Ладно, удачи, — наконец сказала она, и я в ответ щелкнула каблуками и изобразила салют.

В конце коридора на последней двери слева кнопкой была приколота отвратительного вида желтая карточка: «Карантин. Не входить».

Я нашла Коллингсвуд.

Но место под табличку пустовало: имени пациента не было.

Я толкнула дверь.

Палата была такой же пустой, как лазарет в мисс Бодикот.

Коллингсвуд снова исчезла.

Я предусмотрительно проверила туалет.

Тоже пусто. Где она? Что они с ней сделали?

Я думала, что же делать дальше, когда услышала голоса в коридоре, приближающиеся с каждой секундой. В качестве меры предосторожности я нырнула в туалет и прикрыла за собой дверь, оставив узкую щель.

В палату вошли два человека: санитарки, предположила я, судя по их словам.

— Думаю, надо сжечь постельное белье, — сказала одна. — И матрас.

Я в ужасе сжалась. Что случилось с Коллингсвуд?

— Не стоит, — отозвалась вторая. — Мы это больше не делаем. Дезинфекция обходится дешевле. Экономия превыше всего. Матрасы стоят денег. Простыни и полотенца тоже. Лучше проверь ванную. Я уже попросила Джильду вымыть ее. Бог знает, что…

Я подтянула дверь, плотно закрывая ее, и уселась на стульчак.

Как раз вовремя. Дверь распахнулась, и появилась средних лет женщина в белом, ее лицо застыло, челюсть отвисла.

Она захлопнула дверь.

— Там девочка, — услышала я.

— Кто?

— Понятия не имею. Совершенно незнакомая.

Они тихо забормотали, обсуждая, что делать дальше.

Потом в дверь туалета постучали.

— Кто там? — спросила я, пытаясь изобразить ярость в голосе.

— Обслуживающий персонал, — раздался приглушенный ответ.

Я подождала подобающее время — на самом деле двадцать пять секунд, потом слила воду и вышла, задрав нос с видом оскорбленной королевы — божьей помазанницы.

— Отвратительно, — сказала я, указывая назад. — Вам следовало бы стыдиться.

И я гордо покинула палату и само здание, ни разу не оглянувшись.

Еще один триумфальный выход Флавии де Люс.

Глава 27

Победа над кем-то приносит несколько секунд удовольствия, но не дает подлинного удовлетворения, осознала я, внезапно опечалившись и стоя на мощеной дорожке, соединявшей особняк Рейнсмитов и лечебницу и продолжая сжимать в руке дурацкий букет.

Как глупо я, должно быть, выглядела.

Я выиграла сражение, как сказал бы Альф, муж миссис Мюллет, но проиграла войну. Коллингсвуд исчезла, миссис Баннерман в тюрьме, а я застряла в богом забытом районе Торонто без единой свежей идеи в голове.

Безнадежно. Я не осмеливалась думать о бедняжке Коллингсвуд. Одного упоминания о сжигании матраса уже достаточно, чтобы предположить самое худшее. А что касается миссис Баннерман — что ж, все мои мечты о нашей учебе исчезли, как дым в камине.

И в этот самый момент, как часто бывает, на место встал большой кусок головоломки, словно с неба упал, как будто его к моим ногам бросили боги дедукции.

Мне надо вернуться в мисс Бодикот и попасть в химическую лабораторию, не теряя ни минуты.

Мое внимание привлек шипящий звук откуда-то из сада. Он доносился откуда-то из-за особняка Рейнсмитов слева от меня.

Шипение в саду — не тот звук, который может игнорировать женщина со времен Евы в райском саду, и я не стала исключением. Я медленно сошла с тропинки на траву, склонив голову в надежде, что смогу что-то увидеть, не будучи замеченной.

Приятного вида джентльмен в униформе, только без куртки, поливал из шланга голубую машину — ту самую, в которую села мисс Фолторн на авеню Данфорт и за рулем которой был Райерсон Рейнсмит.

Я еще прикидывала возможности, а мои ноги уже сами по себе пошли к мужчине со шлангом.

— Здравствуйте! — услышала я свой голос. — Это резиденция Рейнсмитов?

Мужчина прикрутил кран, и поток воды превратился в отдельные капли. Он внимательно посмотрел на меня, перед тем как ответить.

— Мисс Бодикот? — наконец сказал он, хотя на самом деле это не был вопрос.

Моя школьная форма выдавала меня с потрохами.

Я мрачно кивнула.

— Как тебя зовут? — продолжил он.

— Де Люс, — ответила я. — «Ф» — Флавия. Вы, должно быть, мистер Мертон. Ужасно соболезную вам по поводу смерти матери. Это так грустно. А у меня мама умерла в апреле.

И с этими словами я протянула ему букет.

Не говоря ни слова, он принял цветы, снял куртку с каменной стены, где она висела, и поманил меня за собой в сторону дома.

Внутри было темно, а кухня, расположенная в северной части дома, никогда не знала солнечного света.

— Эльвина, — окликнул он, — у нас гости.

Стройная смуглая женщина средних лет вышла из чулана, отряхивая руки от муки. Ее блестящие черные волосы были собраны в тугой узел и заколоты черной черепаховой заколкой, а глаза сверкали, как только что отполированные агаты. Испанка, наверное, или мексиканка, хотя ее темное платье не позволяло определить точно.

— Флавия де Люс, — добавил он. — Из академии.

В его голосе прозвучало что-то, что заставило меня насторожиться.

Они коротко переглянулись.

— Давай сюда, — сказала Эльвина, забирая цветы у Мертона, — я поставлю их в вазу. Они красивые.

— Их принесла Флавия, — произнес он. — В память о моей матери. Какая забота.

Это, конечно, было не так, но я не стала его поправлять. Пусть льет воду на мою мельницу.

— Ромашковые астры означают прощание, — сказала Эльвина, — а хризантемы — жизнерадостность несмотря на несчастья. Ты, должно быть, долго думала, выбирая цветы.

Я потупила взор, скромно соглашаясь.

— Мы как раз собирались выпить чаю. Присоединишься к нам?

Я знала, что она лжет: Мертон мыл машину, а она явно собиралась что-то печь.

— С удовольствием, — ответила я.

Мертон пододвинул мне стул, словно я леди, и мы сели — во всяком случае, Мертон и я в ожидании, пока Эльвина вскипятит чайник и присоединится к нам за кухонным столом.

Начинать разговор всегда трудно, если вы — три незнакомца, между которыми нет ничего общего. Обычный способ — начать с погоды и посмотреть, куда кривая выведет.

Но у меня не было на это времени. Вскоре в мисс Бодикот заметят мое отсутствие, и поднимется шум. Мне надо попасть в лабораторию и провести очень важный тест. Нельзя терять ни минуты.

— Вы понесли уже не первую тяжелую утрату, — начала я. — Ваша мать, мистер Мертон, а до этого — первая миссис Рейнсмит.

Смелое начало, но надо было рискнуть.

— Не первую, — сказал мистер Мертон. — Что правда, то правда. На долю этого дома выпало много скорби.

— Должно быть, вы перенесли ужасный шок, когда миссис Рейнсмит утонула, — продолжила я. — В смысле, не то чтобы мистер Рейнсмит не страдал, но все-таки он врач, не так ли, он привычен к смерти. Но вы, бедняга…

Я умолкла, оставив мысль незаконченной.

Эльвина бросила на меня острый взгляд, а Мертон промолвил:

— Мать Флавии умерла в апреле.

— Мои соболезнования, — сказала Эльвина. — Это было неожиданно?

— И да, и нет, — ответила я. — Она считалась пропавшей десять лет, и ее тело нашли в леднике в горах.

— О! Бедный ягненочек! — воскликнула Эльвина. — Бедняжечка!

А потом, видимо, желая сменить тему и заговорить о чем-то менее трагическом, пусть и ненамного, она добавила:

— Не то чтобы смерть первой миссис Рейнсмит была совсем уж неожиданной, она ведь так болела перед несчастным случаем.

— Болела? — переспросила я, не осмеливаясь сказать больше ни слова.

— Проблемы с желудком, — объяснила Эльвина. — Плохи были ее дела. Но она была опытной актрисой. Не подавала и виду, ведь у нее были обязательства.

— Господи! — сказала я. — Должно быть, вы ужасно себя чувствовали. Ведь кухарка всегда…

Я умолкла, делая вид, что только сейчас поняла, что говорю.

— Ты и понятия не имеешь, — ответила Эльвина. — Большинство людей не ценят нашу работу. Проблемы с желудком — всегда проблемы кухарки. Всегда кто-то показывает на тебя пальцем. Так что, полагаю, оно и к лучшему, что она утонула. Знаю, это звучит ужасно, но…

Эльвина издала нервный смешок. Настало время ступить на более твердую почву.

— Я знаю, что вы имеете в виду, говоря, что она была опытной актрисой, — продолжила я. — Она выдавала награды в ночь перед тем, как почувствовать себя плохо, верно? На балу изящных искусств.

— Ко мне это отношения не имеет! — ответила Эльвина. — Испорченный лобстер на балу. Так сказал доктор Рейнсмит. Я ее больше не видела, так что ничего не знаю.

— Больше не видели? — я набросилась на ее слова, словно гончая на кость.

— Нет. Доктор Рейнсмит привез ее домой и попросил прислать порцию диетического супа из лечебницы.

— Она его съела? — поинтересовалась я.

— Должно быть. Утром принесли пустые тарелки, когда она уехала в круиз на следующий день.

Мои нервы пульсировали, как натянутые струны арфы.

— Доктор Рейнсмит, наверное, был совершенно убит, — сказала я. — Хотя мисс Фолторн и говорит, что вторая миссис Рейнсмит стала для него великим утешением.

— Полагаю, да, — отозвалась Эльвина, не глядя на меня. — Полагаю, да.

Повисло долгое молчание, и мы все погрузились в свои собственные мысли, баюкая чашки в руках.

Первый раз за много недель я почувствовала себя как дома. Я могла бы провести в этой уютной кухне целую вечность. Мне хотелось поцеловать стол и обнять стулья, но я ничего такого, естественно, не сделала. Вместо этого лишь вознесла благодарственную молитву ромашковым астрам и Святому Михаилу, который привел меня сюда.

— Давай я подвезу тебя домой? — предложил Мертон. — Полагаю, тебе нужно вернуться, а путь отсюда неблизкий.

Как я могла ему сказать, что я уже дома и что любая поездка увезет меня только дальше от него? Что, уезжая, я в некотором роде стану меньше?

— Благодарю вас, мистер Мертон, — ответила я. — Очень любезно с вашей стороны.

Мимо нас проносились уличные фонари, когда мы ехали по авеню Данфорт.

— Могу я задать вам вопрос? — поинтересовалась я.

— Конечно, мисс, — сказал Мертон.

— Во что была одета Франческа Рейнсмит в тот вечер, когда проходил бал изящных искусств?

Мертон улыбнулся, а потом громко рассмеялся.

— В костюм Золушки, — ответил он. — Потрепанное хлопчатобумажное платье, передник, волосы подвязаны лентой, черные ботинки на шнуровке и красные носки, торчащие над ними. Она так гордилась своим костюмом. Ей помогла его сделать одна из девочек. Она и сама была как девочка, наша мисс Франческа. Мы так скучаем по ней.

— Мои соболезнования, — сказала я. — Как жаль, что я не имела возможности с ней познакомиться.

Некоторое время мы ехали в молчании.

— Как она тебе? — спросил Мертон. — Женская академия мисс Бодикот?

— Откровенно говоря, мистер Мертон, — сказала я, — только между нами: совершеннейшее дерьмо.

И судя по выражению его лица, он прекрасно меня понял.

Мисс Фолторн была, как я и ожидала, багровой от ярости. Багровым обычно бывает цвет лица у удавленника, но она недалеко от него ушла. Цвет ее лица был ужасен.

— Где ты была? — вопросила она дрожащим голосом.

— Вышла прогуляться, — ответила я, что, в общем-то, формально было правдой.

— Вся академия стоит на ушах, разыскивая тебя, понимаешь?

Конечно, нет. Откуда бы мне это знать, если я только что появилась в дверях.

— Мы думали, тебя похитили. Мы…

Внезапно она утратила дар речи.

Почему у них возникла такая мысль? Они знают что-то такое, чего не знаю я?

— Я оставила записку у вас на столе, — сказала я и поняла, что мисс Фолторн на грани слез и что сейчас не время для детских игр. И добавила: — Извините.

Разумеется, мне хотелось поделиться с ней своим беспокойством насчет Коллингсвуд и рассказать о визите в лечебницу, разговоре с Мертоном и Эльвиной.

Но я не стала. Время пока что неподходящее. Мне надо больше фактов и больше времени, чтобы собрать их воедино.

— Я пойду к себе в комнату, — сказала я, избавляя ее от необходимости говорить что-то еще.

Я лежала на кровати, размышляя о: а) своем дурном поступке и б) том, что весь день у меня не было и крошки во рту. Слава богу, у меня была коробка печенья, которую я купила в лавке на Данфорте. Я одолжила денег у Фабиан под двадцать пять процентов и обещание вернуть их, как только я получу первый перевод из дома, хотя мои надежды на это начали таять.

Но письмо Доггера было единственной весточкой из дома, с тех пор как меня заключили в эту тюрьму.

Дорогой Доггер.

Я яростно вонзила зубы в крекер, пытаясь вызвать его образ в своем воображении. Попыталась представить, как мы вдвоем наклоняемся над булькающей мензуркой в лаборатории и с умным видом киваем друг другу, когда жидкость меняет цвет, но бесполезно.

Магия не работает, когда тебе грустно.

Я осознала, что откладываю визит в лабораторию по этой самой причине, и была шокирована. Надо немедленно решить вопрос.

К дверям лаборатории кто-то приколол написанную от руки записку: «Все уроки химии отменяются до дальнейшего уведомления».

Под этими словами кто-то приписал: «Спасибо святому Иуде за ответ на наши молитвы», а еще кто-то добавил красной ручкой: «К черту химию».

Я огляделась по сторонам, чтобы убедиться, что никого нет, и нырнула в класс.

Зеленые ставни были закрыты, на улице уже стемнело, и комната погрузилась почти в полный мрак, что подходило мне как нельзя лучше. Никто не увидит меня ни через окошко в двери, ни с улицы.

Я включила слабую лампочку в нише и приступила к работе.

Как бы взволнована я ни была, необходимо следовать правилам. Я включила вентилятор, который вытянет дым из-под навеса, накрывающего рабочее пространство. В минувшие дни не один химик почил в бозе, проводя тест Марша и надышавшись ядами.

Я вытащила из кармана серебряный медальон. К счастью, я догадалась завернуть его в целлофан для защиты, перед тем как завязать его в носовой платок.

Доставая необходимые принадлежности, я почувствовала, как меня охватывает так хорошо знакомый мне трепет. Словно викарий, готовящийся к освящению хлеба и вина, я ощущала, как под моими пальцами вот-вот начнется трансформация; меня благословят боги химии.

Проба Марша не только проста и элегантна, она еще и наиболее театральна среди химических опытов. Сколько сыщиков, реальных и вымышленных, напряженно склонялись над предательским огнем?

Это тот самый момент перед финальным занавесом, когда весь мир, кажется, затаил дыхание: момент, когда крошечный, мерцающий, почти незаметный огонек отправит обвиняемого на виселицу или освободит его.

Это Джеймс Марш, химик в Королевском Арсенале в Вулидже, открыл, что новообразованный водород, вступая в контакт с мышьяком и кислородом, выделит воду и мышьяковистый водород, иначе называемый арсин, — чрезвычайно ядовитый газ с химической формулой AsH_3 и запахом свежайшего чеснока.

Эта проба настолько чувствительна, что может определить наличие мышьяка в соотношении двух частей к миллиону.

Сейчас, правда, идея о необходимости свежевыделенного водорода в общем и целом отвергается и считается, что возраст не влияет на способность указать на преступника.

Кислород есть кислород, как говорится, хотя Доггер придерживается старомодных взглядов и сомневается в этом.

Я капнула немного цинка на дно П-образной мензурки, потом заполнила ее почти наполовину серной кислотой.

С помощью клочка хирургического хлопка я стерла немного черного нагара с медальона и бросила тампон в левую часть мензурки, запечатав ее стеклянной пробкой. Тампон сразу же почернел, подвергнувшись воздействию серной кислоты.

Цинк мгновенно начал булькать под влиянием кислоты. Рождался водород!

И, если мое подозрение верное, вместе с ним — и арсин.

Плотно закрытая правая часть мензурки переходила в тонкую трубку, заканчивающуюся закругленным краем.

Я подождала секунд тридцать… зажгла спичку… поднесла ее к краю и…

Пуфф!

Огонек… сначала красный, потом оранжевый, затем голубой…

Я достала глиняное блюдце, перевернула и подержала его над огоньком, как замерзший школьник, вернувшийся домой на каникулы, греет руки над очагом.

По наружному краю огонька начал формироваться темный круг, сначала коричневый, но вскоре ставший черным и блестящим.

Мышьяковое зеркало, в котором, если я могу судить об этом, скоро отразится убийца.

Но это еще не конец. Сначала надо капнуть несколько капель растворенного хлорноватисто-кислого натрия на новообразованное зеркало. Если сажистый остаток растворится и исчезнет, это мышьяк; если сохранится — это родственница мышьяка сурьма.

А потом, разумеется, надо повторить процедуру с чистой пробиркой и свежим тампоном. Это будет контрольный эксперимент, в результате которого не должно образоваться мышьяковое зеркало.

Я отступила из круга света, размышляя о своем открытии: о том, что оно значит для меня и для кое-кого другого. Как только я предам гласности то, что я знаю, женская академия мисс Бодикот уже не будет прежней.

И в этот самый момент из темноты за моей спиной донесся голос:

— Очень умно.

Глава 28

Я обернулась, глаза медленно адаптировались к темноте.

Из тени по направлению ко мне выступила фигура.

Фабиан.

— Очень умно, — повторила она, выходя на свет, и я заметила легкую усмешку на ее губах.

— И давно ты здесь? — спросила я, пытаясь добавить в голос каплю ярости.

— Дольше, чем ты, — ответила она, выуживая пачку сигарет из кармана и закуривая, а потом встряхивая волосами на манер французских актрис.

— Значит, ты меня ждала, — сказала я, но она не потрудилась ответить и лишь выдохнула в мою сторону струю дыма.

— Что натолкнуло тебя на мысль о пробе Марша? — поинтересовалась она. — Почему ты подумала о мышьяке?

Я пожала плечами и солгала:

— Просто догадка.

Мы могли простоять так всю ночь, перебрасываясь словами, пока одна из нас не решит воспользоваться более смертоносным оружием.

Я воспользовалась шансом и бросилась в бой.

— Но ты уже знала, что дело в мышьяке, не так ли?

— Разумеется. — Она улыбнулась и удовлетворенно выдохнула новую струю дыма. — Я была там, когда она его проглотила.

— Что?

— В тот вечер два года назад, на балу изящных искусств. Я там была.

Должно быть, я выглядела сущей дурочкой.

— Нас попросили прислуживать за столами: Джумбо, Дрюс, Форрестер и меня. А также кое-кого из преподавателей: мисс Фолторн, мисс Моут, миссис Баннерман, мисс Дюпон. Это традиция, — продолжала Фабиан. — Призвана демонстрировать демократические принципы — пусть только раз в году.

— Довольно смело со стороны мисс Моут участвовать в этом, — заметила я. — Для нее это наверняка было нелегко.

— Моут — отличная старушка, — ответила Фабиан, стряхивая пепел на пол. — Она больше лает, чем кусается.

Я кивнула, хоть и не была согласна. Я все еще пыталась понять, кто из нас на чьей стороне и что кроется за этой дуэлью в полной теней комнате? Кто из нас свет, а кто тьма?

— Ей нелегко пришлось, — продолжила Фабиан. — После того несчастного случая. Ее погубила лучшая подруга.

Погубила? Я чего-то не знаю.

Фабиан уловила мое замешательство.

— Машина слетела с дороги и угодила в канаву. Перевернулась. Моут пробила лобовое стекло и вылетела наружу. Сломала позвоночник, шею. Ее собирали практически по кусочкам.

Меня затошнило. Так вот в чем причина ее жуткого лягушачьего лица. Бедолага, должно быть, перенесла множество операций.

— Неземное зрелище, — рассказывала Фабиан, словно эхо, отражая мои мысли, — видеть, как она за учительским столом подает лобстера тому самому человеку, который ее покалечил.

Я моргнула.

— Франческе Рейнсмит, — добавила она. — Когда-то они были лучшими подругами.

В горле у меня внезапно пересохло, я не могла сглотнуть. Я подумала о тех давно мертвых химиках, которые случайно вдохнули смертельную дозу арсина и умерли в судорогах. Или я, быть может, выпила воды из отравленного стакана?

Но нет, если не считать шока от новостей о мисс Моут, прочие симптомы отсутствуют.

— Почему ты мне все это рассказываешь? — спросила я.

Мы все еще кружили друг вокруг друга, словно два петуха на ринге, и я уже решила, что не заговорю первой о сэндвичах с фазаном. Если она член Гнезда, пусть сама раскроется.

— Потому что ты должна знать, — ответила она. — Я уже некоторое время присматриваю за тобой.

Я пожала плечами. Что мне еще оставалось делать?

— Ты сказала, что была там, когда использовали мышьяк?

— Думаю, да, — подтвердила она. — Я сидела напротив Франчески, когда Моут принесла ей тарелку с лобстером.

— Из буфета?

— Не могу сказать. Я сидела к нему спиной. Довольно странно, я вспоминаю, как Моут приподнимает свою любимую чайную бабу с тарелки.

— Она принесла Франческе лобстера под своей чайной бабой?

— Глупо, не правда ли? Хотя я не задумывалась на эту тему. Однако припоминаю, что я думала, не угостил ли ее чем-нибудь эдаким наш возлюбленный председатель. Он устроил целое шоу из разрезания ее лобстера, отделил клешни, извлек мякоть — она взвизгнула и закрыла глаза при виде усиков. Ее затошнило от одного взгляда на них, так она сказала. Забавно, не правда ли?

«Странно» — вот какое слово больше подходит в этой ситуации, впрочем, огромная чайная баба мисс Моут перекрывает практически все.

Что приводит на ум множество новых версий.

— Кто же из них это сделал? Райерсон Рейнсмит или мисс Моут?

— Я не знаю, — вздохнула Фабиан. — Правда не знаю.

— Почему ты никому не сказала? — спросила я. — К примеру, полиции.

Фабиан бросила на меня отстраненный взгляд, потом ответила:

— У меня были свои причины.

Одну из них я могла назвать, не сходя с места, но сдержалась. Я решила перевести разговор в менее личное русло — по крайней мере, на какое-то время.

— Надо быть очень осторожным с отравлением морскими гадами, — сказала я. — Мидии, ракушки, гребешки и устрицы содержат органические формы мышьяка. А также крабы и лобстеры.

Я никогда не думала, что стану защищать Райерсона Рейнсмита, но мир — странная штука, и когда дело касается ядов, лучше соблюдать осторожность.

Повешенного не вернешь к жизни, и кроме того, терпеть не могу, когда из меня делают дурочку.

— Проба Марша не помогает различить формы мышьяка, — продолжила я. — Но поскольку на балу изящных искусств больше никто не отравился, думаю, мы можем предположить, по крайней мере в настоящий момент, что яд для Франчески Рейнсмит происходил не из природной токсичности лобстера.

— Лобстер был лишь прикрытием? Ты это хочешь сказать?

— Возможно, — ответила я. — А может, и нет.

Фабиан уставилась на меня, потом покачала головой.

— Ты странная, де Люс. Я не могу тебя раскусить.

— Я тебя тоже. Расскажи мне еще о вечере бала.

— Было все как всегда. Длинные столы, все сидят через одну — преподавательница, ученица, преподавательница, ученица — принцип демократии, помнишь? Никакой иерархии, все равны и тому подобное.

— Постой, — произнесла я. — Как получилось, что председатель сидел рядом с женой? Ты же так сказала, верно?

— Гммм, — протянула Фабиан. — Я об этом не подумала. Если только из-за количества стульев.

— Итак, — сказала я, меняя тему. — Мисс Моут извлекает тарелку Франчески с лобстером из-под своей чайной бабы, председатель его разделывает, а Франческа наслаждается сытной едой. Верно?

— Абсолютно, — подтвердила Фабиан. — Я была занята расчленением своего собственного лобстера, и это была та еще задачка. Некоторые не любят брызгать на соседей растопленным маслом и соками. Некоторые пытаются вести себя как леди.

— А Франческа?

— О, она справлялась неплохо, болтала с девочками. В своем золушкином наряде она была в центре внимания.

— А что насчет председателя? Он тоже был в костюме?

Франческа фыркнула.

— Нет. Он выше такого рода вещей.

— А как насчет призов? — спросила я. — Франческа ведь выдала кому-то медаль?

— Да, — подтвердила Фабиан. — Кажется, да. Ах да, точно.

— Медаль Святого Михаила, — напомнила я. — За историю церкви.

— Да.

— Клариссе Брейзеноуз.

— Да.

— Которая исчезла тем же вечером.

— Так говорят, — сказала Фабиан.

— А ты что думаешь?

Фабиан закурила еще одну сигарету так же манерно, как и предыдущую.

— Не стоит так уж доверять словам младших учениц, — сказала она, задувая спичку с такой силой, словно перед ней торт со свечами на сотый день рождения. — У них в головах черт-те что. Истории о призраках, волшебные сказки. Их легко напугать.

— Я тебя спрашиваю не о том, что говорят младшие ученицы, а о том, что ты думаешь.

— Я думаю — кто знает? Люди приходят и уходят все время. В школах это обычное дело. Ее могли отослать домой. Не оправдала ожиданий.

— Да, — эхом отозвалась я. — Могли.

Вся эта игра за и против, туда — сюда, тяни — толкай, вся эта игра кота и мышки с Фабиан начала меня утомлять, и все же она была мне странным образом знакома. С почти физическим шоком я осознала, что это та же самая канитель, которой я часто занималась с Фели: салонная игра, где главную роль играет настойчивость и где побеждает самый наглый.

— Насчет Франчески, — сказала я, сохраняя ледяное выражение лица. — Она выдала медаль Святого Михаила, а что дальше?

— Не знаю, — ответила Фабиан. — Кажется, она стала более тихой — отстраненной, так сказать. Все время прикасалась салфеткой к губам. Становилась бледнее с каждой минутой. Часто утирала лоб. Хотя было жарко, знаешь ли: июнь, зал, полный людей, душно, слишком много народу. Не то чтобы она не пыталась оставаться в форме. Она сказала Клариссе, что она могла бы лучше смотреться на медали, которую только что ей вручила, поглядывала на нее так, как будто пыталась вспомнить, кто она и что здесь делает. Потом прошептала что-то своему мужу. Он помог ей встать, что-то сказал мисс Фолторн и мисс Доус…

— Мисс Доус? — перебила я. — Я запуталась.

— Дорси Доус. Теперь Дорси Рейнсмит. В то время она входила в совет попечителей.

— Интересно, — заметила я. — Продолжай.

— Ну, они вывели миссис Рейнсмит из зала. С тех пор я ее не видела. Страшно удивилась, когда через пару дней узнала, что она утонула. Вся школа была в шоке.

— Предполагаю, ты не знаешь, куда они увели ее из зала?

— Что ж, знаю. В «Эдит Клейвелл». Моут настояла на этом.

— «Эдит Клейвелл»? Почему из всех комнат…

— Потому что в то время там жила Моут. Ее комнату ремонтировали, и она въехала в «Эдит Клейвелл» на лето, подальше от испарений краски.

— А перед этим чья это была комната?

— Моя, — ответила Фабиан.

Где-то в моей вселенной что-то стукнуло, потом опять… и опять. Словно шаги по черепичной крыше.

Мне хотелось прокричать «Бинго!» или что они кричат по эту сторону океана, но я сдержалась.

Славы в этом деле и так недостаточно, и мне не хочется разбавлять ее еще сильнее.

— Гмм, — протянула я. Тот самый момент, которого я ждала. — А председатель? Ты видела его снова? В смысле, в тот вечер.

— Разумеется. Он и Дорси, мисс… пардон, доктор Доус вернулись и долго отплясывали.

— С кем?

— Со всеми. Он танцевал с ученицами — опять демократия, с преподавательницами…

— С мисс Моут?

— Конечно нет! Что за чепуха!

— А она где была?

— Не знаю. Где-то поблизости, полагаю. Я помню, как помогала ей сворачивать бумажные гирлянды в конце вечера.

— А председатель танцевал? Он не выглядел обеспокоенным из-за жены?

— Непохоже. Все говорили, у нее «расстройство желудка». В конце концов, он врач и должен знать. Кроме того, его обязанностью было танцевать со всеми девочками.

— Да, — произнесла я. — Знаю: демократические принципы. С тобой он танцевал?

— Да. Даже два раза.

— Почему?

— Откуда я знаю, дура? Потому что я была самой красивой девочкой в зале. Потому что ему нравился запах моих духов «Шанель». Потому что он любит высоких. Что за нелепый вопрос!

Я чувствовала, что ступаю на зыбкую почву, но сохраняла невозмутимое выражение лица.

— О чем вы разговаривали?

— О, ради бога, де Люс… ты думаешь, я помню? Это было сто лет назад.

— Я бы запомнила, — сказала я. — Нечасто я танцую с докторами. Или вообще с мужчинами.

— К чему ты клонишь?

— Ни к чему, — ответила я. — Просто мысль. Так о чем вы говорили?

— О погоде. О жаре. Он сказал, я хорошо вальсирую. Сделал комплимент моему наряду.

— Он попрощался с тобой? — поинтересовалась я.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Фабиан.

— Он пожелал тебе удачи в новой жизни?

— Что ты несешь, де Люс? Ты в своем уме?

— Не совсем, — ответила я. — Я подумала, он хотя бы мог поздравить тебя с получением медали Святого Михаила… Кларисса.

Глава 29

Я протянула руку и медленно провела пальцем по ее щеке. Он сразу же покрылся бледной пудрой. Под ней ее голая кожа имела такой же смуглый оттенок, как и у ее сестры Мэри-Джейн.

— Макияж, цвет волос и прическа обманут многих людей, — продолжила я, — но структуру лица невозможно изменить — по крайней мере, для опытного глаза.

Этот факт я узнала от Доггера одним дождливым днем в оранжерее, когда мы изучали фотографии преступников в старых выпусках «Полицейской газеты», которые он достал из-под лестницы. Мы предположили (как потом выяснилось, ошибочно), что они принадлежали дядюшке Тару.

Тем не менее превращение Клариссы Брейзеноуз в Фабиан было поразительным: триумф гримера. Даже сейчас, когда на моем пальце было светлое пятно, на свет появился лишь один дюйм настоящей Клариссы.

— Ты ухитрилась обмануть даже родную сестру, — сказала я. — Ты должна гордиться собой. И стыдиться тоже. Бедный ребенок, все эти годы она думает, что ты мертва. Она же ничего не знает, верно? И, видимо, никогда не узнает.

Фабиант воззрилась на меня, но сохраняла молчание. Надо отдать ей должное.

— Как тебе это удалось? — спросила я. — Макияж, конечно, тебя учили наносить профессионально. И ты, должно быть, надела парик, изменила осанку, научилась ходить по-другому. Поздравляю с таким потрясающим перевоплощением.

Я протянула руку, словно собираясь коснуться ее волос.

Она медленно попятилась.

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь, — сказала Фабиан.

А что ей оставалось. Должно быть, ее учили отрицать это до самой смерти.

А я сама разве отличаюсь от нее?

Правда заключалась в том, что мне совершенно не хотелось выводить ее на чистую воду. Если я разглашу факт, что Фабиан — Кларисса Брейзеноуз, пусть даже я выиграю, она проиграет. Все ее усилия, все труды тех, кто ее обучал, пойдут насмарку.

Суть вопроса вот в чем: хватит ли у меня благородства оставить все как есть? Могу я позволить ей победить? Поддаться ей, так сказать?

— Извини, — наконец заговорила я. — Должно быть, я ошиблась.

И выбежала из лаборатории, пока она меня не остановила.

Хватит с меня затруднительных положений.

Только вернувшись в «Эдит Клейвелл», я сообразила, что не завершила эксперимент. Я вернусь позже навести порядок.

Когда Фабиан уйдет.

Спать было совершенно невозможно. Я крутилась и ворочалась, потела и ругалась. К рассвету я была в жутком настроении и состоянии, но это неважно. Я уже решила, что буду делать. И плевать на последствия.

На рассвете Роуздейл был абсолютно другим местом. За ночь похолодало, и мир вокруг казался хрупким. Кое-где в низинах между изгородями собрался туман, словно воздух в этих местах сгустился. Темные деревья нависали над морозной травой, и воздух был острым, как нож.

Я быстро шла, размахивая руками, чтобы выработать хоть немного тепла. Школьная куртка вряд ли могла заменить парку, и к тому времени, как я добралась до Рейнсмитов, из носа у меня текло и я начала чихать.

Не самая привлекательная картинка.

Из каминной трубы поднимался дым, когда я приблизилась к дому и обошла его сзади.

Я тихонько постучалась, и Эльвина почти сразу же открыла дверь.

— Извините за беспокойство, — сказала я, — но я хочу поговорить с доктором Рейнсмитом. Это срочно.

— Срочно? — повторила она, приглашая меня войти. — Настолько срочно, что ты не успеешь выпить чашечку горячего чаю и съесть булочку с маслом? Ты выглядишь так, будто свалилась с нарт.

— Все в порядке, — возразила я, раздражаясь одновременно и на ее слова, и на свой внешний вид. — Доктор Рейнсмит дома?

— Кто из них? — спросила она.

— Председатель, — уточнила я. — Райерсон.

Некоторые люди стесняются называть старших по именам, но я к таким не отношусь.

— К сожалению, нет, детка. Он на конференции в Гамильтоне. Будет дома только сегодня вечером. Твое дело ждет?

— Нет, — ответила я, возможно, неумно. — Это вопрос жизни и смерти.

Не впечатлившись (только позже я поняла, что она, должно быть, имеет дело с вопросами жизни и смерти каждый день, как другие — с грязью), она предложила:

— Я могу тебе чем-нибудь помочь? Или мистер Мертон? Он вернется с вокзала с минуты на минуту.

— Нет, — ответила я. — Это личное.

Выражение ее лица навело меня на мысль, что она вспомнила наш предыдущий разговор.

— Правда, я в порядке, — сказала я, прикасаясь к ее руке. Меньшее, что я могла сделать.

Только сейчас я заметила, что в дверях стоит Дорси Рейнсмит. Она шла за мной по саду с полной корзиной цветов. Я, должно быть, миновала ее и не заметила. Может, в тот момент она наклонилась над клумбой с ножницами в руках.

Мне показалось, или Эльвина слегка дернулась? Дорси Рейнсмит застала нас обеих врасплох?

— Ну, — произнесла она, — в чем дело?

На то, чтобы сообразить, как себя вести, у меня была лишь секунда. Уйти или остаться? Я вспомнила многочисленные рассказы Альфа о военной тактике, во время которых я дремала, изображая заинтересованный взгляд. «Конфронтация — это пушка, — говорил он. — Это мощное оружие, но оно выдает твою позицию».

— Дело касается Франчески Рейнсмит, — сказала я.

Назад пути нет. Я выстрелила из пушки и теперь могу только ждать последствий.

— Заходи, — позвала меня Дорси, ставя корзину на кухонную раковину и провожая меня в комнату, которая оказалась ее кабинетом. Вдоль стен стояли медицинские справочники, за право прочитать которые я бы отдала зуб, но сейчас было не время и не место.

Она взяла себе стул и устроилась за столом, не пригласив меня сесть, потом резко подняла лицо ко мне.

— Я очень занята, — сказала она.

— Хорошо. Я тоже. Так что давайте перейдем к делу. Франческа Рейнсмит.

— Что насчет нее? — спросила Дорси. — Она умерла при трагических обстоятельствах, и я бы хотела, чтобы ты уважала личную жизнь моего мужа, да и мою тоже.

— Она умерла от отравления мышьяком на балу изящных искусств, — объявила я. — Несколькими днями спустя в свадебном платье и вуали вы сыграли ее роль во время полуночного круиза.

— Какая бессмыслица, — сказала она.

— Да, точно, — отозвалась я. — Инспектор Грейвенхерст посчитает это еще более бессмысленным.

Я помолчала, давая время ее чувству вины воздействовать.

— Однако он найдет результаты вскрытия чрезвычайно любопытными, особенно в свете того, что вы были ответственны за труп с того момента, как его обнаружили.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду: с добрым утром, доктор Рейнсмит, — сказала я и повернулась к двери. Эффектность моего жеста была изрядно подпорчена тем, что я чихнула.

— Флавия, постой.

Я неохотно обернулась к ней.

— Я и доктор Рейнсмит — Райерсон, в смысле, — мы на твоей стороне. Сэндвичи с фазаном.

Она обнажила зубы в жуткой улыбке, которая предполагалась дружелюбной, но мне скорее напомнила оскал трупа из комикса.

Я ничего не сказала. Не собираюсь признавать, что эта фраза мне знакома.

— Сэндвичи с фазаном, — повторила она, продолжая улыбаться… жутко… жалобно…

Я снова ответила ей пустым взглядом.

— Послушай, — сказала она, — что тебе надо?

— Правду, — ответила я, и должна признать, что на вкус это короткое слово было как молоко и мед. — Для начала о Коллингсвуд. Что вы с ней сделали?

— Ее отправили домой к родителям. Она перенесла сильный шок в мисс Бодикот, потом заболела ревматической лихорадкой. Какое-то время мы держали ее здесь, но потом отпустили.

Это, по всей видимости, правда.

— А Франческа Рейнсмит?

Дорси Рейнсмит поднялась и заперла дверь.

Испугалась ли я?

Что ж, да.

— Я бы хотела, чтобы ты подождала возвращения Райерсона, — сказала она. — Я уверена, он все тебе…

— Он вернется только поздно вечером, — перебила ее я. — Уехал на конференцию.

— Ах да, конечно, я забыла…

— Так что остались только вы и я, — подытожила я, с трудом поборов желание добавить на манер Хэмфри Богарта: «дорогуша».

Я велела ей:

— Говорите!

И она заговорила.

Не могу дождаться встречи с инспектором Грейвенхерстом.

— Так что видите, — сказала я, ходя взад-вперед по комнате, — поверив, что она всего лишь страдает от несварения, они отвели Франческу в «Эдит Клейвелл». Хороший сон должен был ей помочь. Они оставили ее там и ушли вниз, где, как сказано, много танцевали.

В конце вечера, вернувшись в «Эдит Клейвелл», они обнаружили на полу мертвую Франческу. С перерезанным горлом. Они пришли в ужас. Запаниковали. В конце концов, подразумевалось, что между ними намного больше общего, чем медицина, если вы понимаете, что я имею в виду.

Ему нужно вернуться на бал, чтобы сохранить видимость благополучия, решил Райерсон. Он извинился, оставил указания, чтобы его жену не беспокоили, и увез доктора Доус домой. Он сам со всем разберется. Возвращаясь в академию, он придумал план. Он вспомнил, что Франческа хотела отправиться в речной круиз, чтобы освежить их клятвы. Он уже забронировал билеты. Скандала быть не должно. Никто не должен пострадать — ни он и мисс Доус, ни, конечно, женская академия мисс Бодикот.

Когда он наконец вернулся в мисс Бодикот, хотя было уже довольно поздно, из бального зала еще доносился смех. Он тихо поднялся в «Эдит Клейвелл» и нашел… ничего не нашел! Тело Франчески исчезло. Бесследно. В комнате было чисто и пусто. Убрано.

Что делать? Времени на раздумья не оставалось. Он сказал Фицгиббон, что увозит жену домой. Нет, не надо суетиться. Все в порядке. Он обо всем позаботится.

На следующий день они провернули эту шараду с переодеванием Дорси в свадебное платье и вуаль. В подарочной коробке, само собой, была ее повседневная одежда, и пока Райерсон отвлекал капитана словами, что его жена упала за борт, Дорси упаковала свадебный наряд в коробку и надела темный костюм, смешавшись с остальными пассажирами. Никто не обратил на нее ни малейшего внимания до возвращения в порт.

Как я это выяснила? Что ж, во-первых, жена Райерсона ушибла голову, выходя из такси на пирсе. Франческа Райерсон была маленькой, с ней бы такое никогда не случилось. Это первое, что меня насторожило. А потом такси. Зачем они брали такси, вместо того чтобы попросить Мертона отвезти их к кораблю? А все остальное мне рассказала сама Дорси Рейнсмит.

Я подождала, пока моя информация уляжется.

— А что же, это они убили Франческу? Ответ: нет. Они составили идиотский заговор, чтобы закамуфлировать ее смерть, но что касается убийства, они невиновны. Франческа умерла от отравления мышьяком. Вы почти наверняка обнаружите его следы в ее теле.

Что заставило меня заподозрить мышьяк? Рада, что вы спросили. Как вы, вне всякого сомнения, знаете, нагретый мышьяк вырабатывает газообразный арсин. Тело, пропитанное мышьяком, завернутое в ткань, например во флаг, со временем будет давать испарения, которые загрязнят серебро. Я взяла образец нагара с маленького серебряного медальона, который находился в руке трупа, и подвергла его пробе Марша, что подтвердило мои подозрения. Я с радостью передам его вам, чтобы вы подтвердили мои результаты. Конечно, я должна была отдать медальон полиции, когда вы в первый раз к нам пришли. Сейчас я это понимаю. Но, видимо, у меня был шок, как и у бедняжки Коллингсвуд. Надеюсь, вы не подумаете обо мне слишком плохо.

А теперь флаг. Почему труп завернули в Юнион Джек? Конечно, чтобы кровь впиталась, а ее было много. Флаг был под рукой, он хранился в сундуке в вестибюле. Каждый год двадцать четвертого мая, в День Виктории, его поднимали над академией. Мистер Келли наверняка подтвердит, что в прошлом году его не нашли и что ему пришлось обратиться с просьбой купить новый. Нет, лично я его не спрашивала, но я видела, что в сундуке теперь лежит довольно новый флаг, который явно висел на улице не дольше пары дней.

Кто же убил Франческу Рейнсмит? Логическая цепочка проста. Кто считал Франческу ответственной за автомобильную аварию, в результате которой ее подруга оказалась в инвалидном кресле? Кто ненавидел Франческу каждую секунду своей жизни, от рассвета до заката? (Признаю, в этом месте я была слишком драматична.) У кого есть музей таксидермических образцов, у кого есть средства и возможности отрубить голову у трупа? У кого достаточно сил, чтобы засунуть мертвое тело в каминную трубу? Я собственными глазами видела, как убийца носится в инвалидном кресле вверх и вниз по крутым берегам, я с удовлетворением заявляю, что далеко искать не надо.

Зачем отрубать голову? Чтобы избежать опознания, если тело когда-нибудь найдут. Череп, который сейчас находится в морге, раньше стоял на полке музея естественной истории здесь, в мисс Бодикот. Что касается черепа Франчески Рейнсмит, полагаю, вы найдете его на той самой полке в том самом положении, покрашенный черным чаем, чтобы состарить его.

Как я это узнала? Ну, унюхала. От него явно пахло сортом «Орандж Пекоу».

Что я упустила? Полагаю, кто-то может задаться вопросом, как убийца смог в вечер бала изящных искусств незаметно доставить череп из музея естественной истории в «Эдит Клейвелл» и затем унести отрубленную голову, когда вся академия кишела людьми? Не надо меня цитировать, потому что я не уверена на все сто, но подозреваю, что дело было в огромной чайной бабе.

А теперь благодарю вас за уделенное мне время, инспектор. Счастлива оказать вам содействие.

Вот что я могла сказать красавцу инспектору Грейвенхерсту, если бы у меня была такая возможность, но, конечно, ничего такого не было. Я заключила сделку с Уоллесом Скрупом и отдала ему все лавры за разгадку обмана Рейнсмитов во время речного круиза, и держала язык за зубами. Должна признаться, я никогда ни о чем так не жалела, как о том, что принесла в жертву свою славу. Но договор есть договор, и пути назад нет.

Я не очень страдала от того, что не выдала инспектору тайну Брейзеноуз, это же не моя задача делать его работу, верно? Пусть полиция сама занимается своими расследованиями. Это будет держать их в форме.

Фабиан, разумеется, выдала себя рассказом о том, что присутствовала на балу изящных искусств и видела, как отравили Франческу Рейнсмит. Довольно серьезный промах с ее стороны. Она действительно там была, но в качестве Клариссы Брейзеноуз. «Фабиан» появилась в стенах мисс Бодикот лишь год назад.

В своем отчете я не упомянула ее превращение в Фабиан. Некоторое время я задавалась вопросом, что заставило Фабиан появиться без маски в тот вечер, когда ее возле прачечной увидела Скарлетт. Я предположила, что у нее есть банковский счет, откуда она не может снимать деньги, не явившись лично, но эта идея оказалась пшиком, когда я сообразила, что Скарлет видела ее поздно вечером, а банки закрываются в три часа дня.

Как выяснилось, разгадка была проста. У сестер Брейзеноуз есть пожилая двоюродная бабушка, страдающая от старческой болезни, которую именуют «отвердение сосудов». Кларисса иногда рисковала, выбираясь вечером из мисс Бодикот, чтобы навестить старую леди, живущую, как оказалось, в одном квартале от академии. Мисс Фолторн, по всей видимости, в курсе нарушения правил, но делает вид, что ничего не замечает.

Бедняжка Мэри Джейн. Она все еще верит, что ее сестра мертва. Скажут ли ей когда-нибудь правду? Не знаю, но одно мне известно точно: я ничего не скажу.

Ле Маршан и Уэнтворт, полагаю, будут преследовать меня вечно: призраки мисс Бодикот, никогда не видимые, но вечно присутствующие. Интересно, кто они и что делают, и порой одна мысль об этом заставляет мою кровь холодеть.

Я взглянула на себя в зеркало, в котором репетировала свою речь для инспектора: речь, которую никогда не произнесу. Я видела обычную, заурядную, несколько неряшливую школьницу в черных колготках, синей форменной куртке, белой блузке и шляпе-панамке.

Я так оделась, потому что мне велели явиться в кабинет мисс Фолторн, и правила требовали приходить при полном параде.

Я повернулась и вышла из комнаты навстречу своей судьбе.

Глава 30

— Входи, — отозвалась мисс Фолторн на мой стук.

Она сидела на своем месте за грудой бумаг, среди которых был мой доклад о Уильяме Палмере.

— Пожалуйста, садись.

Я чопорно села на край стула, сдвинув колени и сложив руки, и подалась вперед с таким видом, словно не могу дождаться следующего задания.

— Без сомнения, ты будешь рада услышать, что мисс Моут арестована, — произнесла она. — Миссис Баннерман освободили.

Я кивнула с проницательным видом.

— Не знаю, какую роль ты сыграла в этих делах, и не уверена, что хочу знать. Если ты оказала содействие правосудию, я тебя поздравляю. Должна сказать, что я с облегчением узнала, что ключ к разгадке полиции указал сотрудник «Морнинг Стар» Уоллес Скруп. Должно быть, он был на месте происшествия два года назад, когда умерла Франческа Рейнсмит, и с тех пор не прекращал частное расследование.

Но тем самым он привлек внимание прессы к женской академии мисс Бодикот. Заголовки шокируют. Председателя и его жену подвергают допросам. Наш совет попечителей в смятении. Работа, которую мы здесь делаем, серьезно скомпрометирована, если не погублена безвозвратно.

К счастью для нас, Скрупа не смогли заставить обнародовать его источники, но я подозреваю, что ты ничего не знаешь об этом, верно?

— Нет, мисс Фолторн, — подтвердила я.

— Если бы вы с Коллингсвуд не нарушили правила в первый же день твоего приезда, ничего бы этого не было.

Я не верила своим ушам! Эта женщина что, заявляет, что было бы лучше, если бы Франческа Рейнсмит осталась в камине навсегда и ее убийцу никогда бы не нашли?

— Ты должна понимать, что репутация превыше всего. Есть вещи, о которых во имя большего блага следует молчать, даже если они неправильные.

Большее благо? Разве такая штука существует? И даже если да, кому решать?

Не знать об этом — все равно что поклоняться богу, чье имя и место обитания — тайна.

— Я чувствую, что мы потерпели неудачу. Я потерпела неудачу, и ты тоже.

По моей спине пробежал холодок. В комнате сквозняк? Или дело в мисс Фолторн? Или моя простуда возвращается?

Я подавила чих. Мисс Фолторн ждала, пока я найду носовой платок.

— Мы делали для тебя все, что могли, но этого оказалось недостаточно. Ты снова и снова нарушала правила, словно они не имеют никакого значения. Мне нет нужды перечислять; ты знаешь, о чем речь.

Я повесила голову, потому что она была права.

— Поэтому, — произнесла она, растягивая слова, как люди делают, когда хотят нанести невидимый удар, — мы отсылаем тебя домой.

На секунду я онемела.

— Тебя будет сопровождать миссис Баннерман, получившая щедрые отпускные, чтобы компенсировать ее страдания. Я отправила телеграмму твоему отцу, и он тебя ждет.

Мой мозг завертелся, словно шатающийся волчок, утративший свою скорость.

Это что, очередное знаменитое наказание мисс Фолторн?

Мне никогда этого не узнать.

Но мысль — сама мысль! — о Букшоу уже рекой проливалась в мой разум и сердце, словно река, вышедшая из берегов.

— Благодарю вас, мисс Фолторн, — сказала я.

Эпилог

Я стояла на носу, ветер развевал мои волосы, морские брызги мочили лицо.

«Изгнана! — подумала я. — Снова изгнана!»

Может быть, я обречена, как Летучий Голландец, проводить вечность, плавая по морям в поисках спасения?

Я задала этот вопрос миссис Баннерман — в несколько более простой форме — накануне вечером в гостиной корабля.

— Господи боже мой! — сказала она. — Ты блестяще выдержала испытание. Ты это понимаешь?

— Я же НП, — возразила я. — Не преуспевшая. Отослана домой с позором, как Шарлотта Вениринг.

— Наоборот. — Она рассмеялась. — Твоя фотография будет висеть в галерее, как и портрет твоей матери. Ты станешь частью легенды.

— Но как же правила, — сказала я. — Как насчет нарушения правил? Мисс Фолторн сказала мне, что репутация превыше всего.

— Ах да, — отозвалась она, эта некогда судимая убийца, и задумчиво посмотрела на свой розовый мартини, помешав его. — Но она, вероятно, также говорила, что есть вещи, о которых во имя большего блага следует молчать, даже если они неправильные.

Я была вынуждена признать, что она права.

— Мне очень жаль, что вас арестовали, — сказала я. — Мне надо было заговорить раньше.

— Перестань! — отмахнулась она. — Ни слова об этом. Я говорила тебе, что время от времени помогаю полиции с расследованием. Двусмысленно, знаю, но больше ничего сказать не могу. Если тебе хочется кого-то пожалеть, пожалей лучше бедняжку Коллингсвуд. Это она помогала Франческе соорудить костюм, и, конечно же, она узнала красный носок. Меня заверили, что со временем она оправится, но парочка молитв ей не повредит.

И с этими словами она склонила голову, а вместе с ней и я.

Я остро сожалею, что не смогла использовать в деле ни спектрофотометр, ни электронный микроскоп: в конце концов дело свелось к старой доброй заурядной пробе Марша.

Может быть, в этом есть определенный урок.

В мисс Бодикот не было никаких прощаний. Никаких вечеринок, маленьких подарков. Я была там, а потом уехала. Для других девочек я буду просто еще одной из исчезнувших. Мое имя добавят к именам Уэнтворт, ле Маршан и Брейзеноуз.

Мой дух будут вызывать в темных комнатах во время сеансов с доской Уиджа, пугая маленьких девочек, недавно покинувших родной дом.

Я улыбнулась при мысли об этом и подняла лицо навстречу ветру.

Неожиданная волна плеснула холодной водой мне в лицо, но мне было все равно.

Где-то впереди на востоке лежит Англия. Где-то за горизонтом — Букшоу.

Благодарности

Каждый раз, покупая книгу, я обычно пролистываю ее до конца, чтобы прочитать имена тех, кто помогал. Вопреки привычному мнению, никакая книга не пишется в изоляции, и эта не исключение.

Мои редакторы, Билл Мэсси из «Орион Букс» в Лондоне, Кейт Мисиак из «Делакорт Букс» в Нью-Йорке и Кристин Кокрейн в «Даблдей Канада» были теми опорами, которые поддерживали этот мост из слов.

Мой агент Дениз Буковски всегда рядом: мой литературный ангел-хранитель.

Брэд Госсен и Рассел Юджин «Крошка» Госсен терпеливо отвечали на мои вопросы об устройстве полиции Торонто в 1950-х годах, а Кэрол Фрейзер одолжила документы и драгоценные фамильные сокровища, чтобы помочь мне выяснить кое-какие исторические подробности.

И снова спасибо Роберту Брюсу Томпсону, чей «Иллюстрированный справочник домашних химических экспериментов» обучил сотни людей проводить судмедэкспертизу, не выходя из дома, и спас меня от ядовитых ловушек, а также предоставил большое количество отличных идей.

Особая благодарность Майе Паавилайнен, главному редактору Bazaar Kustannus Oy в Хельсинки, за приглашение посетить этот прекрасный город и Вилье Перттола за своевременную доставку меня во все места, несмотря на безумное расписание.

И наконец, как всегда, спасибо моей жене Ширли, чья любовь придает смысл моей жизни.

Остров Мэн, 28 июня 2014 года

Примечания

1

Перевод П. Мелковой.

2

Атропос (или Атропа, или Айса) — одна из трех сестер-богинь судьбы в греческой мифологии. — Прим. ред.

3

Филистер — человек с узким, ограниченным умственным кругозором и ханжеским поведением.

4

Джордж Рафт (1901–1980) — американский киноактер, известный ролями гангстеров.

5

Джеймс Кэгни (1899–1986) — знаменитый американский киноактер, лауреат премии «Оскар». Воплощал в кино роли «плохих парней».

6

Любознательный переводчик выяснил, что кавычки в Библии короля Якова не ставились по двум причинам: 1) потому что их не употребляли в текстах, написанных на иврите и на древнегреческом языке, и читатель мог по контексту понять, где прямая речь, а где нет, 2) в цитатах кавычки не ставились, потому что не было уверенности, что цитаты дословные.

7

Она очень робкая (фр.).

8

Диана Дорс (1931–1984) — английская актриса, прославившаяся благодаря тому, что по типажу напоминала Мэрилин Монро.

9

«Свит Кэпрал» — одна из самых старых табачных марок, появившаяся на свет в 1878 году и пользовавшаяся особенной популярностью в Канаде в начале XX века. Выпускалась до 2011 года.

10

В английском есть выражение «from mouse to moose», буквально — «от мыши до лося»; возможные русские аналоги: «от А до Я», «от мухи до слона».

11

Флавия намекает на игру слов: moose, mouse, mousse (лось, мышь, мусс).

12

Эдвард Дж. Робинсон (1893–1973) — американский киноактер. Флавия довольно точно описывает его внешность.

13

Коричневая Бетти — разновидность чайников круглой формы, которые делают в Англии из красной глины, добываемой в районе Стока-он-Трент с конца XVII века. В викторианскую эпоху, когда чай стал особенно популярен, считалось, что эти чайники идеально подходят для заваривания.

14

Имеется в виду флаг Великобритании, которым накрывали погибших в бою английских военных.

15

В 1914 году в зоопарке Цинциннати умерла Марта, считавшаяся последним представителем вида странствующих голубей в мире.

16

Обрадована (фр.).

17

«Колеса святой Екатерины» — разновидность фейерверков, которые запускают в ночь Гая Фокса: вращающиеся пылающие колеса. Название восходит к христианской мученице Екатерине, которую, по легенде, приговорили к смерти на колесе.

18

Пьеса Шекспира цитируется по переводу Ю. Корнеева.

19

Сестра-хозяйка имеет в виду белые матерчатые туфли, используемые медсестрами.

20

37,8 градусов Цельсия.

21

Флавия вспоминает о событиях, описанных в книге «О, я от призраков больна».

22

«Затерянный горизонт» (1933) — известный роман английского писателя Джеймса Хилтона, в котором впервые появляется сказочная страна Шангри-Ла.

23

Ирландский тотализатор — лотерея, основанная в Ирландии в 1930 году для того, чтобы финансировать больницы. В это время лотереи в Англии, США и Канаде были запрещены, поэтому Ирландский тотализатор стал особенно популярен и даже стал причиной напряжения в англо-ирландских отношениях, вплоть до того, что в 1934 году британский парламент принял акт о запрете импорта и экспорта материалов, имеющих отношение к лотерее.

24

Q.E.D. (quod erat demonstrandum) — ч.т.д., что и требовалось доказать.

25

Конхиология — раздел зоологии, изучающий раковины.

26

Цит. по переводу А. Радловой.

27

Мой приют (фр.).

28

Энн Хэтэуэй (1556–1623) — жена Шекспира, поэтесса, драматург и актриса. Имеется в виду дом, в котором она жила в детстве. Сейчас там находится музей.

Content

Алан Брэдли
Сэндвич с пеплом и фазаном

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Эпилог

Благодарности

Примечания