Людмила Петрушевская

Странствия по поводу смерти [сборник]

Издание осуществлено при содействии литературного агентства Banke, Goumen & Smirnova

Художественное оформление Алексея Дурасова

На переплете репродукция картины Александры Шадриной

Странствия по поводу смерти

Ситуация простая: Вера вызвала такси ехать в аэропорт.

Но и не очень простая: Вера должна была                 лететь в Петербург по случаю кончины своей тетушки.

Ситуация нехорошая, хотя и не трагическая, тетя давно с их семьей не общалась и даже не отвечала по телефону, а сразу бросала трубку, и этой тете было за восемьдесят, а ее родной сестре, маме Веры, под семьдесят (Вера была поздним ребенком, как, кстати, и ее мать).

Во всяком случае, у умершей иногородней тети эта Вера с ее мамой должны были считаться единственными родственниками, а стало быть, и наследниками.

Однако тетина квартира не отходила им по воле этой самой тети, было давно ею объявлено, что тут ловушка и хотят ее убить и ограбить – а всего-то Верина мама один раз позвонила сестре, можно ли взять из родительского чулана старый оранжевый абажур, Вера как раз ехала с экскурсией в Питер.

– Дайте воды попить, а то ночевать негде, да? И не достанется вам ничего, не дождетесь, я уже квартиру отписала внучатому племяннику Сигизмунда, добрым людям, в отличие от некоторых, а Сигизмунд жив! – ответила сестре Валяшка и бросила трубку.

Валяшка – это было ее шутливое семейное прозвище.

А вообще-то тетю Валяшку звали Валеска Викентьевна, и она гордилась своим необычным именем.

У тети Валески, как она сама считала, и только у нее, были подлинные права на родительское имущество, а не у этой младшей сестры-выскочки-москвички (имелась в виду Лаура, мама Веры), это было объявлено сестре-москве по телефону, и именно Валеска, как выяснилось впоследствии, хоронила сначала бедного папу, все перенесла – и его алкоголизм, и старческую деменцию (все под себя и уже не поднимался), а потом проводила и героически курившую до конца дней маму, последний раз в постели в больнице ночью, отчего и сгорела.

Причем Валеска ни слова не сообщила в Москву об этих ужасных вещах в своей жизни, все трагически вынесла одна.

Мама Лора узнавала о событиях по телефону от ее соседки, своей подружки по детскому саду.

Та ничего не видела, похороны-то теперь происходят не по месту жительства, а по больницам, но как-то догадывалась, Валяшка плакала в голос. И потом все выложила как на духу, пришла занять яйцо у соседки, да за чашкой чая и засиделась. Чашку уронила, разбила. Дорогую, старую.

– Я вам подарю другую, тоже старинную. У нас там есть много, – пообещала мама Лора.

Соседка, видимо, не поверила – дверь для младшей сестры у старшей всегда была закрыта.

Даже в день похорон. И надеяться на какую-то мелочь типа старой чашки не приходилось.

Конечно, Лаура звонила сестре с соболезнованиями и участливо, как несчастной сироте.

Но сама эта Валеска тут же отвечала по телефону бодро и злобно, что эта соседка бредит, все придумывает, желаемое за действительное: «Вы так и мечтаете, да? Чтобы все перемерли, я в том числе? Москва, не суйся!»

А потом вообще перестала брать трубу.

Но соседке-то она призналась, что этим облегчила себе жизнь, и наследство сохранила, и не потратилась, и не должна была выносить еще и эту сестру-москву в соплях и в истерике, и с претензиями на абажур, и ее престарелого четвертого по счету мужа, и эту их Веру пришей кобыле хвост неизвестно от кого. Нормальную ли? Можно было ожидать всякого, ведь от старика. От старика ли, ой ли? (Говорила Валяшка соседке, а та передала даже интонацию. Мир-то ведь это театр, и люди в нем актеры, тем более в рассказах о других.) Так сказать, приблудная сестренка Лорка и старалась эти дела (в кровати) каждый раз оформить в какой-никакой укороченный брак. И часто не получалося! И эта младшая сестра, Лаура как-звать-по-батюшке (говорила Валяшка), она именно что не любила свое отчество, это факт – то есть она предавала память папы, когда говорила «зовите меня просто Лора».

А сама была знаем кто, Вахтанговна, от второго, незаконного, мужа мамы, ее больного солдата в госпитале. Молодого. Однако же по паспорту эта Лорка Викентьевна была отцова, он хоть и не признал ребенка своим, но состоял в браке и по документам вынужден был числиться в графе «отец». Она оказалась, эта вторая его дочь, кто? Викентьевна и русская, но тогда откуда у ленинградки Лорки Викентьевны нос такой и глаза такие. Мама грешна была, это точно, все врачи одинаковы по месту работы.

Но у мамы, объясняла Валеска, были мечты о первой родине предков, об Италии, отсюда это небывалое имя Валеска. Все удивляются до сих пор. Говорят Валька, запинаются. Валька Викентьевна, видали? Да и Лаура появилась, младшая, из той же оперы. Никто не называет, говорят сокращенно, Лора Викентьевна. А она-то по-настоящему Вахтанговна.

«Эта моя неродная Лорка, – говорила Валяшка соседке, а та, впоследствии, пересказывала это по телефону и самой Лоре со смехом и в лицах, – эта Лорка, уже много лет пребывая в Москве и четвертый плюс еще десять раз выходя замуж, она напрасно писала сюда, что хотела бы присвоить из чулана тот, писала, помнишь, давно сломанный оранжевый абажур, шелк уже, наверно, посекся, хотя каркас можно было бы починить и заново обтянуть, если все-таки основа наверняка сохранилась. Ишь заботливая».

«Как Валяша к старости опростилась, – сказала Лора дочери в результате этих переговоров, – уже полностью перешла на отцов словарь».

А Вера знала, что ее уже немолодая мама, Лаура, как раз на тот момент, когда писалось то письмо к сестре с просьбой об абажуре (эти мечты, серебряный век, модерн, металлические лилии и лианы), обставляла первую в жизни собственную квартиру, купленную мужем, хотя и однокомнатную, однако же свою, и все ушло на хороший ремонт.

Но «ваша афера с моим антиквариатом не вышла», как ответила ей в письменном виде неприступная Валяшка.

«Забудьте мой адрес навсегда, – так торжественно заканчивалось письмо. Кстати, последнее. – Ты мне неродная и никто, это была измена матери моему папе».

А мама Лора после этого письма расстроилась и рассказала Вере историю о еще одной, первой, измене, о незаконном папином ребенке. То есть Вере он приходился бы дедушкой.

Папа вообще был тогда недоволен поведением жены. А дело происходило в середине тридцатых годов двадцатого века. «Гордися, коли никуда не годисся», приводил народное изречение отец, недовольный итальянским именем дочери. Валеска – это как?

Отец Лоры сам был рабфаковец, а мама Лоры скрывала происхождение, но иногда проговаривалась о предках – итальянские архитекторы там были, графы?

«Да подсобники и каменщики, а не архитекторы, – отвечал деревенский папа. – Вместе с Росси они заявились, он их взял в Россию, тут не было таких подсобников и каменщиков, приехали в эти гнилые болота. Как я».

Что-то маме Оле грезилось, военврачу, какое-то будущее дочери Валески, итальянские сюжеты, она вечно читала в выходные то Боккаччо, то Данте в оригинале, разумеется, с папиросой в зубах, прихлебывая разведенный больничный спирт с брусничным вареньем. Это уже были сведения от Валески, которая в те поры, пребывая в подростковом периоде, находилась с матерью в натянутых отношениях.

Там так эти книги, начиная с Данте, в квартире в шкафу и должны стоять, в кожаных переплетах, объясняла дочери Лаура.

Это была их вечная тема – Ленинград и родная квартира, гнездо, из которого мама Лора выпорхнула так рано.

А Валеска выражалась в те времена по-отцовски. «Читали читаки, писали собаки». Каковой словесный оборот и сохранился в семейной саге, как ее передавала Верочке ее мама Лаура. Вместо того чтобы полы мести и в корыте стирать, читали читаки, обычно говаривал папа Витя.

Но для этого, для помела и корыта, у них была домработница, скобская, с деревни, Маня, с которой папа и сошелся в разговорах, нашел с ней какой-то общий знакомый полустанок на железной дороге, поселок далекий с родным именем, и рад был хоть с человеком поговорить и все такое, пока мама отрабатывала ночные дежурства.

Была и история появления Мани у них в квартире.

Вдруг мама Оля наладилась ездить на дачу с ночевой, как выражался папа. В ответ на вопросы папы она цитировала Пушкина. Это сохранилось в семейной саге, там, говорила, я люблю звезды, воздух, листопад.

Папа, конечно, подозревал всякое. Были скандалы.

Он говорил: «Интересно девки пляшут», подразумевая подвох и измены.

«Уж роща отряхает последние листы с нагих своих ветвей», – смеялась мама Оля над папой. Семью она просто забросила. Валеска должна была после школы еще и сама продукты отоваривать, в ванной дровами колонку топить, чтобы отец мог после работы помыться. Ему и сготовить надо было, если у матери были сутки дежурства, и он орал, а Валеска была аристократка, она всегда такими вещами манкировала. Не для того она росла.

Наконец, говорит семейная легенда, через месяц ревнивый папа Витя не выдержал и поехал тоже на дачу. Папа был суровый военврач, хирург, внешность имел как все народные маршалы, нос картошкой, усы как у Ворошилова (как у Гитлера, сказала как-то мама Оля, как раз у СССР с ним была дружба, и мальчиков даже называли Адольфами). Отец прибыл на дачу прямо из своего госпиталя, видимо, в мрачном расположении духа, боясь увидеть какого-нибудь соперника помоложе, и нашел в избушке чудище костлявое, лысое, и вдобавок, как огородное пугало, одетое в большую рубаху. Чудище спряталось за печкой, на койке, и там зарылось в одеяло, как потом живо повествовала, хохоча, мама Оля. Мама выскочила на шум и сказала папе, что это найденыш. И вообще она нашла девку не в Ленинграде, а взяла Маню на станции, когда собиралась с грибами ехать домой. Мама Оля рассказала, что ждала поезда на лавочке, а девочка помирала под лавкой, ну и послышался стон. Такой, из последних. Врачи его знают. Хорошо, у мамы был выходной. Под мышки ее мама вытащила, девка ничего не весила, у нее и в руках ничего не было, видно, пешком шла – и куда, в город за сотню верст, туда шли все голодающие. Сесть в поезд мама с ней не решилась, Манька была такая вшивая, что у нее даже на бровях шевелились. Это бывает с умирающими, мама знала по фронту. Мама рассказывала, что девчонку отволокла, почти что отнесла почти что труп на дачу, положила Маньку в бане, девку побрила, даже брови. Напоила горячим чаем с сахаром. Мама Оля – она же была врач – всего понавидалась (потом только рассказывала все это, в старости, раньше не решалась. Мало ли кто настучит, напишет. Свои-то тоже возьмут и растреплют, а там новость пошла по людям, а уж сексот найдется, в органы донесет).

Мама Оля натопила баню, вымыла, одела этот скелет в свою рубашку ночную старую. Сварила жидкой овсянки, дала пить отвар. И это стал ее секрет, что у них в бане живет кулацкое отродье (иначе их не называли). Оттуда они с папой вдвоем и привезли домработницу домой, опасаясь, что деревенские соседки уже заходили, глазами шнырили, жди доносов.

Выбирались уже впотьмах, отец нашел на окраине Ленинграда чужой грузовик. Приехал на нем, велел въезжать во двор. Ворота запахнул.

Якобы грузили вещи, соседи-то в окна поглядывали, когда все происходило, занавески трепыхалися.

Но доехали только до города, там уже распрощались. Ну прямо как подпольщики.

Дальше папа нашел другой грузовик.

И папа эту девку-найденыша, заботливо причем, уже в Ленинграде по лестнице чуть не на руках нес за подмышки. Манька-то скобская была. И папа тоже скобарь! Нашел родную душу, девчонка бритая. Так брили детей в деревнях из-за вшей, и так они и бегали.

Но Валяшка эту Маньку не полюбила. Потому что, она считала, что зачем ее привезли мать с отцом. Причину многих бед потом, как и оказалось. И почему Маньку положили спать не в коридоре у входной двери, где все домработницы ночевали до того, а отдельно, в кладовке, все там мама сгребла, повыкидывала, помыла.

Потом Валяшка поняла – в дверь мало ли кто позвонит, войдет, а тут эта, и кто она.

Домработница потом отцу, единственному человеку, созналась, что их раскулачили. Это был большой ее секрет, за такие вещи и рассказы ее могли и отправить следом за всей родней на север.

Отец подбавил: «В Котлас, знаем».

Манька сказала, что всех увезли на телегах ночью, ничего не дали с собой взять. Младшие дети очень плакали, кричали.

А Маню мать толкнула в подпол, крышка была откинута после обыска. Забирали мешки с картошкой и корзины со свеклой и морковкой. И бочку соленой капусты оттащили наверх всем отрядом. На ходу чавкая, а капуста свисала из пастей, как усы. Все облились, капусту потом Манька ночью собирала по полу, голодная.

Манька все это время сидела в подполье, зарывшись в песок, а через ночь выбралась и побежала. Кулацкое отродье их называли. Было ей пятнадцать лет. А в шестнадцать она уже забеременела.

Отец, как у нее начал расти живот, в результате каждый день являлся домой пьяный, ни с кем не разговаривал. Мама переживала за Маньку. И однажды девка исчезла из дома. И с ней исчез Валескин паспорт. Мать металась, хлопотала.

Мама Оля много лет спустя рассказывала дочери Лауре, что сама принимала роды у Мани, опять-таки в бане на даче, до больницы не успели добраться. А куда ребенка дели, спрашивала дотошная Лаура, а мама Оля отвечала, что сама ребенка принесла на станцию в корзине, закутанного в простыню и ватное одеяло, причем по-умному, рано утром, еще темно было, пусто, еще до прихода рабочего поезда, поставила корзину на скамейку и ушла в лес неподалеку. И как бы потом пришла на этот поезд, но корзины не заметила. Одна баба заметила, так воровато пошевырялась (папино словечко) в находке и сразу заорала, и ребенок запищал. И тут мама Оля тоже подошла как бы на крики. И они с той бабой взяли корзину и поехали с ней на рабочем поезде до первого по дороге отделения транспортной милиции, проводник подсказал. Там эта баба испугалась и ушла, и записали маму Олю, все данные паспорта и адрес (а мама Оля потом созналась, что пьяному милиционеру подсунула паспорт Валески, все данные были оттуда, а этот паспорт потом она отдала Мане, чтобы та, как оправится, устроилась бы санитаркой в сельскую больницу, мама Оля там договорилась с главврачом, своим однокурсником).

Записали ее, и мама Оля дождалась, пока не приедет «Скорая» за младенцем.

Увезли мальчишку. Все чин чинарем.

А папа Витя искал своего ребенка и Маню в Ленинграде, по роддомам.

Дело еще было и в том, что новоявленный отец не знал фамилии домработницы, Маня и Маня. Спрашивал, родила зовут Маня. Кто ему ответил бы на этот бред.

И Лаура все это рассказала Верочке-дочке.

Этот отцовский, во грехе рожденный, где-то живущий (может быть) ныне сын был старше Лауры, да и Лаура еще вопрос, чья была.

Это уже Валеска развивала излюбленную тему, отвечая маме Лоре. Валеска прямо сказала ей, не звони сюда, ты не наша, папа сказал. Намекнул на это откровенно. Что Лаура эта была дочь какого-то больного в мамином отделении, по имени Вахтанг. Это произошло через много лет после Маньки. Отец признался.

Врачихи-то на ночных дежурствах спят? Спят в ординаторской. Кого хошь приводи, что хошь делай. Отец так выразился.

Этот Вахтанг, больной якобы, рядовой, так и ходил, так и ходил вокруг ординаторской, все заглядывал. Пневмония якобы. Ну и поползли слухи, санитарки же всегда в курсе, а у них Викентий Иваныч был начальник и герой.

Лаура и родилась у мамы Оли чернавкой. И папа, и мама белесые, а эта как головешка. И мама в оправдание все повторяла, что ребенок вся пошла в предков. Наконец сказалось наследие итальянских архитекторов, помощников Росси, говорила мама Оля.

«И больше сюда не звони, ты приблудная, не наша, позоришь нашу честную фамилию», – завершала все телефонные разговоры Валеска.

А у Мани что была за фамилия, никто не знал.

Папа, кстати, как с ума сошел в эти дни, все звонил пьяный по родильным домам, читал списки, вывешенные там, где принимают передачи для рожениц, кричал под окнами.

Тосковал, убивался.

Сын ведь (мама Оля случайно, не беря во внимание своего мужа, проговорилась).

Что касается Валескиных чувств, то ненависть к младшим широко распространена у старших детей, говаривала мама Лора, и это сопровождало жизнь Вериной мамы от колыбели. Валяшка просто сошла с ума, когда родилась младшая сестра, причем папа все как герой вытерпел, не ушел, а куда ему были идти.

Но мама Оля, уже ей было за сорок после войны-то, ей было не до выяснения отношений с младенцем на руках, когда никто не помогает, мама отнеслась ко всему этому просто, сказала по знакомым, что Валеска просто любит полежать, отсюда возникло и это прозвище, Валяшка.

Хотя потом Валяшке редко удавалось лежать. Оставшись без образования, она проработала всю жизнь на оборонном заводе, замуж в юности вышла, но ее Сигизмунд погиб, где, как, об этом родня не должна была знать. Родители поговаривали, что он как-то умудрился, подавал прошения и все-таки ушел с войском польским и больше не вернулся.

Валяшка хранила ему верность всю свою жизнь, почти шестьдесят лет ждала.

И никогда Вера, наезжая в Питер, не бывала принята тетей, даже в гости.

В результате Вериной маме позвонила соседка Валяшки, что ее сестра скончалась, упала хорошо что у своего подъезда и с паспортом, паспорт был в мешочке на шее, похоронена за государственный счет, квартира отходит городу, но родственникам можно приехать выбрать что осталось из имущества. Ключей при покойнице не было, так что вот. Кто-то успел взять сумку. Запишите телефон.

То есть все обокрадено, ключи ясно, что у паспортистки, это они все оформляют в свою пользу типа наследство, у них черные нотариусы, резюмировала образованная на дворовый лад мама и велела Вере поехать хоть что-то спасти.

Был составлен план взятия крепости:

– Иди не через парадное, а со двора, черный ход, на шестой этаж пешком, дверь деревянная старинная в правом углу, правая дверь, в ней встроенное деревянное окошечко, васисдас для продавцов («И немец-булочник не раз уж отворял свой васисдас», помнишь, у Пушкина), он запирался со стороны квартиры, дальше: там на двери сверху ключ должен лежать испокон веку на притолоке, в середине есть выемка. Туда никто не дотянется, найди во дворе три кирпича или крепкий ящик. Ты здоровенная девка, и на гимнастику зачем я тебя водила, достанешь рукой, сообразишь.

Все питерское у мамы начисто выветрилось, когда она поступила в Москве в «Керосинку», в институт нефти и газа, и мальчики привели красотку в свою команду КВН украшать сцену. Гитара, костры, тайга, первый муж неверный – красавец бородач геолог, все дела. Второй муж – актер, выпивоха, шутник, автор пятисот песен и заслуженный отец. Родная жена его била, деньги отбирала, а сама на простую бутылку не давала, он потому и ушел, обиделся, жил с Вериной мамой на съемной квартире, плакал, все говорил о рельсах – его туда, видимо, тянуло. «Зов рельс, уже кому-то в рейс», – он пел под гитару. Его и нашли с пустой головой у железнодорожных путей…

Третий муж, о нем и воспоминаний никаких не осталось – кроме того что у него была еще одна, перед мамой, но вторая по счету, жена в Орле (как он саркастически говорил, не «она с Орла», а «она с рала»).

И только четвертый муж мамы, Верин папа, был настоящий, профессор, завкафедрой. Все имущество оставил той больной жене, детям и троим внукам.

Снял себе и Лауре жилье – а как же. Тут и родилась Верочка на съемной квартире в полторы комнатки в Зюзино.

Сейчас, правда, они с матерью обитали в собственном однокомнатном жилье с большой кухней и лоджией, хоть и в дальнем микрорайоне, но метро, магазины и поликлиника рядом, а когда переезжали туда родители с младенцем на руках и без мебели, в округе не имелось ни метро, ни телефона, ни ясель для Верочки, и всюду были только глиняные поля и котлованы.

Но все-таки что-то отец оставил малолетней любимой дочери, какую-то утаенную от старой семьи ценность – потом, после похорон, на которые никто из прежних потомков профессора не явился и не дал ни копеечки, его какой-то, видимо, сын, немолодой причем, все звонил спрашивал о кольце прадеда, не вы украли? С бриллиантом? Не ты украла, потаскуха? (В оригинале другой вариант.) Это мамино было, не его, потаскуха (еще много раз тот же вариант).

«Пролитое молоко», – флегматично отвечала мама, положив трубку.

И не бриллиант, а изумруд вроде был. Что-то зеленое. Кольцо декабриста. Наследие его прадедушки. Охотились за ним коллекционеры. Да. На это и была куплена квартирка.

Но отец успел все сделать, прежде, чем его вытащили умирающего из-под автобуса (мама после рождения Веры называла мужа «отец», он ее «мамочка», об этом было рассказано дочке много лет спустя, в слезах).

Отец попал под автобус или ему в этом помогли, так и не выяснилось.

Но именно он настоял, чтобы слабенькую Веру, дочь пожилых родителей, отдали в три годика на спортивную гимнастику, был такой кружок для малышей. «Мало ли», – сказал отец и замолчал. Потом добавил: «Хоть тренером будет». Пришлось Лауре-маме возить дочь. В результате Верочка легко забиралась в ванную по дверным притолокам наверх и там торчала, упершись ногой в распахнутую дверь, башкой в потолок, и так пряталась, родителям не приходило в голову посмотреть в потолок. И бегала она отчаянно, стрекотала ножками как заяц. На гимнастике, правда, на это внимания не обращали, зато в школе и в университете тренеры зазывали ее в секцию, суля сразу первый разряд.

Но материнский опыт многих замужеств она не переняла, гадалки бы сказали «венец безбрачия», однако же на самом деле печальный опыт уже имелся, пришла любовь, это был нежный и внимательный, ни на что не посягающий мальчик, психолог после аспирантуры, временно безработный, сам из Питера, маме поэтому нравился, снимал комнату на станции Апрелевка, до свадьбы ни-ни, – и он признавался Вериной маме, что уже год не знал женщины, о как! И признавался, что особенно любит в Верочке доброту, что она не требует денег, не гребет их, как его первая жена-гуслярша (в оркестре народных инструментов гусли всегда стоят впереди, девушки, видимо, были в сарафанах, кокошниках и развеселые красавицы, и аспирант не устоял).

У этого будущего, безработного пока, психолога – с дипломом университета, незавершенной аспирантурой и легким заиканием – имелась одна страсть, дорогие машины. У его какого-то школьного друга, тоже выходца из Питера, богатого предпринимателя, была «Инфинити», невосстановимый двигатель после аварии, и жених Веры выпросил ее в свою Апрелевку. С документами причем. Возился с ней, это у него была такая игра. Что он на ней ездит. Мечтал ее починить. Он и Веру научил как бы ею управлять, с горящими глазами.

Однажды они ужинали с тем его богатым одноклассником и потом ехали на его рабочем «Инфинити» по Москве. Жених похвастал, что Вера умеет водить эту машину.

Он вообще всячески хвастал Верой перед другом, и не без успеха, – тот потом начал ей названивать, хотел ее взять с собой в деловую поездку в Нью-Йорк и далее по стране. Такой вариант фильма «Красотка» с новой Джулией Робертс.

Ничего у него не вышло, она была верна своему нищему психологу. А вот тогда, после ресторана, Вера действительно легко справилась с вождением, пять минут вела этот троллейбус (так его называл тот друг психолога, богатый, с долей усталости, так как по Москве на таком транспорте было ездить трудновато, особенно в переулках в центре, где были его офисы).

В результате нищий муж оказался вздорным, легким на вопли, никому не нужным, кроме своих мамы с папой (звонки от каждого из них ежедневно, от папы не раз), прилипчив к копейкам, к тому же он был жаден на бесплатную выпивку (сразу, махом, три бокала, спеша, если на чужой свадьбе или в гостях. И готовченко, как выражалась мама Лора, когда дочь приводила мужа домой).

А Верочка была хороша, итальянка-итальянка, как говорила мама, любуясь ею, хотя и со светлыми кудрями. По внешнему виду она смахивала на худого, прекрасного мальчика, как раз по моде. Но имелись и недостатки, Вера знала. Грудь так себе. И голос хрипловатый. И рост метр восемьдесят без малого. Муж был метр семьдесят два и остался со своими сантиметрами очень скоро в прошлом.

Что касаемо питерской тетки, то по переговорам с той самой, сохранившейся там подругой матери по детскому саду (Валяшкиной соседкой) выходило, что сестра пала жертвой какого-то немолодого Раскольникова, который помог ей подняться, после того как она поскользнулась в Летнем саду, в любимом месте прогулок, и домой проводил хромающую, и привел в квартиру, и был приглашен выпить чаю, и в разговоре взялся помогать ей распродавать семейную библиотеку, а то ли еще и мебель ненужную, старую, павловский ампир, не сгоревший в блокаду: потому что все жильцы работали и обитали в госпитале и на военном заводе (сама Валеска), и нужды отапливать квартиру книгами и шкафами в те лютые зимы не было. Мебель эта ныне находилась в состоянии заброшенности, разумеется, однако пребывала пока на своих ногах, иначе кто купит. Дуб! Это же сотни лет.

Но то ли Валяшка заподозрила в чем-то своего этого, что он Раскольников, как предрекали подруги, то ли он ее действительно в чем-то обманул, неизвестно. В какой-то мелочи типа не отдал сдачу. Или мамой назвал, как промелькнуло однажды у Валяшки в разговоре с соседкой. Какая я ему мама.

Вообще эти привязанности в таком возрасте гибельны. Так сказала пожилой Лауре умная Валяшкина соседка.

Однако же, во всяком случае, смерть эта обошлась без топора.

Любые ступени к дверям, к парадному, – это зимой эшафот. Образуются наледи. Так же гибельны и поребрики. Прохожие, как саперы, ошибаются в гололед только раз.

И Вере приходилось ехать в Петербург.

Она взяла с собой старый рюкзак, в него затолкала летний спальный мешок времен молодости своей мамы-походницы и пакет со сменкой белья. Надела старую курточку, такой же свитерок и поношенные джинсы. Копаться-то придется в древних отложениях.

Но ей очень не нравилась эта затея, тайно забираться в заброшенную, уже наверняка ограбленную, квартиру, искать что-то в старых валенках среди стай моли, а мама все твердила, что их семейные драгоценности были спрятаны прабабушкой сразу после НЭПа, когда всех богачей и ученых, инженеров, художников, да кого угодно из непростых, социально чуждых, трясли, по домам ходили чуть ли не с пулеметами. Это соседи и родственнички доносили. Те же самые, кто доносил потом в 37-м году. Соседи, родня и сослуживцы, враги человека. Те старые знакомые, составлявшие списки, кто в Польше отправил на тот свет миллионы евреев. Кто стучал в Берлине 30-х гг. и в Париже 40-х. И по России с 20-х годов и по сю пору…

Это была тема последней книги Вериного отца. Мама считала, что папу убили по наводке органов. Толкнули под автобус. Вера тоже была историк (в заочной аспирантуре) и находилась накануне представления на кафедру материалов по кандидатской диссертации. Это были материалы ее отца, оставшиеся после его смерти. Они стучали в сердце Веры. Как пепел сожженного живьем Клааса стучал в сердце его осиротевшего сына Тиля Уленшпигеля (любимая книга Веры-подростка). Отца живьем толкнули под автобус.

Отец собрал материал для книги в тот короткий период, когда были открыты архивы КГБ. Снял копии судебных дел. Никому не нужная и даже опасная для кого-то тема, история репрессий тридцатых годов по личным делам. Те личные дела арестованных, где были пришпилены доносы с подписями авторов и их адресами.

Теперь же в государственных архивах все уже закрыто, тема чувствительная, все запрещено к получению на руки, и больше истории доносов, арестов и расстрелов не напишешь, поскольку по решению сверху нельзя стало нарушать права потомков палачей на секретность.

Но права погибших в ГУЛАГе и их родственников нарушать можно.

А доносчики были палачами, что тут скрывать.

И потом, пепел, который стучал в сердце Веры и ее отца, потомка казненных Советской властью, был не нашим пеплом.

Пепел после казней имелся в Средневековье в результате сгорания костров и людей, привязанных к столбу.

Тогда он и мог стучать сыну сожженного в самое сердце.

Правда, у гитлеровцев пепел тоже был, но не после каждого сожженного, а групповой, массовый, в лагерных крематориях.

Он стучит в сердце всему человечеству, но когда ужас один на всех, групповой, массовый, то он как-то остается не твоим личным, не собственным горем.

Мало ли, Кампучия. Там даже вырезали печень у мертвецов, чтоб не пропадала, и ели.

Мало ли в Африке президент угощал этим же своих зарубежных гостей, говорят, и советских представителей, с кем его страна завязала сердечную дружбу. После него в дворцовом личном холодильнике нашли человеческое мясо.

И у нас, да, почти 20 миллионов погибло в лагерях.

Да и у нас какой пепел мог стучаться в сердце, какой мог быть пепел в ГУЛАГе у Полярного круга. Дрова-то изводить, печь топить на вечной мерзлоте!

Казнили доходяг, не годных к работе на рудниках, просто и тоже в коллективе – подсаживали тридцать человек по норме в открытый грузовик и при температуре воздуха −45 °C везли до соседей и обратно. И складировали до весны с бирками на ступнях, по причине вечной мерзлоты не имея возможности вырыть братские рвы.

Итак, Вера, защитник прав врагов народа, заказала такси в аэропорт на пять утра, чтобы не сидеть в пробках и не платить таксисту лишнего. Денег в семье было мало. Вера еще, кроме школы для отстающих детей, преподавала за три копейки английский в детском образовательном центре, у нее имелась своя методика «изи инглиш», она ставила с детьми спектакли на этом инглише, родители были в восторге, дарили ей сообща, собравши денежки, мимозу на 8 Марта и конфеты на Новый год. Неимущие родители, озабоченные будущим своих детей. Родные люди, родные ребятишки, легко болтающие целыми фразами из своих ролей.

Когда Вера выехала из дому в аэропорт, едва светало.

Но, пока выбрались из Москвы, совсем развиднелось.

И наша пассажирка, сидя сзади (так научил семью отец, садитесь на заднее сиденье, менее опасно), увидела впереди красную машину, стоящую несколько боком, и рядом с ней блондинку из рекламного ролика – в высоких алых сапожках, в дубленке с укороченными рукавами, в длинных красных перчатках и с растрепанными кудрями.

Замахавши всеми конечностями, блондинка выскочила на дорогу наперерез такси.

Водитель матюкнулся и тормознул.

Блондинка стояла посреди шоссе, покачиваясь на высоких каблуках, и Верин водила вынужден был выйти для переговоров.

После чего он вытащил из красной машины огромный лакированный розовый чемодан, загрузил его в свой багажник, девушка села впереди, и Верино такси тронулось.

Никто ее, кстати, ни о чем не спросил.

И очень скоро на шоссе перед ними выскочил мотоцикл.

– О, донор, – заметил таксист. – Сейчас стукнется.

И действительно, мотоциклист стукнул по дверце такси неизвестно откуда появившейся тяжелой палицей.

– Че ты битой-то, – заорал таксист и выругался, притормозив и готовясь выйти. – У меня в багажнике такая же лежит.

Однако треснуло боковое стекло. Таксист рванул вперед. Лопнуло и переднее стекло, посыпались осколки.

Таксист сильно мотнул рулем влево, потом вправо, стукнул «донора», свалил его, такси тяжело подпрыгнуло на чем-то, потом грубо развернулось. Вера упала на пол и изо всех сил рванула ручку двери.

На полном ходу она вывалилась в кювет, на кучу снега, обхватив голову руками. И это спасло ей жизнь. Потому что тут же раздался грохот мощного удара, резкий визг и скрежет. Вера вскочила и побежала, хромая, подальше в кусты, где и свалилась в мокрый снег, принявши позу эмбриона.

Такси врезалось в дерево на обочине. Водитель и девушка в дубленке оказались зажатыми в груде осколков стекла и перекореженного металла. Вера поднялась, стала кричать: «Помогите!», подбежала к машине, попыталась открыть переднюю дверцу, выручить беднягу в дубленке, но безрезультатно. Девушка, голова которой была пробита куском железа и залита кровью, уже не дышала.

Таксиста вообще было почти не видно, в прямом смысле слова крыша съехала и его накрыла.

Первый раз в жизни Вера видела такое, она вся тряслась, куртка на боку была содрана вместе с куском свитера, под майку, на разбитый бок, задувал сильный ветер, падал снег. Тошнило, голова кружилась, конечности дрожали.

Из-под разбитого капота машины стал подыматься дымок.

«Взорвется», – подумала очумевшая Вера.

Она отскочила, кинулась назад.

Вернулась. А рюкзак?

Попытка вытащить его из полуоткрытого, согнутого посредине багажника не удалась. Он еще и был накрыт чемоданом той несчастной девушки.

Но рывки и тряска привели к тому, что этот розовый чемоданище почти выпал на дорогу. Вера схватила его за ручку и вытянула, чтобы добыть рюкзак, однако из капота вырвался язык пламени, и Вера, почему-то схвативши ручку чемодана, даже не понявши почему, побежала что есть духу назад по шоссе, а за ней грохотал почти пустой чемодан.

Она, спасаясь, свернула в лес, совершенно автоматически. И правильно сделала – минут через пять раздался чудовищный взрыв.

В это время Вера ковыляла по лесу, стремясь уйти как можно дальше, и тут ее оглушило, и она опять упала.

Полетели какие-то железки, завоняло жирной гарью. Снега было мало, ничего не замерзло, и приземление пришлось в лужу.

Тут Вера очнулась окончательно. Мокрая, оборванная, с больным боком – и поняла наконец, что все пропало. До аэропорта не доехать – кто ее в таком виде посадит в машину? Денег вообще в обрез, спасибо, что хоть сумочка на боку не пострадала.

Придется вызывать маму с такси и сменой одежды… А какой километр?

Непонятно.

Поднялась еле-еле, идти было можно, но кочки и буераки не давали тащить чемодан. Ребра, ноги и руки саднило, Вера все-таки упала как следует.

Мокрая, грязная куртка оказалась разодрана полностью, висела передняя половина с закрытой молнией, и болталась отдельно спина. Джинсы расползлись на коленях и выше в клочья. Еще и шапка слетела в момент падения из машины, о ней Вера вспомнила только сейчас, потому что на голове таял снег.

Вера села на пенек и, вся дрожа, пыталась понять, что произошло.

На такси было совершено нападение, это понятно.

Но какому сумасшедшему мотоциклисту могло это прийти в голову?

А вдруг охотились не на такси, а на меня?

Она замотала головой от такого предположения.

Потомки тех, кто состоял в папиных данных? Ужас-ужас.

«А отец ведь недаром погиб», – правильно говорила мама.

Возможно, они следили за судьбой его работы, знали, что я ее продолжаю?

Охотились за мной? И приняли ту девушку впереди за меня? Это ведь я заказывала такси, а прослушать мой телефон ИМ очень просто.

Не понимают они, что ли, что я обо всем давно позаботилась, и все данные при моем исчезновении Дима и Саша сразу пустят в Интернет. Надо позвонить одному из них и сказать: «Мамочка, не беспокойся и не волнуйся, точка».

Или они преследовали именно ту девушку? Слишком уж она была роскошна для раннего времени суток, у красного сверкающего автомобиля, да еще с этим розовым чемоданом. И совершенно одна. Такие ведь не ездят без присмотра.

Обокрала кого-то?

Вера невольно спасла этот чужой чемодан, но отдавать теперь его некому.

А вдруг там ворованное?

Да ведь он уже бесхозное имущество, никому не принадлежит. Все в нем ничье, все можно с ним делать.

Но, как писал один христианский мудрец, все нам доступно, но не все нам полезно, вспомнила вдруг Вера.

Однако выхода не было. Надо посмотреть, что в чемодане, хоть завернуться во что-то. Выйти на дорогу.

Слава богу, в сумке билет, паспорт и деньги. Спасибо, ремешок был перекинут через голову (так учил отец).

Сидя на косом пеньке, Вера попыталась открыть это розовое сокровище. Да оно и само уже зияло дырой в молнии.

А молния-то была на замочке, совершенно теперь бесполезном.

После нескольких попыток Вера наполовину оттянула крышку. Стала доставать оттуда сверкающие новые пакеты.

Вся при этом дрожа от холода.

Может быть, хоть что-то будет впору, нельзя появляться в аэропорту в таком состоянии, все сразу поймут, что произошла катастрофа. Начнутся вопросы, вмешается полиция. Вызовут «Скорую».

А добираться придется. И именно сейчас.

До самолета два часа.

Но все таксисты на трассе будут уже в курсе, о событии скоро сообщат по радио. Доложат в полицию, это понятно. Это их долг на дорогах.

Завоют сирены, прикатят скорые и ментовские машины.

Та-ак. Приехали.

Вдруг Вера поняла, что она единственный свидетель этой страшной охоты и последовавшей за ней смерти трех людей.

Единственный свидетель преступления.

И прости-прощай, билет на самолет, тетина квартира с черным ходом и поиски сокровищ в валенках. Отвезут на допрос.

К тому же пришлось совершенно автоматически присвоить чужой чемодан.

«Но это же воровство, – скажут. – Похищение чужого багажа».

«Но свой-то рюкзак сгорел. – Такое оправдание. – Вся одежда порвалась».

«Это мародерство как на поле боя, – скажут, – воровство у мертвых, когда снимают с погибших все целенькое».

Вера, Вера, куда ты влипла.

Но! Выходить на дорогу практически без штанов и с половиной куртки впереди, а сзади болтаются лоскутья – это значит привлечь внимание. Вопросы. И припишут участие в преступлении. Уже будет не сочувствие, не восклицания мимопроезжих зевак, а допрос в полиции.

Значит, надо как можно скорее посмотреть, что там есть у той покойницы с расколотой напополам головой (бррр) и переодеться, если будет во что в том чемодане. Девушка вроде была моего размера, хотя пониже.

И надо избавиться от этой розовой улики и выйти с протянутой рукой на шоссе, причем не доходя до места катастрофы.

Причина – допустим, поссорилась с водителем, он запросил больше, чем договаривались. Не согласилась. Так. Он высадил меня и уехал обратно с моим рюкзаком. Не запомнила номера. Ведь он меня просто вышвырнул. Скотина, ворюга. Бывают же такие. Упала на дорогу, хорошо не на ходу, а стоя. Хорошо, что я оперлась на руку. На обе руки. Не попачкала одежду.

Поразмыслив, стала с большими надеждами и даже с волнением (даровое же и дорогое, наверно!) вытягивать из-под расползшейся молнии пакеты.

В первом попавшемся, маленьком и тяжеленьком черном пакете, тусклом и дешевом, были какие-то мутные стекляшки, видно, что-то разбилось старинное. Люстра?

И зачем такое хранить.

Бросила пакетик под ноги.

И вдруг вдали, на дороге, опять затрещал мотоцикл, проехал, следом прошла машина.

Вера вскочила и помчалась, держа полураскрытый чемоданище в руках. Хорошо хоть, он был не слишком тяжелый.

Остановилась через несколько минут, уже не в силах отдышаться.

Все тело саднило, сбоку была как открытая рана. Острая боль.

Мотоцикл замолк. Машина тоже. Забубнили крикливые голоса. Отсюда не было слышно, что они говорили.

Вера остановилась за кустом и вывалила, загребая ладонями, все содержимое чемодана на снег.

Блестящие пакеты. Такие дают в дорогих бутиках, наверно.

Стала разбирать, что там, в этом лакированном багаже. Так. Меховая куртка. Пушистая. Типа белая лиса. Цена – Вера мысленно ахнула.

Натянула.

Но мала!

Ах ты, какая неудача. Что теперь делать.

Ой, да ведь Вера забыла, что на ней все еще надета старая куртка и разодранный на боку свитер. И сумочка через плечо!

Отложила сумку, сбросила с себя эту грязную рвань, сунула в чемодан.

Посидела, вся дрожа, в одной майке.

Как-то боязно было надевать такую роскошь.

Вспомнила – там же, в той собственной рванине, остался телефон.

Покопалась в мокром тряпье, достала из старой куртки, из грязи, телефон, да еще и перчатки..

И надела это легковесное, но полезное сокровище. Теперь все было впору. Навесила сумочку, дешевое изделие поверх сокровища. Положила в нее телефон и перчатки. Жесткий, в несколько картонок, лейбл от куртки заправила за спину и внутрь.

И быстро согрелась.

Хотя каждое телодвижение доставалось с трудом.

Под этой белой лисой находилась ее собственная тоже якобы белая футболка с рукавами. Немного пробитая, с дырками сбоку. Слегка окровавленная.

Мама говорила, едешь копаться в пыли, надень старое! Нет, натянула недавно купленное. Если снаружи мы бомжи, то хоть белье должно быть идеально чистенькое! Правило молодой дамы.

Теперь эта футболка годится только на выкидание.

Дальше в пакете шли джинсы. Тоже новые, с лейблами и веревочками. Хоть отгрызай их.

Вспомнила про стекляшки в пакете, оглянулась, поискала его глазами – подумала, найдется край там острый, с его помощью можно будет перепилить шнурки.

Где этот черный пакет?

Бросила его у того пенька, а где тот пень?

Пошла по своим следам, по мокрой земле, по снегу.

Еще не все занесло снежком.

Хотя уже заносит.

Как ни странно, обнаружила и пенек, и особенно выделялся на снегу около пня черный пакет – плотный, крепкий пакет.

Как ни странно, у него уже был помойный, какой-то бомжовский вид.

Нападал снежок, потекли капли, пакет покоробился, расползся, днище выпятилось.

Верочка села на пень, стала шарить пальцами в пакете, разглядывать осколки.

Некоторые из них имели, если не учитывать каменистое обрамление, правильную форму кристалла.

Нашла среди осколков один, самый крупный, в виде огрызка толстого граненого на четыре плоскости карандаша с острым кончиком, как у фломастера. Каменистой породы на нем не было.

А, это горный хрусталь.

Потащилась с черным пакетом к чемодану, но стоять было тяжело, нашла еще один пень, смахнула с него снежок, уселась в своей рванине на него как голая в лужу, но что поделать – подпилила веревочку на лейбле джинсов, стащила с себя куртку, где вдоль спины висел на веревочке лейбл, тоже разобралась с ним с помощью хрусталика – и, пошарив в чемодане, добыла там последнюю из находок – полупрозрачную блузку с блестками. Ну и вкус у той девушки. У бедной девушки, которая так погибла.

Тоже перепилила шнурок.

Надела блузку поверх уже бесполезной футболки.

Все эти лейблы Вера зачем-то сложила в свою сумочку. Ну, чтобы было свидетельство, что они куплены. Мало ли, и нами. Не сворованы.

Все, теперь мы одеты.

Нам тепло.

Как ни странно, сквозь разодранные джинсы снег холодил и успокаивал ссадины.

Переодеваться в новые Вера не спешила.

Все ее действия были какие-то заторможенные.

Вместо того чтобы быстро действовать, она занялась черным пакетом из чистого любопытства.

Еще один красивый кристалл она вынула из пакета, рассмотрела и почему-то не захотела с ним расставаться, хотя у него на донышке оставался слегка припорошенный след каменистой породы. И прихватила еще третий, самый большой среди оставшихся, у него тоже был изъян, темное место внизу. Но он сверкал ярче других и имел какой-то голубой оттенок, очень нежный. Три кристаллика, мутных, но красивых тем больше, чем дольше на них смотришь.

И неизвестно зачем в почти пустой футляр от помады (почему-то этот футляр сохраняла, таскала с собой в сумочке на всякий случай, там сохранился еще остаток помады, комочек редчайшего цвета розовой фуксии, который очень шел Вере, если слегка мазнуть и распространить на губах и немножко на скулах – человек ведь привыкает к определенному виду косметики), так вот, в этот пистончик Вера засунула осколки люстры. Три кристаллика, мутных, но красивых. Которые, затолканные в футляр с остатком помады, мгновенно испачкались в цвет этой розовой фуксии, редкостно безобразный на тусклом хрустале. Они теперь стояли в футляре как три сальных обмылка от помады, лиловатые, облезлые, но еще пригодные. Вся помада ушла на покрытие кристаллов. Породнились.

Будет память об этом дне.

Память об этом жутком событии.

Неужели уже все кончилось и можно опять быть человеком?

И решила Вера: «Теперь у меня будет горный хрусталь, но какой благородный!»

А мало ли ерунды хранит человек на книжных полках, какие-то бусины, фигурки ерундовые, открытки с видами тех мест, которые чем-то помнились когда-то.

Наконец решилась и с трудом, крякая от боли, натянула на себя джинсы. Они оказались эластичные, так что все налезло. Были коротковаты, но мало ли, а вдруг это сейчас модно.

Теперь Вера стояла. В таких джинсах в снег не сядешь.

Взглянула на себя в зеркало пудреницы. Выглядишь как шахтер после взрыва. В сумке нашла пакетик салфеток.

Набрала снегу на салфетку, протерла лицо. Потом руки, такие же черные, особенно под ногтями.

Как это получилось, за одну секунду вид как у бомжихи, а ведь, упавши, сразу же и вскочила! Нет, не сразу. Непонятно сколько пролежала. Что ли, сознание потеряно было? Уже и не узнаешь…

Поискала, надломила над пеньком толстую ветку елки. Как ориентир. Нет! Эта ветка сразу повисла, оборвется. Сама оборвала ее, взяла из сумочки пакет салфеток, вынула салфетки, а пустой пакетик надела на острый конец еловой ветки. Задвинула подальше. Среди хвои он будет не так заметен. Но поблескивает.

Брать с собой черный пакет она не может, в сумочку он не влезет, а тащить его отдельно как-то неудобно. Полетела в Петербург с пакетом битого стекла.

Но почему-то она подумала, что надо спрятать, как-то закамуфлировать этот черный пакет с хрусталями.

«Мало ли, вдруг пригодится? Заказать браслет. На какие деньги-то», – обрезала себя нищая Вера.

Но все-таки поддела землю у пенька носком, она еще не замерзла, была мягкая, сучком от елки подкопала под пеньком ямку. Положила туда пакет. Завалила землей. Притопнула. Подумала. Нет, все равно видно.

Поблизости торчал наполовину ушедший в землю здоровый кусок какого-то старого кирпича. Кирпич в лесу – дело редкое, да. Откуда тут он? Кто его приволок? Зачем? Водрузила кирпич на едва присыпанный черный пакет. Он все придавил.

Оглянулась.

Это была полянка. Стояли три небольшие елочки в ряд, одного роста. Вера обломила у каждой верхушку. Три безверхие елки и пенек в центре.

Под ним полкирпича, выглядит как орудие убийства.

Теперь все ей казалось тут местом задуманных преступлений, весь лес.

В результате на снегу валялась куча мокрых, грязных лохмотьев. А рядом вынутые из пакета сапоги, очень длинные, черные лакированные, на высоком каблуке. Сняла кроссовки, попыталась надеть сапоги. А носки-то толстые. Сняла их. Но номер не прошел. Не налезло.

И правильно, сапоги эти явно от профессионалки, носить с мини-мини-юбчонкой и стоять на дороге.

Надела обратно свои мокрые носки и кроссовки.

Всю эту грязь и рвань – джинсы, куртку, свитер, как для издевки рассовала в сверкающие пакеты и засунула обратно в чемодан. Сапоги положила тоже в пакет и в чемодан, хотя и пожалела. Жаба придушила. Дорогие. Что им тут валяться. Таньке подойдут, подруга моя мелкая.

Как раз ей на Новый год. Хотя она такие не напялит. Куда их ей носить, она преподает латынь, кандидат наук.

Нет, эти сапоги не для нашего круга общения.

Сунула их в чемодан.

Вдали все еще орали на дороге.

Найдут огромный розовый чемодан – вот им будет повод для размышлений.

Блестящие пакеты, а в них окажется грязное, рваное бомжовское обмундирование и лакированные сапоги в дорогой сумке. Будут рассматривать дотошно. Сдадут на анализ. Неделями будут изучать. Счастливых предположений!

Зачем теперь ехать в Питер? Сокровища – вот они.

Вера, кроме того, была удивлена, как это покойница взяла с собой в дорогу такое барахло – ни пижамки, ни белья, ни домашней одежки и тапочек. И все новенькое, только купленное, с лейблами.

И тут раздался вой машины – полиция?

Вера вздрогнула, схватила чемодан за дужку и из последних сил забросила поближе к шоссе. Потом добежала до него и еще раз кинула его к дороге.

И рванула обратно, выбирая лужи. «В лужах следов не видать», – подумала она. Кроссовки честно держались на бегу.

Промчалась мимо пенька с кирпичом. Три безверхие елочки.

Остановилась передохнуть. Сильно билось сердце.

Сгребла с пенька верхний слой нападавшего снега. Сунула в пересохший рот. Вот не взяла с собой бутылочку воды. Всегда надо брать. Мало ли какие будут обстоятельства.

Стала собирать снежок с еловых лап. Пить хотелось страшно.

И вдруг она услышала, что по лесу издали идут люди, переругиваясь.

Подходят облавой.

Пришлось бежать. Огромными шагами и побыстрее.

О, завопили. Нашли чемодан. Сейчас остановятся и будут досматривать, что в нем.

Нет, голоса приближались.

Тогда Вера помчалась к Москве, параллельно шоссе, как она представляла себе свое место в лесу.

То, что она чемпион, было известно давно в школе и в институте. Она побеждала всех, и мальчишек из спортшколы тоже. Но отец не хотел отдавать ее во взрослый спорт. «Там серьезные допинги», – считал он. «Искалечат тебя. Не сможешь рожать», – считал он заранее.

Голоса остались позади.

Вера увидела сквозь заросли пустое шоссе, остановилась, отряхнулась. Сняла с волос резинку, распустила их, взбила свои светлые кудряшки. Посмотрела в зеркальце. Все равно вид потасканный, какой-то чумной. Ямы под глазами, морщинки у рта.

Господи, и все это только что произошло со мной.

На шоссе (подумала она) вышла молодящаяся, косящая под подростка, ненакрашенная дама тридцати лет, и именно что в мокрых кроссовках.

Столичные интеллигентки все ходят ненакрашенные, лохматые и в кроссовках, только дурочки из Среднежопинска приезжают на дешевых ходулях в Москву покорять папиков.

Выбралась на асфальт.

Тут же как заказанное возникло идущее в сторону Москвы пустое такси.

Водила развернулся, отворил дверцу:

– В Шереметьево?

Вера покачала головой.

Этот таксист только что проехал мимо горелого остова автомобиля, мимо стоящих там же «Скорых помощей» и пожарных машин, потом мимо одинокого красного «Бентли», вокруг которого ходили люди.

И одинокая дама шикарного вида на обочине могла, конечно, заинтересовать полицию. Водилы любят угождать дорожному начальству.

– Довезу, – сказал дядя.

Она опять покачала головой.

Тут он вылез из машины, матерый человечище, и пошел к багажнику с деловым и каким-то хитроумным видом.

А зачем водила ходит к багажнику? Там у него монтировка.

В этот миг на шоссе показался идущий в сторону аэропорта – и причем остановился прямо рядом – очень дорогой троллейбус «Инфинити» (Вера вспомнила того человека с его машиной, он таким общим словом называл все громадины, толпящиеся в московских переулках).

Таксист замер с инструментом в руке.

В троллейбусе открылась большая калитка.

Вера взобралась в салон.

Тяжелая калитка плавно и медленно затворилась, и троллейбус помчался.

– Еду в Шереметьево, – сказал водитель, похожий на древнего человека. На неандертальца. «Бывают же такие хари», – подивилась Вера.

– ОК, – ответила она холодно и кратко, находясь в образе дорогой жены.

Но через минуту она невольно как-то растопырила перья, как испуганная сова в Интернете, желая заслонить собой весь этот кавардак на дороге. Села даже боком, лицом к водителю.

Сзади, из затемненного салона, сказали:

– Ну я жду сообщений.

– Что? – откликнулась Вера.

– Это я не вам. А что, у вас были тут проблемы?

Вера собрала перья, обратилась в приличную сову, села лицом к дороге.

Тот, задний седок, все сейчас увидит.

– Вы подоспели вовремя. Я отказалась ехать с этим водителем. Он вдруг запросил лишнего. Я вышла. Он не отпер багажник, не отдал мне чемодан. Потом вообще развернулся в Москву. Достал биту. Вы видели.

– Ничего, все в порядке. Не волнуйтесь. Чемодан у него возьмут у первого же поста. Я сейчас позвоню.

– Да он его выбросит. Просмотрит и возьмет что надо.

– А что там есть?

– Ну что. Все мое.

– Аппаратура какая-то?

– Нет. Я профессор, ехала на лекции. Там и взять-то было нечего. Книги. Файл со слайдами у меня в сумке.

– А. Что преподаем?

– Историю Древней Греции. Детям.

– Нормально, – удивился невидимый владелец машинищи.

Это был троллейбус той же модели, в которую никак не мог наиграться бывший муженек.

Быстро и незаметно они просквозили вдоль опасного места.

Вера была готова продолжать беседу, но пассажир молчал.

Видимо, оценивал происходящее по пути.

Он же все видел в свое затемненное окно.

В аэропорту Вера вышла со словами: «Ну, спасибо и пока», постояла, никто из машины не выходил, там о чем-то приглушенно и быстро говорили, думала подождать доброго хозяина, поблагодарить, но потом вспомнила, что у нее рейс, помахала автомобилю ручонкой и вошла в здание аэропорта, ффу, спасибо.

Отправилась налегке искать свой прилавок, чтобы зарегистрироваться.

Встала в очередь, слава тебе господи, успела.

Впереди были нормальные люди, тут же семья с ребенком встала за ней, Вера посторонилась, радостно уступила им свое место, мамочка поблагодарила, папаша продвинулся с тележкой, полной обычных чемоданов.

Тут не было бандитов, никто не стрелял, не взрывал, не матерился.

Есть же мир обычных добрых пассажиров.

Вера даже поинтересовалась, как зовут малыша, ей ответили. Но она не расслышала, потому что ее взяли за локоть, довольно крепко.

Все.

Опять начинается.

Ее отвели назад и подальше.

Она обернулась, быстро собравшись, чтобы заорать в случае чего.

Сзади стоял мужчина-красавец, ну просто мечта.

Бритый налысо, в кожаной куртке.

Улыбался.

Какое-то вроде знакомое было лицо.

Лет сорока с чем-то, глаза внимательные, большие. Подбородок крутой.

А, похож на одного героя телесериала.

Что-то мама смотрела недавно по Интернету, какой-то уже давно просквозивший фильм, просто не могла оторваться. Говорила – вот предмет для каждой женщины, свободный человек, берет взятки, но помогает честным людям, мстит бандитам и своим, которые продались, а что он берет, ну и что, я бы тоже брала, если бы от меня что-то зависело (от экскурсовода в музее прикладного народного искусства, куда мало кто вообще забредал после вернисажей).

Герой телесериала крепко держал ее за локоток, говорил вежливо:

– А что, полетим со мной на Маврикий?

Вера обомлела.

А, ну да, она ведь в дорогой шубке, новых рваных джинсах, хоть и в мокрых кроссовках. Голова кудрявая, типа как березка.

То есть что-то собой представляет. Дорогая женщина, ненакрашенная. Неоперированная интеллигентка, культурный человек. Похожа на иностранку, в конце концов.

Но кто это?

Вот так запросто, вынуть женщину из очереди в аэропорту (кстати, как клещами) и взять с собой в тропики?

Ну точно актер, звезда тв из какого-то сериала о ментах.

Вера быстро ответила:

– Нет. Не полетим. Оставьте меня в покое.

И стала выдирать локоть, довольно активно.

Здесь же вокруг люди, ему будет неловко.

Ага, неловко.

Он крепко обнял ее рукой.

Сзади стоял водитель, тот, немного похожий на неандертальца.

Брови как навес над мелкими глазенками.

Челюсти. Ноздри.

Кожаная куртка, брюхо.

– Да поехали, чё, – благодушно и уверенно выводил актер свою партию.

– Вы что? У меня же нет зарубежного паспорта.

– Да ну, летим, у меня свой самолет.

– Все равно там нужен паспорт, полиция встречает.

Вера, совершенно беззащитно стоя в обнимку с этим дядей, подумала, а не снимают ли их в виде импровизации для фильма?

Тогда все понятно, его уверенность, его дикие реплики. Какого-то актера в роли бандита.

– Ишь ты. Как вас зовут?

– Вера.

– Ну вот, у меня по жизни не было веры, а тут появилась.

– Оставьте меня в покое. Пустите руки. Я опаздываю на регистрацию.

Мужчина крепко держал Веру.

Сказал неторопливо:

– Никуда вы не опаздываете, я вас не пущу туда. Там опасно для вас. Могут вас встретить.

– Кто, вы что? Я еду к тете!

– Никакой тети нет, вы это прекрасно знаете.

Вера оторопела, испугалась.

– Я еду к тете, да, ее хоронить.

– Это вам не удастся.

Бог ты мой. Закричать? Они объяснят народу, что я ненормальная. Сбежала из психушки.

– Что вы хотите? Зачем вы меня держите? Пустите, мне больно.

Пауза.

Потом он сказал:

– Ладно, летим под Анапу, где живут дельфины. Хорошие ребята – эти дельфины, между прочим.

– Верю, но мне надо в Питер.

– Не надо вам там ничего.

– Не сказала бы. Лекции.

– Ну и лады. Летим к казакам в гости. Что мне этот Маврикий.

Вера тронулась уходить, потянула руки из его объятий.

– Нет, что вы. Невозможно, люди ждут.

Мимо прошел человек. Посмотрел как бы вскользь, но вместе с ним возник легкий запашок бензиновой гари. Как там, на шоссе.

Этого Вере было достаточно.

– А, ладно. Хорошо. Только мне надо в туалет. Отпустите на минутку.

– На минутку, да. Давай сюда телефон.

Вера покопалась в сумочке, отдала.

Выпустил из рук.

Вера вошла в туалет. Там мыла руки какая-то женщина.

Вера сказала:

– Простите, не дадите ли вы мне телефон на минутку. У меня он куда-то делся, никак не найду, только что обнаружила. А мама волнуется.

Женщина протянула ей телефончик.

Вера набрала Сашин номер и сказала очень ясным голосом:

– Мамочка, не волнуйся и не беспокойся. Точка. Мне дали позвонить другой телефон. Тот телефон не у меня. Со мной все в порядке. Незнакомый человек приглашает меня лететь на его личном самолете в Анапу. К казакам. Мне-то надо в Петербург, но он так упорно приглашает. Да. Ты поняла, мамочка?

Саша был встревожен, но сказал:

– Все сделаем с Димоном сегодня же. Звони, если что. В Анапе у меня есть одна Таня, я пришлю тебе ее телефон. У Тани весь город в знакомых. Один депутат еще имеется. Но он коррупционер. За деньги, правда, сделает все.

Вера ответила очень спокойно:

– Очень хорошо, мамочка. Пока.

Убрала из телефона номер Саши. С благодарностью вернула.

Пошла в кабинку, побыла там подольше, размышляя над своей судьбой.

Выходить не хотелось.

Все-таки вышла, посмотрелась в зеркало. Не девушка смотрела на нее из зеркала, а чума – все еще грязноватое, какое-то серое лицо, потеки под глазами. Вернулась в кабинку, отмотала туалетной бумаги, как в студенческие времена в «Макдоналдсе», уже в покое и в цивилизованном месте вымыла и вытерла лицо. Достала из сумки пистончик с губной помадой, отвинтила крышку – и тут в дверь задвинулся древний человек, он, не обращая внимания на женщин, взял Веру за плечо, и под тяжестью этой руки она пошла навстречу своей судьбе. Крышечка от помады упала. Незакрытый футлярчик сунула в задний кармашек джинсов. Нагнуться за крышкой не успеваю. Уволокли.

Снаружи стоял тот супермен.

Веру встретил добрый-предобрый взгляд красивых мужских глаз.

Так-то она уже отметила у руководителя своей судьбы второй подбородок, брюхо, жирные пальчики. Набрякшие веки. Пьет.

Она перешла от неандертальца к актеру под руку.

У этого красавчика забренчал телефон, он послушал и тихо сказал в ответ на крик: «А, понял-понял. До связи. Целую, мужик».

Отключился и произнес:

– Мой самолет, оказалось, не здесь, вылетаем с другого терминала. Поехали.

Вышли наружу. Стояло обычное серое утро. Уже было, наверно, часов восемь. Летел снежок. Всюду сверкали лужи.

Народ вылезал из машин. Народ вез тележки.

Что происходит?

Стала выдираться. Громко сказала:

– Оставьте меня в покое! Где полиция?

– Все тут, все тут, – ответили ей и как бы ласково прижали ее голову к своему плечу. Ладонь, грязная, потная чужая ладонь плотно легла ей на щеку. Как бы утешая. Тише, родная.

Мизинец оказался прямо тут, около ее рта.

Как по мановению руки подъехал тот самый троллейбус, «Инфинити», игрушка бывшего мужа, о господи, когда же мне встретится настоящий-то?

«В смысле, настоящий мужик-то», – вдруг подумала она.

Актер залез первый, в заднюю дверь, а Вера, сопровождаемая водилой, поднялась на переднее сиденье.

Рука сзади легла ей на плечо и прижала к спинке.

«Ему я что, понравилась?» – подумала Вера. Стало жутко.

Громила сел на свое место и сказал, как собаке:

– Ремень!

Пришлось пристегнуться.

Тронулись, ехали по пустому шоссе, сзади что-то легко чпокнуло, как будто открыли бутылку, водила покосился на нее своими дырками и кивнул, и сразу Вере на лицо наложили вонючую мокрую тряпку (актер?) и крепко руками прижали голову к спинке кресла.

Вера задохнулась под этими сильными руками. «Умираю, – кричала Вера, – что ты делаешь, подонок!» Потом она полетела по какому-то темному тоннелю, в носоглотке саднило от едкого запаха, били беспрерывные острые, косые лучи, тоже едкие, после чего потерялась память.

Очнулась она в положении сидя, крепко притороченная пластиковым шнуром к стулу. Она была в одной майке, драной на боку, и в джинсах. Непонятно, трусы есть или их тоже сняли? Как лифчик. В промежности сильно саднило, как будто там была сорвана кожа. Подонки.

Голова кружилась, резало кожу этой тонкой веревочкой, особенно на боку. К горлу подступала тошнота. Очень хотелось пить.

За окнами, которые были с той стороны забиты решетками, стоял белый день.

Время явно после двенадцати. Сколько же часов прошло?

Мой самолет улетел.

За столом, здрасте пожалуйста, сидел тот самый красавчик лет сорока пяти. Немного теперь одутловатый.

– Ты как, (…), оказалась в этой шубе?

Вот это да!

Последовал крутейший мат.

– Долго мы ждать будем? Отвечай! (Тяжелая матерная ругань.) Это не твоя же шуба, (мат далее везде). И все вещи на тебе новые не твои. Или твои, (…)? Откуда у тебя в сумке чеки? Откуда такие деньги? Миллионы? Мы навели справки. Ты в школе для отсталых дураков работаешь. Грецию еще придумала (…), древнюю (…). У тебя не может быть таких эксклюзивных вещей. Отвечай.

Ого. Слова какие знает наш актеришка. Эксклюзивных. Поднатаскался.

– Да.

– Че да, че ты да тут завела (…). Откуда у тебя это все и где остальной багаж, который ты украла, (мат)?

– Я не крала ничего.

– Тебе что, его так отдали? Кто такая дура-профура, (мат)? Тебе отдавать? Поверю, думаешь?

– Нет, не отдали.

– Ну.

– Дайте попить.

– Пос…ть тебе не дать? Пос…ть тебе? Щас, разевай мурло свое (…) такое-этакое. Попить ей. Ножом тебе в рот суну, хочешь? Кровью зальешься, а не воды тебе. Отвечай (…).

– Нет.

– Че нет-то опять? Заладила.

– Не моххху… хх…оворить, в хх…орле пере…охло.

– Пересохло? А в фейс не хочешь получить?

Он показал ту, уже испытанную на нашей щеке, огромную пухлую ладонь. Дернул ею у своего виска, как бы замахнулся.

У Веры руки были прикручены сзади, за стулом. Правая кисть как-то еще могла пошевелиться, остальное было туго затянуто этой тонкой, как нож, веревкой. Голова у Веры бессильно висела, она только иногда исподлобья взглядывала на красавчика за столом.

Какой-то он был прямо телевизионный персонаж, причем в своей же роли, следователь в штатском.

– Ты ехала в аэропорт, у тебя билет. Отвечай.

– Дай… воды.

Мат.

– Дай… п-пить, вссе ххкахху…

– Все она скажет, дурра (…). Кызел! Дай ей из-под крана воды.

– Во что? Куда? (Отборный, длинный, изобретательный мат, как будто долго не давали высказаться, и наконец он получил такую возможность.)

– Кызел! (Мат.) Да налей в банку, какую там найдешь. Ведро там возьми у уборщицы… Сунь ей по-бырому (тяжелый мат)…

Это был ход!

Такая благородная внешность, седые виски и такой грубый, грязный мат.

Пришел водила-орангутанг. Принес воды в грязной банке, завоняло хлоркой. Подошел к Вере, сидящей с опущенной головой, рванул ее за подбородок, приставил край банки к лицу, но не ко рту, ждать не стал, пока она найдет, как попить, опрокинул на нее эту вонючую банку. Все-таки что-то попало в нос и в горло, она задохнулась, захлюпала носом, тяжело закашлялась. Произнесла:

– Воды еще.

Актер произнес:

– Щас я тебя изуродую (…). Щас тебе банку эту знаешь куда засуну? Изнасилование в извращенной форме, знаешь такое? За которое десять лет дают, на это ты нарываешься? Чтобы я на это пошел? Кровью будешь из (…) хлестать.

Кызел подошел, сказал: «Ты че с ней так, надо вот просто (…) и все».

И, размахнувшись, ударил по опущенному, хрипящему лицу:

– Будешь говорить?

Она совсем свесила голову. Носом потекла кровь.

Тут Вера изобразила глубокий обморок.

– Ты, Кызлов, щас она копыта откинет, сознание потеряла, вообще ничего не найдем концов. Кызел, дай ей воды, сказали тебе. Ты че проявляешь инициативу? (Мат.) Просили тебя? Ты ведешь дознание? По особо важным делам?

Дознание. Это точно следователь!

И он косит под какого-то актера с телевидения!

– Ты, Кызел, докатишься у меня. Ты уже завалил то дело с курьером, ведь все уже было на ходу, другой самолет, в котором не было этих… Зачем пошел с ней в ресторан? Зачем выпивал? Все же у тебя уже было почти в руках! (Мат.) Все ведь в твоих ручонках шкодливых, все данные, денег много тебе дали. Снял номер, и все? Ушла утром от тебя спокойно, ты лежал бревном, я потом только узнал, думал, у тебя все в ажуре. Девка, видно, решила всех кинуть, куда надо не поехала, сама хотела дело провернуть, ничего не сообщила тем, кто ее нанял, сбыла один камешек за три миллиона у первых же найденных в Интернете ювелиров, накупила себе всего, тряпок чемодан, взяла напрокат машину. А ты дрых! (Мат.)Теперь нам эту надо не упустить, она ту убила, все себе взяла. С кем она работает, у того камушки. Или у нее, у (…).

– Не успела она никуда, камни у ней.

– Где у ней, обыскали. В матке нету? Нет. В анале нет.

– Проглотила она, – убежденно сказал Кызел.

Козел принес воду и стал поднимать Вере голову, лить ей на голову воду. Вера тяжело закашлялась.

– Ты! – закричал актер. – Захлебнулась она. Щас копыта вообще откинет. Ну козел (…). Дай ей пить! Сунь в зубы!

Наконец Вера, кашляя, оторвалась от пустой банки.

– Говорить будем?

Дознание теперь вел профессионал, так звучал его голос. Как в телевизоре.

– Да, теперь могу.

– Ты ехала в Шереметьево?

– Да.

– Твое такси, которое ты вызвала, сгорело. Ты должна была там сгореть.

– Я сидела сзади, мы когда наткнулись на мотоциклиста, я испугалась, нажала на ручку, дверь распахнулась, меня выбросило. Я упала на дорогу. У меня разорвало куртку и брюки. Вот. Они в чемодане.

– Почему ты вышла из машины, а они, те, сгорели?

– Я не вышла, меня выкинуло. Водитель, говорю, врезался в дерево.

– Почему?

– На нас напал кто-то на мотоцикле. С битой. Разбил стекла. Переднее. И сбоку, со стороны шоссе.

– Дальше. Кто сидел рядом с водилой?

– Какая-то девушка. Она голосовала на дороге, у нее, наверно, сломалась машина.

– Какая машина?

– Розовая.

– Дура (в матерном выражении). Марка какая?

– «Бентли».

– Откуда, какие «Бентли»?

– Но точно не «Жигули».

– А что?

– Откуда я знаю…

Он кивнул.

– У такой (…) все будет неизвестно. У нее был багаж?

– Да, розовый большой чемодан.

– Как он в лесу оказался?

– Когда мы врезались в дерево, моя дверь открылась, я вывалилась. Порвала все, куртку, джинсы. Посмотрела на них, кто сидит впереди, они оба мертвые. Мотоциклист лежит мертвый. Багажник перекосило, он был открытый. Я не могла достать свой рюкзак, а чемодан почти вывалился, его же водитель засунул на середине дороги, когда девушка садилась, поверх моего рюкзака. Я стала тянуть сначала чемодан, чтобы добраться до рюкзака. Тянула, он вывалился. А рюкзак заклинило. Мой рюкзак.

– Заладила одно и то же. (Мат.)

– А что мне говорить, я не выдумываю.

– Дальше не выдумывай.

– И тут я увидела, что из машины идет дым, подумала, сейчас все взорвется, подобрала чемодан, хоть что-то спасти, и побежала в лес. Машина загорелась, взорвалась через несколько минут.

– Ты должна была позвонить в МЧС, в полицию. (Мат.)

– Откуда я знаю их телефоны? И какой смысл, они что, успели бы до взрыва? И потом, я же слышала из лесу, что сразу мотоцикл опять подъехал, машины потом остановились там.

– Надо было к ним выйти.

– Я подумала, что это бандиты. Такой мат стоял по всему лесу. Мат, это же бандиты.

– Ага, щас (долгий мат).

– Потому что тот мотоциклист – он был из банды. А они сразу за ним приехали. Как будто знали.

– А зачем ты чужие вещи надела?

– Все на мне было мокрое и порванное. А мне же надо было в Петербург. Теперь из-за вас билет пропал.

– Что было в чемодане?

– Мало было. Вот все, что на мне, новое, только купленное. С бирками и чеками. Джинсы, куртка меховая, блузка. Сапоги. Я их не надела.

– Сапоги, да, мы знаем. А что еще?

– Ничего.

– Точно?

– Да говорю вам.

– Чемодан был целый, когда ты его тянула?

– Нет, не целый. Там дыра была во всю молнию. Он застрял под сиденьем, его заклинило. Наверно, когда я его дергала, молния расползлась.

– Что-то из него упало?

– Не знаю. Я тащила изо всех сил, на нем молния уже порвалась.

– Молния находилась вверху или внизу?

– Нет, сбоку чемодана.

– (Мат.) Ты отвечай, молния где была, когда чемодан лежал в багажнике?

– Переднее сиденье опрокинуто было, где лежал водитель. Его пробило насквозь и накрыло железной крышей и стеклом. В чемодане здоровая дыра образовалась, ну вы видели.

– Ничего я не видел.

– Вы же все знаете.

– Я вообще по жизни все знаю.

– Я поняла.

– Поняла она, шустрая! Ща поймешь у меня! (Мат.) Молния находилась где? Вверху или внизу? Он лежал вверх молнией или вниз?

– Сбоку была молния, я уже сказала. Посредине, ну как обычно всегда в чемодане.

– Куда посредине? Куда глядел этот бок?

– Как куда?

– Ну куда дыра была, наверх или вниз?

– Откуда я знаю? Я за ручку тащила. У чемодана с другой стороны колесики были, а ручка с моей стороны. Я за нее тащила. Молния посредине. Я только потом увидела, что молния разошлась.

– Когда?

– Ну когда я услышала эти голоса там, мат, чуть ли не выстрелы, я вообще побежала с этим чемоданом подальше. Думала, убьют тоже. Тех-то они убили. Я испугалась, волокла чемодан сзади себя. Только когда остановилась, посмотрела на чемодан, увидела, что молния порвана, открылась, из нее пакеты торчат.

– Думал индюк (…). Испугалась, а имущество не бросила. Понимала, что это богатый чемодан. После мертвых грабить, знаешь, за это статья полагается. Мародерство. От двух до пяти лет строгого режима. Самое подлое дело.

– Если бы я не взяла чемодан, он бы взорвался. Я ничего не крала, я его просто спасла от взрыва.

– Спасла? Ты его похитила, чужой багаж.

– Я вам повторяю, мой-то багаж со всем необходимым этот чемодан зажал. А у меня, на мне, все вещи разорвало. Я его вытаскивала, чтобы выручить своё. Свой рюкзак! А когда чемодан вывалился, я стала тянуть мой рюкзак, но его уже заклинило разбитым багажником, туда заднее сиденье выдвинулось, когда машина врезалась в дерево. И тут завоняло горелым, я выглянула, посмотрела на капот – идет дым. А чемодан розовый я же вытащила, он уже лежал на обочине. И тут я услышала опять звук мотоцикла и побежала. Испугалась. На мотоцикле был и тот, перед тем, с кого все началось, кто напал на такси. И я потянула за собой чемодан. Чтобы они считали, что никого тут нет, все мертвые. А если бы они увидели, что стоит или лежит чемодан, они бы подумали, кто-то его вынул и не успел взять. Кто-то живой, понимаете? Очень было похоже. Чемодан спокойно лежит у обочины, его не выбросило, но раскрыло. Это не было результатом взрыва. То есть тут находился человек, который сбежал. И я хотела спрятать чемодан в лесу, потащила за собой.

– Ты чемодан где открыла?

– Я испугалась, что это там наехали бандиты, и побежала в лес подальше. И не знаю, где остановилась. Там я переоделась, в лесу.

– А ты видела (мат-перемат), – опять завел свою шарманку красавчик. – У той девушки в руках была сумка?

– Не помню. В руках, по-моему, нет. Наверно, висела через плечо.

– Она с сумкой села в такси?

– Конечно. Ну а как вы думаете. Как же без сумки. Там деньги. Документы. Она же ехала в Шереметьево!

– Ты почему пряталась от людей? Боялась за чемодан?

– Нет. Боялась, что они бандиты.

Козлов вдруг вставил свое:

– Врет она все. Скрывает.

Красавец сказал:

– Ты присвоила вещи огромной цены. Верни что похитила.

(Дальнейший мат из двух глоток означал наступившее раздражение. До того они оба симулировали свою злость, накачивали себя.)

– Они бы все равно взорвались, если бы я не вытащила чемодан.

– Это воровство в особо крупных размерах. Там на миллионы долларов счет идет.

– Где, вы что? – возмутилась Вера. – У меня в сумке все чеки. Все честно я сохранила. Я верну вещи там кому. Маме ее. Но я не могла ехать в Шереметьево во всем грязном и разорванном на части. Не посадили бы в самолет. И вернуться домой бы не смогла! Кто бы меня в таком виде пустил в машину, в метро? Я сама пострадала от всего этого, вы соображаете? Все потеряла! У меня тетя умерла! Мне срочно надо ехать все там делать! А вы меня за что неизвестно связали! У меня синяки будут! Шрамы! Я вообще жаловаться буду! На экспертизу пойду! Изнасиловали, сволочи. Негодяи. Подонки. Я без сознания, воспользовались. Как последние ублюдки. За это срок полагается!

Они переглянулись, бугай явно с попреком, скривив губу. Он да, явно хотел использовать оказию, но этому некогда было ждать, пока тот закончит. Они спешили. Вдруг девка сознается, кому передала посылку там, на шоссе.

– Кому ты сдалась (…)?

Это тот водила выступил.

– Сдалась! Я сидеть не могу, все болит.

– Был обыск, дура, – сказал начальник, благородный герой. – Где всегда обыскивают этих, как ты. Которые возят в анальной полости.

– Я же говорил, кончать ее надо, че она тут будет выступать (опять вступила харя).

Герой продолжил допрос:

– Ты скрываешь главное. И никакой экспертизы тебе не видать, ты понимаешь?

Вера вдруг закричала:

– Вы не имеете права вести дознание в такой форме. Вы же полковник!

Вдруг они оба как-то дернулись.

Попала! Это менты.

– Я буду жаловаться! И лейтенант Козлов, я запомнила.

Козлов издал саркастический звук.

– Старший лейтенант Козлов, – произнесла Вера, не поднимая головы. – Вы знаете, что вы совершаете должностное преступление? У меня дядя генерал Петров, слышали?

Красавчик встал и пошел вон. За ним быстро убрался Козлов.

При этом Вера ничего не придумывала. У ее подруги Таньки дед был действительно генерал Петров, но по медицинской части, ныне покойный.

Они явно вышли из дома, загремели ключи, хлопнула тяжелая дверь.

Вера пошевелила правой рукой. Кисть была свободна и запястье тоже.

Дом этот по виду был какой-то офисной конторой, и непохоже, что он стоит в городе. Вокруг него было пусто. Не слышался гул машин. Деревья находились в отдалении.

Небольшой перерыв в допросе.

Голова кружится, все болит.

Вера нащупала свободными пальцами карман джинсов сзади. Там ведь лежит футляр от губной помады, без крышечки, а в нем тот острый осколок от люстры! Если начать пилить, к вечеру веревки упадут. Правда, отсюда не выбраться….

О. Опять загремели в замке ключи, открылась дальняя дверь.

Загремели шаги.

Кызел неподалеку, в коридоре, заканчивал говорить:

– Да чо, проглотила она их.

– Ты, это же сырье, с каменной крошкой.

Вошли. Сели.

Неандерталец возразил:

– Они глотают еще и не то. С вазелином… Ее (он кивнул на Веру) спецово послали. Те, которые тоже нашу ту Ленку вели, но потеряли, потому что мы сменили самолет. Они ее ждали не тогда. А я к ней подошел в аэропорту и типа того, есть место в первом классе, хотите? И мы полетели позже, прилетели, с ней в ресторане погужевались… Клофелинщица эта (мат).

– Заткнешься, ты! (Мат.)

– Я говорю, те узнали, что эта моя выскочила быстро утром, там дежурные сказали, ей вызвали такси, и понятно было, что она поехала продавать камни, они следом поехали, вышли на того ювелира, который ей заплатил, взял у нее на пять каратов один и на семь другой. Мне он потом признался. Я его прижал. И за ней пошла их слежка. Вот эту послали. И Ленке ведь когда машину давали напрокат, в карбюратор засунули скрепку. Я же обслугу опрашивал. Так и так она бы остановилась. Ей те послали киллера на мотоцикле. Мы же узнавали. Те засунули скрепку. И следом отправили вот эту на такси. Купили ей билет в Питер тоже. Она взяла на шоссе ту с чемоданом, убила ее, убила водителя, взорвала такси. Те понаехали, она с чемоданом смылась, решила, что самой нужнее, проглотила все. И собралась с этим вылететь, а потом на пароме в Европу.

– У нее паспорт гражданский. И потом, откуда эта рвань мокрая в чемодане?

– Вопрос денег. Первый раз, что ли, такие дела делают. А рвань они подсунули, чтобы было это… а… амиби.

– Алиби. Когда слова запоминать будешь? Да.

– Работа по двадцать четыре часа в сутки! Куда мне запоминать.

– Ты спал, Кызел, выспался хорошо.

– На клофелине? Башка болит.

– Она не могла проглотить. Там же почти двести грамм было, Кызел! Это тебе не кокаин в порошке в пакете. Как мы у той нашли почти что в матке, затолкала.

– Надо было, проглотила. Вазелином все замазала, вазелином запила. Будем ее вскрывать, по-другому не выйдет.

– Я ее резать не буду. Ты вскрывай.

Сказал он с удовольствием, Вера все услышит и сделает выводы.

– Нож из машины брать?

А, полковник руководит. Провозгласил:

– Неси. Вскрывать сам будешь, в желудке, в гавне копаться, в крови. Это ты мясник.

– Перчатки есть?

– У меня нет. Резиновых нет. Так обойдешься. Цена – миллионы баксов!

– Мы тут все кровью зальем, кто отмоет? Наши отпечатки всюду.

– Миллионы же, и не рублей. Ты все про… (Мат.) На нас двоих миллионы. Ты же ее пас, эту девку Ленку, курьера, от самого этого… Ну как его… Мы на нее после тех первые вышли, а ты все запорол. Плащ неси. Постелим плащ, аккуратно все. Девка везла камни, ты к ней в аэропорту подсел, потом поехал с ней в гостиницу, в ресторане кормил, зачем там еще выпил? Ты был уже у цели. Ты переспал с ней. Проспал (он по-другому выразился) пакет. И все упустил.

– Она клофелинщица была. Подбавила мне. Спасибо жив остался! (Мат.)

– Мы тебя хорошо по айфону нашли. Ну какие же эти девки б-и (это сказано с чувством).

– Ладно, чё, она взорвалась ведь.

– Ну и ищи там, на дороге, алмазы-то не горят. Если они у нее были до конца, то там так и раскиданы по шоссе.

– Нет, они у этой. Я чую.

– Чуешь, так будешь резать. Свои перчатки тебе не дам.

– Да есть кожаные.

– Неси кожаные.

Помолчали. Козел сказал решительно:

– Не, надо в аптеку, ехаем, тут город рядом, купим все. Пленку купим, расстелим. Плащи пластиковые, все с себя снимем, переоденемся. В бутылке что-то осталось?

– Надо посмотреть.

– Да она слабая, ей мало надо, – сказал Козел, махнувши на Веру граблей. – Нюхнет и откинет копыта. Резать будем уже готовую. Да, ножи надо купить. Я ей сам сначала вдую, потом вскрою.

– Ты уже той вдул, чем кончилось? Два часа пыхтел. Теперь я сначала. Лопату купим.

– Две.

– Закапывать на карьере будешь ночью ты. Я на шухере.

– Он сказал поехали. И взмахнул рукой.

– Все шутишь. Кызел.

– Товарищ Самохвалов, я не шучу. Песня.

– С тобой все песня.

И они ушли.

Было ли это запугивание, чтобы она сказала – что? Где алмазы. Стало быть, в том пакете у пенька похищенные сырьевые алмазы. Да сейчас и не найти этот пенек. Три елочки без верхушек, но где? В сводках полиции должно быть указано, на каком километре была авария. А в кармашке сзади лежат три алмаза, которые могут резать веревку. Уже разрезаны были те, на лейблах.

Она начала с усилием рыться свободными пальцами правой руки в заднем кармане. Вытрясла туда, на дно, из футлярчика камни. Двумя пальцами, как щипцами, перехватила кристаллик. Стала пилить ближний шнур. Он быстро распался, синтетика. Рука освободилась. Дело пошло. За пяток минут все было закончено.

Начала с мукой растирать глубокие следы, почти шрамы, на коже.

Спрятала алмаз обратно в карман, в футляр, руки были в помаде. Побежала, помыла руки, умылась, попила воды из-под крана.

Сходила по-маленькому – сколько терпела. Все болело. Резало. Там искали алмазы, идиоты. Тщательно спустила воду.

Побежала к дверям. Нет, стекла в них не было.

Время еще оставалось. Любая покупка, тем более у этих, будут выбирать ножи-лопаты, судить-рядить, что лучше – это полчаса. Они пока доедут до города, пока найдут где поесть. В кафешку зайдут, выпьют перед мокрым делом. Перед изнасилованием. Подонки.

Потом магазин. Пока выберут нож, лопаты. Плащ вряд ли они купят, возьмут пленку полиэтиленовую. Перчатки резиновые возьмут в аптеке или в хозяйственном. Да хороший час пройдет.

Надо было действовать разумно. Хотя сердце билось очень сильно.

Взяла свою сумку из ящика стола. Там же валялся ее телефон, положила его в сумку. Там же лежал блокнот Самохвалова, взяла. На первой странице были записаны телефоны двумя-тремя очень мелкими буквами и цифрами. Почерк неразборчивый. Потом посмотрим.

Звонить своим никому не стала, никто не поможет. Адрес ее пребывания неизвестен, где-то в области, можно только будет найти как-то по телефону, но это уж дело органов. После смерти. Если тело найдут.

Да. Через максимум час те вернутся. Написала СМС другу Саше, послала: «Полковник полиции Самохвалов, старший лейтенант Козлов хотят меня зарезать и закопать на карьере, поехали за перчатками, ножами и лопатами. Где я, не знаю». Отключила телефон.

Взяла куртку, повесила сумку через плечо. Надела сверху куртку. Пошла по коридору. Туалет для наших целей не годится, вдруг кому-то из них приспичит. Нашла неглубокую бытовку, в которой стояли хозяйственные принадлежности, ведро со шваброй.

Там воняло хлоркой, висел синий халат и валялись резиновые опорки из-под сапог.

Уборщица, родная, знала бы ты, что можешь меня спасти.

Или тебе придется возить грязь и кровь.

Надела меховую куртку, сверху натянула обширный халат уборщицы, пахнущий хлоркой. Тетенька оказалась толстая, но маленькая, и халат был короткий, то есть не свисал бы вниз к двери.

И, кроме хлорки, ничем в подсобке не пахло. Ничьим дыханием, ничьим потом, ничьими ношеными кроссовками.

Выключила свет. Открыла эту дверку пошире, взобралась в цепких кроссовках по притолокам наверх, как в детстве, там встала в полроста, согнувшись и упершись ногами в противоположные стены. Почти шпагат. Как больно. Головой уткнулась в левый угол.

Очень легкая стала, как тень.

Согнулась, хотела закрыть дверь. Не получилось. Спустилась, опять-таки опираясь о противоположные стены.

Соскочила, накинула на дверную ручку длинную, воняющую хлоркой тряпку, забралась опять по притолокам, держа концы тряпки в руках.

Уперлась ногами в стенки. Потянула за тряпку, дверь стала закрываться, потянула за один конец, тряпка выскользнула из дверной ручки. Закинула ее в ведро. Уперлась руками в стены, ногой окончательно прикрыла дверь. Вернулась в первоначальное положение.

Нет. Так не получится. Увидят, что дверь закрыта, обязательно откроют и войдут проверят, не стою ли я за дверью. И увидят меня вверху.

Сползла. Немножко налила хлорки на тряпку, чтобы уж никакой запах не мог ее перешибить. Открыла дверь наполовину, чтобы было видно в щель, что за ней никого нет.

Опять забралась наверх.

Застыла ногами врастопыр над открытой дверью, в полутьме. Хорошо, что не напялила те сапоги на каблуках, в них бы этот детский фокус не получился.

Долго так упиралась ногами в стены, но боль стала невыносимой.

Решила сесть на пол и при первых же звуках вознестись.

Сняла кроссовки, связала шнурки, повесила через шею.

И вот загремели в дальних дверях ключи, Вера мигом вскочила и вскарабкалась наверх и там застыла.

Вошел, судя по звукам, один, скорее Самохвалов, Козлов ведь должен нести покупки. Тяжело и медленно прошел мимо двери подсобки, шел ведь убивать, да.

Он проследовал в кабинет, шаги замерли, раздались сдавленные восклицания, матерная ругань, вошедший побежал по коридору, заглянул в туалет, сунулся в подсобку, включил свет, звезданул по двери, так что она отлетела к стене, постоял (видимо, оглядывая помещение), тяжело дыша и матерясь, стукнул дверью туда-сюда, включил-выключил свет, побежал обратно с криком «Кызел!».

Дальше загрохотали их сдвоенные шаги, опять сунулись в подсобку, в туалет, пошли дальше, в кабинет. Громко орали, звонили куда-то, вызывали какой-то наряд.

Бестолковые крики, мат.

Вера неслышно спустилась, неся кроссовки на шее, выглянула – дверь на волю осталась приоткрытой.

На цыпочках в носочках добежала до дверей, выбралась наружу.

Там стоял тот самый «Инфинити»-троллейбус, с открытым багажником, в котором торчала лопата.

Проскользнула оттуда в салон, ключи еще висели в зажигании, завелась и с открытым багажником уехала.

Кстати, на сиденье рядом с водителем стояла большая сумка.

Вера понимала, что сейчас ее мучители объявят номер машины по всем постам и ее задержат, поэтому быстренько доехала до какой-то первой попавшейся улицы, где можно было припарковаться, надела кроссовки, схватила чужую сумку и выскользнула.

Выйдя из машины, она задвинула лопату подальше, захлопнула багажник, прошла вперед метров сорок, подняла руку и остановила попутку.

– До станции, пожалуйста.

Села на заднее сиденье, приоткрыла чужую сумку.

Там было много чего, аккуратно сложенные в пачки с резиночками доллары, евро, фунты стерлингов. Рублей, правда, было мало, две пятитысячные бумажки.

Вера попросила доехать до магазина, забежала туда, купила бутылку водки, бутылку воды и коробку шоколада. Отдала шоферу деньги, бутылку водки (сказала: «Я сегодня родилась, выпей за меня», парень закивал) и вышла.

Сейчас он вернется домой, напьется и до завтрашнего обеда будет спать. Завтра воскресенье.

В следующем магазине купила черную куртку и черную вязаную шапку. То есть то, в чем ходит весь народ.

Причем вошла туда, держа меховую шубку свернутой наизнанку. Как будто выскочила из машины в красивой, сверкающей белой блузке, уже грязноватой, правда.

Надела куртку и шапку по выходе, за углом. Сунула в чужую сумку свою шубку.

Вера добралась до Твери на попутке и электричке, попросила на станции у одной девушки разрешения быстро позвонить (свой телефон как бы сел), сказала маме срочно, прямо сейчас, ехать в Питер на вечернем поезде и скорей к тете, а если меня там еще нет, то позвонить к той питерской соседке Валяшки по этажу и посидеть у нее.

– Ты жива? – зарыдала мама. – Жива? Верочка!

Аккуратно ответила:

– Все в порядке. Жива. Ни слова никому. И не звони никому! Поняла? (С нажимом) МАА-МА!

Убрала из памяти телефона номер.

Отдала телефон, поблагодарила.

– Огромное вам спасибо! Думали, что тетя умерла, а она жива. Там наследники возбудились двоюродные. А мы-то родные, но в Москве. Надо срочно ехать, пока больную не ограбили.

Девушка с вытянутым лицом закивала.

Целый детектив получился.

Потом ехала только на попутках, понимая, что по всем постам отправлено описание ее внешности.

Питалась шоколадом и запивала водой.

Спала, лежа на заднем сиденье.

Затем Вера попросила остановиться у станции, села опять на электричку, через два часа вышла, доехала на попутке до трассы, поймала на шоссе машину и добралась до Питера.

Там опять поймала машину и добралась до дома.

Все сделала как сказала мама, во дворе нашла четыре кирпича, поднялась на седьмой этаж, встала на кирпичи, еле достала, выцарапала на притолоке большой, в полной сохранности ключ, стала открывать дверь – но оказалось, что она закрыта изнутри, видимо, на крюк. Поскольку при сотрясении двери крюк активно постукивал.

Вера занялась васисдасом. Деревянное окошко дребезжало в раме, не поддавалось. Надо было его поддеть ножиком.

Спустилась вниз, пошла искать, где купить нож. Хотела украсть нож в кафе, но пришлось бы заказывать еду, что не входило в планы Веры. Глаза ее закрывались.

Нашла в конце концов хозяйственный магазин. Купила тяжелый, мощный складной нож.

Поднялась.

Вскрыла раму окошка.

Аккуратно поставила васисдас себе под ноги.

Хотела залезть рукой и поддеть крюк.

Но Валяшка была умной старухой. Она с той стороны заказала вставить стекло, чтобы в безопасности взглянуть на посетителей.

Ее умная племянница была вся в тетку своим острым, хитрованским в нужный момент умом. И она это понимала сама. Сейчас некстати вспомнила недавнюю милую историю. Она пронеслась в мозгу одной секундой, не дольше. Как говорил бывший, мы мыслим образами.

Вот этот образ, та ситуация, как она заставила своего психолога оплатить их развод, сразу явилась – это была песня!

Вера, уже после суда, сказала ему, что взяла большую ссуду в банке под его «Инфинити», все же у них общее, у супругов – а документы на бесполезный троллейбус лежали у него, у малыша, в чемодане, до лучших времен. Которые наступят, он был уверен, милый мальчик.

Он все еще жил у Веры с ее мамой и питался из их холодильника, спал на кухне.

Он объяснил, что не может съехать, так как сдал свою комнату в Апрелевке до весны, как выяснилось. А на деньги эти ничего не снимешь, да они у него и отсутствовали, потому что он их сразу дал в долг.

«А что эти цветные бумажки хранить», – заявил он.

То есть, как выразилась мама, наш бывший занялся ростовщичеством. «Старуха процентщица», называли они его теперь.

Вера, вдохновленная таким оборотом судьбы, больше уже не стеснялась и заявила процентщице, чтобы он шел вон отсюда и что он теперь должен банку половину ссуды.

Он ахнул: «Как ты посмела это даже тронуть! Мои вещи!» И употребил мат, довольно умело.

А их ведь уже развели. Но он не оплатил развод, пожалел деньги, три копейки. Живя у них с мамой на этом основании. Считая себя женатым.

Так что, сказала Вера, ты же еще муж. И отвечаешь за взятую ссуду.

И он тут же побежал оплатил развод – и, наверно, уговорил девушку поставить ему другую дату. Пораньше. Купил, может быть, плиточку шоколада, скупердяй.

Но замок они с матушкой сразу сменили, он был куплен заранее, и слесарь ждал вызова. И чемодан выставили на лестничную клетку.

И избавились от психолога, выслушав его мат через дверь.

Человек мыслит образами, и следующий образ был, что Вера берет кирпич и разбивает им стекло.

Далее она представила себе картинку – потом что, лезть через раму по осколкам? Вставши на два кирпича? А третий кинуть по ту сторону, чтобы было на что ступить? Васисдас ведь высоко расположен.

Возник следующий образ: а вдруг кирпичик не так ляжет, отскочит дальше? Или вообще расколется? Тогда лезть обратно наружу и спускаться во двор искать другие?

И грохот пойдет на всю лестницу, и найдется еще и соседка по черной лестнице, чтобы вызвать кого надо.

Что-то в голове происходило. Трудно было стоять. Тряслись коленки.

Вера вспомнила про три стеклышка в кармане. Так. Ежели это алмазы…

Это были алмазы, лучшие резчики стекла в мире.

Вера самым большим, который был как карандаш, вырезала в окошке кривую дыру, нырнула по ту сторону своей длинной рукой, подняла крюк.

Вставила обратно васисдас, повернула кривой гвоздь, еще удержавшийся на раме. Васиздас, разумеется, при рывке обязательно свалится, надо его будет как-то прибить гвоздем, но потом.

Забрала с собой в квартиру все четыре кирпича, чтобы не оставлять улик.

Внутри нашла веник с совком, вышла, подмела на лестнице. Аккуратно закрыла дверь тетиной квартиры на черный ход, осторожно навесила крюк обратно, чтобы не потревожить васисдас.

Прошла в комнату, легла на истлевший ковер, подложив под голову два кирпича и сверху сумочку и накрывшись шубкой, и проспала до приезда матери.

Васисдас, конечно, упал бы при ее появлении и попытке открыть дверь, однако же мама была предупреждена.

Позвонила и позвала дочь.

На том оба телефона были выброшены в мусорный контейнер, и в дальнейшем поговорить по ним возможно будет только с помойными добытчиками-искателями.

Если только телефончики не уедут на мусоровозе на далекую свалку в окрестностях огромного города.

Ведь по телефону можно было бы с большой точностью найти местоположение беглой Веры. Если бы у полковника был ее номер.

Но полиция знает как найти номер телефона человека по вызванному в данный день и час такси до Шереметьево.

Вдвоем мама с дочерью кое-как, но быстренько приколотили раму васисдаса найденным у Валяши гвоздем и дворовым кирпичом, с которым Вера уже сроднилась, она проспала на нем щекой до приезда мамы, сумочка упала.

Щека была грязная и бугристая после такого сна.

Ни молотка, ни топора с обухом не нашлось у старой Валяшки. Может быть, она опасалась нападения (Достоевский, ау!) и считала молоток и топор орудиями пытки с целью выудить у нее семейные реликвии.

Вера почему-то прямо-таки читала ее мысли, уже угасшие. Родная кровь.

Потом дамы долго возили грязищу и в более-менее чистой берлоге стали жить.

Они не зажигали света вообще, хотя в Петербурге рано темнеет в эту пору.

Только в ванной можно было просматривать чемоданы и ящики.

Ванная стала у них штабом.

Дамы питались запасами гречки и сгущенки, Валяшка знала, что хранить до следующей блокады.

Рылись, копались в шкафах, в книгах, все обшарили под потолками.

В хозяйстве имелась древняя стремянка. Но на нее вставать было опасно.

Однако еще были и столы вместо стремянки. Вера с мамой таскали эту тяжеленную мебель на руках, не везли по полу. Чтобы не возбуждать интереса нижних соседей.

Ходили в носках. Их у Валяши имелся целый пакет, но почему-то разных. Шерстяные были поедены молью, но толстые хлопчатые остались.

Моль летала повсюду, потревоженная в своих гнездовьях.

Но вяловато, потому что форточки были открыты, в квартире стоял промозглый холод. Иначе от моли было не спастись.

Итак, стул на стол – и верхняя полка достижима.

Свет дамы не включали. Но телевизор при первой же возможности посмотрели. В новостях сообщили о катастрофе на шоссе, повлекшей гибель водителя, пассажирки и мотоциклиста.

И ни слова о похищении крупной партии алмазов с приисков на некой реке N, N-cкой области N-cкого р-на.

И после размышлений, поисков и борьбы с пылью и молью наступил радостный момент – все это благодаря маме Лоре и ее пробудившимся фамильным способностям.

Она как бы вобрала в себя, оказавшись в родной квартире, все уловки разума и глобальные хитрости предыдущих женских поколений, уже даже на генетическом уровне.

Короче, две дамы обнаружили драгоценности семьи, и где – все там же, в огромной ванной, где проводился глобальный розыск. В висячем шкафчике с лекарствами, в старой, даже древней, железной коробке от печенья двадцатых годов времен НЭПа (две дамы на крышке эпохи чарльстона, кудрявые, прямо как Вера с мамой) – и со старыми, тоже древними, лекарствами.

И, о чудо: в каждом антикварном пузырьке, закрытом на резиновую пробку и сверху на непромокаемую компрессную бумажку, обмотанную резиночкой, были обнаружены погруженными в йод и зеленку, в календулу и в раствор чего-то красного – они, золотые и платиновые кольца и серьги с камушками прозрачными, красными и реже – с зелеными. Правда, первоначально они были цвета раствора, пришлось их помыть, чтобы разглядеть.

А диадема, жемчужное многоярусное колье и два ожерелья нашлись в старой резиновой клизме, в пакете, обмотанном грязным бинтом с коричневыми пятнами, и с нечистым старым наконечником клизмы на поверхности бинта, приклеенном пластырем. Выглядело это тошнотворно.

Мать с дочерью, столь же умные, как и Валеска, ничего не стали менять в этом карнавале, и в дальнейшем всюду таскали с собой эту булькающую тетину древность, пока не сняли в хорошем банке (не у нас) сейф.

Валяша хранила свой клад до лучших времен, на самом деле до худших – как и почти не ношенные теплые вещи в шкафу. Опять-таки в ожидании блокады.

Однако моль не дремала и блокады не дожидалась.

Маме Лоре пришлось все эти тюки, свитера и польта, а также три одеяла бывшей верблюжьей шерсти, отнести в мусорный контейнер, который немедленно был окружен облаком летучих теней, которое облако быстро исчезло под питерским снегом с гвоздями (выражение семейное, воскрешенное мамой Лорой при первом визите на помойку).

Домой, в Москву, Вера с мамой не вернулись, на рынке купили другие (ношеные) телефончики, и через подругу по новым телефонам мама сдала московскую квартиру, выслушав соболезнования по поводу гибели Веры.

Мама зашла к соседям, к своей еще детсадовской подружке.

И та раскрыла главную тайну – сказала, что Валяша приватизировала квартиру, хотела все продать и уехать в Литву, на границу с Польшей, купить там хутор и жить на своем молоке – такие были планы. Но факт приватизации скрывала, чтобы не убили.

Бедная Валяша все еще ждала своего возлюбленного.

После этого сообщения поиски в ванной принесли еще одну находку.

Документы на квартиру мама с дочкой нашли, но в другой клизме и в другом пакете, тоже заляпанном и с наконечником в придачу.

Да, и Валяша все-таки призналась соседке, как они расстались с Раскольниковым.

Когда она стала его гнать из-за неотданной сдачи и запаха спиртного, он встал на колени и сказал ей с притворной слезой: «Я брат твой! Я бедный брат твой! Меня записали Виктор Иванович! Я в архиве детского дома обнаружил документ, кто меня нашел на станции новорожденного и кто дал мне свою фамилию! Я вел розыски!»

Причем старик лысый.

Валеска отвечала, что уже нажала в телефоне кнопку милиции. У нее договоренность, что они сразу приезжают.

И он ушел. Вытер слезу и исчез.

Настоящий Раскольников. Хорошо не убил. Хотя убивать ему резона не было, никаких ценностей у Валяшки на поверхности не имелось. Шкафы и старые стулья еще попробуй укради.

– Это тот ребенок Маньки, – сказала потом Лаура, дочь мамы Оли. – Он был сыном папы нашего. Да, коллективизация и борьба с кулаками… Искал всю жизнь, наверно, и нашел данные.

Очень быстро они с мамой продали недорого питерскую квартиру со всей мебелью и книжными сокровищами (сменивши четыре ключа в двери), и дошлые, знающие покупатели свели их с некими людьми (зарубежные паспорта и еврогражданство), а затем автобус унес маму с дочкой в дешевое автобусное путешествие по Европе, очень удобное – билеты во все музеи были заказаны, ночлег в хороших гостиницах две звезды, со стандартным завтраком – булочка, упаковка с джемом и упаковка с сыром, каждая в 25 граммов, и кофе.

Компания симпатичная, одинокие женщины с подругами и родственницами помладше.

Для разнообразия имелся один пожилой вдовец (взрослые дети, не думающие об отце, его показное задумчивое одиночество, и пассажирки были возбуждены, красили ресницы и помадились с утра, но не исключено, что в Москве у него новая жена, замечены были долгие тихие разговоры по телефону в отдалении).

Вдовец, правда, интересовался только Верой и всюду ходил с нею и ее мамой, пока эта неделя не истекла.

Общаться-то ведь надо, а Вера на дядюшку внимания не обращала, но была исключительно хороша собой, по убеждению мамы Лоры.

Все на тебе сразу хотят жениться, считала она.

Но везде в гостиницах Вера изучала местные бесплатные рекламные газеты, и в результате они с мамой, не садясь в обратный автобус, вместо возвращения на родину купили довольно дешевый двухэтажный домик на мамину фамилию – а где, зачем вам знать. Таких домов по Европе, уже покинутых, полно.

И остались там.

В университете считается, что Вера погибла, ее мама уехала.

Следы потеряны.

Только мамина подруга, которая сдает их однокомнатную квартиру и кладет в банк эти небольшие деньги, она иногда отвечает на их зарубежные телефонные звонки и все спрашивает: «Да где же вы».

– Мы за границей.

– А где?

– Да в Германии.

– В ГДР, что ли? – спрашивает подруга мамы, все еще пользующаяся советскими названиями.

– Да, приблизительно.

А Вера по Интернету следит за Козловым и Самохваловым.

Козлова посадили за взятки в особо крупных размерах и смертельный исход на допросе, Самохвалов стал генералом, но не в Москве.

Вера ждет, когда и его посадят, дело к тому идет. Потому что Козловым занимались ее люди. И занимаются теперь Самохваловым, до победного конца.

Она уже оплатила им и следователю собственной полицейской безопасности следующий счет.

Когда все это произойдет, можно будет вернуться.

Вера, кроме того, наводила справки о Раскольникове. По фамилии дедушки.

Ей было сообщено, что он жил в доме инвалидов по психосоматике, в ПНИ, и он там умер от сердечного приступа.

Уже некому стало посылать деньги, как она собиралась.

Пока суть да дело, Вера с мамой выучили местный язык.

Ma poco-poco.

И Вера опять стала преподавать английский детям, изи инглиш.

Алмаз она носит на цепочке на шее, рядом с крестиком.

Верочка нашла краткие курсы ювелирного дела. Обучалась работать с серебряной проволокой, купила станок.

Поехала в Бельгию, в Брюссель, там самые крупные мастера по бриллиантам, целые династии, и пошла учиться в школу огранки, работала там на дешевом хрустале.

Училась, овладевала азами, но еще не профессией. Десяток лет нужно, да быть еще и потомком огранщиков. Унаследовав это ремесло.

У некоторых преподавателей глаз загорался при лицезрении тусклого Вериного украшения. С голубыми отстветами.

Это были знатоки.

Кому-то из них она нелегально продала алмаз поменьше, в четыре карата. На что, собственно, семья и существует.

Что касается голубого алмаза, шейного амулета, то пока что она сделала две серебряные чашечки, соединила их двумя полосками серебра, вставила внутрь, между ними, и закрепила (с большим уважением и точно взвешенный) 6-каратный алмаз и теперь с ним не расстается, даже когда плавает в бассейне. Так-то алмаз выглядит мутноватым стеклом.

Все хорошо, Вера только скучает по своим московским малышам, которых учила английскому, ищет их в Сети, смотрит на их любимые умные мордочки. Родители публикуют фотки. Некоторые ее ученики уже пошли в школу!

У Веры до недавна был бойфренд в соседнем государстве, познакомились на катере, который ходит между их двумя странами. Ездили – то она туда, то он сюда. Объединялись в путешествиях и на уик-эндах. Ни стирки носков, ни готовки, ни вопросов где ночь провел. Общались по скайпу.

В результате он ее полюбил, ревниво, подозревая во всем.

Подозревая, что она очень богата – были приметы.

Например, купила себе катер.

И, главное, две парковки в бухтах. С чем были большие сложности на обоих берегах.

Предложил пожениться, свадьбу хотел подешевле.

Вера пожала плечами – зачем, и так хорошо.

Тень бывшего мужа витала над этим красавцем, Джеймсом Бондом. И его тоже нельзя было взбалтывать.

Но взболтала своими отказами и уклончивыми улыбками.

Он перестал предохраняться.

Он не знал, что она тоже, и уже давно.

Но когда Вера забеременела, она сразу рассталась с кавалером. Сказала, что прежний муж из России угрожает убить соперника. И что она не хочет оставаться вдовой. Предыдущего претендента муж ликвидировал в знаменитом крушении поезда Гренобль-Париж – такую она придумала версию. Что речь идет о террористах.

Это подействовало мгновенно.

Бойфренд даже страну поменял. Уехал куда-то, общие знакомые сказали, на родину, в Канаду, в леса.

Но Вера знала, что не туда.

Всемирные сети на что существуют?

Ребенка она ни с кем делить не будет. Отец о нем и не подозревает. Рожать поедет в Москву, нашла дорогую клинику. Чтобы не было никаких претензий у чужой страны.

Фамилия будет наша.

А то бывало, что детеныша по заявлению отца чужое государство отбирало.

В их доме постоянно дежурят охранники. Они сопровождают Веру посменно. Охранники – иностранцы. Местных брать нельзя. Ленивы и любопытны.

Так что у Веры и ее мамы работают честные ребята из Таджикистана.

Они с Памира. Они не таджики, у них другая национальность.

Но по-русски понимают и говорят. И на местном языке тоже. Один из них поедет с Верой в Москву.

Это два сына уборщицы из местного суперсама, с которой Вера подружилась и которой помогла, когда у нее начался флюс. Отвезла ночью к зубному, сказала на ресепшене, что это ее мама. У мамы тут была страховка тоже. Ко всему Вера подготовилась.

Эта уборщица – профессор, собиратель фольклора. Но тут это никому не нужно. На родине теперь уже тоже.

Что касается мамы Лоры, то она начала ходить в спортзал для пенсионеров.

Предстоит же физическая работа, купать, гулять, переодевать!

Старший охранник тут женат, трое детей. Был после университета менеджером по продаже телефонов. Туда же устроил младшего, закончившего в Париже Сорбонну, искусствоведение.

Младший совершенно определенно хочет жениться на Вере.

Ловкий, стройный, умный.

Их отца, декана университета, увезли какие-то люди. После чего, прождав год, мама окольными путями, через Китай, сбежала с детьми в Европу.

Сама Вера знает, что где-то, по дороге в Шереметьево, ждет ее пенек с черным пакетиком и куском кирпича на нем, но она не решила еще, как поступить с крадеными алмазами.

Данные того события, на каком километре была взорвана машина, у нее уже есть.

Возможно, Вера откроет частный сиротский дом. И своего ребенка будет воспитывать с другими детьми.

Возможно, что найдет грузинских родственников своего настоящего отца.

В Грузии нет детских домов. Нету сирот.

Мама уже призналась Вере, что ее отец Вахтанг.

Его тогда комиссовали по причине туберкулеза, и больше он ее маме, врачу-пульманологу, не написал. Может быть, стеснялся. А диагноз поставила ему именно мама Оля, чтобы остался жив, уехал в горы.

А вдруг Вахтанг, настоящий отец Лауры Викентьевны и дед Веры, еще жив. Он на восемнадцать лет старше своей дочери, Лауры. А ей 69.

Но всё это будет потом, после родов.

Вера думает сейчас только о ребенке.

Они вместе все обсуждают и решают с ним. Они вместе слушают с ним музыку, ездят по музеям на своем Инфинити.

Фотографии сирот пока не смотрят, это все только после ареста и осуждения Самохвалова.

А отцовские данные по стукачам с 25-го года через 37–48 и по 1990-й, выложены в Интернете, но реакция на них никакая.

Первое – что уже и таких адресов в основном нет.

Второе – что давно и потомков-то с этими фамилиями почти что нет.

Многие доносчики и их семьи сами стала жертвами доносов и лежат теперь там, в вечной мерзлоте, если их не съели песцы.

ГУЛАГ принимал всех, и жертв, и их убийц.

А если теперешние молодые вдруг прочтут о своих предках-сексотах, секретных сотрудниках органов, они вполне могут написать Вконтакте: «Прикольно!»

И поместят свое селфи на фоне портрета вождя.

Строгая бабушка

У одной девочки была очень строгая бабушка, если не сказать хуже. Как-то раз девочке приснился сон, что ее бабушка на самом деле злая колдунья. И девочка потом целый день все ходила под этим впечатлением, боясь бабушки.

И то говоря, ведь каждая злая колдунья неожиданно для себя может стать мамой, и от этого, можете себе представить, она способна еще больше обозлиться. А потом вдруг и такое дело выйдет, что она в один прекрасный момент превратится в бабушку, и опять-таки ничего хорошего от такой перемены с ней не произойдет, даже наоборот!

Она будет уверена, что именно дети испортили ей всю ее молодую жизнь, а уж внуки тем более.

И мы описываем именно такой случай, что взрослая дочь и внучка оказались у такой бабушки причиной всех ее бедствий, выросли ни на что не способными дармоедками, живоглотками и чулиндрами, сидящими на шее.

При этом надо знать, что данная бабушка совершенно точно не была злой колдуньей, а то бы все ее верхние и нижние соседушки давно бы взорвались вместе со своими праздниками, протечками, крикливыми детьми, а также лающими безобразно, до воя буквально, собаками и невыключенными телевизорами – а все бы машины, стоящие у подъезда, давно бы были украдены и находились бы в розыске. Давно и навеки. Вообще бы в окрестностях стояла мертвая тишина, и ворон бы точно не было. И кошек, орущих по ночам, давно бы скрутили и свезли туда, где делают мыло. А подросткам было бы самое место в колониях для малолетних преступников!

И обстановка в городе была бы приблизительно как после взрыва знаменитой нейтронной бомбы: все цело, дома стоят, но живых ни в домах ни на улицах нет, все тихо и пусто, чисто и свободно.

Иное дело банк, в котором бабушка хранила все свои деньги и куда она наведывалась довольно часто. Там ее встречали ласково, там ее денежки пересчитывали и берегли, даже платили ей хорошие проценты, и от этого капитал рос.

И бабушка всегда веселая уходила из родного банка и торжествующая являлась домой, чтобы с новой силой кричать на дочь и внучку, которые так и норовили сесть ей на шею, то есть потратить все то, что наработано банком. «Но ни копейки, ни копейки вам не обломится, – обещала бабушка, – обжоры вы проклятые. Отродья своего деда!»

И вот однажды случилось, что как раз – то этот банк и лопнул. Как будто специально поработала какая-то злая сила, направленная прямо в эту строгую бабушку.

И она потеряла все свои честно заработанные деньги! Было много крика, даже воя, бабушка рвала и метала, швыряла кастрюли с супом и сковородки с макаронами.

Девочка с мамой даже ходили ночью по улицам, ожидая, пока погаснет свет у бабушки в спальне. Но он не гас. А девочка, о которой идет речь, бабушкина внучка, она так себе это и представила, что огромный стеклянный банк лопнул, и все деньги взорвались, и обгорелые клочки раскидало так, что их уже не собрать. Ужас!

Несчастье, которое происходит с добрым и хорошим человеком, – это одно, все вокруг проникаются жалостью и стараются ему помочь.

Но совершенно другое дело, когда в беду вляпывается плохой человек – этот начинает со страшной силой и активностью бороться за свое пропавшее счастье, терзать, доставать, мучить окружающих, особенно свою бестолковую испуганную родню, а также посторонних, в основном беззащитных и добрых людей, которым всех жалко.

И в том и в другом случае результат копеечный. Чужие добряки выслушают всё по телефону, заохают, поддакнут, через неделю принесут старую картину, которую берегли на черный день, или прабабкино колечко, чтобы ты же и продал.

Деньгами надо! Нет, не понимают.

А домашние – какой с них спрос! Сами норовят взять деньги на то и на это, на стиральный порошок или на мыло.

Беречь надо! Экономить!

Ну так вот, любимый бабушкин банк кокнулся, и для семьи начались тяжелые времена.

Бабушка днем пропадала где-то на митингах, участвовала в дневных голодовках (ночью она ела) и в маршах протеста, писала заявления, без умолку говорила по телефону, стояла у банка в пикетах, где собирались все обманутые люди, а несчастье действительно было страшное – ведь некоторые продали даже свое единственное жилье, чтобы положить деньги в банк под большие проценты, накопить и потом купить квартиру. Люди буквально оказались на улице!

Про бабушку так нельзя было сказать, у нее и жилье имелось, и она к тому же сдавала лишнюю квартиру и каждый месяц получала деньги. Но горе ее, истинное горе, не поддавалось описанию! Когда она возвращалась домой, ее все раздражало, но больше всего собственные родственники, дочь и внучка. На шумных соседей можно рявкнуть, можно вызвать к ним наряд милиции ближе к полуночи, если наверху день рождения и посторонние гости топают ногами, но побить можно только своих.

Там еще была одна история, с этими верхними соседями.

Строгая бабушка как-то обратилась к ним с вопросом, нет ли у них стремянки, лестницы, повесить металлическую книжную полку.

И парень, который открыл дверь на ее звонок, не только принес ей эту стремянку, но и любезно пошел ниже этажом помогать. То ли он немного очумел, то ли бабушка слишком настырно его умоляла, – короче, он и тяжелую тахту отодвинул, и вбил гвозди, и сам повесил полку, причем полчища была громоздкая, железная, с крепко задвинутыми черными стеклянными створками, тяжелая – видимо, уже с книгами.

Ее и поднять было трудно, не то что уместить на стене. Молодой человек также посоветовал, что нельзя такую полку вешать на гвозди, стена ненадежная.

Но бабушка, улыбаясь счастливой улыбкой, попросила его так все и повесить как она просит, потому что ехать покупать специальные что? Дюбеля? Так вот, на это не было сил и, самое главное, денег.

И строгая бабушка даже сказала мальчику спасибо, и даже предложила выпить чаю с ее собственным драгоценным вареньем из апельсиновых корочек (она собирала кожуру годами).

Но парень заторопился, подвинул обратно тахту, с сомнением посмотрел вверх, на дело рук своих, и опять сказал, что гвозди не выдержат, а ведь под полкой на тахте кто-то спит?

Бабушка велела ему не беспокоиться, тут не важно кто спит, вообще никто, сказала она со смехом, а полка если упадет, то упадет на мягкое, не треснет.

Но все-таки бабушка согласилась в будущем перевесить ее – когда этот сосед сам купит недостающие дюбеля и опять придет со стремянкой.

– И вообще полка не упадет, если ее повесил ты, я верю! – сказала строгая бабушка, улыбаясь все той же радостной улыбкой. – Давай познакомимся, меня зовут графиня Монтекристо. Народный мститель.

И она схватила его за руку и сжала в своих ладонях, заглядывая ему в глаза.

Но парень больше не зашел к бабушке, хотя она неоднократно поднималась наверх, чтобы позвать его сделать то или другое по хозяйству.

Там, в двери, уже был специальный глазок, и на звонки бабушки никто не открывал дверь.

Дело в том, что это был посторонний молодой человек, появившийся в подъезде только что, он был не в курсе местных обычаев, поскольку только что женился на дочери хозяев.

Он не знал соседей, не знал, например, что строгая бабушка все время вызывала милицию, когда верхние соседи топали или шумели, и последний раз это было как раз в вечер свадьбы, когда названный молодой человек женился на девушке из этой квартиры.

Появление милиции сильно испортило всем настроение, потому что строгая бабушка сообщила верховному руководству внутренних дел, что это под видом свадьбы на самом-то деле есть встреча («стрелка») переодетых бандитов, которые собрались со всего района, и там есть оружие и наркотики, надо искать на антресолях, в диванах, под коврами, внутри рукавов, в шкафах и в банках с вареньем на кухне.

И за задней стенкой холодильника тоже. И не забыть разобрать кафель в ванной.

То есть менты ворвались, положили всех на пол, в том числе и невесту в кружевах и всех девушек в декольте, затем была тщательная проверка документов, а потом менты долго копались в шкафах, на кухонных полках, смотрели в люстрах, в ящике для обуви, выстукивали кафель в ванной, а в довершение всего свернули и вытрясли ковры, разобрали холодильник, расчехвостили чемоданы и вывернули рюкзаки.

Ничего, разумеется, не нашли – кроме петард, которыми гости на прощанье собирались отметить торжество, выйдя во двор.

И бабушка пошла навещать эту верхнюю квартиру в прекрасном настроении, и именно наутро после данной свадьбы.

Слышимость в их доме была повышенной проходимости, так что бабушка всю предыдущую ночь просидела с горящими щеками, глядя в потолок, и внимала допросу, ответам и грохоту милицейских ботинок – сюда-туда, сюда-туда. И слышала, как волокли ковры! Как стучали по кафелю!

И затем ее победа была еще и в том, что молодой человек из верхней квартиры, бледный после свадьбы с участием милиционеров, этот парень, проще говоря, жених, почему-то согласился помочь бедной, но радостно сияющей старушке из нижней квартиры, и произошла эта история со стремянкой.

А под заново повешенной полкой как раз и была та тахта, на которой спали мама и дочка. Они обе пришли попозже, когда полка уже висела, и строгая бабушка явилась полюбоваться выражением их лиц.

А передвинуть тахту было некуда, спальня была размером два на три метра, и там стоял еще шкаф и телевизор, стулья и столик, и там умещалось все имущество бедной мамы и ее дочки, и можно было на этой опасной тахте только лечь головами в другую сторону, причем бабушка тут же ночью пришла и на них накричала, вы что, мне не верите, не доверяете, я что, вашей смерти желаю, две дуры, дуры, дуры. Пусть подушки лежат как раньше, иначе я не дам больше денег, кормить вас и так уже не в силах.

И она приходила специально, когда ей не спалось, и требовала перелечь головами под полку! Она являлась, опираясь на палку, хотя нужды в такой подпорке не было. Дело в том, что бабушка боролась со своей дочерью и внучкой не только словесно и с помощью кулака, но и с помощью палки – это было наследство от мамы бывшего мужа этой строгой бабушки. Та дряхлая старушка никогда не махала своей клюкой, только беспомощно ходила с ней, а после ухода из дому сына-профессора и вообще ненадолго слегла, вскоре палка оказалась ни к чему.

Этот, надо сказать, пожилой ее сын ушел на работу утром и больше не вернулся. Оказалось, что он поселился у своей молодой аспирантки, которая ждала от него ребенка!

Вот так!

Можно понять, кормили после этого его старую мать или нет…

Ну так вот, а от нее осталась палочка, и теперь это оказалось мощное орудие расправы с тупым резиновым наконечником.

Строгая бабушка пускала в ход палку с большой охотой, особенно в голодном виде, только появившись на пороге, со свернутыми лозунгами в руке. Что разбросано? Что подгорело? Свиньи вы! Сто раз вам говорить? Давай свой дневник! За тройку получай что полагается! Внучка своего дедушки, видали? Нарочно плохо учится! Чтобы мне отомстить! И не лей слезы! Плачет еще! Мне плакать надо! А на кухне… Что пол не помыт? Ах ты дрянь! Идите тогда на улицу! Там вы хоть заработаете! На шоссе! Путаны две! Вон отсюда, вон из моей квартиры!

Так кричала голодная бабушка. Тут же, заскочив на кухню, даже не раздевшись, она совала палку под мышку, хватала с плиты, что было приготовлено, бухалась в кресло перед телевизором с кастрюлей, в которой болтался половник, или со сковородкой в руках, нарочно неряшливо ела половником или прямо руками, а потом она там и засыпала, разбросав все вокруг себя, кастрюлю, корки, половник, палку и сковородку. И надо было эту тяжелую бабушку переодевать и нести в ее спальню. Иногда девочке казалось, что уже завтра их с мамой выгонят на улицу.

Однажды строгая бабушка так и сказала: «Шли бы вы отсюда, дармоедки, я бы обе квартиры продала, а сама бы уехала за границу! Что здесь делать, в этой поганой стране! Тут одни только предатели». И она начала приносить домой какие-то лакированные журналы, складывала их на шкаф, девочка даже тайком подставила стул и посмотрела, что там. Это были фотографии домов, которые продавались за границей. Мама тоже, видимо, заглянула на шкаф. Она теперь часто плакала в ванной.

Самое интересное, что они жили действительно у бабушки и за ее счет. Их собственную квартиру она сдавала, плату за нее получала сама, и эти именно деньги и пропали в лопнувшем банке.

– Ваших денег у меня нет! Идите отсюда! – повторяла бабушка, размахивая палкой.

И помощи ждать было неоткуда.

Мама у девочки, на беду, оказалась без работы. Раньше у нее были деньги, пусть не очень большие, но свои.

Вообще их семью год назад раскидал какой-то злой вихрь. Сначала, как уже было сказано, от строгой бабушки ее муж ушел жить к своей молодой ассистентке.

Потом исчез, пропал куда-то муж Тани, отец девочки. И вскоре после его ухода строгая бабушка перевезла девочку и ее маму к себе:

– Чего вам там страдать, вы безработные, у меня как-то ребенок прокормится.

А их квартиру бабушка решила сдать, а деньги положить в банк под самые бешеные проценты (как раз появилась реклама насчет таких небывалых прибылей, и все начали нести деньги в этот знаменитый банк). А проценты бабушка решила брать себе. А остальное копить.

И у девочки началась тяжелая жизнь.

Тесная квартира, маленькая комнатка для них с мамой, новая школа, мама совсем без денег. Бабушка, как главная, занимала две комнаты. Прошел почти год, папа так и не нашелся, но благодаря тому, что поиски ничего не дали, бабушка не смогла продать их квартиру, хотя очень хотела. Потому что закон есть закон: пока человек не найден, его нельзя объявить умершим и продать его жилье. Правда, если бы бабушка уже избавилась от той квартиры, а потом бы положила деньги в свой излюбленный банк, они бы тоже пропали.

– И вы бы были бомжи без жилья, – кричала бабушка, – а я бы вас ни за что бы к себе не прописала! Так что радуйтесь, что вашего дурака не откопали нигде, все-таки вы умудрились не остаться на улице! Но я найду ход, я сумею! Докажу, и очень скоро! Головой ручаюсь! Поняли, нет?

И тут она как-то по-особенному засмеялась.

После того как лопнул банк, настали совсем плохие времена. Даже коту Яшке мало что перепадало, он целыми днями заунывно мяукал над пустой лакушкой – но только в отсутствие бабушки. При ней он убегал в маленькую спальню, прыгал на постель, взвивался под потолок и прятался на полку, именно на ту полку над тахтой. Бабушка его терпеть не могла. Но она панически боялась мышей, и она понимала, что без кота не обойтись. Доходило до смешного: увидев мышь, бабушка с громким шипением «кисс-кисс!», вспрыгивала на первый попавшийся стул, и тут слышался тяжелый двойной прыжок (с полки на тахту и потом на пол), и на сцену выступал Яшка, полосатый зверь той прекрасной породы, которая называется «помойная».

Стоило ему вбежать в комнату, как мыши надолго исчезали. Когда-то девочка нашла его котенком, он пищал под лестницей и был размером с ладонь, слепенький, с ярко-розовыми подушечками на лапках.

В те времена они еще жили у себя дома, мама с папой и девочка отдельно, а бабушка с мужем и его старенькой мамашей в своей квартире. И только потом, когда дедушка ушел, папа исчез, а старая прабабушка умерла, пришлось переехать к строгой бабушке, но мама согласилась на переселение только вместе с Яшкой.

– Мы без него не поедем. Куда мы его, выкинем, что ли? Он погибнет, – сказала мама.

– Но чтобы не гадил тут! – предупредила строгая бабушка.

Яшка как будто все понимал, вел себя тихо, его было не узнать.

Балованный котище обратился в тревожную серую тень…

Когда строгая бабушка приближалась к дому и только входила в подъезд, он заранее своим обычным маршрутом взвивался на тахту, а потом на полку и затаивался там, в безопасном месте.

Иногда, правда, бабушка старалась его согнать оттуда палкой, становилась для этого ногами на тахту, прямо на подушки, но Яшка сидел слишком высоко, прятал морду и не спускался.

И только появление мыши и бабушкино шипение могло вынудить его сигануть прямо вниз. Яшка был необыкновенно умный кот, и свою задачу он выполнял, спрыгивал вовремя.

Так они все и существовали.

История о том, куда пропал папа, была никому не понятна.

В один прекрасный день он не вернулся с работы, и поиски ничего не дали.

– Сбежал он от вас, надоели вы ему как горькая редька, – сказала строгая бабушка. – И хоть я его терпеть не могла, знала, что он за фрукт, и всегда ему говорила, катись отсюда, чтобы духу твоего тут не было, но он-то вас бросил! Даже ему, такому прощелыге, вы не понадобились! А уж мне тем более! Дочь своего отца! Внучка деда! Обе в него пошли рожами!

Тем не менее, после того как произошла эта знаменитая история с лопнувшим банком, бабушка придумала для своей семьи заработок: она принесла откуда-то целый мешок больших катушек с белыми нитками и велела девочке и ее маме вязать кружевные салфетки.

В день они должны были сделать по салфетке каждая, а в субботу-воскресенье полагалось ехать на рынок и все продать, причем надо было принести довольно большую сумму, ни копейкой меньше.

Мама была хорошая рукодельница, и она старалась вязать салфетки как-то по-особенному, чтобы их охотно покупали, а девочку она научила вязать кружевные шапочки для молодежи, но нитяные расходились плохо, и мама откуда-то от своих подруг приносила старые шерстяные кофты, распускала их, стирала, и, хотя шерсть была неновой, но теплые шапочки можно было продать.

Накануне субботы мама, случалось, тайком вязала всю ночь, чтобы можно было заработать хоть немного больше той суммы, которую отбирала у нее бабушка.

И мама иногда покупала девочке конфет на рынке или дешевенькую заколку для волос, пустячок какой-нибудь, но девочка очень дорожила этими мелочами. В классе девочки смеялись над тем, как бедно она одета.

Но бабушка перехитрила их и однажды сказала, что теперь все подорожало и денег надо отдавать ей вдвое больше!

– Не то выгоню вас на улицу, это моя квартира, я позвоню, и мне поставят новую железную дверь! Вы не войдете больше сюда! А ваша квартира сдана по договору на пять лет фирме! И вы не имеете права там жить! Вас даже на порог туда не пустят! Ты сама подписала все бумаги, договор с фирмой! А деньги я получила все вперед, и они пропали в банке, ваши эти денежки! Не я виновата! Идите мерзните на митинг! Как я хожу мерзну! Чтобы мне хоть что-то отдали! Вы живете за мой счет!

А однажды, когда мама Таня пришла домой после целого дня на рынке, опоздав, да к тому же и с новой прической (ее постригла подруга), строгая бабушка закатила огромный скандал, что волосы надо отращивать! Растить из них косы! Видали на дереве объявление? Полметра косы стоит больших денег!

А метр волос можно загнать вообще за тысячу зеленых!

Вон в зарубежных государствах теперь мода, тетки покупают настоящие косы, приклеивают к собственным волосам и повязывают их вокруг головы!

Мама девочки ушла в ванную плакать. Бабушка стала кричать:

– А будешь плакать, я тебя живо отдам в больницу для умалишенных, в дурдом! Скажу, что вынула тебя из петли! Будешь там гнить до конца жизни!

И она несколько раз стукнула ногой в дверь ванной. Потом бабушка велела девочке подать себе сантиметр и стала мерить ее волосы. Даже кое-как заплела из них косичку и с тех пор ежедневно проверяла, насколько она выросла.

И начались новые мучения.

В школе никто из одноклассниц кос не заводил, длинные волосы были в моде, действительно, но их носили просто так, чем распущенней, тем лучше.

Поэтому девочка стеснялась своего вида, она выходила из дому с косой, бабушка специально проверяла ее у дверей, а перед школой приходилось расплетать косу и собирать волосы в хвост с помощью резинки.

И однажды кто-то из девочек застал ее за этим занятием за углом школы.

– Ты что делаешь тут, Ленка? – спросила одноклассница. – Чего прячешься? Чего это ты заплетаешь? Зачем причесываешься? Че ты, в натуре?

– Ой… я не заплетаю, а расплетаю…

– А чего? Зачем? Почему? Че это ты?

– Да это бабушка велела мне растить косу, – стала оправдываться девочка.

– А зачем? Зачем? Для чего? Че это, вообще?

– А она сказала, что как бы продаст ее, знаешь, – неожиданно для себя призналась девочка.

Одноклассница стояла столбом, соображая.

Это была новая школа и новый класс, и девочка еще ни с кем не подружилась. Поэтому она старалась завоевать доверие ребят. Но у нее ничего не получалось. Девочки ее как бы нарочно сторонились и смеялись ей в спину. У нее не было денег. Она не ела в буфете. Она была одета хуже всех.

Наконец одноклассница пришла в себя.

– И что? А зачем ты расплела косу? Че ты, в натуре? Почему?

Лена промолчала. Девочка вдруг засмеялась и убежала.

И по классу тут же пополз слух, что новенькая, Ленка, выращивает волосы на продажу! Как овца! И скрывает это! Перед уроками расплетает косу!

Дома жизнь шла по накатанной колее, девочка с мамой вязали шапочки и салфетки, мама питалась хлебом, лапшой и чаем, а бабушке готовила завтрак, обед из трех блюд и ужин, и та подчищала все за собой, не оставляла ни кусочка. Но мама как-то ухитрялась все же покормить девочку и Яшку, когда бабушка убегала по делам.

Сама же она сильно пополнела на такой хлебно-макаронной диете, и бабушка ругала ее, что та обжирается за чужой счет. И даже иногда била кулаком по голове.

Девочка Лена жила тихо-тихо, училась средне, спасибо, что без двоек, гулять не выходила, в гости ее, само собой, никто из класса не звал, тем более на дни рождения.

«С ними вообще не надо дружить», – объясняла строгая бабушка. – Ведь дружить – это значит после школы водить к себе этих дур девочек, шататься с ними по улицам, наряжаться как они, болтать с каждой по телефону, наговаривать на большие деньги! И, еще того лучше, дарить каждой подарки на день рождения».

Все это бабушка не одобряла. Она кричала:

– В классе двадцать пять рыл, то есть двадцать пять подарков в год? Ты столько не заработала. Сиди дома расти косу.

Но вот именно это и стало для Лены настоящим мучением – в классе объявились ребята, которым доставляло удовольствие дергать ее за волосы!

А когда они заметили, что Лена панически этого боится, то мальчишки как с цепи сорвались – чуть ли не пытались вырвать у нее каждый по волосинке.

Кто проходил мимо, тот и выдергивал.

Это было страшно больно, Лена каждый раз невольно ойкала.

И еще они повадились незаметно, сзади, приклеивать к ее голове вынутую изо рта жвачку. Причем они жутко хохотали при этом, просто ржали. Особенно весь класс смеялся, когда кто-то принес в школу здоровенные портновские ножницы и исподтишка показывал окружающим на уроке.

Лена, которая сидела на первой парте, – только там нашлось место для новенькой – вдруг на уроке литературы что-то почувствовала, обернулась и увидела, что сзади нее мальчик держит наготове эти ножницы, а все еле сдерживают смех.

Учительница сделала ей замечание: «Что ты все вертишься, напрашиваешься на двойку по поведению, сядь прямо, мешаешь всем». – И в ответ на это Лена сделала то, чего бы не сделала раньше ни за что в жизни – она собрала свои учебники и пошла вон из класса под сдержанный смех одноклассников, а учительница проводила ее словами:

– Ты это куда направилась без спросу? В туалет тебе надо невтерпеж? Так скажи! Я пойму! Обмочилась?

Класс хохотал.

Эта учительница ее возненавидела после того, как поставила ей за диктант тройку, но Лена подошла к ней на следующей неделе и сказала, что все у нее было написано правильно и надо исправить отметку, что вы сами ошиблись, моя бабушка проверила по словарю и велела вам сказать. Бабушка-то вообще приказала ей не являться домой без пятерки.

Это было в самом начале учебного года, но и спустя несколько месяцев учительница не забыла того случая, когда рядовая школьница сделала ей замечание и пришлось исправлять отметку, потому что какая-то психованная бабушка позвонила директору и пригрозила пожаловаться выше, что учитель русского языка неграмотный, надо таких людей увольнять!

Тем временем Лена уже выходила за дверь.

– На педсовет нарываешься? – крикнула ей вслед учительница. – Сядь немедленно, или обещаю – тебе обеспечена двойка в четверти! Несмотря на твою бабушку! И ни на какие увольнения! Мы не боимся!

Но Лена не остановилась.

Остановилась она только уже около дома. Она быстро стянула резинку с волос, достала из рюкзака ленточку и заплела косу.

И уже было стала набирать код, как вдруг поняла: домой как раз идти нельзя, именно из-за бабушки. Та бы просто побила ее палкой за прогул. Она не раз уже замахивалась на девочку по любому поводу, но мама подбегала и перехватывала палку. Ей самой частенько доставалось, но она единственно чего не разрешала – это трогать маленькую дочь. Мама поэтому старалась ездить за продуктами на оптовый рынок именно утром, когда дети были в школе. Она нашла самый дешевый рынок, на окраине, и волокла оттуда тяжелые сумки, стараясь успеть к приходу дочери.

И сегодня как раз был день покупок.

Это вообще был тяжелый день, бабушка специально сидела дома, караулила мамин приезд и потом проверяла все по чекам, взвешивала на безмене, устраивала скандал, что ее нагло обманывают. И Лена, понимая, что домой нельзя, побрела по улице. Стояла сырая, промозглая погода, дул ледяной ветер, пронизывая старую курточку, которую бабушка принесла явно с помойки еще весной и велела Лене выстирать ее и носить. Куртка оказалась на вырост, но бабушка была довольна: не скоро придется доставать новую. Рукава Лене пришлось подвернуть. Ветер всегда продувал свободно болтающуюся куртку насквозь. Дети, конечно, смеялись над Леной. Тем более что в рюкзаке у нее постоянно лежала толстая зеленая вязаная шапка из свалявшейся шерсти. Это был самый первый опыт Лены в вязании, бабушка принесла откуда-то старый шерстяной свитер (с той же помойки, наверно), велела его распустить, шерсть выстирать, смотать и учиться вязать шапки. И то, что Лена связала себе, а потом и маме, бабушка в наказание велела им носить: наработали, сами и расхлебывайте.

– Нечего вам красоваться, двум уродкам, все равно замуж вас никто не возьмет, нищенок, а просто так, бесплатно крутить юбками я не позволю, нет! Хватит!

Бедная Лена надевала шапку на косичку только при выходе из дома, под критическим взглядом бабушки, а уже на лестнице снимала свой зеленый кошмар и прятала в рюкзак.

Мама же это безобразие безропотно носила. Может быть, ей нравилось, что шапку для нее связала дочка. Или вообще она не хотела хорошо выглядеть, после того как исчез из жизни ее муж.

Теперь, отойдя от своего дома на порядочное расстояние, Лена подумала: сейчас я погуляю и вернусь домой в конце уроков, бабушке ничего не скажу, а ночью отрежу косу, пусть продает ее, уже двадцать сантиметров есть. И остригусь сама совсем коротко, и тогда в школе меня перестанут дергать за волосы. Лучше бы налысо, но не получится.

Она долго ходила под мелким дождиком, мерзла, забредала погреться в магазины, но быстро оттуда уходила: на нее, как ей казалось, внимательно смотрели все взрослые – как же так, дети должны быть в школе, а эта прогуливает!

Она очень хотела есть, утром мамы не было, она уехала чуть ли не на рассвете, и на кухне не осталось ровно ничего из еды. Бабушка все съела сама. Только в раковине громоздилась грязная посуда.

Бабушка, ковыряя спичкой в зубах, сидела у телевизора, заранее раздраженная.

– Что ты тут шляешься, шлюха, опоздаешь! – завопила она. – Хорошей палки захотела!

Лена быстро умылась и ушла в школу без завтрака. Так что теперь в животе у нее подвывало. И вдруг по дороге ей попался «Макдоналдс», куда она никогда раньше не осмеливалась заходить, да и возможности не было.

А тут Лена увидела большую букву «М», очень вкусно запахло жареным, и Лена решила: будь что будет! Живот просто прилип к спине, есть хотелось страшно.

Все ее одноклассники отмечали тут свои дни рождения и потом весело вспоминали, как вчера было. Только Лене нечего было сказать.

Она подумала: а вдруг кто-нибудь не доест булочку? И оставит ее лежать?

С этими мыслями она робко шагнула в дверь и остановилась между столиками. В это раннее время только редкие посетители сидели и жевали в разных углах зала. На Лену сразу стали выжидательно смотреть стоящие за прилавком продавцы в кепках.

И ни одной булочки не было видно.

Лена быстро вышла на холод, пока не выгнали.

Она стояла за дверьми, понурившись. Куда теперь идти? В метро без денег не пустят. В какой-нибудь большой магазин, чтобы все опять на нее строго смотрели, почему она не в школе? И тут к ней подошел немолодой дяденька и сказал:

– Ты чего тут одна? Угостить тебя? Я могу. Я из благотворительного комитета, мы кормим ребят бесплатно.

Лена растерялась и не ответила.

Дяденька говорил быстро и неразборчиво.

– Но только надо со мной съездить в комитет и написать заявление, а то меня по головке не погладят! Скажут, сам съел, а другим приписал, хи-хи-хи. Я на машине. Вон видишь, две девочки стоят, я их уже несколько раз кормил. Но нам надо кормить не одних и тех же, правда? Да? Да ведь?

Лена невольно кивнула.

– Нам надо всех кормить, кто хочет есть, правда? Ты ведь хочешь есть? Да?

Лена пожала плечами.

– Не стесняйся. У меня тоже была дочка, но она ушла из дому. Теперь я собираю вокруг себя других детей. В память о ней.

Вот это Лена поняла. У нее у самой пропал отец. Она даже подняла голову и поглядела на дяденьку. У него были толстые щеки, утиный нос и маленькие глазки, которыми он смотрел по сторонам. Он как будто кого-то искал или боялся.

Лена тоже посмотрела по сторонам. Действительно, около стоянки машин торчала какая-то девочка. А по другую сторону – два мальчика, один далеко от другого. Все они тоже как будто чего-то ждали.

– Они думают, что я поведу их кормить. Но я тебя сначала возьму, – сказал дяденька, не глядя на Лену. – Пошли. Я их недавно кормил, час назад, а они всё не уходят. Ждут, что я их угощу пирожками и какао! Ты хочешь сладких пирожков?

Лена опять пожала плечами.

– Слушай, какая у тебя хорошая косюля! – сказал дядя и, глядя в сторону, подергал Лену за бант. – Здесь ни у каких детей нет таких хороших блондинистых волос. А знаешь что! Давай мы будем тебя снимать в кино, а? Волосы мы тебе распустим… Красоточка будешь, а?

И он засмеялся, оглядываясь по сторонам.

– Купим тебе новую куртку… Будешь ходить как принцесса… Кроссовочки такие белые, большие, на подошве. Хочешь? Колготочки беленькие…

В это время раздался чей-то ядовитый голос:

– Ты че здесь опять роешь, кызёл?

Рядом оказались два других дяденьки, помоложе, в черных куртках и черных вязаных шапочках. Они жевали жвачку.

– Это не твое место, ты понял? Вали отсюда. Отпусти девку. Девка не твоя.

Дяденька рассмеялся:

– Ребята, да вы что? Да это моя племянница Ирка. Ее мать ищет уже с утра. А она опять сюда пришла. Ее тянет поесть, да, дурочка? Школу вон прогуливает, прогульщица. Ох, мать тебе задаст! Всё, Ирка, поехали домой, давно ты ремня не получала. Она живет на Новослободской, а ездит сюда, да? Ирка, не молчи. Ты ведь прогульщица у нас? Да? Сознавайся!

Лена вдруг пожала плечами:

– Да.

– Слышали? Попробуйте ее тронуть! В милицию позвоню про вас, чем вы тут занимаетесь! Пошли, дрянь маленькая. Тебе в школе надо быть. Ну какая шалава растет, ну ты глянь!

Дяденька вцепился в ее плечо и повел мимо тех двоих, которые жевали жвачку.

Она шла как будто в тумане. Дяденька всё понял, что она прогульщица. Все вокруг это поняли. Пришлось сознаться. Теперь ее ведут в какой-то комитет писать заявление. Про кино это он просто так сказал, чтобы отвлечь.

И не убежать. Те двое других, со жвачкой, догонят. Они тоже уже знают, что она прогуляла уроки.

Дяденька волок ее к стоящим впереди машинам. Лена шла как тряпичная кукла, не чувствуя ног. Таких как она арестовывают. Все кончено.

Вот он открыл заднюю дверцу машины. Впереди сидел какой-то толстый старик, он увидел садящуюся Лену и сказал щекастому дяденьке:

– А та? Вон та еще?

И он показал на девочку, которая маячила около стоянки с другой стороны.

Она, видимо, тоже была прогульщица.

– Хватит с тебя, – ответил дяденька, запихивая Лену подальше и усаживаясь рядом.

– Нет, нам нужно двух! Тебе было сказано, нет? С тобой поговорили уже? Еще хочешь?

– Да погоди ты, не лезь. Где у тебя бутылка?

– Там, в кармане за креслом сзади.

Голос у старика был хриплый, в машине пахло табаком, потом и какой-то кислой дрянью. Как будто кого-то тут тошнило.

Дяденька достал бутылку и выпил из нее несколько глотков. Потом он приставил горлышко ко рту Лены:

– Пей, шалава. – А сам продолжал: – Надо платить вовремя и как надо. А то договариваемся на одно, в результате получается шиш. Я бегаю, работаю, а платишь сколько? А сколько навариваете? Да пей ты, отрава! – закричал он на Лену и стал тыкать стеклом ей в стиснутые зубы. Из бутылки лилось прямо на куртку и за воротник. Какой-то ядовитый, душный запах шел от этой жидкости.

Старик пробурчал:

– Заказали двух! И вон же есть вторая!

Дяденька на момент отвлекся, из бутылки полилось Лене на ноги. Она дернулась, стала отодвигаться в угол.

– Да пей ты, шкода маленькая!

Он схватил ее за косу и больно дернул, задрав ей голову подбородком вверх, и стал лить из бутылки прямо в закрытый рот, жидкость попала ей в ноздри, все обожгла, как йод, Лена начала кашлять, задыхаться, отворачиваться. Но дядька крепко держал ее за косу, приговаривая:

– Пей, дура. А ты что, дед, не видишь, что ту девку пасут вон там двое амбалов? Они уже ко мне подходили. Я с ними не боец.

Дядька отвлекся на разговор со стариком. Лена уже не сопротивлялась, бутылка стучала ей о зубы, но Лена догадалась, схватила губами горлышко бутылки и заткнула его языком. Так можно было дышать. Язык пекло как огнем.

– Ну так мальчишку того веди сюда, – прохрипел старик и закашлялся.

– А! Они и его тоже пасут! Хитрый ты. Сам и веди.

– Да покажи им нож. У тебя ведь есть.

– У них-то что, нет ножа?

– Заказ был на двоих, понял? – сказал старик. – С тебя три шкуры сдерут.

– Так, сюда уже идут. Все, надо ехать. – И тут дяденька поднял бутылку, оценивающе поглядел на нее и отпустил косу Лены:

– Ну, сто грамм она приняла. Всё. Пока хватит. Лена согнулась, положила голову на колени.

И дяденька полез на переднее сиденье к рулю.

Но к машине уже подошли те двое жующих жвачку, в черных куртках и шапочках. Один из них пнул ногой по дверце:

– Открывай, побазарим.

– Ты, идиот форменный, – захрипел старик, – быстрее едем!

Пока толстый дяденька с трудом пропихивался к рулю, один из тех, кто жевал жвачку у машины, вдруг достал газету, развернул ее, разделил на две и старательно накрыл двумя листами все ветровое стекло. Уголки он приклеил жвачкой, это было видно.

Старик выругался. Так же дяденьки поступили и с боковыми стеклами.

В машине стемнело. Ничего было не разглядеть. Забравшийся на место водителя толстый дяденька завел мотор. Но снаружи стали шуровать в замке дверцы чем-то железным.

– У них отмычка, всё. Вызывай милицию, – закричал дяденька.

– Какая милиция, куда я ее вызову с пьяной девочкой в машине? От нее водкой несет! – рявкнул старик. – Езжай наобум лазаря! Наезжай на них! Дави! Газеты упадут!

Дяденька тронул машину, она поехала, и тут же раздался металлический скрежет.

– О, въехали, – прохрипел старик, – теперь всё. Снаружи сыпались удары и раздавалась ругань.

– Щас вызываем патруль, – крикнули снаружи. – Вот с вами разберутся, педофилы!

– Выпусти ее, – сказал старик, – пусть катится. Она ихняя. Отдай им. Но ты свое не получишь, понял? Ничего не получишь.

Толстый дяденька извернулся, приоткрыл Лене заднюю дверь и тихо сказал:

– Беги отсюда быстро, катись, а то они тебя разрежут на куски. Пригнись и уматывай.

Он схватил Лену за косу и сильно толкнул ее вниз, в приоткрытую дверцу. Она, собравшись в комок, вывалилась в узкую щель и оказалась между двумя машинами, упала на асфальт, ободрала себе ладони, но тут же легла. Тем временем дверца тихо защелкнулась, причем на Лену сверху шлепнулся рюкзак.

Она подхватила его и поползла под днище соседней машины. Там ей пришлось немного полежать, отдышаться.

Потом Лена, извиваясь на животе как змейка, выползла с другой стороны и опять нырнула под следующую машину. Но тут она уже выбралась сзади, там, где было ограждение стоянки, потому что с этой стороны ее не было видно тем двоим, жевавшим жвачку.

Здесь она уже открыто перепрыгнула какой-то барьер и помчалась через шоссе, таща рюкзак в руке – надевать его было некогда. Она летела как вихрь, проскакивала перед идущими машинами, ей гудели, от нее с визгом уворачивались.

Наконец она добежала до другой стороны проспекта и влетела во двор какого-то дома.

Все подъезды были заперты. Только вдали виднелась приоткрытая стеклянная дверь подвального магазинчика.

Лена вошла туда, со свистом дыша, надела рюкзак, спустилась по лестнице, тревожно оглядываясь, не бегут ли за ней, нет ли топота по ступеням.

Продавщица подняла голову, принюхалась и испуганно смотрела на Лену, широко открыв глаза.

В стеклянной дверце холодильного шкафа, где у продавщицы хранились бутылки с водой, Лена смутно увидела себя – лицо, куртка и руки в маслянистых черных пятнах, волосы торчат как у ведьмы, лента потерялась, коса расплелась.

Лена сказала:

– Извините!

И поднялась во двор. Там она поставила рюкзак на скамейку, зачерпнула воды из лужи, протерла лицо, руки.

Потом сняла грязную куртку, вытерла лицо подолом майки, подумала и надела куртку навыворот. У куртки была подкладка коричневого цвета, правда, вся в темных потеках, но можно было притвориться, что так и полагается.

После этого Лена пятерней причесалась, порылась и нашла свою дурацкую шапку, напялила ее и затем, завязав шнурки на почерневших от машинного масла кроссовках, тронулась с места.

Дальше она действовала с умом, на проезжую часть больше не выходила, а шла по мокрому газону. На каком-то повороте ей встретилась девушка, и Лена хрипло спросила ее, где метро.

Девушка объяснила, тоже невольно принюхиваясь и хмуря брови. Еще бы! От куртки сильно пахло!

– А как это метро называется? – не отставала Лена, понимая, что человеку неприятно с ней разговаривать. Но что было делать!

Девушка, поморщившись, ответила и ушла. Оказалось, что совсем рядом родное, свое метро. Только это был другой выход. Пришлось перебираться через шоссе еще раз, но уже вместе с другими пешеходами, под светофором. Лена, правда, пряталась за спинами, зорко глядя в сторону далекого «Макдоналдса».

Наконец она добралась до подъезда, заклиная в душе, чтобы мамочка уже была дома.

Девочка немного постояла под дверью, прислушиваясь. Вот привычно заорала бабушка:

– Ах ты, гадина! Сколько потратила! Убью! – Грохот.

– Вот тебе. Вот тебе.

Лена звонила и звонила в дверь.

Слава богу, мама вернулась.

Открыла, конечно, бабушка. Она потянула ноздрями воздух.

– Водку ты уже пила, – бесцветно сказала она. – Всё. Ну что, люди, знайте, за что убивают. Под мужиком побывала. Куртка шиворот-навыворот. Она стащила с Лены шапку.

– Волосы… Где коса? Косы, что, нет? Вся встрёпана. Я ее берегла. Я за ней следила. Иди, иди сюда. Я за себя не отвечаю. Я в подавленном состоянии. Я убью, мне ничего не будет. Я надеялась тебя продать за очень большие деньги. Замуж рано, но объявлений много было. Я бы окупила всё. Теперь что. Иди сюда.

И она схватила Лену за волосы, нагнула ей голову и с силой ударила коленом по лицу.

Лена упала. Бабушка начала ее бить ногами, норовя попасть по голове, и вопила при этом, четко произнося матерные слова.

Лена загораживалась локтями. Ей не было страшно у себя дома. Но почему-то не было слышно маму. Зазвонил телефон.

– Подойди! – рявкнула бабушка в сторону кухни. Но телефон все звонил.

Бабушка бросила Лену, задыхаясь, пошла и подняла трубку.

– А? Че? Да пошла ты! – И бабушка, выругавшись, вернулась. – Еще будут указывать, что мне в своем доме кричать и кого бить, а кого не бить. А милицию я не пущу.

Стояла тишина. Мама не появлялась. Бабушка опять исчезла и почему-то затихла. Лена полежала еще немного и встала. Посмотрела на себя в зеркало. Улыбнулась себе: «Грязное лицо, но я дома».

Сняла с себя куртку и кроссовки. Пошла в ванную, стащила с себя все мокрое и вонючее, замочила в тазике, приняла душ, переоделась в халатик, умылась, причесалась.

На цыпочках проследовала в комнату, хотела лечь на диван и вдруг оглянулась и вздрогнула.

В дверях тихо стояла бабушка, покачивая головой и скорбно глядя на пол. Это было на нее не похоже.

– Ты мне сейчас поможешь, я одна не справлюсь, – сказала она. – Я, кажется, убила Таньку.

Лена пошла на кухню, не чуя под собой ног. Они двигались как ватные.

Там на полу по диагонали, занимая собой все пространство, лежала мама. Она как будто увеличилась. Голова ее была в крови, рот открыт.

Бабушка нагнулась, потрогала шею мамы Тани и выпрямилась.

– Сковородкой, – пожав плечами, сказала бабушка. – Кто же знал. В состоянии аффекта. Эта история с банком нас всех, вкладчиков, доконала. Меня посадят, тебя сдадут в детский дом. Квартиры обе отберут. Я выйду из зоны, тебя выпустят из детского дома, мы будем бомжевать на вокзале. Так не лучше ли так: давай отнесем ее на балкон и скинем вниз, как будто она сама бросилась.

Она взяла за руки труп и попыталась его потащить. Не получилось. Мама Таня была слишком тяжелая.

– Ну что ты стоишь как истукан? Помогай!

– Не буду, – ответила Лена.

– Ну я тогда и тебя убью, мне не все ли равно, – вяло сказала бабушка и повернулась к столу, где лежал нож.

Потом, держа в руке нож, она перешагнула через лежащее тело.

– Можешь кричать. Я тебя убью. Я и твоего отца отдала в рабство, он сейчас далеко, я ему дала снотворного, усыпила, и его увезли, он сидит в яме в одном ауле. Я сказала, что за него дадут большой выкуп. У меня и счет есть, куда переводить деньги. И никто его не выкупит! Никто! Скоро пройдет срок, это год, ему отрежут голову и пришлют сюда посылку, я договорилась. Мы докажем, что он погиб. И его квартира будет моя! Потому что я скажу, что тебя убила твоя мать и угрожала мне, а я защищалась! Самозащита. Но сначала я отрежу тебе косу. Чего пропадать добру.

Бабушка подошла к Лене с ножом, обхватила ее локтем за шею и стала ножом пилить ей волосы.

Но почему-то вдруг отпустила ее. Потому что было слышно, как Яшка прыгает вниз, а потом вдруг раздался тяжелый грохот, треск и гром. И из маленькой спальни пулей выскочил кот. Бабушка кинулась туда, Лена пошла за ней.

Это тяжелая полка сорвалась со стены, она лежала на подушках, а острым углом торчала на полу, вся разбитая, разъехавшаяся, и из полки высыпались на пол доллары, они веером валялись повсюду, на тахте, на ковре.

Бабушка торопливо кинулась их собирать, оглянулась на Лену, что-то крикнула вроде «иди-иди отсюда» и вдруг ткнулась головой в пол, как будто поклонилась кому-то невидимому.

Лена побрела на кухню, присела на пол около мамы, стала дуть ей в лицо, уговаривать, плакать, тереть ей руки, целовать в носик.

Кот тоже подобрался, начал лизать руку, которая его всегда гладила и кормила.

И тут мама Таня открыла глаза, застонала, села. Добрела до маленькой спальни, пощупала пульс у своей скрюченной матери.

Лена тем временем вымыла пол в кухне. Мама дошла до телефона, вызвала «Скорую».

Лена же собрала деньги с пола и тахты, сложила их в бабушкину сумку.

Приехал врач, маму перевязали, а бабушку увезли с диагнозом «инсульт».

Через месяц вернулся папа. Мама Таня поехала его искать, ориентируясь на почтовый штемпель, одинаковый на всех пяти конвертах, которые нашлись у бабушки в столе.

Мама Таня написала этим людям по адресу, указанному на конверте – «До востребования» – и встретилась с ними в районном городке. Оказалось, что они и есть та самая семья, у которой он сидел в подвале.

Они сказали, что купили этого человека у его матери, она его продала и сказала, что за него еще заплатят выкуп, и гораздо больше, а если не заплатят, то через год надо у него отрезать голову и прислать в посылке. И что они ждали почти год и кормили-поили его. Чем дольше ждали, тем жальче было отрубать голову, столько было долларов затрачено!

Мама Таня отдала деньги за своего мужа и увезла его.

А потом мама Таня забрала из больницы строгую бабушку.

Старушка стала как маленький ребенок, ела с ложечки, ничего не говорила, почти не ходила, исхудала, только улыбалась. Ее было жалко. Она превратилась в добрую старушку, только ничего не могла сказать. Может быть (думала девочка), из нее выскочила злая колдунья, оставив вместо себя малого ребенка.

Все события того дня, все то, что произошло тогда, Лена почти не вспоминает. В «Макдоналдс» не ходит никогда.

Но стрижется она всегда очень коротко.

Они вчетвером переехали обратно, в свой прежний дом, девочка пошла в старую школу, где ее радостно встретили: да как выросла, да какая стала умная.

Одноклассники ее уважают, может быть, потому, что суровая Лена никого из них не боится, но ко всем относится хорошо.

Она не хочет стать такой же, какой была бабушка.

Сила воды

Все случилось как во сне. Позвонили. Восемь вечера, все дома. Маринка, бабуля. Позвонили: телеграмма. Бабуля, тяжело ступая, пошла открывать, отодвинула Маринку (всегда первая у двери), спросила еще раз. Открыла дверь. Пока пошла за очками расписаться, вернулась, а дверь закрыта. Трое у дверей, в руках ножи. Бабуля стояла молча, в очках, онемев. Маринка кинулась к бабушке.

– Дед! – без голоса закричала бабуля.

Дед встал от телевизора как был, в трусах и майке, начинались «Спокойные ночи», Маринкино время.

Он вышел в коридор, один из мужиков с ножом двинулся и втолкнул его обратно.

– Вы что, – загудел дел, – вы что безобразите… – замолк там, в комнате.

Все трое были одного вида, в куртках светлого цвета, какие-то небритые. Второй тоже пошел в большую комнату, к деду. Третий загнал бабулю и Маринку в ванную, полотенцами завязал им рты, руки и ноги у щиколоток. Затем погасил свет, работал грубо, руки были страшные, быстрые, как какие-то змеюки, дергали, толкали, копошились, тряслись. Он запер дверь ванной и ушел, грубо выругавшись, потом вернулся и погасил свет.

Сюда, в ванную, где они обе стояли в тесном пространстве, проникали звуки из соседних квартир. Внизу играла на пианино Маринкина сверстница Вероничка, с ней занималась ее вечно кричащая мама. Из комнаты, где находился дедуля и мучители, доносились звуки какой-то возни. Маринка тряслась, прижавшись тельцем к бабуле, и бабуля стала тихо, сквозь полотенце, уговаривать ее: «Солнышко, кровиночка моя, ангел мой». Маринка еще сильней прижималась и начала плакать. У бабули страшно болело все ее грузное, сырое тело. Изогнувшись, бабуля встала спиной к ванной и, преодолевая боль, стала подымать связанные сзади руки. Через пятнадцать минут Вероничкина мать поведет в ванную свою дочку. Вероника играет до восьми пятнадцати, в восемь пятнадцать принимает душ, в восемь сорок пять она смотрит вторые «Спокойные ночи», в девять она в постели.

Маринкина мать всегда ставила бабуле и дедуле Вероничку в пример, поскольку Маринка ложилась поздно, как результат не высыпалась… Что же делать, если у ребенка не было сна, все после смерти отца.

Очень болели у бабули ноги. Маринкина мать была молодая вдова и чужой человек, а Гришенька, сынок, умер в больнице от белокровия, облучился на полигоне молодым офицером, был ракетчик. Пять лет с пенсией в сто рублей старался жить, белокровие врачи не признали как профессиональное заболевание, ракетчики имели дело с шахтами и с ядерными боеголовками, Гришенька ничего не рассказывал, был бедный облученный лейтенант, инвалид первой группы.

Маринка задыхалась под полотенцем и топала ножками, мотала головой, как безумная, а бабуля извернулась по-новому (как же мешала стиральная машина!) и легла верхней половиной туловища на ванну, все что могла, и стала перетаскивать отяжелевшие, затекшие связанные ноги в ванну и тяжело грянулась боком на дно.

Бабуля понимала, что их всех убьют, в квартиру поселят новых, и нижние соседи будут скандалить и с ними: что делать, сквозь мокрый пол к ним вниз регулярно просачивалась вода. Как-то невестка набирала воду в стиральную машину и зазевалась, вовремя не отключила, и тут же прибежали снизу дед Вероники с диким криком «открывайте!» и бабка Вероники, а невестка стояла белая как мел с тряпкой в руке, собирала, дура, воду с полу, ее и поймали на том, пробежали в ванную, а там вода стоит на два пальца от пола. Вызывали слесаря, составляли акт, платили за ремонт. Другой раз опять невестка положила шланг душа на край ванны у стены, там тоже была щель, всюду были щели, что делать! Из шланга капало, капало всю ночь, утром нижние, видно, пришли умываться, а потолок опять потек, опять вызывали слесаря, опять ремонт, дорожка-то протоптана. Два раза платили за полную побелку их ванной, ходили на цыпочках, ножки стульев обмотали тряпичками, чтобы не греметь, Маринку приучали не петь громко, не стучать ножками, телевизор пускали тихо: слышимость! От них, снизу, тоже все было слышно, как мать кричит на Веронику вплоть до оплеух и как Вероничка плачет с визгом, все из-за музыки.

Невестка – события с водой были после похорон – денег на ремонт не дала, Маринку забрала, ушла к себе в свою квартиру, к своей дураковатой матери, они, две бабы, жили как худшие враги, невестка не могла оставлять Маринку на нее, та с ней не гуляла, а гуляла сама после работы с мужиками, люди говорили. И еще она обзывала невестку по-тюремному, плохие отношения были у них, как у двух собак, все же однокомнатная квартира и две дурные бабы, и после похорон, обе одиночки, не приведи Господь…

Бабуля ухнула в ванну всей своей тяжестью и, конечно, убилась, стонала. Маринка сквозь кляп старалась рассмотреть ее во тьме, нагнулась над ней и пищала, но кто услышит? Кто услышит? Внизу раздавались звуки музыки и мерный голос Вероничкиной матери, считающей громко: «И раз! И два!» Потом музыка прекратилась, раздались крики обеих музыкантш, спор и визг.

Деда не было слышно, только что-то глухо топало и стучало. Деда, видимо, били, но он молчал – рот, что ли, тоже заткнули. Дед-то был заядлый сердечник, толстый, тоже сырой пенсионер, работали с дедом последнее время по договору в «Утильсырье», чтобы перед пенсией заработок был повыше и чтобы помогать сыну, помогали, но не помогли. Деда устроил на эту работу бывший сосед (бабуля стала подниматься на колени), сосед по старой квартире, вечно ходил в куфайке, а работал в утиле, а потом купил себе «Жигули» и кооператив самый первый из старого дома, не стал ждать, когда их развалюху на Трифоновской выселят. Съехал в Медведково, а дедуля, после того как Гришу перевели в Семипалатинск и он уехал туда без семьи, зная по слухам, чем может обернуться дело (хоть это и секрет, но все в армии все понимают, как Гриша говорил, все дубы и все шумят), – дедуля съездил к соседу в Медведково и попросился на последние годы поработать в «Утильсырье», сказал, что сына заслали на верную смерть и надо поддерживать его ребенка и жену. Володька-сосед хорошо относился к Гришеньке и один раз принес подарил беременной невестке книгу, видно, со свалки, читать можно ее было только в перчатках, а невестка брезгливая, щепетильная, даром что у такой матери росла, книгу хотела выкинуть, а Володька понял и сказал, что книга сейчас стоит дорого, а будет стоить еще дороже, и невестка смекнула, что подарок не простой, и пригласила Володьку выпить граммульку коньяка. Тут Володька сбегал за бутылкой к себе в темницу, как бабуля называла его комнату, и они посидели с Володькой, сами не пили, дед слизал ложечку коньяка, из-за сердца не мог. И Володька, довольный, что невестка, новое лицо в квартире, приняла его за человека (а все уже знали насчет кооператива, а «Жигули», вот они, красные, уже стояли у подъезда), – Володька стал хвастать и рассказывать сказки насчет заработков в «Утильсырье» и насчет того, что напарник принял от пионеров на сдаче металлолома серебряный самовар с медалями, весь погнутый, а он, Володька, нашел в ломе цветмета подсвечник, тоже серебро. И вот спустя года два дед взял бутылку и поехал к Володьке проситься на работу, мотор окончательно забарахлил у дедули, то есть сердце, и он больше не мог ездить по командировкам, перешел в инструктора, и резко снизилась зарплата, а сынок уже был инвалид и лежал в больнице какой месяц, и нужны были грецкие орехи, гранаты и черная икра, а невестка сидит с ребенком, внучка не ясельная, болеет. Володька попросил за это большие деньги, стервец, и устроил работать деда в заготхлам. Стали вдвоем зарабатывать, складывать в чулок, вот теперь все и кончилось, думала бабуля, стоя уже на коленях. Что она пыталась сделать – она пыталась открыть кран холодной воды, поддавая его головой, больной своей черепушкой. Кран поддавался туго, но все же струйка потекла, а потом и пошла хлестать. Бабуля той же обмотанной головой отвела хоботок крана наружу, на край ванны. Струя теперь лилась частично на пол, частично лилась в ванну, дело было сделано.

Бабуля стала пытаться встать в ванне на ноги. Маринка сумела забраться на стиральную машину и там мотала головенкой туда-сюда, чтобы освободиться от кляпа. Бабуля наконец поднялась в полный рост в ванне, но перешагнуть через борт уже не могла.

Ванна медленно наполнялась ледяной водичкой, ноги у бабули окоченели и ничего не чувствовали, особенно там, где накручено было полотенце.

Послышались шаги, кого-то, видно, дедулю, волокли под руки из большой комнаты в маленькую, где у них в шифоньере хранились облигации и сберкнижки, а также четыре золотых кольца впрок на Маринкину жизнь. Остальное, что скопили, дедуля держал в особом месте, в пустой ножке никелированной кровати, под отвинчивающимся шаром: бросал все вниз в ножку, как в трубу, и дело с концом. Внизу у ножки было колесико, и при надобности оно тоже отвинчивалось, но с трудом. Дед придумал это, чтобы спрятать от невестки, когда отношения стали очень плохие и после того, как он заплатил два раза за ремонт нижним соседям за невесткины потопы. Только бы нижние не законопатили все швы! Нижние даже присылали малярку к ним в ванную после своего ремонта, чтобы зашпаклевать трещину в полу и за ванной. И пришли и предупредили, ихний дед, что на следующий случай протечки они, если им сразу не откроют, будут вызывать не просто слесаря, а с милицией и оформлять дело на выселение из жилого фонда.

Бабуля сумела пока что сесть на край ванны и, опираясь спиной о стенку, стала поднимать свои чугунные ноги, чтобы перенести их на пол. Маришка то ли потеряла сознание – лежит крючком на машине, как безрукий червячок. «Не задохнулась она?» – лихорадочно подумала бабуля. Если у нижних все законопачено, вода будет подниматься долго, часть ведь заливается в ванну.

Бабуля изо всех сил подняла ноги, но не смогла перенести их. Тут раздался приглушенный крик, бабуля рванулась и опрокинулась из ванны на пол, завалилась головой вниз, но как-то опрокинулась на Маринку. Получив неожиданный удар, Маринка глухо закричала и, видно, пришла в себя. Бабуля смогла перенести ноги на пол и встала. Воды было на полу уже порядочно, но Вероника все так же лихо барабанила по клавишам, и все так же издалека слышался раздраженный счет и крики ее матери.

Марина крутила головой, отчаянно пытаясь освободиться, дергала подбородком, и вдруг бабуля увидела, что полотенце у Маринки сползло и она открывает рот, чтобы завизжать.

– М-а, м-а, – запрещающе замычала бабуля в знак того, что не велит Маринке плакать. – М-а.

Девочка только громко, судорожно вздохнула.

Бабуля, в свою очередь, начала дергать подбородком и крутить головой. Намокшее полотенце, отяжелев, стало сползать. Неожиданно освободившись, бабуля в первый раз полной грудью вздохнула и стала шептать внучке первое, что нужно было сделать:

– Ты зубкими-то… зубкими… или сначала давай-ка я… Повернись спинкой… ай, зубы плохи у меня…

И бабка, у которой своих зубов осталось во рту всего пять штук (на улицу она надевала протез), стала выкусывать, мотая головой, тяжелый узел полотенца на Маринкиных связанных за спиной ручках… Уж ручки-то как былиночки… Сама Маринка тощая как глистиночка…

Руки были такие худенькие, что странно, как на них держалось толстое полотенце.

Первое, что прошептала бабушка внучке, это закрыть дверь на задвижку. Тихо-тихо. Освобожденными руками Маринка действовала плохо и щелкнула задвижкой очень громко, но в этот момент что-то грохнуло, и раздался слабый старческий вопль: «А! А! О!»

Это кричал дед, и его звериный вой был заглушён ударом. Все стихло.

– Мы с тобой вот в воскресенье поедем на участок, – шептала бабуля девочке, стараясь заслонить этими словами то, что произошло. – Снег посгребем от калитки… Снегу уже мало осталось… Приберемся в домике…

– Подох, – сказал голос.

– Давай этих… Бабка тоже знает, – отвечал другой. – Вскроем лохматый сейф-то…

Они загоготали. Из кухни послышался крик:

– Коньяк тут!

Это был не коньяк, а дедова настойка на грецком орехе, на перегородках, от давления. Шаги прогремели на кухню, наступила тишина.

Внизу смолкли звуки пианино, и очень отчетливо женский голос сказал:

– Ты, мразь, будешь сидеть здесь со мной безо всяких спокойных ночей до девяти вечера, поняла?

Ответом был тоскливый приглушенный плач и какие-то слова.

– Хорошо, учи Баха без меня, я уже не могу с тобой, гадина!

Пианино снова загудело.

«Значит, мыться они не будут», – подумала бабуля и зашептала:

– Мариночка, попробуй развяжи мне ручки-те, а? – Она повернулась к Маринке спиной, и слабые детские ноготки вцепились в тяжелый мокрый узел.

– Ты чо, – заорали в кухне, – ты чо, мне оставь, блин!

Грубо, раскатисто засмеялись.

– Да у них еще полно, хромой говорил, дед много приносил… бабка должна знать заначку… Мы внучкой займемся, бабка сразу пасть откроет. Надо было сразу.

Мариночка царапала, тянула ноготками и зубами изо всех сил. Бабуля почувствовала, как слабеет узел, стала дергать, возить за спиной затекшими, больными руками.

– Та-ак, – с оттяжкой сказал голос, и в ответ захрипел, глухо застонал дед. – Та-ак, ну показывай, падло, будем ща твоих баб (он грязно, длинно выругался).

– А-а, – закричал дед. – А-а! Не на-до!

Он, видимо, пытался что-то сказать, но не мог. И вдруг снизу, из нижней квартиры, из ванной, раздался очень ясный визг:

– Затопили! Опять, сволочи! Да что же это такое!

– Нина! – в ответ полным голосом закричала бабуля. – Звони в милицию! У нас мафия! Трое грабят! Звони! Милиция! Милиция! Нина! Сюда не ходи! Ноль два звони, срочно! Слышишь?

– Милиция! Будет тебе милиция! Вот сейчас будет! – доносился снизу панический голос. – Мало вам двести рублей, я из Москвы вас вышлю!

– Нина! Нина! Срочно милицию! У нас мафия! Воры! Мы тут связанные лежим в ванной!

– Я вам покажу! – кричала, не слыша, в полной истерике соседка. – Миша! Миша! Все! Вызывай милицию, пусть их отсюда… на хер…

К дверям ванной подскочили, открыли, дернули раз, другой, стали выламывать дверь.

Тогда бабуля громко сказала:

– Мы затопили водой нижний этаж, сюда сейчас придут соседи с милицией, у нее муж с оружием. Нина! Вы вызвали уже милицию?

И ответом был дикий крик:

– Вызвали, уже вызвали, не волнуйтесь! Сейчас будет вам все, будет милиция! Миша! Миша!

– Миша! – завопила бабушка. – Берите пистолет! Тут трое, у них ножи! Караул! Граа-бют!

И завизжала Маринка, как сирена.

Три пары ног сорвались и прогромыхали к дверям.

Наступила тишина.

Бабушка прикрутила кран. Прислушалась. Там, за дверьми, была тишина, но раздавался какой-то звук, как будто кто-то тяжело полз.

– Дед! – закричала неуверенно бабуля.

– Ай, – хрипло откликнулся дед. – Ай-ей. Ой. Иди. Иди. Ушли.

Маринка с бабушкой, открывши дверь, стояли со связанными ногами в воде и смотрели, как ползет окровавленный дедуля, ползет по мокрому полу на четвереньках к двери.

– Закрой дверь, – обычным голосом сказала бабуля, как она всегда говорила дедуле, когда он собирался что-нибудь сделать, и его это всегда раздражало.

Но он ответил слабым голосом:

– Не видишь, иду.

И только тут бабуля зарыдала.

Конфеты с ликером

Глава первая

Жилищный вопрос

Никита ушел от жены Лели, оставив ей пока что квартиру. Он мог бы разменять жилплощадь, отобрав одну комнату, но почему-то медлил.

При этом вообще ничего не предлагал и не разводился, то есть Леля оставалась замужней женой, Никита – женатым мужчиной.

Мало того, он как в насмешку каждый вечер приходил, располагался в своей комнате (он это подчеркивал: «Я в моей комнате»), то есть в большой, и сидел там безвыходно три часа, запускал телевизор как хотел громко и под этот шум разговаривал по телефону, вообще много возился.

Дети должны были спать в таких условиях, что же делать.

Они привыкли, и привыкли к тому, что папе нельзя мешать.

Но договоренность была такая, что до семи он не приходит. С семи до девяти – его время.

Иногда удавалось отвести детей к соседям на два часа.

Никита являлся точно в свою пору, правда, кроме субботы и воскресенья. На выходные он брал как бы отгул от семьи. («Папа работает», – объясняла Леля детям.)

Нечего им было объяснять, незачем было сохранять видимость – но Леля ее сохраняла всеми силами. Дети не должны страдать. У них есть папа.

Леля совершенно ни на чем не настаивала, буквально головы не поднимала, да, нет, никаких требований.

Даже когда она заболела, лежала с температурой, вся красная, с хриплым кашлем, она и тогда не разозлилась, не выкрикнула, что детям нечего есть, когда он пришел и особенно громко включил телевизор.

Как будто бы ее вела какая-то тайная мысль, некоторый договор с самой собой. (Это бывает, что в крайних ситуациях люди как бы успокаиваются, зная, что уже никакой надежды нет.)

А положение было такое, что им действительно не на что было жить, Никита платил за квартиру, свет, газ и телефон, причем лампочки поменял на самые грошовые.

Нищета подошла уже последняя. Леля, бывшая медсестра, не могла работать – маленькая дочь все время болела.

Сама Леля была из интеллигентной семьи, но когда отец ее умер, мама стала тихо сходить с ума. Продала квартиру и купила пока что – «временно» – большую комнату в коммуналке, чтобы на просторе выбрать что-то получше, да так они там и застряли.

Деньги быстро кончились.

Каким-то образом, когда Леля была в туристическом лагере, мама в две недели успела выйти замуж за торговца овощами с рынка, снимавшего комнату в их квартире, и мгновенно прописала к себе всех его детей, мать и кучу родственников из родной пещеры, а потом – все произошло весьма быстро – скончалась.

Девочка вернулась, когда уже в ее комнате жил целый табор, а на все вопросы они отвечали: «Не понимай».

Сам торговец овощами все рассказал очень старательно, повез Лелю на кладбище, все документы у него были в порядке.

Леля поехала к деду за город, старый дед пытался хлопотать, ходил в милицию, в суд, но все разводили руками: мать Лели была алкоголичка.

Сказали, надо нанимать вам адвоката, а на какие деньги?

Дед тогда плюнул и прописал Лелю к себе в Сергиев Посад, где у него было полдома с огородом и с удобствами во дворе.

Леля бросила школу, поступила в медучилище, чтобы поскорее зарабатывать.

Дед умер, ровно когда Леля получила диплом и устроилась работать в больницу: у него оказался обширный инфаркт.

Племянница деда, неродная тетка Лели (жена погибшего по пьяни племянника), которой принадлежала вторая половина дома, подала было в суд, чтобы отрезать кусок огорода и если получится, то и дома, в свою пользу, но дед был не простой человек, он позаботился и оставил завещание.

Поэтому Леля, хоть и ангел с виду, знала жизнь не с самой хорошей стороны – тетка, пока суть да дело, в ее отсутствие все-таки перекопала столбы и перенесла забор на полметра вширь.

Такова была Лелина жизнь.

Спросить было не с кого. Кусты смородины и крыжовника, которые дед посадил как живую и колючую к тому же изгородь, чтобы племянница не шастала на его половину как к себе домой якобы за ушедшей курицей, – эти кусты оказались по ту сторону нового забора тетки.

Подавать на нее в суд – это надо было иметь документы на домовладение, а они странным образом исчезли, когда родня пришла на похороны (в том числе и тетка с тазиком винегрета). Она, сидя за общим столом, все время напоминала:

– Винегреду-то, винегреду попробуйте.

Такова была история Сергиева Посада и девушки Лели.

Однажды Леля сказала одевающемуся уже в прихожей мужу:

– Никита, я могу кое о чем тебя попросить?

– Не знаю, – живо ответил голодный Никита, весело и злобно. Он с некоторых пор ничего не ел у них в доме.

– Ты можешь в ближайшие три месяца не приходить?

– А что так?

– Я бы сдала комнату двум студенткам до июня.

– А может, это я бы сдал свою комнату? Людям с рынка?

– Нет.

– А может быть, я бы сдал, действительно? Нет, смотрите-ка, какова хозяйка жизни, меня же из моей квартиры выселяет просто так.

– Значит, такой ответ у тебя?

– Ответ такой, да.

– Ну что ж.

– Пойми, зачем мне ты, когда я сам мог бы получать деньги, моя это квартира, хорошо?

– Хорошо.

Все уже было сказано у этой пары, все доводы приведены. Леля после рождения дочки так и не вернулась на работу, малявка все время болела, а Никита однажды устроил дикий скандал, в финале которого крикнул, что уходит и денег ты увидишь от меня хрен! Сам буду платить за квартиру и телефон, и всё!

Тем не менее Леля упорно гнула свою линию:

– Вот скажи, Никита, а если мы сдадим эту квартиру вообще?

– Тогда это я сдам ее, – отвечал Никита с нехорошей улыбкой, – это моя квартира. А ты уберешься совсем, договорились?

– Сейчас положение другое.

– Какое же?

– Это наша общая квартира. Каждому здесь полагается по восемь метров жилой площади.

– Эка, подсчитала, но твоего здесь нет ничего.

Он уже стоял выпрямившись во весь рост и улыбался.

– Хорошо, давай тогда разменяем квартиру.

(Об этом тоже было уже говорено. Никита каждый раз повторял, что нечего на чужую площадь разевать пасть.)

– А, мне восьмиметровую, да, а вам двадцать четыре метра, не выйдет. Кто ты тут вообще? (Давняя песня имени его мамы и сестры.)

– Я подала на развод и на размен.

– Хрен! Хрен ты подала! Я скажу, что ты за меня вышла фиктивно.

– Хм.

– Чтобы прописаться, понятно?

– Вот ты все там им и скажешь. На суде.

– Когда это ты подала в суд? Что придумываешь-то?

Видно было, что он именно этого и боится, – но надеется, что Леля, как всегда, делать ничего такого не станет. Он прекрасно знал ее характер и то, как она всегда подчинялась обстоятельствам.

Леля промолчала. Она действительно в суд не подавала.

Никита ушел, грязно выругавшись и прихлопнув на прощание дверь. Леля присела на кухне.

Что-то за этим должно последовать. Никита выглядел ужасно.

Не дай бог, если он решится на что-то. Наймет убийц? У него нет денег. Сестра ни при какой погоде не даст ему взаймы, мать тоже.

Другой вопрос, почему он не ест и не пьет в их доме? Речь не о том, что он не хочет объедать детей, прекрасно не так давно объедал.

То, что Никита психически болен, Леля заметила уже давно. Эти беспричинные вспышки злости, даже бешенства, какие-то нелепые подозрения и не менее странные попытки связать между собой ничем не связанные события (Леля купила маникюрные ножницы – стало быть, у нее появились деньги, значит, она «принимает с улицы»… Вот он и сидел вечерами дома, видимо, сторожил. Или просто хотел насолить своим присутствием, выжить).

Он, однако, не знал, что Леля вот уже два месяца подрабатывает. Она, помирая от робости, ночью расклеила объявление о гуляльной группе, что «Педагог с медицинским образованием набирает детей, прогулка и обед, с десяти до пяти ежедневно».

Приводили иногда семеро детей, плюс имелось своих двое, довольно много.

Два часа в любую погоду она болталась со своим детским садом в соседнем парке. Потом приводила весь выводок домой, разогревала их питание прямо в баночках, ставя посуду в кастрюлю с водой, и дети ели своими ложками из собственных баночек. После чего Леля с ними рисовала и немного занималась английским, в пять их разбирали.

Свои дети чувствовали себя среди детского коллектива прекрасно.

Леля даже устраивала дни рождения с песнями, подарками и конфетами. Что пригодилось, так это старое пианино Никитиной бабки. Лелю, как каждого интеллигентного ребенка, учили музыке.

Единственное, чего Леля не позволяла родителям, – это оставлять детей после пяти, ни под каким видом.

Отставшего ребенка она тут же везла к нему домой.

И заранее предупредила, что это стоит как день пребывания, такое было поставлено условие, и детей разбирали дружно.

Никита не должен был знать о группе. Мало ли что придет сумасшедшему в голову.

Свои дети быстро привыкли к новому распорядку, в холодильнике даже была специальная коробка под названием «на сладкое», куда Леля складывала сушки и карамельки для общих чаепитий. Свои дети знали, что оттуда брать ничего нельзя.

Тем не менее хоть Леля и существовала в постоянном напряжении, но жизнь как-то организовалась.

Изо дня в день – дождь ли, снег ли, вереница детей переходит улицу по тоннелю, выныривает с той стороны и бредет в парк на игровую площадку. Там горки, карусельки, там дети играют и бегают, там беседка, где можно укрыть их от дождя. Илюшка вечно дерется, у него постоянно мокро под носом, Мефодий часто рыдает – ангел с льняными кудрями, Кирюшу приводят на час позже прямо в парк и с сумочкой с обедом в виде подарка Леле, она с этим делом вынуждена таскаться по парку. На первое ему дают суп из пакетиков, на второе рыбные консервы с порошковым пюре (всегда), на третье яблоко, хлеб положить забывают. Был праздник, когда Кирюше сунули котлету. Ребенок всегда рад простому чаю с сахаром и сушками.

Леля устраивает чаепитие в полпятого с чем-нибудь, что положили родители, плюс добавляет простые сушки с маком из коробки «на сладкое». Ребятки любят угощаться чужим.

Глеб и Анечка, собственные дети, помогали Леле, да и ребята, все до единого, аккуратно закрывали крышечками свои пустые после обеда банки и убирали их вместе с ложками в собственные пакеты.

Перед Новым годом они даже выучили английскую сценку («Little mouse, little mouse») и разыграли ее перед папами-мамами-бабушками.

Был настоящий утренник, пришли родители, из большой комнаты убрали стол, и дети в белых колготках, чешках и в масках выступали.

Им всем были вручены подарки. (Родители принесли пакеты, эти пакеты малышам и вручили, на каждом была карточка с именем.)

Только мама Кирилла забыла о подарке, в самый последний момент приволокла ребенка и убежала. Несчастный был не в костюме, и белых колготок у него не оказалось, однако же Глебушка по указанию находчивой Лели быстро дал ему свои запасные, и Кирилл с блеском выступил в роли мыши (из таких полуброшенных детей в интеллигентных семьях часто вырастают таланты).

Дашенька и Клавдия пели песенки, а Илюша, Мефодий, Аня и Глеб водили хоровод.

Сима, вечно заплаканный ребенок, да и Тамарочка, крошка едва трех лет, сказали вдвоем стишок по-английски.

Родители были растроганы, некоторые плакали, бабушка Симы, к примеру (в кого внук и удался полностью).

Для Кирюши пришлось срочно делать подарок из подручного материала, из вечных сушек с маком, двух мандаринов и горсти карамели. Неизбалованный Кирюша был зверски рад. Чавкал, глядя в свой подарочный пакет честными маленькими глазками. Глеб и Анечка получили точно такие же пакетики.

Затем все играли в подвижные игры.

Ровно в пять дети пошли домой, за Кириллом явился суровый старший брат лет семи (их там таких имелось в наличии еще трое).

Спасибо, мамы с бабушками перед уходом помогли вернуть обратно стол.

Пришлось мыть полы в срочном порядке.

В половине восьмого ввалился Никита. Вид у него был довольно странный – глаза как-то выезжали в нижнее веко, таращились, как будто Никита боролся со сном.

Дети, лежавшие на диване перед телевизором, быстренько вскочили и пошли к себе в спальню. Никита же встал у них на пути и вынул из своего потрепанного портфеля коробку шоколада:

– Глеб, Аня, вот вам подарочек.

Лицо у него было красное (ниже лба).

Анечка нерешительно и вежливо взяла подарок, положила на стол.

– Ешьте, – сказал Никита, – угощайтесь.

Глеб открыл коробку, выудил одну конфету.

– Теперь ты, Анька, – визгливо произнес Никита. Как-то вроде дал петуха.

Аня тоже подошла, получила от Глебушки конфетку и сунула ее в рот.

– И ты, мадам, – мотнул головой Никита. – Жри. Твои любимые, с ликером!

– Ой, зачем же ты детям с ликером…

– Пусть привыкают, бабушка у них была алкоголичка!

Доволен был и добавил:

– А мать ихняя – проститутка. Так что лопай, не стесняйся.

– Спасибо на добром слове, не хочется.

– Ну я уйду, ты же всё доешь, я знаю, – слишком громко сказал Никита. – Опять у него сорвался голос. Что такое!

– Именно это я и сделаю, но только когда ты уйдешь.

– Ишь ты, она еще шуткует! Голос подает!

Как ни странно, Никита удалился довольно скоро, перед тем пригласив детей съесть еще по конфетке. Дети посмотрели на маму и замялись.

Никита сказал:

– А то не получите от меня на Новый год подарочка! Глебу велосипед, а Ане что? Ну что тебе, Аня?

Малютка сказала:

– Не жнаю.

– Тогда берите.

И они взяли еще по конфетке. В коробке осталось восемь штук.

Никита, как ни странно, не задержался. Зорко посмотрев на жену, он быстро оделся и сгинул.

Только за ним захлопнулась дверь, Леля поволокла детей в ванную и дала им выпить по литровой банке воды. Затем она вызвала у них рвоту и дала еще по пол-литра. Опять вызвала рвоту. Потом последовало теплое молоко.

Дети после экзекуции легли и заснули. Они были очень бледные. Пульс уреженный.

Надо было бы им поставить обоим капельницы. Срочно в больницу.

Леля быстро-быстро все конфеты высыпала в кулек и положила подальше под ванну. Коробку же сунула в помойку. Стала собирать документы в больницу.

Тут же вернулся муж.

Вошел, не снимая сапог, в большую комнату. Леля успела лечь на диван.

– Эй, тетка! – позвал он.

Она не ответила.

Он подобрался к ней и ледяными пальцами полез щупать ей шею. Леля дернулась и привстала.

Никита аж подпрыгнул:

– Ты че людей пугаешь!

– Ой, – застонала она, – я, кажется, подхватила кишечный грипп, ломает всю и тошнит.

– А дети?

– Дети давно спят.

Он и туда прокрался, вернулся и спросил:

– А что они так рано?

– У нас были малыши в гостях, устраивали елку. Наелись конфет и всяких вкусностей, перевозбудились, устали.

Не мог удержаться, съязвил:

– Наелись? Полные желудки? Это не есть хорошо. И с какого же праздника у тебя деньги завелись? Вечеринки устраиваешь?

Промолчала.

Ушел, копался на кухне. А, ищет свою коробку. Нашел, видно, в помойке пустую, явился и встал в дверях умиротворенный.

– Ну что, понравились конфетки? Фольги в ведре полно!

– Даже слишком, – ответила еле слышно Леля.

– Ну ты слон! Схавала всё!

– Да там всего восемь было.

– Ладно, я еще приду, – заторопился Никита. – Я тут недалеко.

– Где? – умирающим голосом спросила Леля.

– Тебе не все ли равно.

Он ушел, Леля встала, сняла телефонную трубку, гудка не было. Что-то он сделал, где-то надрезал телефонную проводку, не хочет, чтобы она кому-нибудь звонила.

Дети были живы.

Все-таки промывание им она сделала быстро и очень основательно и молока выпили. Так что делать? Вызывать «Скорую», но телефон не работает. Уж не хочет ли он дождаться, когда они умрут, не хочет ли спокойно вызвать милицию и «Скорую», сдать трупы в морг и так далее?

У Никиты был вид абсолютно ненормальный. Белый лоб и как проведена черта ниже – лицо все красное.

Леля быстро задернула занавески, включила на полу настольную лампу, собрала все документы, деньги, родители заплатили за месяц только что, вещи закинула в старый рюкзак, валявшийся на антресолях, разбудила детей. Они были вялые, больные. Леля взяла конфеты из-под ванны, они уже начали таять, была опасность, что яд вытечет.

Собрала в мусорном ведре первые попавшиеся чужие фантики, надела хирургические перчатки, каждую конфету быстро завернула в блестящую обертку, восемь штук, сунула их в пустую емкость с надписью «на сладкое» и поставила в морозильник, чтобы побыстрее охладилось, а Никитину коробку из мусора вынимать не стала.

Поневоле все предвидишь – что он опять полезет в помойку проверять…

Дети оделись, стояли дрожа. Был первый час ночи.

Вдруг заскрежетал ключ в дверях и ввалился Никита. Застал!

– Что это вы? – искренне удивился он.

– Нам очень плохо, а телефон не работает, «Скорую» не можем вызвать… – еле откликнулась Леля. Она тряслась от ужаса.

– А, это мы мигом, сейчас. Пошли.

Спустились во двор, на улице он остановил какую-то случайную машину. Посадил их, сунул водителю деньги, сказал:

– Отвези в тридцать третью их.

Леля смотрела на него во все глаза – он обошел машину и явно запомнил номер.

Тронулись. Тридцать третья была для взрослых и славилась на всю Москву бессердечным отношением к бомжам. Туда свозили с трех вокзалов помирающих доходяг.

У тридцать третьей они вышли, Леля сказала мужику: «Спасибо».

Тут же, только он уехал, нашла другую машину и велела ехать в детскую больницу. Леля там сказала, что везет детей из гостей и они отравились какими-то конфетами, и хотела предъявить пакет с конфетами – но только тут обнаружила, что забыла его в морозильнике. Фамилии детей она сказала другие. Документы обещала привезти завтра утром. Сказала, что сама врач, и назвала имя своего завотделением реанимации. Дети были в таком состоянии, что говорить почти не могли.

Леля сидела ночь в приемном покое, все равно деваться было некуда.

Утром ей сказали, что налицо какая-то очень сильная интоксикация, но вещество не определилось, вроде бы ничего такого в содержимом желудка не было.

Сердечная недостаточность – таков был диагноз у обоих ребят.

Дети лежали в реанимации под капельницами. Леля тут же пошла в отдел кадров, медсестрой ее не взяли, оформилась санитаркой куда сказали, в приемный покой. Триста квадратных метров пола мыть за одно дежурство плюс туалеты. Не было охотников на такую работу за эти деньги.

Зато пустили к детям.

Они оба были почти незаметны под простынями, выглядели плохо, на слова не отзывались, но были пока что живы.

Успела.

Вечером смоталась посмотреть, что с квартирой. Со двора было видно, что горит свет, тихо прокралась по лестнице, прижала ухо к двери, Никита что-то говорил, голос его приближался. Леля отпрыгнула и взлетела на один пролет выше, затаилась. Никита вышел из квартиры, говоря кому-то: «Ремонт, ты представляешь себе, во сколько это выльется, сколько это будет стоить?» Леля не выглянула, не посмотрела, с кем он говорит. Женский голос отвечал: «Ну квартиру-то такую не сдашь без ремонта». Опять Никита: «Жуткая берлога, я только сейчас рассмотрел, потолки, стены, ужас, срач такой». – «Да, неподходящее для жизни помещение», – шутливо подтвердила женщина. Голос уверенный, жирный. Они стояли у лифта. «Как можно называться матерью, если квартира в таком виде?» – сказал опять женский голос.

– Да всё, всё уже, – отвечал Никита. – Надо съездить в больницу.

Глава вторая

Соперники

Так бывает, что в молодом человеке вдруг пробуждается инстинкт охотника, загонщика зверя, особенно если рядом оказывается соперник, который так же валит через кусты, так же шумно сопит и т. д. Короче говоря, объектом охоты лежащих в хирургии после операции бездельных молодых мужиков была молоденькая медсестра, совершенный ангел в белом – бывают такие медсестры.

Она звалась Леля, худенькая бестелесная девочка откуда-то из далекого загорода с ловкими руками («хорошо ставит уколы», по словам стариков) и вечной улыбкой: идеал жены.

Никита, который перенес операцию аппендицита с перитонитом и лежал выздоравливал, сразу загорелся и стал повторять, что все эти московские гордые шлюхи (деньги, рестораны, тачки, и мы – ваши) и все так называемые друзья женского пола (острый язычок, стихи на память, зарплата понятно какая и готовность немедленно пойти куда скажут, но только не с тобой) – все эти девушки рядом с Лелей вообще не стояли. Плюс выяснилось, что Леля сама себе шьет.

Добрая, самоотверженная (дежурила, безответная, вторые сутки за подругу, которая укатила отдыхать). Немного подкрашенная, конечно, но не как все. Каблучки, зеленая спецодежда, шапочка, коса под шапочкой, просто героиня американского сериала, да к тому же еще и интеллигентная. Знала английский.

Но был около нее еще один, Данила, правда, он выписался раньше, но в Лелечкино дежурство приходил с цветами и коробкой шоколада, потом сестры пили у себя чай с этими конфетами, и Никита туда как-то сунулся (проверить, где Леля).

Старшая медсестра Надежда его сразу выгнала с криком: «Больной, вам что?» – и потом Леля с улыбкой призналась, что страшно любит шоколад, поэтому все больные обязательно ей его дарят.

Этот Данила появлялся в каждое Лелино дежурство, причем один раз приперся даже утром, когда Леля закончила смену, и ждал ее в телевизорной, а потом пошел провожать ее, увязался с деловым видом. Опять фигурировала коробка шоколада, на сей раз он держал ее при себе и отдал только на выходе – явно не хотел, чтобы Леля делилась с заступившей сменой.

Никита, у которого еще не все зажило, бешено переживал и еле-еле дожил до следующего Лелиного дежурства. Он велел своей сестре принести здоровенную коробку лучших конфет и тоже дождался, когда Леля уходила утром после дежурства, и тогда только отдал ей коробку. А всю ночь он, разумеется, просидел с ней – разговаривали. Но тут, как раз когда Леля уходила, прибежал этот Данила и сказал: «Еле успел, такие пробки».

Стало быть, он был на машине.

А Никита по специальности был биохимик и ночью как раз рассказывал Леле, что как будто бы нашел уже абсолютный способ самоубийства, если Леля не выйдет за него замуж, что это такое вещество, что оно становится ядом только вступая во взаимодействие с энзимами человека, то есть спустя время, и потом распадается, не оставляя следа. То есть диагноз будет «сердечная недостаточность». И если Леля узнает, что он внезапно умер молодым, то это и есть его форма самоубийства.

Никита, правда, был немного не в себе, он принимал какие-то свои собственные лекарства, по его словам болеутоляющие, он много говорил о своем будущем, о том, что у него будет всё. И дом на берегу океана, и две машины, и вилла, и шестеро детей. Например, квартира у него уже есть, он прописан у бабушки, но бабушка лежачая, почти овощ без особого разума, но зато в расцвете маразма, и раньше-то была с придурью, а сейчас вообще иногда никого не узнает. И мама, и сестра просто сбились с ног.

Леля вполне резонно ответила Никите, что замуж пока что не собирается. У нее план поступать в мединститут, но тоже все сложно, поскольку чтобы хотя бы пойти на подкурсы, нужны деньги, а на эту зарплату, даже на полторы ставки и даже если картошка и моркошка своя, таких средств не собрать. Леля жила одна в далеком Сергиевом Посаде, с тех пор как дедушка ее умер. Она постепенно все рассказала Никите.

– Да, – отвечал Никита, – хоть жить нам с тобой пока что негде, но хотя бы уже дача есть. Ты девушка с приданым.

Как будто все было решено и Леля уже приняла его предложение.

И, разумеется, вообще ни слова про Данилу, который караулил Лелю со своей машиной.

К тому времени Никита уже знал, что Данила женат на женщине с ребенком старше себя на семь лет, медсестры рассказали. Данила раньше работал в этом отделении хирургом. Девочки вокруг него так и плясали. Обожали, видно. Никите никто не оказывал должного внимания, только Леля его жалела.

Никиту выписали неожиданно, и через день в Лелино дежурство он пришел не рано утром, как Данила, а поздно ночью. Он был возбужден как никогда, зрачки расширены. Принес шоколад и сразу ляпнул:

– Завтра утром пойдем, подадим заявление в ЗАГС.

Леля мягко улыбалась ему в ответ, ничего не отвечая.

– Я решил, – продолжал Никита, – снимем комнату, ты не будешь тратить полтора часа на дорогу.

– Ну хорошо-хорошо, иди домой.

– Нет, я буду тебя ждать в приемном покое.

– Ну хорошо-хорошо, как хочешь, как знаешь.

Никаких отговорок типа «Мне в институт поступать» или «Я еще молодая». Как бы полностью покорилась своей судьбе. И почему, непонятно…

А Леля никому никогда не перечила, просто поступала по-своему. Жизнь ее научила.

– Дай-ка мне твой паспорт, – потребовал Никита, – я хочу посмотреть, не замужем ли ты.

Леля пошла к своему шкафчику, все так же мягко и нежно улыбаясь, и протянула ему свой паспорт. Никита проверил, кивнул и положил паспорт в карман. Ничего себе!

Утром было то, что приехал Данила, направился прямиком в хирургию, а там уже сидел хмурый Никита, который сказал прямо и грубо: «Иди откуда пришел».

– Пойдем поговорим, – предложил здоровенный и уже взрослый Данила.

Тут появилась старшая Надька и извиняющимся тоном сказала Даниле уходить.

– А этот? – кивнул на Никиту озверевший мужик.

– А он пришел снимать швы (об этом Надьке сообщила Леля).

Швы-то уже были сняты, но Надька была не в курсе. Швы сняла Леля в процедурной поздно ночью, в свое прошлое дежурство. И впервые в жизни Никита изнасиловал сопротивляющееся женское существо. Кричать и звать на помощь Леля не решилась, Никита ведь пришел в больницу тайно, он был посторонний. Леля плакала, когда он жестоко драл ее на полу, отворачивалась от его поцелуев и сбежала сразу же, как только он отвалился.

Никита же, как он потом откровенно рассказал, испытал все, что полагается в качества приза победителю, – страсть, ярость при сопротивлении, наслаждение, гордость, затем тревогу. Тревогу за Лелю, как ни странно, рассказывал Никита с упоением, – девочка была совершенно не готова, она билась, боролась как могла, и пришлось впрямую двигаться к цели безо всяких там ласк, а просто стащить с дамы брюки даже не до конца и во всем этом вслепую пробить своим орудием дорогу, навалившись на испуганную дичь.

– Тебе-то явно было очень больно, так шипят именно от боли. Девушка ты, что ли?

В темноте ничего не было видно. Он сразу погасил свет, когда Леля сняла с него швы, тут же встал как был, без брюк, щелкнул выключателем, неожиданно и мгновенно набросился, прыгнул, ловко поймал у дверей свою жертву и смял, опрокинул. Да.

Данила ждал их у выхода из корпуса напрасно. Никита с Лелей ушли другим путем, через подвал и приемный покой.

Никита поехал с ней в Сергиев Посад и двое суток провел в постели со своей Лелей в убогом домишке, чистеньком, но таком бедняцком, что Никита даже и представить себе не мог, что так можно жить: половики самотканые (на полу), печь в кухне и печь в комнате, железная коечка с ватным одеялом, диван столетней давности, стол с лавкой и табуретками. Икона в углу, под рукомойником ведро, вода в бочке в сенях, а вообще-то в колодце, господи. Одежда на стене за печью на гвоздях. Правда, старинный дубовый шкаф с книгами имелся, и книги были хорошие, всё классика, даже на английском и французском что-то оказалось.

Они поехали в Москву на день раньше Лелиного дежурства и подали заявление в ЗАГС. Леля делала все, что указывал ей Никита, а он, в свою очередь, ничего не говорил маме и сестре, остерегался видимо.

Леля боялась его смертельно – вот в чем было дело.

Через три месяца они расписались, было лето. Никита жил у Лели как в раю: они ели свою молодую картошечку, свои укроп, лук. Леля скрывала от Никиты, что беременна.

Оказалось, что Леля очень здорово управляется с огородом, а Никита, вооружившись литературой, построил теплицу. Они гордились, что никто им не помогает. Никита ездил в Москву на работу три раза в неделю и возвращался с последней электричкой усталый, потемневший. Мать и сестра, так понимала Леля, грызли его за то, что он не помогал им с бабушкой, и в каждый свой поход в Москву он вынужден был обрабатывать ее пролежни как человек, знакомый с биологией. Один раз у него вырвалось: «Да пропади она пропадом, эта бабина квартира!»

Леля даже предложила ему свои услуги, она в этом знала толк, все-таки хирургическая медсестра. Но Никита окрысился: «Не лезь не в свои дела, договорились?»

Она поняла, что он скрывает ее от родственниц.

Что касается неродной тетки, соседки Лели, то она затаилась, она явно боялась Никиту. Еще в самый первый раз, когда они вдвоем приехали в Сергиев Посад, Леля коротко сказала, что те кусты смородины – это ее кусты и что тетка перенесла забор. Никита выразительно посмотрел однажды на тетку, которая шла с колодца. Этого тетке было достаточно.

Вскоре Никита, вооружившись лопатой, перенес изгородь обратно и еще даже подальше.

Тетка как мышь сидела на своей половине.

Зато у них теперь была смородина, да какая крупная! Тетка за прошедшие лета удобряла ее на совесть.

Веселый Никита пил чай со своей собственной тертой смородиной. Он явно гордился этим подвигом.

Глава третья

Семейная жизнь

Видно было, что Никита боится знакомить Лелю с матерью и сестрой – кто она такая, деревенщина, – и в то же время он всегда дико ее ревновал, вплоть до того, что не хотел оставлять Лелю одну. Несколько раз он проговаривался, что будто бы видит каждый раз Данилу на станции, когда садится в электричку ехать в Москву на работу.

– Я туда – он сюда, да? – испытующе глядя на своего ангела, вопрошал Никита.

Поэтому он не сообщал Леле, когда ему надо ехать в институт. Встал, оделся, умылся и исчез! А куда – это не тебе знать.

Данила ведь явно раньше возил зимой в Сергиев Посад Лелю на своем драндулете.

Кроме того, воспаленному мозгу Никиты представлялись во всех подробностях Лелины дежурства в больнице.

– Как, угощали шоколадом опять? – спрашивал Никита. – Что не возишь домой? Сама слопала?

Один раз Никита потребовал от Лели, чтобы она перешла в другую больницу. Так просто, не объясняя. И тут Леля ответила совершенно серьезно, что в другое место ей неловко устраиваться на четвертом месяце беременности.

– Как… на четвертом?.. – пролепетал Никита.

Она промолчала. Вообще молчаливая оказалась у Никиты жена.

– А с какого дня? – нелепо спросил Никита.

Она опять не ответила.

– А аборт?

Даже рта не раскрыла. Гордо так стояла у окна, раскладывая недозрелые помидоры.

– А как же тут зимовать с ребенком?

Она ничем ему не возразила.

Охотник и убийца подняли свои головы под шкурой молодого современного ученого. Никита готов был уничтожить Лелю за такое предательство.

– Ребенок! На кой шут ребенок! Где взять деньги? Мать и сестра вообще сойдут с ума.

Никита исчез и не появлялся неделю. Леля и не искала его, только выглядела гораздо более усталой на своих дежурствах, а приходилось работать больше: двое были в отпуске. Надька, старшая сестра, велела колоть Леле витамины и сама выписала ей их из аптеки. Надька ее видела насквозь, хотя Леля и не плакала. Леля подумала, что ее муж ушел от нее, но ровно через неделю он явился к концу ее дежурства точно в девять утра, и они поехали в Сергиев Посад молча.

– Бабушка умерла, пока то-се, пока похоронили, – сказал он только.

Вид у Никиты был ужасный: темное лицо, красные глаза, запах водки. Убийца, преступник мог так выглядеть. Какая-то вроде улыбка, как гримаса, застряла на его лице, причем он не смотрел Леле в глаза. Два дня лежал за печкой, вставая только по нужде и выпить водки (привез с собой в портфеле).

Леля уехала на работу, приехала – опять голубка нет в гнезде. Не объясняя ничего, явился через три дня прямо в Сергиев Посад. Снова лежал и пил.

Что творилось с ним, Леля не знала, спросить не решалась (дед ее выучил не лезть не в свои дела) и вообще боялась Никиты. Он стал нападать внезапно, валил на пол, драл как сидорову козу, как в тот первый раз. Это был уже известный его способ, своего рода отклонение, поэтому Леля даже из комнаты старалась выходить лицом к нему. Такие дела его безумно раздражали:

– Что ты мне кланяешься, как барину? Ты будь самостоятельной! Ишь, раба любви!

Ничего человек не понимал.

Иногда он наматывал на руку ее косичку, которую она обычно заплетала на ночь, и смотрел в лицо. Леля закрывала глаза.

– Чего не смотришь на меня, любишь?

Она молчала.

– Каждая самка есть хищная тварь, которая пожирает самца, когда появляются дети. Ты меня съедаешь, поняла?

К зиме стало тяжелее, надо было колоть дрова, а Никита этого не хотел делать ни при каком раскладе. Не хотел, и всё.

Леля жила так, как жила бы одна, то есть колола дрова, топила печку два раза в день, таскала воду из колодца, стирала, убирала, готовила.

С получки купила, как обычно, у соседей недорогой свинины (недорогой потому, что лечила хозяина, делала ему уколы) – и закатала на зиму пять трехлитровых банок тушенки и десять литровых. Есть хотелось всегда. Худая была Леля, живот не появлялся.

Кстати, эту тушенку Никита сожрал за месяц. Ел, не мог остановиться, крякал: «О, пальчики оближешь, сделай еще такую мне».

Чавкая, сопел, радовался, раздобрел, перестал охотиться на Лелю, все происходило тихо, в кровати. Успокоился вроде бы.

Но денег не давал.

А Леля и не просила. Картошка есть, моркошка, бочка капусты, бочка помидоров, замариновала чеснок, огурцы, яблоки есть, хлеб она брала у раздатчицы в больнице, что не доели больные, якобы для поросенка. Мяса вот не было.

Вдруг он одним прекрасным вечером сказал:

– Так, ну что, дело сделано, воду пролили, назад не соберешь. Все, надо жить, собирай свои манатки, поедем в Москву.

– Куда?

– У меня же это… бабушкина квартира. Поехали.

Приехали.

Запах страшный стоял в этой берлоге. Все текло – кран на кухне, в ванной, текло в унитазе в туалете, потолок был просто черный.

Вещей, правда, почти не было.

– Я всё вынес, – похвастался ратным подвигом Никита. – Тут такое творилось! И кровать особенно выбросил.

То, что осталось, было какое-то покореженное, битое.

Глава четвертая

Ремонт

Леля все быстро между двумя дежурствами отскребла, вымыла, попросила у маляров, которые ремонтировали второй этаж больницы, ведро побелки, две банки масляных белил, шпаклевки и позвонила на работу Никите, чтобы он пришел взять ведра и тяжелый пакет. Никита не согласился. Заворчал. Перестал разговаривать с Лелей и опять проделал свою акцию на полу.

Что же, позвонила из больницы Даниле. Он был рад услышать Лелин голос. Приехал, увидел беременную Лелю, задумался и невпопад все кивал головой. Погрузил пакеты в машину и привез, вошел в квартиру, сдвинул мебель в угол, после чего Леля строго сказала: «Спасибо, вы свободны». Он опустился на одно колено и поцеловал ей край халатика.

– Спасибо, – сказал он. На глазах его стояли слезы.

Кстати, все это время он ей названивал в больницу и вел осторожные разговоры, но она ему ничего не говорила. Все, что надо, он мог узнать от Надежды.

Данила очень уважал и боялся свою старую жену, это было известно.

Леля начала делать ремонт, как делала его у себя в избушке. Содрала обои, вымыла потолки и стены, рамы и двери. Пока сохли потолки, покрасила изнутри рамы, подоконники, все двери. Работала она быстро, торопилась. Один раз стул под ней пошатнулся, но все обошлось. Вечером пришел пьяный Никита и застал самую грязь – воняло краской, полы были застланы старыми газетами, вещи сдвинуты в угол.

– Ну бардак! Ты что тут устроила? – завопил он, вошел и пнул стул. – Что тут в моей квартире срач развела такой, нет, я уйду.

Ушел.

Долго клеила газеты на стену. Газет принесла с помойки очень много.

Затем надо было где-то достать обои. С пузырьком больничного спирта спустилась опять к малярам. Но обоями в их больнице не пользовались.

Позвонила Даниле, попросила денег в долг, он тут же приехал и ждал ее на углу у булочной.

– Зачем тебе деньги?

– А, хочу обои купить.

Ездили на рынок, выбрали обои, еще он приобрел ей краску для кухни.

Она распоряжалась Данилой, как будто он был ее законным мужем.

Собственно, он и являлся ее первым мужчиной.

Раньше он работал в этом отделении, потом ушел в другую больницу, а когда возникла необходимость в операции, он лег именно сюда к прежним сестрам и коллегам.

Не хотел лежать в своем нынешнем отделении наравне с собственными больными. Был весьма щепетилен.

Его любили в его прежнем коллективе, а уж про Лелю и говорить нечего. Она просто молилась на Данилу. Он был для нее всем – другом, советчиком и многолетним любовником.

Она надеялась, что у нее под сердцем лежит, двигает ножками и питается его ребенок.

Что делать, Данила помог ей донести обои, краску до квартиры Никиты. Посидели, попили чайку. Леля не плакала.

Никита явился вечером мрачный.

– Что это? – заорал он. – Откуда?

Квартира была почти уже убрана, горой лежали обои.

– Мне маляры за спирт дали, но я сама не поклею.

– Ну не поклеишь – и хрен с тобой, – сказал Никита и пошел на кухню. Там стояла кастрюля с картошкой в мундире.

– Это что? – увидев кастрюлю, завопил он. – Это как называется?

И он швырнул кастрюлю на пол, картошка раскатилась.

Леля быстро, пока дело не дошло до рукоприкладства, собрала картошку с пола и пробралась на кухню, почистила и поджарила полную сковороду с луком и парочкой морковок.

Никита же вынул из холодильника шпроты и сожрал их стоя, вылавливая пальцами из масла, масло подобрал хлебом.

– Мужа! – сказал он, подобрев. – Мужа надо встречать горячим ужином и рюмкой!

Съел все огурцы из банки. Потом умял полсковороды картошки. Потом сказал: «Мать с сестрой хотят прийти, но не в этот срач, нет, поклеишь обои – тогда позовем».

Это слово «срач» было, видимо, у них семейное.

Наутро он ушел, а Леля позвала Надежду и еще одну раздатчицу с больничной кухни – молдаванку Раю.

Они пришли в шесть и к одиннадцати вечера дружно обклеили две комнаты и коридор. Потом Леля покормила их картошкой с соленым шпиком, Надежда сбегала за бутылкой.

В полдвенадцатого явился Никита.

– А это еще кто?

– Не узнаешь? Надежда Ивановна, старшая сестра, ты же ее помнишь, а это Раечка – раздатчица в кухне.

Рая, беззубая тетка под пятьдесят, протянула обе руки: «Кого я вижу, больной, садись с нами».

Он сел, выпил стакан и съел все безропотно. Затем его повели смотреть комнаты.

– Здорово! – говорил он. – Как здорово! Только прихожая осталась ободранной.

– Обоев не хватило, – сказала Раиса.

– Попросите у маляров еще, – предложил Никита.

– У маляров – у каких? – вытаращилась Рая.

– Которые ремонт делают, – удивился Никита. – У вас на втором этаже.

– А, – ответила Надежда, перебив Раису. – Да они уже закончили отделочные работы, ушли.

Раиса же запела старинную песню «Лаванда».

Короче, Никита, как только ушли женщины, учинил Леле допрос, где она взяла обои, при этом норовил стукнуть кулаком в живот. Леля ответила, что взяла в долг денег, что не хватает на жизнь и даже на питание.

– У любовничков берешь? – кричал Никита.

Дело кончилось, как всегда, свалкой на полу.

Когда Никита заснул, Леля собрала вещи и пошла к себе в больницу. Там она переоделась, поднялась на четвертый этаж и заснула в сестринской комнатушке на кушетке. Все равно в девять начиналось ее дежурство, и через сутки утром она уже ехала с Данилой в Сергиев Посад.

Но, будучи предельно осторожной, велела довезти себя до вокзала, дождалась прихода поезда, проследила, что Никита не приехал, и отправилась к себе домой, в холодное нетопленое логово.

Там все уже было знакомо, наколола дров, затопила, сварила себе суп, поела и безмятежно заснула почти до следующего утра.

Проснулась от лютого холода, опять затопила.

Она там так и осталась бы жить, но злой дух Никиты не мог успокоиться.

Как сказала потом Леля по телефону Даниле:

– Ему нужна раба, понимаешь, и чтобы он еще не тратил ничего, и мог бы бить. И я не могу от него уйти, он убьет, он может, и ребенка убьет, он уже подозревает, что ребенок не его.

Так она в первый раз сказала Даниле то, о чем думала уже очень давно.

Никита явился в больницу в девять утра, к концу дежурства, и заставил Лелю поехать к нему.

Леля, войдя в дом, увидев грязь в прихожей и в ванной, сказала:

– Значит, я больше не хочу с тобой жить, ты меня бьешь.

– Уродина, – с удовольствием ответил Никита. – Я тебя еще не так буду бить.

Все повторилось на грязном полу, потом пришлось убирать. Потом Никита открыл стенной шкаф – как ни странно, там лежали какие-то новые обои в рулонах.

– Я одна не могу.

– А что надо, скажи, – внезапно смягчился Никита. – Я помогу, а то мать с сестрой грозятся прийти.

Они вместе кое-как поклеили обои, только потом Леле удалось прикорнуть поспать.

А вечером Никита по длинному звонку открыл двум дамам в шубах. Они мазнули взглядами по худой, бледной, с торчащим животом Леле, прошлись везде.

– Обои какие, как у бабы Тоси в деревне, – заметила мать. – Не могли побогаче купить?

– Да, – поддержала ее дочь, – мне бы было стыдно так жить.

– Никита, пора зарабатывать (мать).

– Да я его устрою, хочешь (сестра).

– Куда, барменом? – ощетинился Никита.

– А хотя бы.

Так сказать, опять поговорили. Ясно было, что это уже заезженная тема.

– У меня диссертация. Я научный сотрудник.

– Младший (со смехом сестра).

– Ты и до того не дошла. Торгашка хренова.

– А кто ты – сказать? Сказать?

Никита, хладнокровно:

– Торгашиха скупая.

Мамочка, в крик:

– Ну хватит!

– Да я из его рук хлеба корки не возьму! Голодать буду, а не возьму! (Сестра орала торжествуя и почему-то выразительно глядя на матушку. Ого, тут великая ревность! Мать, видимо, любила больше сыночка, нежели эту толстую, корявую дочь.)

Угощение, по мнению Лели, было роскошное. Салат оливье, винегрет, покупные котлеты, картошка, жаренная на сливочном масле с морковкой и луком, свои соленые грибы, докторская колбаса.

Ел, точнее жрал, один Никита. Эти сказали, что только что поужинали.

– Намек принят, – сказал Никита, – а вот вы все на меня катите – а я да, совершил открытие века. Но никто не даст мне средств на него, это страшное оружие.

– Страшное оружие – тогда к бандитам, – сказала сестра.

– Ну познакомь. Ты же сама в банде.

– А что, и познакомлю… (пауза) за три куска долларов, – она засмеялась, и он охотно, с пониманием заржал.

Через полтора месяца родился Глебушка.

Встречать Лелю из роддома пришли мать и сестра Никиты, он сам и Надежда.

Мать, посмотрев на ребенка, что-то с усмешкой сказала дочери.

Дочь ответила:

– Все правильно, все верно, ребеночек не наш.

Леля тоже сомневалась, ей в этом существе хотелось видеть Данилу.

Но дитя было не похоже ни на кого, скорее на дедушку Илюшу.

Никита, улыбаясь кривой улыбкой, взял ребенка на руки и сел в такси.

Мать и сестра поехали в другой машине.

Дома Леля в окружении родни стала пеленать ребеночка на столе.

Малюсенький, жалкий, он спал. И вдруг приоткрыл один глазок и сладко зевнул.

– Ой ты мой сладкий, – внезапно сказал Никита. – Он вылитый я на фотографии. Помните?

И посмотрел на своих.

Его семья, двухголовое чудовище, многозначительно промолчала.

Так всё и заквасилось, все дальнейшие события.

Никита через год после рождения младшей (родня ее тоже не признала) ушел к какой-то женщине. Подруга Лели по двору, Тамилла, якобы видела Никиту, когда он выходил из дверей соседнего дома с высокой толстой бабой, зовут ее Дина якобы, сказали жильцы того подъезда.

Глава пятая

На сладкое

Леля таилась на лестнице, выше своей двери на пол-этажа.

– Как можно называться матерью, живя в такой квартире! – безо всякого вопроса сказал женский голос. – Как ты ей детей-то доверил? Пол какой ободранный.

– А это не мои дети.

– А ты почем знаешь?

Подъехал лифт.

– Такие вещи нутром чуются.

– Нутром не нутром, а надо сделать экспертизу.

– Не бойсь…

Они скрылись в лифте.

Выждав, пока от подъезда отъехала машина, Леля спустя еще пять минут прокралась в свою квартиру. Первое: взять конфеты на экспертизу!

Не веря своим глазам, она смотрела в морозильник. В коробке с надписью «на сладкое» ничего не было!

Видно, Никита сообразил, что улику надо спрятать. То есть он все знает – конфеты были не съедены. То есть: он знает, что жена и дети живы. И что они где-то скрываются. Хорошо, что не поехала в Сергиев Посад ночевать, маленький пожар ночью – и нет проблемы. Три трупа. Короткое замыкание. Все очень грамотно. В следующий раз надо попросить электрика Ивана поменять проводку. Действительно, все уже старое и прогнило.

Леля поймала себя на том, что думает как убийца. Господи, семь лет жизни с таким человеком! Хорошо, что дети не его.

Дрожа, она собрала немного белья и аккуратно вышла из квартиры. Он вполне может затаиться и ждать внизу – а хотя бы и с ножом в руке.

Леля поднялась на этаж выше и позвонила Тамиллочке. Время от времени приходилось брать в группу ее великовозрастного Тимура восьми лет, Тамилла не хотела оставлять парня одного после школы, хотя у них была великолепная овчарка.

Тамилла открыла, пригласила выпить чаю.

– Нет, некогда, – ответила ей закоченевшая Леля. – Ты с Джериком гулять пойдешь? Я с тобой выйду, а то страшно.

– А ты куда в такую поздноту?

– Надо укол сделать бабушке одной.

Тамилла простодушно сказала:

– Все подрабатываешь и подрабатываешь… А сама все равно похожа как из воды вынутая. Ты как смерть белая, слушай. Купила бы себе что-нибудь, дорогая. Знаешь, есть тут очень недорогой секонд-хенд… Усталая такая, худая выглядишь… Страшная, как война.

– Ой, не говори! Хорошо, что начались праздники, детей не будут ко мне водить еще неделю. А худая – это просто у меня этот закадычный, неведомо кадычный гастрит. Как мой дед говорил, – пошутила из последних сил Леля.

Тамилла оделась, взяла собаку. Устрашающего вида овчарка была на самом деле жуткой. Если ей что-то не нравилось, кидалась молча. Уже бывали случаи с собаками на прогулке.

В подъезде и во дворе никого не было.

Леля села в автобус, поехала сидеть на ночь в приемное отделение детской больницы.

Потом она расположилась спать на кушетке в клизменной, все равно ночью туда никто не заглядывал.

Уж все больничные норы и закоулки были ей хорошо известны.

А тут как отдельный номер в гостинице, даже с душем.

Через десять дней детей выписали. Бледненькие, сильно исхудавшие, они выглядели как два маленьких бомжика – одежду Леля отдала в больничную камеру хранения, девать ее было некуда. Мятые, как жеваные, курточки, заскорузлые, сплющенные сапожки… Надо было ехать в Сергиев Посад, что делать.

А потом подумала: и там он их настигнет. Как-нибудь ночью. Еще страшнее.

Так что не все ли равно.

И она повезла детей домой.

Осторожно, с замирающим сердцем, вела она детей по страшному, может быть, последнему их пути. Не выдержала, поехали на этаж выше, к Тамилле. Там – о ужас – никого не было. Только овчарка, постукивая когтями, молча подошла к двери и страшно рыкнула, в знак приветствия. Она обожала Лелю и детей.

Дети безучастно стояли, усталые, худенькие. Даже не крикнули как обычно: «Джерик, привет!»

Леля все-таки не решилась нажать кнопку своего этажа, проехали мимо, она отвела маленьких во двор, на детскую площадку. Если он кинется убивать с ножом, то хоть не при них.

– Никуда не уходите, Глебушка, понял? Сидите тут. Домой не надо пока. Может быть, за вами придет тетя Тамилла.

Глеб кивнул. Анечка стояла, глядя огромными глазами на мать. Как будто прощалась?

Опять пошла к Тамилле, оставила ей под ковриком записку (это был их почтовый ящик, Тамилла всегда там проверяла).

В записке была просьба забрать пока что к себе детей с игровой площадки. В конце Леля добавила: «Приду вечерком». Вечерком какого дня и которого года, не стала уточнять…

Дрожа от волнения, открыла свою дверь. Знакомый запах…

Но на этом все кончилось, вся прошлая жизнь.

Вытаращенными глазами смотрела хозяйка на свою совершенно разгромленную квартиру.

В комнатах был настоящий бедлам. Все вверх ногами, все рассеяно, перелопачено, одежда выброшена из шкафов, из комода выкинуто детское белье и старые фотографии…

На кухне на полу чужой грязный картонный ящик, в который кое-как сложены кастрюли-сковородки.

Все ящики и дверцы открыты. Как обыск.

Что пытались найти в их бедном жилище воры?

Быстро-быстро стала прибирать. Это она умела. Плакала и складывала обратно по полкам, кланялась, сгребала, расставляла.

Все детство убирала за матерью, когда к ней приходили гости и она потом лежала, не в силах пошевелить языком. Маме мало надо было. А тот ее муж-ларечник переборщил, в день давал ей по бутылке водки, так потом рассказала, много лет спустя, встретив Лелю на улице, соседка тетя Лена. Соседка дико боялась этого новоприбывшего семейства, ее собственную свекровь торговец стукнул головой о стену, когда та стала кричать, что навели тут сброд, в квартире грязь, шум, как базар.

Стукнул, и через неделю свекровь упала с инсультом. Никто ни в чем не был виноват опять-таки. Свекровь тихо схоронили и потом долго скрывали, что она умерла, надеялись получить квартиру на всех трехкомнатную. Так долго и путано рассказывала Лена. Не получили. Тот купец с рынка быстро продал комнату и съехал… Говорят, живет в своем доме за городом.

Долго она убиралась, шмыгая носом, горевала над своей несчастной жизнью.

При этом радовалась, что детей тут нет, и горячо надеялась, что Тамилла забрала их со двора. На улице было холодно.

Леля не могла их привести сюда еще и потому, что приближался момент, когда должен был прийти муж.

Тамилла знала об этом и часто забирала ребят часа на два, с семи до девяти.

Вечером в свое обычное время Никита не явился.

Но спустя минут пятнадцать, когда Леля уже хотела подняться к Тамилле, в двери загремел ключ. Как какой-то похоронный колокол забился в ушах Лели. Идет! Идет убийца!

Взяла из ящика хлебный нож, довольно тупой.

Как-то неловко уместила его в кармане халата, лезвием вниз.

Встала у притолоки в прихожей.

Хорошо, что нет детей!

Свет выключила.

Из дверного проема, полуосвещенное лампочкой с лестницы, всунулось жуткое, раскрашенное лицо Никитиной сестры.

Вошла с деловым видом как к себе домой, держа в руке чужие ключи. Как хозяйка вошла!

Увидела тень у притолоки, замерла, отвесив челюсть.

Машинально закрыла за собой дверь и обернулась.

Дверь не заперла, притворила.

Нащупала выключатель, зажглась неяркая лампочка.

Леля стояла злобная, глядя на пришелицу пристальным взором.

То же самое выражение лица было и у сестры Никиты.

– Ты че, жива осталась? – пробормотала она. – А я тут бегаю, документы собираю для наследства… Ни хера себе… Явилась. С того света приползла! Никита же сказал, вы все окочурились!

– Ккакого… ннаследства? – пробормотала Леля.

– Такого! – пялясь на нее как на мертвеца, заорала сестра Никиты. – А ну, выметайся отсюда, пока я не разозлилась! Пока своих пацанов не позвала! Вон они у меня внизу там в машине!

И она достала из сумочки телефон.

– То есть как… выметайся?

– Квартира не твоя! А моя!

– Так, – сказала Леля и вытащила нож. – Сейчас я тебя убью, гадина! Быстро бросай телефон!

– Очумела? Совсем уже?

Никитина сестра была небольшая, но жирная и сильная. Слабую Лелю она могла скрутить легко. Но нож! Леля держала его острием вперед и готова была вонзить в любое место этой твари.

Баба поняла ситуацию и быстро положила телефон в сумку.

Леля приказала:

– А ну, паскуда (тут Леля выругалась, как ругались у них в Сергиевом Посаде, длинно и заковыристо), а ну, б… говори, в чем дело!

– Ах вот оно что, – растерянно сказала тетка и даже бледно улыбнулась. – Вот оно что. Показалась во всей своей красоте! Правильно Никита говорил…

– Как это квартира твоя?

– А квартира наша, наследников. Моя и материна. По завещанию! Есть завещание, у нотариуса. С печатями.

– Наследников вашей бабушки?

– Прям, дура, – ответила эта грубая женщина со знакомыми интонациями своего брата. – Наследников Никиты!

– Кого? То есть как?

Леля даже опустила нож.

– Мы наследники Никиты! – нетерпеливо повторила баба. – Понятно? Можешь как хочешь размахивать ножиком. Он перед смертью подписал все нам! У нас все ваши документы!

– Понятно… А-а. Это ты искала бумаги и устроила в квартире у меня разгром?

– Что я, чикаться буду с твоими тряпками?

– И не нашла.

(Все документы Леля унесла с собой, абсолютно все.)

– Не беспокойся за нас с нашей квартирой, все у нас в порядке.

– И когда же Никита успел сделать завещание?

– Не бойсь, успел, твое какое дело?

– Он же умер внезапно, – сказала Леля не запнувшись. – И он никогда не думал о смерти, никогда!

– Ну а тут подумал и вспомнил о том, что это квартира бабушкина, то есть наша общая. А не ему принадлежит, и тем более не тебе! Ты вообще никто, одна в квартире осталась! Поняла?

Ага, то есть она уверена, что дети умерли…

– Как же это, внезапная смерть и успел пойти к нотариусу?

– А он за два дня до того подписал! Когда он попросил у меня об одном деле, я ответила: подпишешь завещание на меня – я тоже для тебя все сделаю. Он согласился.

– Но я-то жива!

– Сейчас жива, завтра не жива, какое кому дело, – тетка вдруг кивнула кому-то за спиной Лели. – Леля обернулась. В этот момент баба кинулась на нее, вывернула ей руку, нож упал. Она наступила на нож и всей тушей прижала Лелю к стенке.

Леля стала молотить ногой куда попало, пинать тетку.

Сверху раздался громовый лай Джерика.

Джерик обладал идеально тонким слухом и понимал, что происходит внизу. Но зверь не мог ничего никому сказать и не умел отпирать двери.

– Помогите! – завопила Леля и тут же замолкла. Не дай бог, если Тамилла привела детей, они сверху услышат!

Тетка ловко зажала ей рот и приставила нож к горлу.

– Руки назад!

Надавила ножом. Нож тупой. Давила. Что-то потекло. А, это хлынула кровь.

– Будешь слушаться? Руки! Да не хватай ты меня!

Леля пыталась отнять нож от горла и порезала пальцы.

Нож тупой, но теперь уже все равно. Текло по рукам.

– Руки назад! Так… Правильно. Лицом к стене!

Она заломила ей руки за спину и долго пыхтела, связывала, чем? А, ножом порубила телефонный шнур… Который и Никита недавно подрезал…

Господи, когда это было?

Тетка хрипло дышала и была очень довольна.

– Сейчас я тебя зарежу, и все у нас будет в порядочке, – с наслаждением сказала баба. – Идем-идем тихо-тихо в ванную, там я тебя прикончу… Потом придут мои бандиты… Вперед!

Она развернула Лелю. Та не сопротивлялась и только молилась, чтобы Тамилла и дети не пришли сюда.

– Вот! – бормотала тетка, толкая всей своей тушей Лелю. Леля еле перебирала ногами, чуть не падая на каждом шагу. – А мы с матерью уже присмотрели себе дом за границей… На Кипре, десять минут от моря… Сад апельсиновый и хурма… Два этажа… Балкон. Нашли покупателей на свою квартиру и почти на твою… Они даже согласны ждать с оформлением полгода. Через полгода мы войдем в права наследства! А пока будут жить так… Только надо все выгрести и сделать ремонт… Да иди ты быстрее!

Она сильно стукнула ножом Лелю по голове.

Леля упала на колени.

– Ну что я, тут буду пачкать кровью? Вставай, сука!

Леля вообще легла. Кровь текла как густая волна.

Тетка с увлечением продолжала, стоя над лежащей Лелей:

– Вставай! Все равно ты проиграла! Мы наследники Никиты. Мы сами найдем, куда деньги мимо положить. Да! Завтра должны рабочие прийти и все выкинуть. Я уже заплатила! Да я за свою квартиру любому голову скручу. Поняла? Киллеров у меня как грязи. За полкуска убьют. (Тут она что-то вспомнила и почти закричала в восторге.) Да и твой Сергиев Посад же тоже нам достанется! (Она от души пнула Лелю в лицо носком сапога.) Никита еще неделю назад к нам в гости незваный заявился со своей новой женой и сообщил, что вы все померли! И он дал адрес своей новой дачи! Сказал, что будет пока что жить там, в своем пустом большом доме. А мы стали спрашивать, когда ваши похороны, и он ответил, слышишь? Что он не будет вас собирать по моргам. Так он сказал за день до своей смерти. Смерть наступила в результате острой сердечной недостаточности. И его подруга с ним отправилась. Ты знала, что у него уже год была другая жена? Вот уж подарок судьбы нам бы был! И зачем ей наш урод понадобился? А сама была как весь парк юрского периода! Парочка та еще!

Тетка явно запыхалась и решила отдохнуть.

– И вы нагло ездили в Сергиев Посад в мой дом? – слабым голосом спросила с пола Леля. – А кто вам открыл?

– Твой! Это наш теперь дом. Приехали, действительно, сюрприз, все настежь, гурьба из дома прет с гробом нам навстречу, подарок. Я прямо перекрестилась, надо же, приехали!

– Из моего дома?

– Какую-то Лиду волокли… Лида, Лида… Плакали. Притворялись. Кто-то уже холодильник вдвоем наладился нести. Зеркало мы еле остановили.

– У Лиды бабушкино зеркало оставалось…

– Шкаф уже был весь вывернут. Книги выкинуты.

– Это моя сосе… Моя тетка неродная. Ужас какой…

– Ой, да не выеживайся. А ну иди, ползи. Всё.

– Но это ее половина, моя-то заперта была на три замка…

– Да нет, гуляли по всему помещению…

– Я дверь между нами заколотила…

– Гуляли-гуляли. Везде.

– Никита сказал, что будет пустой дом?

– Да! Как предвидел! Ну мы там все позапирали, всех выгнали…

– Тетя Лида небось от моего мужа коробку конфет приняла…

– Не мужа, не мужа. У тебя был фиктивный брак. Дети-то были не Никитины. Мы бы доказали в случае чего, если бы они остались живы. Никиту мы кремировали, но можно и наш с матерью анализ крови взять! Мы же родные были с ним!

– А отчего он умер?

– А, тебе напоследок все надо знать! Так слушай же! Последнее он мне по телефону сказал, что он жалеет, что нас с матерью не отравил, а теперь сам пускается в это путешествие. Я ему сказала: «Бон вояж». Счастливого пути. Я не поверила! Жена его уже мертвая лежит, он кричал. Каких-то конфет с ликером они с его женой по ошибке нажрались, а когда она стала подыхать, он ее начал спрашивать, что это за конфеты. Потому что не мог понять, что происходит. И с ним то же самое началось. Тогда она призналась, что захватила их из морозильника в его квартире. Сказал, как же так не узнал собственные конфеты, но в чужой обертке. Откуда, кричал, посторонние фантики! Пили чай, допились. Он бормотал – конфеты, конфеты с ликером. Антидотум он еще не изобрел, сказал. Противоядие. Спросил, зачем жена взяла эти конфеты из моей квартиры, я говорю, жадная слишком. Да, жадина, зачем взяла конфеты? Так он ее спросил, а она уже мертвая лежала! Тогда он сказал: рассказ Эдгара По. Сюжет по По. Бочонок амонтильядо. Вот его точные слова. Что значит по По?

– Господи, как? – воскликнула, приподняв голову, Леля.

Эта его баба прихватила из холодильника, из коробки «на сладкое» конфеты! В тот вечер, когда они уходили!

– Но ничего, – не слушая ее, кричала страшная тетища, – что сделал, за то и огреб высшую меру. Бабушку он убил? Убил.

– Бабушку тогда тоже он отравил?

– А, – отвечала сестра Никиты, похожая на него во всем, кроме внешности, – а, это ерунда. Это еще что! У него вот в институте только за последние месяцы двое умерли от сердечного приступа – завлаб и кадровичка. Всё почему – у них в лаборатории освободилось место старшего научного сотрудника, копеечная должность, а они Никите отказали. У него нет, сказали, научной степени.

– А почему оно освободилось… Место старшего научного сотрудника?

Сестра Никиты, вылитый крокодил, кивнула сверху своей страшной головой:

– Умер завлаборатории… Был сердечник. Но это без Никиты, дед этот лежал в санатории.

– А, я помню, Никита ездил кого-то навещать в санаторий Узкое…

– Да? Понятно! Вот видишь. Так что с нами, с нашей семьей, не связывайся. Давай я тебя отволоку.

Она стала заходить со стороны ног и нагнулась. Нагнулась с трудом, мешало брюхо.

– А где его похоронили?

– А мы его и не хоронили пока. У бабы в могиле, наверно, будет. Да ну еще! Ты не лезь, это наши семейные дела. Тебе это ничего не даст.

– А ведь он со своей женщиной у вас был за два дня до смерти? А это не вы его часом отравили? А потом кремировали? Чтобы никто не подкопался? Ведь он передал вам на пробу три горошины, я знаю. Для продажи. Все говорил, что должен сестре три тысячи долларов.

– А что, и должен!

Она выпрямилась.

– А, все-таки яд у вас, – глухо сказала Леля. Терять уже было нечего. – Вы и отравили его.

– Дура! Наглая!.. – И тут она остановилась на мгновение. – Еще того не хватало! Чтобы я родного брата! Я и тебя убивать не буду, кину в ванну, ребята придут. Сейчас тебе ноги замотаю еще…

Она стала оглядываться в поисках веревки, шарфа или еще чего-нибудь.

– Дело в том, что одна горошина уже лежит на экспертизе в Институте судебной медицины у моей одной подруги-врача, – как можно громче произнесла Леля. – И это вещество, оно не исчезает. Если оно было в квартире, мельчайшие частицы остались на всем… И будет доказано, что яд был у вас. Я написала заявление!

– Да-а? – пропела тетка, явно испугавшись. – А еще больше ты ничего не придумаешь?

– Смотри, Света, ведь мои дети, – сказала Леля, истекая кровью, – мои дети ваши единственные наследники. Мужа у тебя нет и не будет… Все только на твои деньги зарятся… Валерка этот…

– Это у тебя не будет мужа, проститутка! Какие твои дети?

– Мои дети живы и находятся у моих друзей.

– Да врешь ты все… (Выругалась…) Сейчас-сейчас я тебя…

Она схватила Лелю за щиколотки. Леля стала отбиваться ногами.

Светка получила по голени и зашипела от боли, отскочила.

А Леля продолжала пророчествовать:

– Детей ты уже не заведешь, сама понимаешь. К пятидесяти годам это трудновато, – задыхаясь, съязвила Леля. Светке было едва сорок пять. – Да еще и с твоим диагнозом. У тебя сифилис!

– Не сифилис! Не сифилис! Ах ты…

– Я же медработник. У меня знаешь нас сколько, с нашего курса медсестер? Мафия в белых халатах!

Тетка стояла, потирая голень, и шипела. Потом рявкнула:

– Ребят позову… Я с тобой тут возиться не буду больше…

И полезла в сумочку за телефоном одной рукой. Во второй был окровавленный нож. Обе руки у нее были сильно измазаны и прилипали к сумке. Неловкая сестра у Никиты оказалась.

Леля вскочила с руками за спиной (кровь опять полилась) и стала наступать на нее, крича:

– Ты же лечилась недавно! У одного врача Таты! С микроскопом! И еще не вылечилась! А у меня подруги там в отделении работают! Мне сообщили!

Светка, которая все это время размахивала ножом, вдруг захлебнулась от неожиданности. О ее заболевании никто не мог знать (а мамаша проговорилась Никите).

– У меня везде сестры! Так что берегись! Куда бы ты ни пошла, они везде тебя найдут, поняла? Смотри, берегись, когда будут делать уколы тебе!

Леля врала вдохновенно.

Светка сказала:

– О, измазала меня всю… Иди в ванную!

Размахивая ножом и нанося неглубокие удары, она загнала Лелю в ванную, заперла ее и стала набирать липкими пальцами номер на своем мобильнике.

В это время из прихожей раздался голос Тамиллы:

– Лель! Ты где? Дети спать хотят! Я гулять иду!

Дверь, незапертая дверь!

– Не ходи! Не ходи сюда! – закричала Леля. – Меня убивают! Милиция!!! Помоги-и-те!

Леля стояла в ванной со связанными сзади руками и кричала:

– Сюда не ходите! Не ходите! Детей не пускай сюда! Убьют!

Жутко завизжала Светка.

Леля не видела, что произошло.

Это мигнуло что-то как бы в полете, сильно и бесшумно.

Могучий зверь налетел на тетку и ее опрокинул.

Как Пенелопа

Жила-была девушка, обыкновенная, ничем не примечательная, никому особенно не нужная, кроме мамы. Никто на эту девушку не обращал внимания, не дарил ей цветов (мама на день рождения не в счет).

Девушка к этому привыкла. Она была какая-то несуразная, слишком высокая, но не такая как модель; чего-то не хватало.

Может быть, сказывалась ее сдержанность, даже какая-то суровость. Она училась в малоизвестном университете на факультете, как она выражалась, «ёлок и палок». Туда на бесплатное место было поступить много проще, и в дальнейшем наша незаметная девушка должна была затеряться в лесах, работать по учету этих ёлок-палок и сидеть в какой-нибудь конторе, оформлять бумажки.

Они пока что жили с мамой в своей маленькой квартире в блочном доме на четвертом этаже.

Все было как у всех, нормальное существование, только одна дверь на третьем этаже, под ними, вела как бы в страшную пещеру – там жила семья настоящих разбойников, они держали в ужасе всех соседей. Там происходили вечные войны, даже стены и полы дрожали от стуков и грохота.

Девушка проходила мимо сильно помятой железной двери нижней квартиры всегда с бьющимся сердцем.

Тамошняя мать со своим кипящим семейством без перерыва справляла ежедневные праздники жизни, и иногда этот бешеный карнавал вываливался, как из мясорубки, на лестницу с песнями, драками и криками «убивают!».

Девушка боялась их, и на улице тоже всех боялась, одевалась потемнее, шапку натягивала до бровей, сутулилась.

Приходилось ведь поздно возвращаться с языковых курсов, у них в ёлочном университете завели такое довольно недорогое обучение в расчете на мировой авторитет родных лесных запасов и на их дальнейшую распродажу за кордон.

Девушка восприняла этот дар судьбы с полной серьезностью и зубрила английский каждую свободную минуту.

Мама ей помогла, рассказав о методе обучения дедушки Ленина – сначала этот малоизвестный Ленин переводил полстраницы на русский, а затем, тут же, переваливал переведенный кусок обратно на иностранный.

Данный метод пригодился нашей девушке, которую звали Оксана. Имя у нее было торжественное и красивое, но сама девушка считала, что она ему не соответствует, ей больше бы подошло простое «Лена» или «Таня». Или, на худой конец, церковное «Ксения».

Оксана пыхтела, переводя лесотехнические тексты туда-сюда, осваивала английские названия пород деревьев, все эти «дубы» (oaks), «березы» (birches) и «ивы» (willows), а также искала такие редкостные для англичан термины, как «сплав», «трелевка» и «лесоповал».

Ни больше ни меньше как учащихся готовили к каторжной работе в лесах Англии, чтобы потом гнать бревна по Темзе, а там и без нас безработица, роптали другие посетители курсов, которые хотели освоить прежде всего разговорную речь.

Мама ее пока что пребывала без работы, хотя уже не претендовала на то, чтобы быть редактором, а пыталась устроиться хотя бы корректором.

Она пробовала звонить по объявлениям, и ей предлагали рукописи для редактирования на испытательный срок, полагалось все сделать быстро, за две недели – в первом случае перевод романа в двух томах, затем фантастический боевик нашей авторши мелким шрифтом пятьсот страниц и, наконец, перевод учебника по фармакологии, часть первая и вторая.

Мама Оксаны сначала хохотала над этими текстами и цитировала самые удачные места Оксане (особенно отличался фантастический боевик со словами «по улице шла прохожая» и «он сел на стул за стол»).

Потом мама пыхтела, не спала ночей, исправляла всё до запятых, а как же.

А затем каждый раз ей приходилось вызванивать заказчиков и выслушивать одно и то же от их секретарш: «Спасибо, вы не прошли испытательный срок».

Оксана плохо относилась к этим издательствам, справедливо подозревая, что таким образом они вообще обходятся бесплатной и высокопрофессиональной редактурой. А ее мама, наоборот, горевала, что утратила профессиональный уровень.

Чтобы как-то прокормиться, мама Оксаны, Нина Сергеевна, устроилась уборщицей-охранницей в какой-то учебный центр для детей и проводила там время у дверей в фанерном закутке, вместе с большой перекормленной дворняжкой, которая в основном лежала на ватном одеяле и нервно брехала в ответ на каждую повышенную интонацию педагогов в процессе обучения. «А теперь, дети, все смотрим на меня, я говорю, на меня!»

А потом даже и эта небогатая, не очень веселая жизнь резко изменилась в худшую сторону: в один прекрасный вечер раздался междугородний трезвон и слова: «Будете говорить с Полтавой». Это оказалась мама первого мужа Нины Сергеевны, погибшего еще в молодости. То есть бывшая свекровь с Украины. С которой много слез было пролито и которая иногда приезжала навестить свою бывшую невестку, даже когда та вышла замуж и родила Оксаночку.

На такой случай Клавдия эта Ивановна явилась в Москву и привезла в качестве подарка рюкзак мальчиковых вещей на вырост и самое дорогое – одеяльце своего десятилетнего внука Миши.

Клавдия Ивановна затем потеряла и второго сына, водителя, чей ребенок Миша так и остался жить у нее, поскольку его, в свою очередь, так называемая мать вскоре вышла замуж и уехала не куда-нибудь, а с мужем на его историческую родину, в Израиль.

Мише было уже четырнадцать лет, и он отказался наотрез переезжать туда с мамой, тут друзья, школа, и он остался при бабушке Клавочке.

Маленькой Оксане потом приходилось много лет носить перешитые на другую сторону мальчиковые рубашки и даже праздничный изумрудный пиджачок Миши с ватными плечами, отчего она плакала.

Такая сложнейшая семейная история стояла за этим полночным звонком.

Оксана терпеть не могла этого заочного Мишу, которого всегда одевали в коричневые и почему-то зеленые колючие шерстяные штаны.

Бывшая свекровь сообщила Нине Сергеевне, что Мишу грозились убить за долги, отобрали у него всё, переписали на себя его фирму, и Клаве пришлось ради него продать свою квартиру и переехать на дачный участок, но дом там фанерный, потом в садовом товариществе отключили воду и электричество, в колодец на улице кто-то насыпал мусор, дрова кончились, собирала по улицам ветки, но они сырые, не горят. Холод лютый в декабре, пошел снег, талдычила старушка деревянным голосом, приехала в город, получила пенсию, в свой бывший дом боялась показаться, а то, Миша сказал, возьмут тебя заложницей, сиди тихо. Ела в кафе щи и гарнир – макароны, потребовали за них большие деньги.

Затем бабушка деревянным голоском пожелала всем, Ниночке и Оксаночке, счастья в наступающем году и замолкла.

Тут мама Нина прокашлялась и позвала Клавочку приехать, продиктовала ей адрес (в переговорном пункте возник переполох, бабушке потребовалась ручка и бумажка), и Нина Сергеевна затем деловито попросила перезвонить и сообщить номер поезда и время прибытия. После чего она положила трубку и вытаращила свои и без того большие глаза в пространство. Ее длинная нескладная дочь сидела неподвижно.

– Начинается, – сказала Оксана после длинной паузы.

Она, привыкшая к маминым бесконечным и безрассудным актам помощи кому попало, даже не удивилась.

Последнее событие такого рода произошло буквально вчера, у Белорусского вокзала, когда шел снег. Мать возвращалась домой, покинув сторожевую будку и собаку, усталая и в горестных размышлениях о своем жизненном пути редактора, приведшем ее в результате к карьере поломойки. Затем, по собственным словам, она увидела впереди себя на мосту очень прямо идущую женщину средних лет, которая передвигалась с высоко поднятой непокрытой головой, и на этой голове, на куче взбитых в узел волос, сидела довольно плотная нашлепка снега. «Как на памятнике», – подумала Нина Сергеевна.

И, обгоняя это необыкновенное человеческое существо, она не выдержала и засмотрелась на его неподвижный каменный профиль (так Нина С. выразилась). Увидела обычную тетку и поспешила мимо к теплому метро, так как замерзла.

Но скоро та женщина ее догнала и спросила: «Вы в Минск едете?» – и, получив отрицательный ответ, стала говорить, что ей что-то надо в Минск, но нету денег. Ее обманули, сказал этот каменный памятник со снегом на башке, должны были прийти на вокзал принести ей деньги и не пришли, а телефон не отвечает. Она сама из Белоруссии и привозила на реализацию белорусские кремы и шампуни. Но ей не принесли денег.

Памятник даже предъявил белорусский паспорт. Денег на обратную дорогу нет, сказал этот неподвижный памятник, потому что должны были принести денег на вокзал и не принесли.

В паспорте было имя «Ганна», почему-то Нина Сергеевна это запомнила.

Мама Оксаны попросила эту Ганну дойти сначала до метро, потому что холодно. На подходе к метро памятник стал тормозить и горько спросил: «Вы меня хотите сдать милиционерам?» Нина Сергеевна ответила «нет» и вдруг увидела, что у метро действительно стоят группами по двое-трое милиционеры. И сообразила, что у этой Ганны нет московской регистрации и ее и правда могут арестовать. И как-то виновато загородила Ганну от ментов.

В метро она спросила, сколько денег нужно. Ганна вдруг испугалась и стала бормотать «триста тысяч», потом сказала «пятьсот тысяч», совсем запуталась, что-то посчитала в уме и произнесла наконец «триста рублей».

Нина Сергеевна достала из кошелька деньги, дала требуемое несчастной Ганне, та вдруг захотела узнать адрес, чтобы выслать долг, а потом спросила, а где тут туалет и сколько он стоит. Она была, что называется, не в себе совершенно. «Меня зовут Анна», – вдруг сказала она.

Нина Сергеевна тогда добавила к уже выданному пособию еще десятку на туалет и из своего пакета батон, который купила на ужин. Триста рублей – это была треть того, что оставалось от пенсии Нины Сергеевны на целый месяц после уплаты за квартиру. И хорошо еще, что памятник не запросил пятьсот рублей, мама Оксаны отдала бы и это.

Так что мама у Оксаны была известный типаж, что и говорить, с ее широко открытыми глазами и полной верой во все, на что ей жаловались – она кидалась помочь даже безо всяких просьб.

Короче говоря, через день они встретили на Киевском вокзале Клавдию Ивановну, суровую старушку со скорбными, сухими, горящими черными глазками. Одета она была хуже бомжихи, в какое-то грязное помойное пальто.

От внука, как оказалось, не было никаких вестей. Клавдия в сидячем положении походила на фигуру деревянной святой (у Оксаны была в детстве замечательная книга о пермской церковной скульптуре).

Спать ее положила вместе с собой на широком раскладном диване Нина Сергеевна (в проходной комнатке места больше не было).

У Клавочки был и багаж: уже знакомый облезлый рюкзак с одежкой из дачного домика (треники для пахоты и прополки, мальчиковые рубахи и какой-то случайный мужской бушлат), две картонные иконы и мешок яблок. Внук Миша не рекомендовал возвращаться когда бы то ни было в квартиру за вещами, и зимнего у Клавочки не оказалось ровно ничего.

Она молилась незаметно, как ей казалось, разместив иконки за стеклом книжной полки. То и дело Клавочка поглядывала на них, она посылала им свои пламенные взоры отовсюду, даже из кухни сквозь стенку.

Яблоки, мелкие и кислые, есть никто не стал, и Клавочка поставила их гнить под стол на кухне, не вынимая из мешка.

Клавочка была убеждена, что яблоки у нее зимние и еще созреют, как раз к Новому году. Это было ее единственное приданое, вывезенное с дачного участка.

Тем временем Нина Сергеевна забегала, возобновила телефонную связь с одной полузабытой подругой по курорту, которая, выйдя на пенсию, занималась теперь благотворительной деятельностью.

Нина С. объяснила ей про бездомную мигрантку, та прониклась и велела приходить тогда-то туда-то на Таганку, это оказался секонд-хенд, потом Н. С. даже была отведена на какой-то благотворительный склад для неимущих и принесла оттуда не только приличную куртку и два теплых халата Клавочке, но и некоторый просторный занавес апельсинового цвета с золотистым отливом, по виду легкий шелк.

– Это еще зачем тряпки тащишь, мало у нас тряпья? – спросила суровая Оксана.

– Ну предлагали, я взяла.

– Синтетика, – сказала Оксана сурово, подозревая мать в нехороших намерениях.

В соседней комнатушке под столом стояла готовая к работе машинка «Зингер» дореволюционных времен, в футляре красного дерева с перламутровым вкраплением, так называемой интарсией (формулировка Нины С.).

– Шелк, шелк, – безмятежно откликнулась Нина С. В дальнейшем Клавочка неохотно рассказала, что у внука было издательское дело, он печатал календари, потом сделал ставку на монографию одного московского художника, решил заработать в столице, тот художник ему внушил, что он в моде, но тираж не разошелся и так далее. За бумагу задолжал, за печать тоже, его поставили на счетчик, прислали трясунов.

«Кого?» – переспросила Нина С.

– Они долги вытрясают, сказано, трясуны, – пояснила Клавочка.

Оксана тем временем ушла с дневного отделения своего древесного университета, устроилась в фирму ландшафтного дизайна (родственное направление ёлкам и палкам). Платили мало, но Оксана работала на совесть, засиживалась за бумагами и беспрекословно выполняла все указания как хозяйки, так и бухгалтерши, хотя дома пыталась ворчать.

Нина Сергеевна, насмотревшись на наряды бизнесвумен в телесериалах, тут же сшила ей по выкройкам «Бурды» деловой костюм, со стыдом разыскавши для личных нужд в тех же благотворительных источниках шерстяной отрез, к костюму она сбацала две строгие белые блузочки из простынного материала, купленного в отделе лоскутов. Только подходящей обуви не было для Оксаны, туфелек со шпильками китайцы не выпускали на ее сорок первый мужской размер.

До диплома оставалось теперь два года.

Клавочка плохо спала и стеснялась этого, неподвижно лежала у стенки, хотя приходилось вылезать по надобности, но усталые мать с дочерью спали как убитые, дорожа каждой минуткой сна.

Нина Сергеевна бегала в свободные от работы дни, хлопотала о гражданстве для старушки, хотя бы о временной регистрации, чтобы можно было вызвать врача.

Ей приходилось тяжело. Шла оборона Москвы новым ополчением, силами учрежденческого персонала! Рядами, вооруженные до зубов, пряча печати и не давая справок, они занимали боевые позиции, только что без лозунгов типа «Но пасаран». Нине Сергеевне как агенту вражеских сил отказывали повсюду.

По чему Оксана тосковала, так это по своим английским курсам. В дороге она доставала из сумки всегда одну и ту же книжку, «Собаку Баскервилей» в оригинале, но тут же клевала носом.

Добившись каких-то минимальных сведений от товарищей по несчастью и очередям, Нина Сергеевна поехала в Полтаву. Нужны были данные из архива, что Клавочка родилась в Ставропольском крае, то есть была урожденной русской гражданкой. Паспорту новые защитники Москвы, оказалось, не доверяют!

Клавочка замерла от страха на эти три дня. Она боялась, что трясуны узнают ее новое место жительства. Она боялась, что Миша, если до него дойдет, что ее взяли заложницей, немедленно явится, и его убьют. Если его уже не убили.

Когда замученная Нина Сергеевна вернулась с бумажками и с победой, Клавочка, бледно улыбаясь, спросила:

– Ты что, ходила ко мне?

– Да упаси боже, – легко отвечала Н. С. – Только в архив. Теперь тебе должны дать гражданство! И пенсию! Когда Клавочка удалилась к телевизору, мама Нина пояснила дочери:

– Я только в ее дворе посидела на лавочке. Якобы я хочу снять квартиру. Якобы я москвичка, сдам свою квартиру в Москве и сниму в Полтаве. Якобы мне климат подходит. Так придумала. Типа у меня астма. И не сдает ли кто. Ну, мне ничего не сказали. А купить сколько у вас стоит? И нет ли пустых квартир. Нет, говорят, не продается ничего. А мне, говорю, сказали, что десятая квартира недавно была продана. Промолчали. Я пошла, попрощалась, меня одна женщина догнала. Мы поговорили. Звать Валентина. Я ей телефон свой оставила, если что надо, пусть мне звонят, – добавила она простодушно.

– Ну и зачем ты это сделала?

– Что-то мне показалось, что она умалчивает о чем-то. Она тоже дала мне свой телефон. Ты же знаешь, что у меня чутье на людей.

– О-о. Эт-то мы проходили. Как бы про памятник на Белорусской.

– Все эти бабы, они должны помнить и Клавочку, и ту ее невестку. Ну, маму Миши. Особенно эта Валентина.

– И что ты ей сказала?

– Разумеется, ничего.

– Ма! Ну когда ты будешь думать над своими поступками?

– Валентина, кстати, вроде бы между делом вспомнила про Клавочку из этой десятой квартиры. Дескать, где она, как она. Что знала ее, так как работала в детской поликлинике медсестрой. Что Мише банки ставила. В санаторий его устраивала, когда у него отец, Анатолий, сын Клавочки, погиб. Так что я недаром с этой Валентиной говорила.

– Вот-вот. Жди теперь как бы гостей.

Оксана даже не подозревала, насколько была права.

Двадцать восьмого декабря, поздно вечером, в квартире раздался трезвон междугородней.

– Да-да! – подхватив трубку, сказала Нина Сергеевна. – Москва да, будет говорить! Иерусалим вызывает! – пояснила она дочери, которая высунулась из ванной. – Клавочка! Клавочка! – вдруг завопила она. – К телефону! Оксана, подыми ее!

Оксана бросилась из ванной в спальню, где в темноте маленьким холмиком под толстым одеялом проступало тельце Клавочки.

– Пойдемте-пойдемте, – бормотала Оксана, – там вас к телефону!

– Кто, кто? – шептала в ответ Клавочка. – Не пойду, бог с тобой. Трясуны?

– Не знаю, не знаю, – повторяла Оксана.

Ее мать между тем что-то вопила в телефон, что-то даже вроде диктовала, кого-то слушала с красными щеками.

Когда Клавочка поднесла к уху трубку и своим жестяным голоском сказала: «Вас слушают», связь внезапно прервалась.

– Кто это, кто говорит? – безнадежно спрашивала Клавочка у молчащего эфира и повторяла: – У телефона!

– Не знаю, не знаю, – пожимала плечами Нина Сергеевна. – Иерусалим!

– Лена? – помолчав, сказала уверенно Клавочка.

– Да она не представилась.

– Жива, не преставилась, – покивала старушка и пошла в туалет.

Вернувшись, она сказала:

– Во, сколько прошло, она забеспокоилась про сына. Совесть заговорила. А со мной не захотела.

На следующий вечер, чтобы как-то порадовать своих, Оксана прихватила со склада небольшую тую в горшке – чтобы она сыграла роль елочки с последующим возвращением на место.

Клавочка посмотрела на тую и сказала:

– О, вечный покой.

Такое у нее было настроение. Она трудолюбиво смотрела все криминальные выпуски про бандитов и аресты, находя в этом временное успокоение, то есть каждый раз именно в данный вечер, прямо у нее на глазах, справедливость торжествовала. Но оптимизма ей это не прибавляло.

– Да это как бы елка, – пояснила уставшая Оксана. – Импортная.

– У нас такая же посажена в ногах, в Полтаве. Где папа с мамой и мои Витюшка с Толечкой.

Ничего себе, порадовала Клавочка бедную Оксану. Тем временем озабоченная мама Нина на столе в большой комнате опять колдовала с выкройками из «Бурды», затем села стрекотать на машинке.

– Я ничего этого не надену, – предупреждающе рявкнула Оксана в маленькую комнату.

– Ладно! Договорились! – беззаботно откликнулась мама Нина. – Пойдешь встречать Новый год, то посмотришь.

– Я никуда не пойду! – прорычала Оксана. – Куда я пойду? Кому я нужна?

Мама Нина явно шила что-то из того воображаемого оранжевого якобы шелка, который она надыбала в благотворительном секонд-хенде.

Так и оказалось. В день Нового года жалко улыбающаяся Нина Сергеевна вышла из спальни с ворохом красно-желтой материи в руках.

Клавочка трудилась на кухне, она поставила в духовку пирог с капустой. Пирог с дачными яблоками, пока еще в виде заготовки, ждал своей очереди.

– Наш подарок, – объявила мама Нина робко. – Платье вам.

– Не надену, и не воображай себе, – жестко сказала Оксана.

– Ну подумай, как Клава обрадуется. Она же вчера с утра это шила. Пока мы были на работе. И все швы заоверлочила сама, да как аккуратно! А то лохмы висели. Она мастер была по индпошиву, Клавдия. Закройщица. Верхнее платье делала на бортовке, с грудью. Помнишь изумрудный пиджачок Мишеньки? Плечики на вате были! Так сейчас не умеют.

– Слушшай! Пиджачок! – зашипела Оксана. – Мало мне всего этого, да? У меня сессия через две недели! Я ничего не успеваю! А Ольга меня не отпускает! У нее как бы планы в феврале! Тогда уйдешь от нас, говорит, если на сессию уйдешь. У меня, кричала, не благотворительный фонд! Я сама на себя зарабатываю и на мужа с дочерью! Орала. Скажи теперь, мама! Мне сейчас до твоих нарядов из секонд-хенда. А?

Тут вошла Клавочка, увидела шелк в руках мамы Нины и строго сказала:

– Да ей не понравится, гляди. У меня руки стали как крюки. Глаз уже не тот. Криво пошила. Да я как бы закройщица, отшиваю-то средне. Оксаночка, прости меня бога ради.

С сухими глазами, прямая как деревяшка, она проследовала в спальню и там зашелестела молитвенником.

Московское «как бы», пойманное у Оксаны, с недавних пор стало для Клавочки выражением сильных чувств.

Нина Сергеевна положила комочек шелка на диван, а затем, тряхнувши головой, пошла на кухню. Спустя минуту там гремели противни, звякала посуда, потом в ход со стуком пошел ножик. Запахло свежим огурчиком. Предстоял традиционный салат оливье.

Оксана махнула рукой и залезла в ванну. До Нового года оставалось где-то полтора часа. Надо было помыть голову и чтобы голова высохла. Фена в доме давно не было – сгорел.

Когда она села к своему старому компьютеру с мокрыми волосами, мать склонилась над ней:

– Клавочка очень переживает, что ты не хочешь даже померить. Не выходит из комнаты. Ну порадуй старуху, ей восемьдесят годков.

– Мамм! – возопила Оксана.

Но смирилась. Дверь в спальню была закрыта, оттуда доносился явственный шепот.

Оксана пошла в ванную, где имелось зеркало над раковиной, и влезла в тесный наряд. Это оказалось платье из золотистого линялого шелка, очень открытое, на двух бретельках. Пришлось снять лифчик и напялить этот бальный прикид даже без майки. К нему зато прилагалась нижняя юбка и вдобавок невесомый, как пух, широкий шарф с оранжевым кружевом на концах. Ага, мать применила свою любимую технику «ришелье». И зачем только такие труды? Ради чего мать сидела вырезала тонкими ножничками этот узор? Кто его увидит?

Вся ее беспросветная, неинтересная будущая жизнь вдруг предстала перед ней. Компьютер, факс, принтер, комнатка, заваленная бумагами, бухгалтер Дина, белокурая немолодая красотка из Кривого Рога, чья дочь-студентка не желает с ней разговаривать даже по телефону. И хозяйка Ольга, истощенная баба с черными кругами вокруг глаз, работяга, с утра до вечера мотающаяся по заказчикам. И ее старый «мерседес», вечно пребывающий в ремонте.

Заказчицы, жены новых русских, с их планами насчет гномов на стриженом газоне перед загородным домом. Нелюбовь этих жен к простым деревьям. К прекрасным плакучим ивам, к лиственницам. Стремление купить туи повыше (чем у соседок).

Оксана вдруг полезла в ящичек и достала тушь для ресниц. Накрасилась от души. Помяла, растрепала еще влажные волосы, изобразивши даже подобие кудрей. После ванны на бледных впалых щеках оставался легкий румянец. Подчеркнула его, слегка растушевав мамину помаду на скулах.

Зачем она это делает, ей было непонятно. Зачем-то. Новый год. Новое платье. Черные волосы волнами чуть ли не до пояса. Сияющие огромные глаза. Большой рот. Накрасила и его безжалостно, густо, как в детстве.

Ну пусть будет так.

Она вышла в прихожую.

Внизу орало пьяное семейство. Женщины вопили обычное «Убивают!». Мужики толклись. Топот, удары, грохот железной двери.

Вошла в комнату.

Мать подняла глаза. Они у нее стали квадратными.

– Клавочка! – сунулась она в спальню. – Принцесса надела твое платье! Иди посмотри!

Клавочка вышла, воспаленными черными очами взглянула на Оксану и слегка свела губы в кружок. Это у старушки была улыбка радости, не иначе. Мимика после всего пережитого сохранилась у нее небогатая.

– Как Пенелопа как бы Круз, – вдруг сказала Клавочка. – Вылитая.

Радостная мама Нина воскликнула:

– Да! Вот у нас на даче, еще Оксаночка маленькая была, пошли мы за грибами. Заходим к соседке, Вера Игнатьевна ее звали. Она сразу так к зеркалу и мажет рот помадой. А лет ей было семьдесят вроде восемь. И она с корзинкой выступает в поход. Моя мама ей говорит: «Теть Вер, мы же в лес прёмся, че ты накрасилась?» А она ответила, вот никогда не забуду: «А может, это там и произойдет?»

Мама Нина всегда старалась чем-то повеселить свою публику, но часть публики в данный момент ее не поняла и реагировала так:

– Ни к селу, мама, ни к городу.

Клава, правда, сделала опять рот сердечком.

В это время в дверь затрезвонили.

– О господи! – возопила мама Нина и нехотя пошла в прихожую.

Она открыла дверь на цепочку, опасаясь нижних. В щели виднелся какой-то молодой мужик в пальто.

– Там убивают кого-то, здравствуйте! – сказал мужик. – Надо милицию срочно. С наступающим вас!

– Что касается милиции, то не беспокойтесь, – отвечала мама Нина специальным насмешливым голосом, – милиция к ним как бы уже не ездит. Когда убьют, говорят, тогда вызывайте.

– Так погодите, – не понял мужик.

Но она уже захлопнула дверь и помчалась в кухню, потому что несло чем-то подгорелым, курица подпеклась, что ли?

В дверь снова зазвонили.

– Ой, не обращайте внимания, – крикнула мама Нина. – Соседи передрались опять. Хочет вызвать «Скорую». Телефон им нужен!

Звонок дребезжал.

Оксана, сидящая за компьютером, нехотя встала, прихватила телефон и поплелась открывать.

Она машинально скинула цепочку и распахнула дверь. Пусть позвонят. Люди же.

– Простите, – гулким басом сказал немолодой мужчина лет тридцати двух. Он держал в руке сумку, у ног его стоял хороший чемодан. – Можно вас?

– Да? – отвечала Оксана, нетерпеливо кивая. Вдруг из комнаты истошно завопила Клавочка.

– Ааай! Ааай! Оооой! Ооой! Миша! Миша! Что-то с грохотом упало, видимо, стул. Мама Нина метнулась из кухни туда.

Оксана стояла, не зная что делать. Клава явно сошла с ума. Захлопнуть тут же дверь перед незнакомым человеком было неловко, неудобно. Он смотрел остановившимся взором на Оксану. Он был какого-то иностранного вида. Он был не похож на посланца из дикой квартиры.

Оттуда, кстати, заорали:

– Мужжик! Эээ… М-жжик, убивают!

И женщина с лестницы охотно завизжала:

– «Скорую», «Скорую»! Вызовите, у нас телефон отключили!

Мужчина за дверью заморгал, но от объекта глаз не отвел. А снизу кто-то уже нетвердо поднимался с явной целью объясниться. «Друг, друг, не в этом дело, щас, щас», – бормотал идущий.

– Я к вам, можно? – по-быстрому уточнил мужчина.

– Заходите же, – со вздохом сказала Оксана и отступила.

Мужчина внес свой багаж в квартиру и ловко успел захлопнуть дверь, прежде чем чья-то грязноватая рука и чья-то нога в тапочке, совместно протянутые в дверной проем, успели внедриться.

Невидимая Клавочка, однако, не молчала. Она крикнула из комнаты:

– Миша, ты?

Мужчина, не сводя с Оксаны изумленного взгляда, молча кивнул.

– Миша? – завопила Клавочка снова, с тем же напором и нечеловеческой силой.

– Бабушка, не кричи, – ответил, адресуясь в комнату, Миша. – Я сейчас разденусь. – И он обратился к Оксане:

– Здравствуйте еще раз. Как вас величают?

Оксана, несгибаемая Оксана, вдруг приоткрыла свой волшебный рот, сощурила прекрасные глаза и ответила:

– Ксения.

И слегка покачала в воздухе телефоном. Как-то так, мимолетно.

– Какое красивое имя, – сказал Миша. – Вот. И больше мне ничего в жизни не надо. Ксения.

Тут наконец-то вывели на сцену Клавочку, и начались слезы, охи, поцелуи, благодарности и мужественные слова, что Клавочке будет квартира, и тут у меня мелкие подарки всем на первое время…

А мама Нина смотрела на свою дочь и гадала, откуда такая лень в ее движениях, такое спокойствие, такие искры в смеющихся черных глазах. Кудри по плечам. Откуда это золотое платье до полу.

Ах да. Сама же и шила.

Мырка и ее смех

Что осталось у нее от прежних времен – так это звонкий не по возрасту смех, который, однако, звучал все реже и реже.

Обстоятельства жизни были таковы, что смеяться было нечему. На руках больная сестра. Обе в одной маленькой квартире. Сестра больна по-настоящему, так что не выходит.

Она старшая, с детства была обожаема родителями, выросла уверенная в себе.

Младшая, это та, которая любила раньше смеяться, она родилась вообще случайно, думали хотя бы что мальчик, нет, опять девка. И разница была между ними всего полтора года. Не успели поднять на ноги старшую, полюбоваться на ее успехи и первые шаги, как мать опять с тяжелым животом, и там висит ненужный ребенок.

Она, младшая (ее зовут как-то обычно, а в семье звали Мыра, Мырка), от своей сестры терпела начиная с детства.

Вот мать идет в магазин, девочек в шубах оставляет за порогом, на улице, чтобы в магазине не запарились (и ничего бы не клянчили купить): «Стойте, никуда ни шагу и ни с кем не разговаривать, конфет не брать».

Младшая, Мырка, под присмотром Шуши.

И старшая, семилетка Шуша, начинает: «Сейчас уйду к маме, тебя брошу, ты нам не нужна, ты маме не нужна, только я. Моя мама, не твоя. Уходи».

Мырка трясется и плачет. Шуша на нее шикает, люди на тебя смотрят! Мырка прячет лицо в рукав, рыдает. Мама приходит, Шуша жалуется, что Мырка специально стала реветь на глазах у всех, чтобы ее пожалели, бедный ребенок.

И потом тоже всю жизнь Шуша королевствовала над Мыркой, ревновала к матери до маминых последних дней. И ко всем Мыркиным друзьям тоже ревновала.

Мырке удалось после бабушки получить ее квартиру (ухаживала за умирающей два года безотрывно), Шуша восстала, почему все ей, у нас равные права наследства!

На год перестала с ней общаться, до последней болезни мамы, а потом вдруг позвонила, совесть есть? Или я одна должна все это выносить?

И кричала на Мырку, когда та вышла замуж, ты что делаешь, ты ему не нужна. Он просто тебя использует! Ему только квартира твоя интересна!

И действительно, Мырка вышла замуж за Сергея Ивановича как-то однобоко, по своей инициативе, ей в служебном буфете признался в своей беде мужик, она села к нему за столик, это был прежний знакомый с другой работы, и он сказал, что жена выгнала, развелась с ним, выписала его и продала квартиру, жить негде (он сам был из Сибири). И работу потерял.

Мырка предложила, живи у меня. Ей уже к тому времени было почти что сорок. Она по глупости, по жалости это предложила, очень уж плохой вид был у мужика. Он тогда сразу сказал, а мне ведь еще нужна прописка, а то нигде не берут на работу. Ну и хорошо, поженимся.

Поженились, Сергей Иванович прописался, мало того, Мырка ему предложила (по наивности) подарить половину квартиры в собственность. Гулять так гулять. Пусть он не чувствует себя приживалом, бедный муж.

Он согласился.

Всё оформили, Мырка была рада. Пожили, завели кошку, и по прошествии времени муж сказал, что обстоятельства изменились, жена (он сказал именно «жена», а не «бывшая», как обычно) зовет его обратно, у них же двое детей, она образумилась, поживши в одиночестве, но он не может, как честный человек, прийти к ней в дом с пустыми руками. Жена говорит, ты владелец ее полквартиры? Владей. Так что ему нужна его часть квартиры.

И занялся продажей Мыркиного жилья. Как торжествовала Шуша! Какие она лекции читала бедной Мырке!

Но Сергей Иванович оказался деловым пацаном, он на этой почве сам стал риелтором, а что, другие могут, вон бабы простые бегают, и у каждой машина – но у него вдобавок вдруг проявился деловой талант, и из жалости и порядочности (и в благодарность) он на ту половину суммы, которая принадлежала Мырке, умудрился купить ей двухкомнатную квартиру от бомжей! Правда, совсем убитую, на выселках и очень маленькую, но все-таки! (И себе купил, Шуша сказала, не беспокойся, во сто раз лучше, чем тебе.)

Ремонт Мырка делала с большим энтузиазмом, ей помогали советами прошедшие огонь и воду (и бригады гастарбайтеров) подруги.

Бабы нашли ей безропотного алкаша из Сергиева Посада, которому нельзя было платить заранее, надо было только кормить, потому что он, получив деньги, исчезал. Золотые руки, между прочим!

Шуша ей все время твердила, хоть за этого замуж не ходи. Просто извелась вся и замучила младшую сестру своими намеками и насмешками.

Мырке было некогда возражать и доказывать, работа, дома алкоголик, который умудрился еще и попасть в больницу, выпил очиститель для ванн, купленный Мыркой в рассуждении, что будет отмыт санузел.

И в это время заболела бедная Шуша.

Мырка ездила к ней на другой конец города, таскала лекарства и продукты, потом бегала к ней в больницу, и конца этому не было, болезнь оказалась пожизненной.

И наконец Мырка пожаловалась общему мужу Сергею Ивановичу, что это уже конец сил. Приходилось все время ночевать у Шуши. И он взялся за дело, продал их обе квартиры и купил им трехкомнатную (правда, небольшую и тоже на выселках, да зато две остановки от метро).

И теперь они, Мырка и Шуша, были вдвоем и у каждой своя спаленка, а в середине общая комната с телевизором и библиотекой.

Это уже было приданое старшей, Шуши, родительское имущество, которым она очень дорожила, буквально тряслась надо всем, над самой маленькой вещичкой, и Мырке не дозволялось трогать мамины сокровища. То есть общая комната оказалась Шушина.

Но там же были и допотопные игрушки самой Мырки, которые мама сберегала для будущих внуков, хранила всю свою жизнь, например, куколка в шляпке (мама связала эту шляпу из белого пластикового упаковочного шнура). А поскольку шляпка все время пропадала (явные происки Шуши), а маленькая Мырка этой вещью очень дорожила и лихорадочно повсюду искала, плача под неприкрытый смех Шуши, то в конце концов мама просто пришила эту шляпу к паричку куклы.

Но Шуша сейчас не позволяла ей даже дотрагиваться до этой куклы. Как до священной реликвии, связанной с именем мамочки.

А ведь Мырка помнила, что мама именно ей купила куколку, и с такой любовью подарила ее своей младшенькой на день рождения.

Мама любила затурканную Мырку.

И что же, съехались сестры, больная и здоровая, толстая Мырка и тощая Шуша, и возобновились их детские взаимоотношения.

То есть совместная жизнь с сестрой обернулась для кроткой Мырки буквально школой злословия, Шуша ее поучала беспрерывно, выводила на чистую воду ее и ее подруг, а сама была больная, худая, жалкая, ни в магазин, ни даже к врачу сходить одна не решалась.

Пока Мырка работала, ей удавалось все-таки уезжать из дома, она проводила с людьми по восемь часов в день и могла хохотать чужим шуткам, ходить с коллегами в кафешку обедать, ездить на дни рождения, просто в гости, а то и в театр (одной подруге, у которой соседка служила в театре, давали пропуск на генеральные репетиции, так называемые «прогоны»).

Но потом пришлось уйти на пенсию. Начальство трудоустраивало чью-то дочь, понадобилось Мыркино место.

И началась эта трудная пенсионерская жизнь, вся подчиненная здоровью Шуши.

Правда, Мырка при полном безденежье тоже старалась не падать духом и активно искала себе работу, и нашла: ухаживать за глубоким старичком Львом Семеновичем. Подруга ее порекомендовала, она раньше сама следила за старцем, получала от него солидную мзду, но у нее родился внук, и пришлось переключаться на бесплатную семейную каторгу.

Лев Семенович таял на глазах. Мырка его жалела и как могла скрашивала его существование. Читала ему вслух Джека Лондона и газеты, смешно рассказывала о своей жизни.

В конце концов Лев Семенович от этих рассказов впал в глубокую задумчивость и однажды своим хриплым голосом сказал:

– Вот что, дорогая моя Марья Николаевна. Приведите ко мне нотариуса.

И он составил завещание на Мырку.

Он оставлял ей всё, и свою квартиру тоже.

И умер.

Мырка была с ним до последнего мгновения, сидела в больнице и дома, когда его выписали как прошедшего курс лечения. Буквально на руках носила.

Похоронив своего старичка, она почему-то не хотела ничего говорить Шуше о полученной квартире, чтобы не вызывать ее на новый взрыв негодования. Шуше это было вредно, у нее начинались тяжелые приступы удушья в добавление к основному диагнозу. Она буквально умирала от злости!

Но с квартирой надо было что-то делать. Мырка позвонила опять-таки проверенному другу, Сергею Ивановичу, и попросила совета, как сдать квартиру. Притом предупредила, чтобы Шуша ничего не знала. А то будут проблемы.

А у Сергея Ивановича тоже были проблемы как раз, опять пошла тяжелая полоса жизни, жена снова хотела его выселить. Он ведь соединил их имущество, доверился ей, продал свою квартиру и женину и купил семье большое жилище в центре, и все это оформил на имя жены.

И теперь жена решила владеть этим добром самостоятельно. А он очень любил детей, своих мальчишек, им было удобно каждому в своей комнате, да еще и на всех имелась огромная гостиная, плюс холл и три лоджии, и все это рядом со школой, и он не мог бороться с женой за ее имущество.

– Я, на свою беду, оказался хорошим риелтором, но дурным психологом…

И Сергей Иванович признался Мырке, что очень здорово, что ты мне позвонила, ты, как всегда, проявляешься вовремя, как мать Тереза, ты как будто чувствуешь, когда у меня проблемы, я опять одинок, ты представляешь? Только ты у меня осталась.

Мыркино тело невольно ёкнуло.

Муж продолжал:

– Она подала на развод! А я так все оформил, что это ее квартира! Она, по-моему, хочет сдать ее иностранной фирме, я нашел какой-то проспект в прихожей под зеркалом, они торгуют сталью, ей это зачем? Она, видимо, собирается уехать за границу. Типа учить детей в хорошем колледже. Знает, что я бороться не буду. То есть всё по новой… (И он замолк, как бы подавившись.) Только ты меня спасаешь… Ты одна.

– Ой, ну ладно тебе, – отвечала взволнованная Мырка.

Перед ней вдруг встала картина, они вдвоем живут как раньше, с ними кошка, вечерами они всей семьей гуляют в парке (почему-то она представила себе, что их новая квартира будет рядом с парком), и их кошка тоже ковыляет в сбруйке.

А Сергей Иванович все не мог остановиться:

– Знаешь, ты мой добрый ангел. Наши отношения остаются стабильными, как в прежние времена. Ты не представляешь, что ты для меня означаешь.

Мырка слушала, кивая. Какие-то слезы полились. Чуть не захлебнулась.

– Все у нас с тобой совпало!

Возникла пауза. Мырка вытерла нос и сказала первое попавшееся: «Ну и что ты предлагаешь?»

– То есть я сам поселюсь в этой твоей квартире. Сделаю там ремонт даже. Тебе это обойдется недорого.

И он пообещал, что будет класть Мырке деньги на кредитную карту. Заведешь себе новую. Не ту, на которой пенсия. Чтобы ты лишний раз не ездила ко мне за деньгами.

– Бедная моя, – сказал он ей, – я тебя не покину. На меня ты можешь рассчитывать.

Мырка пригорюнилась с трубкой в руке. Какой все-таки Сергей Иванович добрый!

Волна признательности захлестнула ее.

Но С. И. шумно выдохнул в трубку и начал говорить, что беспокоится о ней, и давай сделаем мне генеральную доверенность на эту твою квартиру. Мало ли.

– Но как, – ответила удивленная Мырка, – ведь полгода еще не прошло, я еще в права не вступила, какая может быть доверенность!

– Ну, оставь мне то завещание! А то у тебя все пропадает!

– Оно еще оформляется у нотариусов. Пока что.

– Ах да, – опомнился муж, прерванный в своих мечтах.

И он начал ей платить какие-то шальные деньги, то есть у Мырки на счету появились доллары! Не очень много, правда, потому что дела Сергея Ивановича шли не слишком хорошо, он объяснил, квартирный рынок встал, продаж почти не было.

Но радостная Мырка, понимая, что жизнь наконец подарила ей шанс на другое существование, возмечтала побывать за границей.

Ее подруга объездила на туристическом автобусе всю Италию и собиралась во Францию, а другая пожила полгода няней в семье на морском побережье – и рассказывала буквально сказки о чудесных пляжах, дешевом жилье и фруктах за копейки.

И туда не нужно было визу! Так просто, в местном аэропорту, тебе шлепали печать в паспорт – и живи.

Мырка решилась.

Она, руководствуясь советами подруг, подала документы на зарубежный паспорт.

Тяжелое лето кончилось, когда она буквально вытаскивала сестру подышать воздухом во двор на скамейку, а потом заводила назад, по лестнице к лифту, слушая ее едкие замечания.

Когда паспорт был получен, удалось разговориться на этой же скамейке с новой соседкой-пенсионеркой, которая жаждала найти подработку.

Мырка даже пригласила ее в гости на чай с пирогами, посадила за один стол с помрачневшей Шушей (Шуша с детства была ревнива до безумия) и потом, уже на лестнице, условилась с этой соседкой, что та будет за хорошие деньги ухаживать за Шушей.

Затем состоялся разговор с сестрой.

– Я уезжаю на месяц, – сказала Мырка. – Представь себе, что я лежу в больнице. И меня даже навещать не надо. Ну бывает, ты ведь лежишь иногда.

– Сравнила, – откликнулась сестра. – Что-то сравнила с пальцем.

– Всё с людьми случается, – отвечала бодрая Мырка.

– Я-то больна, а ты? Мымра говняная.

(В минуты гнева она слов не выбирала.)

– С тобой будет Элла Игнатьевна. Соседка та, ниже этажом. Она к нам приходила, помнишь? Неделю назад.

– Да я ее в квартиру не пущу! – возмутилась Шуша. – Шпионку эту! Чтобы она всему двору обо мне рассказывала! Ходит, хвалит, у вас так прибрано, уют, а сама глазами так – туда-сюда, туда-сюда! Что прикарманить!

– Она будет тебе покупать продукты и выносить помойку, ходить в аптеку. Она будет убирать в квартире и стирать с тебя. Готовить ты сама сумеешь. И она поможет тебе мыться в ванной. Я ей приеду, заплачу́.

– Левины денежки скопила? – воскликнула вдруг Шуша тревожно. – Я просила тебя мне ингалятор купить, массажную кровать, а ты приберегла? Для себя?

– Что поделать, – вяло ответила Мырка, хотя на допросах так не отвечают.

– Ну ты скотина. Жаль, отец тебя не видит.

– Жаль.

– Дура. Куда ты намылилась?

– Я поеду отдыхать.

– Куда?

– На кудыкину гору.

– Не груби! От чего отдыхать? Ты ведь не работаешь! Ты больше ко Льву, своему любовнику, не ходишь! И он тебе не звонит. А? Выгнал?

– Нет, не выгнал.

– Ты ведь не могла его бросить, сколько я тебя ни просила. Мне так было плохо, а ты убегала к нему. Он не выгнал, тогда что ты туда не шляешься? А? Он что, умер?

– В общем, да.

– Он что, оставил тебе наследство? Ну? Говори!

– Какое у него наследство! Два пиджака и собрания сочинений, Чехов, Джек Лондон. Это мне отдадут хоть завтра. Квартиру забрали родственники, вдруг объявился сын сестры из Канады.

– Какой Джек Лондон! Свои книги нам некуда уже ставить, с ума сошла? Отдай в букинистический!

– Я ходила спрашивала, там не берут.

Мырка врала как по писаному. Она сама от себя этого не ожидала.

Первый раз в жизни она захотела счастья. У нее буквально замирало сердце.

Сестра яростно заплакала, даже завыла.

– Я! Я никогда от тебя не отдыхаю! Ты мне не можешь путевку в санаторий выхлопотать бесплатную! Сколько я прошу! Вон Иевлева каждый год получает в Рузу! Черенкова моя и то под Пензу ездила!

– Вернусь – мы этим займемся.

– Мы, Николай Вторый!

(Это было отцовское присловье.)

– Скажи, куда ты едешь?

– Сказала тебе, на кудыкину гору, Шуша. Не спрашивай, я суеверная.

– Со стариком опять каким-нибудь в Сочи?

– Я тебе оттуда позвоню.

– Замуж снова захотела? Шлюха ты, Мымра, плять. Но прописывать сюда я никого не дам! А без прописки, учти, ты им неинтересна, старая уродина.

И Шуша завела свой обычный крик.

Тем не менее Мырка собрала вещички в чемодан, с которым когда-то ездила в отпуск, все под бдительным оком сестры (чтобы не прихватила лишнего).

И улетела.

Денег у нее при финальном подсчете оказалось в обрез, тех самых долларов, но Сергей Иванович через неделю должен был положить ей на карточку плату за два месяца (прошлый срок он пропустил по какой-то серьезной причине, не сказал ничего, просто уточнил: «У меня серьезная причина, возмещу»).

Мырка легкомысленно отнеслась к этому, вернет же! Опять его жена, наверно, фокусы выкидывает.

Сама Мырка все предусмотрела, ехала по уже известному адресочку, ходила в интернет-кафе с той подругой, которая там раньше работала няней, нашли адрес с приемлемой ценой, списалась с владелицей на английском (подруга помогала) и чин чином отправила на хозяйкин счет предоплату.

С собой везла большую кружку, ложечку, ножичек, кипятильник и три пакета круп (залить кипятком на ночь и под подушку, утром тебе каша при полной сохранности витаминов). Далее у нее с собой был килограмм недорогого сыра и десять пакетов супов, чтобы для вкуса добавлять в кашу. Ну и насушила сухарей, груз невесомый, а польза большая.

То есть первые десять дней продержимся и без денег, потому что все уйдет на первую половину платы квартирной хозяйке и на такси до ее дома. Правда, заначку Мырка везла, на всякий непредусмотренный случай: сто долларов она купила себе на остатки пенсии.

И такой случай вскоре наступил.

Мырка приехала, выспалась, поела, радуясь своей предусмотрительности – половина пакетика супа с сухариками с сыром, – и заварила кашу на ужин. Обложила кружку с заваренной крупой подушками и одеялами.

И ушла гулять.

Был чудесный вечер, на набережной толклись люди, загорелые, веселые, красивые. Вдали, на высоте, громоздился местный дворец, Мырка ринулась было туда посмотреть, да там был, оказывается, даже музей, за вход просили денег!

Мырка пока что не меняла свою валюту, драгоценную сотню.

На набережной продавались овощи и фрукты, всякие сувенирчики, стояли вешалки с одеждой на колесиках.

Мырка сквозила мимо, мимо, это не для нас, весело говорила она себе.

Вернулась домой.

Включила телевизор. Там было все на местном языке, да и изображение слегка плавало. Смотреть было нечего, какие-то местные новости, дебаты, непонятные фильмы и песни с танцами.

Читать тоже было нечего.

Мырка легла спать.

Назавтра она съела утреннюю порцию напаренной каши, заварила следующую, спрятала ее в подушки и была готова к подвигам. Надела под сарафан купальник, спрятала доллары на дно шкафа, взяла в пакет хозяйское полотенце и пошла.

Пришлось пилить далеко, в городке не было пляжа, но часа через полтора Мырка вроде дотопала до места, нашла купающихся в скалах.

Было страшно жарко, приходилось сидеть в раскаленных камнях, прячась в жидкую тень, но Мырка была счастлива! Она купалась, сохла, купалась и, только уже когда солнце село, отправилась домой.

Пришла уже в темноте, поела, легла. Шкура горела огнем.

Назавтра пришлось сидеть дома.

Доллары лежали не так, как она их оставила. Но что было делать?

И потекли эти пустые дни с сожженной спиной, без денег, без новостей, без телефона. Мырка берегла его выключенным, чтобы через неделю узнать, когда С. И. положил деньги. Тогда гуляем!

Неделя прошла. Сергей Иванович держал свой мобильник вне линии связи. На карточке не было ничего.

Теперь она ходила на море рано утром и на закате.

В скалах, где купались отдыхающие, людей ее возраста не оказалось, видимо, где-то существовал еще и благоустроенный пляж, и Мырка его нашла – в противоположном конце городка.

Оказалось, что там тенты, то есть тень, только над лежаками, а лежаки платные. То есть находиться пришлось бы опять же под солнцем. Спасибо.

Вечерами можно было сидеть на скамейках в парке или на набережной, которая была отгорожена от скалистого берега балюстрадой.

Но там Мырка тоже стеснялась и ни с кем не решалась заговорить, все были парами или с компанией, счастливые сытые люди в хороших шортах и майках, а Мырка щеголяла в пестром халате и шлепках. Не надевать же черное шелковое платье (купленное в последний день в секонд-хенде), симпатичное, но не для жарких вечеров.

На карточке денег не появлялось.

Видимо, Сергей Иванович снова имел серьезные причины не платить Мырке. Или же, не дай бог, с ним что-то случилось.

А обратный билет был только через три с лишним недели!

Мырка отчаялась. Она вдруг начала вспоминать, как часто ее обманывали, как с ней обращался сам С. И. в годы их супружества и как к ней относилась та же Шуша.

Только мама, слабое, подневольное существо при раздражительном и суровом папе и ревнивой старшей дочери, не выносившей, когда Мырка ластилась к матери, а-ха-ха, что ты лезешь, чтобы погладили по головке, отстань, уродка, – только мама любила свою неудачливую, некрасивую дочку.

Сестра еще всегда делала замечания, если Мырка смеялась своим заливистым хохотом:

– Ну, закатилась! Тише ты, истеричка.

«Прохохотала свою жизнь», – думала Мырка.

Однако это странное существование шло своим чередом, приходилось растягивать каждый суповой пакетик на четыре дня, да и кашу надо было уже экономить. А чем платить хозяйке при выезде? Как ехать в аэропорт?

Вдруг полили дожди.

Запасливая Мырка взяла с собой и зонтик.

Тут уже можно было надеть черное шелковое платье, и, переодевшись и раскрыв зонтик, Мырка вечерком выбралась на очередную бесполезную прогулку, просто чтобы подышать свежим воздухом.

Она пошла вдоль набережной, потом свернула куда-то, печально двинулась по неизвестной уличке вдоль залива, в воде змеились отблески фонарей, пахло тиной, солью, йодом.

Похудевшая Мырка волоклась неспешным шагом, прохожих было мало.

Она шла и шла, а потом стала искать сухое местечко, где бы присесть. Устала с голодухи.

И вдруг она услышала взрывы хохота. Смеялись мужчины.

Мырка как раз проходила мимо кафе – на набережную были выдвинуты столики, за которыми никто не сидел, а внутри, в маленьком зале со стенами, сложенными из обтесанных камней, гомонила какая-то компания.

Мырка, не владея собой, приткнулась боком за стоявший почти на улице столик. Стул оказался мокрым. Но что делать!

К ней тут же подошел официант. Что-то спросил, склонившись. А, здесь ведь нельзя просто так сидеть. Сразу найдут и потребуют плату.

Мырка вдруг ответила:

– Кофе.

Официант сделал приглашающий жест в сторону зала, и Мырка тронулась следом за парнишкой.

В низком помещении было тепло. Повсюду горели свечи в стеклянных вазочках.

Мужская компания гоготала и пила пиво за длинным столом.

Это были явно не отдыхающие, а местные мужики, работяги.

Пришли отдохнуть после работы.

Они, перекрикивая друг друга, что-то рассказывали, кричали бармену, галдели, хохотали, и время от времени кто-то из них вскакивал и шел на кухню. Его провожали приветственными воплями: «Кува, кува, андро!»

И наконец (Мырка все еще ждала свой кофе) из внутренней двери вышел повар, неся поднос с жареной рыбой, а за ним, тоже с подносом, следовал тот самый, которому кричали «кува». Их встретил победный рев.

Подносы были водружены на стол, пошел пир горой. Что-то эти люди праздновали.

Мырка пила свою чашечку кофе не спеша. Ноги гудели.

Вдруг Кува встал и пошел к ней. И, указывая на стол, стал жестами приглашать Мырку. Мол, иди к нам, бабука.

– Бабука тр-бр-дар-дар-дар, – завопили мужики.

Что же, Мырка, взяв с собой чашечку, зонтик и сумку, села в конце их стола.

И ей навалили целую тарелку рыбы!

Стараясь не спешить, она стала глотать кусок за куском, еле успевая вынимать изо рта крупные кости. Она чуть не плакала от благодарности, сухая маленькая старушка в черном платье и со своей обычной прической – волосы стянуты резинкой на затылке, челка до очков.

Ей и пива поднесли. Она подняла бокал, смеясь от радости, со всеми перечокалась, выпила и стала вдруг хохотать. Они кричали бог знает что, она не понимала ровно ничего, но все равно смеялась, когда все смеялись.

У нее был тот самый, звонкий и раскатистый смех, которым она отвечала на любую шутку. Ее отличительная черта в молодости. То, что сестра пренебрежительно называла «завлекалочкой». Опять свою включила завлекуху.

Пиво ударило ей в голову, глазам было весело смотреть на этих здоровенных мужчин в свитерах и клетчатых рубашках.

Это явно были рыбаки.

Она их признала. По утрам на берегу открывался рыбацкий рынок, там с рассвета сидели неподвижные местные кошки (однажды после бессонной ночи, когда в первый раз выяснилось, что деньги не пришли и С. И. не берет трубку, Мырка в полном ужасе выбралась из душной квартирки подышать). Она пошла по набережной, как бы гуляя. Как отдыхающая. И, ощущая биение сердца и сухость в горле, как вышедшая на охоту, она шла вдоль рядов, высматривая, как торгуют рыбой и как кошки давятся брошенной им мелюзгой. Нам бы бросил кто.

И вот Мырка наконец пожрала рыбы. Сама как тощая прибрежная кошка, она ела и ела, хохотала и хохотала.

За ее кофе тоже заплатили мужики.

Когда все поднялись, она стала рыться в сумке (она носила теперь с собой ту сотню долларов), но рыбаки закричали по-русски: «Нэ, нэ, бабука, нэ нада!»

Однако случайное счастье никогда не повторяется.

Сколько раз Мырка ни проходила вечерами по той улочке мимо кафе (в черном платье причем), того хохота она уже больше не слыхала.

Кто-то там сидел, пил пиво, вдвоем-втроем. Не смеялись. Сезон шел к упадку, покупателей было мало.

Кончен бал, погасли свечи.

И рыбацкого рынка она стала стыдиться, даже мимо не хаживала, чтобы никто из тех мужиков ее не увидел и не стал бы навязывать ей рыбу по дешевке со скидкой – они же должны торговать и торговаться! Надо же им жить!

А есть ей уже было почти что нечего.

Но, как говорится, пришла беда – отворяй ворота.

И однажды случилось то, что Мырка в своих прогулках по парку наткнулась на цыганят, которые паслись у какого-то дерева. Они орали, подплясывали, тыкали замызганными ручонками вверх, один громоздился на другого и в таком виде тянулся к каким-то плодам, еле заметным в крупной листве.

Мырка как старшая подошла и сорвала фрукт, отдала детям, потом другой – и не заметила, как цыганята ее облепили, тыча ей под нос фанерку с какими-то кривыми буквами. Эта фанерка на уровне горла заслоняла собой все, что было ниже шеи, а руки цыганят, как муравьи, бегали и копошились вокруг Мыркиной сумки, где она хранила свою единственную сотню долларов. Мырка стала отвоевывать сумку, но как бороться с детьми? Фанерка буквально врезалась ей в шею, туловище не могло продраться сквозь облепившие его со всех сторон увертливые, судорожно дергающие сумку руки.

Они хотели снять ее с Мырки, но ремешок был не на плече, а на шее. А поскольку фанерка, видимо, не давала свободы этим пронырливым рукам, все хлопоты сосредоточились на сумке.

Мырка даже не могла кричать, настолько ослабела.

И вдруг стискивавшие ее руки отпали, фанерка исчезла, дети разбежались, а сумка зияла, расстегнутая настежь.

Они взяли всё.

Ни ключей, ни денег, ни очков, ни лекарств.

Паспорт и билет Мырка, слава тебе господи, хранила в чемодане.

Она стояла под деревом, плача, и машинально собирала с веток сладкие ягоды. И ела, трясясь и размазывая слезы по лицу. Платок носовой и тот унесли.

Хозяйка отнеслась к ее беде как-то хладнокровно. Ключ ей дала, посоветовала «гоу ту полис», иди в полицию.

– Олл май мани, – причитала Мырка, – блэк чилдрен… э литтл… вот маст ай ду… визаут мани…

В результате через день хозяйка переселила ее в подвал. Там был старый топчан, в углу закуток с унитазом и раковиной, но не нашлось ни единой розетки. Лампочки в патроне тоже не имелось, свет доходил через подслеповатое окошечко под потолком. Две простынки и бывалое ватное одеяло, а также три вбитых в стену гвоздя довершали дизайн этого интерьера.

Можно было бы считать, что это окончательное падение, но Мырка вдруг стала свободной, то есть легализировалась как нищенка.

Она больше не боялась хозяйки.

Денег за эту дыру с нее не требовали.

Владелица вроде бы утешилась на том, что Мырка обещала прислать ей долг из Москвы. Бумажку с огромной суммой ей выдали (хозяйка уточнила, что «за электричество», явно намекая на кипятильник, то есть опять-таки рылась в ее вещах, понятное дело).

Ну что же, бомжам-то приходится хуже, им и спать негде.

А у Мырки была и вода, и уборная, и, худо-бедно, постель, ура. И она стирала с себя, благо что неизрасходованное мыло лежало в чемодане еще с Москвы.

Остатки каши она заливала вечером просто водой и добавляла туда немного супового порошка. Утром ела, а что. Все-таки завтрак.

Но и этому скоро пришел конец.

И Мырка пошла в город голодная.

Она скиталась по окраинам, ища помойки.

Но там нечего было взять. Ни хлеба, ни выброшенных фруктов.

Тогда Мырка переместилась в район вилл.

Она двигалась вдоль каменных заборов, вдоль дворцов, стеной стоявших над набережной, и вдруг из каких-то ворот вышла тетка в головном платке, низко надвинутом на лоб, явно арабка. Тетка шла вперевалочку, из-под длинной юбки мелькали ее голые пятки и подошвы шлепок, а на руке у нее висела дубленка! Это в конце сентября!

Мырка как завороженная убыстрила свой неверный шаг (ее слегка водило от голода).

Опа! Арабка свернула в какие-то полуоткрытые ворота.

Мырка притаилась и смотрела в щель.

Арабка стояла тут же, рядом, и она возилась в помойном контейнере! Деловито перебирала пакеты, вытряхивала их.

Ничего не нашла.

Выпрямилась, посмотрела в сторону ворот.

Мырка скорее сменила позицию, потащилась прочь.

Арабка, покачиваясь, выплыла на улицу.

Обогнала Мырку.

Можно было возвращаться.

В помойном контейнере лежал на виду хлеб, половина каменного батона.

Мырка, склонившись, впилась в него зубами, сначала было сухо, но потом пошла слюна.

К ночи (чтобы хозяйка не видела) Мырка приволокла домой подержанную табуретку, куртку укрываться, далее пластиковое ведро, в котором лежал пакет с разномастными кусками хлеба и слегка побитый арбуз, и, наконец, старый фанерный чемодан, запертый на два замочка.

К нему Мырка нашла железный инструмент типа заостренной полоски (но не в помойке, а в парке у скамейки, где удалось даже поспать, наевшись плодов с того дерева).

Ночью в подвале было темно как в танке, и Мырка, поев размоченного хлеба, легла на свой продавленный топчан.

Наутро, расковырявши заржавленные чемоданные замки и проникнув в слегка заплесневелое нутро, Мырка обнаружила старинные, слегка окаменевшие, салфетки, вышитые дыроватые полотенца (чистый лен), пятнистую, тоже вышитую, скатерть, далее комок рваных кружев (видимо, бывший воротник), парусиновые очень маленькие туфли на резиновом ходу, бывшие белые, и, наконец, под грудой слежавшегося полотна, куклу.

Она была не просто старая, она была как после взрыва – вместо рук огрызки, одна нога без ступни, дыра в спине.

Но на голове ее плотно сидела шляпка, явно более позднего происхождения, связанная из синтетической веревки, точь-в-точь как мамина… И тоже пришитая к пеньковым волосам.

Мырка заплакала над этой куклой, сидела, трясясь мелкой тряской, и лила слезы.

Тут же ей пришло в голову сшить кукле платье с длинными рукавами и прикрыть ее раны.

Она обняла свое однорукое сокровище и сидела с ним, как сидела раньше с кошкой, утешаясь и забыв все свои беды.

Мамина кукла. Привет от бедной умершей. Она послала своей дочке этот подарок.

Потом Мырка опомнилась.

Сначала куклу надо было выкупать. Вымыть ей голову, ее свалявшийся парик.

Мырка налила в свое новое ведро воды и приступила к делу.

Пришлось отпороть шляпку и ее выстирать.

Намылив паричок, Мырка осторожно стала его промывать.

Парик тут же отклеился. Беда. Надо было осторожней.

Под париком открылась дыра, пустая голова, забитая намокшими газетами.

Вытащив этот, неожиданно очень тяжелый, комок, Мырка стала разнимать слипшуюся бумагу.

В ней были завернуты золотые вещицы – цепочки, кольца с крупными камнями, кулоны, брошки, серьги с белыми, переливчато сверкающими камушками, старинная камея.

Кто-то тайно хранил свои сокровища в кукле, какая-то старая девочка, и кто-то их искал, потроша папье-машовое туловище и разбивая руки-ноги. Потом старая девочка нашла свою изувеченную куклу и закрыла ее в древний чемодан. Недавно девочка умерла. Беззаботные богатые потомки велели слуге выбросить чемодан. Он туда тоже из брезгливости не заглянул. Таков был предполагаемый ход событий.

Газеты (их Мырка рассмотрела внимательно) были полувековой давности.

Столько же лет было и той кукле, которую ей когда-то купила мама и которую теперь сторожила и не давала в руки Шуша.

Далее можно не рассказывать о торжестве справедливости, о том, сколько ей дали в ломбарде за золотую цепочку, о том, что Мырка последнюю неделю жила в своей прежней комнате и ходила покупала подарки, кому – подругам, Шуше и Сергею Ивановичу (от которого так ничего и не пришло, да и бог с ним)!

Сокровища она теперь носила в специальном кошельке на длинном шнурке и на шее, прятала его под рубашку и дальше, под пояс брюк. Не купалась, а как оставить одежду? Ходила только в людных местах, жертва своих сокровищ.

«Богачам приходится туго, – думала Мырка. – Все время они думают, а не обокрадут ли их…»

Она позвонила Шуше, та плакала и говорила, что ты, сволочь, со мной устроила, просто умираю.

– Щас вернусь, – твердо сказала Мырка и получила в ответ матерное слово.

И она даже зашла на прощание в то заветное кафе, а там сидели молчаливые рыбаки (сезон почти закончился, рыба то ли не ловилась, то ли не продавалась, рестораны закрывались и т. д., наступало голодное времечко, и надолго, до весны).

Они приветствовали Мырку, одетую по местной моде в хорошую светлую курточку и белые брюки, они пригласили ее за свой стол, а она в ответ заказала на всех пива!

И смеялась весь вечер, звонко хохотала, второй раз за этот месяц, и они в ответ смеялись и что-то ей говорили, лезли целовать руки, бабука, бабука.

Надо сказать, что больше она не трогала своих сокровищ. Она их, как и раньше, обложила газеткой, сунула обратно в куколкину голову, приклеила паричок, затем пришила сверху шляпку. Замотала куклу тряпками и положила в чемодан. А в аэропорту отнесла к заклейщикам, и его обмотали синей пленкой. Она попросила только оставить снаружи кусок днища, чтобы не перепутать с другими чемоданами, так же упакованными. Не дай бог!

После легкой перебранки и недоумевающих возгласов заклейщик сделал что требовалось.

Кукла ехала как королева, чистая, в новом кружевном платье, придется ей заказать руки-ноги, думала Мырка.

Ее одолевали заботы, как теперь прятать сокровища от Шуши. Носить с собой? Продать и положить денежку в банк? А ну как инфляция или кризис?

«Богатому человеку приходится нелегко», – опять-таки думала Мырка, летя в самолете.

Мальчик Новый год

Ариша, клоун, и ее товарищ, мим Сеня, в канун Нового года стояли, разумеется, в пробке. Старый Сенин драндулет, «Мерседес» девяностых годов прошлого столетия, дрожал как припадочный в тесной компании таких же трясущихся и жужжащих средств транспорта. Сверху на все это стадо сеялся мелкий новогодний дождик с гвоздями. Вдобавок поле зрения Сене загораживал могучий троллейбус, и было непонятно, есть ли надежда стронуться с места.

– Я давно предлагала, – хрипло сказала Арина, – сделать такой перископ на машинах, как у подводной лодки: высунул его поверх всех, повертел и все увидел.

Молчаливый мим Сеня только пожал плечами, и от этого его голова, украшенная шапкой Деда Мороза с пришитыми кудрями, утонула в белом синтетическом воротнике.

Из машины слева на него таращился небольшой ребенок, поэтому Сеня, пожав плечами, специально надолго погрузился в шубу. Он уже минут десять играл для данного зрителя (родители этой его публики явно ругались на переднем сиденье, причем жена смотрела при том на мужа, а он на нее нет).

У самого Сени детей не было, как и жены, их с успехом ему заменяла почти неходячая мама.

Еще вчера к ней приехала так называемая Сенина невеста (так он называл пожилых маминых подруг). С утра же Сеня обтер маму водкой, переодел, несмотря на протесты, в праздничное кримпленовое платье (купленное тридцать лет назад и до сих пор ненадеванное), причем мама шептала, чтобы подруга не слышала: «Это я берегу до лучших времен, ты в своем ли разуме». А Сеня приговаривал: «Уже-уже».

«Лучшие времена» в ее трактовке (глаза в потолок, готовность к слезам) явно намекали на близкое погребение. Сеня упорно пресекал такое кокетство.

На прощание мама пустила пробный шар:

– Я все знаю! Гуляй, гуляй хоть всю ночь с ней (глаза в потолок, губы слегка дрожат).

Мама, причем, как в воду глядела.

Клоун Ариша, когда Дед Мороз Сеня толкнул ее локтем и кивнул на юного зрителя в соседней машине, тоже натянула со вздохом свою голубую шапку с пришитыми синтетическими косами и стала улыбаться налево.

Так-то она была совершенно лысая, как новобранец, потому что натягивать парики на свои естественные буйные кудри ей всегда было лень. Побрившись много лет назад, она плюнула на внешность, была свой парень в коллективе «Цирк приехал», сплетнями не интересовалась, всем улыбалась, все ее обожали, даже администраторша. В молодости у Ариши погиб любимый человек, гимнаст, и Ариша не смогла доносить беременность, всё.

Сейчас вот оба они с Сеней подрабатывали чем могли – Сеня даже загодя, в ноябре, основал свое агентство «Дед Мороз и Сн. недорого. Песни, хороводы, фокусы» и разместил по столбам объявления. Мимы в нашей стране, он это понял давно, никому не были понятны, даже лучшие из мира пантомимы вынуждены были использовать человеческую речь (Асисяй тот же). А сам Сеня, будучи убежденным узким специалистом, не пошел по этой легкой дорожке, а, наоборот, замолчал уже принципиально, но при том выучился фокусам у старого коллеги и теперь показывал по квартирам номер мирового масштаба – как Дед Мороз видит на своей шубе дыру и как он ее чинит невидимой иглой (предварительно с трудом вдев в нее несуществующую ниточку). Затем, закончивши ремонт (дыра исчезала, это уже был фокус), Сеня якобы вкалывал в свою ватную грудь иголку, вынимал из нее нитку, вытягивал ее вверх и – и тут смотрел в потолок: там оказывался надутый красный шарик! А Сеня доставал из воздуха еще и синий, и желтый, и фиолетовый шарики и все их раздавал присутствующим. Напрасно, что ли, он таскал с собой подарочный мешок, пузатый и легкий, как воздух…

Кроме того, Сеня брал на постой котов, чьи хозяева уезжали в отпуск. В данный момент у него проживало четверо хвостатых, кроме собственного Миньки. Мама обожала кошек, и они сразу, безоговорочно, располагались у нее на постели, причем соревновались за место в головах. Дело доходило до шипения и растопыренных хвостов. Минька главенствовал.

Что касается Ариши, то она вела кружок «Маленький клоун» и иногда участвовала в озвучании сериалов. У нее был низкий хриповатый голос, и ей доставались роли зловещих свекровей, нянь и мальчиков в пубертатном периоде. Три копейки в базарный день.

И она была благодарна старому другу за роль Снегурочки.

Тронулись, застряли, потеряли зрителя, нашли трех новых. Звонил мобильник от клиентов. Ввиду жары сняли с себя шапки.

Сеня посматривал на клоуна Аришу. Ее лысая, круглая головка с огромными прижмуренными глазами и носом-пуговкой напоминала голову какого-то новорожденного зверька.

– А! – сообразил Сеня. – Ты похожа на котенка! Я передерживал тут одного белого персика. Дуней звали, три недели ей было. Хозяева срочно выехали на свадьбу в Берлин!

Приползли наконец к серому блочному дому, долго искали парковку – люди уже (или еще) сидели по квартирам. Наконец, переодевшись по всей программе, наши актеры вылезли на дождик, Сеня в бороде и с мешком шариков, а клоун Ариша выступала в косах, голубом кафтанчике и белых сапогах – и под зонтиком. Потому что на плече ее висел футляр с баяном.

Случайные прохожие смеялись и махали им руками, снимали парочку на свои мобильники. Праздник, что называется, шагал по планете в виде этих двух немолодых артистов.

Дверь в подъезд стояла нараспашку. Доползли до верхнего этажа, вышли, поняли, что ошиблись. Лифт уже угнали. Надо было спуститься на два пролета вниз.

На лестничной площадке между этажами прямо на кафельном полу сидел малый в шапке и куртке. Рядом с ним стояла полупустая бутыль с чем-то ядовито-оранжевым и на бумажке лежало угощение – нетронутый бутерброд с колбасой, печенье и две конфеты. «Прямо как для бездомной кошки ему вынесли», – первое, что подумал Сеня.

– Эй, – сказала Ариша, – с Новым годом! Приветики!

Малый поднял на них безучастные глаза. Чистенький домашний пацан лет семи. Чистые руки. То есть если и бездомный, то недавно. Под сапогами, правда, натекло. Стало быть, пришел с улицы. Но давно, лицо уже высохло.

Ариша была наблюдательной по профессии. Их этому учили, что актер должен уметь видеть все.

Она и увидела сразу все, даже то, чего не знала. Сердце ее сжалось. Вот кто был похож на брошенного в воду котенка.

– Ну… и что мы тут делаем? – бестолково спросил Сеня.

Парень смотрел в пол.

– Ты чего не дома? – наконец сформулировал Сеня.

Малый не ответил. Он явно был ошарашен появлением настоящего Деда Мороза.

Ариша сказала:

– Хочешь, пошли с нами?

Тот опять не ответил, даже вжал голову в плечи.

– Давай-давай, вставай, пойдем, – захлопотала Ариша. – На лестнице не надо сидеть, ты что. Угостим тебя!

– Мама не разрешила ни к кому ходить и ничего есть. Сказала, только в милицию, – пискляво ответил мальчишка.

Сеня кивнул. Воля матери для него была главным мотором в жизни человечества.

– Ну а мама-то где твоя? – спокойно спросил Сеня.

– Она умерла, наверно, – без выражения отвечал пацан.

– То есть как это «наверно»?

– Я еще не знаю, – жутко сказал мальчик.

Какой-то сюр, содрогнулась Ариша. Что он такое говорит?

– Так. – Сеня, нормальный человек, не верил ни в какую мистику. – Говори, что произошло. Мне, Дедушке Морозу, ты можешь сказать.

Малый поднял на него свои сухие глазки и ответил:

– Она сказала, иди в милицию, я умираю.

– А какой телефон у вас?

– Нету, – произнес мальчик.

– А где, где вы живете? – вмешалась Ариша.

Он не ответил.

Сеня предупредительно поднял руку в красной варежке и сказал:

– Мне он скажет, отойди.

Ариша отодвинулась, даже повернулась спиной.

– Мы живем вон там, – после паузы ответил ребенок и махнул рукой в сторону окна. – Там, на первом этаже.

Опять зазвонил мобильник. Сеня ответил:

– Мы уже здесь, и с нами Новый год! Открывайте дверь! Новый год спешит!

И взял за плечо пацана:

– Всё, пошли. Я про тебя уже предупредил. Ты у нас теперь Новый год, понял? Видишь, нас уже встречают. Смотри, как много людей!

Внизу распахнулась дверь, и на площадку высыпали первые зрители – бабушка и двое малышей.

– Ты умеешь «В лесу родилась елочка»? – строго, как учительница, спросила уже снизу клоун Ариша. Она спускалась первая.

С этим парнем надо было разговаривать официально, иначе он не пойдет.

Мальчик ответил, упорно стоя наверху лестницы:

– Ну.

– В лесу она росла, понял? Зимой и летом стройная, – продолжала она. – Ну?

Сеня подождал и воскликнул:

– Зеленая! А?

Ответом было молчание.

Сеня сзади зашептал Снегурочке в косу:

– Слушай, ты смотри, он же не может… Он же не в себе.

– Музыка! – решительно отвечала она и тут же приостановилась, достала баян из футляра, отдала тару Деду Морозу и завела, стоя на середине лестницы, знаменитый «Марш энтузиастов».

Под музыку парень пошел. Видимо, это напомнило ему нормальный детский сад: Дед Мороз, Снегурочка и баян.

В квартире пахло хвоей, пирогами с капустой и старыми газетами: видимо, только что распаковывали и вешали игрушки.

– Что вы поздно как! – заявила бабушка.

– Ну вы же звонили! – возразил Сеня под музыку. – Мы в пробке стояли.

– Надо с утра было трогаться! – назидательно сказала бабушка.

– Через год учтем, милая вы моя дама! – галантно пропел Сеня, и бабушка буквально расцвела, провела рукой по завивке и вздернула подбородок.

А Сеня теперь обратился к детям:

– Здравствуйте, дорогие ребята! Ну? Что надо сказать?

Малыши растерялись, во все глаза глядя на Дедушку Мороза. Малыш на всякий случай тихо сказал «шпащибо». Маленькая девочка даже приготовилась заплакать от страха.

Бабушка живо взяла внучку на руки, незаметно вынула из ее рта большой пальчик, ответила за всех и позвала:

– Игорь, Алла!

Вышла мать семейства в халатике, сзади немного позже замаячил дородный папа в майке с бретельками и в длинных семейных трусах. Жара в квартире стояла нешуточная.

Жена, как водится, шикнула на мужа, тот исчез. Из распахнутой двери супружеской спальни доносился гомерический хохот телевизионной публики.

Затем хозяин явился миру в той же майке, но в спортивных штанах «Адидас» китайского производства.

У Деда Мороза и Снегурки шла работа, они продвинулись в большую комнату, где маячила сверкающая огнями елка, дальше Сеня начал показывать свои самые простые фокусы – соответственно аудитории.

Они не оглядывались на прихожую, где столбом стоял приведенный ими мальчишка. Не надо, чтобы он чувствовал себя под охраной! Здесь у них обоих срабатывал древний актерский инстинкт – не удерживать, не хлопотать о зрителе, а забыться так, чтобы заставить и его забыть обо всем.

Уже пора было водить хоровод и раздавать подарки. Сеня протянул одну руку девочке, другую бабушке, клоун Ариша пригласила в круг папу с мамой, а сама заиграла «В лесу родилась елочка».

Сеня поймал момент и произнес как тост:

– А теперь, дети и взрослые, кого мы привели: это явился маленький Новый год! Он пришел к вам первым, у него на земле никого нет (Ариша сильно толкнула Сеню в бок, баян ёкнул), поэтому давайте примем его как дорогого гостя, угостим всем вкусненьким! Чтобы будущий год у нас был хорошим и веселым! Иди сюда, Новый год!

Сеня вышел в прихожую, взял мальчишку в оборот, стащил с него шапку и куртку, поставил его рядом, протянул ему руку, потом сам ухватил его неподатливые пальцы в горсть, и все медленно пошли по кругу, распевая «В лесу родилась елочка».

Но взрослые – бабушка, мама и папа – почему-то все смотрели на пацана, автоматически передвигаясь. Он, оказывается, плакал, идя в хороводе.

– Что-то Новый год у нас пока что скучает, никого еще не знает, не познакомился ни с кем, – закричал Сеня. – Как тебя зовут, малыш?

Тот молча, сжавши рот, плакал.

– А, тебя зовут Новый год? – отчаянно и весело провозгласила Ариша.

Кое-как они закончили выступление, усадили детей за стол, мать стала накладывать угощение, отец открыл шампанское, а на кухне тем временем бабушка отдала артистам деньги, пакет с теплыми пирожками и поднесла по рюмочке – и по тарелочке с салатом оливье, винегретом и холодцом. Сыр, колбаса и хлеб прилагались. За сегодняшний день это был пятый совершенно идентичный продуктовый набор.

Вошла мамаша, кивнула на прихожую, где мальчишка опять стоял столбиком спиной ко всем и, видимо, сдерживался изо всех сил, задирал голову, чтобы не плакать. Мало того, он уже успел надеть свою куртку и шапку.

– Че это он? – спросила мамаша. – Не ел вообще.

– Да у него мать умерла только что, – отвечала Ариша и сняла шапку с косами.

– Где? – изумилась хозяйка, глядя на ее лысую голову.

– Мы не знаем. Здесь где-то в соседнем доме они живут. Она его послала в милицию, сказала, что умирает и чтобы он ни к кому домой не ходил. Мы его на лестнице нашли. Ему там уже угощение на бумажке вынесли.

– Иго-орь! – заорала хозяйка, как сирена «Скорой помощи».

Он явился довольно быстро, утирая рот. Тоже выпучился на Аришу.

– Одевайся, пошли. Там его мать умирает (это она сказала тихо-тихо).

Когда он выкатился, хозяйка объяснила:

– Он-то вообще ветеринар, но он хирург был. Раньше, до суда. У него больная умерла на столе, эти подали на суд. Мы всё продали, дачу, «Жигули». Присудили ему больше не практиковать. Он теперь лечит собак и кошек.

– Кошек? – живо заинтересовался Сеня. – Вот как раз у меня у Миньки…

Ариша его сильно толкнула в бок.

Выбрались из подъезда, ветеринар нес чемоданчик. Остановились на первом этаже дома напротив, у обшарпанной двери. Ключей у ребенка не оказалось. Звонили к соседям, раздобыли стамеску, на площадке собралась уже маленькая толпа, шелестела:

– Хозяйка сдала комнату этим вот, деньги взяла и неделю уже где-то гуляет. А у самой телефон за неуплату отрезали, к нам ходила.

Остальные кивали, подтверждая.

– А запивает, может у жильцов что и вынести. Говорит: «Я и так с вас мало беру, пусть будет в счет оплаты».

Ветеринар вставил стамеску, аккуратно открыл дверь.

В маленькой комнате женщина лежала на диване. Игорь тут же оказался со стетоскопом на груди, открыл ей один глаз, прижал пальцы к сонной артерии. Поднял с пола упаковку таблеток, покачал головой. Порылся в чемодане, достал ампулу, сделал укол. Послушал больную, вздохнул:

– Надо «скорую». Жаропонижающее при интоксикации дает быстрое падение давления и иногда коллапс.

Сеня набрал номер на мобильнике.

Подождали. Тихий хрип вдруг донесся с дивана.

– Ну хоть так, – сказал ветеринар.

– Ты врач! – подтвердила Алла.

Сеня после долгого ожидания сообщил:

– Говорят, в ближайшие два часа «скорую» ждать не приходится.

Парнишка сидел в углу на корточках, издали глядя на неподвижную мать.

– У нас же есть машина! – воскликнула Ариша. – Сенечка!

– Так без направления ее в больницу не возьмут, – покачал головой ветеринар Игорь. – Ладно, я сейчас выпишу, у меня пустые есть. Беру ответственность на себя.

Опять порылся в чемодане, достал бланк с печатью.

– Как мамы фамилия, имя и отчество?

Мальчик ответил.

– А тебя как зовут? – обратилась Алла к малому.

Он из угла пискнул:

– Никита.

Потом они завернули больную в одеяло и понесли в машину под крики Игоря:

– Голову, голову ниже!

Когда женщины вернулись в квартиру, Алла спросила:

– Слушай, Никита, а твоя мама где работала?

– На оптовке.

– О! О-о-о! Знаем.

– Он сказал, уйдешь, уволю.

– Вот! Я там тоже вкалывала, когда сам был под судом. При температуре минус двадцать. До сих пор мизинец скрюченный. Ну скажи, Никитка, что ты будешь здесь один сидеть, правда? Мы с твоей мамой, знаешь, подруги. Так сказать, по несчастью. Собирайся, идем к нам. Маму вылечат, ты не думай. Мой Игорь очень хороший доктор, он и к собакам относится как к людям. А там лечить умеют, в его бывшей больнице.

Ариша сняла руку с плеча Никиты.

– Да! И вы тоже пойдемте к нам, все же Новый год скоро, – спохватившись, предложила ей эта Алла.

Дамско-детской компанией они встретили Новый год, наелись, выпили, попереключали программы, потом бабушка уложила детей спать.

Ближе к двум часам ночи вернулись мужички с рассказом. Их больную сразу же, минуя приемный покой и все церемонии, положили в реанимацию. Дежурный врач оказался Александром Анатоличем, корешем Игоря. Обещали лично проследить.

У Игоря блестели глаза. Он выглядел как боевой генерал, выигравший сражение.

Алла сказала со вздохом:

– Да, были мы хирург и педагог. А теперь ветеринар и няня у богатого школьника…

– А я был артист, – вдруг заявил Сеня.

И он показал свой знаменитый номер с зашиванием дырки и поклонился горячим аплодисментам.

– Слушай, – вдруг сказал Игорь. – Что-то у меня сердце не на месте. Свези-ка ты меня еще разок в больницу.

– Ты много-то там не пей с Анатоличем, – напутствовала его прозорливая жена.

Потом вошла бабушка и сказала:

– Простите, как вас величают?.. Ариадна Александровна, вы не беспокойтесь, если что, где двое, там трое. Я вон росла со своей двоюродной сестрой, когда у меня мать с отцом увели органы. Меня они удочерили. И лучше, чем покойная сестра, у меня никого не было.

Она даже заплакала.

– Да я Никитку не брошу, вы что, – возразила Ариадна, взволновавшись. – У меня тоже ребенок должен был быть.

А мальчик Новый год тем временем лежал на раскладушке и глядел в окно. Спать было нельзя. Все время шли взрывы, испуганно лаяли собаки, грохотали петарды, с воем взлетали ракеты, сверкало и переливалось небо.

…К середине ночи мама Нового года очнулась в реанимации, заплакала, забеспокоилась и решила встать. Спустила ноги с высокой кровати. Раздался вой, вошла медсестра.

– Больная! Вы что! – закричала сестра. – У вас же датчики, капельница!

– У меня сынок на улице, – заплакала эта больная. – Один, маленький, на улице… Надо найти…

Сестра с криком «обождите, бол-л-льная!» побежала в ординаторскую, сразу же двое врачей очень прямо встали у изголовья мамы Нового года, и, пока медсестра готовила укол, Игорь все говорил, что ваш Никитка у меня, он уже спит, у меня своих двое, парня покормили, за ним смотрят моя жена и теща, адрес я оставляю… Сколько здесь будете лежать, столько он у нас будет жить, не беспокойтесь. А вот этого не надо!

Потому что она приподнялась и поцеловала ему руку.

…Двое людей той ночью с надеждой смотрели в окна, где сверкало и грохотал фейерверк, – мальчик Новый год и его мама.

Дорога Д.

Д. раньше был малоподвижен, вял, молчалив, неинтересен никому.

Да и трудно ждать от не умеющего заработать человека какой-то прыти, хитроумных планов и расчетов, да, не приходится.

А без этого сиди в своей выгородке с компьютером, пышно называемым «рабочей станцией», сиди именно как рабочая сила, толки воду в ступе по восемь часов в день и марш на метро и в дом.

К тому же неожиданно подступает разрушительная болезнь, съедает кожу, тело под рубашкой и штанами, ночами чес до крови, а когда приходит сознание, дело сделано, кровавые проплешины, даже язвы.

Спал догадался в резиновых перчатках, от этого и кисти рук воспалились, так что приходилось натягивать рукава свитера до костяшек пальцев.

Но вот однажды, собираясь в ноябре в отпуск, этот одинокий труженик Д. (а одинокий потому, что ни перед кем он не мог снять даже рубашки) – Д. поневоле услышал из-за перегородки телефонный разговор одной общительной, громкоголосой коллеги, она очень живо и с большим восторгом рассказывала о волшебной стране, где все дешево, аборигены доверчивы и добры, еда растет прямо на берегу моря и т. д.

И хотя Д. ей, как и всем остальным женщинам в офисе, не доверял (подозревая их в желании посмеяться – «а ведь жарко, что вы, Д., в свитере?»), но информация его как-то вдохновила.

Готово!

Он еще больше затаился, дома обо всем узнал по Интернету (а не на работе, там эти функции были отключены), собрал в блогах, то есть на всеобщей коммунальной кухне, все данные – попутно погрузившись, как всегда, в сплетни, клевету, смешную борьбу самомнений, пролистав трогательные фотографии детей и животных и жуткие кадры катастроф – и, опомнившись и тяжело вздохнув насчет потраченного времени, он скопировал сведения о маршрутах и стоимости билетов, выбрал вариант и начал действовать.

Назавтра по телефону он нашел приемлемое по ценам турбюро и уже через две недели поехал в ту самую волшебную страну, о которой шла речь, был потрясен, сидел на берегу моря среди утесов, величественных камней, плыл по полноводнейшим рекам – и его душевные раны стали затягиваться, получшало и здоровье, и Д. вернулся домой, полный грандиозных планов.

Надо сказать, что он жил в двухкомнатной квартире вместе со своей матерью, которая исполняла все обязанности, то есть мыла, скребла, стирала, готовила, ходила на свою немудрящую работу, сына обихаживала по какой-то пчелиной обязанности, очень любила его, вероятно, но она оскорбляла его одним своим видом. Болела, вылезала в несвежем белье, в грязноватом халате, а пятки! Голые пятки людей его особенно сводили с ума еще с детства. И чужие ногти на ногах!

Многие дети стесняются внешности и поведения своих родителей, даже брезгуют ими, и это очень важная составляющая семейной жизни.

Когда младшие наблюдают немытых, нечесаных, опухших со сна, жрущих у телевизора, икающих и пердящих старших, они не видят себя, не видят, как выглядят сами, – а с ненавистью наблюдают только безобразие семьи, того мира, в котором им приходится жить.

Многие судьбы детей бывают исковерканы этим неприглядным существованием в быту, многие души рвутся из этого затхлого, немытого и нечесаного мира туда, где все сверкает, блестит, где все другое.

В то время как родители ищут это сверкающее и иное на экране телевизора, пытаясь его копировать при выходе из дома, приводя себя в порядок на пороге, но не следя за своим домашним видом, дети видят именно этот затхлый, обвисший, грязноватый бытовой образ.

И стремятся вон из жилища, летя навстречу другой жизни, где все как в глянцевых журналах, новое, чистое, красивое – или грубое, модное, пятнистое, класс!

Дети хотят жить только там, в том идеальном мире, мире быстрых радостей, восторгов, модных одежек и гремящей музыки, в мире свободы, доступ в который требует иногда платы всей жизнью.

Наш мальчик Д. не смел, не мог, не давал себе право жить в том, другом, блестящем мирке, который был доступен многим его нормальным (с точки зрения поверхности кожи) сверстникам.

Так, к примеру, Д., еще будучи старшеклассником, когда услышал однажды про фейс-контроль в ночном клубе, то замер и больше уже не надеялся ни на что.

Он знал, что его никуда не пустят, что он пария, хотя лицо у него было абсолютно чистое, а на кисти рук можно было надвинуть манжеты рубашки.

Но, как известно, внешность человека гнездится внутри него, и с этим ничего не поделать.

Он не жалел свою мать, особенно когда она болела, он просто выполнял ее просьбы, холодно, брезгливо. Он почему-то думал, что его болезнь – это наследство именно от матери, от ее образа жизни, от ее нездорового тела, такого некрасивого, даже безобразного, от этих домашних затхлых тряпок.

И вот он побывал в другом мире, в волшебной стране.

Там люди мылись дважды в день, носили аккуратные одинакового вида одежды, ходили в шлепках, но с чистыми ногами, и хоть хижины у них были неказистые, а быт нищий и грязный, но сами-то жители ухитрялись при этом сохранять в любое время жизни свою немудрящую традиционную аккуратность! Не говоря уже о том, насколько живописно все это выглядело, даже пыльные улицы и ветхие древние стены с облупившейся штукатуркой! Эти озера, города, могучие пыльные деревья, белые рубашки!

Приехав после отпуска домой, он настойчиво и хладнокровно стал добиваться от мамаши разъезда.

Потому что там, в раю, он узнал людей, которые жили как пенсионеры-рантье, то есть сдавали свои квартиры на родине и на эти денежки-то и существовали в чужой стране, хоть и ужимаясь, но в пределах нормы. Не хуже чем дома, но воздух! Пейзажи! Путешествия! Правда, змеи, скорпионы и поносы, грязь и комарье, но на войне не без урона.

Тут надо сказать, как все это восприняла его мать.

Вообще любые попытки младшего поколения нарушить жизнь семьи, уклад, способ питания или местоположение квартиры – такие попытки воспринимаются старшим поколением очень тяжело. Приходят разные мысли о том, что молодые хотят заграбастать себе все будущее, при этом не оставивши места для предыдущего поколения в этой своей новой жизни.

И в результате у старших, как правило, создается четкое впечатление, что их грабят, унижают, ими пренебрегают, и, наконец, что их бросят, то есть никто не приедет ухаживать за больными, никто не подаст стакана воды умирающему. И тогда наступит самое страшное, придется сдохнуть в одиночестве и лежать, напрасно ожидая погребения.

И можно себе представить, какие мысли о будущем начинают роиться в бедных головенках еще молодых стариков, им представляется одинокое голодное существование, без права получить стакан воды в момент ухода, да что там, без права на могилку!

Трагедия.

Но наш одинокий труженик Д. взялся за дело с упорством отчаяния, он ни единым словом не обмолвился о своих планах, он придумал такую версию, что хочет жениться, но что жить вместе и молодой семье и старой мамаше будет очень трудно. В доказательство он даже привел домой одну женщину с работы, старше себя лет на пятнадцать, она трудилась у них в офисе уборщицей, и ничего лучше нельзя было придумать.

Женщина эта была жительница дальнего Подмосковья, пассажирка ранних электричек, слегка пьющая, не особенно умная, и она не поняла, зачем ее зовут познакомиться с мамашей, всполошилась и накрасилась со всей возможной щедростью.

Явление этой слегка смущенной и нетрезвой Раисы Ивановны произвело на мать сокрушительное впечатление, она просто рехнулась, перестала спать, рыдала и все время консультировалась с родней. Взяла бюллетень по давлению, сидела сторожила дом!

Сын как бы вынужден был объяснить свою логику, он в конце концов, после длительных материнских монологов, якобы признался ей, что со своей болезнью он не может рассчитывать ни на что другое, спасибо, что Раиса Ивановна живет с ним, он даже намекнул, что Раиса Ивановна беременна.

Мать еще поплакала, попринимала лекарства, опять обзвонила всех родственников, и в результате произошел неожиданный каскад визитов из глубинки, понаехали знакомые дальних родственников, да не одни, а с дочерьми и племяшками, с хорошенькими девушками, живущими где-то в тьмутаракани, каждая из которых готова была жить с таким инвалидом, потому что внешне Д. был очень симпатичный парень, хотя и носил всегда водолазки по горло до ушей и рукава до начала пальцев.

И это как бы происходил наяву и в наше время сказочный сюжет о принце-чудовище и сватовстве к нему всего наличного состава знакомых красавиц.

Всем им, а перебывало их в Москве уйма, казалось весьма романтическим приключением выйти замуж за такого замечательного человека, страдающего тяжелой болезнью, и переехать в результате в столицу. Сказка!

А поскольку в народе бытовало мнение, что все кожные заболевания суть не что иное, как неудовлетворенность, вылезающая наружу в виде прыщей, то родня Д. посчитала, что только любовь (т. е. семейные регулярные половые сношения) излечат это Чудовище.

В конце концов обозленный Д. сказал матери, что если они скоро не разъедутся, то через месяц он женится на Раисе Ивановне и приведет ее к себе в комнату.

Мать ответила, что никогда в жизни не пропишет эту женщину, а что без прописки она может находиться у него только до 23 часов, и потом будет вызвана милиция. Мама ходила к адвокату по жилищным вопросам.

Д., который тоже консультировался со своим юристом на работе, ответил на это, что у Раисы Ивановны будет ребенок, и вот его-то, этого ребенка, Д. по закону имеет право прописать, а затем прописать и других детей Раисы Ивановны, которых он усыновит, а их у нее двое, допризывники пятнадцати и семнадцати лет прямиком из деревни.

Мать не отвечала ничего. Она была потрясена.

Через некоторое время Д. привел риелтора Кариночку.

Кариночка славилась своим умением слушать.

Мать ей долго твердила, что сын сошел с ума и его надо класть в дурдом.

Она повторяла как заведенная, что эта женщина, эта Раиса Ивановна, проживающая в дальней деревне, очень быстро выпрет Д. из квартиры, приведет своего постоянного хахаля, который у нее точно есть (имелась в виду та мысль, что от кого это поголовье детей?), и тогда матери придется обратно жить с выгнанным Д., но уже не в двухкомнатной квартире, а в однушке.

Мудрая Карина, которая много повидала на своем веку, молчала и ничего не говорила, пока не наступила пауза.

Тогда она объяснила матери, что размен в случае несогласия сторон может быть осуществлен и через суд, и тогда вам придется получить не однокомнатную квартиру, а, возможно, и комнату в коммуналке. Все зависит от решения суда.

Мать кивнула, как будто давно это знала. Глаза ее были сощурены, они как бы глядели в будущее. Голова кивала. Ум временно покинул свое обиталище, так сказать. Во всяком случае, слов не было, раздавалось только сиплое дыхание.

Возможно, мать готовилась кого-то стукнуть. Может быть, даже себя и по лбу.

Тогда Карина немедленно перешла к цели своего выступления и сообщила, что у нее есть варианты вместо той двухкомнатной квартиры, которую старая мать считала настоящим сокровищем своей жизни и которая действительно была немаленькая и находилась в хорошем месте, почти что в тихом центре.

Карина сообщила, что у нее в картотеке уже есть на примете две однокомнатные квартиры, одна из них ближе к Преображенке, у нее только имеется один маленький недостаток, она в блочном доме на пятом этаже без лифта и рядом дымят два завода, один из которых выпускает резиновые сапоги и шины для велосипедов, а второй имеет круглосуточно работающий литейный цех.

Но у этой квартиры есть свое преимущество, потому что имеется небольшой балкон, который выходит на речку Яузу, в которую названные предприятия спускают свои сточные воды. Это тоже недостаток, запахи.

Но квартира выходит на солнечную сторону, то есть летом там очень жарко и светло.

Но если открыть окна, то опять-таки под ними Яуза.

Правда, есть надежда, что дом признают непригодным для жилья, там сгнили все коммуникации, и может так случиться, что лет через десять его снесут и жильцам тогда дадут хорошие квартиры в Подмосковье, в новых районах, где много зелени. Как раз для пенсионеров.

Мать горько и язвительно засмеялась в ответ, еще крепче сжавши кулаки и не глядя ни на кого. И это была вполне справедливая реакция, каждый ущемляемый в своих правах так бы реагировал!

Вторая квартира, продолжала невозмутимая Кариночка, гораздо ближе к центру, она побольше и находится примерно в таком же месте, что и теперешняя квартира. То есть в тихом центре.

– Хотите, я вам покажу оба варианта, – закончила свою речь Карина.

Мама не хотела, но Карина провела с ней работу, и в следующие же выходные она на своей машине отвезла мамашу сначала в ту квартиру рядом с двумя предприятиями (воздух понятно какой, а затем подъезд пятиэтажки, заплеванный, усеянный жвачкой и окурками, а дальше еще хлеще, квартирка на чердаке, черные потолки в санузле и на кухне, хлам повсюду и гордый алкоголик-хозяин).

После чего совершенно подавленная мама была доставлена в ту квартиру, которая якобы находится в тихом центре, на самом деле это был район Автозаводской, но квартира оказалась с евроремонтом и кухонной мебелью, и мать с восторгом разглядывала эту чужеродную, какую-то иностранную обстановку, как из мексиканского сериала, ей понравилось буквально все, она замечтала о новой жизни без тряпья, хлама и гнутых кастрюль (блестящая посуда прилагалась к кухне, удар в цель).

Карина как бы между делом заметила, что квартира уже вывешена в Интернете и может уйти быстро.

Мамаша поняла, испугалась и на все тут же согласилась.

Сыну она охотно и не без назидания уступила ту квартиренку на задворках галошного завода с видом на поганую речку, сам набивался!

– И ко мне со своей Раиской не ездий! – в заключение сказала мама. – Дураком был, дураком и остался.

Все было оформлено довольно быстро.

Д. хорошо знал что делал, и дальше действовал опять-таки с помощью той же риелторши Карины, которая оказалась замечательно умным и трезвым человеком, в прошлом она была кандидат физико-математических наук в Тбилиси, но жизнь выдавила ее в Москву и вынудила заняться этой довольно тяжелой работкой – где она и применила свой выдающийся ум и решала все проблемы честно, однако остроумно.

И эта добрая Карина помогла Д. и еще в одном деле, то есть с помощью своих коллег по оружию, боевых бандиток Светы и Светы, она нашла двух квартиросъемщиц на квартирку Д., двух иностранок-предпринимательниц, которым плевать было на галошный запах и жуткую экологию, им нужно было залудить офис.

Они пришли, посмотрели, кивнули и заплатили за полгода, и Д. уехал в обетованную страну.

Забегая вперед, надо сказать, что в следующее свое посещение родины Д. наведался в эту квартиру – и вместо тесной кухни, прихожей и комнаты в восемнадцать метров он увидел огромный кабинет, увидел замечательный евроремонт, офисные столы с вычислительной техникой и жалюзи на раскаленных окнах!

Бабы опять отдали ему деньги за полгода вперед, причем все коммунальные услуги сами оплатили за эти же полгода, свет, вода, газ, телефон – и счастливый богач, бездомный бомж Д. поселился на даче у своей общительной сослуживицы, которая на этот месяц уехала отдыхать и была рада аккуратному и непривередливому постояльцу, ему было поручено поливать газон, ухаживать за цветами и кормить котопса Якова, существо полосатое, дикое и свирепое, блестящего мышелова. Гладить его можно было только веником, голую руку, даже с едой, он способен был цапнуть. Д. быстро завоевал уважение кота Яши, и тот по собачьей привычке даже шлялся с ним гулять.

Выяснилось, к слову сказать, что бывшие коллеги уважали Д. за его педантизм, аккуратность и верность слову. И затем Д., передаваемый из рук в руки, провел еще два месяца по другим адресам, ухаживая вместо хозяев за оставленными собаками, котами, птичками, бабушками и кактусами.

Сезон дождей на его новой родине закончился, можно было ехать.

К матери он не наведывался и даже ей не звонил.

А она не знала номера его мобильника, так что все было прекрасно.

Надо отметить, что круг общения у Д. весьма расширился, он и на родине теперь ездил в гости, ужинал в кафе с новыми знакомыми – это были друзья, приобретенные за те полгода, которые Д. провел в раю, временные посетители Эдема.

Д. там вел себя как гостеприимный хозяин этих мест, водил людей по храмам и архитектурным памятникам, возил в далекие места.

Образно говоря (да и фактически), он за это время частично сменил кожу, но не это было главное: таясь ото всех, Д. гордился своей новой жизнью, он воспринимал ее как огромное духовное событие, ни много ни мало.

Д. жил в бедной хижине почти на пляже, в кокосовой роще, он начал изучать быт и язык местных мужчин – контакт с женщинами (кроме проституток) тут был запрещен.

Он даже начал вести дневники, и наконец, после многих посещений храмов, в особенности тамошних лекарей и знахарей, он был допущен в другие сферы общения.

Попутно он стал питаться только сырым.

И то ли под магическим воздействием бесед с учителями, то ли в результате такой радикальной перемены места и способа существования (и смены образа мышления) больной начал менять кожу, счастье.

Его постоянная замкнутость, его серьезность и неторопливость, неумение зарабатывать здесь пришлись как раз к месту. Учителя его, правда, отличались еще и мягкостью, доброжелательством по отношению к любым посетителям.

Этого он тоже постепенно должен был набраться, терпения.

Поскольку Д. довольно часто принимал и гостей из России, то приходилось неохотно, через пень-колоду, рассказывать о своей вере – не всем, а тем, к кому он чувствовал расположение, особо избранным.

Он не скрывал, что стал теперь ашвимитом. По обычаю храмовых прислужников он бесплатно раздавал приезжанцам тощие брошюрки, ничего не гнушался, то впрямую просил, а то намеками увещевал, что при посещении святынь надо вносить свою лепту на поддержание их.

Водил группы во внешние дворы, не пускал любопытных внутрь. Много заплатившим туристам он ночью все же давал возможность недолго постоять во внутреннем дворе.

Упоминал за чашкой чая, правда, скупо, о своих пеших странствиях по джунглям и горам Кампучии или Восточного Китая. Мог предложить – не всем – нефритовые и аметистовые скульптуры, копии детородного органа бога Ашвимы, символа всего зарождающегося в мире. Их надо было всегда носить при себе.

Платить предполагалось не Д., а храму, но он принимал деньги, если у людей уже не было времени, и скрупулезно их относил учителю.

Еще он рассказывал, в частности, о том, как протекает жизнь религиозных центров, о том, что когда туда идет поток молящихся, то это означает, что в храме вырос, появился, обосновался учитель, впоследствии святой, и если к нему тянутся пилигримы, паломники и последователи со всех концов мира, то тогда его называют «дуду», что означает старец и мудрец. И его жизнь, а особенно его кончина становятся для такого храма основой существования.

После ухода дуду остаются его мысли, собранные в брошюрки, которые охотно раскупают новые верующие, и чуть ли не спят на них, чуть ли не носят с собой везде, причем под одеждой. А уж изображение его и маленькие статуи распродаются очень хорошо.

Д. как раз был свидетелем жизни такого дуду и старался не пропустить ни единого дня – так что в конце концов был замечен и приближен. В частной беседе старец велел Д. вставать с рассветом, идти в лес и слушать птиц, это было главное условие. Слушать птиц и начать понимать их язык!

Старец настаивал на том, что именно птицы скажут самое важное, выдвинут главную мысль. Это будет мысль, за которой нет никаких вещественных образов, это будет пустая, наполненная вечностью мысль, и если ее удержать хоть ненадолго, к верующему может прийти главное, по сравнению с которым все остальное – просто пыль. Д. начал вставать затемно, шел в ближайшие заросли, и опустившись на колени в лесную труху, выслушивал сообщения ворон и непонятных тихих свистушек, а какая-то птица периодически орала человеческим голосом со сварливыми интонациями: «А, а, ааа!» Д. слушал все это с замиранием сердца, затем он шел к своему дуду и там безмолвно в самом углу храма сидел до ухода старца.

Каждый раз оставляя свою лепту.

Так проехало время, мощно тронулось, замелькали рассветы, птичьи проповеди, затем старец призвал его и велел голодать двадцать один день!

С огромной радостью уже порядком полегчавший Д. перестал есть вообще, и это оказалось важнейшим делом. Ничто другое, кроме голода, так не возвышает человека над самим собой, не делает из него бесплотное мыслящее «я».

Нечего и говорить, что Д. с честью выдержал это испытание, истощал, посветлел лицом, волосы его облетели, глаза ввалились в орбиты, огромные веки прикрывали зрачки, и губы облепили выступившие челюсти, и на лице поселилась вечная улыбка.

Правда, бывали разные случаи – когда, например, его настигала очередная группа соотечественников.

Эта толпа могла бы почувствовать себя сонмом избранных, удостоившись доверительной беседы с Д.

На самом же деле после вступительных слов (призванных внушить богатым мысль, что все здесь живут бедно, в нищете) и после того как он рассказал, что местные религии не изуверствуют, шло сообщение, что всех новоприбывших осеняет целый пантеон богов, и каждый пришедший может найти себе веру по душе, но это еще не все; нет церковной иерархии, нет центра, куда надо сдавать выручку, но все храмики живут своей жизнью, и уж сколько притечет паломников на поклонение, столько и пойдет на поддержание служителей веры.

Это было косвенное указание на то, что каждый визит в храм необходимо завершать подношением, только тогда и будет некоторый результат. Монах не стесняется протягивать пустую плошку!

Он сидел на веранде тихо, в углу, пришедшие разваливались вокруг, кое-кто ложился в гамаки. Д. улыбался всем помаленьку, разливал чай по разномастным сосудам, закуривал самокруточку, мягко и доброжелательно отвечал на вопросы, подарил одному из посетителей, которого он знал по прошлым годам, маленькую книжечку на английском о своем боге, об Ашвиме.

Да, теперь в сезон дождей он не возвращается в Россию, а ездит по монастырям, иногда ночует в лесах.

Пища – что будет. Всегда ведь жаль тратить время на жизнеобеспечение.

Что поделывает? Ничего не поделывает. Иногда возникает какое-то желание, но потом уходит.

Дневников? Нет, не ведет уже.

Главное (произнес Д. тихо и с улыбкой) – это мыслить без образов.

Тут Москва (он так называл про себя всех сразу и каждого по отдельности) немедленно и живо возразила, что человек ведь всегда мыслит образами, это обыденный строй движения сознания.

Москва жаждала внимания!

Д. внимательно слушал.

Она говорила: человек ведь представляет себе будущее в картинках и соображает насчет этой картинки, как этого достичь или избежать. А также мысль, проворачивая в воображении сцены из прошлого, близкого или далекого, может зацепиться за одну деталь, что опять-таки вызовет поток ассоциаций, тревог и вопросов, которые приведут ко все новым картинкам из жизни (могут быть и воображаемые, не пережитые кадры – представления о чем-нибудь, почерпнутые из литературы, из телевидения, кино, рассказов, или продиктованные собственными темными желаниями).

– Вот что такое мышление! – торжественно воскликнула Москва.

И оно не дает спать, заключила Москва.

Все эти воспоминания или представления (продолжала она) в бывшем и будущем эмоционально окрашены. Будущее чаще всего ставит проблемы, и человек их заблаговременно решает, пытается упорядочить, организовать, спланировать путь спасения. Поэтому будущее в основе своей имеет эмоционально-стрессовую окраску, то есть отрицательный тон. Там, в будущем, хлопоты, заботы, попытка выйти из опасной ситуации, если все кругом рушится. На это часто уходит вся ночь.

Д. в ответ на такие речи мягко улыбался, всем своим видом говоря, что не стоит, не надо так говорить и думать. Не это главное!

Москва же не унималась.

Воспоминание о ближайшем и прошедшем – это либо положительные эмоции (покой, довольство, радость), либо отрицательные (обиды, усталость, неустроенность, страх, бедность, непризнанность, тревога и т. д.).

Москва далее говорила, что отрицательные эмоции не заканчиваются в прошлом, в этом их отличие от положительных – они вынужденно проецируются в будущее.

Так вещала Москва.

Д. уже привык, что люди часто приходят не для того, чтобы слушать, а затем чтобы самовыразиться. Самое интересное для них – это они сами, и с таким положением дел надо считаться.

Поэтому Д. ни единым словом или жестом не стал возражать, он доброжелательно молчал.

Москва толковала:

– Боязнь повторения обид, попытка придумать выход из положения – все это не ограничивается концом дня, переходит на завтра. Поэтому ночь – опасное время. Отрицательные эмоции имеют свойство заполнять собою все мысли человека, в том числе и представляемое им будущее. Бессонница, бессонница, шурум-бурум, шурум-бурум.

Бормочут одно и то же, одно и то же.

Д. же думал все время о другом.

Он заметил:

– Вам бы, конечно, стоило бы встретиться с дуду. Он может помочь разорвать дурной круг мыслей. Он дает ряд упражнений, питание. Дает перстень, не всем, кому очень нужно. Проблема сна – это то, с чем его ученики, даже новые, не сталкиваются уже.

Группа насторожилась. Д. знал что говорил.

– О, давайте! Да!

– Понимаете, я сказал «стоило бы встретиться». На самом деле у дуду сегодня очень много страждущих в очереди. Вы же уезжаете завтра? Сейчас группа из Израиля, потом паломники, занятия с учениками. Я не знаю, удастся ли как-то попасть к дуду.

Ну поговорите там с кем-то, сказала Москва.

Д. тихо сидел, покуривая самокрутку.

В день он разрешал себе четыре сигареты.

Москва нюхала дым с пониманием. Некоторые закурили то же самое, если можно, то можно. Расслабились, пили чаек.

– Очень было бы неплохо встретиться нам с дуду. Вот если прямо сейчас? У нас до ужина сколько? Час есть?

Все закивали и выжидательно посмотрели на Д.

Он улыбнулся:

– Не уверен, не уверен. Простите. Об этом надо заранее договариваться.

– За сколько заранее?

– За две недели. Там, по-моему, запись. Я не посвящен в эти дела.

– С кем можно поговорить?

Пауза. Д. тихо улыбается.

– Ну, вы со мной уже говорите.

– И что?

– Ну, я вам уже ответил.

– Ну ведь храм нуждается ведь, нуждается в поддержании, мы можем это понять.

Москва загалдела, что долго готовилась к этой поездке.

Кто-то даже запальчиво заявил, что никто из непосвященных не способен отличить обычного курильщика гашиша от свиддхи.

– Вы ведь он? Вы свиддхи? Нам сказали уже.

Д. отвечал с улыбкой, что половина мира знает о маджиентре и дередхонадхах, и что из того?

Раздался голос:

– Вот вы, вы ведь можете убить человека?

Д. отвечал тихо и неуверенно, что рано или поздно определенные способности приходят, если правильно и под руководством дуду проходить практики, но нет смысла говорить о них, если их нет…

– А если есть? Мы знаем историю про одного дандрика, который поклонялся баламутхе и как раз владел способностью убивать.

Д. слышал эту историю раз десять.

– Он убил восемь человек, все погибли от внутреннего кровотечения, одинаковый диагноз у всей группы! И тогда к нему пришел учитель, и дандрик умер от белой проказы!

Д. не отвечал. Москва продолжала:

– Мы читали, что одного ученика один дуду посадил вместе с другими на шманджане на двадцать один день с заданием повторять мшандру. И он сидел в последние дни там, куда бедные люди пришли сжигать своего покойника. Сдвинуться во время чтения было нельзя, а костер уже горел. В последний день по недосмотру организаторов костер погас, и половина туловища бедняка не успела сгореть. И на последнем круге мшандры покойник встал из костра и пошел на этого ученика. Тот перестал читать мшандру, оторопел. Тот шел половиной туловища. Тот вспомнил, что говорил учитель, и продолжил читать последний круг. И бедняк вернулся в костер, упал, и тело его догорело синим пламенем, так?

– Вы пейте, пейте чай. Это не простой чай, – угощал Д.

Москва пила и бормотала:

– В десятой сквейе есть такая практика, это начало входа в самбакхи, кадрила суждака. Человек может перестать дышать.

Д. продолжал:

– Чай, дикорастущий очень редкий мелкий чай, он собран монахами в предгорьях Тибета, это были святые люди, они вкладывали в процесс сбора большую веру в то, что человек может найти путь к исцелению.

Он встал и начал доливать отвар в чашечки присутствующих.

– Перестать дышать? – спросила Москва. – Да, вы знаете об этом, Д.? Как это?

– Вне практики, – отвечал Д., – нельзя понять, каким образом можно задержать дыхание, совершить кадрила суждака. То есть не дышать продолжительное время. Это приходит с годами.

– Люди могут не дыша находиться под водой?

– И под водой тоже. И под землей.

Дальше их заинтересовала левитация.

– Правда, что возможно приподняться над землей?

Д. не отвечал, разнося чай.

Москва сама же и загудела в ответ:

– Ну вы что, это же описано в шмива самшикте. Механизм-то прост! Если вы слышали про биохимию… Слышали. То это обычная замена молекул. Тело состоит на семьдесят процентов из воды… Убираем молекулу кислорода из формулы воды и получаем водород. А он легче воздуха.

– Водород?

– Ну да! И тогда взлетаешь как воздушный шар!

– А вот сколько же на самом деле у человека шмакр? И у всех ли они есть?

Кто-то из группы сам же и отвечал, что по некоторым источникам девять, по другим семь, а иногда говорится о трех.

Д. на сей раз сказал, что иногда не стоит повторять за другими. Только весьма продвинутые швами обладают шмакрами в том виде, в котором они описываются в Интернете.

И, добавил он безобидным тоном, это темы не для начинающих.

Москва разговаривала сама с собой, чай привел группу в состояние возбуждения, они разбились на группы по месту сидения.

– Горхуджи, шматха-бидьи восходят к Каби-Наджу. Культ наджу сейчас на самом пике. Кто является хранителем знаний? Они ведь не практикуют барганаим и шматха-бьохи. Это удел единиц! Они не ищут контактов с другими, с обществом. Вы не найдете их на улице, существует двенадцать шматха-самбранай, и в этих линиях осталась реальная передача.

Д. ушел в себя, он так обычно делал, когда ему было тяжело общаться с приезжими. Он потерял нить разговора.

Как часто бывает на пати, гости стали обходиться без хозяина.

Вдруг начали звучать какие-то странные слова, как монотонная молитва:

– Мамажи ведде… мамажи ведде

неведд омадде унеенедд

ома.

Мамажи ведде,

мамажи ведденедо

ома

умама неддо

Мамамажи венадв

орежевде

рере…

внема

мапри

жлакраи саджхаива

ннама мажи ведде

васараи ураи…

саджхаи

ван

на…

Хор как будто бы повторял эти странные слова, хотя по лицам было видно, что они просто беседуют между собой.

Потом они исчезли, их автобус уехал.

Д. повторял и повторял ту молитву, которую услышал в беспамятстве.

Нельзя было этого делать, она разрушала всю его жизнь, могла уничтожить все, чему он научился, это был голос той, прежней судьбы, голос разъеденной кожи, грязных тряпок, тухлых запахов, плаксивый голос несчастья.

Все, что ушло в прошлое, чего он не желал вспоминать в своей новой счастливой жизни, снова плясало перед ним, заставляло войти в тот круг бесполезных, ненужных дел, которыми он раньше занимался.

Мама живет в сарае у Раисы Ивановны, вот что. На дворе ноябрь.

(Мама… прижла… к Раиса (джха) Иванна… Мама живет дде? – в сарае… у Раисы (джх) Иванны (пели голоса).

Д. опомнился и сделал то, чего ни разу не делал: он позвонил в Москву матери. На ее новую квартиру.

Ответил мужской голос. Какую Дину Сергеевну? Вы куда звоните? Да. Адрес этот. Но никакой такой… тут нет. Я? Что я тут делаю. Какой вопрос. Я тут живу. А какая разница, как меня зовут? Вы не сюда попали.

Карина откликнулась сразу, обещала выяснить.

Перезвонила, сказала, что на квартире никто не берет трубку.

Дуду принял его, выслушал, кивнул, велел поститься еще три недели, ночь через ночь проводить в лесу. Потом можно поехать в один монастырь на месяц, там ученик дуду проводит практики.

На прежней работе ответила та самая коллега, обещала назавтра прийти пораньше и встретиться с Раисой. Раиса убирает офис с полседьмого, уезжает до прихода начальства.

Д. просил узнать подробный адрес, как добираться до деревни.

Он кое-как просидел ночь в лесу. Ему было не до пения птиц.

Он собирал силы для борьбы.

Он вспоминал все способы, о которых знал.

Тем не менее свистушки что-то ему говорили, вороны гаркали как силачи перед взятием веса.

На рассвете заорала та птичища, злобно и сильно, как раз под настроение.

Он приподнялся над почвой, немного, на полметра.

Через день, в воскресенье, чартерным рейсом он прилетел на родину, сел в электричку, потом в автобус. Долго блуждал по разъезженной грязи, на ледяном ветру, среди обшарпанных зарослей.

Потом запахло дымом, взору явилась обширная помойка у дороги. Это уже была деревня.

Раиса Ивановна приняла гостя растерянно, не ожидала так скоро.

Они всей семьей, Раиса, мужик и ребята, сидели у стола, с утра уже были пьяненькие.

Раиса всполошилась. Предложила мутный стакан, завлекая, поболтала над ним банкой самогонки. Услышав отказ, пододвинула сковородку с жареной картошкой. Он сказал: «Я не ем». Тогда она вывела приезжего обратно в сени. Виновато распахнула дощатую дверку. Там были ступеньки вниз, довольно темное пространство открывалось глазам. Пахло сеном и навозом.

– На дворе она.

Да! Мама, закутанная в ватное одеяло, сидела в крытом дворе. На печурке варилась картошка. Лицо у мамы было темное, обтянутое, глаза ввалились, огромные веки прикрывали их.

Она смотрела куда-то, ничего не видя.

В закутке хрюкал поросенок. На чистом сене лежали овцы, там же валялся тюфяк.

Увидев сына, она заплакала от счастья. Протянула к нему свои грязные, худые руки, встала. Тут же села.

Крошка и Бумажка в дикие времена

То были дикие времена, когда Москва лежала в руинах – к примеру, вся Покровка и ее переулочки, – когда возникали, получая от государства огромные кредиты и тут же лопаясь, банки, а люди, скупив ваучеры у голодных работяг завода (допустим) «Спидометр», оказывались владельцами двух гектаров в центре Москвы и немедленно начинали сдавать эти территории и цеха под склады и магазины, а сами массово переезжали в Лондон, Монако и Майами. Это были времена, когда московские корабли с медным ломом терпели крушение в безобидных океанских водах в хорошую погоду, и солидные страховые компании выплачивали немереные суммы, тот же Ллойд: о, Клондайк была Россия. Ибо данный корабль под другим флагом приходил в окрестности некоего порта ночью и разгружался вне поля зрения таможни, как-то так. Лом предназначался, кстати, для построения медной фигуры неподалеку от Тихого океана в ничего не подозревающей стране как дар правительства Москвы. Но обошлось.

И, допустим, при таком раскладе новорожденный ребеночек в одну минуту становится миллионером. Два выстрела, третий контрольный, и вот вам результат.

Но все по порядку.

Мы имеем в виду одну неудачливую девушку, по определению высокомерных однокурсниц, нищебродку. То есть вы бы никогда не догадались, что она такова, ее все обожали, Крошку – это было существо без косметики, похожее на подростка, какая-то прямо не от мира сего дворянка худосочных кровей, одетая в приличный секонд-хэнд, глаза туманные от вечного недосыпу – и живет в пяти минутах ходьбы от Кремля. Причем живет одна в пятикомнатной квартире! Там ей с мамой и братом принадлежало раньше 30 метров плюс чулан, но остальные жильцы понаполучали блочные хоромы в Конькове-Подушкине и разъехались, оставив три совершенно разоренные комнаты (даже лампочки с патронами были срезаны). То есть обои, как лианы, свисали спиралями со стен, перемежаясь самодельными плакатами зарубежных групп, также в наличии на полу имелся обруч хула-хуп 60-х гг., алюминиевый, в другой комнате швейная машина «Зингер» еще прабабушкина чья-то, в футляре с инкрустацией, по виду нерабочая, а так никто не проверял – и на кухне рулон золотой пленки для обклеивания полок и аккумулятор от машины «Победа». Ну и мусор, обрывки и обломки.

Брат нашей девы женился и уехал к жене, мама проживала на зимней даче (изба с газом) у своей сестры-близнеца, они воспитывали троих малышей, так что описываемая Крошка имела в центре Москвы две свои комнаты, в которых она пребывала одна, остальные три помещения живи не хочу, но незадача в том, что это почти полуподвальный этаж, трубы текут, ванной как бы нет, то есть она имеется, и большая, и там стоит полагающееся эмалированно-ржавое чудище, в которое круглые сутки капает холодная водица. Но пожарники в свое время по им одним известным причинам запретили там ставить газовую колонку, и Крошка приносит с собой чайник кипятка и моется в тазу. Налить ванну и полежать в горячей воде – это было постоянной мечтой.

Итак, 5 комнат, кухня 30 метров, окно во двор, замазанное белилами.

И пошло-поехало – друзья с ночевкой являлись, старый Арбат, Мневники и Ясенево, Выхино и Химки после закрытия метро. Сами понатаскали с помоек диваны, стулья и столы (а помойки в те времена были богатейшие, готические буфеты размером с газетный киоск, дряхлые кресла стиля «модерн» и люстры чистого хрусталя со штангой в полтора метра – и кто такое повезет в новую квартиру с потолком 2,65).

Еды у Крошки никакой не водилось, что гости принесут, тем и питалась. Наступил временный перерыв в работе и вообще лето. На лето у Крошки были четкие планы. Занять денег и уехать куда-нибудь!

Слишком разнообразной была жизнь в квартире.

Соседи сверху регулярно вызывали милицию.

Однако постепенно, как в терем-теремке, население определилось – постоянно теперь там проживали художники с Арбата, Саня, специалист по лунным пейзажам (он их называл «лунки» и массово производил по ночам на кухне), и Митя, спец по горным вершинам (чистый Рерих, розовые и лиловые пики с белым на фоне бирюзы), а также их друг Дрюля, депрессивный рок-гитарист, несколько лет назад позабывший гитару в такси, и именно они заняли постоянную позицию в Крошкиной квартире, абы кого не пускали и серьезно варили траву на кухне. Настырных ночных доходяг эта троица не жаловала, и иногда на гнилой лестнице у тех отщепенцев до утра шла своя тихая жизнь, спали сообща, укрывшись рванинкой, ватным одеялом из контейнера, и мочились в бутылки. Открывали глазки они, только когда мимо проходили жильцы. Днем эта масса тоже старалась лежать. Запах стоял до чердака.

Что было прекрасно – та троица, Саня-Митя-Дрюля, сама платила за жилье из шальных арбатских денежек.

И Крошка наконец покинула квартиру, заперла свои комнаты и отчалила жить на дачу к подруге, в научный поселок. Там, на этой якобы даче, кроме электричества, не имелось ничего, это была изба коренного населения в первозданном виде, до профессорской оккупации, т. е. сени, светлица и кухня, а сбоку крытый двор с хлевом, на двери которого значилось слово «коза», написаное побелкой. В хлеву находился небольшой помост с дырой и под ним стояло ведро с землей, все дела.

Но там у двух подружек начиналась с июня веселая жизнь, по соседству стоял двухэтажный дворец, хозяин которого сразу отметил новую деву и поселил ее у себя. Крошка вообще спокойно воспринимала перипетии своей жизни, тем более что во дворце имелась ванна!

Артем, правда, кололся.

Но не колобродил, наоборот, затихал в углу.

Он был круглый сирота, его отец с матерью, эти шалавые потомки деда-академика, как-то в пьяном виде поехали в Москву. В результате скоряга, как называют «скорую» врачи, привезла им в Склиф два «черепа» – то есть у жертв катастрофы были неоперабельные мозговые травмы.

И в 18 лет Артем остался один. Квартиру у него оттяпала старшая сестра, а вот дачу он получил в полное свое распоряжение. И покатило-поехало, друзья-подруги, шашлыки-вино, а потом пошли дела посерьезней.

Что касается нищебродки Крошки, то она на тот момент оказалась замужем. А именно: однажды к ней в квартиру на огонек заглянул красавец-брюнет, высокий и подтянутый, и снял у утомленных художников одну комнату. Через месяц он предложил Крошке фиктивный брак за умеренные деньги. Она как-то легко согласилась и прописала у себя Олежу. Затем он затеял приватизацию. Крошка по его просьбе взяла у мамы и брата какие-то бумажки (мама была радостно удивлена, что Олежа приватизирует все 5 комнат, не прося никаких денег).

Она была, как и Крошка, неприхотлива.

Итак, новоявленный муж отвел свою молчаливую жену, а также ее брата и маму куда-то, они что-то подписали и разошлись.

То есть Крошка как раз и отправилась к подруге на дачу.

А у Артема вдруг возникли какие-то планы на этого богатого мужа подруги. Типа – а может он заплатить налог на мою землю? Уже тетки из конторы приходили, что вы задолжники.

Крошка взяла на себя эту функцию, ей как-то нравился тот красавец. Денег у него много, авось и ей заплатит за месяц вперед.

Муж охотно принял пакет с бумагами (Крошка взяла все имеющиеся документы, так как не знала, что понадобится). И он сказал ей: «Езжай, не беспокойся. А денег пока что нет, все съела эта ваша приватизация. Тем более у меня нотариус черный, баба всего боится сама и дерет с меня».

В следующий раз, через полтора месяца, уже в сентябре, Крошка поехала в Москву к мужу – опять за деньгами, он ведь должен был платить за комнату. И с намерением остаться у себя дома.

Артем, кстати, накануне вообще выгнал Крошку из своего дворца, у него появилась новая девушка, привез из Москвы как-то утречком, прямиком из ночного клуба «Эрмитаж».

Крошка, переночевав в холодной избе подруги, уехала вон из поселка, видимо, навсегда.

Ни обиды, ни зла она на Артема не держала. Неизбалованная была девушка, и с Артемом жила только из-за того, что у него имелся теплый дом с ванной. То есть по расчету.

Но она возвращалась домой не одна. Короче говоря, дела ее были хуже некуда: она забеременела. После этой ледяной ночи в избушке ее трясло и тошнило. Даже если бы у нее была еда, она бы не смогла проглотить ни кусочка.

Когда она добралась до своего подъезда, то увидела, что он изнутри весь усыпан цементом. Двери квартиры стояли настежь. Оттуда шел механический вой.

Крошка вошла и остолбенела: там были снесены почти все стены. На козлах стоял какой-то мужик, белый как клоун, от лица до ног, и работал дрелью.

Другой такой же артист внизу размешивал раствор в ванне – той самой, хорошо знакомой. По виду это были молдаване.

На вопрос «а где Олег?» они сказали, что такого не знают.

Выяснилось, что их наняла баба, хозяйка квартиры.

Крошка в полном беспамятстве поехала к брату.

Брат через два дня все узнал: Олежа, располагая гендоверенностью, после того как приватизировал квартиру, тут же и продал ее кому-то, а тот – теперешней владелице. Все документы были у нее в порядке. Честная сделка.

Все. Крошка с мамой остались без жилья и без имущества. К себе в двухкомнатную квартиру брат не мог их поселить, жена не соглашалась. То есть она была активно против этой цыганщины и вообще пришла в бешенство, узнав, что у мужа теперь нет ничего!

Крошка поехала к маме за город и там переночевала на полу.

Мамина сестра была огорчена и даже озлоблена.

Ранним утром, перекипев за ночь, она во всем обвинила Крошку.

Ее внуки стояли, все трое, и смотрели, как Крошка хлопает глазами и таращится на матрасе внизу, а их бабушка сверху на нее кричит. Младшая девочка сосала большой палец, целиком засунув его в рот.

Крошка долго собиралась, пила чай (тетка от греха пошла по грибы с детьми), ела хлеб с маслом, потом ее стошнило, и наконец она собралась с силами и на прощанье взяла у бледной, обо всем догадавшейся матери немного денег на дорогу.

И поехала в Москву, там перебралась на другой вокзал и отправилась прямиком в ту ледяную избушку.

«Мало ли, насобираю веток, буду топить», – думала она. Потом сообразила – сырые ветки?

От станции надо было пройти два километра.

Сыпал мелкий дождик. Темнело. Дорога была в лужах, грязь сразу прилипла к босоножкам. Крошка ничего так и не ела. Зато меньше тошнило.

Когда она добралась до дома, то увидела – света во дворце Артема нет.

А ключи лежали в сумке.

Видно, Артем перебрался к новой невесте в Москву.

Вообще-то он ненавидел этот свой дворец как ссыльный каторжанин.

И, между прочим, собирался провести будущую зиму у Крошки. Так-то он ее, видимо, не любил и терпел такое сожительство в надежде переехать в город.

Он, кстати, постоянно ругал сестру, захватившую московскую квартиру после гибели родителей.

Крошка собралась с силами и ключом открыла калитку.

К ней подскочил Бумажка, далматинец Артема, почти полностью белый (как те работяги в ее бывшей квартире). Бумажка обожал Олю. Он ткнулся ей в бок и побежал по своим делам.

Хозяина, кстати, Бумажка не любил.

Артем, который признавал только овчарок, в воспитательных целях сажал его на цепь, оставшуюся после предыдущего, Джерри, и, не обращая внимания на тонкую природу Бумажки, кидал в него камнями, учил нападать по крику «фас!», подставлял руку, на которую было намотано одеяло. Говорил, что тренирует его на злобность. Слишком добрый он ко всем.

Бумажка год назад приблудился к Артему в лесу, потерялся, видно.

Крошка осторожно прошла к дверям.

В подвальном окошке полыхал разными цветами бледный свет и раздавался невольный гогот, как будто кого-то с перерывами щекотали. Богдан, сторож и помощник по дому, смотрел, как обычно, по хозяйскому видаку хозяйскую же порнуху. Все это знали, но поделать ничего было нельзя, у Богдана были все ключи.

Тихо-претихо Крошка открыла дверь, поднялась по лестнице, переоделась в халат Артема, повесила мокрую курточку в ванной на веревку, съела кусок черствого хлеба с остатками масла и выпила горячего чая.

Ванну набирать она не стала, чтобы Богдан ничего не заподозрил. Ходила в носках и на цыпочках.

Так Крошка и пожила несколько дней на хлебе и воде, в тепле и покое.

Однажды вечером Бумажка залился приветливым лаем. У забора фырчало. И во двор заехал артемовский «мерс».

Крошка в этот момент лежала, читала какую-то ерунду на английском.

Она в панике вскочила. Оделась криво-косо.

Спряталась у стены за дверью в надежде, что Артем зайдет и не заметит.

Первым ворвался Богдан с видаком и кассетами. Поставил все на место и бросился вниз.

Артем поднялся, увидел растерянную Крошку, бросил на пол пакеты, схватил ее за плечи, выкрикивая ругательства и повторяя: «А, ты уже с Богданом живешь, сука, в моем доме! Я понял, он выбежал!»

На этом он поднял руку, чтобы ударить.

Крошка быстро сказала: «Я беременна от тебя!»

Он сначала онемел, остановился, а потом завопил:

– От меня? От Богдана! Убью, плиать! Закопаю вообще нах!

Он был пьян.

Вошла его девушка, неся большую сумку продуктов.

– Пусть уходит, б., выброси ее, – сказала она.

– Да ты не знаешь, эта сука беременна! И еще говорит, что от меня.

– Это невозможно, – с кратким смешком ответила девушка. Как-то так страшно она это сказала.

– Убьем ее и закопаем? – с рыданьем крикнул Артем.

– Ты, – ответила она. – Я не участвую. Упаси боже.

– Да ну. Богдан лопатой своей убьет, я его заставлю, он ее точит все время, – сказал, плача, Артем. – И закопает стопудово.

Он, видимо, не только пил, но уже и укололся.

– Я жрать хочу, хватит, плиять. – Девушка пошла, поставила чайник, вернулась, стала разбирать сумку.

– Давай ключи! А ну? – крикнул Крошке Артем, сжимая ее плечи как клещами. И он все время как-то примеривался ударить ее ногой по животу. Поднимал колено. Крошка уворачивалась. Такой был у них как бы танец – если, конечно, посмотреть со стороны, не обращая внимания на мимику танцующих.

Крошка, вертясь, отвечала:

– Мне Богдан открыл, я твои ключи где-то оставила. Потеряла.

Девушка завопила, выведенная из себя:

– Неси, пля, все к холодильнику, я не нанималась таскать.

Артем поднял пакеты и понес, роняя апельсины, открыл дверцу холодильника, начал выгружать – и в тот же миг Крошка ссыпалась вниз по лестнице.

С пакетами он сразу не побежит.

Сердце ее бешено колотилось.

Она изо всех сил мчалась к воротам, а рядом с ней, подпрыгивая, несся Бумажка. Недаром она его кормила и бегала с ним.

Пока Крошка, путаясь в пальцах, открывала ключом калитку, Артем ее догнал. И кинулся с кулаком, бить по голове. Одновременно он закричал: «Фас!»

И Бумажка прыгнул на него и свалил с ног.

То есть показал, что его учили не зря.

Крошка выскочила на волю, закрыла дверцу и тут же заперла ее.

Пока он пойдет за ключами, можно будет спрятаться где-нибудь. Дождь идет, Артему не захочется мокнуть.

Крошка шла быстро, чтобы не замерзнуть. Шла-то шла, а вот куда? Придется опять ехать к маме, к ее сестре на дачу. Там хоть тепло и накормят. Тетка начнет орать, но ничего. Там мама.

Через километр будет остановка автобуса.

Было зверски холодно, Крошку колотил озноб. Страшно тошнило. Может быть, правда, на нервной почве Артем мог ее убить, он собой не владел. Умница Бумажка!

Мимо проезжали машины, Крошка автоматически вскидывала руку, но не оглядывалась – не хотела, чтобы ее узнали. В поселке все считывают информацию буквально сразу же. Нарик Артем выгнал очередную шлюху. А опустить голову в капюшоне и быстро нырнуть на заднее сиденье – водитель и не увидит.

Одна машина остановилась. Крошка, отвернувшись, сказала: «До станции довезете?»

И тут из окна машины протянулась рука и грубо сдернула сумочку с плеча Крошки. Водитель дал газу.

Это был красный «мерс» Артема.

Машина умчалась в сторону станции. В ней сидела и женщина.

Спустя несколько минут раздался взрыв.

Крошка пошла быстрее.

Впереди на дороге валялся ее паспорт, щетка и – через метров двадцать – сумка.

Выбросили.

Крошка подняла сумку. Ключей там не было.

Еще один взрыв.

Над деревьями возникла кудрявая шапка черного дыма.

Крошка побежала.

«Мерседес» вклинился в дерево и горел. Передняя его часть была всмятку. Лобовые стекла осыпались, кабина ушла в ствол.

И два мужика стояли невдалеке, около своей машины.

– Не вписался в поворот, шел на скорости, – сказал один. – О как полыхает. Не подойти.

– Двести было, я видел. Мимо просвистел. А потом стал разворачиваться и вмазался в дерево, – подтвердил другой. – Зачем спешил? Уже третий раз бьются на этом месте.

– Это из дома на улице Ленина. Наркаш. У него и родители так погибли. От судьба! Как звали-то его? Дима? Нет вроде.

Крошка тут же сообщила его имя.

– Знали его?

– Да, сосед наш был. Я у Карины жила, угол Дзержинского и Ленина.

– А я на плотине вас с ней видел. Сколько раз я ей говорил, продай мне землю. Все равно посторонние у тебя живут! И ему говорил, продай. Купишь двушку в Москве. Вот тем и кончается.

Бедная Крошка добиралась до мамы, заранее представляя себе, как тетка будет опять якобы горевать над их судьбой, а на самом деле злиться… Что была огроменная квартира, наша родина, никому попользоваться не давали, они бы с удовольствием туда переехали. Трое детей у них да взрослых трое! Таков был подлинный подтекст всех этих ее сочувственных речей. То, что они не признавали ту пропавшую квартиру жильем – как вы там, дикие люди, обходитесь без ванной и в подвале! – как-то не вспоминалось.

Но Крошку встретил брат Миша.

Его «жигуленок» стоял у ворот.

Он только приехал.

– Олька, – сказал он, – твоего мужа два дня назад застрелили у ресторана на Кропоткинской.

– О господи, – только и произнесла она.

– В общем, так, это в «Московском комсомольце» я прочел, тремя выстрелами на пороге кафе на Кропоткинской убит бизнесмен такой-то. Имя и фамилия совпадают? И с ним женщину, имя ее выясняется.

Крошка кивнула:

– Наверно, его черный нотариус.

– Тоже мне, бизнесмен! Но если его убили, может, и правда, он бизнесмен? Крошка, ты его жена. Это ты его наследница! Вдруг удастся квартиру вернуть! Надо проверить, что он купил, он ведь вместо этой нашей берлоги должен же был купить себе жилье? Я ехал маме сказать, но пока что помолчим. Тетя Вера ею всегда руководит в свою пользу. Типа это наша общая была жилплощадь… мы типа там родилися…

– Да-да, она так злилась на меня! Честно, совершенно не хочется к тете Вере. Как вспомню, так тошнит.

– Садись в машину, поедем, обрадуем мою Лизку.

– Да нет, я буду тут ночевать, – ответила внезапно поумневшая Крошка.

То есть она представила себе, что вот обрадовали Лизку, а потом ведь ночевать Лизка не оставит, все равно придется уходить…

Как будто Крошка уже заботилась о несчастном зародыше, который столько сегодня вынес. Мало того, думая о нем, она вдруг поняла, что наследники-то мы, а не вы все. Но потом устыдилась. Однако затем переборола себя и решила, что купит маме и Мишке по однушке. И хватит.

Надо думать о судьбе дитя.

Спустя полгода Ольга вступила во владение огромной квартирой своего якобы мужа (верхний этаж новостройки с видом на Кремль, 250 метров, балкон по периметру). И, разбирая его бумаги, она нашла акт купли-продажи особняка в поселке Х у продавца Артема по фамилии Z…

Тот поселок и тот дворец. И тот Артем. Собака Бумажка.

Вот это уже было совершенно невероятное совпадение! Какой-то мистический случай… Но потом Ольга поняла, что она сама была рукой той самой судьбы – когда отдала пакет с документами на дачный особняк Артема своему якобы мужу, чтобы он заплатил налог на землю. Таким образом, это от нее так называемый муж получил все документы на дом, и черный нотариус, та баба, о которой он говорил, оформила поддельный акт продажи дома. И нет никого, кто бы оспорил эту продажу. Сестра его вообще не наследница – а ведь за эти полгода она наверняка вступила в права на дом! Ну, мы подложим ей бомбу. За ее бедного искалеченного братика. Нашего папочку.

В крайнем случае сделаем генетический анализ – ведь моя будущая Таиса, она дочь Артема.

Таким образом, как мы и обещали в начале, Крошка и ее еще не родившаяся дочь за одно мгновение (за два) стали долларовыми миллионершами.

И в следующий Новый год крошечная Таечка дико испугалась Деда Мороза, она вцепилась в бабушкино плечо и открыла ротик, и тогда Дед Мороз стащил нос и шапку и сказал:

– Это мама, мама твоя, ну что ты, доченька. Это же я, Крошка!

За окном одинокий Богдан взорвал петарду, чтобы их дом был не хуже других, и его компаньон Бумажка, супермен с нежной душой, визгливо залаял.

Content

Людмила Петрушевская
Странствия по поводу смерти

Странствия по поводу смерти

Строгая бабушка

Сила воды

Конфеты с ликером

Глава первая Жилищный вопрос

Глава вторая Соперники

Глава третья Семейная жизнь

Глава четвертая Ремонт

Как Пенелопа

Мырка и ее смех

Мальчик Новый год

Дорога Д.

Крошка и Бумажка в дикие времена