Маргарита Зверева

Одуванчики в инее

Окликнет эхо давним прозвищем,

И ляжет снег покровом пряничным,

Когда я снова стану маленьким,

А мир опять большим и праздничным,

Когда я снова стану облаком,

Когда я снова стану зябликом,

Когда я снова стану маленьким,

И снег опять запахнет яблоком,

Меня снесут с крылечка, сонного,

И я проснусь от скрипа санного,

Когда я снова стану маленьким,

И мир чудес открою заново.

Александр Галич. Кадиш

© Зверева М., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Меня зовут Воробей. Так меня называют все и давно. Так давно, что я периодически забываю свое настоящее имя, о котором мне напоминают только в школе. А туда я наведываюсь крайне редко. Я уже так от него отвык, что даже не сразу осознаю, что речь идет обо мне, когда учитель вызывает меня, и тогда я чувствую на себе полный негодования и плохо скрытой ненависти взгляд, готовый пригвоздить меня к измалеванной мной же стене рядом с партой. Оно звучит странно и чуждо, как будто речь идет о постороннем человеке.

Я толком и не знаю, когда именно я навеки стал Воробьем, но, помимо моей внешности, есть несколько моментов, несомненно сыгравших в этом деле роль. Сама не подозревая о судьбоносности своей ласки, мама когда-то решила, что я имею некоторое сходство с этим пернатым существом, и стала то и дело приговаривать «Ах, ты мой воробышек…», самозабвенно поглаживая меня по пуху на голове. Со временем это прозвище покинуло свое место в маминых приливах нежности и стало употребляться где попало. «Воробышек, дай соль!», «Воробышек, оставь в покое хвост Клеопатры!», «Почему мне на тебя снова жалуется мама Бориса из соседнего подъезда, Воробей ты сорванчатый?» Но в то время ребята во дворе еще не подозревали о моей домашней кличке, потому что из окна на обед меня звали почему-то по законному имени. Видно, мама стеснялась соседей. Нашла кого стесняться.

Но мое прозвище витало надо мной клеймом, которое должно было сбыться, как страшное пророчество. Так я в какой-то солнечный осенний день маялся от безделья с рогаткой на жестяной крыше будки с метлами и прочими принадлежностями дворника и безазартно метил в кучку воробьев, деловито слетевшихся на куски хлеба, подкинутые бабулькой с единственной лавки во дворе. Бабулька отлучилась и не могла махать руками, бросаться угрозами и портить мне охоту.

Стрелял я, особо не стараясь. Мне просто нравилось, как птичье столпотворение одновременно поднималось ввысь, как осиный рой, и снова незамедлительно припадало к земле.

Я взял очередной камешек, натянул резинку несколько сильней обычного и отпустил ее, прищурившись и издав звук выстрела. Воробьи взмыли вверх, но что-то было не так… Сдвинув брови, я уставился на темный комок, оставшийся на земле, и с ужасом понял, что я в кого-то попал. Мое сердце заколотилось, я отбросил рогатку и стремглав спустился вниз. Почуяв неладное, остальные птицы решили больше не возвращаться за жалкими крошками и уселись несколько поодаль.

Подбитый мной воробей лежал, оттопырив лапки, и я подумал, что убил несчастное животное. На ладонях выступил холодный пот, и закружилась голова. «Хоть бы не разреветься на виду у всего двора», – промелькнуло у меня в голове, хотя, помимо меня и птиц, на улице не было решительно никого. Я сел на корточки и прикусил губы.

Вблизи воробышек выглядел еще более маленьким и хрупким, чем обычно. Казалось, что он весит не больше перышка и что кости его сделаны из тонких прутиков соломы. Предательская слеза все же выкатилась из моего глаза и капнула в серую пыль. Сам не зная зачем, я вытянул дрожащий палец и легонько ткнул свою невинную жертву в грудь.

И тут произошло чудо. Как от прикосновения волшебника, воробей ожил. Он открыл маленькие черные глаза, разинул клюв и слегка повел крылом. От изумления я уставился на него, как на дракончика, вылупившегося вместо цыпленка из скорлупы на моих глазах.

– Ты что там делаешь, негодяй кошачий?! – Вывел меня из транса скрипучий, как ржавая пила, голос вернувшейся бабульки.

Мне хотелось поразмыслить, почему я был именно кошачьим негодяем, но времени не было. Я как можно бережнее схватил воробышка, уже предпринимающего тщетные попытки встать, и пустился бежать в дом.

Еле открыв дверь в квартиру застревающим ключом, я ввалился в темный коридор, оттолкнул пинком противно замяукавшую Клеопатру, проскочил в свою комнату и забаррикадировался изнутри стулом. Дома не было никого, кроме Клеопатры, но эта зараза недавно научилась открывать закрытые двери, кидаясь на ручки.

Воробышек шатаясь сидел на столе и с такой паникой на меня таращился, что я не на шутку испугался за его сердце.

– Спокойно, спокойно, дружище, все будет хорошо, – уверил я его и принялся потрошить свои шкафы.

Вернее, не совсем мои. В мою комнату сносился весь хлам, который лень было выбросить. Мои трусы лежали посреди кучи якобы французского мыла, которым было жалко пользоваться, а ботинки среди горы пустых обувных коробок, которые могли бы когда-нибудь пригодиться при переезде. Это при том, что не только я, но уже и папа родился в этой квартире, и о переезде речи еще никогда и ни разу не заходило. Тем более что тогда папа бы нас никогда больше не нашел.

В конце концов я продемонстрировал своему новому питомцу его жилье. Картонную коробку, набитую ватой и разноцветными ленточками. Он не выразил восторга, но сопротивляться тоже не мог, так что я усадил его в эту красоту и поставил на подоконник.

– Смотри никуда не уходи, – строго сказал я ему и пошел на кухню за водой и хлебом, по пути запихнув орущую Клеопатру в ванную комнату.

Есть воробей отказался, но немного попил и посмотрел на меня с такой благодарностью, что я заключил, что он не помнит, кто его привел в такое плачевное состояние, и рассматривает меня исключительно как благодетеля. Совесть снова дала о себе знать, но я сказал ей, что выхаживанием воробья считаю свой грех искупленным.

Носился я с ним несколько дней, так что о моем пациенте узнали все ребята во дворе. Конечно же, они надо мной смеялись, но мне было не до них. Я расспрашивал каждого попадавшегося взрослого про анатомию мелких птиц. Знания были скудными, и действовать приходилось по интуиции. В принципе я старался его даже особо не трогать, потому что каждый, кто хоть раз держал в руках воробья, знает, что это маленькое тельце сломать можно легче перегоревшей лампочки. Я давал ему еду, питье и всячески оберегал его от излишних передвижений и Клеопатры.

Воробышек более-менее очухался уже на второй день и начал летать по крошечной комнате, возносясь к высокому потолку. Я зашторил окна, чтобы ему не вздумалось в них биться, и наблюдал за ним с постели. Отпускать своего питомца так быстро было жалко.

Так мы с ним прожили в единодушии еще пару суток, прежде чем я с обреченным вздохом поднес его к открытой форточке.

– Возвращайся, Джек, – проговорил я скорбно. Так как слово «воробей» у меня сразу отождествлялось с немалоизвестным персонажем, плавающим по далеким манящим морям, прозвал я его именно так. – Я буду по тебе скучать.

Джек кинул на меня последний, как мне показалось, жалостливый взгляд из-за плеча и, расправив крылья, понесся по небесам.

Я с тоской провожал его, застыв в форточке, когда до меня донеслось:

– Воробей, иди гулять!

Сначала я подумал, что ребятня зовет моего пернатого друга, но потом по хихиканию понял, что имеюсь в виду я.

Так я и стал навеки Воробьем.

Глава 1

Увертюра, или Истинное лицо Ляльки Кукаразовой

В тот день, когда Василек обнаружил старинный альбом на чердаке, превративший нашу игру в войнушку в жестокую реальность, я был в школе. На первый взгляд может показаться, что в этом нет ничего особенного, но в моем случае это было не так. В школу я ходил редко, и было у меня на то веское основание.

У меня была хроническая астма, которая началась в первом классе в первый же день сентября и которую я любя называл хронической аллергией на учебные заведения. Это было сущим волшебством! Подарком, свалившимся с самих небес! Стоило мне появиться на пороге школы, и я мог быть уверен, что в течение нескольких часов у меня начнется приступ. Вне школы же я чувствовал себя практически всегда превосходно, что, конечно, дало врачам повод к многочисленным проверкам с нахмуренными бровями, но астма есть астма.

Я знал, что все дети в моем городе – за исключением самых ярых ботаников и девочек, страдающих дефицитом внимания и пытающихся заполучить его посредством стройных рядов пятерок в дневнике – завидуют мне черной завистью. Но я считал, что этот дар не зря выпал именно мне.

Дело в том, что я всегда был умным ребенком. Это так, совершенно без высокомерия. Для того чтобы понять, что я был умным ребенком, надо было всего один раз взглянуть на мою крошечную комнату. Несмотря на то что в нее сваливали все ненужные вещи, которые жалко было выбросить, каждый свободный сантиметр на стенах был забит книжными полками. Романы, повести, сборники сказок, учебники, антологии, словари, атласы и энциклопедии лежали на подоконнике, на стоявшем перед ним письменном столе, под кроватью и в углах на полу, хотя мама меня за это ругала.

– В твоей берлоге просто невозможно пропылесосить, не то что пыль протереть! – сетовала она, когда просовывала голову сквозь приоткрытую дверь.

Она никогда не входила ко мне целиком. Это было каким-то неписаным правилом. Ненужные вещи просто заталкивались ко мне, и я должен был сам находить им место. Конечно, мама и не подозревала, что большинство ее подкидышей прямиком отправлялось на чердак.

Важнее было оставить место для книг и громадного светящегося глобуса, который царственно стоял на стопке атласов на подоконнике. Этот глобус я как-то давно нашел среди одеял в шкафу в маминой спальне и решил, что эта вещица должна была быть необыкновенной и уж точно не ненужной, раз ее не вышвырнули в мою комнату. Я сразу сообразил, что его мне наверняка оставил в подарок папа, когда вынужден был покинуть нас с мамой, чтобы бороться на дне Атлантического океана с темными силами, угрожающими всему человечеству. Мама, само собой, никогда не признавалась, что дела обстояли именно так. Она вообще никогда не говорила о папе, и у нее не было ни одной фотографии, если не считать меня. Судя по негодующим заверениям соседей, я был точной копией этой сволочи. Когда я пытался завести разговор о папе, мамины губы превращались в тонюсенькую черточку и она сразу начинала заниматься уборкой, даже если убирать было нечего.

Я, разумеется, сердился на нее, потому что папу я почти не помнил, и все, что я о нем знал, я либо придумал, либо вычитал в книгах, которые он оставил. Он имел привычку подчеркивать кажущиеся значимыми пассажи, писать на краях комментарии, ставить восклицательные знаки и возмущенные загогулины. Из этих косвенных посланий, предназначавшихся, увы, не мне, я, словно сыщик, составлял себе картину папы.

Кроме книг он оставил много всего, почти все. От невообразимо громкого будильника, от звона которого легко можно было начать заикаться, до фотографии грустного уличного пса, которую он когда-то сделал сам. Под прослойкой застывшей грязи пес был, вероятно, белым и сосредоточенно высматривал что-то в луже, в то время как мимо него мелькали ноги безразличных прохожих. Я ставил себе будильник каждый день, хотя не должен был вставать рано, и пугался каждый раз до полусмерти, а фотография в рамке висела прямо у изголовья моей кровати, хотя мне хотелось плакать, когда я смотрел на нее.

Несмотря на то что комната моя была вопиюще маленькой, она казалась мне очень большой, так как в ней было столько книг. Я уже успел побывать во всех интересующих меня странах мира, я умел колдовать, руководил целыми войсками и сражался со всемирным злом. Поэтому я не понимал, почему мама так отчаянно рвалась на Таити. По вечерам она смотрела телевизор с полузакрытыми от усталости глазами, и только когда показывали знаменитые курорты, просыпалась и оживлялась. Путешествие на Таити было ее заветной мечтой, и на мои вопросы о том, зачем ей туда лететь за тридевять земель и баснословные деньги, если она и так уже все видела по телевизору, в недоумении моргала.

Я-то не то чтобы не мечтал о далеких странах, я и выходить-то со своего двора люто ненавидел. Как только я ступал через арку, отделяющую наш двор от внешнего мира, мне становилось не по себе до головокружения. Вокруг творилось столько всего, на что надо было адекватно реагировать, что на меня сразу наваливало жуткое переутомление. Гул голосов, топот каблуков по асфальту и гудки машин захлестывали меня суетливой волной, и мне хотелось бежать обратно в свой надежный тыл на подкашивающихся ногах. Мой двор был моей крепостью, а я был ее королем. Хотя некоторые очень бы с этим поспорили. Например, Борька Захаркин, предводитель вражеского подъезда.

Борька был редкой заразой, но в силу возраста имел авторитет у своей стайки. Ему было двенадцать лет и пять месяцев, что означало, что он на целых три месяца старше меня. Я долго пытался скрыть этот факт, но в один прекрасный день по дороге из школы был отловлен Борькиной стайкой, за чем последовали захват и распотрошение моего портфеля. Так все узнали, что вожак второго подъезда старше вожака первого подъезда. Сперва я страдал от этого унижения, пока до меня не дошло, что это означало. А означало это то, что Борька на целых три месяца быстрее станет взрослым. На целых три месяца раньше начнет вести скучные беседы за столом и мечтать о Таити и накрученных иномарках. На целых три месяца раньше примется работать в каком-нибудь банке и станет считать, что детские игры – это просто игры.

Сейчас же Борька был хорош собой, что ни говори. Его рыжая копна волос светилась наперегонки с веснушками на курносом носу, а в заднем кармане всегда торчала рогатка. Он лихо прыгал по крышам и метко швырялся камушками, и никто не умел так подшучивать над вредными бабульками во дворе, как он. Эдакий Том Сойер. Иногда в надежном укрытии своего одеяла в кровати мне хотелось быть немного похожим на него. И это несмотря на то что Борьке не доверяли даже его состайники, поскольку заразность могла проявиться в любой момент.

Я любил Тома Сойера, но отдавал себе отчет в том, что при всем желании не походил на него ни капли. Я любил приключения, но на то, чтобы быть сорванцом, у меня не хватало отваги. Со взрослыми я был учтив и вежлив и в придачу иногда начинал задыхаться. Ну что за Том Сойер с астмой?

Когда мальчишки второго подъезда увидели мой дневник, они впали в полное недоумение. Я, который появлялся в школе с натягом на парочку уроков в неделю, был почти что отличником. Стоит ли говорить, что я стал посмешищем. Я терпел, но когда возникла реальная угроза замены моего имени на Ботаник, пришлось устроить с Борькой драку в пыли посреди двора.

Всем было понятно, что схватка будет короткой, так как некоторые окна уже начали приоткрываться, и послышались возмущенные голоса и угрозы. Так что мы быстро принялись за дело и лупили друг друга от души в кругу остальных ребят. Нас разнял метлой дворник, заехав каждому по затылку, но я успел поставить Борьке фингал и крикнул ему вслед заранее заготовленную реплику. Что-то вроде: «Видал, ну и кто тут теперь Ботаник?» Неоригинально. Но законное имя свое я отвоевал.

Кроме Тома Сойера я любил Питера Пена, хотя эта любовь была омрачена гложущей завистью. Еще пару лет тому назад я предавался мечтам о Нетландии с полным упоением в любое время суток и высматривал самые яркие звезды на ночном небе через подзорную трубу, которую нашел рядом с глобусом. Еще одна вещица, оставшаяся мне в наследство от папы. Я был уверен, что в один прекрасный день научусь летать и перемещусь на постоянное место жительства именно туда.

Но я предательски рос. И мне все никак не удавалось найти волшебную пыльцу. Как-то раз я надел брюки, которые мне годились еще прошлым летом, и увидел, что штанины доходят всего до середины щиколоток. Я рос. Я непрерывно, необратимо рос. И это была горькая правда. Питер Пэн мог решить, что он никогда не будет взрослым, показать всем язык и улететь в Нетландию. Я же мог решить, что никогда не буду взрослым, но тогда мое отражение в зеркале показывало мне язык, и я никуда не улетал. Оставалось горько поплакать в подушку, а потом запереть печальные мысли о гнусном и скучном взрослом будущем в сундучке под кроватью и умчаться от них куда подальше.

Так вот в тот судьбоносный день я был в школе. Правда, не на всех уроках, само собой разумеется. Спустя три нескончаемых часа русского языка, литературы и химии я начал задыхаться прямо у доски, на которой писал математическое уравнение. Математику я не любил, но понимал, если разбирался с ней сам в тишине своей комнаты. Тогда я раскладывал учебники, тетради и счетную машинку и представлял себе, что папа объясняет мне, что к чему. Папа был ученым, и я был уверен, что он легко смог бы мне объяснить все невообразимые формулы и задачи, если у него была бы на то возможность.

Я вел с ним беседы, не обращая внимания на озабоченные мамины шаги, замершие у моей закрытой двери, и таким образом раскладывал все по полочкам в своей голове. В школе же я ненавидел решать задачи, потому что обсуждать их с папой прямо у доски не представлялось возможным. Я начинал нервничать, что сразу провоцировало астматический приступ. Тогда я, тяжело дыша, плелся обратно к парте, доставал баллончик и вдыхал спасительное лекарство. После этого мне резко становилось лучше, но состроить страдающий вид было уже несложно, так что меня быстренько отправляли домой.

Дорога домой была недлинной, но выматывала мои нервы изрядно. Надо было пройти один пролет, перейти через дорогу, на которой раз в два дня кого-нибудь обязательно сбивало машиной, пройти еще один пролет, перейти через мост, пробежать последние пятьдесят метров и завернуть в нашу арку, не засмотревшись на вход в киоск господина Дидэлиуса, увешанный несколькими индейскими ловцами снов, хотя в киоске обычно никто не спал.

Чтобы отвлечься и скоротать свой тернистый путь, я концентрировался на мосте и на дороге. Когда на реке не было льда, под мостом всегда можно было увидеть несколько уток, которым я бросал хлеб каждый раз, когда там проходил. Птицы бросались на него, не соблюдая никаких правил приличия и крякая довольно противными голосами. Это мне нравилось. Я останавливался на некоторое время и наслаждался столь редким соприкосновением с природой. Так-то я даже деревьев толком не видел. Только вдалеке, с крыши.

А через дорогу я пытался перебежать ровно в тот момент, когда машина на полном ходу вылетала из-за поворота. Цель состояла в том, чтобы избежать смерти и как следует напугать водителей-нахалов. Нахалов, потому что гонщиков. Больше всего на свете я ненавидел видеть сбитых зверей у обочины. Людей, конечно, тоже, но они обычно все-таки не валялись у обочин.

В несколько подавленном настроении от того, что не смог решить задачу у доски и опозорился, я завернул в наш пока что тихий двор. Почти все остальные дети были еще в школе или в садике, а взрослые либо работали, либо смотрели бразильские сериалы с бигуди на головах и шоколадками в руках. В теньке лежал Мистер Икс, наша всеобщая дворовая собака с видом волка и нравом овечки. Я проверил наличие воды в миске и колбасных запасов под боком, довольно кивнул и направился к своему подъезду.

Вдруг с лестничной площадки раздался быстрый топот. Я остановился. Так мог бежать только вор или человек с необычайно важной новостью. В любом случае стоило подождать. Мелкие шаги работали, как метроном, перепрыгивали ступеньки и со скрипом тормозили на поворотах. Я затаил дыхание.

И тут чугунная дверь распахнулась, возмущенно скрипя, и на порог вылетел Василек, размахивая какой-то бордовой книжкой. Дуршлаг, который он носил как кепку всегда и везде, покосился на его голове. Василек был уверен, что такой шлем надежно защищает от нападок привидений, обитающих на чердаке, и запрещалось ему носить его только в садике. Покидая двор, Василек отдавал свою драгоценность Мистеру Иксу на сохранение и надевал ее, как только возвращался с поля боя. Я полагал, что по этой причине Василек, как и я, не особо любил покидать пределы двора. Все-таки привидения могли быть везде.

Протертые штаны его были подвернуты, а майка висела как мешок. Васильку все доставалось по наследству от старшего брата, но для меня было загадкой, почему вещи никогда не становились малы или хотя бы в самый раз. Так он всегда выглядел молокососом, хотя в следующем году ему уже предстояло пойти в первый класс.

– Воробей! – заорал Василек на весь квартал и понесся ко мне со всех ног. – Ты просто не поверишь! Не поверишь, что я нашел!

Он не смог вовремя остановиться и слегка врезался в меня. Поправив сбившийся дуршлаг, он сунул мне в объятия свою находку.

– Она – колдунья! – задыхаясь, прошипел Василек с выпученными глазами.

– Кто? – оторопел я.

В нашем дворе было немало своеобразных и странноватых персонажей, но в колдовстве пока еще никогда никто не подозревался.

– Лялька Кукаразова! – в полном ужасе прошептал Василек и указал на окно с фиолетовыми занавесками на третьем этаже нашего подъезда.

Я облегченно хихикнул. Ляльку Кукаразову с виду можно было легко принять за женщину, связанную с силами, ставящимися под сомнение приличными людьми. Так что было даже неудивительно, что Васильку пришла в голову такая идейка.

Вообще-то Ляльку Кукаразову звали импозантным именем Лейла Янгуразова, но оно было сразу же злобно исковеркано дворовыми мамочками, не желающими тихо терпеть такую красоту. А так как прозвища имеют свойство приживаться лучше любых паразитов, заочно ее только так и называли.

Лялька Кукаразова была видной личностью нашего двора и, полагаю, всего города. Сложно было определить ее возраст, но мне казалось, что, хотя детей у нее не было, они вполне могли бы еще быть. Черные кудри падали обильными волнами на широкие плечи, пухлые руки и внушительную грудь, а круглое и бледное, как луна, лицо выражало сосредоточенное негодование. Ярко-красные губы всегда были плотно сжаты, а глаза загадочно прикрыты различными немыслимыми очками, подходящими под ее экстравагантные наряды.

Заехала она в квартиру под нами сравнительно недавно, и поначалу никто толком не знал, чем Лялька Кукаразова занимается. Но представить себе, что она ходит в офис в серебряных блестящих юбках в пол и леопардовых водолазках, было невозможно. Да и уходила-то она из дома совсем не в общепринятое рабочее время и возвращалась далеко за полночь. Потом только выяснилось, что она поет в барах и ночных клубах, что вызвало еще намного большее негодование в рядах бабинца, чем другие, не менее благочестивые их догадки.

Бабинцем я прозвал сплетнический клуб мамаш, регулярно собиравшийся у нас на кухне. Я ненавидел их посиделки среди сигаретного дыма и тортиков и не раз ругался с мамой из-за того, что проводилась эта еженедельная веселуха именно у нас. Мама мне каждый раз объясняла, что встречаются они намного чаще и чередуют квартиры приема, но я ей не верил. Я не мог себе представить, что можно было еще чаще и еще больше перемалывать косточки всем кому попало. Ничего другого категорически не обсуждалось. Только кто что сделал, что сказал, на сколько граммов потолстел, кто совсем обнаглел, кто с кем завязал роман, чьих детей надо больше пороть, кто…

В общем, я не могу пересказать всех тем, потому что мне нельзя употреблять те слова, которые там обычно употреблялись взахлеб. Дамочки приходили к нам всегда в пестрых халатах, но с полной боевой раскраской на лице и немыслимыми завихрениями на головах, словно они в любую минуту могли натянуть на себя вечерние платья и отправиться на бал. Хотя мечтали они, конечно, не о балах, а о вечеринках у какой-нибудь звезды мыльной оперы, где от них обезумел бы престарелый олигарх и увез бы их куда подальше из этой ненавистной скукоты и повседневщины. Ногти у них были пластиковые, разноцветные и длинные, и мне всегда становилось дурно, когда они брали что-нибудь, что я еще собирался съесть. Конечно, под ними кипишилась целая куча доселе невиданных миром бактерий и палочек. Зачем-то они постоянно тянулись этими лопатками к моей голове, отчего меня вполне видимо передергивало.

Как только дамы входили на кухню, они включали телевизор, стоящий на холодильнике, чтобы обсуждать хотя бы сериалы или рекламу, когда иссякали знакомые особи, достаточно провинившиеся в каком-либо плане и достойные словесного удушения.

Но с появлением Ляльки Кукаразовой темы иссякать практически перестали. Злобно пуская сигаретный дым из открытого окна, они изливались желчью по поводу того, что выступает эта особа в крайне неприличном и дешевом виде. Под неприличным видом мне представлялся человек, находящийся в алкогольном опьянении и не владеющий своими телодвижениями и устной речью, и я готов был поклясться, что я ни разу не видел мадам Кукаразову в таком непристойном состоянии. Да и вещи ее выглядели не особо дешевыми, в отличие от цветастых халатиков с соседнего рынка, в которых эти мамаши не стеснялись шнырять даже по двору на виду у соседей. Конечно, они ни разу не звали Ляльку Кукаразову присоединиться к их бабинцу (хотя сами они себя так, разумеется, не называли, да и не догадывались о том, какое дивное название я им придумал), но я сильно разочаровался бы, если б она согласилась.

Я сердился на маму и за то, что она участвует в этом беспределе пустоты и гнусности, но она всегда только вздыхала и становилась такой грустной, что я сразу чувствовал себя виноватым.

– А что мне делать? Что? – срывающимся голосом говорила мама, сидя за кухонным столом и упираясь лбом в ладонь, после того как бабинец рассасывался до лучших времен. – Сказать им, что я не хочу иметь с ними ничего общего? Меня на работе и так все с утра до вечера мучают. Думаешь, мне хочется, чтобы мне и здесь устраивали нервотрепку?

– Ты хоть понимаешь, что они и тебя разрывают на маленькие клочки, когда тебя нет рядом с ними? – настаивал я на своем.

Почему-то никому не казалось странным то, что из злостных и упоительных сплетней не исключались и сами участницы бабинца, если их по какой-либо причине вдруг не оказывалось на очередном шабаше.

Мама молча отводила взгляд в окно, и я бросался утешать ее, твердя, что если ей без бабинца будет хуже, чем с ним, то пусть он задымит и затопит болтовней хоть всю квартиру. Она улыбалась, но веселей не становилась. Наверное, она скучала по папе, думал я. А тогда всякое отвлечение было простительно. К счастью, мама не могла принимать участие в этих заседаниях лицемерия чаще, чем раз в неделю, у нас дома, потому что во все остальные дни они встречались в мамино рабочее время, так как сами на работу не ходили никогда, и надо было чем-то скоротать день до вечерних программ.

– Лялька Кукаразова? – поморщился я в ответ на заявление Василька. – Мог бы кого пооригинальнее на такую роль придумать.

– Я ничего не придумал! – закричал Василек и выхватил у меня только что всученный альбом. Только сейчас я заметил, насколько он был старым. Переплет еле сдерживал тоненькие, пожелтевшие листочки, а поцарапанная и грязная обложка норовила отвалиться в любой момент. Василек судорожно пролистал страницы, остановился на нужном месте и сунул мне альбом уже в лицо. – Смотри!

Я немного отпрянул, нехотя скользнул взглядом по древней черно-белой постановочной фотографии и… оцепенел. На портрете рядом со стоящим элегантным джентльменом с острыми усиками и пенсне, во фраке и цилиндре, сидела женщина на бархатном стуле с подлокотниками в виде львиных лап. И я был готов поспорить на всю свою библиотеку и глобус в придачу, что это была некто иная, как Лялька Кукаразова. Василек явно остался доволен моим ошарашенным видом.

– Ну что я сказал! – заулыбался он во весь рот. – Она бессмертная колдунья!

– Ну почему же обязательно колдунья? – пролепетал я первое, что пришло в голову. – Может быть, и вампирша.

Василек решительно покачал головой, причем дуршлаг следовал его движениям с некоторым замедлением.

– Нет, она совершенно точно колдунья, – сказал он значимо. – Вспомни всех этих людей и свет, и дым!

Я медленно кивнул. К Ляльке Кукаразовой часто наведывались в гости разные люди. Некоторые были интересными, в высоких шляпах и пальто до пола или в таких платьях, которые на улице никогда не увидеть, некоторые совершенно обычные. Но всех их объединяло то, что приходили они с напряженными и нахмуренными лицами, а уходили, уже насвистывая и пританцовывая.

Как-то раз мы с Васильком и Макароном, его братом, спускались с чердака и оказались в правильном месте в правильное время. Как раз когда мы проходили мимо двери мадам Кукаразовой (мадамой я ее называл, потому что столь экзотическое существо виделось мне исключительно на фоне Эйфелевой башни с бокалом красного вина в руке, обтянутой бархатной перчаткой), за ней послышались прощающиеся голоса, она распахнулась, и нам открылась вся красота этого окутанного манящей тайной места.

Две невообразимо высокие дамы в белых платьях кланялись Ляльке Кукаразовой чуть ли не в пол, и когда они наклонялись, можно было получше разглядеть интерьер. Все было темное и одновременно блестящее. На стенах, переливающихся разными оттенками зеленого, висели зеркала в золотых оправах, картины бледных как смерть людей с высокими серыми париками и черно-белые фотографии. С темно-зеленого потолка свисала внушительная люстра и бросала, несмотря на свои размеры, только скудный свет на мебель цвета горького шоколада, еле вмещавшуюся в коридорчик. На узкой подставке стоял старинный черный телефон с большой трубкой и диском для набора номера, а рядом с ним висела доска, на которой болтался кусок мела на золотой цепочке.

Но самое интересное творилось на заднем плане. Как и во всех других квартирах нашего дома, из коридора можно было попасть во все остальные комнаты, и последняя дверь, ведущая в гостиную, была открыта настежь. Из нее клубами валил белый дым, пахнущий неземными цветами и всеми пряностями мира, и падал яркий свет, мерцающий розовым и светло-зеленым. У меня перед глазами непроизвольно возник гадальный хрустальный шар, хотя видеть, что действительно находилось в гостиной я, конечно, не мог.

Я почувствовал, как за мной оцепенели мальчишки. И тут, когда высокие дамы в белом в очередной раз согнулись пополам, я поймал на себе спокойный и пронизывающий насквозь взгляд Ляльки Кукаразовой. Я вздрогнул. Волосы ее лились, как ручей, по контурам темно-фиолетового платья, расстилающегося по полу, а выражение лица ни капли не выдавало эмоций. Была ли она недовольна тем, что соседские дети сунули свои носы (непроизвольно, правда, но все же) в ее личное пространство, или считала, что и так было пора наводить на весь двор страх и трепет?

Дамы-великанши вышли, не удостоив нас даже взглядом, словно нас вовсе и не было на лестничной площадке, и это мы были пришельцами из иных миров, а не они, и дверь с размаху захлопнулась и отрезала нас от того места, которому отныне суждено было стать воплощением всех наших грез. Василек вцепился в дуршлаг, а Макарон в длинную шею, которая очень способствовала и так очевидным дразнилкам. Мы были так потрясены и взволнованы, что просто молча разошлись по квартирам и закрылись в своих комнатах.

В этот раз на нас с Васильком напало то же благоговение, и мы в трансе побрели по своим углам обдумывать увиденное. И только вечером, собравшись после ужина с нашей стайкой на чердаке, мы были готовы поделиться тем великим открытием, которое должно было в корне изменить нашу войнушку с ребятами из второго подъезда в частности и нашу жизнь вообще. На чердаке не было ни одного даже самого малюсенького окошка, и беспросветную тьму освещало двенадцать свечек на потрясающей красоты подсвечнике, который Макарон как-то нашел на городской свалке. Взрослые часто выбрасывали всякие драгоценности и оставляли храниться веками разный хлам, что нам, детям, приходилось очень даже кстати. На той же свалке Макарон раскопал маленькие колокольчики и оленьи рога. Все это мы совместными усилиями прицепили на чугунный, размашистый, как дерево, подсвечник и навязали на него золотые цепочки с красными ленточками. Лялька Кукаразова точно бы позавидовала такой красоте.

На нашем чердаке было свалено столько всякой всячины, что там можно было бы прекрасно жить, если не обращать внимания на пролетающие клочья пыли, пауков, спящих вверх тормашками летучих мышей и нескольких привидений. Да, привидения там, конечно, тоже были, не зря же Василек не расставался с дуршлагом. Чердак не только являлся нашей штаб-квартирой, это было наше царство. Мы сидели на дырявых диванах, из которых торчали пружины, лежали на полусъеденных персидских коврах, приносили кипяток и рассыпной чай для скрипучего самовара и пили жгучую жидкость из фарфоровых чашек с отколотыми краями. И мы были совершенно неоспоримо самыми большими счастливчиками на свете.

Обычно на чердаках запрещалось копить всякий хлам, а в особенности бумаги, которых у нас хватало с избытком. Это было как-то связано с предотвращением пожаров, и мама при виде всего этого топлива в незначительном расстоянии от открытого огня точно упала бы в обморок. Но мне казалось, что наш чердак скрыт каким-то заклинанием, делающим его невидимым для всех людей за пределами подросткового возраста. Взрослые его не просто не замечали, они вообще не помнили о его существовании. Словно уже сама лестница, ведущая к чердаку, таилась под покрывалом-невидимкой.

Под серо-льняными полотнами на чердаке хранились невесть чьи башни документов, альбомов и книг. Когда мне вдруг становилось скучно, что вообще-то случалось крайне редко, я копался во всем этом, то и дело натыкаясь на что-нибудь интересненькое, хотя львиная доля всего этого богатства состояла из счетов, деловых писем и прочего занудства. И я искренне жалел о том, что это не я первый обнаружил альбом с фотографией бессмертной Ляльки Кукаразовой. Что не мое сердце билось во все более бешеном темпе по мере осознания своего невиданного открытия и торжества ситуации.

Пока эта история была тайной Василька и меня, но пришло время поведать о ней и остальным. Они уже заподозрили что-то по одним нашим важным лицам и сидели, затаив дыхание. Танцующий свет падал на лица Макарона, Гаврюшки, Пантика и прозрачного, как весенний ручей, Тимофея. Он единственный смотрел не на нас, а на пузатый самовар, отражающий полыхающие огоньки, и губы его произносили беззвучные слова.

«Дома он нарисует этот самовар таким, каким он его увидел, и это, как всегда, выразит суть всех самоваров на свете», – подумал я. Тимофей был странным ребенком. На улице его часто толкали или вовсе сшибали с ног, потому что просто не замечали эфемерного мальчика. Его волосы были цвета полнолуния, и хотя водянисто-ясные глаза всегда всматривались предельно внимательно в окружающий мир, их мало кто видел с высоты своего взора. Добравшись до какого-нибудь угла, Тимофей прятался в него, как призрак, и часами рассматривал голубей и бездомных собак. Шаги его были беззвучны, и я вздрагивал каждый раз, когда его невесомая рука опускалась мне на плечо. Единственным цветным в его облике были следы краски на худеньких пальцах, сквозь которые просвечивались сосуды – доказательство того, что он все-таки был не духом.

Тимофею было девять лет, но стоило ему произнести одно из своих немногочисленных слов, и я готов был поспорить, что ему не менее девяти веков. Он почти не говорил словами. Все, что он хотел сказать, он говорил красками на бумаге.

Я торжественно откашлялся и выпрямился.

– Сегодняшний день войдет в историю нашего двора, как тот день, который разделил время на до и после. На детские догадки и решительную детскую уверенность, на подготовку и настоящую битву, на игры и суровую реальность.

Чердак погрузился в гробовую тишину.

– Ты долго заучивал эту фразу? – наконец поинтересовалась Гаврюшка.

Я покраснел, что, к счастью, при нашем скудном освещении было не столь заметно.

– Вообще-то две фразы, – сказал я немного смущенно. – Но не в том суть дела. Вы хоть поняли, что я сказал-то?

– Пока не очень, – радостно отозвался Пантик и принялся протирать свои очки.

– Можно я? – зашипел рядом со мной Василек и, не дождавшись ответа, заорал: – Мы сегодня обнаружили старинный-престаринный альбом, в котором есть фотография, самая настоящая фотография Ляльки Кукаразовой! Она живет на свете уже примерно тысячу лет. Она колдунья!

Я с приливом нежности отметил, что он не стал заострять внимание на том, что нашел клад именно он. Для доказательства Василек швырнул на персидский ковер тот самый альбом, поднявший облако сверкающей пыли. К нему потянулись сразу четыре пары рук. Достался он Макарону, который обвил его своими длинными пальцами и быстро залистал страницы. Он скоро нашел, что искал, и три головы, склонившиеся над ним одновременно, ахнули. Тимофей недоверчиво покосился в их сторону.

– Офигеть! – восхищенно протянула Гаврюшка.

– Я это маме скажу! – радостно предупредил ее Василек.

– Это слово можно говорить.

– Нельзя.

– Ладно, молчи.

– Это что же это такое получается? – протянул ошеломленный Пантик. – Вы шутите?

– Нисколько! – ответил я довольно. – Вы хоть понимаете, что это значит?

Несмотря на всеобщий оцепенелый восторг, никто ничего толком пока не понимал.

– Это значит, что то, что хранится у Ляльки Кукаразовой в гостиной, испускает сладкий дым и розово-зеленый свет и привлекает толпы народу, является самой настоящей магической штуковиной! – пояснил я и почему-то начал ужасно волноваться.

– Почему это? – сморщил лоб Макарон.

– Ну как почему? – возмутился я. – Раз она бессмертная колдунья, значит, у нее должно быть какое-то непостижимое сокровище! Все эти люди только для того и приходят, чтобы хоть недолго побыть с ним рядом…

– Моя мама говорит, что эти люди приходят, потому что Лялька Кукаразова последняя ш…

– Спасибо, Василий! – грозно перебила его Гаврюшка. – И что же это такое, рядом с чем хочется побыть хоть недолго? – обратилась она ко мне.

Я пожал плечами.

– Ну, я пока, ясное дело, ничего толком не знаю. Вот в этом-то и состоит теперь наша задача. Наша совместная задача… – Я набрался мужества и продолжил: – Наша совместная задача с ребятами из второго подъезда.

Как я и ожидал, начался страшный переполох. Оживился даже Тимофей и вылупил на меня свои пронзительные глаза.

– Да подождите вы! – закричал я громче всех и замахал руками. – Дайте мне высказаться!

– Ну, слушаем, слушаем… – строго буркнула Гаврюшка и скрестила руки на груди.

– Если мы забросим нашу пока в принципе бессмысленную, если уж говорить откровенно, войнушку и пустим все силы на разгадку тайны Ляльки Кукаразовой и ее волшебной вещицы, то второподъездники, несомненно, что-то заподозрят. Кто считает Борьку Заразкина дураком, поднимите, пожалуйста, руки.

Все руки, кроме моей, устремились к потолку.

– Дураком, в смысле тупым, – вздохнул я.

Руки не опускались.

– А вот очень даже зря! Он совсем не дурак! И в стайке его есть очень неглупые мальчишки, как всем нам хорошо известно. Да и Машка эта с головой вроде дружит.

Гаврюшка насупилась. Я сделал вид, что не заметил.

– Что нам работать против них, если можно работать с ними удвоенными силами?

– Ты предлагаешь объединиться? – в ужасе проговорил Макарон.

– Нет, не объединиться, – разнервничался я, – а объявить бой за одну и ту же цель.

– Но зачем? – спросил Пантик с искренним недоумением.

– Чтобы быстрее двигаться к этой самой цели.

– А зачем нам быстрее двигаться к цели?

– Чтобы второподъездники не выяснили раньше нас важную информацию и не обошли нас стороной.

– А если ты сам им расскажешь важную информацию, это будет лучше? – покачала головой Гаврюшка.

– Мы установим четкие правила, как на войне…

– На войне нет правил, на то она и война.

– Хорошо, в нашей войне будут четкие правила. Мы все обговорим и разложим по полочкам.

– Зачем?! В сотый раз, Воробей, зачем?

Вдруг я понял, что запутался и не могу ясно и доходчиво изложить свои мысли. Даже самому себе. Я расстроился.

– Знаешь, что мне кажется? – строго спросила упертая Гаврюшка. – Мне кажется, что ты только говоришь, что игры закончились. На самом деле тебе безумно хочется очередной игры.

Я опустил взгляд на свои колени в продырявленных джинсах. Василек нервно ерзал рядом со мной на диване. Он явно не совсем понимал, о чем тут вообще велся спор. Меня тихо грызло чувство неполноценности, потому что я, как вожак, не мог предъявить своей стае конкретный, придуманный план действий, и Гаврюшка это сразу пронюхала.

– Почему ты не можешь быть просто честным, Воробей? – снова послышался ее голос, и мне захотелось зарыться среди вонючего поролона и пружин дивана. – Почему ты не можешь просто признаться, что тебе хочется игры?

Я удивленно поднял взгляд и посмотрел на нее, ухмыляющуюся.

– Ну, давай, скажи громко и ясно: я хочу сыграть в самую головокружительную, сумасшедшую, незабываемую игру на свете! Пусть у нее будет жутко серьезная цель. Но я хочу игру! Давай говори!

И я понял, что это чистая правда и что не надо было никаких оправданий и отговорок. Я приложил правую руку к сердцу и повторил все до единого слова. Потом мы сели все в круг на персидский ковер и положили наши руки одна на другую.

– Да будет игра, и да победит отвага! – грянули мы хором, так что с потолка под нами сахарной пудрой посыпалась штукатурка.

Потом Василек задул свечи, а Пантик обхватил руками Макарона за шею, чтобы тот снес его по лестнице к коляске. Гаврюшка подставила мне руку и одной улыбкой и светящимися глазами сказала «Дай пять!», а Тимофей растворился в остывающем дыме двенадцати свечей.

Перед сном я долго сидел в пижаме на подоконнике, рассматривал крыши и звезды в подзорную трубу и слушал звенящие мелодии, доносящиеся до меня прямо с небес.

– Джек, Джек, – приговаривал я шепотом, – надеюсь, ты видишь, какая буря тут назревает. Лети, лети, Джек, лети до горизонта и обратно. Лети к розовым облакам, а потом все дальше, дальше, к синим тучам и тихим далям. Лети к далеким морям и океанам, передай там привет моему папе. Лети. Но возвращайся иногда ко мне. Не забудь иногда возвращаться ко мне, Джек.

Мама Воробья

Она сидит у открытого окна и теребит сигарету в пальцах с розовыми ногтями. Каштановые волосы падают ей на плечи крупными волнами. На ней строгая бордовая кофта и не менее строгое, но еще и запуганное выражение лица. На плите варится картошка, а из детской доносится Шопен.

(Глубоко вздыхает.) Ну… А как вы думаете? Полагаю, каждой матери-одиночке сложно. Встаешь ни свет ни заря, собираешься наспех и перекусываешь, долго будишь ребенка, делаешь ему завтрак. Ребенок говорит, что ему плохо и что он не может идти в школу, ты ругаешься, но уходишь, потому что надо уже бежать на работу, вся на нервах мчишься к метро… Вот начало дня…

Потому что… Потому что он хорошо учится, даже если не ходит в школу, где его приступы усугубляются. Приходится ложиться в больницу. Думаете, у меня на такое развлечение есть время? Отец его как пропал, так и не заплатил ни разу ни гроша. (Нервно затягивается и украдкой смотрит на дверь.) Вот такие они, мужики. Все оставил, ничего с собой не взял. Наверное, посчитал, что это очень благородно с его стороны. А сын его несчастный каждую принадлежавшую ему ерунду хранит, как сокровище. Знал же, что ребенок больной! Ну как так, скажите, пожалуйста! Как так можно? (На глаза наворачиваются слезы.) Я целыми днями кручусь в этом офисе как белка в колесе и думаю постоянно о том, как бы сыну не стало плохо. Чем он там занимается? А когда прихожу вечером, вся измотанная, еще и убраться надо, ужин приготовить… А после всей этой суматохи даже сил нет с ребенком поговорить. (Утирает слезы.) Так и живем с ним рядом, но не вместе.

Откуда мне знать? Сволочь потому что. Мужества не нашлось, чтобы сказать, в чем дело. Были, конечно, проблемы, что уж лукавить… Да и ладно, если бы это касалось только нас обоих. Но ребенок-то! Каково же ребенку? Понять, что отец его просто взял и пропал. Даже попрощаться с сыном времени не нашел. Я уже подумывала написать ему письмо – якобы от папы. Но вовремя не решилась, побоялась, закрутилась… Поначалу он еще плакал, спрашивал, что случилось, где папа. А потом закрылся в себе, и всё.

А что мне было ему сказать? Что папаня его к какой-нибудь малолетней дуре удрал? Я-то не знаю точно, но что еще думать? Объяснила лишь в общих чертах, что иногда получается так, что мамы или папы решают уйти, и всё.

Не знаю, что конкретно он понял. Сначала кивал. Потом и вовсе перестал спрашивать. Мне так легче, если честно. Ну, что я ему скажу?

Пытались, пытались искать. Не нашли. Но я-то для себя знаю, что ничего такого с ним не случилось. В то утро… В то утро я нашла записку, прикрепленную к зеркалу. «Прости. Поверь, так надо». Вот какой цинизм бездонный. Так надо и еще и прости. Прости меня уж, что бросаю тебя с ребенком на произвол судьбы. Но так надо. (Тушит сигарету в пепельнице и машет руками в воздухе.) Как после такого еще мужчинам доверять, скажите мне, пожалуйста? Он и так больному ребенку и психику в добавок искалечил. Знаете… Не хотела сначала говорить, но теперь уж скажу. Знаете, почему он больше не спрашивает, где его папа? Потому что он сам себе какую-то фантастическую историю придумал. Папа в ней просто герой! Можете себе представить, как это больно? Когда этого козла с сердцем изо льда, который вам душу всю искромсал, почитают героем? А я для него кто? Да, мы с ним тоже нечасто общаемся, но я все-таки здесь. Я же не предавала его! (Музыка в детской затихает, и она испуганно бросается умываться в раковине. На кухню заходит худощавый мальчишка с озабоченным лицом.) Воробышек, иди еще позанимайся, миленький.

В.: Мам, ты плачешь?

М.: Нет, это так просто…

(Мальчик грозно смотрит на нас и медленно уходит.)

Да… Ну вот так вот… Видите, даже спокойно поплакать нельзя. Надо быть железной леди до самого конца. Надоело все это. Надоело. Так хотелось быть нежной, слабой женщиной. Женой и мамой, которая гладит всех по головкам и варит борщи. Так много всего хотелось… (Задумчиво смотрит в окно.) А потом ты крутишься на адской работе, на которой тебя не ценят, и в промежутках драишь полы в доме, в котором ты никому не нужна… Да, ничего у меня не получилось в этой жизни. Ни мужа удержать, ни построить доверительные отношения с единственным сыном. Вот так вот. (Резко поворачивается.) Вы довольны? Это вы хотели слышать?

Глава 2

Вольные птицы

– Э-ге-гей! Воробей!

Он всех краше и сильней!

Не дурак и не злодей!

Всех умней и всех бодрей!

Э-ге-гей! Воробей!

Бей ты двушников сильней!

Громогласные песни Василька, свирепствовавшего внизу посреди двора, доносились до самой крыши. Они, несомненно, доносились и до самих двушников (так мы иногда называли наших соперников из второго подъезда), но всерьез разозлиться и излупасить мелкую шестилетку они не могли. Это нанесло бы убийственный ущерб их репутации. У Василька был непревзойденный поэтический дар, и все мы надеялись, что он прославится на всю страну, как только подрастет до таких размеров, чтобы его было видно на сцене.

Вообще-то это именно его стоило назвать каким-нибудь элегантно-экзотическим именем, но на третьем ребенке родители-извращенцы уже вразумились. Старшему сыну досталось бремя имени Макарон. Почему-то тете Свете, когда она услышала в каком-то французском фильме название маленьких пирожков в пастельных тонах и прослезилась от умиления и грез о том, что ее маленького пирожка, пекущегося на тот момент в животе, можно было бы назвать точно так же, не пришла в голову вполне очевидная ассоциация с продолговатыми изделиями из теста. Дяде Сереже эта ассоциация в голову пришла, но так как тетя Света уже успела целый день протвердить пирожку в животе, что звать его будут именно так и никак иначе, дело было необратимо. Так Макарон стал Макароном и был вынужден терпеть издевательства с самого первого обеда в первой группе садика, на который к столу подали спагетти.

К сожалению, к тому моменту у тети Светы уже успел родиться второй пирожок, в этот раз женского пола, и счастливая розовощекая мамочка на удивление бодро крикнула акушерке, что ребенка будут звать Габриэлой, стоило бедному, слепому младенцу выкарабкаться на свет и жалобно запищать. Оказывается, так звали какую-то длинноногую и густогривую красавицу из неведомой тете Свете доселе страны, которая особенно красиво прошастала по длинной сверкающей дорожке в купальнике, за это получила переливающуюся коронку и тем самым прославилась на весь свет. Как на зло, подросшая Габриэла до колик ненавидела заколочки, платьица и подиумы и, недолго думая, переименовала себя в Гаврюшку, и сложно было не согласиться с тем, что для потенциальной королевы красоты менее подходящего имени было не придумать.

Этот печальный опыт приземлил порывы тети Светы, и младшему сыну уже повезло значительно больше, чем настрадавшимся брату и сестре. В тот день, когда Василек, весь сморщенный, фиолетовый и кровавый увидел свет, уставшая тетя Света вяло ткнула в святцы и взяла первое попавшееся приемлемое имя. Дяде Сереже было уже давно все равно. Так, потрясенный процессом родов и небывалыми ощущениями трепетный комочек назвали Василием.

– Э-ге-гей! Воробей!

Лучше тысячи парней!

Как он лих и красив…

Каков я, дослушать не получилось, хотя очень хотелось. Кто устает слушать дифирамбы в честь своей малости? Но тут окно на втором этаже второго подъезда с дребезгом распахнула энергичная ручка тети Юли, мамы того самого Борьки Захаркина. Так как отец его был вполне размеренным и обычно ужасно уставшим мужчиной, догадаться, от кого сыну-заразе достался резвый нрав, было нетрудно.

– Сколько можно орать, мать твою?! – заорала тетя Юля раз в двадцать громче Василька, и даже с крыши я усмотрел размазанную красную помаду на ее щеке. Видно, от приступа перелившейся за края терпимости злости рука задрожала и съехала. Бабинец никогда не скупился на смачные выражения даже при детях и даже в их адрес. Василек окаменел, а до меня долетела ядовитая прохлада, сводящая грудь.

На противоположной стороне двора чуть не вылетело из рамы другое окно, и появилась в нем уже тетя Света с выпученными глазами. Их она докрасила в спокойствии.

– Ты чё, мать, охе…

Я заткнул уши. Единственное хорошее в этой дружеской перепалке было то, что, скорее всего, следующий бабинец отменят или же он пройдет в неполном составе. Чем их меньше, тем лучше, считал я, хотя поводов для обгладывания костей становилось, конечно, значительно больше. Внизу Василек принял верное решение и тихонько сматывался к лестничной площадке нашего подъезда, пока подружки продолжали общаться, брызжа слюной и упиваясь праведным гневом.

– Раз, два, три… – тихо начал я отсчитывать секунды до появления головы с дуршлагом в выходе на крышу. Вокруг меня носились обычно столь неспешные голуби. – Четырнадцать, пятнадцать…

За край люка схватились две руки с грязными ногтями, и в следующее мгновение пыхтевший Василек уже сидел рядом со мной.

– Ну, ты быстро, друг-товарищ, – с уважением сказал я и присвистнул.

Василек пожал плечами и, не спрашивая, взял мое уже надкусанное яблоко, лежащее на подстилке рядом с подзорной трубой и учебником по физике.

– Жарко, – сказал он, жмурясь на высокое обеденное солнце.

Я снял с себя широкополую соломенную шляпу и положил ее поверх дуршлага. У Василька были очень светлые волосы, которые так беспощадно пропускали жгучие лучи, что он мог хватануть удар легче, чем простуду в феврале.

– Хочешь, прочту тебе официальное обращение к главе отряда второго подъезда? – спросил я и достал из учебника сложенный пополам лист бумаги.

– Отряду? – сморщил нос Василек и хрустнул яблоком.

– А что мне писать? Болванам? Мальчикам и девочкам? Полку?

– Полку? Это то, что с войной, да?

– Ну да.

– Вот это хорошо!

– Ладно, я подумаю. – Почесал я затылок, который сразу стало изрядно припекать. Сентябрь в этом году выдался на редкость не осенним. Даже не раннеосенним. – Так читать?

Василек активно закивал, не отрываясь от яблока.

Я откашлялся. У меня была дурная привычка откашливаться перед важными сообщениями. Это я взял из до боли скучных маминых фильмов и теперь злоупотреблял этой недетской повадкой. Надо было кончать с этим делом.

– По наиважнейшему, срочнейшему поводу требуем немедленной встречи на нейтральной территории для обсуждения дальнейшего военного статуса и боевых действий. Категорически запрещается наличие палок, камней, рогаток и прочей тяжелой артиллерии. Просто запрещается наличие жвачек, плевательных трубочек, фломастеров и т. п. Заранее уточняем, что продолжения последнего состязания, сыгранного вничью, на этой встрече не предусматривается. Уверяем вас, что имеющаяся у нас информация заинтересует вас так, что вы более не сможете спать ни одной ночи, пока игра не будет доведена до феерического заключения. С просьбой о наискорейшем предложении места и времени встречи. В. и стая.

– А почему мы стая, а они отряд? – поинтересовался Василек.

– Потому что у воробья должна быть стая.

– А ты не хочешь придумать нам какое-нибудь нормальное название?

– Что значит «нормальное»?

– Типа «Дикие пернатые».

Иногда я просто диву давался этому шестилетнему сопляку с орущей непечатной речью мамашей. Я посмотрел на него с лаской и гордостью старшего брата, которым я ему, к сожалению, никак не приходился.

– Надо будет подумать, – пообещал я.

– А дуршлаг – это тяжелая артерия? – вдруг запереживал Василек.

– Артиллерия? Не думаю. Ты же никого им не бьешь?

– Правильно, с дуршлагом надо аккуратно, – важно заметил он.

– Так что, нормальное послание?

Василек вскочил и протянул руки к небу. Огрызок скатился в водосток.

– Это самое замечательное послание на свете! – провозгласил он. Затем вытер себе запястьем рот и протянул мне липкую ручонку. – И его срочно надо доставить в почтовый ящик, предводитель стаи!

Почтовым ящиком у нас называлось отверстие в каменной арке, которая вела к нашему двору. На очень удобной для невысоких людей высоте не хватало несколько кирпичей. Прямо за подстилкой Мистера Икса. Вернее, это мы специально так переместили его подстилку, чтобы у нашего тайника хотя бы иногда был сторож. Раньше Мистер Икс спал в самом дворе, но, как и стоило ожидать, в какой-то момент бабинец запротестовал, бросаясь общими фразами про заразу и опасность, исходящие от укусов и немытой шерсти. Добиться того, чтобы пес имел право на пребывание хотя бы в арке, нам стоило немалых усилий. В конце концов упорную оппозицию взял аргумент, что собака ловит крыс и разносит их на клочки острыми зубами. Разумеется, ничего такого добродушный, как сам Махатма Ганди, Мистер Икс в жизни не делал, да и крыс я в нашем дворе отродясь не видел, но предварительный страх перед нашествием грызунов взял свое.

Мистер Икс же был самой свободой. Находясь на дне и не имея ничего, кроме своего собачьего достоинства и нашей дружбы, он мог приходить и пропадать, когда ему хотелось. Мы приветствовали его как короля и плакали поодиночке в подушку, когда его долго не было. Никому из нас по мнимым причинам не разрешалось держать собак, и единственным хорошим во взрослении мне виделось то, что тогда уже никто не смог бы запретить мне устроить у себя дома подобие приюта. Без кошек. Мне уже достаточно досталось от засранки Клеопатры, считающей себя, видимо, перевоплощением своей знаменитой тезки.

Мистер Икс был крайне неприметен в своей грязной лохматости, появлялся, как тень, и даже не оставлял особых следов и огрызков на снегу. Эта собака могла быть любой другой, одной из многих и всеми сразу, глаза она прятала не под челкой, так как таковой у нее не имелось, а под полузакрытыми веками. Она была совершенно неуловима, по сему ее и прозвали «Мистер Икс». Хотя с таким же успехом она могла бы быть и «Миссис Икс», так точно этого никто не знал.

Близнецы Тесла из второго подъезда смастерили маленькую дверцу с тонкой кирпичной фанерой, так что посторонний ни за что в жизни бы не подумал, что в этой стене может быть что-то интересненькое. Близнецов Тесла, конечно, не по-настоящему звали так. Эту кличку мы им присвоили за незаурядный изобретательский дар, и я горько жалел о том, что по воле случая жили они во вражеском подъезде. Идя по коридору, можно было заметить натянутую нитку на уровне щиколоток, усмехнувшись, перепрыгнуть и поскользнуться на невидимой жидкости так, что легко можно было слететь на следующий этаж. Или взорвать лампочку, нажав на выключатель. Или схватиться за палку, которая при первом взмахе разваливалась на три части. Или, или, или…

А звали их Ярославами Николаевичами Двуденко. Обоих. Полагая, что путаница близняшек, похожих друг на друга как две капли воды, неизбежна, родители решили заранее предотвратить неоднозначность и неприятности и просто именовали обоих сыновей одинаково. Подросшие мальчики были не сильно довольны таким раскладом и даже ненавидели свое второе «я» какой-то период времени до такой степени, что изощрялись в своих коварных изобретениях как могли, чтобы применить их друг на друге. Может, именно эта борьба и привела к потрясающим результатам. Когда оба поняли, что вместе могут покорить весь мир, они дружески пожали ошпаренные, проколотые, усталые руки и произнесли как один: «Ярик и Славик». Так один стал Яриком, а другой – Славиком, и война за имя и личность была окончена.

Я удостоверился, что никто за мной не подглядывает, быстро подковырнул дверцу ногтем, закинул в почтовый ящик военное послание и поставил крышку на место. Дремлющий Мистер Икс вяло вильнул хвостом, и я потрепал его по слипшейся пыльной шерсти, упругой, как конский волос. Когда я был совсем маленьким, папа иногда вывозил меня в деревню к бабушке с дедушкой, и там я успел натрогаться разной живности. Папа крепко держал меня за подмышки и смеялся, когда я пугливо отдергивал руку от длинных, влажных и крепких, как хобот, языков.

Потом папа пропал, и с ним пропали и мои загородные путешествия. Я даже не винил в этом маму, хотя она и не пыталась сподвигнуть меня на поездку к лесам и полям. Мама была поглощена своими бедой, злостью и отчаянием. Просто без папы мне не виделось смысла в приключениях такого рода. У меня были мой двор, мои книги, мои друзья и где-то у меня был Джек. Этого мне хватало.

Небо покрывалось огненным полотном, воздух становился густым и сладким, а теплый ветер доносил до моего открытого окна отголоски музыки с улиц и из открытых дверей ресторанов и баров. Я сидел за столом и писал письмо, зная, что не смогу его отправить, пока не случится чуда, и я не узнаю адреса того, кому оно предназначалось.

«Дорогой папа, я надеюсь, что на дне океана все нормально, и рыбы не слишком волнуются из-за глобального потепления. Все-таки мне кажется, что до таких глубин это потепление будет идти еще довольно долго. И, может, даже когда оно дойдет, будет не таким ощутимым. Я видел фильм, в котором у некоторых рыбин, страшных, как смерть, на лбу болтаются фонарики. Ты видел таких? Ты мог бы сфотографировать хотя бы одну, если у тебя есть подводный фотоаппарат? Я уже нарисовал портрет такого миленького чудовища, но хотелось бы удостовериться, что все как надо. Вообще-то я хотел подарить этот рисунок тебе, чтобы он висел в твоей каюте, но если ты хочешь кого-нибудь посимпатичнее, то я могу нарисовать, например, дельфина. Только скажи, какого ты хочешь, там же тьма-тьмущая разновидностей…»

Вдруг в мою дверь кто-то постучался, кто, судя по стуку, был явно не мамой. Я вздрогнул и лихорадочно запрятал письмо в ящик стола.

– Да? – крикнул я и встал, потому что гостей надо встречать стоя.

Зашла Гаврюшка. Она выглядела смущенной. Почему-то она всегда поначалу выглядела смущенной, даже если она приходила в гости к кому-то, кого она знала тысячу лет. Как меня. Потом она оттаивала, расходилась и становилась сама собой, резвой девчонкой-мальчишкой с длинной темно-русой косой, единственным женственным признаком, на который смогла уломать ее мама. На Гаврюшке были отрезанные выше колен джинсы, разноцветная майка и разношенные кеды, а на руках висела уйма плетеных фенечек. Она оглянулась, хотя дверь была уже плотно закрыта, достала из рюкзака помятую бумажку и протянула ее мне. Для того чтобы подчеркнуть важность передаваемого, она широко раскрыла глаза и слегка кивнула.

– Семь часов в подвале второго подъезда. Не опаздывать, не торговаться. КК, – прочитал я вслух. – Да-м, не жирно и нахально. В принципе характерно. И вообще-то я написал «на нейтральной территории».

– И что такое КК? – ткнула в бумажку Гаврюшка.

Я пожал плечами.

– Ну, если прочитать по буквам, то получается… Получается…

Мы посмотрели друг на друга и расхохотались.

– Вот дураки-то! – обрадовался я. – Ладно, за это я прощаю им их подвал. Пока они могут еще диктовать свои условия. Потому что мы от них что-то хотим. Но скоро они запляшут под нашу дудку.

– Почему ты так думаешь? – усомнилась Гаврюшка. Лицо ее отражало ошеломляющий закат за окном.

– Потому что мы предложим им самую лучшую игру на свете, – сказал я, скомкал бумажку и бросил ее в мусорное ведро под столом. – Главное – успеть вернуться до ужина.

Посреди промозглого бетонного помещения с капающим потолком стоял деревянный стол под желтой лампой, грустно болтающейся в этой безотрадной каморке. По обе стороны стола стояли два стула, и на них сидели я и Борька Захаркин, уперто смотря друг другу в глаза, как два быка. За нами толпились наши ребята. Помимо близнецов Тесла, из-за Борьки на меня таращились с недобрым выражением лица красавица Машка, сестра самого Борьки. А еще совсем не красавица ее подружка Женька и спортсмен, комсомолец и просто красавец Давид.

Давид обычно отсутствовал почти всю зиму, потому что участвовал в нескончаемых горнолыжных соревнованиях, из-за чего ему совершенно легально разрешалось прогуливать добрую часть школьных занятий в году. Я понимаю, что я не совсем тот, кто имеет право возмущаться по поводу отсутствия других детей в школе, но мне, в отличие от Давида-Голиафа, пятерки просто так не дарились за милую душу. Мне очень хотелось верить в то, что загорелый, органичный в своих движениях, как пантера, Давид был не слишком одарен в умственном плане. Да, он мог взять и закарабкаться по водосточной трубе на третий этаж и написать мне на окне помадой непристойные слова, но хватило бы ему серого вещества, чтобы рассмотреть важные детали в моей комнате и применить это знание как оружие против меня?

Тем не менее все девчонки были влюблены именно в него. С гложущим неприятным чувством я подозревал, что это касалось даже той самой Гаврюшки. По крайней мере, она не отпускала по своему обычаю колких и метких замечаний, когда он хвалился своими достижениями на весь двор.

Самым маленьким в этом подвале был Василек. Он был вообще единственным, кому было меньше десяти лет. Не потому, что в нашем дворе кроме него таких детей не имелось, а потому, что в нашем подъезде была только еще одна малявка, не умеющая даже ходить, что исключало ее априори из игры в войнушку, а в Борькину команду шел жесткий отбор, который, по большому счету, сводился к возрасту желающих вступить в полк.

Борька был неумолим, но иногда делал вид, что может пересмотреть свое решение за определенные рабские услуги, на которые бедные сопляки с удовольствием и самоотдачей шли. Само собой разумеется, что Борька никогда не передумывал, но пользоваться рабским трудом не переставал. Детвора таскала его рюкзаки и сумки, приносила ему конфеты и протирала пыль в его комнате. Почему-то ничьи родители не были против такого расклада или просто делали вид, что ни о чем не знают.

Борька наклонился вперед и впился в меня прижмуренными, водянистыми глазами.

– Ну-с, выкладывай, воробей подстреленный.

– Вообще-то на такого рода встречах выдерживается определенный этикет, – напомнил я ему.

Борька откинулся назад и закинул ноги на стол.

– Наша территория, наши правила, – процедил зараза Борька, и двушники поддержали его ухмылками и перешептываниями.

– Да, это кстати, тоже не совсем понятный нам пункт, – спокойно сказал я. – В нашем послании ясно говорилось о нейтральной территории, и соглашаемся мы на такой произвол в первый и последний раз.

– Ну так путь-дорога! – вскрикнул Борька и указал сразу двумя руками на выход. – Никто вас не держит!

Я встал и сделал шаг в сторону двери.

– Пойдемте, – махнул я рукой своим. – Никого нельзя вынудить быть соучастниками самой большой тайны этого города.

Восемь ног и два колеса потопали и покатились за мной. За нами послышался бурный шепот.

– Стойте! – недовольно окрикнул нас Борька.

Я обернулся, и он учтиво указал мне на только что покинутый мной стул.

– Извиняюсь и милости прошу, – сказал он с неискренней улыбкой. – Мы выслушаем вас от начала до конца.

Мы вернулись на свои места.

– В нашем подъезде живет колдунья, и есть у нее что-то необычайной важности, предающее людям радость и счастье, – начал я без предисловий. Надо было успеть к ужину.

Настало полное затишье, и через узенькое окошко под потолком послышался крик птиц, мелодично провожающих день.

– Очень смешно, – нахмурился Борька. – И кто же это?

Я не сразу ответил, решив потомить его. Надо было вышибать из какашников наглость и учить их ценить подарки.

– Лялька Кукаразова, – наконец сказал я, и в подвале поднялся возбужденный гул.

– Тише! – гадким голосом прикрикнул Борька, не сводя с меня брезгливого взгляда. – Я не собираюсь вытягивать из тебя информацию по слову. Так что если у тебя есть что сказать, то говори.

Мне хотелось плюнуть на этикет и броситься на него с кулаками, но дальновидность взяла верх. И я рассказал. Все. Про альбом, странных посетителей, дым и свет, про наши подозрения и догадки. Все слушали меня затаив дыхание, даже моя собственная стая, внимающая этой истории не в первый раз. Я развел руками в знак того, что закончил.

– Вот и все.

Борька закрыл непроизвольно отвалившуюся челюсть и быстро принял былое гнусное расположение духа.

– Ну, допустим… допустим!.. Что эта белиберда, которую ты наговорил, чисто теоретически правда, – зацедил он своим скучающим тоном. – Так какого черта вы решили с нами этим поделиться? Тут же явно какой-то подвох!

За ним ребятня стала ругаться и грозить нам кулаками. Я почувствовал жгучий взгляд Гаврюшки, сосредоточенный на моем затылке. Надо было быть откровенным.

– Мы хотим сделать из этого игру, – сказал я уверенно и четко. – И мы думаем, что если нас будет в два раза больше, то у нас будет больше шансов разгадать эту загадку. – Я коротко перевел взгляд на братьев Тесла, которые смотрели на меня очень даже заинтересованно. – Мы уже написали правила. – Я не глядя протянул руку назад, и Гаврюшка вручила мне два заранее подготовленных нами листа. – Вот они. Все ясно и понятно. Если вы согласны играть в эту серьезную игру, игру на жизнь и смерть, если так угодно, то вожаки должны подписать этот документ.

Борька небрежно приподнял бумагу с нашими правилами и начал читать их с таким видом, будто ему это доставляло массу усилий, что меня, в общем-то, не удивило бы.

– До попытки проникновения в квартиру колдуньи каждая команда должна записать максимум две догадки о сущности светящегося шара, – читал он тихо, медленно и отрывисто. – Листки с догадками должны быть отданы на сохранение господину Дидэлиусу – в ящик на замке. В определенный, заранее обговоренный вожаками день, ящик откроют, и догадки будут прилюдно оглашены. Только после этой процедуры командам позволяется приняться за осуществление проникновения на заветную территорию с целью захвата источника всемирного счастья. – Тут Борька оторвался и недобро посмотрел на меня. Я начал бояться, что он ничего не поймет. – Если впоследствии окажется, что догадка была неправильной, светящийся шар автоматически переходит во владение другой команды. Если же и их догадка окажется неправильной, то шар как можно более незаметно возвращается на свое законное место, – закончил Борька, но не поднял глаз.

Мне казалось, что все затаили дыхание и судорожно переваривали информацию.

– А с какой стати мы вообще должны вам верить? – огрызнулся в конце концов Борька. – Как вы нам докажете, что это все не очередная бредовая выдумка?

Тут наступил звездный час Василька. Гордый, как новоизбранный президент, он шагнул вперед и празднично открыл перед Борькой альбом на фотографии двойника Ляльки Кукаразовой. Над Борькой нависло пять голов с любопытными глазами, и все уставились в альбом.

– Екарный бабай! – присвистнул Давид.

Явно изумленный и недовольный своим изумлением Борька кивнул.

– Ну, допустим, – сказал он морщась. – Но что нам мешает плюнуть на вас и ваши правила и просто взять и заполучить этот шар?

Я смотрел на него молча добрых десять секунд, не отводя взгляда. Борька заерзал на стуле.

– Мы надеялись на вашу честь, – еле слышно проговорил я, когда достаточно долго поиспепелял его. – Если вам, конечно, ничего больше не свято, то давайте, милости прошу. Но не думайте, что тогда мы хоть еще раз сыграем с вами во что бы то ни было.

Это задело Борьку.

– Да ладно тебе, ладно, – начал он отмахиваться. – Шуток что ль не понимаешь? Сыграем мы с вами в вашу игру, хотя я совсем не уверен, что это будет хоть мало-мальски интересно.

В рядах какашников началось оживление. Из них вроде пока никто не сомневался, что игра будет интересной.

– Вопросы можно? – спросил Борька, хотя вежливость для него была совсем не характерна.

Я удивленно кивнул.

– Какие методы разрешаются при искании догадок?

Я удивился еще больше. Ведь мог же, если хотел.

– Разрешается все, кроме проникновения в квартиру Ляльки Кукаразовой, – придумал я на ходу. – Слежка за гостями, допросы… Сами думайте.

– Понятно, – сказал Борька и протянул ладонь в неопределенном направлении. – Ручку!

Василек рванул к нему с ручкой, но я успел заметить, как дрогнула рука Женьки в направлении ладони ее вожака, и расхохотался про себя. Женька покраснела и стала озираться по сторонам, не заметил ли кто ее промаха. Я быстро отвел взгляд. Прикусив язык, Борька тщательно вывел витиеватую загогулину из букв Б и З на своем экземпляре. Воробей, написал я, и мы обменялись листами.

– Можно теперь мне вопрос? – спросил я, протягивая правила с Борькиной подписью Васильку на хранение. Борька приподнял брови. – Что такое КК?

Я выговорил аббревиатуру по буквам, что вызвало веселье у меня за спиной.

– Красный квадрат, – невозмутимо пояснил Борька.

– Красный квадрат?

– Красный квадрат, – весомо повторил он.

– Можно узнать почему?

– Почему-почему, по кочану, – блеснул Борька тонкостью чувства юмора. Вдруг он резко наклонился вперед и практически лег на стол. – Знаешь черный квадрат Малевича?

Я разинул рот. Я-то знал черный квадрат Малевича, но почему Борька его знал? Либо я его дико недооценивал, либо ему подсказали. Я решил, что второе более вероятно, немного расслабился и кивнул.

– Представил себе?

Я снова кивнул.

– Жутко? – прошипел Борька, как ящер.

Я почесал затылок.

– Ну… Как тебе сказать?

– А то! – торжествующе всплеснул руками Борька и откинулся назад.

– А почему красный?

– Что жутче, черный или красный?

Я решил не продолжать этого разговора. Борька принял мое молчание за почтительное согласие и остался доволен.

– Квадрат – это еще и два, понимаете? – не сдержался Ярик, и подозрение мое об авторстве укрепилось. – Квадрат, два К – второй подъезд.

– А, точно, – спохватился Борька. – Вот так вот. Так что прошу иначе нас более не называть. Мы – Красный Квадрат.

Я решил в тот же вечер придумать название и нам. С улицы пахло гречкой и жареной картошкой с мясом. Пора было закругляться. Ребята незаметно потянулись к выходу.

– Да победят лучшие, – с ухмылкой сказал Борька и поднялся.

– Да победит правда, – сказал я, вставая.

На секунду Борька задумался.

– Посмотрим.

На этом закончилось наше заседание, и началась борьба за непостижимое.

– Как прошел твой день, Воробышек? – устало спросила мама, накладывая мне пельмени из куриного мяса, так как поедать коров и свиней я отказывался.

Я слышал ее голос отдаленно, потому что в голове моей складывались и раскладывались, крутились и пульсировали мысли. Мне хотелось ответить маме, но я не мог вырваться из этого круговорота.

– Воробышек?

Я вынырнул из варева своей головы и глотнул свежего воздуха. Мама упорно смотрела на меня.

– Все отлично! – сказал я и потянулся за сметаной.

– А если поподробнее? – вздохнула мама и села напротив.

А если поподробнее, то я выяснил, что наша соседка бессмертная колдунья, писал письмо папе, собрал военное совещание и готовился к ответственной задаче выбора названия для своей стаи.

– Физику учил много, – сказал я, засовывая первую пельменину в рот, – дыхательную гимнастику делал, гулял, с ребятами встречался… Так…

Мама моргнула тяжелыми веками и выглянула в окно. Мне казалось, что ей хотелось спросить еще что-то, но к ужину язык у нее обычно отказывался шевелиться. «Наверное, она думает о папе», – вдруг решил я, и мне ужасно захотелось рассказать ей про то, что я сегодня писал ему письмо, наверное, уже сотое по счету. И тут она проговорила:

– Я думаю, может, стоит нам летом съездить на море, как ты думаешь?

Сердце мое заколотилось. Значит, я был прав! Она действительно думала о папе, и теперь предлагала мне ехать его искать. Я уже хотел броситься обнимать ее, как она добавила:

– В Турцию, может, или в Египет. Чтобы туда поехать, виза не нужна, да и дешево довольно. Будем лежать греться на пляже и ничего не делать. Как тебе идея?

На глаза мне навернулись слезы, и я быстро потупил взгляд, чтобы ничего не объяснять. Я пожал плечами, и пельмени застряли в горле. Потом я молча доел и пробубнил, что мне надо еще раз встретиться с ребятами. Мама отрешенно кивнула. Я хотел сделать что-нибудь, чтобы мы провели время вместе, но вместо этого просто убежал на чердак.

В углу под крышей сидел черный паук внушительных размеров и пялился на меня из своих десяти глаз. Звали его Фрэнком, и у Фрэнка был протез. Уж не знаю, как его угораздило лишиться одной из своих многочисленных конечностей, но выглядело это весьма плачевно. Потерял бы он две ноги с обеих сторон, это, наверное, смотрелось бы более гармонично благодаря равномерности. Но так это зрелище для замка ужасов. Поэтому я соорудил Фрэнку протез из черной трубочки и положил на перекладину рядом с его паутиной.

– Давай, друг, шевели мозгами, – напутствовал я его.

На следующий день протез красовался на месте потерянной ноги, от которой остался только коротенький торчок. За него и стоило зацепить протез, в чем Фрэнк преуспел.

– Как насчет «Отчаянных волков»? – кричал Василек на весь чердак, так чтобы все привидения точно расслышали.

Гаврюшка поморщилась.

– Почему тогда сразу не назваться «Отчаянными койотами»?

– Тоже ничего, – согласился Василек.

– Нет, – отрезала Гаврюшка. – Только если без меня.

– Пожалуйста, пусть будет без тебя, – согласился Макарон.

– Дамы и господа! – провозгласил я голосом истинного вожака. – Давайте обсудим это важное дело культурно и без перехода на личности!

– Без перехода на что? – не понял Василек.

– Ладно, – закатил я глаза. – Давайте по очереди. После каждого предложения будем голосовать.

– Можно я начну? – вскочил Василек.

– Ты уже внес свое предложение, – грозно напомнила ему сестра.

– Тогда давай ты, – подбодрил я Гаврюшку.

– Я? – сразу смутилась Гаврюшка. – Ну, хорошо, как вам… «Непобедимые»?

– Нет, – выпалил Василек.

Все остальные задумались.

– Как-то уж слишком однозначно и напористо, – прошептал по своему обычаю Тимофей.

– Прямо в лоб, в общем, – перевел Макарон.

– Ну да, – согласился я. – Ты не обижайся, название неплохое, но чуть-чуть заносчивое.

Гаврюшка дернула плечами и скрестила руки на груди, но я знал, что серьезно обижаться она не будет.

– Ты же сказал что-то про правду там, в подвале, – сказал Пантик, поправляя очки. На коленях у него лежал словарь. – Я тут посмотрел, по-латыни правда будет «веритас». Как вам?

– Веритас, веритас, – посмаковал я новое слово. – Неплохо, но куда тут ударение ставить? Верита́с – таз какой-то получается. Ве́ритас – Вера. Вер у нас нет. Вери́тас – Рит у нас тоже нет.

– Но красиво, – оценил Тимофей.

– Да, ничего в принципе, – кивнула Гаврюшка.

Пантик остался доволен. Все перевели взгляд на Макарона. Тот пожал плечами. Предложений у него не было.

– Можно тогда я? – запрыгал снова Ваислек. – Он мой брат, так что все равно кто скажет.

Я благосклонно разрешил ему говорить.

– Наша коза! – радостно крикнул Василек.

– Что?!

– Коза наша, тоже можно!

– Сейчас не до шуток, Василий, – грозно сказала ему Гаврюшка. – Что ты чушь несешь?

– Какая чушь? – возмутился до глубины души Василек и даже с ногами запрыгнул на диван. – Есть такая мафия итальянская, так называется. Коза ностра. «Ностра» по-итальянски «наша», чтоб вы знали.

Тут было самое время всем рассмеяться, но нежная душа Василька не вынесла бы такого удара, поэтому мы только переглянулись с надутыми щеками и плотно сжатыми губами.

– Василек, дорогой, только «коза» по-итальянски означает не «коза», а «дело», – осторожно сказал Пантик.

– Откуда ты знаешь? – выпятил губы Василек.

Пантик протянул ему словарь.

– Ты сказал – это какая-то латунь, – заподозрил неладное Василек.

– Это очень похоже, – объяснил Пантик.

– Ладно, не хотите, не берите мое название, – отмахнулся Василек от словаря и уселся на диван. – Сами потом жалеть будете.

Я понял, что пора уже закругляться.

– Если кому интересны мои соображения, – повысил я голос, чтобы быть услышанным в бурном обсуждении нашей «козы», – то я думал, что было бы неплохо как-то обыграть птичью тему. Если уж ваш вожак Воробей. – Мне стало как-то неловко, но пути обратно не было. – Пантик, как, например, будет «свободные птицы» по-латыни?

Пантик быстро залистал словарь.

– Птица – это авис. А свободная… Свободная… Вот! Вагус, вакуус, либер… В общем, авис либер, например.

– Как-то не могу сказать, что прям сногсшибательно, – расстроенно признал я.

– Да уж, – согласились Гаврюшка и Макарон одновременно, что было крайне редко. Обычно они придерживались сугубо противоположных мнений.

– Классно! – сразу крикнул Василек.

– А зачем нам латынь? – заструился чистый и мирный голос Тимофея, звонкий и небесный, как какой-нибудь невиданный инструмент. – Можно просто сказать «вольные птицы», и будет красиво.

Понять, звучит ли это действительно неимоверно красиво или просто все, что произносят уста Тимофея, кажется откровением, было невозможно. Но тогда его слова влились в наши уши, как теплое молоко с медом, и мы все как один блаженно заулыбались.

– Да-а, – протянул я. – Вольные птицы, мы вольные птицы…

Фрэнк отвернулся и пошел по своим делам, ковыляя. Привидения то ли сопели под крышей, то ли улетели пугать шляющихся в столь поздний час по улицам людей. Двенадцать свечей ярко освещали наш чердак и наше единство, у которого только что появилось самое настоящее название.

Тетя Света (мама Макарона, Гаврюшки и Василька)

Полная, очень ухоженная женщина сидит в гостиной на диване в узкой сиреневой юбке, розовой кофточке с глубоким декольте и в серебряных туфлях на шпильках. На губах малиновый блеск, а волосы уложены идеальными, неподвижными волнами. Широко распахнув глаза, улыбается.

Муж мой? Ну, он у меня… А разве мы собирались о муже говорить? Работает он. Много работает. Как и полагается мужчине. Все-таки троих детей прокормить надо… Вернее, это я так говорю просто – прокормить, вы не подумайте. Конечно, мы не к тому слою относимся, чтоб о еде беспокоиться. Но современному ребенку, да и самим себе надо же достойную жизнь обеспечить.

Достойная жизнь? Ну, как… Чтоб не хуже, чем у людей, понимаете? В отпуск за границу хотя бы раз в год – это само собой разумеется. Об этом даже говорить нечего. Машину вон в прошлом году купили новую. Цветочками, украшениями муж меня балует. (Довольно смотрит на свою приподнятую ручку.) Понимает, что женщинам это надо.

Женщина… Женщина – это в первую очередь нимфа. Она должна хорошо готовить, соблазнительно одеваться, двигаться… (Демонстрирует.) Она муза, понимаете? Женщина работяга – это женщина-мужик. Я просто счастлива, что я избежала этой участи. (Шепчет.) Вы вон на Тоньку с четвертого этажа посмотрите. Муж удрал, с сыном больным бросил. А задайтесь-ка вопросом – почему! Я ей тысячу раз твердила: Тонечка, сделай причесочку, Тонечка, сходи к косметологу, сделай масочку… А ей даже ресницы лишний раз лень накрасить было, на ногти лачку нанести. Ну что тут удивляться-то? Мужчинам и поговорить с женой хочется, отвечала она. (Широко раскрывает глаза и смотрит исподлобья.) Угу! Меньше сказок читать надо было. Теперь не мучилась бы со своим инвалидом. Слава богу, у моих детей все чистенько да гладенько, тьфу-тьфу-тьфу!

(В комнату заглядывает мальчик в дуршлаге.)

Т. С.: Вот и сын! Василечек, миленький, подойди сюда!

(Мальчик входит, недоверчиво на нас поглядывая. Мама притягивает его к себе и снимает дуршлаг с головы.)

В.: Мааааам! (Отбирает дуршлаг.)

Т. С.: Зачем тебе это? Хватит дурачиться, у нас гости. (Выхватывает дуршлаг обратно. Мальчик начинает хныкать и тянуть руки к дуршлагу.)

В.: Мааам, ну дааай!

(Мама делает страшные глаза.)

Т. С.: Все, я сказала, иди отсюда!

В.: Ну даааай!

(Начинает плакать. Мама, стиснув зубы, отстраняет его.)

Т. С.: Что ты не понял? Иди отсюда!

(Мальчик плачет и рвется к дуршлагу.)

Т. С.: (Еле слышно.) Я тебе – бл… – сказала, чтоб ты вон отсюда шел! Хватит меня позорить!

(Мальчик, ревя, убегает.)

Т. С.: (Глубоко вздыхает и качает головой.) Избалованный, ужас. Вы уж простите… (Откладывает в сторону дуршлаг, собирается и снова улыбается.) В общем, что я говорила? Ах да, женщина должна в первую очередь быть нимфой и музой…

Глава 3

Грани и границы

Ночью я плохо спал от предвкушения грандиозности предстоящего. Через открытую форточку была слышна ночная жизнь города, которая оказалась намного более насыщенной, чем мне представлялось. Непрерывно ездили машины, скрипя колесами на поворотах и громко газуя, звезды звенели, а ветер доносил гул голосов, хохот и музыку из чужих окон. Я то и дело вставал, включал глобус и настольную лампу и садился писать начатое письмо, но слова не складывались, как обычно, словно пазл, а предложения рассыпались незавершенными. Мысли мои кружили слишком быстро. Долгожданный сон соизволил явиться только к середине ночи, но и за это я был ему благодарен.

Тем не менее проснулся я рано, еще до того как мама пришла будить меня, и принялся рыться в ненужных вещах, сложенных в моей комнате. Когда мама вошла и сказала, что она сейчас сделает мне завтрак и проводит в школу, я состроил такое страдальческое лицо, что надо мной, несомненно, сжалилась бы даже Снежная королева. К тому же я знал, что мама все равно не стала бы меня провожать, так как спешила на работу. Я похныкал, что ночью совсем не спал, что эта пыль на дорогах меня замучила и я знаю, что мне сразу станет плохо, как только я покину двор, тем более я и так целыми днями занимаюсь дома и прочее-прочее. Мама обреченно вздохнула и закрыла дверь, а я вновь принялся за свое дело.

Вскоре почти под самым потолком, на верхней полке шкафа, среди коллекции кнопок, плюшевого дракона и небольшого абажура я нашел сверхпригодную для моих целей вещицу – деревянную шкатулку с вырезанными узорами. Довольный, я спустился вниз по узкой длинной лестнице, такой, какие обычно бывают в библиотеках, и, насвистывая, приклеил к шкатулке замочек. Такого мелкого, очень нужного в хозяйстве добра у меня в ящиках хранилась целая куча. Это было весьма удобно, и ценила это даже мама, обычно называющая все бардаком.

Заглянула мама.

– Что это тут так клеем пахнет? – спросила она, хотя уже увидела шкатулку у меня в руках. – Я думала, тебе плохо.

– Плохо, – скорбно подтвердил я.

Мама горько вздохнула и посмотрела на часы.

– Ладно, мне надо бежать. Смотри тут не балуйся. Вечером проверю, какие уроки ты за день сделал, а какие нет.

Я бодро закивал. Ничего такого она делать бы не стала. Мама даже не знала, когда у меня были экзамены, не то что, какие уроки нам задавали. Цена моего бесшколия состояла в моей личной ответственности, и я это прекрасно понимал. И мама понимала, что я это понимаю. Она подошла, уже одетая, готовая к очередному боевому дню, поцеловала меня в лоб и погладила по голове – неспешно, задумчиво. Я прикрыл глаза. Потом ее прикосновение улетучилось, и я услышал, как захлопнулась входная дверь.

Пора было и мне начинать первый день войны за бесценное сокровище Ляльки Кукаразовой. Я нагнулся через стол и выглянул во двор. По нему уже спешила мама. Вдруг она остановилась, посмотрела вверх, прямо на меня, и помахала. Я быстро бросился к окну, открыл его, высунулся по пояс и крикнул ей что-то на прощание. Она замахала уже по-другому. «Аккуратнее, не выпади», – донеслось до меня. Я слез на пол, и шаги ее пропали в арке. Почему-то мне стало ее вдруг ужасно жалко, и я поднял грозный взгляд к небу. Когда мне хотелось прямо обратиться к папе, а не писать письма, я обычно обращался к небу, полагая, что облака впитают мои слова, обволокут их дождевыми каплями и обрушат их в правильном месте прямо на дно того моря, в котором находился мой пропавший отец.

– Ну, посмотри, какая она грустная и одинокая! – сказал я ясно, но тихо, чтобы соседи не заподозрили неладного. – Неужели спасение всего мира важнее спасения нас с мамой? Я-то ладно, хоть у меня и астма, помнишь? А вот маме плохо. Ты уж подумай, пожалуйста, об этом!

Я решил, что больше облака не могли донести за раз в неиспорченном виде, и, повысматривав недолго Джека, как всегда тщетно, отправился завтракать.

На моем месте стояла чашечка какао и миска с овсянкой. Мама знала, что у меня еще с детсадовских времен была травма, связанная с овсяной кашей в общем и с пенкой на ней в частности, но настаивала на том, что эта размазня полезна. На маминой каше, правда, никогда не было пенки, поэтому я, скрипя зубами, ел эту густую, неприглядную массу, чтобы сделать ей приятно, даже если мамы не было дома, хотя мне ничто не мешало спустить это дело в туалет, крокодилам в канализации на завтрак. А вот из-за горячего шоколада мне завидовала вся ребятня во дворе, так как всем остальным доставалась просто какая-то крашеная вода под названием чай.

На холодильнике сидела Клеопатра и наблюдала за мной взглядом эсэсовского надзирателя, пока я ел. Я высунул ей язык, и она брезгливо отвела свои зеленые глаза. Где-то я даже был уверен в том, что Джек все никак не возвращался именно из-за этой нахалки с королевскими замашками. Хотя я вообще-то старался не искать вину происходящего в других. Клеопатра одним длинным рыжим движением спрыгнула с холодильника и отправилась искать солнечное местечко с вызывающе задранным хвостом.

А я помыл посуду, наспех оделся в первую попавшуюся одежду, прихватил шкатулку и отправился в киоск господина Дидэлиуса.

Колокольчик звякнул удивительно прозрачным звуком, и тяжелая деревянная дверь со скрипом захлопнулась за мной, подняв облако искрящейся пыли. Маленькое темное помещение скудно освещалось лампой с вязаным абажуром, место которому было скорее на потолке какой-нибудь бабульки в кресле-качалке. Но с другой стороны, киоск господина Дидэлиуса мало чем походил на остальные магазинчики подобного типа. Прямолинейные и холодные, исключительно практичные. Господин Дидэлиус, которому, судя по его рассказам, было как минимум сто пятьдесят лет, провел в этом подвале половину своей жизни, с тех пор как вернулся из своих бесконечных путешествий, и обустроил он его себе на славу.

На полу лежал ярко-синий персидский ковер, а на полках среди журналов и книжек красовались деревянные животные из Африки, гордые и пахнущие жарой и корицей. Зацепленные за обложки, висели венецианские маски, лежали трубы, в которые дули пастухи альпак в Латинской Америке, а ловители снов, сотканные индейцами в заповедниках специально для господина Дидэлиуса, позвякивали на стенах бубенчиками при дуновении ветра. Помимо полок, в киоске стояли громоздкие темно-коричневые шкафы со множеством ящичков.

Секретерами называл их господин Дидэлиус, и в них правда хранилось много секретов. Стоило открыть один из таких ящичков и запустить в него пальцы, подрагивающие от приятного страха перед неведанным, как они извлекали диковинку с какого-нибудь далекого конца света, и тогда можно было часами сидеть в мягком кресле из бордового бархата перед прилавком и с замирающим дыханием слушать истории хозяина. Прилавку было с виду лет триста, и каждый желающий мог выцарапать на нем свое имя. Для этого посетителям специально выдавался гвоздик. Я любил отыскивать свое имя, которое старательно выводил чуть ли не два дня, и представлять себе, что кто-нибудь придет сюда лет так через двести, увидит, что тут был мальчик по имени Воробей, и задумается о том, какой я был, любил ли я шоколад или леденцы, прятки или шашки.

На прилавке стояли большой серебряный поднос с бутербродами, пирожками и печеньем, кофейная машина и множество различных чашек. Еще там были доисторическая касса, весело и деловито звенящая, когда ее открывали и закрывали, банки с конфетами в цветных фантиках, печатная машинка, лампа и набор жестяных баночек с воздухом из разных мест мира.

Эти баночки были уникальным изобретением самого господина Дидэлиуса, и воздух в каждой из них он лично ловил в своих странствиях по белому свету. «Париж», «Рим», «Гавана» написано было на белых баночках. И «пустыня Гоби», «дождевой лес», «индийский рынок», «тирольские Альпы» и так далее до сладостной нескончаемости. Стоило одним банкам пропасть с прилавка, как их место сразу же занимали другие, уже из других прекрасных мест. Иногда мне казалось, что мне хватало одного названия и теоретической возможности понюхать воздух этого места, чтобы, как наяву, оказаться посреди очередного приключения. Но когда я клал на прилавок бережно накопленные монеты и купюры, выбирал по полчаса баночку, садился поудобнее в кресло, снимал с нее крышку и глубоко вдыхал сказочные ароматы, я понимал, что только при ощутимом соприкосновении вихрь, охватывающий и уносящий меня в дальние дали, мог достигнуть такой затягивающей мощи. Я закрывал глаза и летал в пространстве и времени свободнее самого Джека.

Как ни странно, довольно мало кто ценил волшебные баночки господина Дидэлиуса, который предлагал еще и подходящую к выбранному воздуху книгу, чтобы можно было продлить удовольствие и повторять его сколько угодно. Почему-то взрослые предпочитали тратить несколько месячных зарплат (это мне мама поведала жалостным голосом) на туристические поездки в какую-нибудь Турцию.

– Кто это залетел в мои дальние пещеры? – послышался мягкий и сапфировый, как июньская ночь, голос владельца киоска, и господин Дидэлиус вышел из задней комнаты, поглаживая свои длинные белые усы. Волосы, падающие на воротник его зеленого жакета, были густыми, но также идеально белыми, а светлые глаза смотрели ясно и открыто. Мне казалось, что господин Дидэлиус всегда пытался понять даже самого отпетого подлеца и найти в нем что-нибудь, чем можно было восхититься.

Он медленно добрел до стула за прилавком и уселся перед печатной машинкой.

– Неужто мой Воробышек снова запорхнул за очередной порцией путешествий?

Мне не хотелось признаваться в том, что с прошлого раза я еще не успел накопить достаточно денег, так как знал, что тогда мне бы баночку подарили. И отпирайся как хочешь. Но мне не нужны были такие подарки, я хотел, чтобы киоск господина Дидэлиуса процветал и чтобы баночки на этом прилавке никогда не кончались.

– В этот раз нет, – покачал я головой и поставил шкатулку рядом с печатной машинкой. – Я принес вам кое-что на хранение.

И я поведал господину Дидэлиусу все бурные события вчерашнего дня. Он слушал очень внимательно и с неподдельным интересом.

– Наши догадки мы принесем вам, – закончил я. – Их надо будет положить в эту шкатулку, ключи от которой будут только у вас.

Я протянул ему серебряный ключик на цепочке.

– И я не пророню никому ни слова и открою шкатулку только в присутствии тебя и Бори, когда настанет день правды, – торжественно сказал господин Дидэлиус.

Я знал, что он все поймет. Так как я просто не мог уйти из киоска с пустыми руками, я купил два печенья с шоколадом и черникой и отправился домой продумывать план действий.

Двор пустовал, и из окон доносились возгласы пухлогубых героинь мыльных опер. Несколько воробьев вилось над самой землей, и я подкрался к ним как можно ближе, чтобы лучше их рассмотреть. Джека среди них не было…

Только когда я зашел в прихожую и снял ветровку, заметил, что один карман был выпуклым и отвисал несколько больше другого. «Да ладно», – подумал я и еще до того как достал из него свалившийся с неба подарок, понял, что сегодня у меня все-таки будет маленькое приключение. «Кадакес» было написано на баночке. Я в первый раз слышал это название и сразу полез за энциклопедией на третьей полке сверху в моей комнате. Усевшись поудобнее на кровати, я несколько тревожно залистал тонкие страницы, но с облегчением нашел искомое.

– Кадакес, – начал читать я вслух, чтобы лучше запомнить, – бывший рыбацкий поселок на побережье Коста-Брава в Каталонии (Испания). Находится на полуострове Мыс Криус, в живописной бухте. Белый город известен прежде всего тем, что в нем часто бывали выдающиеся деятели художественного авангарда XX века: Сальвадор Дали, Марсель Дюшан и другие.

Это было все. Я прочитал отрывок снова и снова, пока не выучил его практически наизусть.

– Да, не густо, – сказал я немного обиженно энциклопедии.

Мне хотелось иметь конкретные картинки и представления в голове, перед тем как вскрыть драгоценную баночку. Я боялся, что иначе я мог бы что-то не понять, упустить наиважнейшие отголоски запаха Кадакеса.

В гостиной я порылся в маминых проспектах, но там все кишело Турцией и Таити. Несколько брезгливо я посмотрел на телевизор, мирно покоящийся в своей черной важности напротив дивана. Неумелыми пальцами я коснулся пульта и наугад нажал на самую большую кнопку. Телевизор зашипел и деловито, без подготовки ожил.

Белозубые тети беззаботно бегали по лужайкам и хвалили порошок, светловолосые дети пили сок из пакетов со смешными названиями, мускулистые мужчины жаловались на перхоть. Я переключил программу. Еще один мускулистый мужчина, правда, без перхоти, прижал слабенько вырывающуюся дамочку к стене и начал внушать ей что-то несвязное. Внезапно дамочка перестала сопротивляться и впилась в него своими блестящими губами, обхватив его шею длиннющими ногтями. Меня передернуло, но переключить я смог не сразу, осознав, что тут творится нечто запретное. Потом она закинула на него свои ножищи, и он ее поволок куда-то, а я испуганно нажал на кнопку. Под бешеный ритм несколько пышных, почти что голых теть трясло всем, чем не жалко, а очень важный дядя в солнечных очках наговаривал что-то быстро на нерусском языке. Все мелькало с безумной скоростью, и я вспомнил, что такое мелькание может вызвать эпилептический приступ, и поскорее переключил программу. Эпилепсии у меня пока не обнаружили, но кто его знает.

«Еще одно зрелище такого рода, и я завязываю с тобой навеки, друг», – мысленно предупредил я телевизор. Либо он услышал мое послание, либо мне просто повезло, но передо мной вдруг появился неземной красоты пейзаж, сопровождаемый умиротворяющей музыкой. Спокойные волны синевой закатывали на белый песок, а под пальмами лениво валялись кокосы. Убаюкивающим голосом диктор рассказывал что-то про сказочные уголки Океании. Но Океания мне была не нужна.

Я разочарованно вздохнул, ничего особого не ища, отвел взгляд на книжный шкаф рядом с телевизором и не поверил своим глазам. «Испания» – гласило жирными буквами на корешке одной из книг. Я поспешно отправил телевизор в сон и вцепился в путеводитель, пока он не испарился куда-нибудь, как фата-моргана[1].

Вместе с потрепанным путеводителем и баночкой я устроился на своей кровати и начал листать страницы. Кадакес там был. И хотя информации о нем содержалось не больше, чем в энциклопедии, рядом с текстом имелась одна-единственная фотография. На ней белый узорчатый город спускался по скупой, местами выжженной горе прямо к морю такого синего цвета, что казалось, бери наливай его в прозрачный кулончик и носи вместо драгоценного камня на шее. Странные, почти марсианские деревья с пышными кронами на длинных, голых стволах росли на скалах, торчащих из воды, и разноцветные лодочки мирно покачивались в бухте.

Этого мне было достаточно. Я отложил путеводитель и бережно взялся за банку. Я глубоко вдохнул и выдохнул, снял крышку, закрыл глаза и поднес воздух Кадакеса к носу. Моментально голова моя закружилась, и перед глазами начали вспыхивать краски. Я чувствовал влажную соль, тонкий запах рыбы и насыщенный аромат апельсинов, орегано мешалось с лавандой и гвоздикой, раскаленные камни перекликались с прохладным морем.

Совершенно ясно я видел перед собой крутые каменные ступеньки, по которым я поднимался вверх, и седого гитариста, сидящего у церкви высоко над морем и играющего меланхоличные мелодии. Белые стены плотно построенных домов отражали цветное обилие магазинчиков, а маленькие кофейни чередовались с такими же маленькими картинными галереями. Тяжелый и бархатный запах кофе со свежей кислотой красок. И я решил, что если когда-нибудь решу стать художником, то обязательно поеду пожить в это место хотя бы на одно лето. Рисовал я, правда, в высшей мере сносно, так что покидать свой двор мне пришлось бы еще не скоро.

Воздух Кадакеса неумолимо улетучивался, сливаясь с запахом старых книг, шоколада и клея, царившим в моей комнате. Мне хотелось ухватить его и затолкать обратно в баночку, но я знал, что, открывая это прозрачное сокровище, надо было быть готовым к его мимолетности. С некоторой грустью я поставил кадакесовскую баночку в ряд к другим отслужившим ее собратьям на одну из полок.

Пора было приниматься за дело. Вдруг я отчетливо понял, что мне нужно устройство для незаметного подсматривания за тем, что творится в гостиной у Ляльки Кукаразовой. Я также отчетливо понял, что это должна быть довольно длинная труба с замысловатой зеркальной системой. Так как Мадам Кукаразова жила прямо под нами, я мог легко спустить такой прибор через окно вниз к ее окну, дабы подсматривать себе до умопомрачения. Конечно, только в благих целях.

Я отыскал веревку, высунулся в окно и бросил ее вниз, держа за один конец. Подгадав нужную длину, я завязал на уровне моего подоконника узелок и затянул веревку обратно.

– Добрых два с половиной метра, – пробубнил я себе под нос, разложив веревку в коридоре и отмерив ее шагами.

Сначала я собирался смастерить трубу из картонных валиков, на которые накручивается туалетная бумага, но тут их понадобилась бы целая куча, а времени ждать накопления валиков у меня не было. Впрочем, отыскать достаточно картонок на незаменимом чердаке не составило никакой проблемы. Довольный и запыленный я уже спускался со своей находкой вниз, как где-то снизу открылась дверь и послышался взволнованный голос мамы Пантика.

– Я мигом, миленький, – говорила она спеша, но подчеркнуто спокойно.

Эхо разносилось по всей лестничной площадке. Слова ее цеплялись за лифт в чугунной клетке, скользили по перилам и доползали до меня странным, отдаленным звуком.

– Ты поспи еще! Я быстро! – повторила она, торопясь сбежала по лестнице, и тяжелая входная дверь захлопнулась за ней с грохотом.

Я сразу отправился вниз. Не так уж часто случалось, когда кто-то заболевал достаточно сильно, чтобы ему разрешили остаться дома, и для меня такие дни были настоящим праздником. Я с размаху постучал кулаком в дверь Пантика.

– Открывай, старина! – закричал я весело. – Не воры и не какашники, не бойся!

По другую сторону двери ничего не произошло. Словно там никого и не было. Ни ответа, ни шуршания, ни скрипа колес по паркету. Конечно, Пантик не мог оказаться у двери в два счета, но обычно он хотя бы кричал что-то в ответ. Я подождал и постучал еще раз. Ничего. Я снова позвонил и постучал, крикнул, что это я, хотя это и так было понятно. В квартире было пусто и беззвучно. Я уже подумал, что мне послышалось что-то не то и мама Пантика вовсе не обращалась к сыну, как вдруг колеса все-таки медленно подъехали к двери, и она приоткрылась.

Улыбка застыла у меня на лице. Пантик выглядел ужасающе. Белый, как смерть, и с синяками под глазами в пол-лица он, ссутулившись, сидел в коляске и держался худой рукой за дверную ручку.

– Ты что так смотришь? Привидение увидел? – сопя и еле улыбаясь, сказал Пантик.

Я заставил себя встрепенуться. Если он еще шутил, значит, все было не так страшно. Он шире открыл дверь, и я зашел. Квартира Пантика была похожа на нашу квартиру, но атмосфера тут была совершенно иная. Спокойнее, что ли. Может, потому что здесь не обитало вредных кошек.

– Что это с тобой? – робко спросил я, следуя за ним в детскую.

– Поможешь? – вместо ответа сказал Пантик и взглядом указал на кровать. – Что-то у меня совсем сил нет.

Я закинул его руку за плечо и перетащил из коляски в кровать, что оказалось совсем нелегко. С облегченным вздохом он опустился на подушку. Я огляделся. Его комната была не больше моей, но казалась куда просторнее, так как ее не загромождали шкафы и полки. В углу и на тумбочке висели и стояли многочисленные иконы. Меня это не удивляло, я знал, что семья Пантика ходит в церковь. Каждое воскресенье они вставали ни свет ни заря и направлялись на звон колоколов, наполняющий сонный городской воздух.

Я знал это, потому что сам любил вставать рано по воскресеньям, чтобы залезть на крышу и насладиться особенностью этого короткого, заколдованного времени, когда улицы тихи, а раскатистый звон сотни колоколов разливается волнами по розовеющему небу, как по морю. Мне всегда казалось, что только я слышу эту пронзительную симфонию, хотя это, конечно, было не так.

Внизу на звон стекались бесчисленные незаметные шаги, которые, в отличие от меня, лениво валяющегося на прохладной крыше, следовали призыву звона. Я знал, что когда-нибудь крикну вышедшей во двор семье Пантика, чтобы они подождали меня, но пока я просто предпочитал грызть яблоки под этот концерт и разглядывать меняющиеся краски неба.

– Родили инвалида себе на голову, – возмущалась тетя Юля в рамках посиделок бабинца, – вот теперь пускай и мучаются. Мы что, в Средневековье живем, что ли? УЗИ нельзя было сделать во время беременности?

– Ну а, может, там не было ничего видно, – пожала покатистыми плечами тетя Света. Она любила противоречить тете Юле, даже если и придерживалась ее мнения.

– Это у тебя через всю сладкую начинку, наверное, ничего толком не увидишь, – помахала тетя Юля в районе живота не на шутку насупившейся тети Светы. – А у Любки-то все как по телевизору видно должно быть.

Я помешивал свой мирно булькающий на плите рис и вынужденно слушал речи бабинца.

– Вообще-то, Пантик на одни пятерки учится, – не выдержал я.

– Угу, – протянула тетя Юля, стуча вилочкой по тарелке с пирогом. – Только когда он выучится, он на фиг никому не нужен будет. Родители помрут, а несчастный инвалид прямиком в интернат или дом для престарелых отправится. Там и будет гнить до конца своих дней. Кому это надо, скажите мне, пожалуйста?

Тут во мне что-то лопнуло, и я резко повернулся к скучающе-покуривающему бабинцу.

– Да с чего вы это взяли-то? – слегка прикрикнул я, и на меня взглянул десяток подведенных глаз на выкате. – Пантик уже знает, в какой он хочет поступить университет и на что. В отличие, кстати, от всех нас, остальных ребят. Почему у него все должно быть так плохо-то?

– Воробышек, успокойся, – устало шикнула на меня мама.

– Ну, допустим, поступит он, допустим даже, окончит он свой долбаный университет, – слегка, но с готовностью разозлилась тетя Юля. – Дальше что с ним будет? Какой работодатель его на работу-то возьмет? Я понимаю, ты еще маленький и ничего не соображаешь, что с тебя взять. Но я могу объяснить! – Я не хотел, чтобы она мне что-либо объясняла, но это, видимо, не было предложением. – У моего мужа свой бизнес. Ну, приходит к нему выпускник с пятерками, но в коляске. Ты представляешь, сколько денег моему мужу надо вложить во всякие пандусы, лифты, специальные туалеты и прочую хрень? Думаешь, он на это пойдет? Нет, конечно! Он же не благотворительная, бляха муха, организация! – На последних словах тетя Юля прямо развеселилась. – Нет уж, он возьмет любого другого, пусть с четверками, но нормального человека. Понял почему?

Меня начало тошнить. Борька Захаркин все-таки сильно удался в свою маму, но чтобы ее переплюнуть, ему понадобилось бы еще много времени. Мне хотелось демонстративно выйти, но я не мог оставить рис на сгорание. Я резко к нему отвернулся, схватился за ложку и стал яро намешивать его, словно варево.

– Эх, – с наигранным сочувствием вздохнула рыжая и изнеженная тетя Женя, мама спортсмена и красавца Давида, который, несомненно, представлялся всем идеалом генофонда страны. – Надо было бы им ребеночка-то на причащения поводить. Водички святой ему попить дать. Свечи намоленные по уголочкам расставить. Ну и по бабочкам… по бабкам то есть, повозить. Как-то они слишком материаль… мате… материалистично настроены. Вот. Все доктора да уколы. Надо же и о высшем подумать. Все ведь знают, что такие дети-кресты за страшные грехи даются.

Это, судя по обильному поддакиванию, знали все. Чего не знал никто, так это то, что семья Пантика каждую неделю неизменно ходила в церковь, так как в столь раннее время бабинец по воскресеньям коллективно дрых. Далее последовали бурные предположения о возможных смертных грехах родителей Пантика, но рис, к счастью, успел довариться, и я трясущейся рукой наложил себе горочку на тарелку и быстро покинул кухню.

– А они от Морры помогают? – задумавшись, спросил я, глядя на золотые оправы.

– От кого? – удивленно переспросил Пантик.

– От Морры, – повторил я. – Она же приходит ночью и сидит под кроватью. От нее надо так прятаться под одеялом, чтобы ничто ни в коем случае не выглядывало. А то…

Еще пока говорил, я понял, что совершенно не уверен в том, что Морра, подстерегающая торчащие из-под одеял конечности, общественно признанная страшилка, а не плод моей фантазии.

– А то? – поинтересовался Пантик.

Я пожал плечами. Я и сам толком не знал, чего такого ужасного Морра делала с плохо спрятавшимся ребенком.

– Я Морру из Муми Троллей знаю, но там она не сидит под кроватями, – сказал Пантик.

Я всерьез задумался.

– Но если тебе будет спокойнее, можешь взять с собой икону, – великодушно добавил Пантик.

– Правда? – обрадовался я.

Он кивнул, и я стал рассматривать все, пытаясь сделать выбор. В глаза мне сразу бросился один небородатый молодой мужчина, тем самым выделявшийся среди остальных.

– Пан-те-ле-и-мон, – медленно прочитал я надпись рядом с ним и озадаченно взглянул на Пантика. – Это ты, что ль? Пантик?

– Ну, как сказать, это мое полное имя, да, если ты это имеешь в виду.

Вот и открытие дня. Раньше я почему-то ни разу не задумывался о том, что Пантик могло быть неполным именем. Я выбрал маленькую иконку, чтобы не наглеть, и сунул ее в карман.

– Так что с тобой? – повторил я.

Пантик слабенько отмахнулся.

– Просто не очень хорошо себя чувствую, вот и все, – нехотя сказал он. – Какие планы по поводу нашей бессмертной соседки?

Я оживился и начал охотно рассказывать о подсматривательной трубе, как что-то меня ослепило. Я слегка оторопел. Пантик лежал на кровати практически неподвижно, так что виновником быть не мог. Я выглянул в окно и сразу разглядел источник зла.

– Вот гады! – крикнул я, стукнув кулаком по подоконнику.

– Кто? – испугался Пантик.

– Братья Тесла! Так я и знал, что они зря время терять не будут…

– А что они делают? – Пантик даже слегка приподнялся на локтях.

– Высматривают что-то в громадный бинокль на нашей стороне. Нетрудно догадаться, что именно.

Мне хотелось ругаться, но я взял себя в руки. Пантик этого не любил. Об этом преимуществе противоборствующей стороны я заранее не подумал.

– У тебя есть маленькое зеркало? – пришла мне вдруг в голову идея.

Зеркальце было в ванной, и я метнулся туда за ним, не успев почувствовать угрызений совести от того, что копаюсь в чужих вещах. В детской я высунул руку с зеркалом в окно, поймал солнечный луч и направил его прямо во вражеский бинокль. Эффект не заставил себя ждать. Ярик или Славик, точно с такого расстояния сказать было невозможно, отпрянул как ошпаренный. Я издал торжествующий крик и ударил свободным кулаком в воздух.

– Есть!

– И теперь ты так и будешь там сидеть с вытянутой рукой? – отрезвил меня Пантик.

– Нет, ты, – шально улыбнулся я, но тут же осекся. Над больными шутить было нельзя. – Прости…

– Да нет, я могу посматривать за ними, – самоотверженно предложил Пантик. – Время от времени… Если смогу подняться…

Тем временем бинокль в окне близнецов пропал.

– Ладно, думаю, они там все равно много не увидят, – сказал я и закрыл окно. – Мне надо, чтоб ты подумал, как лучше сделать зеркальную конструкцию в моей трубе.

Пантик задумчиво кивнул.

– А кроме трубы?

– Кроме трубы… Кроме трубы надо заняться самым настоящим шпионством, – признался я. – Следить за гостями Ляльки Кукаразовой и попытаться понять, что их связывает.

– Да, хорошая идея, – улыбнулся Пантик. – Наверное, это будет ух как интересно! Кто первый?

Я потупил взгляд. Пантик попал прямо в мою больную точку. Разумеется, первопроходцем должен быть вожак, то есть я. Но Вольным птицам попался вожак с большой помехой. Страхом перед наружным миром, находящимся за аркой. «Ради такой цели, – уговаривал я себя беспрестанно с тех пор, как понял, что выхода в свет не избежать, – ради такой цели надо себя пересилить, Воробей. Будь же ты достойным своего имени!»

– Я, – заставил я произнести себя. – Я пойду первым.

Тетя Женя (мама Давида)

Стоит в зеленом платье и с роскошно рассыпающимися по спине рыжими волосами у плиты и варит борщ. На фартуке нарисована большая белка с ягодами рябины. Беспрестанно улыбается. Тетя Женя, не белка.

Ой, знаете, как это тяжело быть мамочкой такого таланта. (Шепчет.) Чтобы не сказать гения, но в спорте это слово почему-то считается неуместным. Где тут справедливость, скажите мне, пожалуйста. (Встряхивает свое гривой и снова обнажает безупречные зубы). Не сочтите меня гордой, но все-таки я считаю, что мамочки спортсменов – это настоящие матери-героини. Это же сколько поддержки надо, сколько переживаний, сколько сил моральных и физических…

Физических? Ну, потому что с ним же на сборчики… на сборы надо ездить, еду полезную готовить… Все это не так-то просто. Зато сто́ит того! Сто́ит! Вот увидите, будет мой Давидик еще настоящей звездочкой отечественного горнолыжного спорта! Это детишек еще обделяют, а взрослых чемпиончиков-то как балуют квартирами, машинами! Не зря же я все-таки сына родила. Хотя, когда узнала, так плакала, так плакала… Уже жалела даже, что на таком позднем сроке узнала, прости господи… (Осеняет себя крестным знамением.)

Как это почему? Ну, все же девочку хотят! Нет, ну вы сравните, ангелочек такой розовенький миленький и дикий грязный сорванец. Ласковая, спокойная птичка или орущий гаденыш с поломанными костями. Что тут сказать… Единственное утешение, так это то, что среди мальчиков все-таки больше будущих успешных богатых людей (смеется). Должны же все мучения когда-то воздаться?

Муж-то, конечно, гордится! Еще бы. Мы же изначально решили, что у нас будет только один ребеночек, в которого мы вложим по максимуму. И сил, и денег. Должно было окупиться. (Машет капающим половником в воздухе.) А то какой смысл рожать да рожать детенышей бесцельно? Мы же не свиньи, правда? Дал же нам боженька мозги, пользоваться надо. Ой, кстати! Вода у меня святая кончилась, надо бы, чтобы кто-нибудь набрал в церкви…

(Изумление.) Да вы что, разве не знаете, как этим пользоваться? Уголочки покрапить надо в квартире, цветочки тоже, чтобы лучше росли, лыжи я Давидочке натираю перед соревнованиями… А вот в последнее время знаете, что тут у нас творится? (Шепчет со страшными глазами.) Бес канализационный у нас завелся! Вот так вот! Стоит, извиняюсь, удалиться в одно место, как такие думы нехорошие сразу обуревают… Голова даже кружиться начинает! И у всех так! У всего подъезда! У всех уже, еще раз извиняюсь, проблемы с кишечной деятельностью в связи с этой пакостью… Вот надо полы святой водичкой помыть… Я уже подумывала спустить ее и в ту самую канализацию, но, наверное, это как-то так не делается… Спросить бы у батюшки… Так они ж по вызову не приходят! Только если там освящать что-нибудь. Деньги им нужны, все деньги да деньги! Бога бы побоялись! Где еще найти настоящих священников, скажите, пожалуйста! Эх, куда этот мир катится?

Глава 4

О потерянных машинах и о потерянных мамах

Возможность доказать свой решительный настрой представилась уже на следующий день. За неспокойную ночь северный ветер принес в город иней и сырой запах опавших листьев, и когда первые окна открылись, люди поняли, что лето распрощалось стремительно и необратимо. Но солнце еще вовсю сияло, хотя яркий свет последних дней сменился на теплую и ненавязчивую подсветку облегченно вздохнувших домов и улиц, еле выдержавших долгий накал затянувшегося зноя.

Обрадовавшись осевшей пыли, мама все же вытолкала меня в школу, где я пробыл ровно на двух уроках по истории, на которых успел поссориться с нагло вравшим учителем, после чего у меня начался астматический приступ. Наверное, в этот раз на нервной почве. Взрослые до безумия любили это словосочетание. На нервной почве. Им можно было объяснить любой телесный и душевный недуг или срыв без дополнительных пояснений. Довольный, но напряженный я пробирался домой по пустым улицам.

Все маленькие и большие люди были либо в садике, либо на учебе, либо на работе, либо болели, либо смотрели сериалы с бигуди на голове. Нет, вру, конечно. Мне то и дело встречались гуляющие мамочки с колясками, скучающие милиционеры и бездомные с бутылками и одинаковыми, застывшими в стеклянной непроницаемости глазами.

Мне их было жалко. Бездомных, не мамочек и уж точно не милиционеров. Почти так же жалко, как дворняг, с которыми я всегда здоровался. Раньше я носил колбасу в кармане, чтобы их подкармливать, но с тех пор как однажды оказался окруженным взволнованно облизывающейся стаей и еле отделался от напористых клыкастых собачек, я с этим делом завязал.

Как можно быстрее я пробежал по опасному перекрестку и мосту, часто дыша, дошел вдоль стен до нашей арки и нырнул в свой двор, как рыбка, бившаяся на суше, обратно в пруд.

Я сразу увидел их. Две длинные белые спины в окне Ляльки Кукаразовой. Сестры-великанши присели на подоконник, словно на табуретку, и покачивались в такт неслышимой музыки, которая непременно должна была струиться из граммофона. На одинаковых светлых шеях с бусами из крупных жемчужин были одинаковые затылки с черными, уложенными идеальной волной волосами, на которых непонятно каким образом держались маленькие белые шляпки. То и дело они переглядывались и смеялись, а в руках у них я усмотрел чайные чашки.

Я бросился наверх. Надо было оставить слишком тяжелый для беззаботной слежки рюкзак дома и спокойно ждать, чтобы они вышли. Но едва я добежал до нашего этажа, не дожидаясь лифта, как внизу открылась дверь, и я услышал голоса дам. Они напоминали мне птичьи звуки, часто съезжающие куда-то вверх, откуда их приходилось снова доставать обратно. Я судорожно принялся рыться в карманах в поисках ключей.

Но их не было. Или я просто не мог отыскать их среди кучи другой ерунды, которую я любил таскать с собой. Дамы прощались. Я нервно осмотрел лестничную площадку и… увидел, что дверь в квартире напротив приоткрыта.

Сперва я не поверил своим глазам. Давным-давно в этой квартире случился страшный пожар, при котором, к счастью, никто не пострадал. Квартира уже тогда пустовала, и Василек был уверен, что это привидения с чердака решили повеселиться. Как бы то ни было, с тех пор никто так и не удосужился сделать ремонт или хотя бы поинтересоваться почерневшими от огня и печали комнатами, и дверь, из которой сажа выползла зловещими пятнами прямо в коридор, неумело забили двумя досками.

Разумеется, среди дворовой ребятни ходили самые умопомрачительные слухи про тот беспредел темных сил, который творился в пустой и черной, как горнило русской печи, квартире. Но страх был сильнее любопытства, и до сих пор так никто и не отважился проникнуть в это покрытое мраком местечко.

Поэтому сказать, что я был крайне удивлен заманчиво открытой двери, значит не сказать ничего. Но мне надо было действовать. Шаги сестер-великанш уже удалялись вниз по лестнице. Я на секунду закрыл глаза, наскреб мужества по сусекам своей души, наступил своей нерешительности на горло и одним шагом оказался у черной двери. Толкнув ее немного, я закинул свой рюкзак в коридор и прикрыл ее ровно настолько, чтобы замок не защелкнулся. «Насколько же это дурацкая идея», – подумал я, но искать другой тайник было поздно. Сестры уже ступили во двор.

Я метнулся им вдогонку, перескакивая через три ступеньки за раз. Но сердце мое колотилось не от бега. Шли сестры семимильными шагами, и когда я вырвался во двор, они уже проходили через арку. Там мне нельзя было их упустить.

Как угорелый я добежал до Мистера Икса и внезапно застыл. Страх обуревал меня с новой силой. Куда я пойду? Куда они меня заведут? Это уже даже не пройденная сто раз дорога в школу, а ныряние в темный омут, в котором водится невесть что. Мне стало дурно. А весело щебечущие голоса сестер все удалялись.

«Боже мой, какой из меня никчемный, жалкий вожак», – со скорбью дезертирующего офицера подумал я, и слезы навернулись мне на глаза. Было ужасно стыдно, но я уже готов был сдаться, даже не начав выполнять свою миссию.

Вдруг я почувствовал что-то мокрое и холодное в своей ладони. Я вздрогнул и увидел вставшего Мистер Икса. Он вильнул лохматым хвостом и еще раз ткнул меня носом. Я улыбнулся.

– Спасибо, – тихо сказал я, и мы вместе ступили наружу.

Следить за великаншами было удобно. Их головы в белых шапочках маячили над любой толпой, и люди часто на них оглядывались, но сестры не обращали на посторонние взгляды никакого внимания. Держась под руки, они шли одинаковыми шагами, не мешая друг другу даже на переходах или при прыжке через лужу. Они и вовсе не смотрели себе под ноги или на дорогу, а разговаривали так увлеченно, словно сидели в кафе.

Я то и дело старался подойти к ним поближе, чтобы подслушать их разговор, но постоянно отвлекался на происходящее вокруг. Близилось, видимо, обеденное время, и на улице появлялось все больше и больше людей. Я снизу косился им в лица и, ловя новые очертания, каждый раз отчего-то пугался. Некоторые нервно говорили по телефону, некоторые угрюмо и устало смотрели вдаль, в то время как ноги несли их по вытоптанной дороге в забегаловку; некоторые, особенно девушки, шли парочками и весело болтали. Машины гудели и дымили на светофорах, бездомные тянули руки, а птицы разбегались из-под ног и колес, оттопыривая крылья.

Вокруг меня и в моей голове был шум. Дыхание перехватывало выхлопными газами и сумбуром неизвестного. С налетом легкого, щекотящего живот ужаса я понял, что оставил баллончик с лекарством от астмы в рюкзаке, но быстро разогнал эти мысли. У меня было дело.

В нескольких метрах передо мной сестры завернули в переулок, и перед тем как последовать за ними, я оглянулся, чтобы удостовериться, что Мистер Икс еще со мной. Но когда я покинул главную улицу, они уже исчезли. Я удивленно покрутил головой, но моих сестер и след простыл.

Раздосадованный, я облокотился о холодную, влажную стену и прикрыл глаза. Щемило грудь. Надо было успокоиться и ровно дышать. Грудь сдавливало все больше. «Ну что ты за болван такой? – выругался я про себя. – Охота теперь помереть в подворотне?»

Конечно, я не думал всерьез умирать. Как ни странно, но такого варианта я еще ни разу не проигрывал в голове. Даже когда я лежал в больнице и было совсем плохо, а капельница уже не помогала. Даже когда я видел перепуганный взгляд мамы и растерянность врачей. Даже тогда. Жизнь была на моей стороне, а смерть была сказкой-страшилкой для взрослых. Это я точно знал.

Голова закружилась, и я вдруг сильно расстроился. Проделать такой путь, а потом скиснуть и сдаться. Не зря я не любил покидать двор. Не зря. Я старался ровно и спокойно вдыхать и выдыхать холодный осенний воздух, струившийся в мои легкие предательски медленно, словно через узенькую трубочку.

Рядом толокся Мистер Икс и тыкался в ноги. Я хотел сказать ему, что все нормально, но вместо этого беспомощно сполз на сырую и грязную землю. Опустившись до уровня собачьих глаз, я увидел взволнованно-недоумевающий взгляд Мистера Икса. Он громко гавкнул, и в ушах моих зазвенело. Я отмахнулся от него и поморщился. Он гавкнул еще раз, потом еще. Трубочка в моем горле все сужалась и сужалась, а легкие превращались в напряженный, каменный сгусток. В голове вихрями носилась кровь. Мне стало страшно. А Мистер Икс все лаял и лаял.

Вдруг предо мной появилось нечто белое, что схватило меня под мышки и резко подняло на ноги, но колени подкашивало, и я снова начал заваливаться. Перед глазами все плыло, и я слышал голоса, как за пеленой, натянутой между разными мирами. В рот мне засунули что-то, отчего я вяло и безуспешно попытался отбиться. И в следующий момент я уже почувствовал, как влажный, жгучий и прекрасный воздух стал стремительно пробираться по веточкам моих предательских бронхов.

Я изумленно распахнул глаза и увидел перед собой не кого иного, как сестер-великанш. Смотрели они отнюдь не испуганно, а даже улыбались, и я подумал, что, наверное, что-то перепутал и вовсе не задыхался, а просто, скажем, споткнулся и упал. Одна из сестер поглаживала своей элегантной, белой ручкой липкую шерсть Мистера Икса, а другая тем же самым движением мою голову.

– Боже мой, ну и воробышек, – воскликнула одна из них и звонко рассмеялась. – И что это он тут делает совсем один, так далеко от своего гнезда?

Я настороженно покосился на нее из-за пластикового баллончика, все еще торчащего у меня во рту.

– Ну, что за глупые вопросы, – отчего-то тоже засмеялась вторая сестра, и я заметил, что у нее на щеке была родинка. – Понятно же, что он должен был в эту тяжелую минуту оказаться рядом с кем-то, кто мог бы ему помочь. Вот он и оказался рядом с нами.

Другая кивнула.

– Как хорошо, что у нас у обоих астма, да? – сказала она весело и достала у меня изо рта баллончик. Расставаться мне с ним не хотелось, но я все же не стал цепляться в него зубами из вежливости.

– И какой чудесный песик! – пропела сестра с родинкой и прижалась к Мистеру Иксу. Ладонь ее уже почернела. – Давай-ка мальчик, вставай из грязи, и мы пойдем напоим тебя чаем!

Я окончательно пришел в себя и краем глаза заметил, что прохожие глазели на нашу компашку с любопытством и брезгливостью напополам.

Та сестра, которая сидела передо мной на корточках, поднялась и протянула мне руки. Она улыбалась во весь свой широкий рот, аккуратно накрашенный красной помадой. А я переводил взгляд от одной довольной великанши к другой и все более дивился тому, как дико они смотрелись под пепельным небом, нависающим на серость города и лица его обитателей. Я набрал полные легкие волшебного, прекрасного воздуха, улыбнулся им в ответ и схватился за прохладные пальцы моей спасительницы.

Оказалось, что сестрам, звали которых Марч и Джейн, принадлежало маленькое кафе неподалеку. Называлось оно «Лох-Несс», хотя ничем не напоминало мрачное озеро, пригодное для развода чудовищ. Как снаружи, так и изнутри стены были наполовину обиты светло-зеленым деревом, которое на фоне бордовых кресел и бежевых ковров в цветочек смотрелось вполне элегантно. В углах стояли старомодные торшеры, и неспешная джазовая музыка наполняла салон.

Мы сидели прямо у окна и пили чай из маленьких, тоненьких чашек.

– Так почему Лох-Несс? – спросил я и аккуратно поставил дымящуюся полупрозрачным дымом чашку на круглый столик.

Сестры умиленно переглянулись.

– Сперва мы хотели придумать какое-нибудь исконно английское название, – начала Марч, та, что была с родинкой на щеке.

– Файв-о-клок ти, Фиш’н’Чипс, Квин Элизабет, – подхватила Джейн и захихикала. Они вообще очень много смеялись.

– Но все это было так обыденно, – пожала плечами Марч. – Поэтому мы остановились на Лох-Несс, тем более что само чудовище всегда нам было симпатично.

– Но это же шотландская легенда, – напомнил я и тут же пожалел о своей бестактности. Что, если сестры и вправду не подумали об этом, а теперь было уже поздно что-либо менять?

– Нет, ну ты можешь поверить в то, какие эти русские дети образованные? – всплеснула руками Джейн. Они обе говорили без намека на какой-либо акцент, но отзывались о русских как об иностранных, экзотических людях, что все больше вводило меня в недоумение. – Я готова была поспорить, что девяносто девять процентов из них не знают, что Лох-Несс обитает не в Англии! Для многих же все эти страны одно и то же: Англия, Шотландия, Ирландия…

И они обе рассмеялись до слез.

– Но в принципе это и не важно, так как матушка наша была шотландкой, – вытерла слезы Марч и пододвинула мне тарелку с печеньем. – Высокая, красивая, гордая шотландка. А отец был англичанин. Тоже очень красивый и гордый.

– И высокий, наверное, – добавил я и тут же покраснел.

– А вот и нет, – ничуть не обиделась Джейн. – Он был даже ниже среднего роста. Мы удались в маму и здорово ее переплюнули. Наши кости просто никак не могли перестать расти. Они, как подсолнухи, все стремились выше и выше к солнцу. В какой-то момент бедный папа доходил нам только до пояса.

И они обе посмотрели мимо меня на стену, умиленно улыбаясь. Я повернул голову и увидел черно-белый семейный портрет. Очень элегантные, держащиеся с достоинством господин и дама позировали за своими сидящими дочерями, которые тем не менее были ростом со стоящего отца. Сестры были тогда очень молоды, но узнать их можно было и с расстояния пушечного выстрела.

– Как часто нам советовали обратиться в цирк, – добродушно проговорила Марч. – И вполне серьезно, доброжелательно или, наоборот, с издевкой. Даже не знаю, что было хуже.

– Хуже было первое, – сказала Джейн. – Потому что это нельзя было принять за шутку, даже если очень постараться.

Мне стало как-то неловко от того, что они рассказывали мне о сокровенном, хотя я их об этом и не спрашивал. Наверное, у каждого встречного все эти вопросы были написаны на лбу, и сестры привыкли утолять любопытство собеседника, не дожидаясь произнесения этих самых вопросов вслух.

– Вам, наверное, очень несладко пришлось в детстве, – сочувственно проговорил я, представив, себе какую тьму-тьмущую прозвищ можно было придумать столь заметным девочкам.

– Нет, что ты! – воскликнула Джейн. – Детство мы провели в малюсенькой деревушке под Бат. Когда мы туда приехали, родители собрали всех до одного жителей, угостили их маминым чудесным малиновым пирогом и попросили относиться к нам как к совершенно нормальным детям, которыми мы в сущности и являлись. В этой деревне все друг с другом дружили, мы были одной семьей. И там мы не знали насмешек и издевательств. Наше детство было раем на земле!

– Да, – вздохнула Марч, помешивая свой чай тоненькой серебряной ложечкой. – Все резко изменилось, когда родители наши умерли в один день и нас отправили в интернат под Лондоном. Мы были уже подростками, и детство быстро и необратимо закончилось.

– Оба в один день, – в ужасе прошептал я.

– Да, они летели на самолете, который папа построил сам – он был инженером, – продолжила Джейн. – Это был прекрасный весенний день, солнышко припекало, а ветер обдувал их лица. Но тут навстречу им попалась громадная стая гусей, возвращавшихся домой. Папа никак не мог пустить бедную птицу, с радостью летевшую в родные края, через пропеллеры, так что он резко увернулся, не смог совладать с управлением, и самолет, как камень, понесся на землю. Их похоронили прямо в том же месте, на поле, рядом с красивым дубом.

Я протянул что-то невнятное и сожалеющее. Никогда не мог подобрать нужные слова в таких ужасающих ситуациях, когда уместным было бы просто разрыдаться, и все.

– Мы, конечно, много плакали, – кивнула Марч со вздохом. – Но родители всегда мечтали умереть в один день, так что тут нельзя быть эгоистичными. Им было дано то, что они хотели.

Глаза мои таки наполнились слезами, потому что мне представился папа на дне моря, и я быстро отвернулся, чтобы поразглядывать другие картины на стенах. На большинстве из них красовались вышитые крестиком морские свинки на фоне разных ландшафтов. Леса, поля и реки чередовались с водопадами и пустынями.

– Нравится? – поинтересовалась Марч, улыбаясь до самых ушей.

Я скорчил неоднозначное выражение лица, потому что сам еще не успел понять, нравилось мне такое своеобразное искусство или нет.

– Они выглядят очень живыми, – сказал я искренне.

Сестры аж прослезились.

– Это самый лучший комплимент, который нам кто-либо когда-либо делал, – дрожащим голосом проговорила Джейн.

– Вы сами их вышиваете?

Сестры бодро закивали.

– Мы начали, как только попали в интернат, – поведала мне Джейн. – Все было так ужасно тоскливо, и мы так страшно скучали по нашей Даяне, нашей морской свинке, которую пришлось оставить в деревне у соседей, что мы стали придумывать ей путешествия и запечатлевали их на полотне.

Я долго смотрел на них с неким недоумением.

– Да-да, нас многие считали чокнутыми, – заметила Марч мой взгляд. – Поводов поиздеваться над нами было хоть отбавляй.

И она в первый раз погрустнела. Джейн протянула к ее плечу длиннющую руку.

– Но мы пообещали друг другу никогда не ломать себя из-за насмешек других, – сказала она. – И вот уже более тридцати лет каждую неделю мы вышиваем по портрету.

– И где же это все хранится? – оторопел я, попытавшись прикинуть хоть приблизительное количество накопившихся за все это время красот.

– Многие картины мы дарим друзьям или посетителям кафе, некоторые продаем, некоторые висят здесь и у нас в квартире на втором этаже. – Марч ткнула пальцем в потолок. – Но на нитки, полотно и рамки мы тратим намного больше, чем получаем при редких продажах, – пожала она обреченно плечами. – Не так уж много людей настолько интересуются морскими свинками, чтобы вешать у себя дома их портреты. Если только ветеринары. Да и то скорее в приемной.

Мне стало жалко и сестер, и вышитых морских свинок, и самого, скорее всего, давно скончавшегося под Батом прототипа, и я решил пожертвовать очередной баночкой с запахом дальних стран ради покупки одной из картин. Я пошарил в кармане, но денег было не густо. Надо было подождать.

– И так как на доходы от продажи портретов морских свинок и прибыли от кафе мы прожить не могли, решили открыть еще один бизнес, – нараспев продолжала свое повествование Марч.

– Да, все началось с того, что мы потеряли нашу машину, – сразу подхватила Джейн, выпрямившись и снова рассмеявшись.

– Вы имеете в виду, ее украли? – не понял я.

– Нет, что ты! – ужаснулись сестры.

– Мы просто ее потеряли, – пояснила Марч. – Мы спешили в театр и припарковались в незнакомом районе на скорую руку, заболтались и так и ушли, не запомнив места. А потом вышли с представления – ходим, ищем – и нет как нет. Как сквозь землю провалилась!

– А машина-то особая была, специально для нас сделанная, зеленый такой «Ситроен» в стиле ретро с высокой крышей. Жалко безумно было, – со скорбью вспоминила Джейн тот вечер. – Мы и замерзли, и сами потерялись. Кошмар!

– И что же вы сделали? – спросил я.

– Мы думали, к кому обратиться за помощью, и так ничего и не придумали. Было уже темно, мы поймали такси, что всегда непросто, потому что таксисты нас почему-то боятся, и поехали домой. А на следующий день собрали мальчишек с нашего двора, описали им машину, район, в котором она потерялась, и обещали награду тому, кто ее найдет.

– И что же? – Я был заинтригован.

– И она нашлась! – воскликнули сестры одновременно. – Так и зародилась идея для нашего бизнеса. Мы подумали, что вряд ли мы единственные, у кого возникла такая проблема, и вскоре открыли наш «Кар. Лост энд фаунд».

Марч протянула руку к тумбочке у входа и взяла с нее несколько красных брошюр. У меня сложилось впечатление, что сестры могли дотянуться до чего угодно без необходимости вставать. Я взял протянутую мне сложенную пополам брошюрку.

«Первое, единственное и надежное решение глобальной проблемы потери машин в вашем городе!» – было написано на ней танцующими буквами. Под этой надписью красовались фотографии нескольких грустно выглядевших машин, по которым сразу было видно, что они потерялись, двухэтажного красного автобуса и мальчишки в шапочке сыщика с лупой в руке. Все это выглядело очень по-английски. Я развернул лист и стал читать дальше. «Мы отыщем вашу машину гарантированно в течение суток (при изначальном исключении кражи) и напоим вас в это время успокаивающим чаем. Не впадайте в отчаяние! Не думайте, что вы сошли с ума! Эта проблема повсеместна, и мы поможем вам справиться с ней! Обращайтесь к нам в любое время суток по телефону: 911911». Далее стояли адрес и расценка. Цена зависела от размера участка, в котором произошла потеря. Если попавший в беду мог с уверенностью назвать хотя бы квартал, то ему это обходилось гораздо дешевле, чем тому невезунчику, который не помнил даже, по которую сторону реки в последний раз видел своего стального друга.

– А такое вообще бывает? – усомнился я.

– Бывает, бывает! – поторопились уверить меня сестры. – Только тогда клиента обычно приходится поить не чаем, а рассолом.

– И вы прямо все машины находите?

– Все, которые можно найти, – гордо заявила Джейн. – То есть если их не украли и если машина сама не решила пропасть. Но такое только один раз было. Бедняжке было уже за двадцать лет и ей, по всей видимости, просто надоело пахать.

Я выдержал минутку почтительного молчания.

– И как же вы их ищите? – решился я задать нескромный вопрос.

– Это все наши волшебные мальчики стараются, – расплылась в умиленной улыбке Марч. – Знают город лучше всеведующих крыс! Кстати, если ты или твои друзья хотят подработать на каникулах, можете к нам обращаться. Летом у нас просто не смолкает телефон! Люди гуляют и загуливаются, а потом бегут к нам с круглыми глазами.

Я кивнул и сунул брошюрку в карман. Трудно было не думать о сопящих и закатывающих фары потерянных машинах, ждущих у какого-нибудь канала своих дурных хозяев. Я узнал уже многое, но пока сестры говорили, мне нельзя было упускать ни одного шанса.

– А можно вас о чем-то спросить? – произнес я, хотя ненавидел начинать с этого дурацкого вопроса. Единственные люди, способные отрицательно и не в шутку ответить на эту реплику, были учителя. «Нет», – говорили они с каким-то особым удовольствием и чувствовали себя королями мира. Высшим пилотажем считалось даже не поднять глаз на недостойного вопрошающего. Но сестры не были учителями.

– Я вот все думаю… Вы выросли в Англии, папа ваш англичанин, мама шотландка… Почему вы так хорошо говорите по-русски и… почему вы приехали в Россию?

Я чуть не сказал: «И что вы тут делаете?», но вовремя осекся.

Джейн и Марч так удивленно подняли брови, словно я был первым, кто задал им столь несуразный вопрос.

– Наша бабушка была русской, – ответила Марч, как будто этим все было сказано.

– Ну, мой прадедушка тоже был финном, но мне ни разу в голову не приходила идея уехать в Финляндию, – сказал я, и это не было выдумкой. – Я там даже ни разу не был и по-фински только до трех считать умею.

– Какая прелесть! – изумилась Джейн. – А ну-ка посчитай!

– Юкси, какси, колмен, – пробубнил я, покраснев, но на этот раз уже рассмеялся от души вместе с сестрами.

– Ой! – воскликнула Марч через некоторое время, утирая слезы. – Какой же ты чудный мальчик! А что, прадедушка тебя так ничему больше и не научил?

– Он умер за пять лет до того, как я родился.

– Ну и что? – искренне спросила Марч. – Бабушка на этом свете тоже видела нас только младенцами.

Зависла пауза. Сестры явно считали, что они дали исчерпывающий ответ, а я тупо переводил взгляд с одной на другую.

– Простите, я что-то не понял, – решил говорить я прямо. – Каким образом тот факт, что ваша бабушка была русской, повлиял на ваш язык и на вашу жизнь?

– Ах да! – Джейн шлепнула себя ладонью по лбу. – Мы же совсем забыли рассказать, что мама попросила бабушку присматривать за нами, когда мы были маленькие. Няньку мы нанять не могли, а мама просто заматывалась со стиркой и готовкой. К тому же ее постоянно просили помочь устроить какой-нибудь праздник. Мама это умела. А в деревне один праздник другой погоняет. Вот мама и обратилась к бабушке за помощью. А когда родители наши погибли, бабушка последовала за нами в интернат. Не могла же она оставить нас одних в столь трудный час.

– Вы же сказали, что она умерла, когда вы были совсем маленькими, – совсем запутался я.

– Да-да, все верно, – отозвалась Марч. – Потом ее видели только мы. Другим она уже видна не была. Потому она и могла нас сопровождать куда угодно. Это было очень даже удобно.

Мне казалось, что я ослышался. Но, с другой стороны, так много ослышаться было невозможно.

– Ну а потом мы приехали сюда, в родной город бабушки, она нам все показала, – как ни в чем не бывало продолжала Марч. – Нам понравилось, и мы решили остаться. Вот и все.

– Вот и все, – повторил я зачем-то.

Сестры одарили меня своими лучезарными улыбками.

Вскоре в кафе начали приходить немногочисленные посетители, и сестры сразу бросились за ними ухаживать как за старыми знакомыми, какими они, вполне вероятно, и являлись. Я заметил, что первые две чашки чая и печенье были бесплатными. «Главное, чтобы люди не переставали терять машины», – подумал я.

Потом я посидел еще немного с чашечкой чая у окна, любуясь на заморосивший дождик и непрестанно прокручивая слова добродушных сестер-великанш в голове, встал, помахал моим новым друзьям и вышел с Мистером Иксом, все это время проспавшим у батареи, через зазвеневшую дверь в нагрянувшую осень.

Обратный путь я проделал на удивление легко, так как был погружен в глубокие раздумья и почти не заметил, что нахожусь на вражеской мне территории. Мистер Икс трусил рядом со мной, и я то и дело дотрагивался кончиками пальцев до его спины.

Когда мы дошли до долгожданной арки, он вильнул мне хвостом и побежал дальше по своим собачьим делам, а я на усталых ногах поплелся к своему подъезду. Начинало уже темнеть, но, судя по темным окнам, мама еще не вернулась с работы. Стало совсем прохладно, и моя кожа даже под курткой покрылась мурашками. На скамейках во дворе сидели укутанные бабульки и деловито перешептывались, а в несчетных окнах и на небе зажигались огни.

Я всем своим небольшим весом навалился на железную дверь и еле приоткрыл ее буквально настолько, чтобы протиснуться вовнутрь. Она захлопнулась за мной с такой силой, словно кто-то тянул ее с другой стороны, и я оказался в полутемном, одиноком подъезде.

Лифт болтался в своей ажурной клетке где-то далеко под крышей и предупреждающе поскрипывал, чтобы никому не пришло в голову его потревожить. Я послушно ступил на лестницу и стал карабкаться на наш далекий четвертый этаж. Подъем был тяжким и изнурительным, и даже дверь Ляльки Кукаразовой не смогла меня взбодрить. Не удостоив ее ни единым взглядом, я вяло проковылял мимо. И только оказавшись у нашей квартиры я, сопя и шатаясь, похлопал по карманам и вспомнил про это.

Что-то холодное и слизкое скатилось по моему позвоночнику, и я окаменел. С минуту я постоял, внутренне ругаясь, а потом медленно-медленно повернулся на сто восемьдесят градусов. Дверь в выгоревшую квартиру была все еще приоткрыта. Изнутри зловеще поблескивала темнота. «Может, бог с ним, с этим рюкзаком?» – подумал я, сглотнув слюну. Но тогда слишком многое пришлось бы объяснять маме, а врать я не умел. Выдумать парочку прикрас – да, но совсем уж высасывать все из пальца не мог. Позвать друзей на подмогу? «Без друзей меня чуть-чуть, а с друзьями много», – вспомнилось мне безмятежное раннее детство. А в такой ситуации очень хотелось, чтоб тебя было много. Но нет, вожаки на подмогу никого не звали. Я сглотнул подступивший к горлу ком и ступил к погибели. Дрожащей рукой толкнул дверь, и она со страдальческим скрипом отворилась.

Передо мной возник длинный коридор – такой же, как и у нас. Но на этом сходства заканчивались. Пол, стены и потолок были покрыты кромешной чернотой. Из открытых дверей проникали оставшиеся лучи дневного света и давали разглядеть рельеф на стене. Там явно висели картины, угадать наличие которых можно было только по угольным выпуклостям. Ближе к входу из стены торчали крючки, а дальше по коридору стоял испуганный на вид столик, словно он все еще не мог поверить в то, что сгорел. Но самого важного я не видел: моего рюкзака.

Сначала я почувствовал даже какое-то облегчение. Ну, украли и украли, что ж тут поделаешь? Но что-то говорило мне, что он все еще находится в этой квартире и что я должен найти его. Я набрал полные легкие пепельного воздуха, зажмурился, как будто намеревался нырнуть в мутный водоем, и пролез сквозь прибитые к дверному проему доски. Входную дверь я открыл как можно шире и удостоверился, что она от стихии и времени настолько осела, что не захлопнется от дуновения ветра. На лбу у меня проступили горячие капли пота, а руки, наоборот, заледенели.

Аккуратно переступая и касаясь стен, я начал красться вглубь по коридору. Тишина тут была не пустая. Не такая, какая бывает в пещерах и заброшенных домах. Когда папа был еще с нами, я бывал с ним в таких местах и отчетливо помнил спокойствие спящего помещения. Здесь же структура тишины была подвижна. Она переливалась, обтекала углы и завихрениями летала из комнаты в комнату. Мне хотелось верить, что это происходило из-за моего рюкзака, хотя я прекрасно понимал, что он был не настолько одушевлен, чтобы вызвать столь бурную реакцию. А я здесь находился еще слишком недолго.

«Наткнуться бы хоть на одно знакомое привидение!» – со стоном подумал я и взглядом обыскал потолок. Но тут же осознал, что местных привидений я знал только по рассказам Василька, очень красочным, но все же только рассказам. Я верил каждому его слову, но причислять кого-то, кого я ни разу не видел, к своим знакомым в данный момент мне казалось неуместным.

Дойдя до столика, я схватился за него, как за спасательный круг, и он вмиг рассыпался в черный прах. Я отпрянул и в ужасе поднес ладони к лицу. Они были сплошь черные. Как будто квартира начала превращать меня в часть самой себя.

«Надо бежать отсюда», – судорожно решил я и рванул к двери. И тут я краем глаза увидел, что рядом со мной кто-то есть…

Сердце мое остановилось среди двух ударов, и я замер. По левую сторону, на расстоянии протянутой руки, что-то метнулось и тоже застыло. В моих висках зашумела кровь. Мне очень хотелось расплакаться, и я действительно один раз беспомощно всхлипнул. Некто бездвижно наблюдал за мной. Вдруг я решил, что неизвестность хуже всего, пусть я даже увижу самого черта, резко повернул голову в сторону своего преследователя и увидел самого себя.

От неожиданности и облегчения я даже в голос рассмеялся. Передо мной было всего лишь мое же отражение в порядком закопченном зеркале. Сердце снова успокаивалось, а я все смеялся. Потом я выпрямился и улыбнулся сам себе. Теперь мое напряжение наконец спало, и я мог спокойно и без страшилок в голове искать свой рюкзак.

Насвистывая, я зашел в первую комнату и оказался в кухне. Тут среди черноты светились проблески металла и белизны. Пламя не смогло охватить плиту, раковину и холодильник, и я расслабился еще немного. Чары обратившегося в уголь столика стали развеиваться. Воздух здесь был удушливый, давящий на грудь, и я почувствовал, что мне надо поскорее отсюда уходить, чтобы никому не пришлось бы меня спасать уже второй раз за сегодняшний день.

Я уже собрался идти в следующую комнату, как внезапно понял, что что-то тут не так. С наморщенным лбом я еще раз оглядел пострадавшую кухню. Ничто не должно было испугать меня больше, чем все остальное, что я до сих пор увидел, но какой-то животный инстинкт снова заработал в моих недрах. И говорил он мне, что надо уносить все свои четыре лапы. Я сглотнул сухую слюну и перевел мечущийся взгляд от холодильника к окну, от окна к плите и снова к холодильнику. И тут озарение захлестнуло и заполнило меня болезненной ясностью. Холодильник был включен.

Тихое, почти неуловимое жужжание выдавало его. На одеревеневших ногах я подошел к нему и открыл дверцу. Яркий свет клином упал на меня, и я увидел перед собой начатую колбасу, парочку огурцов, помидоров, несколько кусков хлеба и упаковку молока. Пальцы мои впились в холодную ручку. Ничто из этого не было испорчено, ни от чего не исходило резкого запаха, но меня тем не менее или, вернее, как раз из-за этого стало тошнить.

– Мама, – успел прошептать я, и тут же услышал грохот, с которым захлопнулась входная дверь.

Меня передернуло так, что рука моя сорвалась с ручки холодильника, и я забился за открытую дверцу, как за щит.

Мне вспомнилось, что некоторые мелкие животные умирали от страха. У них просто разрывалось малюсенькое сердечко, не приспособленное к бурным переживаниям. Относились ли воробьи к таковым? Съежившись, я прильнул к твердым, заледенелым полкам и зажмурил глаза, но сразу решил, что лучше видеть свою погибель в лицо, и снова открыл их. Сквозь зловещее жужжание холодильника я уловил неравномерные, медленные шаги. Кто-то крался ко мне.

Мне хотелось крикнуть, что я не хотел ничего плохого, что я просто искал свой рюкзак и никогда больше не вернусь, если мне только позволят уйти живым, но язык превратился в неподатливую кость, и из моего высохшего рта послышались только неразборчивые стоны.

Шаги приблизились к холодильнику. По моим щекам стекло две громадные слезы, и я издал истошный вопль.

Моментально мне по макушке дали чем-то маленьким и твердым.

– Ты чё орешь?! – крикнул мне мой истязатель каким-то слишком высоким голосом.

Удивленный, я перестал верещать и покосился вверх. Передо мной стоял худощавый и до ужаса грязный мальчишка примерно моего возраста. Одежда лохмотьями свисала с его костлявого тела, а на голове копна черных волос торчала упругими клочками во все стороны. Правда, какой у них настоящий цвет, понять было невозможно, так как мальчишка пропитался чернотой квартиры до самих ногтей и походил на тощего домовенка. На кругловатом лице с высокими скулами недовольно кривился широкий рот и грозно блестели белки зеленых глаз. По крайней мере, в руках у него не было колющего или какого-либо иного оружия, с некоторым облегчением заметил я.

– К-кто ты? – еле пролепетал я пересохшими губами.

– Это ты меня спрашиваешь, наглец сопливый? – фыркнул мальчишка и пнул меня слегка ногой. – А ну выходи из моего холодильника, воришка несчастный!

– Я не собирался ничего брать, – жалобно захныкал я, но тут же взял себя в руки.

Намного вредней Борьки Захаркина этот мальчуган быть не мог, а того я тоже не особо боялся. Я поднялся на ноги и закрыл холодильник. На улице становилось уже совсем темно. Черный мальчишка, прищурившись, смотрел на меня пронзительным, недобрым взглядом.

– Это ты сюда мешок свой драный забросил? – грозно спросил он, скрестив руки.

На его месте я, конечно, постеснялся бы называть сносный, приличный и, по крайней мере, негрязный вдрызг рюкзак драным мешком, но он явно чувствовал себя тут хозяином и хотел любым способом подчеркнуть свое превосходство. Я кивнул.

– Мне надо было спрятать рюкзак на время.

– Зачем?

Мне не хотелось рассказывать этому сорванцу, напугавшему меня до полусмерти, ровным счетом ничего, но мне все-таки нужно было заполучить обратно свое имущество, поэтому пришлось идти навстречу.

– Мне надо было срочно бежать за тем, кого нельзя было упустить, а с рюкзаком это делать неудобно, – со вздохом признался я. – Я не успел найти ключ от двери – мы тут напротив живем…

– Знаю, – буркнул мальчуган.

– Я увидел, что дверь напротив приоткрыта и решил на время спрятать туда рюкзак. – Я пожал плечами. – Вот и все. Теперь я за ним пришел.

– И тебе не показалось, что это ужасно глупая идея – прятать свой рюкзак в чужой, случайно приоткрытой квартире? – нахально поинтересовался мальчишка и обошел меня кругом.

– Ну, показалось, допустим, – нехотя согласился я. – Но вообще-то это не чужая квартира, а пустая квартира.

– Как бы не так! – прыснул слюной мальчишка и выстроился передо мной с упертыми в бока кулаками. – Ничейных квартир не бывает, даже если они считаются пустыми! Кто-нибудь там да живет хоть иногда!

Я пожал плечами. Мне не хотелось с ним спорить.

– И в этой, значит, живешь ты?

Мальчишка вылупился на меня и как-то странно повел головой, что, видимо, должно было выразить положительный ответ на мой вопрос.

– А… А почему?

Потихоньку ситуация, в которой я невольно оказался, начинала мне казаться вполне интересной.

– Много вопросов задаешь, – фыркнул мальчишка, хотя пока что он успел задать больше вопросов, чем я, и решительными шагами пошел в другую комнату.

Немного помедлив, я последовал за ним.

Помимо кухни в квартире имелось еще две комнаты, и в одной из них он неплохо обустроился, насколько это было возможным в данных обстоятельствах. Посеревший матрас лежал у дальней стенки помещения, которое наверняка казалось бы просторным, не будь оно настолько удручающе черным. Рядом с матрасом стояла старинная тумбочка из красного дерева, которая пару месяцев тому назад пропала с нашего чердака, а на ней горел ночник, который мальчишка только что включил. Посреди комнаты располагался низкий столик, заваленный всякой всячиной, от настольных часов до перочинных ножиков и карт, а в углу под красно-зелеными, явно сравнительно новыми занавесками, валялся мой распотрошенный рюкзак.

Я расстроился. У меня возникло ощущение, что кто-то влез в мою комнату и перевернул ее вверх дном. Но так как я первый проник на чужую территорию, возмущаться у меня не было права.

– Ты испортил мой интерьер, – недовольно заметил мальчишка, усевшись на матрас.

Я озадаченно повел плечами.

– Столик в прихожей, – процедил он.

– Так он сам рассыпался! – возмутился я.

– Почему-то до этого он сам не рассыпа́лся.

– Значит, ты ни разу до него не дотрагивался! Зачем такая мебель, интересно, нужна, которой нельзя касаться?

– Для красоты! – совершенно искренне удивился мальчишка, и я решил не вступать в дискуссии о красоте, особенно в обстановке разваливающейся, сгоревшей квартиры.

– Прости, не хотел, – пробубнил я.

Мальчик угрюмо смотрел на меня с целую минуту.

– Ладно, садись, – наконец сказал он снисходительно.

Куда именно мне садиться, он не пояснил, и так как рядом с ним мне располагаться не хотелось, я опустился на краешек стола, отодвинув карандаши и тетради, в которых я узнал свои собственные.

– И давно ты тут? – отважился я на еще одну попытку.

– Пару месяцев, наверное, – пожал он худыми плечами. – Какое там сегодня число?

Я сказал ему, и он присвистнул.

– Зебры полосатые! Значит, уже почти три месяца! И все насмарку…

Он как-то одновременно занервничал и раскис.

– Что насмарку? – спросил я.

Он снова бросил на меня пронзительный взгляд, полный подозрения.

– Ладно уж, раз пробрался в мой дом со своим рюкзачком вонючим, расскажу о себе, – проговорил он важно, словно делал огромное одолжение. Мой рюкзачок, видно, скоротал ему несколько одиноких часов. – Но отвечать я буду только да или нет. А ты задавай вопросы.

Я оторопел.

– Так это мы до завтрашнего дня тут сидеть будем!

– Ну и что? – огрызнулся мальчишка, но задумался. – Ладно, хотя бы имя отгадай, – согласился он в конце концов.

Я закатил глаза, но начал перебирать все известные мне имена.

– Лёша?

– Нет.

– Саша?

– Нет.

– Вова?

– Нет.

– Дима?

– Нет.

Так мы сидели добрых полчаса. После того как у меня иссякли русские имена, я перешел на английские, потом на немецкие, испанские и французские, которых в совокупности оказалось от силы десятка два. Затем я назвал несколько звериных названий, вспомнив о самом себе, и в конце концов мне это все надоело.

– Румпельштильцхен, – закатил я глаза.

– Да! – крикнул мальчишка и даже подпрыгнул на своем попахивающем матрасе.

– Что, правда, что ли?

– Нет, а что это за дурацкое имя такое? – рассмеялся он.

– Все, хватит! – стукнул я ладонями об колени. – Не знаю я больше имен!

– Маловатенько ты вообще знаешь, – ухмыльнулся он и погрозил мне грязнющим, как у выползшего из канавы лешего, пальцем. – Петров меня зовут.

– Так это фамилия! – рассердился я.

– А там, где меня раньше держали, всех только по фамилиям называли, – заковырял он тем самым пальцем в зубах. – Но ты и имени не назвал. Мироном меня зовут.

– Мирон Петров? – переспросил я. – Ты уверен, что не ошибся? Может, все-таки Петя Миронов? И где это тебя держали, интересно мне знать, в зверинце, что ли?

– Кому бы говорить, – лукаво улыбнулся мальчуган. – Воробью ли дивиться зверинцу и странным, по его мнению, именам?

Теперь уже я впился в него глазами. Ни на одной тетрадке из рюкзака не стояло этого моего имени.

– Знаешь, Воробей, – как ни в чем не бывало продолжал Мирон, – когда практически безвылазно сидишь в этой дыре столько времени, невольно начинаешь интересоваться соседями.

– И чужими вещами, – не сдержался я и многозначительно посмотрел на тумбочку.

– Так она на чердаке валялась! То, что вы там заседаете парочку раз в неделю, еще не значит, что и чердак, и все его содержимое вам принадлежит. К тому же там, где я был, вообще ничего своего нет, все общее.

– Ну так и где ты был? Что за зверинец? – Так как он обо мне, видимо, все знал, мне надо было скорее нагнать его и получить преимущество.

– Коррекционный интернат номер тринадцать, – охотно поведал Мирон. – Для умственно отсталых детей. Так что ты со мной поаккуратней! У меня диагноз есть, могу выкинуть что-нибудь несуразное и опасное.

Я растерянно осмотрел его еще раз, но не обнаружил явных признаков психопата.

– И… и почему ты тогда здесь? – робко пролепетал я, хотя уже знал ответ.

– Сбежал, конечно! – прикрикнул Мирон и ударил кулаком по матрасу. – Что мне там сидеть? Ты хоть раз был в интернате? Хоть в коррекционном, хоть в обычном?

Я стыдливо покачал головой. Знал бы он, что я даже в школе редко бываю, он, наверное, придушил бы меня на месте.

– Ну вот и молчи! – разошелся Мирон, хотя я и так молчал. – Ни одно здравомыслящее существо не может жить в таком заведении!

– Ты же сказал, что это был интернат для умственно отсталых…

– И что, ты хочешь сказать, что умственно отсталый человек не может быть здравомыслящим? – нахмурился он.

Я сглотнул слюну. Я уже сам не знал, что мне следовало думать и говорить.

– Некоторые узники, конечно, ничего толком не соображают, – задумался вдруг Мирон. – Наверное, так и лучше. А то все ссылают тебя в психушку на воспитательные меры и ссылают, и поди взбунтуйся, сразу тебе двойную дозу яда вколют…

– Тебя в психушку ссылали? – просипел я.

– А то! Это там у руководства этого тараканьего за милую душу… Косо посмотрел на директора – хрясь тебя на недельку в отпуск. Мы туда конвейером поступаем.

Я до неприличия долго пялился на него. Вопросов возникало так много, что хотелось молчать. Но так я тоже не мог.

– И как же тебе удалось сбежать?

Он дернул одним плечом, протянул руку к моему рюкзаку, достал из него яблоко и с хрустом надкусил его.

– Взял и сбежал, – сказал он с полным ртом. – Дверь запереть забыли на ночь. Все, как в книжках.

Я книг о тюремных побегах пока не читал и поэтому не мог себе представить, как такое обычно происходит.

– Потом долго пробирался в город, а тут повстречал пса бездомного, который меня сюда и привел, – бодро рассказывал умственно отсталый беженец.

– Мистера Икса? – догадался я.

– Ага, – расплылся в серой улыбке Мирон. – Хорошая собачара.

Кости мои начали ныть, и я встал и прошелся к окну. Закат бросал последние розовые лучи через век немытые стекла, и почти во всех окнах уже горел свет. Посреди двора стоял Мистер Икс и лаял неизвестно на что. Вскоре окно Захаркиных дребезжа распахнулось и голова тети Юли начала истошно на него орать.

– И давно ты в интернате живешь? – спросил я.

– Жил, – поспешил поправить меня Мирон. – Не могу сказать, что очень уж давно. Три-четыре года там отсидел, наверное. И жил бы и дальше, если они не зашли бы слишком далеко.

– Кто они? – повернулся я снова к нему и черноте.

– Руководство, конечно, – сморщился Мирон. – Они сказали, что мама моя умерла от… от… спилась, в общем, – вынудил он произнести себя в конце концов.

– А это не так, – умозаключил я, побоявшись повысить голос в конце предложения.

– Разумеется, нет! – гневно закричал Мирон и отбросил недоеденное яблоко на пыльное одеяло. – Кому такой бред вообще в голову может прийти?! Скорее косуля льву хребет перекусит! Нет и нет, конечно!

Он вскочил, расплакался и выбежал из комнаты с развевающимися лохмотьями. Я в растерянности затих у подоконника. Через пару мгновений он вошел уже совершенно спокойный и гордый.

– Они специально эту сказку сочинили, чтобы безнаказанно избавиться от нее, – поведал он мне и снова сел на матрас.

– А зачем им было избавляться от твоей мамы? – осторожно поинтересовался я.

– Чтобы отдать меня другим людям, – мрачно процедил Мирон и затеребил небольшую подвеску, висевшую на шнурке у него на шее. – Это все было заранее продумано. Все! Сначала они вынудили мою маму сдать меня в детдом. Лишили ее работы, стали посылать ей дурных знакомых, которые мозги ей запутывали… Вот она и начала себя странно вести. Они ей вообще что-то в стаканы подсыпали, когда они сидели на кухне! Она никогда не пила, понимаешь?! Никогда!

Он приподнялся и грозно всмотрелся в меня, и я быстро закивал. Подоконник все больше впивался мне в спину.

– А они ей подмешивали что-то! Вот она и сошла немножко с ума. Сама не знала, что делала, когда привела отдавать меня. – Голос его снова задрожал, и я уже приготовился к тому, что он сейчас убежит, но он остался. – Я ей кричал: «Мама, мама, опомнись, ты что делаешь!» А она вообще на меня не смотрела… Даже не смотрела…

Он затих и уставился в край столика с таким остервенелым и несчастным выражением лица, что мне показалось: он должен одновременно разреветься и разнести этот столик вдребезги. Мы побыли в тишине.

– И кому же они хотели тебя отдать? – спросил я через некоторое время.

– Каким-то там, – фыркнул Мирон, хлюпнул носом и утер его рукавом. – Я так себя вел, что меня вернули обратно, конечно. Два раза пытались отдать кому-то, чтоб не сказать продать – а дело было именно так – потом успокоились. Только чаще в психушку отправлять стали. Не получилась сделка! Ха!

И он высунул мне язык, словно это я пытался отобрать его у мамы и втюрить чужим людям. Мне хотелось спросить, почему он был так уверен, что его мамой манипулировали, но решил, что это будет нетактично и предательски с моей стороны. Мне вон тоже никто не верил, что папа спасает мир на дне океана.

– А потом взяли и убили ее, а всем рассказывают, что это она спилась, – продолжил Мирон. – Спилась, спилась – и никто больше ничего не спрашивает. Ну как может кто-то не спиться в нашем захолустье лягушачьем? Ясное дело, спилась так спилась… И никаких вопросов!

– А зачем им надо было убивать твою маму? – тихо спросил я и поежился.

– Да потому что она меня забрать хотела! Понятно же!

– И почему им было бы не отдать тебя просто, раз уж тебя продать не получилось?

Мирон ударил себя ладонью по лбу, размазав тем самым грязь в новый узор.

– Непонятливый ты, как дятел, Воробей! Тебе всегда сначала череп об ствол разбить надо, перед тем как прозреть? Они же немерено денег за содержание каждого звереныша в их питомнике от государства получают! Главное, чтоб никто случайно не помер. А так… Хотя даже если кто-нибудь и помрет, не беда. Напишут, что захлебнулась маленькая дурында своими же слюнями, и руки чисты.

Я так сильно сжал кулаки, что ногти больно врезались в ладони. Ноги ныли, а за окном уже совсем стемнело. Ночник скупо освещал разъяренную рожицу Мирона, смотревшего на меня с каким-то вызовом. Я прошел к нему и опустился рядом на матрас.

– И мама твоя часто к тебе приходила? – спросил я.

Он вгрызся в свои ногти и опустил взгляд.

– Она не приходила, – сердито сказал он. – Они ее не пускали.

Мне хотелось уже в сотый раз спросить, откуда он это знает, но я промолчал. У меня был папа, который не отвечал на мои телепатические послания, у него была мама, которая не приходила к нему в детдом. Но они были. Такова жизнь.

Я положил ему руку на костлявые плечи, и он вздрогнул.

– Я был у ее гроба, – еле слышно проговорил Мирон, смотря в никуда. – И я пообещал ей отомстить им всем.

– И как ты им хочешь отомстить? – боязливо спросил я. – И кому конкретно?

– И органам опеки, этому преддверию ада, и руководству интерната, и врачам-фашистам в психушке, всем! – выпалил он и поднял на меня свои сверкающие, как у волчонка, глаза. – А как? Это я еще до конца не продумал. Но обязательно продумаю! Ты и не сомневайся, слышишь!

– Я и не сомневаюсь, – искренне отозвался я.

Потом мы долго сидели молча и ели одно яблоко на двоих. А когда я услышал, что мама поднимается по лестнице и пришло время прощаться, он сказал как будто между прочим:

– Они там готовят какую-то пакость во втором подъезде, вы не расслабляйтесь. А трубу для подсматривания я вам сделаю. Если пустите меня на свои собрания.

Я уже больше не удивлялся. Просто улыбнулся, кивнул и пообещал стучать два раза медленно и три раза быстро, чтобы он знал, что это я и открывал мне дверь.

На прощание Мирон подарил мне погрызенный кулончик, в который он собрал пепел страницы из книги датских сказок, частично уцелевшей при пожаре. Так наши ряды пополнились одним полудиким мальчиком.

Светлана Александровна Быкова, директор коррекционного интерната № 13

Крашеная блондинка средних лет с короткой стрижкой, красной помадой и непробиваемым взглядом. Сидит за широким столом в слишком ярко освещенном помещении и то и дело поглядывает в тихо жужжащий компьютер. Дама напряжена и недовольна.

То и значит, что дети здесь умственно отсталые. Если вам нужен перечень всех диагнозов подопечных, это не ко мне. А так разное бывает, от даунизма до агрессивной гиперактивности.

Поступают после Дома малютки, отправляются обычно в Дом для престарелых.

Ну, потому что так.

Да, бывает, что родители сами приводят, но редко. Обычно от таких уже в роддоме отказываются, если сразу отклонения видны.

(Поднимает тонкие брови.) Забирают? Нет, конечно. Вы все еще не поняли, где находитесь?

Нет, и собственные родители не забирают. Собственные родители полуживые в угаре где-то валяются. А вы как думали?

Условия? А вы из инспекции? Что-то я не поняла? Но если вас так интересуют условия, то можете пройтись с воспитателем по интернату. Пожалуйста. Все с иголочки. Все есть.

(Закатывает глаза.) Без комментариев.

Отправляем. Как и все остальные подобные заведения.

Вам еще раз повторить, где вы находитесь? Здесь психически больные индивидуумы. А психически больные индивидуумы лечатся в психбольницах, к вашему сведению.

Да всех.

Без комментариев.

Знаю, но говорить с вами на эту тему не буду.

Без комментариев.

Глава 5

О суровой мужской меланхолии

Рассказ мой, конечно, произвел фурор. Даже Фрэнк вылупил на меня все свои глазюки, и я впервые с нашего знакомства видел его в столь пораженном состоянии. Обычно он был невозмутим, как сама смерть с косой. Ребята ерзали на диванах, подминали под себя ноги, грызли грязные ногти и издавали изумленные звуки. Не хватало только Пантика, который все так и лежал в постели.

– И что? – выпалила Гаврюшка, как только я закончил говорить. – И что все это значит?!

Ее зеленые глаза полыхали необузданным восторгом. Мне стало даже как-то не по себе от такого взгляда.

– Это нам уже вместе надо думать, что это значит, – пожал я плечами. – Но думаю, все согласны с тем, что история этих дам настолько необычна, что все это неспроста. Не зря они к Ляльке Кукаразовой ходят. Может, они только из-за нее и живут в нашем городе. Кто их знает. Пока у нас еще мало информации.

Я замолк. О нашем новом соседе я поведать еще не успел и теперь думал, с чего бы лучше начать.

Но тут Гаврюшка заверещала так, что у меня зазвенело в ушах. Для нее это было совсем не характерно, и я слегка испугался. Все смотрели в полном ужасе мимо меня, по всей видимости, на нечто кошмарное. Прямо за своей спиной я услышал бренчание какого-то железа, и по моему телу пошли мурашки. Я не сразу решил: лучше ли принимать смерть затылком или лицом, но потом все же повернул окаменевшую шею и увидел… самого Мирона.

Узнать его, правда, было нелегко. Он был еще чернее, чем прежде, и зачем-то обвесился с ног до головы всякой кухонной утварью. На макушке у него красовалась кастрюля, которая вполне могла приглянуться Васильку. Поймав мой взгляд, он улыбнулся неожиданно белозубым ртом, поднял руки и сказал: «Бу!» Ребята заорали.

– Да прекратите вы! – закричал я, в свою очередь. – Я знаю его!

Воцарилась неуверенная тишина.

– Это мальчик, который живет в выгоревшей квартире, той, что напротив нашей. Я только собирался рассказать вам о нем, но он немного предупредил события… – Я снова обернулся к Мирону, все еще стоящему с поднятыми руками. – Что это с тобой? – шикнул я грозно.

Мирон пожал плечами и наконец перестал кривляться.

– Хотел повеселить вас, – бодро отозвался он. – Первая встреча все-таки должна быть запоминающейся, я считаю.

– Я вообще не испугался! – заявил Василек, смотревший на Мирона, как на прекрасного пришельца из иного мира.

Я пригласил горе-привидение в наш круг, и Мирон гордо прошастал вокруг дивана, бренча и звеня вилками, ложками и прочей мишурой, и уселся между мной и Васильком, который отпрыгнул к краю, не сводя глаз со своего нового идола. Гаврюшка хмурилась, но зато даже всеведущий и вечно спокойный Тимофей заинтересовался необычным гостем.

– А у нас похожие имена! – с неудержимой радостью выпалил Макарон.

– Ага, только мое имя действительно существует, а твое придумала мамаша, наверное, при варке лапши, – кивнул Мирон.

Макарон сразу поник.

Мирон неторопливо снял одну из вилок со своего одеяния, запустил руку за пазуху, достал оттуда сосиску, насадил ее как на шампур и протянул к нашему подсвечнику. Гаврюшка громко фыркнула. Я почесал голову. С одной стороны, это было как-то нехорошо и опасно, но – с другой не хотелось занудствовать. Мирон спокойно пожарил сосиску и смачно укусил ее. По угольному подбородку потекло несколько струек сока, оставляя светлые полосы.

– И долго ты уже живешь в этой печке? – холодно поинтересовалась Гаврюшка со сдвинутыми бровями.

– Да, долго, – ответил Мирон с полным ртом и ткнул в нее вилкой. – Хочешь тоже?

Гаврюшка насупилась еще больше и отвела взгляд.

– Не бойся, ничего я ему не расскажу, – вдруг рассмеялся Мирон.

Гаврюшка вытаращилась на него в недоуменном испуге.

– Чего ты кому не расскажешь?

Мирон подмигнул ей, и Гаврюшка покраснела.

«Да что ты вообще можешь обо мне знать?» – чуть не крикнула она, но было заметно, что она заволновалась.

Мирон улыбался все шире.

– Он много чего знает, – предупредил я Гаврюшку, и подбородок ее задрожал.

– Да ладно тебе кукситься! – махнул на нее рукой Мирон и вытер рот рукавом, устроив у себя на лице кашу из сажи и жира. – Нормальная же девчонка вроде! Не то что эта Маша-Раскрасаша…

Гаврюшка закатила глаза, но повеселела.

Тут внезапно поднялся Тимофей, подпорхнул на свой неземной манер к Мирону и положил ему белую ладонь на голову, сбросив тем самым кастрюльку. Мирон уставился на него диким взглядом волчонка. Тимофей долго смотрел на него сверху вниз, потом улыбнулся и проговорил:

– Знаешь, все мы скучаем по нашим мамам. Ты не один.

Глаза Мирона раскрылись еще шире и вмиг стали влажными. Все двенадцать свечей отражались в них. Я растерянно переглянулся с остальными ребятами, не участвовавшими в этой странной сцене. Внезапно послышался пронзительный всхлип и Мирон разрыдался, уткнувшись своим черным лбом в небесно-голубой свитер Тимофея. Это была картина маслом. Черное, увешанное железяками чучело в обнимку со светящимся, эфемерным ангелом. Когда Мирон оторвался от Тимофея, он стал немного чище, а Тимофей – намного грязней. Вокруг все потупили взгляды, и Тимофей как ни в чем не бывало снова прошел к своему месту.

– Я сделал вам трубу, – просипел Мирон и ткнул пальцем в темноту чердака. – Сейчас там у вашего объекта вожделения как раз целое собрание. Но, думаю, ночью не стоит ни за кем увязываться. Разве только я мог бы, но меня самого ищут. Так что лучше мне не соваться лишний раз за пределы двора.

– И почему тебя ищут? – спросила Гаврюшка уже более благожелательным тоном.

– Потому что я из детдома сбежал, – без пафоса поведал Мирон, и Гаврюшка понимающе кивнула.

– Из коррекционного, – с вызовом добавил Мирон.

Гаврюшка снова кивнула.

– Следующим пойду я, хорошо? – вызвался ни с того ни с сего Макарон. – Следить буду за каким-нибудь гостем то есть.

– Пожалуйста, – пожал я плечами.

Макарон вздрогнул и задумался.

– Тихо! – шикнул вдруг Мирон и вскочил, растопырив руки. – Там кто-то за дверью!

Все напряглись и затаили дыхание. И до нас действительно донеслись шорохи, характерные для развешивающих уши и старающихся быть тихими малолеток. Макарон вскочил и бросился к двери, за ним подорвались Василек и Гаврюшка. Послышались быстрые, удирающие по лестнице шаги. Макарон распахнул дверь, и лестничная клетка наполнилась криками и топотом.

– Они нахалы, эти красные квадраты, – вздохнул Мирон. – Ух, отлупасил бы их сейчас! Жаль, что мне скрываться надо…

– Что ты еще про них знаешь? – спросил я.

– Не так уж много, – с досадой процедил Мирон. – Знаю только, что они не прочь немного помухлевать в игре. Сегодня Борька этот рыжий уже терся около киоска господина Дидэлиуса.

Во мне все вскипело. Я знал, что мог положиться на господина Дидэлиуса, но правила игры должны были соблюдаться и уважаться.

– Ладно, надо будет снова на военные переговоры с ними собраться как-нибудь, – вздохнул я. – Но теперь пора спать. Мама наверняка уже ждет.

Мирон потупил глаза и еле заметно покачал головой.

– Иди-иди, спокойной ночи.

Я обвел его взглядом. Мне хотелось потрепать его за плечи, сказать, что когда-нибудь все будет хорошо, что я могу быть его братом. Но я только пожелал ему спокойной ночи, хотя не мог себе представить спокойной ночи в его кошмарненьком жилье, и пошел домой.

В следующие дни я то и дело зависал в своем открытом окне и пытался высмотреть что-нибудь дельное в подсматривательную трубу Мирона.

На обоих концах картонного туннеля находились сложные зеркальные конструкции, и виделось мне все вверх дном, отчего уже через пару минут начинала кружиться голова, что было в моем висячем состоянии небезопасно. К тому же видно было откровенно плохо. Я, правда, тем не менее умудрился разглядеть колоритный кусок интерьера гостиной Ляльки Кукаразовой.

Больше всего мне нравились старинный граммофон, красующийся на подставке из красного дерева, и, конечно же, тот самый большой стеклянный шар, существование которого я столь уверенно пророчил. Он стоял на журнальном столике перед изумрудным диваном.

Как ни странно, но то, что я оказался прав, не вызвало у меня никакой эйфории. Я только улыбнулся всеведущей улыбкой и одним кивком констатировал факт наличия желаемого. Как будто иначе и быть не могло. Словно я был волшебник, и реальность, кровь из носу, должна была подчиняться моей воле.

Тем не менее я был, разумеется, окрылен такой покорностью Вселенной и на радостях даже пару раз сходил в школу, выдержав один раз три, а в другой раз целых пять уроков без астматических приступов. Мама была мною довольна и не с таким грустным видом, как обычно, смотрела свои туристические передачи.

Кроме интерьера я улицезрел парочку собраний, на которых, к моему сожалению, никто не витал под потолком и не вылетал в окно на метле. Гости сидели, как это заведено у взрослых, на диване и в креслах, пили чай с пирожками и, судя по телодвижениям, часто смеялись или плакали.

Лялька Кукаразова выглядела даже в перевернутом виде всегда неотразимо. Я изумлялся ее шляпкам, длинным платьям и блестящим брюкам, ее замысловатым прическам и светящимся губам.

Иногда все вставали и танцевали. Кто парами, кто сам по себе. Все должно было быть скучным. Скучным, как разговоры бабинца на кухне или за пьяными застольями с мужьями в дни рождения и в другие непонятные для меня праздники. Но собрания у Ляльки Кукаразовой представлялись мне чем-то ужасно интересным и загадочным. Естественно, свою роль играли неординарные гости и наличие того самого светящегося шара, и фантазия моя дописывала нехватающий звук и фантастические сюжеты.

Пантик поправился, и закаменело-отрешенное лицо тети Любы, с которым она беспрестанно бегала от дома до врача, аптеки и обратно, расслабилось и привычно заулыбалось, а бабинец, игнорирующий ее в это напряженное время, снова стал лучезарно скалиться и здороваться сладкими голосками.

Вражеский полк затих в своем подъезде, но я был уверен, что они не бездействуют. Над нашим двором завис густой воздух напряженных нервов и приближения разгадки новых тайн. Василек уверял, что привидения на чердаке не на шутку разбушевались и что дуршлаг его дрожал, как в эпицентре землетрясения.

Мир, город, наш двор были готовы к новой битве. И мы решили запустить на поле боя нашего отважного гладиатора Макарона.

За ту пару недель, в которые уже велась наша новая игра, я успел прилично изучить распорядок дня и привычки нашей бессмертной колдуньи и ее посетителей. Так что когда Макарон собрался с духом и вызвался добровольцем на следующий выход в свет, я не сомневался ни минуты, когда и к кому его пристроить.

Помимо вечерних посиделок, к мадам Кукаразовой по четвергам наведывался один настолько обыкновенный с виду господин, что среди прочих членов этой пестрой компашки он выглядел прямо-таки вызывающе.

Господин был среднего роста, средней упитанности и со средне-скучающим выражением длинного лица. Ходил он всегда в черном костюме и черном пальто, с черным портфельчиком в руке и с черной шляпой на беспощадно седеющей голове. Единственной изюминкой были длинные серые усы, за которыми его губы прятались, как за щитом.

Приходил он всегда уставший и уходил тоже уставший, и только по его приподнятым уголкам глаз можно было догадаться, что провел он время не в паспортном столе. Пару раз я караулил его у выхода из нашей арки и видел, как он коротко останавливался у киоска господина Дидэлиуса и смотрел на дверь, так ни разу и не зайдя. Когда я спросил о нем самого господина Дидэлиуса, тот только повел плечами и снова застрочил на своей печатной машинке.

Итак, мы в очередной четверг сидели с Макароном одним этажом ниже того, на котором находилась квартира нашей колдуньи, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания, и делали вид, что меняемся наклейками с изображениями разных пород драконов.

Когда-то давным-давно у меня был порыв коллекционирования, доселе дремавший в недрах моего сознания, и я на карманные деньги целого месяца приобрел альбом и несколько пачек наклеек. После того как я заполнил этой красотой половину альбома, мне это дело, естественно, наскучило. Но вот хотя бы теперь наклейки пригодились для отвлекающего маневра.

Макарон был не при деле. Он нервничал и все время косился наверх, хотя увидеть что-либо сквозь потолок и лифтовую клетку было невозможно. Холодная лестничная площадка была наполнена приглушенными звуками сериалов, реклам и отдельными настоящими голосами. Они-то и доносились из-за двери Ляльки Кукаразовой.

Вдруг я почувствовал, что кто-то за нами наблюдает, и с опаской огляделся вокруг. Вычислить пару любопытных глаз было несложно. Занавеска с цветочками на двери по правую руку от нас была отодвинута, и за ней кукожилась Сигимонда.

Как известно, в каждой деревне есть свой Иванушка-дурачок, а в каждом подъезде есть свой сумасшедший. Сигимонда была сумасшедшей нашего подъезда. Старая, как морская черепаха, и высохшая, как пустынный богомол, она только изредка покидала свою мизерную комнатушку, чтобы сбегать за чем-нибудь съестным и наведаться в киоск господина Дидэлиуса.

Тогда ее юбки подметали пыль на дорогах, а платки и шарфы развевались по городским ветрам, и на любопытные взгляды прохожих она отвечала изумленными, желтыми глазами лесной совы. На белых костлявых пальцах ее светились камни столь древних, но шикарных колец, что неволей приходилось поражаться той вопиющей несправедливости, что вещи, в отличие от их владельцев, не старели и не умирали. Сигимонда ни разу еще ни с кем не разговаривала, и принято было считать, что она вовсе немая.

У бабинца, разумеется, были свои теории и предположения по поводу ее прошлого и настоящего. Охотно поддерживалась и развивалась версия о том, что богатый муж застал ее с любовником и выставил непутевую жену из дома с тем, что на ней было. Бедной аристократке пришлось найти облезлую дыру и смириться с нищетой, на чем она, собственно, и рехнулась. Эта история всем нравилась своей поучительностью, хотя сам бабинец был очень даже не против внесупружеского мужского внимания, как мне доводилось слышать.

Квартирка Сигимонды и вправду была значительно меньше всех остальных в нашем подъезде, потому что резвые соседи смогли оттяпать себе юридическими путями добрую часть ее имущества. Этими резвыми соседями были родители Макарона, Гаврюшки и Василька, прорубившие после кровавой бумажной битвы дырку в потолке и создавшие себе что-то наподобие дворца, если судить по нашим дворовым меркам. После этого тете Юле люто завидовал весь бабинец, зашедшийся в фальшивых похвалах и восторге, но в глазах его она значительно выросла. Дети же стыдились даже подниматься на второй этаж незаконных хором и каждый раз опускали взгляд, когда видели где-то вдали спешившую за покупками, сгорбившуюся Сигимонду с развевающимися серо-фиолетовыми кудрями, или когда просто проходили мимо ее двери.

Но сейчас что-то было не так, как обычно. Желтые глаза Сигимонды не таращились и не бегали, а спокойно глядели на меня. Знающе, как мне показалось. Она просто стояла и смотрела, в то время как ее призрачные пальцы держали занавеску, и слегка улыбалась. Я сглотнул и постарался приподнять уголки рта, но вышло, по-моему, не очень. Тут Сигимонда уже явно и почти что заговорщически ухмыльнулась, подняла указательный палец вверх, кивнула и пропала за еле колохнувшейся занавеской.

Этажом выше скрипнул замок, и отворилась дверь. Рядом со мной остолбенел Макарон.

– Ну, что ж, – послышался приятный и очень выдержанный мужской голос. Мне сразу представилась семья, в которой к ужину принято наряжаться и спрашивать разрешения, перед тем как встать из-за стола даже на минутку. – Как всегда, ваша компания была безмерно приятна, почтеннейшая. И как всегда, очень жаль, что надо прощаться.

– И как всегда, вы знаете, что совсем скоро мы снова увидимся, – ответила Лялька Кукаразова, и я вздрогнул.

Мне и ранее доводилось слышать ее голос крайне редко, а теперь, когда мы возвели ее практически в небожители, такие явные знаки земного, человеческого пребывания просто вводили меня в ступор. Заговори бы вдруг чердачное привидение Василька, я был бы менее удивлен.

Мимо нас наверх лениво протащился лифт и, страдальчески охнув, открыл свои двери перед прекрасным незнакомцем. Мы бросились вниз по лестнице. Тихо, еле касаясь ногами каменных ступенек. Внизу мы всем нашим невеликим весом налегли на тяжелую дверь, выскочили во двор и помчались к арке. Другого выхода не было, и господин неизбежно должен был пройти через нее.

На улице было холодно, но довольно солнечно и сухо, что было хорошо. Следить за кем-то с мокрыми ногами наверняка не очень приятно.

Тяжело дыша, мы остановились у пустующей подстилки Мистера Икса.

– Что-то я его уже несколько дней не видел, – отрывисто проговорил облокотившийся о красную стену Макарон.

– Да, – кивнул я. – Потом вернется весь мечтательный и потрепанный, и гадай себе до конца своих дней, где он пропадал. Ты, давай, возьми себя в руки! Нельзя уже в начале пути выглядеть, как будто ты только что на Монблан взошел.

Макарон еще больше покраснел и вовсе перестал дышать. По двору спешили шаги.

– Помни, главное – держаться так далеко, насколько возможно, но и так близко, как необходимо, – деловито прошептал я, как опытный сыщик.

Наша жертва прошла мимо нас, задумчиво смотря себе под ноги, завернула за угол и быстро стала удаляться.

– Давай, Шерлок! – хлопнул я Макарона по спине, и он ускользнул за господином. Длинный, невзрачный и незаметный. Идеальный разведчик.

Я снова сидел на крыше. Пока солнце еще припекало серебряные пласты жести, и птицы грели на них свои взъерошенные перья. Солнечные лучи слепили меня, и я щурился, всматриваясь в небо. Множество крыльев было там, широких и коротких, тяжелых и невесомых, черных и светлых, быстро машущих и мирно скользящих по воздуху, но ни одни не принадлежали Джеку.

Я опустил уставшие глаза и всмотрелся в свой город. Сквозь море сверкающих крыш и кусты антенн тут и там прорывались величественные золотые и разноцветные купола, как айсберги сквозь воды Антарктики. Небо было высоким, и до облаков было не достать.

Где-то внизу по вековым, уставшим от ног и истории улицам Макарон следовал перебивающимся шагом и с колотившимся сердцем за спешащим в неизвестном направлении господином в черном. Где-то там краснощекая Гаврюшка возвращалась с гимнастики, останавливаясь у каналов и бросая маленькие камушки в воду. Где-то там Василек без дуршлага плакал в вечерней смене детского садика. Где-то там Пантик терпеливо сидел с мамой в тщательно расписанном коридоре реабилитационного центра и старался делать вид, что ему все нравится. Где-то там множество теть Юль и теть Свет лениво выбирали помаду или юбочку в выряженных, как Снегурочка под Новый год, магазинах и поглядывали сверху вниз на слишком учтивых продавщиц. Где-то там мама выбивала на клавиатуре жужжащего компьютера одно скучное и жутко важное письмо за другим, одновременно прикидывая, не замерзнет ли она по дороге домой и найдет ли в холодильнике что-нибудь годное на ужин больному сыну. Где-то там за морем крыш начиналось настоящее море, холодное и стальное. И где-то там, да, где-то там далеко и глубоко был папа.

Я встал. Закат начинал погружать город в сказочные позолоченные краски. Мне надо было написать папе письмо и успеть сделать салат и яичницу с макаронами, чтобы порадовать маму своими кулинарными изысками. На большее я, к сожалению, не был горазд.

Макарон поднялся на чердак последним. Важный и недоступный, он прошагал к своему месту под общие испытующие взгляды и опустился на диван с королевским достоинством.

– Хватит выделываться, а? – поморщилась Гаврюшка и ткнула брата острым локтем в бок, отчего тот сразу поник. – Просто рассказывай и все, хорошо?

Я попытался умерить ее пыл при помощи грозного взгляда, который она, впрочем, не заметила. Можно было в конце концов дать человеку насладиться столь редким моментом, когда он был тайноносителем слова, которого жаждал народ. Макарон занял позу поудобнее, почесал затылок и откашлялся, а мы вытянулись ему навстречу и затаили дыхание. И он начал рассказывать.

Следить за погруженным в свои мысли господином было легко, и уже вскоре стеклянная дверь со звоном захлопнулась перед носом подоспевшего Макарона. «Сбербанк» – гласила на ней свирепая надпись. Макарон сглотнул слюну и закусал губы. Все знали, что детям в банках делать нечего. Особенно без сопровождения. Как и в кино на показах ужастиков, например.

Макарон прошелся вдоль длинного здания, стены которого, к счастью, были также стеклянными, отыскал свою жертву и уселся на лавочку, чтобы не маячить просто так с подозрительным видом около банка. Сразу было понятно, что господин пришел туда не для того, чтобы, сопя и закатывая глаза, дождаться своей очереди и поскандалить с дамочкой в окошке, как это водилось, а потому что он там работал.

Прогулявшись туда-сюда по ту сторону перегородки, разделявшей смертных и банковских работников, и полюбезничав с молоденькими девушками и грузными дамочками, он сам подплыл к одному из многочисленных окошек и поднял жалюзи. В очереди ожидания начался переполох, и спустя пару секунд к нему прорвалась самая бойкая тетенька.

Макарон оглянулся и отыскал электронные часы, краснеющие в углу. Уже совсем скоро банк должен был закрыться. Пот проступил у Макарона на лбу. Медлить было нечего. Звякнув дверью, он на худых и длинных, как у цапли, ногах прокрался поближе к окошку господина и стал ждать своей очереди. С каждой минутой он все больше потел и трясся дрожью неопытного преступника. Ни в коем случае он не мог позволить себе вернуться к Воробью без умопомрачительной истории не хуже той, которую вожак стаи выпытал у сестер-великанш.

Но стрелки часов беспощадно тикали над рядом окон и у него в голове, а очередь все не двигалась. Уставшие мужчины и взбудораженные женщины то выкладывали все больше проблем и бумажек, то наливались краской и требовали немедленных разговоров с начальником, коим оказался не кто иной, как сам господин. Макарон с треском замял свои пальцы. «Может, это и не так плохо, что я не успею», – с некоторым стыдом подумалось ему.

Но чудесным образом Макарон успел. Четверо ожидающих перед ним, оказывается, пришли с пустяками, и с ними быстро разделались без длительных переговоров. Уже давно объявили, что банк закрывается и что всех нещадно будут вышвыривать. Оставалось две минуты.

Пошатнувшись и слегка споткнувшись, Макарон ступил к окну и вцепился в стойку. Господин чуть заметно поднял брови и вопрошающе улыбнулся. Еще никогда в жизни Макарон не чувствовал себя более макаронисто.

– Здравствуйте, – промямлил он заплетающимся языком. – Я хотел бы открыть счет.

– Счет? – удивленно переспросил господин. – Открыть банковский счет?

Макарон кивнул. Господин наклонился к нему поближе.

– И зачем тебе открывать счет, если можно поинтересоваться?

Вот этого Макарон толком продумать не успел. Он знал, что со счетов можно было снимать деньги, но был уже не настолько наивным, чтобы полагать, что появлялись они там сами по себе. Не зря папа приходил домой редко и поздно и всегда в отвратительном настроении. И не зря мама тщательно скрывала от него всякие ненужные, но дорогие покупки, и поджидала подходящий, обычно не совсем трезвый момент, чтобы сообщить папе о своих мелких погрешностях. Но если Макарон и понял что-то в этом мире, то это было следующее.

– Я хочу копить деньги, – твердым голосом сообщил он господину. – Чтобы потом купить крутую машину или просто на черные деньки.

Господин замер, не сводя взгляда со своего юного клиента.

– А сколько тебе лет, мальчик? – спросил он наконец.

Макарон задумался. Но врать ему показалось неуместным, так как при таком официальном деле, как открытие счета, горькая правда рано или поздно должна была всплыть.

– Динадцать, – прошептал он.

– Одиннадцать?! – переспросил господин так, что все услышали.

– Да, – просипел Макарон.

Господин выпрямился и вздохнул. Сдалось Макарону, что будет он сейчас с позором выгнан из этого важного заведения и что ему уже никогда не удастся проявить себя достойным Вольных птиц. Где-то под глазами у него скопились позорные слезы ребенка, беззаконно нагрянувшего в банк. Сзади люди уже возмущались, что из-за дурацких шалостей они не успеют решить свои дела и день пройдет насмарку.

Но господин не выгнал Макарона. Коротко подумав, он под страшные протесты и проклятия поставил в окошко табличку «Обеденный перерыв», махнул мальчишке рукой, чтобы тот следовал за ним, и прошел в конец помещения. Макарон заплетавшимися ногами семенил за ним по другую сторону преграды.

Так они дошли до невзрачной деревянной дверцы в самом заднем углу, господин вышел и открыл дверь ключом.

– Прошу! – пригласил он Макарона, и тот ступил в директорскую пещеру.

Хотя Макарон заранее не успел ничего себе напредставлять, тем не менее при первом же взгляде понял, что таким он в жизни не вообразил бы себе столь вопиюще скучное место, как офис банковского директора. Контраст с намеренной скудностью помещения с окошками был разительным. Посередине небольшой комнаты стоял тяжелый темно-коричневый блестящий стол, рассматривать который можно было долго, как произведение искусства. Из резьбы ножек выглядывали русалки, парусники и ракушки, а волны переливались по его краям. На столе красовалась не менее впечатляющая лампа с абажуром из разноцветного стекла. Компьютер, стеснительно мявшийся в углу, казался тут совсем не к месту. На стенах не было свободного места. Африканские маски со страшно изогнутыми ртами теснились рядом с ловителями снов, картинами кораблей в свободном плавании и уймой других экзотических красот.

Макарон восторженно свистнул.

– Присаживайся, – указал господин на стул, вполне соответствующий королевскому столу, и сам опустился в кресло напротив.

Макарон сел на краешек стула, украдкой косясь на стены.

– Чаю? – спросил господин, и Макарон автоматически кивнул.

Послышалось журчание, мигом согревающее душу каждого человека, и Макарон перевел горящие глаза на серебряный чайник в руках господина. Перед ним на столе пылилась табличка. «Феликс Леонардович Пётэтре». «И имя-то какое!» – подумал Макарон, и сердце его забилось где-то в горле.

Феликс Леонардович опустил чайник на каменную светло-синюю подставку с удивленными рыбами, взял филигранную чашечку из китайского фарфора и отклонился на спинку кресла.

– Как тебя зовут, мальчик? – спросил он.

Макарон ненавидел этот вопрос, но и сейчас решил ничего не придумывать и сказал правду. Разумеется, последовало неоднократное переспрашивание и затем старательно невозмутимое выражение лица. Макарон так Макарон…

– И зачем ты, Макарон, хочешь копить деньги? – продолжил Феликс Леонардович свой допрос. – Вернее, как тебе вообще идея о деньгах пришла в голову?

– Ну как… – замешкался Макарон. – Ну, папа мне говорит, что мужчина должен достичь чего-то в жизни…

– Достичь чего?

Макарон задумался. Выдумывать на ходу ответы на вопросы, о которых он ни разу в жизни еще не размышлял, оказалось совсем нелегко. Вдруг он вспомнил одно слово, частенько проскальзывающее во взрослых разговорах.

– Статус! – выпалил он. – Надо, чтобы статус был! – Макарон решил, что пришло самое время польстить господину Пётэтре. – Вот как у вас! Вы директором в банке работаете, у вас такой шикарный кабинет, вас все уважают наверняка…

Феликс Леонардович пристально всмотрелся в своего собеседника.

– Да, все, кроме меня самого, – сухо проговорил он, и горячий чай комом встал у Макарона в горле.

Феликс Леонардович поставил свою чашку на блюдечко и нагнулся через стол к испуганно вылупившемуся Макарону.

– Скажи, пожалуйста, мальчик, о чем ты мечтаешь? – спросил он прищурившись. – Неужто о статусе каком-то? Ни за что тебе не поверю, если скажешь, что да.

Макарон судорожно мотнул рыжей головой.

– Н-нет, не о статусе, – пискнул он и откашлялся. Макарон понял, что пора стать откровенным, если он не хочет быть выдворенным из директорской палаты. – Я… Я мечтаю о том, чтобы прыгнуть с парашютом с вертолета. С большой высоты, чтобы долго лететь. И лучше, конечно, не один раз, а много раз.

Признавшись в этом, Макарон совсем сконфузился, спустился, как воздушный шарик, и поник в своем кресле. Но господин Пётэтре довольно кивнул.

– Вот сейчас я тебе верю, – сказал он благосклонно. – И если позволишь дать поникшему старику тебе совет, то думай только о том, как тебе почаще прыгать с большой высоты с парашютом, а не о деньгах. – Он брезгливо поперебирал пальцами в воздухе. – Деньги – это вода. В том смысле, что они протекают сквозь твои пальцы, и ты ничего не можешь с этим поделать. Ты не можешь ухватить их и радоваться одному тому, что они просто есть. – Он горько вздохнул и потер усталые глаза. – Вернее, можешь, конечно, но тогда ты из человека превратишься в Кощея Бессмертного. А это очень грустно, уж поверь мне. – Вдруг он резко встал, подошел к стене и уперся взглядом в картину с плывущим кораблем. – Знаешь, о чем я мечтал, когда я был в твоем возрасте?

– О чем? – прохрипел Макарон, уставившийся круглыми глазами ему в спину.

– Я мечтал о том, что в один прекрасный день я куплю себе маленький парусник, сяду в него и отправлюсь в кругосветное путешествие. Я мечтал о том, как буду ступать на необычайно мелкий и жгучий песок дальних стран, танцевать с черноволосыми красавицами на старинных площадях под звучание гитары или скрипки; просыпаясь, прыгать из постели в прохладный океан и считать дельфинов, соревнующихся скоростью с мотором, созданным человеческими руками. – Голос его был еле слышен. – Я долго мечтал об этом. Мне в тягость было смотреть на бетонные муравейники серого города, на рекламные вывески и на людей, никогда не глядящих в небо. Я даже начал учить языки: английский, испанский… И у меня неплохо получалось. – Феликс Леонардович со вздохом обернулся к Макарону, отчего тот слегка вздрогнул. – Настолько неплохо, что каждый кому не лень начал сулить мне интернациональную карьеру. У тебя столько перспектив, говорили они, езжай поучись в Европу. В Европу, в Европу… Это хоть немного пахло приключениями, и я купился на эту заманку, – с досадой и горечью проговорил он. – Я поехал в Германию, во Франкфурт – столицу банков, выучил язык, столь далекий от всего, о чем я мечтал, и стал зарабатывать хорошие деньги. У меня появился некий статус. – При последнем, почти что выплюнутом слове он поднял взгляд на запуганного, но в то же время заинтригованного Макарона. – У меня было много, но тут раздался звонок с родины и вместо многого мне пообещали все. Мне предложили стать директором банка. Это уже не просто статус, это престиж. Деньги, мальчик. Это означало много и очень много денег. Это означало надежность и уважение. Это означало, что мне навеки надо распрощаться со своими давнишними мечтами. И я… я согласился. – Он снова отвел взгляд и медленно пошел вдоль стены. – Я вернулся в серый город, стал высокоуважаемым человеком и прекратил смотреть в небо. – Пальцы его пробегали по маскам, глиняным черепахам и выпуклой мозаике. – Все это мне привезли друзья и знакомые с разных концов света. Раньше я считал, что ездить в экзотические места на пару недель – это мелочно и пошло, а теперь мне приходится завидовать каждому, кто позволяет себе побыть хотя бы туристом…

– Но почему же вы сами не поедете в далекие страны? – отважился Макарон на вопрос. Его голосок прорезал накалившийся воздух в комнате. – Пусть даже на парочку недель?

Господин Пётэтре застыл в дальнем углу и опустил голову.

– Потому что я боюсь, – послышался его мрачный голос. – Боюсь, что не выдержу осознания того, что я упустил в этой жизни.

– Но вы же все еще можете пуститься в путешествие, – взбодрился Макарон и заерзал в своем кресле.

Феликс Леонардович повернулся к нему, и в глазах его читалась отчаянная печаль человека, понявшего про себя нечто такое, что лучше было бы не понимать. Руки Макарона покрылись мурашками.

– Вот чтобы ты в любой момент мог пуститься в путешествие, мальчик, – с еле сдерживаемой дрожью в голосе проговорил Феликс Леонардович, – не думай о деньгах, счетах и статусе. Хорошо?

Макарон с силой согнул заледеневшую шею. Вдруг стук ворвался в их разговор как непрошеный гость. Дверь приоткрылась, и молоденькая девушка сунула белокурую головку в офис директора.

– Феликс Леонардович, до свидания, все уже ушли, – пропела она.

– Спасибо, Лерочка, до завтра! – не смотря в ее сторону, отозвался господин Пётэтре, и дверь снова закрылась.

– Наверное, мне тоже стоит уйти, – сказал Макарон и встал. Ему было жаль оставлять господина Пётэтре в таком подавленном состоянии духа, и он судорожно думал, как бы его утешить. Вдруг Макарон вспомнил что-то, и лицо его озарила улыбка. – Послушайте, я знаю один киоск, в котором продается воздух из самых разных стран мира! – Господин Пётэтре напрягся, но Макарона уже несло. – Не подумайте, это не развод! Я пробовал! Один мой друг утверждает, что если у тебя есть волшебные баночки господина Дидэлиуса, то никуда и ездить не надо!

Феликс Леонардович быстро кивнул.

– Спасибо, мальчик. Я… Я знаю, где находится этот киоск. Но видишь… Даже на такую мелочь я не могу отважиться…

Макарон застыл в нерешительности. Наверное, о деньгах и правда лучше было не думать как можно дольше, решил он.

– Иди, Макарон, иди домой, – очнулся господин Пётэтре, подошел к своему гостю и, положив руки ему на плечи, направил к выходу. – Мне было очень приятно с тобой познакомиться. И у тебя, кстати, просто замечательное имя. Оно будто создано для парашютиста.

Макарон улыбнулся во весь рот. И когда стеклянная банковская дверь захлопнулась за ним, он знал, что вернется сюда, чтобы спасти господина Пётэтре.

Свист Мирона прорезал наше почтительное молчание.

– Зебры полосатые! – крикнул он так, что в углу что-то испуганно шарахнулось. – Ай да Макарон! Смог же пробить его на сентиментальности! Кто бы мог подумать!

Макарон достойно потупил взор.

– Он жалеет о чем-то, – задумчиво проговорил я. Сердце мое не на шутку разбушевалось, и я даже вспомнил о дыхательном баллончике, преступно валявшемся где-то у меня в комнате. – Он жалеет практически о всей своей жизни. И боится.

– И почему тебя это так радует? – настороженно спросила Гаврюшка, всегда чуявшая каждое мелкое колыхание моего настроения.

Я обвел всех присутствующих торжественным взглядом.

– Разве вы не понимаете? Я готов головой своей поклясться, что он все на свете отдал бы, чтобы вернуться в то время, когда все карты были у него на руках, когда он был свободным, все было возможным и все было впереди. Вернуться в…

Последнее, роковое слово я выговорить не смог, потому что у меня все-таки перехватило дух. Я закашлялся и прослезился, и Тимофей быстро подпорхнул и стал гладить меня по спине. Не успевший толком начаться приступ спустил свои клещи с моего горла, и я с благодарностью улыбнулся нашему волшебнику.

– И ты думаешь, что он именно за этим приходит к Ляльке Кукаразовой? – усомнилась Гаврюшка, старательно не обращая внимания на мое мимолетное недомогание. Все знали, как я это не любил. – За тем, чтобы хоть на время вернуться туда, куда ему больше не попасть?

– Я пока не думаю, я надеюсь, – прошептал я осипшим голосом.

И тут вдруг весь вечер промолчавший, бледный Пантик откашлялся и выпрямился.

– Раз уж мы заговорили о том, что кто-то о чем-то жалеет и хочет прокрутить время обратно, то у меня тоже есть что рассказать.

Все изумленно затаили дыхание. То, что Пантик, находившийся последние недели в полуживом состоянии, успел провести какое-то свое расследование, никто не мог предположить. Несмотря на то что теперь Пантик шел на поправку, он стал еще более тихим и задумчивым, чем обычно, и наше напряженное ожидание вогнало его в смущение.

– Я… Я тоже кое с кем познакомился, – отрапортовал он еле слышно. – Я и не следил за ней. Это получилось случайно. Можно даже сказать, что она сама вынудила меня на знакомство.

Взгляд Пантика помутнел. Остальные взволнованно переглянулись. Тут раздался громкий чих, и дуршлаг Василька с грохотом слетел на пол.

– Будь ты отважнее льва и мудрее змеи! – бодро прокричал Мирон.

– Спасибо, – удивленно посмотрел на него Василек. – А разве змеи мудрые?

– Ну и что дальше-то? – нетерпеливо отмахнулся я от Василька. – Пантик, проснись!

– А, да, – встрепенулся Пантик. – Ну, в общем, если вкратце…

– Можно не вкратце! – выпалил я.

Пантик вздохнул.

– Пелагея. Ее зовут Пелагея Клематис, – проговорил он трепетно. – Дело было так. Я просто вышел погулять на лестничную площадку. – Пантик всегда говорил, что он вышел, хотя он не мог сделать ни шагу. А погулять означало в его случае покататься на лифте по этажам, потому что он не мог выехать во двор из-за высокого порога и тяжелой двери. – И решил подняться на этаж Ляльки Кукаразовой. Вдруг я услышал бы что-нибудь интересное сквозь дверь. И вот я задумчиво стоял перед лифтовой клеткой, как из квартиры вышла она. – Пантик слегка покраснел, что на его бескровном лице было заметно даже при скудном, танцующем освещении нашего подсвечника. – Молодая, моложе остальных гостей, мне кажется. Она выглядит как актриса из старых фильмов. С черными короткими волосами. – Пантик помахал рукой у подбородка.

– Это каре называется, – важно вставила Гаврюшка и бросила на меня короткий взгляд. – Я у мамы в журнале видела.

– С прямой челкой, как по линейке отрезанной, – не слушал ее Пантик. – С красными губами и черными линиями на веках.

– А это стрелки, – снова не упустила возможности блеснуть Гаврюшка.

– Да, – самозабвенно кивнул Пантик, – стрелки… И юбка на ней голубая, длинная, ниже колен и широкая. – Пантик растопырил руки. – И туфли на каблуках…

– Ты влюбился, что ли? – рассмеялся Макарон, и Пантик нахмурился и вздыбился, как ежик.

– Ладно, мы поняли, что Пантик улицезрел дивное видение, – поторопился я перевести назревающую ссору в шутку. – Что дальше-то было?

– Дальше она увидела меня, вскрикнула и отпрыгнула назад, – обиженно сказал Пантик, скрестив руки на груди. – А я молча уставился на нее.

– Ну, конечно… – начал Макарон с дурацкой ухмылкой, но я бросил на него грозный взгляд вожака, и он смущенно отвернул голову.

– Когда она успокоилась и поняла, что я… что я… в коляске. – Пантик покраснел еще больше. – Она как будто обрадовалась и сразу стала настойчиво предлагать мне помощь. Сначала я отбрыкивался, но потом до меня дошло, что это, может, и есть мой шанс на разгадку тайны. Или хотя бы ее части. И тогда я сказал, что хочу выехать на улицу, но у меня не получается из-за порога и так далее. Она словно обрадовалась еще больше, спустилась со мной на лифте вниз и практически вытолкала меня во двор. И вместо того чтобы убежать по своим делам, снова спросила, не надо ли мне еще чем-то помочь.

Я видел, что, с одной стороны, Пантику неприятно рассказывать о том, как ему вновь и вновь предлагали помощь, но, с другой стороны, он хотел похвастаться тем, что смог поучаствовать в нашей разведке.

– Тогда я сделал вид, что мне неудобно ее просить, – хотя мне и правда было неудобно, – и я спросил, куда она идет. Может, нам по пути. А на мне даже куртки не было. Она ответила, что хотела зайти в церковь – в ту, что в конце нашей улицы, с цветными куполами, – но что ей нетрудно пройтись со мной и куда-нибудь еще. И тогда я сказал, что ах как здорово, какое совпадение, я именно туда и собирался направиться.

Ребята вокруг одобрительно заулыбались, и на Пантика посыпались похвалы за его блистательный ум.

При слове «церковь» я оживился. По словам бабинца, туда ходили исключительно что-нибудь выпрашивать или замаливать ужасные грехи. И если молодая симпатичная девушка намеревалась что-то замаливать, то это становилось очень и очень интересно.

– И вы вместе отправились в церковь, – поторопил я Пантика, заерзав на диване. – И она пошла на исповедь, да? И плакала? И билась лбом об пол?

– Да нет, – пожал плечами Пантик. – Там как раз проходила служба, мы постояли на ней какое-то время молча, потом вышли, и Пелагея предложила провести меня обратно домой, потому что уже стемнело. С тех пор мы ходили туда вместе четыре раза.

– Да ты что? – вскрикнул я восторженно. – Вот молодец, а! Все думают, что ты в постели бездельничаешь. – Пантик выпучил на меня глаза, и я быстро замахал головой. – Нет, прости, не бездельничаешь, конечно, а набираешься сил. А ты в это время подцепил такую рыбеху на удочку и упорно держишь ее. – Пантик помрачнел. – Давай скорее рассказывай, что с ней не так!

– Почему с ней должно быть что-то не так? – буркнул Пантик.

– Потому что со всеми гостями Ляльки Кукаразовой что-то не так, – подоспела мне на помощь Гаврюшка. – Да и если молодая девушка пять раз в неделю в церковь бегает, то что-то с ней точно не так.

Гаврюшка, как и я, несомненно, не раз слышала разговоры бабинца.

– А что значит «не так»? – вдруг не на шутку взъелся Пантик. – То есть Лялька Кукаразова, веселые сестры-великанши, меланхоличный господин Пётэтре и красивая девушка в церкви – это не так, а бабинец – это так? Так по-вашему? – Пантик был в ярости. Ни разу в жизни мы его таким не видели. – И зачем мы вообще пытаемся выяснить какую-то тайну, если это тайна тех, с кем что-то не так?

– Пантик, что ты так зацепился за это дурацкое слово? – попытался я успокоить его. – Ну, неудачно выразился, прости. Ты же знаешь, что…

– Что я знаю? – взвыл Пантик, и слезы проступили на его глазах. – Думаешь, я не знаю, что и про нашу семью, и про меня говорят, что с нами что-то не так?

– Пантик, ну зачем ты такое… – начала Гаврюшка, но Пантик решительно мотнул головой.

– Ладно, хватит вам! Чтоб вы знали, Пелагея очень хорошая! – всхлипнул он. – Она и в больницы волонтером ходит, и в детские дома ездит, и бездомным еду на вокзале раздает, и собаку вон из приюта взяла! И ничем не хвалилась, просто по ходу дела выяснилось!

Тут Пантик совсем расстроился и повалился на пол. Все сразу же вскочили, но он энергично отмахнулся от наших протянутых рук.

– Оставьте меня, я и сам справлюсь!

И Пантик, пыхтя, пополз к выходу. Мы засуетились вокруг него, пытаясь поднять его и помочь спуститься, но он не поддался ни на какие уговоры. Цепляясь за перила, Пантик с глухим звуком скатывался со ступеньки на ступеньку, а мы, кусая ногти, толкались у двери и умоляли его простить нам все нелепые слова. В конце концов Пантик дополз до своей коляски, взгромоздился на нее и вызвал лифт.

– Что-то он сегодня совсем не в духе, – расстроился Макарон, когда двери лифта со скрипом захлопнулись. – Наверное, еще не до конца выздоровел.

Я горько вздохнул.

– Да, возможно. Но и мы дураки. Меньше надо бабинцевы речи слушать.

– Мы их не слушаем, а слышим, – угрюмо отозвалась Гаврюшка, и эта скорбная правда обволокла нас удушливым облаком.

– И о чем, интересно, жалеет эта Пелагея-прекрасная, – пробубнил я себе под нос. – Теперь уже не добьемся от Пантика.

Над моим ухом раздался смачный хруст, и запахло яблоком. Мирон решил подкрепиться.

– Расскажет-расскажет, – весело промямлил он с полным ртом. – Дайте человеку пообижаться за любимую красавицу. Что может быть приятней?

Мирон удивлял меня из раза в раз. Видно, в коррекционном интернате рано приходилось учиться житейским мудростям. Между походами в психушку.

Мы решили разойтись по домам. Утро вечера мудренее и все такое.

– Кстати! – заорал Мирон на прощание. – У кого тут можно вдоволь намылиться и отпариться? Я решил, что пора! А то, глядишь, в жизни больше не сотрешь этой крокодильей прослойки. Сама смерть не узнает, когда в гости придет!

Герман Всеволодович Захаркин (Борькин и Машкин папа)

Подтянутый серьезный мужчина с короткой стрижкой в деловом стиле и в слегка помявшейся голубой рубашке сидит в гостиной на диване рядом с явно взволнованным рыжим сыном. Мужчина уставший и настороженный, но готов отвечать на вопросы.

Да, двое. Мальчик и девочка. Все как по заказу. (Слегка улыбается. Мальчик сразу вторит отцу, обнажая крупные зубы с большими щелями между ними.)

(Удивленно.) Зачем еще кого-то? Мы все-таки не совсем к тому слою общества принадлежим, чтобы плодиться, как дворняги. Детей надо не только рожать, но вообще-то еще и воспитывать. Образование, качественный отдых… Кому я все это рассказываю? И так все ясно. Необходимо поддерживать достойный уровень жизни.

Каждый, разумеется, сам для себя определяет, что такое качество. Для некоторых качество – это с бутылочкой пива на лавочке расслабляться днями напролет. Так, чтоб, главное, никто их не трогал. А для некоторых – «Ламборджини» и Гаваи.

Для меня? Ну… Что я вам буду свои достижения перечислять? Как видите, они есть. (Обводит комнату с евроремонтом многозначительным взглядом.) Отдыхаем мы три раза в год. Вот спросите ребенка. (Хлопает сына по спине.) Где мы отдыхаем, расскажи!

(Мальчик с перепугу поперхнулся и кашляет с выпученными глазами.) У б-бабушки на даче? (Сразу получает подзатыльник от отца.)

У какой бабушки, на какой даче? Ты болван, что ли?! (Краснеет.) Мы в Альпы любим ездить зимой. Или в Польшу. На лыжах кататься. А так в Южную Европу. Чтобы по-культурному и поменьше земляков, если вы понимаете… В общем, для мужчины в первую очередь важна работа. Без нее никакого достойного уровня не будет. (Бросает строгий взгляд на сына.) Правильно я говорю?

(Мальчик отчаянно кивает.)

А вот этот дуралей работать не особо-то хочет. (Мальчик осекается и начинает грызть ногти, за что получает от отца по рукам.) Ты что, как баба, руки в рот запихал?! Веди себя прилично! (Качает головой.) Не понимает еще, что школа – это та же работа. Неудачник в школе – это неудачник по жизни. Дисциплины потому что нет. А у него одни игры в голове дурной.

Какой ребенок? Он уже мужик настоящий! Вон посмотрите, как вымахал. Встань! (Мальчик встает.) Мужик ведь! Хватит уже в игры играть. Надо о будущем думать. Сядь! Что ты стоишь?! (Мальчик садится и смотрит на ковер.)

Чего бы я для него хотел? Хорошее образование, конечно. С перспективой. Что-нибудь достойное мужчины.

Ну, по-моему, и так все понятно. Где и на кого учиться надо, чтобы добиться успеха, а где и на кого не надо. Всем нормальным людям это ясно.

(Немного подумав, мальчик собирается отвечать, но отец его перебивает.) А что вы его вообще спрашиваете? Что он может сейчас знать или хотеть? Разве что космонавтом стать или пожарником. (Смеется.) Что он понимает-то? Я ему целыми днями твержу: важны высокие отметки, и только отметки. Чтобы потом, когда придет время, можно было выбирать и выбирать мудро, а не из нужды. А сейчас-то что его спрашивать? Что ему интересно? В войнушку поиграть да до компьютера дорваться. Не смешите меня!

Интересы? Интересы могут быть у баб. У мужчины должны быть планы. Конкретные планы. Все должно быть просчитано. Каждая мелочь. Причем с самого раннего возраста. Я вот сыну всегда говорю: забудь про всякие сопли типа честности, принципов и т. д. и т. п. На первом месте должна быть выгода. Вот так все просто. Выгодно мне говорить правду в этой ситуации, например, или нет? Если нет, то я полный дурак, раз буду говорить правду. Вот поэтому опасно мальчиков предоставлять женщинам на воспитание. Они слишком много слюней распускают, а потом удивляются, что маменькины сыночки и сопляки вырастают. Нет, мужик должен быть мужиком. (Бросает взгляд на замечтавшегося сына.) Правильно я говорю? Эй! Ты вообще слушаешь?! О тебе речь, вообще-то, идет!

(Мальчик вздрагивает и неуверенно косится на отца. Открывает рот, но молчит.)

(Энергично отмахивается от сына и качает головой.) Ну баба бабой иногда. Стыдно прям. Но вы не подумайте, я им занимаюсь. Занимаюсь… Ладно, какие там у вас еще вопросы. Я еще не ужинал.

Глава 6

Полусмертие

Мирон оказался блондином. После того как он на следующий день отпарился в нашей ванной, залив пол мыльной водой и напевшись песней до хрипоты, некогда белая эмаль посерела. Видно, слои грязи и сажи въелись в мелкие трещины. Я решил делать вид, будто не вижу никакой разницы, если мама спросит, что тут произошло.

Мой друг, о внешности которого я доселе мог только догадываться, был вполне симпатичным мальчишкой с веснушками на щеках и курносом носу и большой щелью между передними верхними зубами. Он мог бы вполне сойти за милашку, если бы не говорил вещей вроде: «Мне кажется, что несколько коктейлей Молотова – это самое оно для органов опеки, как ты думаешь?» или «Мне сегодня снилось, как я колю шприцы в выступающие вены привязанных к койкам, рвущихся и орущих в тряпки во рту врачей. Это было прекрасно!»

Но в целом конкретного плана мести у Мирона так и не было. В его взбудораженной голове крутилось слишком много идей, одна краше и кровавей другой, но в принципе и ему, и мне было ясно, что все это несерьезно. Иногда мне казалось, что он просто хочет заглушить боль от осознания того, что маму уже никак не вернешь. И кроме мести он не мог придумать ничего, что могло бы его отвлечь.

Я приготовил ему завтрак, и он выпил пол-литра какао и съел три тарелки овсянки. Зараза-Клеопатра пришлась Мирону по душе и сидела рядом с ним, вызывающе пронизывая меня своими ехидными взглядами.

– Ты знаешь, что вчера комсомол, спортсмен и просто красавец Давид шлялся вокруг банка того самого господина Пётэтре? – ни с того ни с сего вдруг спросил Мирон с кашей в обеих щеках.

Я чуть не подавился своим какао.

– Ничего я такого не знаю! – воскликнул я и зачем-то метнулся к окну. Мерзкий дождь осыпался на окно и пустой, посеревший двор мелкими, колкими каплями. – Ты-то откуда об этом знаешь?

– Если хочешь и впредь получать от меня информацию, не задавай мне таких вопросов, – деловито сказал Мирон.

– Ладно, господин Бонд, – закатил я глаза. – Рассказывай!

Мирон пожал плечами.

– Можешь не волноваться. Наш Давид-Голиаф, по всей видимости, придумал какую-то полную белиберду, так что его даже слушать не стали. Не знаю, будут ли ваши доблестные соперники засылать кого-нибудь поумней, но стоит обратить внимание на то, что они используют ваши же достижения.

– Почему ваши? Ты себя к нам не относишь? – нахмурился я.

Мирон поднял на меня удивленный взгляд, но я смог рассмотреть в нем и неожиданную радость. Негодование на какашников не на шутку разбушевалось во мне.

– Нахалы! – ударил я кулаком по подоконнику, и несколько черно-белых фотографий прадедушек и прабабушек в серебряных рамках забренчали и упали. Я бережно поставил их на место. – Пустота в квадратных головах! Ничего своего придумать не могут, а только у нас под ногами вьются и дело портят!

Мне было трудно в этом признаться, но я был разочарован и в наших соперниках, и в самом себе. Как я мог так переоценить их? Может, и правда, не стоило посвящать их в нашу прекрасную до мурашек тайну? Может, я слишком многого хотел и тем самым все испортил?

Вдруг Мирон вскочил со стула, опрокинув заоравшую Клеопатру на пол, и одним прыжком оказался у окна.

– Смотри! – прокричал он восторженно и измазал стекло остатками каши на ладонях. – Мистер Икс вернулся! И не один, черт его побери!

Я заставил себя оторваться от безжалостно вымазанного окна и всмотрелся в даль. И действительно, под аркой сидел не кто иной, как Мистер Икс в сопровождении чего-то лохматого и серого.

– Теперь-то точно все будет хорошо! – расплылся Мирон в мечтательной улыбке. – Теперь их аж двое!

Я поднял брови.

– Почему теперь все должно быть хорошо от того, что у нас во дворе тусуются две бродяги?

Мирон пронзил меня взглядом, полным лютого негодования.

– Как это ты о Мистере Иксе отзываешься?! – прошипел он. – Он меня вообще-то спас. И не знаю, стоит ли тебе напоминать, но тебя тоже.

По моей спине пробежали мурашки. Мирона нельзя было недооценивать, и ему нельзя было задавать много вопросов. Иногда, когда он не бегал по чердаку с кастрюлей на голове и не подкалывал Гаврюшку, он казался мне всеведущим оракулом. Интересно, что они такое сделали с ним в этой психушке? Чего они ему такого вкололи? Я с восхищением улыбнулся своему странному другу, и тот скривился в ответ.

– И еще кое-что, – сказал наконец Мирон уже вполне дружелюбно. – В нашу берлогу влетел еще один заблудший дух, помимо нового дружка Мистера Икса. Это день перемен! Ветер, ветер подул с востока!

– Ты хочешь сказать, что кто-то въехал в пустую квартиру? – оживился я.

Мирон важно задрал подбородок.

– Кто-то, кто-то… Кто-то или нечто… – зарядил свою любимую песню Мирон.

Я нетерпеливо нагнулся к нему через стол.

– Я видел, как она тащила свой несчастный чемоданчик, – продолжил Мирон более понятным смертным языком. – С трясущимся зонтиком в руке. Думаю, скоро должны привезти какую-нибудь мебель и всякую такую чушь. Василек уже маячит с машинками перед ее дверью.

Я бросился вниз. Пустых квартир в нашем подъезде было полторы. Официально их было, конечно, две, но ту выгоревшую я считал за половину, так как теперь в ней обитал Мирон. Расположение целой пустой квартиры казалось мне символическим. Находилась она прямо напротив хором нашей дорогой Ляльки Кукаразовой, хоть рукой подай.

В тот день я понял, что ирония судьбы – это не только название фильма, но и вполне реальная штука. В квартиру напротив мадам Кукаразовой въехал ее полнейший антипод. Это красивое слово мне как-то попалось на глаза в толстенной книге, свалившейся мне на голову со шкафа во время игры, и значило оно «противоположность». Антиподом была Татьяна Овечкина. Худая, как метла, прилизанная и трепетная тонкая натура. В свой узенький коридорчик она первым делом повесила портреты Пушкина и Тургенева и спокойно любовалась ими, сложив хрупкие ручки, в то время как мимо нее проталкивались матерящиеся дяди с диванами и столами.

Просидев с Васильком полдня на лестнице, создавая иллюзию увлеченной игры в машинки и мешая ругающимся некрасивыми словами носильщикам той самой мебели, торшеров и коробок, мы выяснили практически все про нашу новую соседку. И не только мы одни. Добрая часть бабинца приползла, цокая каблуками и оставляя за собой склизкий след, аж из второго подъезда, не побоявшись проливного дождя, и всучила дико смущавшейся новой соседке всякого рода ненужные гостинцы. Любопытство капало жирными каплями на черно-серый кафель, пока они терлись у порога. Но я, как и они, быстро догадался, что новенькая не из рядов бабинца, и внутренне расплылся в благосклонной улыбке.

Тем не менее Татьяна Овечкина в тот же вечер была приглашена на очередное заседание на нашей кухне. Скорее всего, из-за того, что она умудрилась побывать в коридоре своей непосредственной соседки и любимого предмета сплетней бабинца, пока Лялька Кукаразова удалилась на кухню за солью, которая Татьяне Овечкиной внезапно позарез понадобилась.

Я пялился как мог в приоткрытую дверь, но хоть спина госпожи Овечкиной была не шире вешалки, за ней ничего особо не было видно. Лялька Кукаразова была приветлива, но, как всегда, недоступна. При прощании с Татьяной Овечкиной она обвела нас с Васильком долгим, непроницаемым взглядом, и я слишком поздно спохватился и начал кривить губы. С улыбкой всегда выглядишь менее подозрительно, если улыбка, конечно, удается. На лбу у меня выступил пот.

– Ты когда-нибудь замечал, что есть целая куча слов, которые похожи друг на друга как две капли воды, но значат совершенно разные вещи? – вдруг проснулся рядом со мной Василек, доселе дремавший и не заметивший, кто стоит в дверях.

– Как зáмок и замóк, ты имеешь в виду? – нехотя отозвался я, и дверь Ляльки Кукаразовой захлопнулась. Я вздохнул полуоблегченно-полуразочарованно.

– Типа того! – обрадовался Василек. – Но зáмок и замóк – это скучно, а есть пары, о которых никто никогда не думает! И они еще и связаны как-то друг с другом. Вот, например, насморк и насмарку. Ну как сопли связаны со словом зря, скажи мне, пожалуйста!

Я повел плечами. Василька что-то прорвало на философствование.

– Ты тут поэт, не я.

От восторга от своей находки и похвалы Василек рассмеялся и захлопал в ладоши.

– Сопли всегда текут зря! Столько добра в никуда уходит! Да и никто за тебя не переживает, потому что насморк не считается болезнью. Вот и получается, что насморк – это насмарку!

– А воспаление легких – это не насмарку?

– Нет, конечно! – возмутился Василек. – Тут тебе мультфильмы с утра до ночи смотреть разрешат и подарками завалят!

Тут он был, несомненно, прав, и я поощрительно кивнул.

– Это как с божьими коровками и арбузами! – Василек даже привстал от накала эмоций.

– А чем похожи божьи коровки на арбузы? – не понял я.

– Не звучанием, а видом! – важно поднял Василек измазанный зеленым фломастером указательный палец в воздух. – И те и другие бывают красные и желтые, но все с черными пятнами. Вот почему так? Что это значит?

Василек был прав. Я восхищенно свистнул. Голова моя слегка пошла кругом. Именно такие мелочи могли пошатнуть мое мировоззрение одним махом прозрачного крылышка божьей коровки, похожей на арбуз.

– И правда странно… – задумчиво проговорил я. – Наверное, это какая-то шутка творца всего. И арбузов, и божьих коровок. Пошутить захотелось. А никто толком и внимания не обращает. Ты прав, Василек! Кто бы мог подумать, что и арбузы, и божьи коровки из одного месива вылеплены? И нáсморки, и насмáрки…

Вдруг из все еще открытой двери Татьяны Овечкиной ступила она сама собственной персоной – видно, отлипнув от Пушкина, – и посмотрела на нас слезящимися от умиления глазами навыкате. Одежда ее была подобрана под стать ее имени. От длинной в пол юбки до водолазки и жемчужного ожерелья все было выдержано в разных тонах бежевого. И только волосы выделялись невзрачной коричневизной. Прозрачные ручки она сложила на плоской груди.

– Какие вы молодцы, мальчики! – пролился ее высокий голос лавандовым маслом на наши уши. – Обсуждаете не мимолетное, а прекрасное! Вот бы сочинение на эту тему написать!

– Кому, нам? – испугался я.

Татьяна Овечкина засмеялась и покачала изящной головкой.

– Да нет, ученикам моим. Я же учительница по литературе. И вы меня натолкнули на прекрасную тему для сочинения! Только вот боюсь, что моим непоседам фантазии не хватит.

– Если вдруг напишете, скажите мне, пожалуйста, у кого какие идеи были, – деловито сказал загордившийся своей значимостью Василек. – Я тут под вами справа живу.

Так Василек стал любимцем Татьяны Овечкиной, о чем она поторопилась поведать вечером у нас на кухне тете Свете. Тетя Света сразу взбаламутила свои пышные формы и украдкой обвела взглядом остальных присутствующих. Все ли расслышали похвалы литературного учителя ее сопливому сыну-дошкольнику. Расслышали все и сразу подсыпали соли в сладкое упоение подруги.

– На следующем Новом годе обязательно что-нибудь на табуретке прочтет, – зевнула тетя Оля, мама братьев Теслы. – Мои как раз новую мультимедийную иллюминацию для елки испытывают.

– Это как? – не поняла тетя Света про мультимедийную иллюминацию.

Стройная, прямая и статная, как фонарь на Елисейских Полях, тетя Оля закатила глаза и отмахнулась.

– Да-а, как бы фантазия не помешала развитию более важных навыков, – скорбно протянула тетя Юля, помешивая отвар из чернослива. Бес канализации все мутил воды.

– А как она может помешать? – удивилась Татьяна Овечкина.

– Вытеснит все логически-прагматические навыки – и всё, – пояснила тетя Юля, и тетя Света занервничала. – Или вообще не даст им развиться.

Татьяна Овечкина пожала узкими, вечно приподнятыми плечами и отхлебнула своего чаю. Последовало долгое кропотливое выпытывание ее предыстории и выклянчивание пикантных подробностей. Татьяне Овечкиной было явно не по себе. Она краснела, односложно отвечала и пыталась свести разговор на работу и своих, как она их называла, детей. Это, разумеется, никого не интересовало.

Информацию о Ляльке Кукаразовой или просто какую-нибудь язвительную реплику тоже было не заполучить. Татьяна Овечкина отзывалась о своей соседке, как о «видной, красивой, милой даме», что ни в какие ворота не лезло.

Когда за ней захлопнулась, звякнув колокольчиком, наша дверь, на кухне прорвало еле державшуюся до этого момента дамбу, и полы залило насмешками и фырканьем. Где она только одевается, что с ее лицом и волосами, что за скукота, что за чушь литературная, да и вообще старая дева, что тут еще скажешь… Я удалился в свою комнату.

«Джека все нет и нет, но настроение у меня, тем не менее, хорошее», – строчил я при скудном свете глобуса. Выводимые чернилами буквы было еле видно, но мне так нравилось. «Мне кажется, что мы на верном пути и что разгадка ждет нас где-то там. Надо только докопаться до сути. Как ты. Ты тоже копаешь. Или что ты там делаешь? Я так хотел бы знать хоть самую малость о том, чем ты так упорно занят». Так занят, что не мог объявиться хоть один-единственный раз за все эти годы. Но этого я не написал. «Бабинец собирается у нас все чаще, а мама все грустнеет. Мне хочется сделать ей что-то приятное, какой-нибудь сюрприз. Но я не знаю что. Она хочет в Турцию или в Египет. Но, во-первых, туда не хочу я, а во-вторых, мне ее туда никак не отправить. Даже если работать весь год у сестер-великанш и искать потерянные машины. Хотя…»

Я сидел и писал, сидел и писал, а по окну барабанил нескончаемый дождь. Где-то там внизу лежал Мистер Икс. Лежал уже не один, так что ему наверняка больше не было холодно.

На улицу я вышел только спустя три дня, когда небесные водопады наконец прекратились и город, все это время задерживающий воздух и плотно прикрывавший свои окна и двери, как глаза, облегченно вздохнул. Серые облака грозно неслись над моей головой в сторону моря. Пахло подступающими холодами и слякотью.

Бережно держа мягкие кусочки колбасы в салфетке, я пропрыгал среди луж к арке. Мистер Икс был искренне рад моему визиту. Моему или колбасному. Я решил, что все-таки моему. Дружбанчика он нашел себе под стать. Лохматый, серый, но с явными проблесками бежеватости пес был лишь немного меньше Мистера Икса и меня не стеснялся. Сразу было видно, что он решил обустроиться у нас надолго. Я не мог рассмотреть, дама ли передо мной или бравый господин, но так как определенная кличка напрашивалась сама собой, я не стал вдаваться в подробности.

– Добро пожаловать в наше царство, Мистер Игрек, – поздоровался я с новым жителем двора, который уже уплетал колбасу, виляя хвостом.

Посидев с собаками на коврике, я встал, оглянулся и быстро вытащил кирпич от почтового ящика.

– Нет там ничего, – послышался недовольный голос сзади меня.

Я так вздрогнул, что уронил кирпич прямо себе на ногу. Не обращая внимания на резкую боль, я обернулся и увидел скучающую Машку на костылях. На ней болталось немного обшарпанное синее пальто, а волосы были собраны в прилежную косичку. И то и другое было крайне непривычным для дворовой красавицы. Не говоря уж о костылях. Я сдвинул брови. Как она могла появиться тут за какие-то считаные секунды? Если только прилететь на костыле, как на метле.

– Что это с тобой случилось? – спросил я сухо.

– На гимнастике упала, – как-то ехидно улыбнулась Машка.

Я недоверчиво осмотрел ее.

– Больно? – спросил я, хотя мне это было не очень интересно.

– Ужасно, – театрально протянула Машка и приложила руку ко лбу, как умирающий лебедь.

Тут за углом послышались быстрые, мелкие шаги, и вскоре в арку завернула очень красивая девушка в пышной красной юбке. Мне не понадобилось и доли секунды, чтобы понять, что это и есть та самая Пелагея, за которую с нами готов был подраться Пантик. И теперь я ясно видел почему. Она была прекрасна.

Наткнувшись на меня, Пелагея слегка испугалась и остановилась.

– Здравствуйте, покровительница небесных птах, – прошептал я с круглыми глазами.

– Что-что? – не расслышала Пелагея, но я только глуповато улыбнулся.

– Здравствуйте, – простонала Машка не своим голосом, и я удивленно повернул к ней голову.

Машка с демонстративно страдальческим видом опиралась о стену и чуть не плакала. При ее виде жалость охватила бы даже работника гестапо, не то что самозабвенного волонтера-марафонца. Пелагея ахнула и подпорхнула к бедняге, опиравшейся на костыли.

– Тебе помочь, девочка? – захлопотала она. – Тебе больно? Куда же ты собралась совсем одна?

– Я хотела выйти в магазин купить цветы, – застонала пуще прежнего Машка. – Сегодня у бабушки годовщина со дня смерти, и мне надо отнести цветы на кладбище. Но тут что-то очень сильно нога заболела…

Насколько я знал, обе бабушки Машки здравствовали и вполне даже бодрствовали. Машку и Борьку отправляли то к одной, то к другой на все каникулы, а иногда и на выходные в придачу. При таком счастье, конечно, можно было устать от жизни, но пока обе стойко держались. Грудь мою защемило от негодования.

Пелагея же почти что прослезилась, и уже в следующий момент они удалялись с нахалкой Машкой по мокрой мостовой в сторону магазина, а я так и стоял с кирпичом на ноге. От злости хотелось выть. Впопыхах я откопал в карманах мятый кусочек бумаги и ручку, написал трясущейся рукой пылкую записку и заткнул ее в наш ящик. Пора было разбираться с гнусными методами какашников.

– А что ты, собственно, хочешь? – закатил глаза Борька и откинулся на спинку стула, задрав руки за голову. Выглядело это нелепо, словно он еще недостаточно натренировался перед зеркалом, прежде чем демонстрировать миру свои крутые замашки, содранные у дядек в телевизоре. – Вообще-то, если уж на то пошло, выдвигать претензии на что-либо полагается нам, а не вам.

– И почему это? – процедил я сквозь зубы.

Подвал какашников, в котором мы снова встретились вопреки моим требованиям о том, что совещаниям отныне бывать исключительно на нейтральной территории, был тускл и противен. В щели узких окошек под потолком задувал ледяной ветер, пронизывая наши спины металлическими спицами, а на неровном полу собирались лужицы болотной, вонючей воды. Стоило ступить в это отвратительное помещение, и нос начинал течь сам собой. Ребята хлюпали и откашливались. Мне казалось, что в лужицах шныряют уродливые головастики.

– Потому что, во-первых, – пояснял Борька голосом отпетой заразы, – вы хорошо и очень удобно придумали себе все это. Та, за которой надо следить, живет именно в вашем подъезде. Зашибись просто! Каким образом мы должны попасть в него без ключей? Ждать, чтобы кто-нибудь нам открыл? Бред какой-то! Надо было сразу обговаривать более выгодные для нас условия игры!

В этом Борька был, несомненно, прав. И, разумеется, я об этом тоже уже думал, но решил молчать, пока какашники сами не возмутятся. Вот возмутились. Я и бровью не повел.

– А во-вторых? – спросил я, шмыгнув носом. Погода стояла просто мерзкая.

– А во-вторых, мы думаем, что все это – изначально бредовая затея, – протянул Борька с наслаждением. Я сузил глаза и сжал зубы.

– Что – это?

– Вся эта затея! Плохую ты игру придумал, Воробей! – Борька ударил ладонями об стол, и его стайка одобрительно закудахтала.

– Это не игра, – вскипел я.

Борька противно усмехнулся.

– Честно говоря, нам кажется, что вы высосали из своих вонючих пальцев всю эту историю с колдуньей и загадкой, чтобы не быть нами в очередной раз отлупасенными. Ведь все знают, что в войне вы вечные жалкие проигрыватели.

– Нет такого слова, проигрыватели, – огрызнулся я. Борька легко доводил меня до каления.

– Теперь есть, – улыбнулся Борька своей отвратительной улыбкой. – Специально для таких патологических экземпляров, как вы, пришлось придумать.

За мной взорвались возмущением, незамедлительно подхваченным противной стороной. Выкрики и брызги полетели мимо нас с Борькой, как смертоносные стрелы индейцев. Борька зловеще ухмылялся. Я поднял руку, и Вольные птицы утихли.

– Почему вы решили, что мы врем? – крикнул я, и Борька властно махнул своей стае, чтобы та замолкла.

– Если у вас нет аргументов, то это пустые слова, – продолжил я. – Или у вас просто не получается раздобыть никакой информации? И легче сдаться?

Борька разозлился. Он вообще очень быстро начинал злиться. Это свойство передалось ему от мамы.

– Это мы сдаемся? – зарычал он и треснул кулаком об стол. – Да мы уже в разы больше вас знаем!

– Ну, конечно, садитесь к нам на хвост, как пиявки, и досасываете сведения из наших свидетелей, – крикнула вдруг Гаврюшка.

– Ты-то помолчи, кикимора! – удивленно отчеканил Борька. Без спросу говорить никому не позволялось, кроме вожаков.

Гаврюшка метнулась в сторону Борьки, но была удержана Макароном и Тимофеем. Машка (конечно, уже без костылей) и Женька довольно захихикали. Я бросил разбушевавшейся Гаврюшке строгий взгляд, и она обиженно вырвала руки у смирителей, но более не делала лишних телодвижений.

– Попрошу без обзывательств, – обратился я к Борьке. – И так уже добрую половину всех правил не соблюдаете. А вообще Гаврюшка права. Вы же за нашими свидетелями шпионили. Сначала к господину Пётэтре наведались, потом Пелагею перехватили…

– А кто сказал, что они ваши?! – вскинулся Борька. – Что тут значит «ваши»?! Вы их купили, что ли? Может, еще запретите нам с самой Лялькой Кукаразовой общаться?

– А вы с ней общаетесь?! – Я чуть не подавился собственными слюнями и пошатнулся на стуле.

Лицо Борьки перекосила череда различных эмоций. От испуга до злорадства. В конце концов он ухмыльнулся и пожал плечами. Думай, мол, теперь что хочешь. У меня затряслись руки. Почему-то одно представление о том, что они могли где-либо говорить с Лялькой Кукаразовой, полностью выводило меня из себя. В моем понимании она была последней, недосягаемой инстанцией, некой Медузой горгоной или Дельфийским оракулом. Трофеем после всех трудов.

Но в правилах ничего не говорилось про то, что с ней нельзя было разговаривать до последнего, все решающего момента, и я не имел права возмущаться. Борька демонстративно зевнул, не прикрывая рот рукой.

– Можно сказать, вам повезло, – протянул он. – Погода противная, а Давид сломал ногу на тренировке, так что продолжать играть в войнушку сейчас бессмысленно. Поэтому мы готовы еще немного пострадать вместе с вами вашей ерундой.

– Спасибо вам огромное, ваше величество, – прошептал я дрожащим от злости голосом.

Такого прилива эмоций с моей стороны Борька, видно, не ожидал. Приподняв одну бровь, он впился в меня глазами и задумчиво побарабанил пальцами по краю стола.

– В чем тут дело, Воробей? – тихо спросил он. – Что стоит за этой игрой? Сдается мне, что не просто азарт и удовольствие от победы.

Мне стало не по себе. С неким удивлением я заметил, что воздух предательски медленно поступает в мои легкие. Грудь сжимали каменными пальцами злоба и волнение. Мне надо было выйти на свежий воздух.

– Заседание окончено, – еле пропыхтел я и поднялся.

– Вообще-то это не ты один решаешь, – начал Борька, но мне некогда было его слушать.

Уже закружилась голова. Я рванул к выходу. Спиной я чувствовал недоразумение своей стайки, но ждать не мог. Две, четыре, шесть ступенек, три шага к тяжелой двери. Всем телом я навалился на нее и, споткнувшись об порог, выкатился на свет. Успев поймать равновесие в последнее мгновение, я расправил руки, закрыл глаза и глубоко вдохнул. Насколько это было возможным. Холод мятой обжег мое горло, и стало немного легче.

«О чем они говорили?» – проносилось у меня в голове с назойливостью сонной мухи. «Что они знают?» Хотя думать надо было совсем о другом. Баллончик лежал дома. А мамы дома не было. А у меня не было ключей. Когда входная дверь захлопнулась за мной, я еще оглядел ее с нехорошим чувством, но списал его на мнительность. Будь проклята эта астма!

Я нагнулся вперед и руками оперся о колени. Голова кружилась все сильней, несмотря на свежий воздух. На затылок и шею мне падал редкий ледяной дождь и скатывался к подбордку.

Вокруг меня уже собралась вся моя стайка и обеспокоенно заглядывала мне в лицо. Я пытался улыбаться, но получалось плохо.

Вдруг камень на моей груди еще увеличился, и я с ужасом понял, что просто так он уже не пропадет. Глаза невольно налились слезами. Что за глупость?! Нехотя я поднял взгляд на друзей.

– Мне нужен… баллончик… Он там. – Морщась, я показал вверх к своему окну и добавил через силу: – Быстро нужен.

Макарон и Гаврюшка метнулись через двор к нашему подъезду, а остальные остались меня караулить.

– Может, тебе надо сесть? – послышался сквозь туман наигранно-спокойный голос Пантика. – Или лечь?

Я мотнул головой. Надо было успокоиться. Очень быстро успокоиться. Но мое горло сузилось в трубочку, и я не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Перед глазами стало чернеть. Я посмотрел вверх. Окна нашей квартиры были темными. Гаврюшка и Макарон уже давно должны были добежать. Значит, мама еще не вернулась. И тут в моем животе что-то сжалось, и сердце забилось в диком галопе. У меня началась паника. Я издал протяжной стон, и слезы, скопившиеся в моих глазах, брызнули по щекам. Ноги подкосило, и я завалился на мокрое месиво дворовой грязи.

Вокруг меня поднялся галдеж, но я не мог разобрать, кто говорил. Кто-то теребил меня за руку, а кто-то пустился обратно к подъезду жать на все кнопки домофона.

И вдруг с какой-то неизбежной непостижимостью трубочка вовсе закрылась. С изумлением я понял, что не дышу. Широко раскрыв глаза, я увидел над собой зареванное, красное личико Василька на сером фоне равнодушного неба. Он плакал и выкрикивал мое имя, а дуршлаг валялся рядом со мной на земле. Одними губами я пролепетал: «Мама», хотя и в своем отуманенном состоянии понимал, что если я сейчас не задышу каким-то образом сам, то никакая мама меня уже не спасет, ступи она во двор даже в эту же секунду. С собой она баллончика не носила, а подняться наверх, отворить дверь, найти баллончик в бардаке моей комнаты и спуститься вниз было бы безумно долго. Слишком долго.

Василек перепрыгнул через меня и, неистово вопя, кинулся неизвестно куда. Крупные капли разбивались о мое лицо, и я напряженно моргал. Надо мной проносились птицы. Воробьи. Или мне это казалось?

Я, словно рыба, открывал рот, но ничего не происходило. Грудь моя была в тисках. Я весь был в тисках. В голове моей что-то шумело и билось со страшной силой.

«Ну почему, почему я такое хилое и хрупкое создание, которое не может и нескольких жалких минут прожить без этого несчастного воздуха?» – с досадой и удивлением подумал я.

А потом я больше не думал ни о чем. Лил дождь, Василек орал, кто-то теребил меня, а я провалился в темноту.

Можно было бы подумать, что на этом повествование мое должно закончиться. Но, как это ни смешно, я не умер в тот злопакостный вечер. Хотя, может быть, я бы и не сильно расстроился. Мне не пришлось бы становиться взрослым и мучительно искать путь обратно в детство. Впрочем, что, вероятнее всего, никогда его так и не найти. А так я сразу оказался бы в Нетландии.

Но мама… Я полагаю, что ради мамы я снова и очнулся спустя целую вечность в другой вселенной.

– Э-ге-гей, Воробей,

Выздоравливай скорей!

Никогда так не болей,

Не пугай ты так врачей.

Э-ге-гей, друг зверей…

Скорбное, монотонное причитание Василька было первым, что я услышал после своего не очень сладкого сна еще до того, как открыл слипшиеся веки. После дремучей черноты свет палаты, в которой я проснулся, иглами колол мне глаза, и пришлось долго щуриться и кривиться. Василек тут же заметил мое прибытие из потустороннего мира.

– Он жив! – заорал он не своим голосом и вскочил со стула, с грохотом опрокинувшегося. – Воробей проснулся!

В соседних кроватях кто-то зашевелился и заворчал. Собственный покой был явно важнее чужих возвращений из небытия. Ко мне примчалась округлая, замученная медсестра, отпихнула Василька и, наклонившись, обдала меня облаком сладких духов. Приятными пухлыми пальцами она схватила мое запястье, пристально заглянула мне в глаза, в рот, кивнула и убежала обратно.

– Ты жив! – набросился на меня Василек. – Никто уже не думал, что ты еще проснешься, но я-то знал! Ты слышал мои песни?

Я уверил его, что слышал все до единой строфы, и в тот же момент подумал, что, наверное, действительно слышал.

– Только вот не думаю, что врачи сильно испугались, – прокряхтел я.

Во рту пересохло, а горло и вовсе горело, словно его долго драли проволкой с шипами. Из внутренней стороны моего правого локтя торчал катетер, к которому вела трубка из подвешенного мешочка, а на голой груди красовались белые круглые пластыри. В таком жалком состоянии я себя доселе еще не видел. Даже при самых страшных приступах в далеком раннем детстве.

– Насчет врачей не знаю, но вот мама твоя… Ух, вот она-то точно испугалась, – довольно сообщил мне Василек.

Я отметил, что на голове у него не было дуршлага, и оценил его самоотверженный подвиг. Выйти в свет без защиты требовало от моего преданного приятеля недетского мужества. И тем не менее он сидел здесь в этом страшном месте и напевал мне свои песни.

– Что вообще случилось-то? – поинтересовался я.

– Ты умер, – скорбно поставил меня в известность Василек.

– Получается не совсем.

Василек пожал плечами.

– Немножко умер, значит. Это было очень страшно.

– Но меня, видно, спасли.

– Да, машина такая бело-красная приехала, из нее выбежали дяди, нахлобучили на тебя маску и стали тебе шприцы в руки колоть. Это больно было? – наморщил нос Василек.

– Не знаю, я этого вообще не помню, – признался я.

– Они схватили тебя и увезли, – почему-то вдруг зашептал Василек с выпученными глазами. – Как ангелы! Я по телевизору видел, что есть такие ангелы-хранители. – Он покраснел. – Когда я вырасту, тоже буду на такой машине ездить и людей спасать, которые умерли!

Я улыбнулся. Все-таки мое почти фатальное недомогание оказалось не совсем бессмысленным.

– А мама что? – поежился я. Страшно было подумать о маме.

– А, она пришла, когда тебя уже увезли, и ей тетя Юля сразу во дворе сказала, что ты задохнулся.

Я подскочил на кровати и больно задел катетер.

– Что она сказала?!

– Что ты задохнулся, – с готовностью повторил Василек. – И она упала. В обморок. И в грязь. Вся грязная была. Ее потом чаем и кофе поили. Тетя Люба и Лялька Кукаразова. Представляешь! – Глаза Василька загорелись. – Тебе обязательно надо обо всем расспросить ее! Я-то постеснялся. Она такая бледная была и все время плакала.

Сердце мое сжалось.

– И… И долго я спал? – спросил я.

– О, ужасно! – заерзал Василек еще пуще прежнего на вновь поднятом стуле. – Примерно двести лет!

– Или два дня, – донесся усталый, знакомый еще со времен вне этого мира голос, и мама, появившаяся бог знает откуда, ступила к моей кровати.

Она была худой и полупрозрачной, как белый, сдувшийся шарик. А под красными глазами темнели фиолетовые синяки. Но она улыбалась. Я хотел броситься к ней и обнять ее, но многочисленные провода удержали меня. Мама погладила мою голову.

– Тебе очень повезло, что у меня просто нет сил устроить тебе такую порку, которую вся больница еще годами бы вспоминала, – сказала она вполне ласково. – Дома мне придется пришить этот несчастный баллончик к твоей руке.

– К р-рукаву? – заикнулся я.

– Нет, к руке.

– А чем?

– Нитками, конечно. Или леской. А то он что-то часто беспризорный валяется.

– Можно я посмотрю, как это будет делаться? – вдохновленно встрял в разговор Василек. Видно, он готовился к своей будущей работе.

– Можно, – добродушно согласилась мама.

Я невесело посмеялся.

– Очень смешно.

– А думаешь, мне очень смешно было, когда мне сообщили, что сын мой задох…? – отрезала мама, всхлипнула и отвернулась.

– Мам, прости, – потянулся я к ней, и она приобняла меня рукой.

Говорить, что я больше так не буду, было глупо, но я тем не менее это произнес. Что еще я мог сказать?

Затем меня осмотрели доктора, заглядывая мне в глаза исключительно в медицинских целях, а медсестра принесла черствый кусок хлеба с сыром с засохшими, чуть загнутыми краями. Компот, правда, оказался сносным.

Мама была молчалива, а Василек, наоборот, не замолкал ни на секунду. Вскоре о его поэтических способностях знало все отделение.

– А вот этот вот нож

Ни на что не похож,

– декламировал Василек, вальяжным жестом указывая на тупые приборы в моих отвыкших от какой-либо деятельности руках.

– А вот эта вот вилка.

Будет лучше, чем пилка.

Десны мои ныли, а по нервам в зубах стреляла острая боль, как ток по оголенным проводам. Но я прилежно съел свой скудный ужин и даже пальцем собрал крошки с подноса. Все-таки прибытие в царство живых надо было отметить именно трапезой, это я интуитивно чувствовал. К тому же я был изрядно голоден каким-то зверским, неутолимым голодом.

– А вот сей черствый хлеб

Вас избавит от бед!

А вот этот вот сыр

Съест аж сам Мойдодыр!

– Спасибо, Василек, – сказал я, косясь на нервничающие комки из белых простыней и одеял на соседних кроватях.

– Да, и нам пора идти, – очнулась вдруг мама.

– Куда идти? – не понял я.

– Домой, время для посетителей заканчивается.

– Н-но… Но я с вами! – не на шутку испугался я.

Оставаться в этом месте я точно не собирался. Оно было не просто вне двора, оно было вообще неизвестно где и все кишмя кишело незнакомыми людьми, запахами и звуками.

Но все мои протесты, угрозы и разыгранные припадки не принесли плодов, и мама с Васильком ушли, как только пухлая медсестра объявила, что сейчас всех будут выгонять веником. Я очень хотел, чтобы меня тоже выгнали, но ко мне, наоборот, подключили еще один провод и сказали, чтобы я не валял дурака. Я расплакался под одеялом. Таким жестким и чужим.

Ночью я не мог уснуть. Видно, выспался на всю оставшуюся жизнь. Я долго лежал и наблюдал за тем, как дышу. За тем, как прохладный и сухой больничный воздух течет сквозь ноздри, вниз по горлу, наполняя легкие совершенно без препятствий. Иногда я специально задерживал дыхание, выпускал весь кислород до последней капли, чтобы потом с жадностью снова втянуть его в себя, почувствовать, как он растекается по всему телу, кружит голову.

Я думал о том, что воздух – это сухая, невидимая вода. О том, насколько эти стихии похожи, и о том, как мало они замечаются, когда в избытке, и как сильно ощутим малейший намек на их отсутствие или недоступность. Я думал о том, страдают ли воробьи астмой. Или другие животные. И мне казалось, что нет. Что столь пугающие и навязчивые болезни должны быть человеческой участью. Участью неразумных. Непонятливых. Мне не хотелось думать о том, чего я не понимаю. Было страшно и хотелось домой.

И я уже приготовился свернуться калачиком и вдоволь поплакать, как вдруг заметил, что в кровати у окна уже кто-то хлюпал и содрогался. Тусклый желтый свет далекого фонаря падал на отстраненно стерильной интерьер нашей палаты, в котором все было предельно функциональным. Ни одной мизерной картиночки не висело на стенах, ни одного цветочка не стояло на подоконнике.

Кроме меня в палате лежали еще два мальчика. Их я успел рассмотреть перед сном. Ни тот, ни другой не проронили пока ни слова и угрюмо избегали взглядов. Тот, который был помладше меня и дышал присвистывая, спал крепко и даже не ворочался, и я удивился, что плакал не он. Плакал мальчишка лет тринадцати, суровый и задумчивый.

Некоторое время я полежал, вслушиваясь в его тихие постанывания, но потом встал и покатил подставку с капельницей, к которой я был привязан, к его кровати. Плач мгновенно прекратился, и комочек замер, как заяц в ожидании волчьей напасти. Мои голые пятки шлепали по холодному и странно липкому линолеуму, а распашонка развевалась за спиной, покрывшейся мурашками.

Я обошел кровать и сел с оконной стороны, там, где я подозревал переднюю сторону своего сострадальца.

Указательным пальцем я постучал по его плечу.

– Можно я тут посижу? – прошептал я.

– Нет, – послышался грубый ответ.

Этого я в принципе ожидал. Я поставил капельницу поудобнее, чтобы иголка меньше тянула в руке.

– Почему ты плачешь? – решился я на вторую попытку.

– Не твое собачье дело, – рявкнули из-под одеяла.

– Почему собачье? Я вообще-то Воробей.

Под одеялом воцарилась пауза, после которой откинулся один уголок. На меня уставился злой, зареванный глаз.

– Что значит воробей?

– Зовут меня так, – обрадовался я тронувшемуся льду и поскорее выдал ему все историю происхождения моего имени.

– Пф, – фыркнул хозяин глаза в конце, но уже более доброжелательно.

– А тебя как зовут? – поинтересовался я.

– Женя, – ответил он, помедлив. – Просто Женя, без историй.

– Это тоже хорошо, – сказал я и выглянул в окно.

Рядом со мной наконец отбросили одеяло, и Женя сел в кровати, вытирая лицо ладонями. Потом он тоже выглянул в окно, и я знал, что мы оба смотрим на капли дождя, виднеющиеся в свете фонаря.

– Я вообще никогда не плачу, – сказал Женя, и я с готовностью закивал, как будто ничего другого и подумать не мог. – Просто все тут надоело. Эта дурацкая астма надоела. И нейродермит, и вся эта гадость проклятая. – Я украдкой посмотрел на его расчесанные, потрескавшиеся руки.

– Давно ты уже тут? – спросил я.

Он пожал плечами.

– Неделю где-то. Какая разница: тут один день, как десять там. – Он слегка протянул подбородок к окну. – Теперь мама сообщила, что меня хотят отправить в какое-то захолустье белорусское.

– Белорусское?!

– Да, – скорбно сглотнул Женя. – Прям в Беловежскую пущу, блин.

– Так там, наверное, красиво, раз про нее песни пишут, – неуверенно предположил я.

– Это я образно сказал, – закатил глаза Женя. – Дараганово какое-то. Так эта дыра называется.

Я не знал, что на это ответить. В такой ситуации я бы тоже расплакался. Даже в тринадцать лет.

– Интернат там какой-то, – добавил Женя. – Лечебный.

– Так, может, и вылечат? – встрепенулся я.

– Скорее я там просто помру в одиночестве, – еле слышно отозвался Женя.

Я испуганно уставился на него. Такое нельзя было говорить.

– Такое нельзя говорить, – строго сказал я.

Женя взглянул на меня с вызовом.

– Почему нельзя?

– Потому что… – начал я, но запнулся. Я и сам толком не знал почему. – Просто нельзя.

– Потому что страшно?

– Может быть, потому что страшно.

Женины черные глаза бегали по моему лицу, и мне стало не по себе.

– Ты же сам тут без сознания валялся, – ухмыльнулся Женя. – Как бы тебе не очень хорошо, значит, было. Привезли тебя полуживого, говорили, что еще чуть-чуть и опоздали бы. Что, неужто не думал ни разу о смерти?

Мне вспомнились грязная земля нашего двора и крупные капли дождя, и перепуганное лицо Василька. И настигающая меня темнота, и камни на груди. И я с некоторым изумлением понял, что…

– Нет, не думал. Даже когда я чувствовал, что совсем задыхаюсь… Я ни секунды не думал о том, что могу умереть.

Женя так зловеще сощурил глаза, что мне показалось, он сейчас схватит меня за горло.

– То есть смерти нет, – с горечью проговорил он. То ли это было утверждение, то ли вопрос. – Ты умираешь, но смерти нет.

Я слегка отодвинулся от него в замешательстве.

– Значит, нет, – прошептал я.

В Жениных глазах бушевала буря. Злость и негодование сменялись болью и грустью, и губы его кривились в горькой улыбке. Спустя целую вечность он отвел от меня взгляд и покачал головой.

– Пока так, Воробей, живи и радуйся жизни. Пока так…

– А ты? – снова прошептал я и вцепился бескровными пальцами в простыню.

Но Женя больше не поднял глаз. Посидев с минуту в молчании, он снова лег и укрылся одеялом.

– Иди спать, – послышалось из-под одеяла страшно спокойным взрослым голосом. – Иди спать.

Я встал и поволок капельницу обратно к своему месту. Из третьей кровати все так же доносился свист. Я лег и вслушивался в него, пока под утро не начали петь птицы и я наконец не заснул.

На следующий день я пытливо всматривался в мамино задумчивое лицо и старался предугадать момент, когда она заведет разговор про Дараганово. Я подготовил речь, которая должна была бы закончиться легкой истерикой с начинающимся астматическим приступом, и напряженно ждал. Мама словно и не замечала мое волнение и все пыталась словить медсестру или врача, чтобы задать хоть один из тысячи наболевших вопросов.

В конце концов я не выдержал.

– Мам, ты отправишь меня в Дараганово? – спросил я, заранее насупившись.

– Куда-куда? – рассеянно переспросила мама.

Я по слогам повторил название места ссылки. Она удивленно подняла брови.

– Кажется, там находится лечебный интернат? Ты туда хочешь? – Она заволновалась. – Хотя, если подумать, может, это и неплохая идея. Ты бы перестал пропускать столько…

Не дав ей договорить, я прорвался сквозь джунгли своих проводов и капельниц и кинулся маме на шею. Сам от себя такого не ожидая, я закатил такой рев, что примчалась даже ленивая медсестра.

– Не… оставляй меня… здесь, – поливал я соплями и слезами мамино плечо. – И… не… прогоняй… пожалуйста…

– Никуда я тебя не собиралась прогонять! – испуганно приговаривала мама, гладя меня по взъерошенным волосам на затылке. – Ты что, Воробышек?

Потом я долго повторял, что все тут не так и что я хочу домой, а мама слушала и молчала. Вдоволь наплакавшись, я заснул, а когда снова проснулся, уже стемнело, и мамы рядом не оказалось. На столике рядом с моей кроватью она оставила несколько книжек, и я жадно вцепился в первую попавшуюся. В этой обстановке я смог бы зачитаться даже учебником по математике, лишь бы не пялиться в потолок или на дверь в предвкушении хоть малейшего происшествия, будь то приход врача.

Врач с блокнотом в руке и раздраженным безразличием в глазах появился за время моего бодрствования раза два, и каждый раз он распоряжался вкалывать нам в попу по большому шприцу, поэтому радоваться его визитам не стоило, но, когда тебе решительно нечего делать, даже боль кажется приятным разнообразием.

Женя не говорил со мной и не смотрел в мою сторону, а маленький мальчик хныкал и плакал все время, пока не было его мамы. Но приходила она, к счастью, часто. На окно падали первые нерешительные снежинки, и мне показалось, что в палате запахло елкой и пряниками. Моим любимым временем года было начало каждого сезона, и я мучился от того, что приходилось сидеть взаперти, не имея возможности забежать к господину Дидэлиусу за баночкой из Лапландии или с Камчатки, чтобы с упоением предаться зимнему настроению у себя на подоконнике рядом со светящимся глобусом.

Снежинки все бодрее заметали окно и покрывали город волшебным полотном, тормозящим время и пресекающим суету. Я вспомнил о Джеке и задумался о том, как и где зимуют воробьи. Я был уверен, что на юг они не отправляются, но иные подробности воробьиного бытия мне были неизвестны, и я решил заняться этим вопросом сразу после своей выписки. Выписки… Повторяя про себя это прекрасное слово на разные лады, я снова провалился в неспокойный сон.

Очнулся я от того, что сквозь яркую, но уже рассасывающуюся пелену дремлющего воображения почувствовал чье-то присутствие. Моргая, я вгляделся в темноту и рассмотрел черное пугало на стуле возле своей кровати. Я уже собирался вскрикнуть, как понял, что это…

– Мирон! – восторженно воскликнул я, и он тут же довольно больно хлестнул меня рукой по рту.

– Тссс! Ты чё орешь?!

– А что такое? – зашептал я и потер губы, наверняка почерневшие.

– Думаешь, меня сюда кто-то пустил бы? – прошипел Мирон и растопырил руки. Выглядел он и правда, как чучело с дынной грядки. Снова. Видно, его уже долго никто не пускал к себе помыться.

– А как же ты прошел? – с уважением поинтересовался я.

Мирон гордо ухмыльнулся.

– Мы, детдомовские отпрыски, знаем все секреты и ходы больничных строений.

– Ты уже был в этой больнице?

Мирон покачал лохматой головой и фыркнул.

– В этой конкретно нет. Но, думаешь, они сильно изощряются при планировке этих концлагерей? Все ясно, как павлинья глупость!

– А почему павлины глупые? – почесал я голову.

– Ты их когда-нибудь видел? – закатил глаза Мирон.

– Ну, на картинках…

– А вот ты загляни настоящему павлину в глаза! И спроси его, зачем он хвост такой за собой таскает.

– Ну как, для красоты, наверное…

– Или чтоб его скорее кто-нибудь сожрал? – предположил Мирон.

Я растерялся. За павлинов было немного обидно.

– А ты-то хоть раз живого павлина видел? – вступился я за пернатых друзей Джека. – И спрашивал его про предназначение хвоста?

Мирон зевнул и сделал вид, что не расслышал моих доводов. Развалившись на стуле, он осмотрел нашу палату и моих посапывающих соседей.

– Недурно у вас тут, недурно, – вынес он свой вердикт. – Хотя бы плесень стены не поедает, да и из щелей вроде не сильно-то тянет.

Внезапно я расплылся в удушающей благодарности.

– Мирон, – шмыгнул я носом. – Спасибо, что ты пришел, несмотря на все препятствия.

– Ты только не реви, – насторожился мой друг-домовой. – Почему мне не прийти-то было?

Я пожал плечами и стыдливо смахнул слезу с щеки, а Мирон резко наклонился ко мне и зашептал еле слышно.

– Я, кстати, с новостями с линии фронта. Там ваши друзья из второго подъезда времени не теряют, пока вожак Вольных птиц захандрил. Притащились в наш подъезд и ходят по квартирам, всякую мишуру якобы на благотворительность продают. С такими скорбными лицами, все такие паиньки-пионерчики. Я бы их рожи фальшивые в гуталине вымазал!

В груди моей заколотилось сердце. Я и не думал о том, что во время моего досадного отсутствия могли развиваться какие-то события по делу Ляльки Кукаразовой. Как это было все-таки непозволительно – вожаку валяться без чувств! Я не без стона сел более прямо и расправил плечи.

– И что? Что дальше-то?!

– А дальше они пробираются в квартиры и втираются в доверие, вот что!

– И что же теперь делать? – совсем расстроился я.

Мирон закатил глаза и откинулся на стуле.

– Дальше надо бежать отсюда и разруливать ситуацию. Там еще какая-то черная кобыла в лифте ездить начала. Василек говорит.

– Что-что?!

Мирон спокойно стал копаться в карманах.

– Да, говорит, катается туда-сюда, в лифт не войдешь.

Я ошеломленно похлопал глазами. Мирон тем временем нашел, что искал, и протянул мне помятый конверт. Я взял необычно гладкую бумагу. На бежевом фоне красовались черные отпечатки пальцев, витиеватым почерком было написано мое имя.

– И Сигимонда тебе письмо передала, – пояснил Мирон, вытащил из того же кармана еще и яблоко, потер его об штаны, отчего оно стало только грязнее, и смачно укусил его. – Она икх, к хлову, к хебе не пуфтила, – поведал он с набитым ртом.

– Еще бы, она же немая, что ей с ними делать? – проговорил я, задумчиво рассматривая послание.

– С чего ты взял, что она немая? – искренне удивился Мирон, проглотив кусок яблока.

– Так она же не говорит. Никогда и не с кем.

Мирон рассмеялся, но тут же спохватился и затих.

– Конечно, что ей говорить о чем попало с кем попало? – довольно сказал он. – Сигимонда просто слова свои бережет, чтоб на воздух их не разбрасывать.

– Подожди, – нахмурился я. – Ты хочешь сказать, что с тобой она все-таки решила поразбрасываться словами?

Мирон наклонил голову к плечу и встал.

– Мне пора, приятель мой сердечный. Есть у меня тут дельце еще одно.

– Что за дельце в больнице? – насторожился я.

Он приложил указательный палец к губам и перепорхнул от моей кровати в сторону выхода.

– Все в свое время, Воробей, все в свое время.

И с этими словами он растворился в темноте так же незаметно, как и появился из нее, оставив после себя легкий запах сажи и яблока.

Вячеслав Георгиевич Краев, главврач 7-й городской клинической больницы

Вполне обаятельный, самоуверенный мужчина средних лет с начинающейся сединой в темных волосах и твердым взглядом стоит, облокотившись о высокий подоконник в широком больничном коридоре. То и дело поглядывает на дорогие часы на мощном запястье и требовательно смотрит в глаза.

(Усмехается.) Да уж, давно мне никто не задавал этот вопрос… Наверное, потому что мне показалось, что я смогу проявить себя в этой сфере наилучшим образом. Я считаю, в жизни надо заниматься тем, что получается, а не тем, чем хочется. Так всем будет лучше. В конце концов, в любой работе через какое-то время впадаешь в рутину, и тогда уже не особо важно, чем конкретно ты занимаешься. Важно уже то, что ты можешь позволить себе на досуге. Главное, чтобы он вообще был. Досуг.

Чем выше ты продвигаешься по должности, тем лучше становится. Поначалу, конечно, тяжело. И физически, и морально.

(Пожимает плечами и кивает проходящим мимо коллегам.) Ну как почему? Потому что поначалу все слишком близко к сердцу принимаешь. А нам, врачам, нельзя что-либо близко к сердцу принимать, а то это сердце очень быстро сдаст. Сначала тебе грустно и тошно от того, что болеют, мучаются и умирают: и старики, и дети, и молодые люди все. Мучаются страшно или как овощи лежат. Ты в каждом еще пытаешься рассмотреть человека. А так нельзя.

Надо… Это будет звучать грубо для постороннего, но я уж скажу. Надо к пациентам относиться как к мясу. Как к испорченной машине, которую нужно починить. Чинить надо хорошо. Но если не получается починить, то значит, что есть, то есть.

(Корчит лицо и отмахивается.) Ой, ну давайте не будем про цинизм злых врачей, хорошо? Легко пускать сопли, когда сам только по клавишам стучишь дома с чашечкой чая. А мы не можем позволять себе сентиментальности. Работа у нас такая. Ра-бо-та! Знаете, чтобы быть врачом, хорошим врачом, и не сбежать после первого года, надо быть эгоистом. Вот как. Эгоистом и циником. Или святым. (Смеется.) Третьего здесь не дано. А так как в существование вторых я не верю, то остается лишь один вариант.

Дети? С детьми, конечно, сложнее. Но опять же, надо понимать, почему так. Большие глаза, маленькие носики, пухлые щечки… Природа заложила в нас инстинкты. Чтобы мы потомство свое вдруг не бросили. Если понимать, что это в тебе просто инстинкты срабатывают, то уже не так все страшно становится.

Личность? (Закатывает глаза.) Я вас умоляю. Вы когда-нибудь видели больных в терминальной стадии? Где там еще… (Подбегает молодая, хорошенькая медсестра и что-то шепчет Вячеславу Георгиевичу на ухо. Он кивает, извиняется и поспешно удаляется.)

Глава 7

Лошадь в лифте

Оставшись наедине со своим таинственным письмом, я сразу вскрыл конверт и вынул тонкую, шуршащую бумагу, пахнущую лавандой.

Послание было довольно коротким, но сколько бы я ни всматривался в своеобразный, сильно наклоненный вправо почерк, в темноте не смог прочитать ни слова. Я уже подумывал собраться с силами и духом и дойти до туалета, чтобы прочитать письмо при свете и более не быть терзаемым любопытством, но страх перед ночными больничными коридорами и капающими кранами в шумящих санчастях оказался сильнее. Там на каждом шагу можно было повстречать дух какого-нибудь бывшего пациента, алчущего мести.

Так что я засунул письмо обратно в конверт и припрятал его под подушку. Правда, потом я всю оставшуюся ночь так волновался за его сохранность, что сны разлетались, стоило им только начать зарождаться. И как только первые лучи рассвета окунули палату в полыхающий свет и защекотали мои веки, я поднялся в кровати, выхватил письмо из-под подушки и, еле дыша, жадно прочел строки Сигимонды.

«Не стоит преждевременно жаждать перемещения в Нетландию, – писала мне Сигимонда. – Как известно, герой должен пуститься в путь, чтобы стать королем. А отголоски Нетландии можно найти и здесь, если знать, где искать. С.»

Я прочел послание раз двадцать. Пальцы мои дрожали, и я не знал, сплю ли я еще или действительно читаю эти слова, складывающиеся в песню. Вот кто тут был настоящей колдуньей! Сигимонда, оказывается, могла читать мысли! И если уж это был не намек на то, что мы на верном пути по расследованию тайны Ляльки Кукаразовой, то как это было еще понимать? Я ликовал. Только предложение про героя, который должен был пуститься в путь, меня немного настораживало, но и его можно было трактовать по-разному. С блаженной улыбкой я упал обратно на подушку и наконец отправился в мир снов.

Как известно, хорошее настроение способствует выздоровлению, и вскорости я ступил на замерзшую землю своего родного двора. Послание Сигимонды горело у меня в кармане, и я с надеждой поднял взгляд на зашторенное фиолетовой тканью окно Мадам Кукаразовой. Двор был пуст. На лавочке не было бабулек, а птицы сидели, нахохлившись под крышами и на деревьях, которые я видел по дороге домой. И только собаки лежали, свернувшись калачиком на подстилке в арке.

Унюхав меня, Мистер Икс, повизгивая, бросился лизаться, и я опустился к нему и прижал к себе его холодную шерсть. Мистер Игрек остался лежать и настороженно наблюдал за нами, а мама ждала в сторонке. Я всем телом чувствовал ее негодование по поводу таких обнимашек с грязной дворнягой и высоко оценил ее довольно долгое невмешательство.

– Э-ге-гей! Я царь, э-ге-гей! – донеслось до меня, и я увидел открытое настежь окно Васильковой комнаты. Улыбка еще шире расползлась по моему лицу. – Царь зверей и морей! Повелитель…

– Соплей! – заорала вдруг тетя Юля из соседнего подъезда. – А еще я дуралей! Заткнись ты наконец!

Василек высунулся из окна и, весело улыбаясь, помахал тете Юле.

– Сорванец! – погрозила она ему кулаком. – Даже зимой от тебя покоя нет!

– Воробей! – завизжал вдруг Василек, увидев меня внизу.

Тут сдерживать восторг уже было невозможно. Он встал во весь рост на подоконнике, поправил дуршлаг и с выражением, во весь свой необычайно громкий голосок начал декламировать:

– Воробей, э-ге-гей!

Поборол всех смертей!

Стал еще красивей!

Э-ге-гей, э-ге-гей!

– Я тебя твоим дырявым дуршлагом так отлуплю, что…

– Юля, ну ты что, дорогая? – вмешалась моя мама, и тетя Юля вздрогнула, заметив взрослого свидетеля.

– Да у меня уже руки от него трястись стали! – протянула она жалобно. – Скажи, пожалуйста, неужели своих отпрысков воспитать нельзя? Ой, у меня овсянка убегает, маску сделать хотела. С клубникой. Знаешь, какой результат? Во!

Она показала маме оттопыренный большой палец и с грохотом захлопнула окно.

– Клубника? Зимой? – удивленно обратился я к маме, но она тоже только пожала плечами.

– Э-ге-гей! – все не мог угомониться Василек.

И где-то высоко, далеко и высоко, я услышал эхо, вторящее ему. Я был готов поклясться, что оно летало по выгоревшей квартире. Смех поднялся из живота по моему горлу, пробился через губы и, кувыркаясь, вылетел на мороз. Я вскинул руки и засмеялся от счастья. Двор праздновал мое возвращение, возвращение предводителя Вольных птиц в свое царство.

Дома я первым делом выставил на свой подоконник с внешней стороны две мисочки. Одну – с водой, другую – с крошками хлеба. Я знал, что птицам приходится нелегко в холодную пору года, и считал, что помочь им перезимовать должно быть долгом каждого добросовестного гражданина северных широт. Из благодарности за то, что воробьи не покидали нас, хотя запросто могли бы улететь на юг и радоваться жизни. Где-то глубоко во мне таилась и надежда на то, что Джек вернется ко мне именно тогда, когда ему станет тяжело, и тогда я согрею его и при глобусном свете буду читать ему вслух сказки или выдержки из энциклопедии про разные породы птиц. Как ему захочется.

Второпях накидав отчетное письмо папе, в котором я поинтересовался и температурой воды, и выразил свое беспокойство о нем, я наконец собрался с духом и спустился к Сигимонде.

Занавеска на ее двери была недвижима, словно она замерла, чтобы не выдавать наличие хозяйки в доме. Я глубоко вдохнул и постучал в громко задребезжавшее старинное стекло. Занавеска напряглась, а тишина, царившая в квартире, застыла и потяжелела.

Я ждал. Мне показалось, что я слышу тиканье всех часов в подъезде. Спустя какое-то время я постучал еще раз, хотя было ясно, что если Сигимонда еще не дошла по своей малюсенькой квартирке до двери, то ее либо не было, либо она не хотела открывать. «Либо ей плохо или она даже умерла», – подумалось мне с некоторой задержкой, и я поежился. Нет, такого не могло быть. Столь старые люди, как Сигимонда, в моем представлении превращались в бессмертных персонажей, уже не совсем принадлежащих к тленному миру.

Я снова поднял кулак, чтобы напоследок попытать счастье, как занавеска слегка отдернулась, и сухая белая рука с фиолетовыми сосудами и разноцветными кольцами прижала пожелтевший листок бумаги к стеклу. От испуга я отпрянул, но быстро спохватился и всмотрелся в уже знакомый почерк.

«Кто ищет (и верит в сказки), тот найдет», – гласила записка. Я жадно перечитал немногочисленные слова несколько раз.

– Кто ищет и верит в сказки, тот найдет, – проговорил я вслух, еле шевеля губами, и протянул пальцы к листку, чтобы прикоснуться к нему хотя бы через стекло.

Но тут рука отдернула его так же быстро, как появилась, и занавеска облегченно закрыла снова то, что так трепетно берегла от посторонних взглядов. А я так и застыл на месте с поднятой рукой. В голове красно-золотым шлейфом помчалась карусель, и улыбка растеклась по моему лицу.

– Я верю, верю в сказки, – прошептал я. – Я верю в сказки!

– Тогда тебе стоит посмотреть вот на это, – послышалось за моей спиной. Я вздрогнул и обернулся.

Перед чугунными дверьми лифта стоял Василек и лукаво улыбался. Раньше я не замечал за ним таланта бесшумного передвижения в пространстве, особенно с дуршлагом, который имел досадное свойство то и дело с грохотом сваливаться с головы моего маленького друга. Моя улыбка стала еще шире.

– Ты вернулся, – сказал Василек.

– Еще бы, – шагнул я ему навстречу. – Куда же я мог деться-то? И на что это мне надо посмотреть?

Василек прижал указательный палец к губам и загадочно вылупил глаза.

– Ты только не шуми и не надо таращиться слишком уж пристально, – прошипел он.

– Постараюсь, – несколько настороженно ответил я.

Василек благоговейно снял дуршлаг с головы, что меня вконец изумило, и вызвал лифт. Охая и ахая, наша старая добрая коробка подползла к нужному этажу и, скрипнув всеми костями, распахнула перед нами двери.

Яркий свет ослепил меня на долю секунды, и я прикрыл глаза тыльной стороной запястья. Рядом с собой я слышал высокий звон детского восторга Василька. Я моргнул несколько раз, опустил руку, и рот мой разинулся сам собой.

В освещенном почти что белым светом лифте стояла шикарная, громадная лошадь. Ее вороная шерсть переливалась серебряными бликами, а волнистая грива спокойным водопадом лежала на гордо вытянутой шее. Лошадь слегка переминалась с одной ноги на другую и водила ушами, но не предпринимала никаких попыток побега.

– Ва… Ва… – обратился я к Васильку, и тут же двери захлопнулись, и лифт поехал вниз. Я бы даже сказал, понесся, чего он не делал, полагаю, даже в далекой молодости.

Я автоматически рванулся к лестнице, но Василек ухватил меня за рукав.

– Нет, ты не можешь поймать ее! – крикнул он испуганно.

Я остановился.

– Да я и не собирался ее ловить, – удивленно сказал я и понял, что и сам толком не знаю, чего я, собственно, хотел. – Я просто…

Василек деловито покачал головой.

– Если будешь гнаться за ней, ты ее больше не увидишь, – поведал он мне учительским тоном. – Надо радоваться тому, что ты ее вообще рассмотрел.

– Рассмотрел? – переспросил я. – Она не особо-то маленькая, чтобы ее не заметить. И вообще, что это все значит?! Мирон рассказал мне в больнице про лошадь, катающуюся в лифте, но я… Я не думал, что…

– Наверное, она тоже ходит в гости к Ляльке Кукаразовой, – перебил меня Василек, и взгляд его вдруг наполнился надеждой. – Может же так быть?!

Я все более дивился и, должно быть, смотрел на него довольно тупо.

– Ну, может же?! – вцепился Василек мне в руку. – Пусть это будет гость, которого я нашел. Мой гость! Я тоже что-то отгадал и узнал, видишь? Может же так быть?!

Я медленно кивнул.

– Может, конечно, – пробормотал я. – Что же ей тут еще делать?

Василек улыбнулся в весь свой беззубый рот. Лицо его озарило неподдельное счастье. Я откашлялся.

– Скажи, а кроме нас кто-нибудь видел эту лошадь?

– Не-а! – довольно доложил мне Василек. – Только ты и я!

– Но Мирон откуда-то знал про нее…

– Ну да, я ему рассказал, – смутился Василек. – Не надо было?

Я повел плечами. Что-то я ничего уже не понимал.

– Да нет, все нормально. Я просто думаю…

Василек снова засиял. Подумав, я стряхнул с себя все преждевременные мысли и потрепал его по голове. Он сразу спохватился и снова нахлобучил свой дуршлаг.

– Думаю, что все просто прекрасно! – сказал я бодро. – Скажи всем, что сегодня вечером мы наконец снова встретимся на чердаке. С одеялами. Должно быть, там холодно.

– Э-ге-гей! – раздалось оглушающее ликование и эхом понеслось по подъезду, отражаясь от чугунной лифтовой клетки и просачиваясь в трещины вековых стен. А на улице крупными хлопьями пошел снег.

– Воробей! – крикнула, захлебнувшись воздухом, Гаврюшка и крепко обвила меня своими упругими руками. Ее волосы щекотали мне щеку и нос, и я в некоторой растерянности похлопал ее по спине. Она тут же отпрянула, отошла на целый шаг назад и покраснела. Неспокойное полыхание свечей отражалось в ее влажных глазах.

– Ты жив, – сказала она, неловко улыбаясь.

– Жив, – отозвался я машинально.

Я не знал, почему чувствовал себя так странно, и был рад, когда на меня набросились Макарон с Пантиком. «Неужели, неужели это признак взросления?» – тревожно думал я, пока они теребили меня и стучали мне по плечам. «Неужели я уже не могу просто взять и обнять друга, все равно кого – мальчишку или девчонку?»

Я украдкой посматривал на Гаврюшку, но она уселась на диван и упорно смотрела в угол Фрэнка. Слегка лохматые ее волосы были собраны в хвост, а к протертым джинсам она надела красный свитер с белыми оленями и кучу разноцветных фенечек. В принципе она была мальчишкой, одной из нас. Не то что Машка, тайком подкрашивающая себе ресницы перед походом в школу. Гаврюшка была мальчишкой, утешал я себя. Я всмотрелся в ее лицо. «А она ведь довольно симпатичная, – мелькнуло у меня в голове, и я с досадой и ужасом встрепенулся и отвернулся. – Джек, где же ты?»

Я уже был готов расстроиться и пойти грустить домой, как появился Тимофей с огромным, кривоватым пирогом. Ребята уставились на меня в ожидании восторга.

– Это мы все вместе испекли! – поспешил похвастаться Василек, протолкавшийся вперед. – Должно быть, смертельно вкусно!

– Ты что, много с Мироном общался во время моего отсутствия? – рассмеялся я.

– А что тут такого? – мурлыкнул тот самый Мирон, по своему обычаю появившись тихо из неоткуда. – Этот пирог действительно должен быть смертельно прекрасен, и клянусь, что я его и пальцем не коснулся!

Он помахал у меня перед носом своими черными лапами, увешанными цепочками и шнурками.

– Зебры полосатые, вы просто самая лучшая стая на свете, ребята! – воскликнул я, и счастье снова захлестнуло меня теплой волной.

Пирог был уничтожен быстро и начисто. Он оказался на удивление съедобным и даже вполне вкусным. Пироги, как и людей, не стоит оценивать по внешности.

Моих новостей было немного, но письмо и записка Сигимонды произвели на всех неизгладимое впечатление.

– Ты и представить себе не можешь, как кстати сейчас такое вот вдохновение! – радостно захлопал в ладоши Пантик. – А то мы тут совсем скисли и растерялись, пока тебя не было. Какашники отовсюду шныряли и нахально скалились, словно они уже все знают.

Что-то кольнуло у меня под сердцем.

– Может, они что-то и знают, – нехотя процедил я.

– Но Сигимонда обратилась к нам, вернее к тебе, – голосом эльфа пропел Тимофей. – А это значит, что мы на верном пути.

Я обвел его взглядом. Сущность Тимофея была столь неуловима, что его было легко забыть или упустить из виду. Его было принято относить к эфемерным созданиям, по неизвестным причинам снизошедшим до нашей компании. Я почему-то исходил из того, что Тимофей только отчасти заинтересован нашими играми и в свободное время предпочитает улетать в свои прекрасные миры, а не ломать голову над земным. И то, что он высказывал предположения или просто свое мнение, меня всегда слегка ошарашивало. Я решил как можно скорее наведаться к нему в гости.

– Ты знаешь что-то про Сигимонду? – осторожно поинтересовался я, чтобы не спугнуть его.

– Знаю, конечно, – охотно поведал Тимофей. – Она художница. И картины ее прекрасны.

– Ты их видел?! Где?!

Тимофей неопределенно повел головой, что могло означать все на свете: «Да, видел на выставке»; «Во снах»; «Видел у нее в гостиной, в которой я провожу все свободное время»; «Нет, не видел, и ты не увидишь».

Я умоляюще поставил брови домиком.

– Я у нее занимаюсь, – смилостивился Тимофей, и взгляд его ускользнул куда-то вдаль. Если на нашем чердаке можно было, конечно, говорить о дали. – Раз в неделю где-то. Она меня учит.

– Рисовать? – спросил я неизвестно зачем.

Тимофей и не расслышал.

– Вся ее квартира увешана картинами, даже кухня и ванная. В ванной на них подтекает краска, но от этого они становятся все красивее и красивее и со временем приобретают свой истинный вид.

Я задумался. Что же это такое выходило? Что якобы немая Сигимонда бодро общалась как минимум с двумя членами моей стаи, а мучаемый раздумьями и догадками вожак ничего и не подозревал. Как-то это было нехорошо. Я насупился.

– И почему я узнаю об этом последним? – пробурчал я.

Тимофей удивленно и с некоторым усилием сфокусировал на мне взгляд.

– О чем? О том, что она художница?

– Да! – с вызовом кивнул я ему. – И о том, что я тут единственный, который ничегошеньки не знает об одной из самых главных свидетельниц!

Сразу поднялись шум и гам, в котором все, кроме Тимофея и Мирона, бурно убеждали меня в том, что они сами ничего не знали и полностью невиновны. Где-то сзади что-то забренчало и засвистело им в поддержку, но когда все испуганно затихли и обернулись к грудам наваленных ненадобностей, расшумевшиеся соседи устыдились своей несдержанности и шипя замолкли. С деревянного шкафа, покрытого пыльной клеенкой, скатился теннисный мяч и застучал по полу.

– Просто время еще не пришло, – сказал ни с того ни с сего Тимофей, и все дружно вздрогнули.

– Чему? – прошептала Гаврюшка с широко открытыми глазами.

– Тому, чтобы я говорил.

Я снова собрался и откашлялся.

– Но теперь-то ты можешь говорить, – сказал я, пытаясь не придать своему резкому высказыванию интонацию вопроса. С Тимофеем трудно было разговаривать в командирском тоне.

Он задумался. Глубоко и надолго. Я уже даже перестал ожидать ответа, как он поднял на меня свои пронзительные, прозрачные глаза.

– Ты должен сам увидеть, – проговорил он уверенно. – А то не поймешь.

– Да, – вздохнул я. – Только она меня к себе не пускает.

– Пустит.

– Когда придет время? – страдальчески скривил я губы.

– Да, – радостно кивнул Тимофей. – Хотя она всегда говорит, что время не важно.

– Это еще что значит? – насторожился я.

– Она говорит, что те, кто называет себя сегодня художниками, пытаются только выдумать что-нибудь такое, что до них никто еще не делал, чтобы угодить духу времени и понравиться людям, которые считают себя знатоками, – протараторил Тимофей.

– Дух времени? – пропищал Василек. – Это такой вид привидений?

Я недовольно покосился на него, но Тимофей улыбнулся и закивал.

– Да, ты очень даже прав! Она говорит, что все, что они вытворяют, это призрачно, потому что существует только один смысл: удивить, рассмешить, разозлить и взбудоражить. На одно мгновение. А отпечатка это все не оставляет. Они смеются над великими мастерами, волшебниками, и слишком высоко оценивают самих себя, желая при этом славы. Но все это призрачно и распадется в пыль, не зацепившись ни за один уголок живой души. Это… незначимо. Да, в высшей степени незначимо.

Лица моих друзей выражали крайнюю озадаченность, да и я пытался запомнить как можно больше слов, чтобы потом обдумать их в тишине.

– А что же важно, если не время? – решился я на вопрос.

Тимофей снова обвел меня своим долгим, пугающим взором и немного развел руки ладонями кверху.

– Важно то, что вне времени, – пожал он плечами. – То, что выше времени.

Я должен был признаться, что то, о чем говорил Тимофей, было не только выше времени, но и выше моего понимания. Но что-то из его слов отозвалось в моем сознании и загорелось малюсеньким, но ощутимым огоньком.

– Что-то как-то сложновато, – сморщился Макарон. – Ты мне вот что скажи. Если она художница, то где висят ее картины? В музее? В какой-нибудь галерее? Она известная? Почему она тогда живет в этой дыре?

Тимофей вздохнул и покачал головой.

– В том-то и дело, что в галереях сейчас висят – или скорее находятся – как раз те, которые только называют себя художниками. Сейчас именно это модно.

– Разве в искусстве есть мода? – фыркнула чем-то сильно расстроенная, как я удивленно заметил, Гаврюшка. Она сидела, прижав к себе колени, и готова была уже расплакаться.

– В настоящем нет, – сказал Тимофей.

Я потер виски кончиками пальцев. Стоило вернуться, как на меня уже свалилась куча разных загадок и вопросов. Тимофей, Сигимонда, черная лошадь, снег, теннисные мячи временных призраков… Вдруг мне ужасно захотелось в свою постель. Выпить чаю, лечь под одеяло с книжкой и всмотреться в снежинки на окне. Больница меня обессилила, и, чтобы восстановиться, мне понадобилось бы еще много таких вечеров наедине с собой.

Я попрощался с ребятами и уже успел спуститься домой и вскипятить чайник на кухне, как в дверь постучали. Босыми ногами я пробежал по скрипучему паркету и нажал на холодную ручку.

– Пантик! – вырвалось у меня слишком громко, и он шикнул на меня.

– Можно я зайду на минутку?

Я помог ему перекатиться через порог, он крикнул приветствие и извинение за столь поздний визит маме, лежащей в гостиной перед телевизором, и мы прошли в мою слишком тесную для коляски комнату. Горел один глобус.

– Хорошо тут у тебя, – проговорил Пантик, поразглядывав мои многочисленные сокровища. – При свете всего и не видно.

Я сел на кровать и расплылся в гордой улыбке собственника. Пантик отвел взгляд и заковырялся в кожаных подлокотниках своей коляски.

– Я… Я насчет Пелагеи…

Я навострил уши.

– Меня все это время, пока ты лежал в больнице, мучила совесть… Я зря тогда так погорячился, прости.

– Да ладно тебе, – отмахнулся я. – Я все понимаю.

– Я не думаю, что ты все понимаешь, – с какой-то незлобной досадой отозвался Пантик, по-прежнему не глядя на меня. – Поэтому я и пришел, чтобы поговорить. Она… она тоже о чем-то жалеет. Вообще о многом, но я тебе расскажу об одном.

Повисла пауза, и я подбадривающе закивал. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы он передумал откровенничать. Но Пантик продолжил.

– Она рассказала мне, что как-то раз она шла к метро и увидела, как в одном закоулке упал, по всей видимости, пьяный бездомный на костылях. У него была всего одна нога. Упал в пыль и грязь и стал барахтаться, как жук. Довольно лениво, без паники. Костыли не поддавались, и он несколько раз заваливался на землю, неразборчиво ругаясь. Она, Пелагея, остановилась и смотрела на него как вкопанная. С одной стороны, она понимала, что ей надо подойти и помочь, а с другой стороны, чувствовала все нарастающую брезгливость. Другие прохожие неслись мимо, не обращая внимания и, может, даже не замечая, а она все стояла и стояла и не могла двинуться с места. В конце концов подойти стало уже невозможным, все было упущено, и она стремглав побежала к метро, не оглядываясь. Потом она думала об этом одноногом бездомном весь день и на пути обратно боялась увидеть его лежачим на том же месте. Конечно, его уже не было. Но в памяти Пелагеи он засел прочно. Она сказала, что часто видит его в своем воображении. Как он падает снова и снова. Она видит его одежду, засаленную зеленую майку и спортивные штаны с завязанной штаниной поверх колена, видит его потемневшую, погрубевшую кожу и расплывчатый взгляд. И Пелагея сказала, что тот случай, когда она не смогла подойти к нему, четко показывает ей, какой она человек. Ей кажется, что теперь, когда она занимается больными и брошенными детьми и навещает приюты для животных и престарелых, все это легко и… и чисто. И жалеет о том, что в момент, когда надо было действительно проявить себя, она этого сделать не смогла. – Пантик все затихал во время рассказа и теперь совсем замолчал. – Вот и все, наверное, – добавил он. – Это не секрет, поэтому я тебе об этом рассказываю. Она несколько раз повторяла. Это не секрет, не секрет. Об этом она жалеет. И… И она очень хотела бы прокрутить время обратно. К тому утру, когда она шла к метро, и он упал.

Я прямо-таки подскочил на кровати.

– Так и сказала?! – вскрикнул я, и Пантик даже вздрогнул и наконец поднял на меня глаза. – Сказала, что хотела бы прокрутить время обратно?!

Он медленно кивнул.

– Да, так и сказала. Но знаешь, хотя она и говорила, что это не секрет, мне все же кажется, что не стоит об этом…

– Да ладно, не буду я никому об этом рассказывать, – закатил я глаза. – Я, честно говоря, и не понимаю, что настолько ужасного в том, что ты не… В общем, узнал бы об этом бабинец, он точно сослал бы ее в психушку, – посмеялся я.

Пантик нахмурился.

– Еще скажи, что только такие психи и ходят в церковь, – тихо сказал он. – Или что такими психами становятся из-за того, что ходят…

– Да хватит! – снова прикрикнул я, хотя в чем-то он был прав. Именно это и сказал бы любой почетный член бабинца. – Ничего такого я не думаю. Я вообще-то тоже хорошо отношусь к бездомным, вон посмотри на Мистера Икса и Мистера Игрека. Знаешь, как я их люблю! Кстати, надо дверь им открыть, чтобы они погрелись в подвале… И разве эта Пелагея теперь не раздает тем самым бомжам еду на вокзале?

– Раздает, – почти неохотно согласился Пантик. – После этого происшествия и начала.

Я вскочил и поцеловал расстроенного друга в обе щеки.

– Никто не спорит с тем, что она прекрасная, твоя Пелагея! – пропел я. Настроение у меня было просто превосходным. – Ты молодец, что рассказал мне об этом! Видишь, что получается? Все посетители нашей Мадам Кукаразовой мечтают прокрутить время обратно, практически пропутешествовать по нему, по времени. Значит, значит…

Я захлебнулся слюной от восторга и закашлялся. Договаривать было еще рано, но надежда твердо и непоколебимо укоренилась в моем сердце.

– Не знаю, думаю, все о чем-то жалеют и иногда мечтают вернуть что-то, – как-то грустно пробормотал Пантик и повернулся к двери.

– Нет, – решительно мотнул я головой. – Не все, и не так. Какая там любимая песня всех взрослых? Жё не регрет рьян, как-то так. Не жалею я типа ни о чем. Все лучшее впереди, о прошлом я не жалею и вспоминать ничего не хочу. Спроси бабинец!

Отвернувшийся от меня Пантик задумался у уже открытой двери. По его вздрогнувшему затылку я понял, что он хотел что-то сказать, но передумал.

– Спокойной ночи, Воробей, – донеслось до меня сквозь закружившиеся вихрем мысли, и я остался один.

Мое пребывание в больнице и частично на том свете имело одно хорошее и одно не очень хорошее последствие. С одной стороны, мама даже не намекала на то, что пора бы мне снова отправиться в школу, и мне поставили зачеты сразу за пять экзаменов, которые я не только не писал, а о которых вообще в первый раз услышал. С другой стороны, все окружающие считали своим долгом поинтересоваться местонахождением моего баллончика, который я теперь таскал с собой даже в туалет. К тому же мама осмелилась высказать подозрение в сторону Мистера Икса, на которого у меня якобы развилась страшная аллергия, но в ответ на это кощунство я просидел рядом с ним и его лохматой шерстью полдня, и, естественно, никакого приступа не случилось.

Кроме мамы, страшнее всех и, несомненно, искреннее всех меня отчитала за наплевательское отношение к своему здоровью Татьяна Овечкина. Я и сам не ожидал от этой трепетной особы таких эмоций. Она даже всплакнула, грозя мне пальцем.

– Знаю я вас, мальчишек! – причитала она на лестничной площадке перед своей квартирой, из которой доносились звуки классической музыки.

Я знал, что классическая музыка бывает разной, но отличить одну эпоху от другой или композиторов никак не мог. Я думал о своей необразованности и слушал госпожу Овечкину только отчасти, самозабвенно кивая.

– Думаете, что вы бессмертны и вытворяете всякие глупости! Ты подумай только, как ты маму напугал! Она потом, как призрак, тут ходила, ни с кем говорить не хотела!

Я переключился с музыки на ее худое, напряженное лицо.

– Это потому что у нее, кроме меня, никого нет, – прошептал я сам себе.

– Что-что? – переспросила Татьяна Овечкина, но вдруг заплакала и убежала в квартиру, хлопнув дверью и отрезав от меня звуки надрывающихся скрипок.

Тогда я несколько оторопел, но вскоре понял, что она вообще много плакала, не только из-за меня. То и дело я видел ее бледное, застывшее лицо в окне, когда гулял во дворе или слышал мучительные завывания, когда проходил мимо ее двери. Иногда те же самые завывания раздавались в хоромах Ляльки Кукаразовой, что меня особенно настораживало. Татьяна Овечкина была более несчастной, чем свежеостриженная овца, и стыдилась себя и своего вида не меньше, как мне казалось.

– Депрессия, это называется депрессией, – деловито поведал мне Мирон, вешая какую-то чудовищную красно-синюю картину над своим матрасом. – В нашей психушке с ней быстро бы разобрались.

– Каким образом? – поинтересовался я, недоверчиво косясь на качающуюся громадину в хилых руках моего друга.

– Образом таблеточек, – ухмыльнулся Мирон и наконец попал петлей на гвоздь. – Во! Красота?!

– Да, очень красиво, – поморщился я. На черном фоне этот безумный и бесформенный полет фантазии выглядел весьма внушительно. – Откуда ты это взял?

– Прихватил тогда у тебя в больнице, – пожал плечами Мирон. – Врачи любят экспрессионизм и всякое такое непонятное.

– А ты любишь?

Мирон усмехнулся и загадочно промолчал. Потом он порылся в одном из своих многочисленных карманов и извлек оттуда баночку с розовыми пилюлями.

– Вот эти, кстати, похожи на то, что надо. Хочешь испробовать на несчастной? Но это так, методом тыка…

Я посмотрел на баночку, словно в ней был яд, молниеносно убивающий любое существо размером с хорошего бизона.

– Это тоже из больницы? – сглотнул я.

– Угу. Из какой-то… Не помню точно. Берешь?

– Пожалуй, нет, но спасибо.

Я отодвинулся от него подальше. Мирон пожал плечами и сунул баночку обратно, судя по обильному бренчанию, в доверху набитый всякой всячиной карман.

– У тебя там целая аптечка, – пробормотал я с опаской.

– Готовлюсь, – широко улыбнулся Мирон.

– К нападению на органы опеки?

Он прижал указательный палец к губам и протянул длинное, многозначительное шипение.

– Все в свое время, приятель мой полосатый, все в свое время…

Насмотревшись на кошмарную картину Мирона, я прямиком отправился к Тимофею. Жил он с одной бабушкой, и никто толком не знал, где были его родители. В бабинце, разумеется, обсуждались самые каверзные версии, самые страшные из которых вовсе не были связаны с преждевременным покиданием сего мира кем-либо из участвующих. Одни говорили, что мама Тимофея беспросветно напивалась вплоть до самых родов, чем объяснялись и некие особенности ребенка, а потом пропала в одной из многочисленных, столь одинаковых подворотен нашего города. Другие утверждали обратное. Эти догадки заключали в себе крупные деньги и веселое времяпровождение на яхтах в южных регионах Европы.

Но факт оставался фактом, и у Тимофея по каким бы то ни было причинам отсутствовали родители. У бабушки же был вечно озабоченный вид и аккуратный серый пучок на зализанных волосах. Она торговала овощами на ближайшем рынке, носила платья в мелкий цветочек и иногда роняла чашки и приборы, потому что руки ее поедал артрит, как она сама выражалась. Впрочем, она не жаловалась, а относилась к загадочному артриту с неким раздражением, потому что он мешал ей жить и портил неотъемлемые в хозяйстве вещи. Тимофея она любила, а для него она была сущим божеством.

Домой она возвращалась поздно, еще позднее моей мамы, и долго сидела в кресле с закрытыми глазами, после чего медленно-медленно перебиралась на кухню, раскачивая свои заржавевшие и замученные суставы. К тому времени на столе уже стояли котлеты и салаты, а в чашках дымился компот из яблок. В отличие от меня, Тимофей был добросовестным ребенком и давно научился радовать бабушку ужинами собственного приготовления.

К моему внезапному визиту компот уже был готов, и я с удовольствием и угрызениями совести выдул чуть ли не полкастрюли.

– Это все твои? – спросил я, кивнув на стены, плотно увешанные рисунками.

Мягкие, ненавязчивые краски соединялись на них в пейзажи и животных, невиданных и до боли знакомых одновременно. Звери глядели на меня по-человечьи выразительными глазами, и складывалось впечатление, что они могут взять и перебраться на соседнюю картину, чтобы повидаться с друзьями. Было много рисунков нашего двора – и летнего, и зимнего. И хотя я с радостью отмечал мельчайшие достоверные детали, что-то большое и важное значительно разнилось с моим видением родного места. В самом освещении, в полете птиц, в лицах жителей, в щелях желтых стен, в небе, – я не мог толком сказать в чем. Тимофей словно видел больше, чем я, или видел иначе.

Он не ответил. Тимофей вообще часто не отвечал. Особенно на риторические вопросы, каким являлся и мой. С каждого рисунка на меня смотрел Тимофей.

– Чему научила тебя Сигимонда? – отважился я на очередной вопрос.

Тимофей перевел взгляд на стены и долго молчал, так что я уже решил, что снова не буду удостоен ответа, но в конце концов он все же заговорил.

– Она научила меня дружить с теми, кого я рисую. Не бояться того, что они могут повести себя не так, как мне хочется.

– А они иногда ведут себя не так, как тебе хочется? – удивился я, хотя давно бросил дивиться каждой реплике Тимофея.

– Еще бы! – усмехнулся он и удивился в свою очередь. – Постоянно!

У меня в голове вертелось много вопросов. И про Сигимонду, и про своевольных быков и соловьев на рисунках моего приятеля. Но мне показалось, что перед тем, как задавать их, надо бы самому получше разобраться и поразмыслить. Тимофей кивнул и улыбнулся одобрительно.

Как только дверь в нашу квартиру открылась, брякнув старым колокольчиком, я насторожился. Что-то было не так, как обычно. Я замер на пороге. На кухне суетилась мама, и пахло чем-то сладким и вкусным. Но странным было не то, что мама, вернувшись раньше обычного с работы, уже копошилась с кастрюлями. Нет, странной была тишина, царившая в доме, несмотря на шипение и стук, доносящиеся с кухни.

И тут я понял. Не работал телевизор. Присутствие взрослых ассоциировалось у меня с неотъемлемым звуковым фоном, царившем в любой квартире. Фон слушался только отчасти, но воспринимался почти что профессионально на подсознательном уровне. Бабинец, например, мог легко трепаться на любую из своих ядовитых тем, и вдруг какая-нибудь тетя Юля резко поворачивалась к маленькому экрану на холодильнике и выдавала что-то вроде: «Вот так и надо этой суке! Меньше надо было интриги мутить с этой рыжей тварью». Или: «Боже мой, да что творится-то в этой стране? Как тут жить-то, блин, можно?» Или же: «Совсем они там, на Западе, с катушек съехали. Пусть сдохнут все, как грязные крысы!»

Не раздеваясь, я на ватных ногах прошел по узенькому коридорчику на кухню. Мама стояла ко мне спиной у плиты и тыкала во что-то слегка дымящееся в духовке. На столе стыдливо красовался маленький букетик оранжевых, лохматых цветов, а рядом с ним поблескивали две чашки.

– Мама, что-то случилось? – спросил я, уже готовый расплакаться.

Я и сам не знал, каких новостей боялся. Отсылки меня в какой-нибудь санаторий? Появления нового папы? Меня аж передернуло. По сериалам я знал, что такое вполне могло произойти в один ужасный день, но предпочитал заранее не убиваться. Мама вздрогнула, резко повернулась ко мне и, сдвинув брови, прижала руку к губам.

– Ты меня напугал, – улыбнулась она и показала мне красное пятно на запястье. – Обожглась даже.

– Прости, – расстроился я. – Мам, что-то случилось?

– Нет… – Мама подняла тонкие брови. – Почему должно что-то случиться? – Она подошла ко мне, положила руки на мои плечи и чмокнула в макушку. – Если я решила приготовить сыну пирог, это не значит, что что-то случилось.

Я нагнулся в сторону и покосился из-за маминой спины в открытую духовку. В ней и правда стоял немного подпаленный пирог. Я судорожно начал вспоминать праздники, про которые мог забыть. Но на ум ничего не приходило.

– Просто так, – добавила мама, заметив мои метания. – Захотелось провести с тобой время. Можно? – спросила она с легким надрывом.

Наконец еще слегка недоверчивая улыбка расползлась по моему лицу.

– Да… Да… – заволновался я. – Я сейчас! Сейчас!

И бросился раздеваться.

На улице сквозь серое, угрюмое небо местами прорывался разодранный на длинные огненные куски закат. Снег не шел, и не шел даже дождь, и воздух без препятствий разливался над блестящими крышами города. Мелкие птицы пользовались моментом и стремглав пролетали от одного убежища к другому, а внизу, на сырой земле нашего двора, стоял Мистер Икс и неподвижно смотрел вверх. Может быть, он ждал луны, слишком давно не почитавшей нас своим присутствием. А может, просто любовался разыгрывающейся на небе симфонией.

Мы молча поедали сухую шарлотку и запивали ее теплым какао, иногда переглядываясь и застенчиво улыбаясь друг другу. Мне не хотелось говорить лишь бы что, дабы не нарушать волшебство этого столь редкого момента, но завести разговор про папу я не решался. Всегда, когда я смотрел на маму, мне хотелось поговорить о папе, но я уже давно не предпринимал никаких попыток в этом направлении, потому что подобные вопросы только раздражали и расстраивали маму до слез. И тем не менее. Тем не менее мне всегда казалось, что мамы не может быть без папы, и что раз его нет, то нет отчасти и ее.

– Василек мне рассказал, что ты здорово напугалась тогда… когда меня увезли на «Скорой», – проговорил я наконец, и она отвела взгляд. – Прости, пожалуйста. Я не хотел.

– Понятно, что ты не хотел. Давай уже не будем об этом. Слава богу, все обошлось.

Голос ее был грустным. К сожалению, он был грустным, даже когда она была во вполне веселом настроении. Но сейчас она и не была веселой, сейчас она была задумчивой.

– И еще он сказал, что ты тогда пила чай с мамой Пантика и… и Лялькой Кукаразовой, – продолжил я, нервно затеребив свою чашку.

Мама пожала плечами.

– Да? Ну да, может быть. Толком не помню.

– Как? Совсем не помнишь? – расстроился я.

– Ну, я помню, что вроде пила с ними чай, они как-то меня успокаивали. Я особо не слушала.

Она склонила голову набок и прищурилась.

– А что такое? Почему это тебя так интересует?

Я засмущался.

– Да, так… Просто с Лялькой Кукаразовой никто из ба… из других женщин обычно не общается. Интересно, какая она.

Мама отстраненно поковырялась в пироге.

– По-моему, вполне приятная. Квартира у нее красивая.

– Не правда ли? – чуть не вскрикнул я, и мама удивленно посмотрела на меня. – Тебе понравилось?

– Ну… Ну да…

– Хочешь, мы у нас тоже так красиво сделаем?

Она обвела меня каким-то странным взглядом.

– Тебе кажется, что у нас некрасиво?

– Нет, красиво, конечно! – заверил я ее энергично. – Просто у Ляльки Кукаразовой так… особенно.

Тут мне бросился в глаза скудный букетик, и в груди что-то кольнуло. Мама выглядела совсем поникшей. Я вскочил, оббежал стол и крепко обнял ее за шею.

– У нас очень хорошо, – прошептал я ей в ухо. – Правда! Мне просто интересно было, о чем вы говорили. – Я медленно отпустил ее и снова сел на свое место. – Но это не так уж и важно. Я, знаешь, что давно уже хотел спросить тебя? – Она подняла на меня вопросительный взгляд. – Какая была твоя любимая книжка в детстве?

– Любимая книжка?

Я сам того не ожидал, но мама вдруг улыбнулась. Не так вымученно сквозь непроницаемую меланхолию, как обычно, а просто радостно улыбнулась. Сердце мое заколотилось от счастья.

– О том, как дети через шкаф попадают в другой мир, – мечтательно проговорила она. – В Нарнию. Да, так она называлась «Хроники Нарнии». Кто же ее написал?

– Льюис, – выпалил я, как из пистолета. – Клайв Стейплз Льюис.

– Да… Я долго представляла себе, что тоже могу пробраться туда. Через шкаф, который стоял в моей комнате.

От восторга я привстал и снова опустился на стул, поджав под себя одну ногу.

– Я тоже! Я тоже люблю представлять себе, что могу попасть туда через шкаф!

– Через какой? – спросила мама, наклонившись ко мне с заговорщическим выражением лица.

– Тот набитый в коридоре, – рассмеялся я почему-то.

– Да, очень подходящий, как по мне, – сказала мама и вдруг вся засветилась. – А хочешь, мы сегодня устроим вечер сказок? Сядем на диван и будем читать «Хроники Нарнии» до самой ночи?

У меня прямо перехватило дыхание. В нестрашном смысле и ненадолго, без надобности в баллончике.

– Вы же сегодня встречаетесь у тети Светы, – нехотя напомнил я ей шепотом.

Мама брезгливо мотнула головой и встала.

– Ничего страшного. Думаю, не сильно по мне скучать будут. – Она уже направилась в мою комнату. – Где там у тебя эта книжка? Или ты не хочешь?

Вне себя от радости я бросился ей вдогонку.

– Хочу! Хочу, конечно! Еще как хочу!

О том вечере я написал длинное письмо папе. Длинное и сбивчивое, полное надежды сам не знаю на что. Мне казалось, что стоит открыть старый шкаф в коридоре, и я окажусь в Нарнии. Что стоит открыть форточку, и в нее непременно залетит Джек. Что стоит выбросить письмо в окно, и оно долетит до папы, и он ответит. И вернется. Но я ничего такого не сделал. Я был так счастлив, что мне хватало одной веры в то, что все возможно.

Тучи совсем растянулись, и звезды горели на по-зимнему глубоком, таинственном небосклоне, и мне казалось… о да, в тот вечер мне казалось, что я никогда не вырасту.

Леонард Альфредович Кунст, художник, лауреат премии Пирожкова

Полноватый, лысоватый дядя со сдвинутыми бровями сидит в темно-синем кожаном кресле в просторном вестибюле и озирается с важно-скучающим видом.

Вы ожидаете, что я сейчас буду слюни распускать по поводу душевных порывов и высокого искусства? Конечно, каждый художник хочет в первую очередь войти в историю. В энциклопедии, если вам так угодно. Для этого и интервью пригодны, хотя лучше даже не начинать говорить о тех, кто их берет. (С приподнятой бровью рассматривает отполированные ногти на одной руке.) Запускают к нам всяких дуралеев, любимая картина которых «Утро в сосновом лесу», а любимый художник Айвазовский. (Закатывает маленькие глаза.)

Айвазовский? Так он только воду рисовать умел. Больше ничего. Но от кого же, как не от этого романтика, серой массе тащиться?

(Привстает в возмущении.) Это я-то с неуважением?! Да, как раз я-то очень даже с большим уважением к народу отношусь! Но дураков патриотично-безмозглых я к своему народу не отношу. Которые отовсюду там со своими нравственными ценностями и Айвазовскими прут. Это пережитки и выродки, облизывающие доски и лбы об пол разбивающие перед старыми тряпками. Мозги у них промытые, а это, сами знаете, что и какие времена напоминает.

Чем мне это мешает?! А тем, что они адекватности страны мешают развиваться. Пока всякие там чувства этой биомассы ставятся выше разума и образованности, вечно будем в средневековье топтаться! (Наклоняется вперед и щурится.) Вы вообще понимаете, что какое-либо просвещение и развитие мимо нашей гребаной страны проходят? И вот подумайте из-за кого.

Я сказал, сами подумайте. Телевизор включите на любом госканале, и вот вам и весь перечень. Политики-олигархи, давящиеся своими яхтами, рыдающие старушенции и бабенки у ног жирных попов и безмозглая биомасса, обожающая свою родину дряхлую. Такой легче всего управлять, конечно.

Кем управлять сложно? На это еще отвечать надо? Думающими, интеллигентными людьми. Их первыми и гнобят, и уничтожают. Во все времена мы были гонимы. Первыми нас ссылали и расстреливали. (Гордо дергается подбородок.) У меня, кстати, на прошлой неделе выставка должна была быть в Пскове, так ее запретили. (Слезы умиления выступают на его глазах, которые он с достоинством опускает в пол.) Скоро инсталляция одна планируется в Екатеринбурге, посмотрим, какую эти ублюдки в этот раз причину выдумают, чтобы запретить. Вообще, вся интеллигенция, конечно, давно уже ждет меня там.

Вот приезжайте и посмотрите, если захотите мозговой массы себе подбавить. Только о чувствах обиженных потом не орите. Я вас предупредил. Надеюсь, вы не слишком нежные. А то я ненавижу слишком нежных людишек. (Зевает и закидывает короткие ручки за затылок. Под мышками обильные пятна от пота.)

(Разражается визгливым хохотом.) Что вы сказали?! Смысл?! (Утирает слезы.) Вы еще о вечном и прекрасном разговор заведите! (В голос хохочет.) Или вот что! (Привскакивает и машет указательным пальцем.) Спросите, что этим хотел сказать художник! (Визжит от восторга.) Эх, знаете что, мне пора! (Хлопает себя по толстеньким ляжкам и резко встает.) И, если позволите дать вам совет, идите лучше на какое-нибудь ток-шоу работать, там вы мно-ого смысла и загадочной русской души найдете. (Сухо плюется и уходит, махнув рукой.)

Глава 8

Любовь и одуванчики

Они появились в нашем дворе одним кристально-холодным зимним днем, звеневшим сосульками и морозом. Пришли с чемоданами и долго стояли, жавшись друг к другу и осматривая застеснявшиеся грязно-желтые стены. Мама, папа и она. Она… С распущенными волнистыми волосами под какой-то необычной шапкой, похожей на шляпу, и в платье под шерстяным синим пальто.

Было еще совсем рано, и я только допивал свое какао, пытаясь не заляпать страницы раскрытой книги. Я всегда читал за едой, когда был один, и не мог себе представить более приятного запаха, чем тот, который получался из смеси пряного шоколада и кисловато-песочных старых страниц.

Я по привычке насторожился, услышав движение на дворе в столь ранний час, но тем не менее не сразу понял, что к нам пожаловали поистине незнакомые люди. И более того, незнакомый ребенок. Витая в своих отчасти сказочных по причине открытой книги, отчасти в кукаразовских мыслях, я смотрел на них довольно долго, перед тем как очнуться и броситься в свою комнату за биноклем. И когда я впопыхах прижал остывший на подоконнике металл к глазам, рассматривать гостей мне оставалось совсем недолго.

Но я увидел достаточно. Увидел серьезно-спокойный взгляд худощавого мужчины с бородкой и тяжелым чемоданом в руке. Явно волнующуюся маму, довольно молодую и симпатичную. Ярко-серые глаза под плотными, как перо, ресницами, на которые легкий ветер забрасывал снежинки. Она моргала, но не терла лицо рукой. Просто моргала и все смотрела куда-то ввысь. К какому-то окну.

Я так плотно прижался биноклем к стеклу, что он царапал по нему, мешая мне всматриваться, и рука моя подрагивала. В этой девочке было что-то весьма необычное, помимо одежды. Она словно ступила на наш двор из другого времени. И теперь присматривалась к нашим своеобразностям. Мне казалось, что она не грустит и не сердится, но и не радуется. Она просто присматривалась.

Внезапно все трое тронулись с места, и у меня перед линзами поплыла размывчатая коричневизна с белизной, но вместо того, чтобы просто отложить бинокль, я зачем-то снова навел резкость на первом попавшемся пятне, и увидел…

– Джек! – взвизгнул я и подскочил, сразу потеряв из виду сидевшего на снегу воробья. – Джек!!

Дрожащими пальцами я вцепился в окуляры и порывисто начал заново обыскивать снег. Не было никаких сомнений. Я только что видел Джека! Он наконец-то вернулся! Но с каждой секундой прошедших зря поисков мое волнение раздувалось до немыслимых размеров. Я остервенело дергал бинокль от одного темнеющего камня к другому, но Джека и след простыл.

В некотором отчаянии я отбросил бинокль на кровать и распахнул окно. В лицо ударила колкая свежесть и достала своими спицами до самых легких. Слегка перехватило дыхание, но я не испугался.

– Джек! – крикнул я во все горло, и мой голос рассыпался мелкими блестящими осколками по неподвижному воздуху, как по стеклянному столу.

И там внизу, у входа во второй подъезд кто-то обернулся. Я почувствовал мягкое прикосновение серых глаз, перед тем как успел перевести на них свой ошалевший взгляд.

Я опоздал. Она уже отвернулась, и тяжелая дверь с грохотом захлопнулась за ее спиной.

– Джек, – прошептал я еще раз машинально, но двор вновь наполнился пустотой.

– Ну, как так?! Ты же все всегда знаешь! – взвыл я и ударил ладонями по низкому столу, с которого тут же поднялась чернющая туча.

Мирон удивленно поднял голову. В уголке его рта дрогнула ухмылка.

– Что это с тобой? Что за куриная поспешность и петушья пылкость?

Я скорчил самому себе непонятную рожу и отвернулся.

– Не знаю, просто не люблю сюрпризов, – пожал я плечами. – Почему я не в курсе столь важных событий в своем собственном дворе?

– Ага, в своем собственном царстве. – Даже спиной я почувствовал, как Мирон закатывает глаза. – А что тебе? Может, вообще никто ничего не знал о новых соседях. Вполне вероятно. А то стены мне бы донесли.

Я все-таки снова обернулся и вопросительно посмотрел на своего на этот раз сравнительно чистого друга.

– Человеческие слова просто дивно переносятся по камням, – пояснил он, копаясь в каких-то пилюлях и гвоздях, вперемешку лежащих в жестяной коробочке у него на коленях.

– Ах да? – вдруг раздражился я. – Так, может, мы вообще зря за кукаразовскими гостями охотимся, раз ты все сквозь стены слышишь? Не хочешь поведать, что там происходит в гостиной нашей Ляльки?

Я сам испугался такой фамильярности по отношению к Мадам Кукаразовой в своих словах, но постарался не выпадать из роли разгневанного вожака. Мирон, однако, тоже насупился.

– Не все так просто, – огрызнулся он. – И поверь, все, что я знаю, передаю тебе. Сам не понимаю зачем. Наверное, и не стоит…

Моя гордая оболочка сразу развалилась на жалкие кусочки.

– Ну, прости, – поник я. – Сам не знаю, что это я так разнервничался. Наверное, просто боюсь что-то упустить. Сломаться прямо перед достижением цели.

– Ты думаешь, что мы уже прямо перед достижением цели? – явно усомнился Мирон.

Я снова отвернулся к окну и прикоснулся кончиками пальцев к мутному стеклу.

– Не знаю, – сказал я честно. – Но над нашими крышами что-то сгущается, это точно.

В следующие дни я то и дело пытался написать письмо папе, но что-то у меня никак не получалось. Слова не складывались, звучали пусто и нескладно, словно я вдруг разучился писать. Мне мешала отстраненность, неискренность, которая расстраивала меня и загоняла в одиночество под одеялом. Одиночество в том смысле, что я даже не мог читать. Мысли путались, уплывали от сюжета, за которым следили одни глаза, и я просто лежал и представлял себе различные сцены встреч.

То она выбегала из подъезда, падала, и я подоспевал на помощь, то я знакомил ее с Мистером Иксом, привлекшим ее внимание милой страшностью или страшной милостью, то мама незнакомки приводила ее с собой на шабаш бабинца. Я не сомневался, что новая соседка будет приглашена на нашу кухню в самом ближайшем будущем, так что эта фантазия вполне могла бы сбыться.

Но вместо радости ожидания я испытывал стыд и страх. То перед моими глазами всплывала Гаврюшка и смотрела на меня с бездонным осуждением и горечью, то я брал в руки свои детские книжки и был терзаем ужасными угрызениями совести, потому что ни с того ни с сего мне хотелось спрятать их под кровать.

И тем не менее. Тем не менее я мог думать только о серых глазах, коснувшихся меня мимолетно. В конце концов я решил, что эта девчонка пленила меня единственно своей неординарностью, и стоило раскрыть ее секреты, как жизнь снова встанет в свое русло. Тем более что весь двор и так уже не галдел ни о чем другом, как о прибытии заморских переселенцев – так и говорили «заморские переселенцы» – и разузнать всю правду о новых соседях я мог считать практически своим долгом.

Надо было действовать. И я героически начал просиживать одну из пустующих в зимнюю пору скамеек во дворе, делая вид, что я таким образом гуляю. Поначалу я часами сидел, съежившись и трясясь, как перевернутая сосулька, примерзшая штанами к напрягшимся доскам, но со временем обжился и начал носить с собой чай в термосе и книжки и даже сделал специальные надрезы на перчатках, чтобы можно было высовывать указательный и большой палец и легче листать страницы.

Передо мной проходило, пробегало и прохрамывало немало народу, и даже она несколько раз поспевала быстрыми шагами за родителями. Она выскакивала из своего, к сожалению, второго подъезда и украдкой бросала на меня любопытные взгляды. Но мне надо было застать ее одну.

Частенько перед моим пунктом обзора выстраивался кто-то из наших соперников и пытался испепелить меня переигранно-ненавистным взглядом, но я стойко держался и вызывающе игнорировал их присутствие. Я заметил, что Машка пребывала в каком-то гнусном настроении, и списал это на неприятие конкуренции на роль королевы, хотя и не мог сказать, что новенькая особо выделялась жгучей красотой.

Нет, она была просто не по-земному особенной, и это, может, и глодало Машкино самолюбие больше всего, так как нарочно стать особенной никак было нельзя. Борька же, наоборот, заметно воспрял и обхаживал меня кругами с некой особой ядовитостью. Но пока он не лез лупить меня тяжелыми предметами, я продолжал читать свою книгу, как воплощение самого спокойствия и умиротворения.

Самое неожиданное во всей этой охоте было то, что жертва пришла ко мне сама. Ступив во двор через арку и заметив меня, она уверенным шагом направилась прямо к моей вздрогнувшей скамейке. От неожиданности я весь всполошился, налился краской, выронил книгу и в замешательстве мелко заметался по лавочке, как последний идиот. Но вместо того чтобы рассмеяться при виде эдакого неадекватного мальчугана и убежать, она спокойно остановилась передо мной и коротко кивнула.

– Здравствуй, – сказала она серьезно и совсем слегка нахмурилась. – Я хотела представиться. Мы тут новые, и с тобой я еще не знакома. Меня зовут Варвара.

Должно быть, я смотрел на нее совсем очумелыми глазами, потому что она смутилась и добавила:

– Или просто Варя.

Пора было брать себя в окоченевшие руки. Я вспомнил, что сидеть при стоявших дамах не полагалось, и быстро вскочил. Конечно, девчонки не относились к дамам, но сидеть при Варваре мне, тем не менее, представлялось недопустимым. На ней были все то же синее пальто и все та же бархатная шляпа с тяжелыми, широкими полями. В руке она держала старомодный ранец цвета охры, из которого торчали углы тетрадок.

От долгого сидячего гуляния на морозе у меня онемел язык, и мне пришлось поворотить им во рту, перед тем как отвечать.

– Я… Я во… То есть меня зовут Воробей, – пролепетал я наконец как мог. Очень коряво.

– А, так это ты, – протянула Варя и одним взглядом указала на скамейку. – Можно я присяду на минутку?

– Конечно! – чуть не вскрикнул я и бросился убирать валявшуюся на земле книгу.

Варя опустилась на самый краешек покрытых снежным хрусталем досок и покосилась на обложку, дрожащую позорной дрожью в моих пальцах.

– Нравится? – поинтересовалась она.

– Да, безумно, – выпалил я, хотя на тот момент забыл не только свое отношение к книге, но и ее название, и содержание.

– И мне тоже. Нравится, – серьезно сказала Варя и отвела взгляд вдаль, на арку. – Можно задать тебе вопрос?

Конечно, в моих мечтах картина складывалась скорее так, что вопросы задавал я, а не она, но как я мог противоречить? Я благосклонно ответил, что можно.

– Почему здесь… все такие невежливые? И никогда не улыбаются?

– Здесь – это где? – не понял я. Неужели им уже успели подлить дегтя добрые соседи?

– Здесь – это в России, – внезапно совсем смутилась она и опустила свои серые глаза на носки ботинок, которыми болтала по снегу.

Пока я думал, что на это ответить и как вообще понимать такое высказывание, Варя выпрямилась, встряхнула своими длинными волосами и посмотрела мне прямо в глаза. У меня перехватило в горле, и я еле удержался, чтобы не схватиться за него.

– Ты, наверное, еще не знаешь, – сказала она с каким-то вызовом, – но мы приехали сюда из Франции. Я там родилась. Но родители сказали, что нам лучше быть здесь.

– Ах вот оно что, – улыбнулся я глуповатой улыбкой. Теперь слова «заморские переселенцы» приобрели смысл. Хотя, как оно водится, на место одной решенной загадки приходится десять новых. Брови мои сдвинулись сами по себе. – Погоди-ка… Это значит, ты – французк… француженка? А почему ты тогда так…

– Нет, конечно! – разозлилась она и сложила руки на груди. – Русская я, просто родилась там и жила там. И родители мои русские.

– Понятно, – пробормотал я. Бабинец частенько говорил о таких везунчиках наших скромных кровей, которым доводилось пребывать вопреки всем препятствиям в заграничном Эльдорадо. – А зачем вы тогда сюда-то приехали?

– Потому что, – пояснила она. – Так надо, родители сказали.

Я кивнул. Надо так надо.

– А можешь сказать что-нибудь по-французски? – Вдруг пришла мне в голову оригинальная идея.

– Нет, – отрезала Варя.

Я подождал, но это была не шутка.

– А… а почему нет?

– Потому что каждый учитель считает это, видимо, своим долгом, вызвать меня перед всем классом к доске, как цирковую собачку, и потребовать, чтобы я сказала что-то по-французски. – На последних словах она изменила голос и фыркнула. – Ты, кстати, в какой школе учишься?

Вспомнить название этого заведения, дорогу к которому я уже практически успешно позабыл, было нелегко, но, подумав немного, я все же выдал Варе требуемую информацию. Брови ее подскочили.

– Правда? – спросила она удивленно. – А в каком классе?

Я заподозрил неладное, но времени придумывать истории не оставалось. Скрепя сердце я прошептал номер своего класса. Варин долгий взгляд подтвердил мои наихудшие опасения.

– Как странно, – проговорила она. – Я тоже хожу в ту же школу, в тот же самый класс, но тебя я еще ни разу там не видела.

– Это потому, что я такой умный, что мне разрешается не отягощать себя лишней тратой времени, – попытался сострить я и слишком высоко хихикнул.

Варя молчала. И я сдался.

– Ладно, – вздохнул я обреченно. – Это потому, что у меня астма, которая резко обостряется именно в школе. Поэтому я учусь дома и прихожу не особо часто.

Признаваться в своих болезнях незнакомым девочкам было крайне неприятно, но Варя почему-то вдруг обрадовалась.

– А у меня папа врач, – весело поведала она мне. – Так что, если что, он может помочь!

По моей замерзшей груди разлилось что-то теплое и сладкое. Она сказала, что ее папа может мне помочь. Помощь выражала благосклонность, а папа – это было почти одно и то же, что сама Варя. То есть Варя только что выразила мне свою благосклонность, умозаключил я.

– Где ж вы были раньше? – спросил я книжку, блаженно улыбаясь.

– Ты, кстати, не ответил на мой вопрос.

Я снова очнулся.

– Какой?

– Почему люди тут такие угрюмые и неприветливые? – настойчиво повторила Варя. – По дороге я всматривалась в лица прохожих и улыбалась им, если они замечали мой взгляд. Но никто не улыбнулся мне в ответ. Никто! И в магазине никто не говорит «здравствуйте», «пожалуйста», «спасибо», «приятного вам дня», «как вы сегодня потрясающе выглядите» и так далее. Почему?

Она была взволнована. Раз это так взбудоражило ее, то значит, было важно. Я задумался. Но мысли мои зависали на киоске господина Дидэлиуса, едва покинув пределы арки. Я растерянно пожал плечами.

– Честно говоря, я не так уж часто выхожу… туда…

– Туда? – еще больше удивилась Варя. – Это куда, «туда»?

Я нехотя кивнул в сторону арки.

– Туда. За пределы двора.

Моя щека загорелась под долгим взглядом Вари.

– Это… Это из-за астмы? – наконец спросила она почти что с надеждой.

Я ужасно замялся. Если бы мне предложили выбрать одну тему, которую мне никогда в жизни не пришлось бы ни с кем обсуждать, это была бы она. Эту тему я даже сам с собой не обсуждал. Но отшить Варю мне казалось неуместным.

– Ну, отчасти да, – буркнул я себе в живот.

– А от другой части? – не хотела угомониться Варя.

Я закусил губу и посмотрел в небо. Мне очень хотелось именно сейчас увидеть Джека. Но на ярко-голубом небе светило только белое зимнее солнце.

– Все, что мне надо, есть здесь, – сказал я щурясь. – Тут есть все. Все на свете.

– Во дворе? – удивилась Варя.

Я молчал. Глаза мои защипало, и они заслезились от искрящегося света.

– И ты никогда толком не видел свой город? – вопрошала Варя. – Не видел море? Не видел полей и лесов?

В голове моей при ее словах всплывали вполне конкретные картинки, но сказать с уверенностью, что они были не плодом моей все же прекрасно развитой фантазии, было невозможно. Но я видел же, видел. Не важно где. Только я опустил голову и открыл рот, чтобы дать своей прекрасной, но немного назойливой собеседнице четкий ответ, как она заглянула мне прямо в зрачки, так что меня укололо где-то за радужной оболочкой, и добавила:

– Ты никогда не видел одуванчики в инее?

Я поперхнулся своим заготовленным ответом.

– Одуванчики в чем?

– В инее, – радостно повторила она. – Это самая моя любимая красота! – Она запнулась и слегка смутилась, но быстро пришла в себя. – Если хоть раз в жизни увидеть, как блестят ранним утром на солнце одуванчики, покрытые инеем, то можно считать, что ты самый счастливый человек на свете. Потому что ничего более прекрасного ты уже увидеть не можешь!

Перед моими глазами всплывали одуванчики разных видов, облупленные и пушистые, желтые и серовато-белые, как маленькие, неизвестные науке зверьки, грустно ловящие тяжелые дождевые капли и тысячекратно отражающие солнце, как лампочки из паутины. Но одуванчики в инее не давались мне, сколько бы я ни пытался ухватить улетающую картину за дымчатый хвост. Это было чем-то неслыханным! Я всегда был уверен в том, что стоит мне услышать описание, и я из одних звуков смогу сплести себе свой собственный холст с переливающимися красками. И что это будет несравнимо лучше и вернее, да, вернее любого настоящего зримого впечатления. Так, как баночки господина Дидэлиуса несравнимо лучше любой физической поездки, неизбежно сопутствуемой горькими разочарованиями.

Но эти одуванчики… Я не мог поймать их! И ужас, видно, проступил в моих чертах. Варя нахмурилась и немного отодвинулась.

– Я не хотела тебя расстраивать, – сказала она смущенно.

Я с трудом сглотнул ком в горле.

– А где ты такое видела? – просипел я.

– Да на любом поле, – пожала Варя плечами. – Надо просто правильную погоду подгадать. В марте, в апреле, как-то так.

– В марте у нас еще сугробы размером с ваш Монблан, – усмехнулся я.

Складка между Вариными бровями стала глубже какого-нибудь ущелья в том самом Монблане.

– Не надо говорить наш и ваш, хорошо? – процедила она и отвернулась. – Я и так целый день это слышу. Как будто я совсем чужая и не такая, как все. После того как узнают, что я выросла во Франции, сразу якобы слышат акцент, хотя до этого спокойно разговаривали со мной, ничего не подозревая.

– Нет, ты совсем не чужая, – улыбнулся я наконец, и Варя облегченно обернулась ко мне. – Если хочешь, ты можешь прийти к нам на чердак как-нибудь. Мы там собираемся с ребятами и…

И парочкой-другой привидений, хотел было сказать я, но язык мой не повернулся. Испуганно я осознал, что мне показалось стыдным говорить о привидениях. Несерьезным. Я так запутался сам в себе, что резко вскочил со скамейки и отшатнулся на пару шагов. Варя тоже озадаченно поднялась.

– Я… Мне… Я совсем забыл, что мне надо срочно приготовить обед, – пролепетал я первую ерунду, которая пришла мне в голову, и попятился в сторону своего подъезда. – Но я буду правда очень рад, если ты придешь к нам на чердак…

Варя молча провожала меня взглядом, а я все никак не мог перестать пятиться. «Ну, давай! – кричал я сам себе в мыслях. – Скажи ей о привидениях, и Фрэнке с протезом, и о лошади в лифте. Давай скажи!» Но я не мог. Что-то большое и склизкое сидело у меня на шее и душило меня.

И когда я почти уже дошел до подъезда, Варя одними губами проговорила:

– Я приду.

И я каким-то образом услышал, кивнул и помахал ей распахнувшейся, зашумевшей тонкими страницами книгой. А в следующий миг мы оба пропали в дырах наших разных, противоположных подъездов, и двор наполнился птицами.

Когда я появился в школе четвертый день подряд, учителя в недоумении собрались на консилиум, после которого я был вежливо, но настойчиво, вызван к директору. Вернее, к директрисе.

Директрисе было много лет, но не слишком. Она была как раз в том самом наиболее устрашающем и внушающем уважение возрасте, как и полагалось человеку, которого должна бояться сотня-другая сопляков. Ее голову обрамляли короткие, загибающиеся четкими спиралями седые волосы, а глаза смотрели в разные стороны, так что никогда невозможно было понять, видит она тебя в данный момент или нет. Для директрисы этот недостаток, несомненно, был большим преимуществом, потому что в ее присутствии трепетать приходилось всем без исключения, даже ютящимся по далеким углам, так как создавалось впечатление, что наблюдает она за всеми и никем одновременно. А когда она обращалась к тебе даже по имени, а ты это не сразу понимал, вот это было уже совсем ужасно.

Разумеется, в той ситуации, в которой я оказался, несложно было предположить, что разговаривают именно со мной. Кроме нас, в идеально убранном кабинете никого не было. Мне хотелось поразглядывать достопримечательности этого сокровенного места, но позволить себе отвести взгляд от строгого лица директрисы или своих скромно сложенных на коленях рук я не смел.

Помучив меня несколько минут молчанием, перемежаемым нервными гудками машин на улице и гулом детских голосов за дверью, она поинтересовалась, как у меня обстоят дела с совестью. Не в обычной манере, в которой задавался этот вопрос другими взрослыми, а вполне серьезно. Поразмыслив, я ответил, что она, совесть, на здоровье вроде не жалуется.

– В отличие от ее хозяина? – повела бровями директриса, и один глаз откатился к книжному шкафу.

– Ну да, в отличие… – сглотнул я и закусил губу.

Директриса повздыхала и что-то застрочила в толстый журнал на столе.

– На следующей неделе у вашего класса два экзамена, – сообщила она мне радостную новость. Я хотел было спросить, какие, но вовремя опомнился. – Ты будешь их писать. Баллончик с нужным веществом будет лежать на всякий случай у меня в кабинете. Сообщишь мне завтра, как это называется.

Нужным веществом. Я насупился. Как будто я был каким-то растением, загибающимся без удобрения. Но спорить с директрисой я, конечно, не стал. Во всем надо было видеть плюсы. Эти экзамены, свалившиеся на мою бедную душу, были прекрасным поводом повидаться с Варей. Я был уверен, что она не только знала, о каких экзаменах шла речь, но и уже усердно к ним готовилась.

Директриса подняла напоследок свой неуловимый взгляд и обдала меня им с ног до головы, как ледяной волной. Я поежился.

– Ступай, – сказала она, и я вымелся на волю быстрее кота из цепкой детской хватки.

Приближаясь к мосту, я понял, что за мной следят. Следить за мной было удобно, так как вне двора вся моя концентрация уходила на преодоление следующих пары метров и на свое нервно бьющееся сердце. Но когда я остановился у чугунных перил, чтобы поприветствовать уток, которые, конечно же, давно уже унесли свои перья в более благоприятные местности, я заметил, что шаги, следующие за мной на протяжении некоторого времени, застыли немного поодаль.

Я напрягся. Быть украденным в принципе не являлось одним из навязчивых опасений, мешающим мне чувствовать себя комфортно во внешнем мире, но теперь перед моими глазами стали всплывать душераздирающие сцены, в которых впадающей в истерику маме посылались скверные записки со следами моей крови. Я покрепче вцепился в перила, но не оглядывался.

Кому я мог понадобиться? Вдруг по моей спине пробежала волнительная дрожь. На свете было не так уж много людей, которым было до меня какое-то дело, но одному определенному человеку до меня должно было быть очень даже много дела. Неужели это правда?

Шаги медленно направлялись к моей спине. Мои дрожащие губы расползлись в блаженную улыбку по раскрасневшимся от мороза и волнения щекам, я оттолкнулся от перил и вихрем повернулся навстречу судьбе.

– Рад, что ты так счастлив меня видеть, – усмехнулся Борька Захаркин, и моя улыбка застыла, словно ей дали пощечину.

Я прикусил губы и нахмурил брови. Мне ужасно захотелось побить этого негодяя. Скорее даже не за то, что он меня напугал, а за то, что дал повод надеяться на исполнение самой заветной мечты. Я скрестил руки на груди, и он пристроился рядом со мной без всяких угрызений совести.

– Что это ты там высматриваешь? – поинтересовался Борька, бросив презрительный взгляд за перила и надув пузырь от жвачки.

Высматривать в реке действительно было нечего. Кроме того, что утки пропали без вести и прощания, вода осела и протекала узеньким грязным ручейком среди серой гальки, перемешанной с осколками, окурками и прочим мусором. Я угрюмо молчал.

– Мы тут все заметили, что ты частенько стал в школу ходить, – лукаво начал Борька. – Значит, чувствуешь себя хорошо, да? Умирать в очередной раз не собираешься?

– Пока не собираюсь, – процедил я сквозь зубы.

Мне страшно хотелось добраться до нашего двора, чтобы быть более защищенным и дать Борьке отпор, но я словно примерз к мосту, по которому то и дело со свистом проносился стальной ветер.

– Нас всех это, конечно, очень радует, – издевательски заверил меня Борька. – Только вот сдается мне, что на то есть своя причина. Не так ли?

Я все-таки заставил себя взглянуть на него. Борька смотрел на меня в упор с нахальной ухмылкой на немного посиневших губах.

– Думаю, ты подозреваешь, что это совсем не твое крокодилье дело, – выдал я.

– Крокодилье? – поморщился Борька. – Может, это и не крокодилье дело, но, несомненно, мое. Так как касается оно, очевидно, одного из членов Красного Квадрата.

Я не сразу понял, что он имел в виду. Отчасти потому, что мне и в голову не приходило причислять Варю к этой гнусной стайке. Но факт был таков, что жила она во втором подъезде, в этом Борька был прав. Меня слегка затошнило, и я резко отвернулся.

– Я бы на твоем месте не крутил воды, Воробей, – посоветовал Борька моей спине.

– Мутил, – автоматически пробормотал я.

– Что-что? – разозлился Борька, грозно запыхтел и толкнул меня в плечо. Я нехотя повернулся к нему. – Не строй из себя невесть что, ладно, сопляк?! Гляди тут, своими влюбляшками еще игру свою же испортишь!

Борька превратился во взъерошенного петуха, клевок которого попал с размаху прямо в точку. Я сжал кулаки.

– Откуда ты взял, что…

– Ой, ну не надо, ладно?! – взвыл Борька. – Думаешь, никто ничего не замечает? Посмотри хотя бы на свою же Гаврюшку-дурнушку, вожак так называемый! Что это на нее хандра напала, а?!

– Никакая она не дурнушка! – прикрикнул я строго и тут же осознал, что Борька прав.

Гаврюшка и вправду ходила сама на себя не похожая в последнее время. Как в воду опущенная. Но я упорно не хотел обращать на это внимания.

– Ладно, мне действительно наплевать на весь ваш амур-тужур, – закатил глаза Борька, и во мне загорелся жгучий стыд, за который мне снова же стало стыдно.

Можно было стыдиться чувства стыда? Как-то это сильно походило на нечто, что могли испытывать только взрослые. Мне стало совсем плохо.

– Но я не потерплю никаких левых маневров с вашей стороны, – продолжал Борька своим любимым раздраженно-скучающим тоном. – Давай сразу договоримся, что выдача военных тайн сразу ведет к окончанию игры. Причем в нашу пользу.

– Это еще почему? – проговорил я, пытаясь скрыть свои страдания.

– Потому что вы и так уйму времени у нас украли. Маялись столько месяцев непонятно чем.

– Вместо того чтобы разбивать друг другу окна камнями?

Борька наигранно вздохнул.

– Это было всего один раз, и то никто не может доказать, что это не было случайностью.

Он оттолкнулся от перил, обошел меня вразвалочку и направился в сторону дома. И только я намного расслабился, как он еще раз обернулся ко мне. На Борькином лице было какое-то нехорошее выражение. Словно он предвкушал что-то очень мерзкое, чему заранее был рад.

– Кстати, чуть не забыл! – выкрикнул он, и сразу стало понятно, что он затеял весь разговор только из-за последующих слов.

Он сунул руку в карман и достал оттуда смятый исписанный листок. Даже издалека я узнал на нем собственный почерк. Вся моя кровь скопилась где-то в районе живота, и голова закружилась.

– Я нашел это в снегу под твоим окном. Вынесло ветром, видно. – Он демонстративно всмотрелся в написанное со сдвинутыми бровями. – Дорогой папа, хотел рассказать тебе о том, какая у нас мерзкая погода, но потом подумал, что на дне океана сейчас уж точно не лучше, и поэтому…

Я шатнулся к Борьке на подкашивающихся ногах, и он спрятал письмо за спиной.

– Спокойно, спокойно! – улыбнулся Борька садистской улыбочкой. – Я же никак не собираюсь выставлять тебя на посмешище. Пока. Мне просто интересно. Ты и вправду думаешь, что твой папа сидит где-то в море и занимается жутко важным делом? И поэтому не появляется в твоей жизни уже столько лет?

К моим глазам подступили предательские слезы бездонной обиды и досады, и я сделал неловкое движение в сторону Борькиной руки, держащей сокровенное письмо. Он отпрянул от меня подальше, с легкостью царя зверей перед наступающим на него неуклюжим львенком.

– И пишешь ему письма… Каким образом он должен их получить, интересно? Но ладно, оставим это. Так как я все-таки желаю тебе добра, я считаю своим долгом открыть тебе глаза на горькую правду.

Я готов был сбросить Борьку с моста, только бы он заткнулся и вернул мне письмо, но конечности мои стали ватными, а голова все шла и шла кругом, и мне ничего не оставалось, как слышать и слушать.

– Весь двор знает, что папа твой просто-напросто сбежал от вас к другой бабе. Так мама сказала. Это даже никакой не секрет. То есть для тебя, видимо, да, но, слава богу, есть такие добрые люди, как я. Взял и ушел. Надоело ему. Вся эта бытовуха и все такое.

Обессиленный, я снова припал к ледяным перилам и вцепился в них, как в спасательный круг. Борька медленно обошел меня полукругом.

– Тут даже нечего стыдиться, – пожал он плечами. – Такое постоянно происходит. Это жизнь, Воробей, просто жизнь. Это право каждого, взять и уйти. Живешь ведь только один раз, что себя мучать? Правильно? И это, конечно, очень мило, что ты считаешь, что у твоего отца были какие-то героические и благие намерения, но… – Он цокнул языком и скорбно покачал головой. – Но это то же самое, что верить в Деда Мороза. В какой-то момент это становится смешным и только наносит непоправимый вред разуму. – Он впился глазами в мое окаменевшее лицо. – Я бы не говорил тебе всего этого, если не знал бы наверняка. Ты же мне веришь?

Я молчал.

– Твоя мама сама тогда плакалась всем кому попало. Прости. Всем, кто был готов слушать. Мама потом даже профилактически на папу позлилась какое-то время. Типа все мужики козлы и так далее. Так что правда в том, что отец твой просто смылся. Забудь его лучше, как он забыл тебя.

Собрав всю оставшуюся волю, я развернул себя лицом к грязному ручейку, еле журчащему внизу, и крепко закрыл глаза. Борька похлопал меня железной ладонью по плечу.

– Не хочу повторяться, но, видишь, тут нет совершенно ничего страшного или необычного, – слышал я как сквозь вату. – Такова жизнь, и чем раньше начнешь к ней привыкать, тем лучше. Вот, держи…

Я почувствовал, как мне засунули шуршащую бумагу в карман, потяжелевший сразу на несколько килограммов, и услышал удаляющиеся шаги.

Какое-то время я так и стоял с закрытыми глазами, вцепившись в парапет моста. А когда я открыл их, мир выглядел уже иначе.

Тетя Оля (мама братьев Тесла)

Стройная и вытянутая, как струна. Брюнетка с гладким каре и серьезными глазами за строгими очками. Сидит за стеклянным столом в выдержанной в нейтральных цветах гостиной и ни на секунду не сводит взгляда с собеседника.

Знаете, времена, когда завидовали каждому, кому удалось улизнуть из этой гниющей страны за границу, вообще-то прошли. Все кому не лень объездили уже полсвета и удостоверились, что поганые стороны имеются в любом месте. Где больше, где меньше, разумеется, но в целом… Просто тут больше мозгами шевелить надо, чтобы обеспечить себе достойный уровень жизни. С голоду-то не сдохнешь в любом случае. А если эти самые мозги имеются в наличии, то жить тут можно вполне сносно, я бы сказала. Более того. (Немного понижает голос.) Я бы даже сказала, что, так как в этой стране так много алкашей, лентяев и просто тупых кусков мяса, то тем, кто что-то из себя представляет, интеллигенции, воспарить над всем этим и чего-то достичь вполне реально. (Элегантно откашливается и снова говорит громко и четко.) Так с какой стати мне благоговеть перед этими французами несчастными? Может, еще поблагодарить их за то, что они снизошли до нашего недостойного соседства? Как мы можем в любой момент взять и уехать куда захочется, так и они могут жить где им приспичит. Мне-то что? (Дергает прямыми плечами.)

Господи, кто такие русские? Что такое вообще быть русским? Где родился, там и живешь, та культура тебя и формирует. Зачем цепляться за какие-то надуманные идеи, идеалы бредовые? Да даже язык. Кому он нужен-то? Ну, не сможешь ты «Братьев Карамазовых» в оригинале прочитать, беда-то какая! Зачем себе жизнь усложнять всем этим? Главное – быть успешным в своем деле. Какая разница, кем ты себя при этом ощущаешь или на каком языке думаешь? Бзик какой-то. Мне ближе те, кто вливается в общество, в котором они находятся, делают карьеру и заставляют себя уважать. А не нытики и идеалисты несчастные с их пыльными принципами. И что с того, что они приперлись? Чтобы тут все сначала начинать? С нуля? Не понимаю я. (Пошатывает ладонью перед лицом и снова опускает ее на стол.)

(Нервно смеется.) Только пощадите меня со всем этим бредом, умоляю вас. Какие корни? Какие устои? Это же все сказки! Навязываемые непонятно кем. А, кстати, ну да, они же еще и в церковь бегают как ненормальные. Из того же разряда. С ними надо телешоу снимать: «Как угробить себя и своего ребенка из благих побуждений». Ладно сами притащились в эту клоаку. Но ребенку-то зачем будущее портить?

(Взгляд коротко мутнеет.) Ну да… сказала… но… Но я сказала, если мозги есть. А у них мозгов нет. Для них эта несчастная страна – это неизбежная клоака.

(Глаза сужаются, а губы превращаются в тонкую линию.) Почему мозгов нет? Да потому что они сюда приперлись. Как можно было из Парижа… (Судорожно сглатывает слюну.) из Парижа… (Бросает полыхающий взгляд и резко встает.) Ладно, оставьте меня просто в покое, хорошо?!

Глава 9

Кризис

Простояв на мосту и чуть не околев окончательно, я понял, что идти домой не могу. Поэтому я решил спуститься вниз к засохшей реке. Обеденное время уже закончилось, а послерабочее еще не началось, так что людей на улицах было мало, и подобрать мгновение без свидетелей было несложно.

Сперва я скинул рюкзак на странно хрустнувшую гальку, словно крокодил, перемоловший зубами нежданную добычу. А потом сам перебрался за перила, повис, ухватившись за нижний край, и прыгнул вниз. Лететь пришлось немного дольше, чем я ожидал, и, приземлившись, я не смог удержать равновесие и упал на локти, спрятав голые ладони. На это у меня еще хватило ума и реакции. Вблизи усеянная острыми углами разноцветного стекла, окурками, шприцами и прочими отбросами цивилизованного мира галька выглядела зловеще, как минное поле в колючей проволоке. Раньше мне понравился бы преломляющийся в осколках зимний свет, но теперь мне было все равно.

Кряхтя, я поднялся на ноги, краем глаза отметил порванные на коленках штаны, взял свой рюкзак и уселся спиной к влажной каменной стене в самом темном месте под мостом. Хотя я спустился всего на пару метров, жизнь наверху казалась совершенно отдельной и меня не касающейся. Прохожие цокали по мостовой, машины с ревом выпускали свои выхлопные газы, а дети беспечно смеялись.

Я закрыл глаза и коснулся затылком неровных камней. Сперва я был уверен, что запла́чу, стоит только дать себе волю, но слезы отказывались наворачиваться на глаза. Мне хотелось понять, что со мной происходит, ткнуть пальцем в обиду на Борьку, на проклятый бабинец, на ветер, вынесший мое письмо на общее посмешище, в конце концов на папу… Но я чувствовал только ужас и пустоту, что было для меня полностью новым ощущением. Настолько кошмарным, что я противился тому, чтобы в нем разбираться. За долю секунд мир потерял все свои краски и смысл.

Я сидел, и мне казалось, что нет никакой разницы, буду ли я в дальнейшем ходить в школу, перечитывать любимые книги, рисовать, ходить в гости к друзьям или просто продолжу сидеть в одной позе до бесконечности и таращиться на противоположную стенку. Полное безразличие должно было быть естественным выводом этого обессмысленного мира.

Меня более не интересовал секрет Ляльки Кукаразовой и ее посетителей, потому что будь он даже воплощением моих самых отважных грез, он не имел более никакого значения. Я вспомнил Женю из больницы, который думал о смерти, и что-то больно укололо меня в грудь. Если жизнь была бессмысленна, то смысла не было и в смерти. Была только безграничная пустота. Пустота, пустота, пустота.

Губы мои все же дрогнули, и я крепко прижал ладони к ледяному лицу. Все тело передернуло мощным всхлипом, но я подавил порыв заплакать в голос. Меня никто не должен был обнаружить. Тогда нашли бы маму, и она принялась бы утешать меня. Но она не смогла бы меня утешить. Потому что отныне никто не мог меня утешить. Впервые я понял, что такое одиночество. Подлинное и беспросветное.

Всего несколькими предложениями Борька сумел посеять во мне сомнение. С неким удивлением я осознал, что никогда ранее не испытывал этого чувства. И тут оно появилось как гром среди ясного неба. Как громадный слизняк, выползший из-за угла и затмивший своим жирным, неприглядным телом солнце. Не зубастый и не когтистый, а просто склизкий и огромный, тихо подавляющий все остальное.

«Что, если он станет еще больше, этот слизняк?» – подумал я с ужасом. Хотя трудно было себе представить более черное состояние, чем то, в котором находился сейчас я. Папа… Одна мысль о нем доставляла мне удушающую боль. «Он предал меня», – думалось мне само собой, хотя я сопротивлялся всеми силами подобным мыслям. «Он предал меня и маму. Он предал всех на свете. Всех на свете».

И тут слезы наконец покатились по моим щекам, как водопад из колючих льдинок.

Меня нашли, когда уже начало смеркаться. Я был совсем окоченевшим и околевшим и не смог сам забраться обратно наверх. Что и в бодром состоянии оказалось бы весьма сложным ввиду отсутствия лестниц. Около моста скопилось немало народу, и вскоре подоспели пожарники с сиреной.

Тут я немного очнулся. Все-таки не каждый день становишься виновником такой суматохи.

Пожарники выудили меня из моей добровольной темницы и хотели уже везти на обследование в больницу, как я окончательно ожил. Куда-куда, а в больницу я точно не собирался отправляться. При одной только мысли о холодных, пустых коридорах, Женьке и Дараганово, которого мне тогда наверняка было бы не миновать, мне стало дурно. Так что я подловил подходящий момент, когда толпа рассосалась, а пожарники были отвлечены никак не поддающейся выдвижной лестницей, и смылся в ближайший подъезд.

Мне было стыдно за такое неблагодарное поведение, но объясняться перед мамой мне казалось чем-то невозможным. Переждав недолгий переполох, последовавший за обнаружением пропажи спасенного, легкие ругательства в мой адрес и отъезд пожарной машины, я шнырнул на улицу и украдкой пробрался до своего двора.

Мама с работы еще не вернулась, и квартира встретила меня холодной темнотой. В одно мгновение она стала мне чужой и даже противной. То, что раньше напоминало мне о папе и грело сердце, теперь вызывало тошноту, а все остальное свидетельствовало о нашей с мамой покинутости и о некоем вселенском несчастье.

У меня не нашлось сил приготовить ужин, а потом сидеть за кухонным столом и смотреть маме в глаза, так что я быстро отпарил руки и ноги и улегся в постель. За окном шел неспешный снег, а с полок на меня вопросительно смотрели книги и различные фарфоровые и глиняные зверюшки. Я отвернулся к стене. Они не радовали меня. Меня ничто более не радовало. Как ту грустную собаку на черно-белой фотографии над моей постелью. Хотя у нее-то наверняка еще была надежда. У собак всегда оставалась надежда на то, что появится хозяин, и все станет хорошо. Даже в дождь, холод и голод, даже когда они следующие по очереди на усыпление в приюте. Я это знал. Я знал собак. Поэтому себя мне было в данный момент жальче, чем эту собаку в окружении луж.

Поплакав вдоволь, я нехотя провалился в сон с отвратительным и доселе незнакомым мне чувством, что лучше бы больше и не просыпаться.

Что-то холодное коснулось моего полыхающего лба, и я, вздрогнув, распахнул глаза. Было темно и тихо, и свист моего порывистого дыхания пульсировал в этом пустом пространстве.

– Что случилось? – послышался взволнованный голос мамы вблизи и издалека одновременно.

Медленно очертания моей комнаты вырисовывались во мраке. А с ними возвращались и воспоминания. В груди больно защипало. Все было именно так, как я и предполагал. Просыпаться было противно и даже ужасающе, потому что за время сна ничего не изменилось.

Мама убрала ладонь с моего лица.

– Ты весь горишь! Когда ты успел так разболеться?!

Она была не на шутку взволнована, и меня начали одолевать угрызения совести, так как я только совсем недавно клялся, что никогда больше не буду пугать маму. Но свои переживания мне, тем не менее, казались значительнее и серьезнее. Оказывается, слизняк сомнения имел и эгоцентричные свойства. Я отвернулся к стенке.

– Мам, можно я просто посплю? Ужасно спать хочется…

Мама не сразу вышла из комнаты. Я чувствовал, как она озабоченно всматривается в мою спину и мучается. Я стал демонстративно сопеть, и спустя некоторое время старательно тихие шаги проскрипели по старому паркету. Закрывшаяся дверь отрезала меня от мамы, но я как наяву видел ее перед собой, сидящую и устало плачущую на кухне.

На следующее утро температура не спала, и мне вызвали врача вопреки всем моим протестам и угрозам. Врач был мужчиной среднего возраста и выдающейся худобы. Плечевые кости и лопатки выделялись даже сквозь каштановый пиджак, а суставы округлялись фиолетовыми холмами на бледных, длинных пальцах. Тем не менее лицо его не выглядело пугающе острым или изможденным. Может быть, благодаря черной короткой бороде, плавно переходящей в такие же черные и жесткие волосы. Под его большими глазами синели следы бессонных ночей, которые только подчеркивали их необыкновенно глубокий зеленый цвет.

Он осмотрел меня с головы до ног, пощупал живот, послушал легкие, заглянул в рот, уши и глаза. Когда наши взгляды встретились, я испугался. Обычно врачи никогда не смотрели мне в глаза. То есть смотрели, конечно, но только чтобы определить сужение или расширение зрачков и тому подобную чепуху. Они никогда не пытались заглянуть мне в душу. А этот совершенно определенно пытался что-то по ним прочесть. Я прикрыл веки.

– Все образуется, – устало вздохнул врач и погладил меня по верхней части руки.

От неожиданности меня аж передернуло. Нет, он определенно был каким-то необычным врачом.

– Побольше отдыхай и пей много горячего шоколада, – сказал он и поднялся со специально поставленного для него стула рядом с моей кроватью.

– Но что это с ним? – встревоженно спросила топчущаяся с ноги на ногу мама.

Хотя я лежал в постели, мы еле помещались втроем в моей каморке. Врач оказался еще и высоким, так что, несмотря на худобу, хорошо заполнял собой пространство. Он вежливо указал маме на дверь, молча предлагая продолжить разговор уже без лишних свидетелей. Я не обиделся. Ничего такого особо интересного я услышать не мог. Я и так знал, что не помру от отчаяния, хотя перспектива дальнейшего времяпровождения на этом свете меня не сильно радовала.

Из коридора донесся полушепот. Взволнованный мамин и успокаивающий врача. Я не мог разобрать слов, но, судя по интонации, мама не верила, сомневалась и переспрашивала, а врач упорно настаивал на своем. В конце концов, мама сдалась, они распрощались, и входная дверь с неуместно веселым бряканьем колокольчика закрылась за нашим посетителем.

Спустя некоторое время мама снова зашла ко мне с кружкой дымящегося какао и присела на краешек кровати, хотя стул все еще стоял посреди комнаты. Мы молчали, но все ее тело то и дело напрягалось от вопросов, рвущихся наружу. Так мы посидели, грустно созерцая душевные бури друг друга и не произнося ни слова. Напоследок мама погладила меня по голове и со вздохом исчезла.

Вскоре нагрянул Василек и весело сообщил мне, что какой-то дяденька, похожий на исхудавшего породистого коня, не дождавшись лифта, взялся спускаться по лестнице, запутался в своих же ногах и кубарем скатился прямо на половик Татьяны Овечкиной, ударившись при этом головой об дверь. К счастью, госпожа Овечкина оказалась дома и после первого перепуга взялась отпаивать полуживого, свалившегося с небес гостя мятным чаем. Я невольно улыбнулся.

– Все-таки умеет наш лифт вовремя не приехать, – сказал я.

– О, это все из-за лошади! – воскликнул Василек, и улыбка мигом пропала с моего лица.

Я торопливо отвел глаза, но Василек не заметил резкого перепада моего настроения и продолжал щебетать.

– Она снова катается туда-сюда, и теперь лифт застрял между первым и вторым этажом. Наверное, она что-то не то нажала случайно.

Думать о черной лошади, нажимающей кнопки в лифте, мне не представлялось возможным. Слишком болезненно этот образ отзывался сейчас в моем сердце. Меня словно носом тыкали в нечто на веки утерянное. Я больно закусил губу.

– И еще! – торопился Василек сообщить мне побольше новостей, заметив мое кислое настроение. – Мирон пропал!

Это, разумеется, зацепило мое внимание. В непризрачности Мирона пока, к счастью, сомневаться не приходилось.

– Что значит, пропал? – строго спросил я.

– Пропал – и всё, – пожал плечами Василек и поправил дуршлаг на голове. – Я уже третий день не могу найти его.

– А где ты его искал?

Василек посмотрел на меня, как на слегка помешавшегося.

– В его квартире, конечно, – пояснил он. – И на чердаке. Мистер Икс тоже говорит, что не видел его.

Мне снова стало плохо. И от рассказов Мистера Икса, и от факта пропажи того, кто мог бы меня развеселить лучше всех остальных. Я съехал в полулежачее положение и натянул одеяло до самого носа. Василек явно списал мою подавленность на болезнь и предпочел далее бодро орошать меня своими историями и стишками. Я слушал его краем уха, а мой взгляд то и дело зависал на дуршлаге, притягиваемый им как магнитом, и в первый раз в жизни я заметил, что завидую Васильку.

Вслед за Васильком ко мне подтянулись и остальные ребята подъезда. Не хватало только Гаврюшки, и я долго не решался спросить о ней, заранее опасаясь ответа. Но в конце концов Макарон сам завел разговор о сестре.

– Уже который день где-то шляется, – отчеканил он словами своей мамы.

Макарон решался вставлять словечки и фразы тети Светы только в ее отсутствие и всегда выглядел при этом неумелым актером. Почему-то взрослые говорили очень много всего такого, чего не хотели слышать из уст своих чад.

Я припомнил, что до определенного возраста просто принимал эту несуразицу за данность и относил подобную речь к сугубо взрослым привилегиям типа сигарет, алкоголя и кофе. Но в один прекрасный день в моей голове что-то щелкнуло, и я понял, что нас, детей, держат за дураков. За маленьких неполноценных идиотов, которые должны еще дозреть до того возраста, в котором им разрешатся разного рода извращения.

Тогда этот взрослый говор мигом потерял для меня какую-либо привлекательность и вызывал только сожалеющую ухмылку. Самое прекрасное в этом чувстве было то, что всякие тети Светы и тети Юли ничего не подозревали о нашем детском превосходстве. Им и не приходило в их крашеные головы, что мы вовсе не жаждем стать такими, как они. Рабами своей мнимой свободы.

– Пропадает где-то до самого ужина, – приподнял одно плечо Макарон. – А потом возвращается вся какая-то задумчивая и грустноватая. Сидит и ни с кем не говорит, а потом идет спать.

При мысли о грустной Гаврюшке что-то сжалось в моем горле. Оказывается, я ужасно соскучился по своей некогда верной подруге. Я прямо видел ее перед собой, как она теребит свои фенечки, отвернувшись к стене под одеялом и не смыкая глаз.

– И что, никто ее не спрашивает, где она была? – спросил я беззаботного брата.

– Спрашивает, конечно! Мамка каждый вечер ее, как лимон, выжимает. Ругается, кричит, что дочь в шлюху превратилась, которая по подворотням шляется.

Мне было интересно, мне ли одному заметно, что уже второй раз употребленное слово «шляется» просто никак не клеится к целеустремленной, вечно занятой Гаврюшке.

– А Гаврюшка что-нибудь отвечает? – грозно процедил я.

– Не-а, – почесал Макарон голову. – Только, что у нее дела какие-то. А мамка орет, что рановато дурью переходного возраста маяться, что учиться надо.

– Так Гаврюшка же хорошо учится, – вставил Пантик.

– Ну да, – согласился Макарон. – Но за что-то же надо зацепиться.

Мы впали в растерянное молчание. Всем было предельно ясно, что никакие любовные истории в подворотнях Гаврюшка не крутит. Несмотря на то что ничего иного мама ее себе представить не могла, хотя даже во внешности дочки не было и намека на тот самый ужасающий период жизни.

– Ну а ты-то, ты ее не спрашивал ни о чем? – обратился я к Макарону.

– Что ты пристал-то, – взъелся он вдруг. – Молчит она на все вопросы, сказал же! Могу прислать ее к тебе на допрос, как к вожаку.

– Нет, не надо! – испугался я. – Пусть придет, когда… если сама захочет…

Но Гаврюшка не пришла ни в тот день, ни на следующий, ни на третий.

Я радовался, когда ко мне заглядывали ребята, слизняк в моей душе тогда становился меньше. Прятался где-то в темных уголках, пока я смеялся и дурачился с друзьями. Но стоило им уйти, как он снова выползал и занимал своим противным телом все пространство моих мыслей. И тогда на его фоне я думал о пасмурном небе, о Джеке, о Мироне, о Гаврюшке… и о папе.

Сколько я ни пытался запретить себе этого, я все больше и больше думал о папе.

Она пришла как раз тогда, когда я был один и уже, наверное, час рассматривал корешки до боли знакомых книг на полках, так и не решаясь позволить себе взяться за какую-нибудь из них и использовать ее как меч против чудовищного слизняка. Я услышал ее голос, вежливо здоровающийся в коридоре с мамой, и еле уловимый запах теплого яблочного пирога, способный устранить почти все душевные проблемы. Сердце мое так сильно заклокотало, что слизняк сам по себе частично с него свалился, и я судорожно попытался прикрыть одеялом старую пижаму с ежиками. Раздался символический стук в дверь, и в комнату зашла мама.

– К тебе тут гости пришли, – сообщила она с немного удивленным видом. В руках ее солнцем светился яблочный пирог.

Я не успел ничего ответить своим пересохшим ртом, как она отошла в сторону, и я на пороге увидел…

– Варя! – воскликнул я.

– Здравствуй, – деловито кивнула она. – Надеюсь, я не сильно помешала?

На ней было опрятное темно-зеленое платье, над которым наверняка за ее спиной смеялись другие девчонки в классе, а на шее на серебряной цепочке сверкала подвеска в виде ласточки. За ней была тьма коридора, а перед ней был один свет и запах яблок.

– Да нет, – улыбнулся я дернувшимися уголками рта. – Я тут, честно говоря, не особо занят.

– Это уж точно, – пробормотала мама, и я бросил ей укоризненный взгляд.

– Я принесла уроки, – обратилась Варя к маме, указывая на свой тяжелый портфель. – А то уже много всего накопилось важного.

Мама одобрительно кивнула и немного расслабилась. Пообещав принести нам по кусочку пирога и благословив на занятия, она ускользнула на кухню, и мы остались одни. Я не мог оторваться от Вариных серых глаз, светящихся на ее белом лице, а она в некой нерешительности стояла как вкопанная и тормошила ручку портфеля.

– А, прости! – спохватился я и указал на стул. – Присаживайся, пожалуйста!

Варя облегченно уселась и стала рассматривать мое царство.

– Красиво тут у тебя, – вынесла она через некоторое время свой вердикт. – Интересно. Я тоже хотела бы такую комнату. Но мне многие книги пришлось оставить в Париже.

Она горько вздохнула.

– Я могу дать тебе книги! – обрадовался я. – Выбирай какие хочешь!

– Хорошо, – серьезно сказала Варя. – Спасибо. Я тогда потом посмотрю. Ты лучше расскажи, как ты себя чувствуешь.

Ежики на пижаме с каждой секундой все больше кололи мое достоинство, но попросить Варю выйти, чтобы я мог переодеться и встретить ее как полагается я был не в состоянии. Приходилось играть роль болеющего, валяющегося во вседозволенности.

– Лучше уже, лучше, – заверил я ее. И, по крайней мере, на тот момент я не врал. – Температуры уже почти нет. Пустяки…

– Ну и слава богу, – все так же серьезно отозвалась Варя. – В школе-то все решили, что тебя директриса до нервного срыва довела. Она даже к нам в класс приходила, почти что признала свою вину, смотрела на всех одновременно и вталкивала о том, что больным помогать надо. Жалеть, поддерживать…

Я скис. Все-таки быть выставленным хворающей недотрогой было не очень приятно. Особенно перед Варей.

– И еще она сказала мне лично, чтобы я передала тебе, что ты не должен писать контрольные работы сейчас. А только тогда, когда тебе будет удобно, – продолжила Варя торжественным голосом. – Но я все равно решила тебя навестить и заранее принести уроки.

– Да, да, спасибо… – отрешенно пролепетал я.

Мне вдруг стало безумно приятно от того, что директриса обратилась именно к Варе. Словно та была моим особо близким другом. Ежики перестали так сильно колоться, и я расплылся по кровати. Образно говоря, разумеется.

Мама принесла нам чай и два блюдечка с пирогом, и Варя серьезно взялась за дело. Сначала я впитывал каждое слово, произнесенное ее голосом, но потом мысли мои стали разлетаться и вырисовывать поля, усеянные одуванчиками в инее, совместные чтения сказок и прочие прекрасности.

– Ну вот, наверное, и все, – резко закончила Варя и встала.

Я было рванулся тоже вскочить на ноги, но вовремя вспомнил о клетчатой заплатке на пижамных штанах и застыл в почти что невесомом состоянии.

– Ты лежи, лежи! – замахала на меня рукой Варя. – Главное, набирайся сил. А то директриса совсем какая-то запуганная была. Жалко ее даже стало.

Она собрала свой портфель и коснулась дверной ручки. Мне хотелось попросить ее остаться, но в то же время я почувствовал некое облегчение от предстоящего уединения.

– Знаешь, я тогда обещала прийти на ваше собрание, – прозвучал вдруг издалека ее смущенный голос. Варя отвернулась и говорила, казалось, с книжным шкафом. – Но я думаю, что пока еще не пришло время. Вот потом… После вашей… игры…

– Это не совсем и игра, – удивленно услышал я сам себя как бы со стороны. Словно отвечающему за меня вовсе и не были знакомы душевные мучения последних дней. – Да, ты права, лучше потом…

Варя взглянула на меня напоследок, улыбнулась и оставила меня одного в урагане мыслей, вырывающихся из темницы, в которую я их собственноручно запер.

Одно только обстоятельство, помимо ежиков на пижаме, омрачало Варин визит. Я был уверен, что стоит этой новости просочиться сквозь стены, пролезть через замочные скважины и спуститься по чугунным перилам лестничной клетки, как наша с Гаврюшкой дружба треснет так, что склеить осколки будет уже невозможно. В том, что она обо всем узнает, можно было даже не сомневаться. Тайны разлетались по нашему двору быстрее призраков по английским поместьям.

И когда Гаврюшка возникла в моей комнате, окутанная мраком сумрачного тумана, давящего на окно, я подумал, что вижу отголоски своих не успевших улетучиться снов. Она неподвижно сидела на стуле и смотрела на меня, пытающегося стряхнуть ватную облачность и вынырнуть на поверхность сознания. Я не стал спрашивать ее, откуда она появилась, кто ее пустил и как долго она уже здесь находится. Все слова казались мне пустыми и бессмысленными.

Она пришла ко мне. К тому, к кому она имела право никогда больше не приходить. И, может быть, это был последний раз. Я жадно всматривался в ее лицо, чтобы на всякий случай запомнить каждую веснушку, каждый изгиб ее глаз и губ. И уже сейчас готов был начать скучать по своему другу.

Она заговорила первая. Конечно.

– Я сделала тебе талисман, – тихо сказала Гаврюшка и достала из кармана пестрый плетеный браслетик с воробьиными перьями. – На счастье… Против всякой гадости. А то что-то ты в последнее время часто по больничным койкам валяешься.

Она протянула мне подарок, и как только я коснулся кончиками пальцев невообразимой мягкости пуха воробьиных перьев, улыбка растеклась по моей задерганной душе. Дремлющий слизняк встрепенулся и насторожился, и льды треснули и поплыли по моим венам.

– В этот раз я даже не был в больнице, – проговорил я сквозь щекочущее горло ликование. – Решил просто подумать, отдохнуть.

– Ну и? Додумался до чего-нибудь? – поинтересовалась Гаврюшка.

Я пожал плечами и нацепил браслет.

– Не знаю даже. Иногда мне кажется, что додумался, иногда – что тут особо додуматься ни до чего нельзя. А надо просто подождать, пока он сам снова уползет.

– Кто он? – насторожилась Гаврюшка.

– Слизняк, – поведал я ей. Она заслуживала честности более, чем кто-либо другой, и я решил поделиться с ней самым сокровенным.

Подумав, Гаврюшка медленно кивнула.

– Да уж, у каждого свои слизняки, которые не хотят уползать. Но я знаю что-то, от чего твой слизняк шарахнется, как от соли.

Я перестал рассматривать свой подарок на запястье и впился глазами в лукаво ухмыляющуюся Гаврюшку. Она встала, а на улице вдруг совсем стемнело и звезды зажглись заговорщическим сиянием.

– Пора вставать, Воробей, – сказала она и открыла дверь. – Все уже на чердаке.

Встретили меня как доблестного воина, вернувшегося с поля боя. Ребята ликовали и прыгали по диванам, привидения вместе с Фрэнком устроили гул и грохот по углам, а пламя двенадцати свечей танцевало в безветренном помещении.

Я уселся на свое царское место и осмотрел взъерошенную стаю. Отсутствие Мирона неизбежно бросалось в глаза. И дело было не только в том, что Мирон был столь яркой личностью, что обычно заполнял собой все пространство. Дело было в том, что в настоящей стае болезненно ощущалась нехватка любого звена. Только все вместе мы превращались в одно пульсирующее целое, способное свернуть горы. И сейчас, без Мирона, мы были надтреснутым организмом. Сердце мое сжалось при мысли о том, что он рыскает где-то там по промозглому февральскому мраку совсем один.

– Ну, рассказывай же! – не выдержал Василек. – Ты обещала все рассказать, как только поднимется Воробей! Вот он, здесь!

Переполох медленно утихал, и Гаврюшка прикрыла веки, как бы уйдя в себя, чтобы набраться мужества и нужных слов для предстоящей истории. Бывает такое, что начнешь рассказывать, а спустя всего несколько фраз замечаешь, что слоги, предложения и образы не клеятся, и хочется уже просто замолчать и заплакать, потому что все повествование пошло комом, и уже ничего не вернуть и не исправить. Но теперь я отчего-то был уверен, что как бы Гаврюшка ни рассказала то, что должна была рассказать, это, во всяком случае, подняло бы во мне бурю.

– Вы наверняка не раз думали о том, где я пропадала в последнее время, – проговорила она в окончательно наступившей тишине и в свете мерцающих свечей. – Так вот, я была в приюте.

– В детдоме?! – выпалил я. Мирон все же прочно держал поводья моих мыслей.

– Нет, конечно, – усмехнулась Гаврюшка. – В городском питомнике я была. Собак гулять выводила, вольеры мыла…

Мы в некотором недоумении переглянулись с остальными ребятами. Выгуливать собак было, несомненно, благим делом, но представить себе, каким образом это относится к Ляльке Кукаразовой, было трудновато.

Гаврюшка, разумеется, мигом уловила разочарованно-расстроенное настроение и закатила глаза.

– Все не просто так, – фыркнула она. – Там работает тот, кто то и дело наведывается в гости к нашей колдунье. Я выследила его…

– Неужто сам Франкенштейн?! – Макарон прямо-таки подпрыгнул на месте.

– Никто иной, – удивилась Гаврюшка. – А как ты…

– Я заметил, что он каждый раз подходит к Мистеру Иксу и Мистеру Игреку, и что те как-то особенно на него смотрят, – гордо задрал подбородок Макарон.

Я в растерянности поморгал. Неужели я, даже лежа дома, а не в какой-то больнице, мог настолько оторваться от дворовой жизни, что другим приходилось в отдельности объяснять мне подробности, вполне очевидные для остальных. Гаврюшка заметила мое расстройство.

– Он вовсе не Франкенштейн, – сказала она серьезно. – Сначала я так думала. Потом перестала. Затем решила, что он намного хуже. А теперь… В общем, слушайте…

И даже привидения затаили свое ледяное дыхание.

Его лицо и руки были пронизаны шрамами, как сухая земля лабиринтом трещин. И за этой маской совершенно невозможно было разглядеть его истинные черты. Они даже вполне могли быть складными и, более того, привлекательными, но так уж человек устроен, что скорее видит черное, чем белое, скорее уродство, чем красоту.

Вопреки всякой логике он не отрастил длинные волосы, за которыми можно было хоть частично спрятать свою безобразность, а остригся почти налысо, и короткий желтоватый ежик шипами торчал на его голове. Когда он ходил по улицам, за него цеплялись взгляды прохожих, обычно направленные на витрины или на самих себя, а дети тыкали в него пальчиками, по которым взрослые, шикая, хлопали.

У него не могло быть другого прозвища. Это Гаврюшка поняла, как только увидела его. Сперва она ощущала одно лишь отвращение и даже некую ненависть за то, что он осмеливался ступать в их двор и распугивать птиц. Но вскоре она заметила, как он гладил собак и как собаки смотрели ему в глаза каким-то странно знающим взглядом, словно они хранили какую-то общую тайну. Они принюхивались к шрамам на его руках и еле заметно склоняли мохнатые головы. А Гаврюшка бросалась к ним, как только тяжелая дверь подъезда захлопывалась за Франкенштейном, и пыталась вычитать что-то в их спокойных собачьих глазах. Но, как и полагается, собаки умели не выдавать чужих секретов.

Так что Гаврюшке ничего не оставалось, как мысленно попрощаться с семьей и друзьями и отправиться по следам впечатляющего гостя. Буквально пару недель тому назад Гаврюшка просто махнула бы рукой на такую рискованную затею, но теперь ей нечего было терять. Вернее, так она решила. Что ей больше нечего было терять. И укутавшись по нос в колючий шерстяной шарф, она бежала по грязно-белым мостовым, чтобы поспеть за своим свидетелем.

Шли они долго. Так долго, что Гаврюшкины носки начали промокать, несмотря на сравнительно новые сапоги, а пронизывающий ветер посвистывал в ушах, невзирая на шапку, которую она натянула так, что еле видела перед собой дорогу. Они шли мимо спящих домов, каналов и станций метро, мимо бездомных собак и бездомных людей, мимо серых подъездов и мимо серого неба. Пока многоэтажки не стали выше и реже и вместо станций метро не появились платформы с просвистывающими электричками. Гаврюшка уже давно бросила запоминать дорогу и надеялась только на эти самые станции, по которым уж как-нибудь смогла бы сориентироваться, если, конечно, ей суждено было отправиться в обратный путь.

Франкенштейн шел быстро и целеустремленно, не оборачиваясь и не оглядываясь по сторонам. И через некоторое время преследования Гаврюшка заметила, как сама расслабилась и поддалась своим мрачным думам. Мешали ей лишь холод, ветер и усталость, которые все-таки заставляли ее вырываться из плена мыслей и нагонять жертву.

И только когда Франкенштейн внезапно остановился у закрытых ворот посреди длинного шаткого забора, Гаврюшка окончательно очнулась, испугалась и замерла. Вокруг нее стоял рокот собачьего лая и дребезжания железных клеток. Ворота открылись со скрипом ржавой пилы, лязгнувшей своими зубьями, и проглотили в один миг того, за кем она следила так невыносимо долго. Гаврюшка тихо вскрикнула, бросилась к закрывающейся двери и еле успела задержать ее до того, как она захлопнулась. «Городской приют» – гласила небрежная надпись, сделанная не то мелом, не то старой белой краской на шелушившейся, как сухая рыба, поверхности.

Приоткрыв ворота ровно настолько, что можно было протиснуться, она проскользнула вовнутрь, и ржавый скрип снова резанул по ее ушам. Во все стороны тянулись бесконечные ряды вольеров, по которым с ревом и воем носились дворняги, а земля была устлана зловещим слоем темнющей вязкой грязи. Гаврюшка вся покрылись мурашками под своим толстым пальто. Ни с того ни с сего она поняла, что ей все-таки есть что терять, будь то хоть теплое местечко под одеялом.

«Может, на этом и хватит сегодняшних откровений? – взмолилась Гаврюшка и попятилась обратно к выходу. – Зря, зря, зря я…»

И тут она заверещала пуще всех приютских собак, вместе взятых, потому что на ее плечо опустилась тяжелая ладонь, и Гаврюшке не надо было гадать, кому она могла принадлежать. Одним отчаянным рывком она вырвалась из цепкой хватки и плюхнулась на четвереньки в грязь.

– Ну, зачем же ты так, девочка? – прозвучал раздосадованный голос за ее спиной. – Как тебя тут теперь отмыть? Думаю, не захочешь вместе с собаками из шланга поливаться.

Гаврюшка в припадке животной паники перевернулась лицом к своей погибели и закричала пуще прежнего. Франкенштейн наблюдал за ней в недоумении. Внезапно Гаврюшка заставила себя прекратить полоумничать и барахтаться в грязи. Даже сквозь шрамы она разглядела отнюдь не злобное выражение лица Франкенштейна. Светлые глаза его были уставшими и расстроенными, немного удивленными, но не гневными.

– И что мне теперь с тобой делать? – устало спросил он вымазанную с головы до ног гостью. – Ты ж еще сейчас замерзнешь и хватанешь простуду.

– Хватану, наверное, – стыдливо пробормотала Гаврюшка и, оглядевшись, покачала головой. – Боже мой, какая я свинья…

Франкенштейн подступил к ней, выбирая наименее глубокие места, как в болоте, и поставил на ноги. Гаврюшка с удовольствием бы утонула в том самом месиве, из которого ее достали.

– Простите, – протянула она понуро.

– Это ты у себя прощения проси, – вздохнул Франкенштейн. – Пошли, что ли, сохнуть?

Так Гаврюшка познакомилась с охранником приюта и уже вскоре распивала чай в его будке. Звали Франкенштейна Захар Севастий.

В первый же день она напросилась волонтером в питомник, уверив господина Севастия, что родители ее в курсе происходящего и уже даже написали ужасно официальное письменное согласие, которое она должна не забыть принести.

Господин Севастий с расположением относился к новому малолетнему волонтеру и с особой радостью рассказывал Гаврюшке про характеры своих многочисленных подопечных. Собаки обожали его. В какой-то момент Гаврюшка даже засомневалась, что они были бы рады найти хозяев и уехать от своего покровителя. Шрамы его быстро перестали пугать ее или попросту привлекать внимание. Гаврюшка воспринимала их как неотъемлемую часть черт лица господина Севастия и сперва даже забыла спросить, откуда они взялись. А когда она все-таки задала ему этот вопрос, не успела заметить болезненную перемену выражения его глаз, так как была окликнута другим волонтером.

Гаврюшка быстро привыкла к тягучей грязи и холоду, вечно царившему в приюте, и бежала сюда, уже почти позабыв о своей миссии. Дома она терпела мамины насмешки и истерики и стойко отмалчивалась на все вопросы со стороны братьев. Но день, когда ей суждено было узнать страшную правду, настал с судьбоносной неотвратимостью.

И исходила эта правда из уст того самого худощавого волонтера, который как-то раз помешал моменту откровения.

– Так его те же самые собаки покусали, – выпалил веснушчатый парень, приподняв брови. – Это же все знают!

Представление о том, что какая-либо собака могла испытывать к Захару Севастию хоть мало-мальски негативные чувства, было настолько несуразным, что Гаврюшка невольно рассмеялась.

– Не веришь, не верь, – обиделся волонтер и сплюнул. – Но у него вовсе не светлое прошлое. Все это знают, все! Он этого не скрывает!

Смех Гаврюшки застрял где-то на полпути. Ей показалось, что серое небо еще более сгустило мрачность и тяжелым гнетом нависло над ними. Ей не хотелось произносить напрашивающихся слов, но они сами сползли с губ.

– Что он не скрывает?

– А то, что он раньше был догхантером!

– Кем-кем? – не поняла Гаврюшка, хотя ее уже затрясло мелкой дрожью.

– Охотником на собак, – еле заметно закатил глаза всеведущий волонтер. – Отлавливал дворняг на улицах, короче.

– И что с ними делал? Привозил в приют? – с некой отчаянной надеждой спросила Гаврюшка.

Но волонтер снова усмехнулся и небрежно покачал головой.

– Нет, я же не зря сказал, охотник. Обычно охотники подстреливают дичь не для того, чтобы дома ее выходить и держать в качестве питомцев. А догхантеры… Они по-разному изощряются…

И хотя Гаврюшка более не задавала вопросов и не хотела ничего больше слышать, он детально поведал ей о способах уничтожения мешающих мирным жителям псов. Гаврюшка могла бы убежать или заткнуть уши, но не могла оторваться от губ каверзного рассказчика, как не могла оторваться от фильмов ужасов, которые ее папа любил смотреть по ночам, когда думал, что дети давно уже спят.

Она подкрадывалась к приоткрытой двери большой комнаты, из которой доносились вопли и визг бензопилы, цеплялась за косяк и круглыми глазами всматривалась в жуткие кадры, одновременно леденящие и воспламеняющие кровь. И несмотря на то что Гаврюшка знала, что не сможет спать после увиденного и что противный до осязаемой горькости во рту осадок будет держаться еще днями, она все снова и снова шла на зловещие и всегда предельно одинаковые звуки.

Так и теперь она выслушала недлинное, но непредставимо страшное повествование волонтера от начала до конца. Когда он наконец замолк, она молча встала и бросилась к выходу, борясь с тошнотой, но, пробежав всего несколько шагов, замерла. За одним из вольеров тихо стоял Захар Севастий с низко опущенной головой и сложенными, как в молитве, руками. Он медленно поднял на Гаврюшку глаза, полные древней и вечной грусти, и больше этого взгляда не требовалось, чтобы до конца удостовериться в правдивости услышанного.

Колючие слезы брызнули из Гаврюшкиных глаз, одними губами она прошептала что-то среднее между «предатель» и «лгун» и помчалась со всех ног из приюта. Она бежала мимо вольеров с обманутыми собаками, мимо нескончаемого забора, мимо все таких же серых улиц и домов, пока не добралась до своего двора. Там она бросила горький взгляд на Мистера Икса, молчавшего все это время, влетела в свою комнату, зарылась в постели и безутешно проплакала полночи.

Мешала преодолению ее горя только мама, заносящаяся каждые десять минут и бросающая в адрес дочки всякого рода страшные обвинения. При этом ее и без того писклявый голос истерически надламывался, а пухленькие ладошки то и дело поколачивали трясущийся ком.

– Ты меня своими потаскушечными выкрутасами еще в гроб сведешь! – визжала раскрасневшаяся тетя Света, содрогая мощную грудь. – Признавайся, что случилось?! Пора к гинекологу на прием идти, да?!

Но содрогающийся ком оставался немым до самого утра. А на следующий день Гаврюшка встала – можно было подумать как ни в чем не бывало, если бы не неуловимые глаза – и, не позавтракав, отправилась в школу. В тот день она нигде не пропадала, а чинно вернулась домой и, ни на кого не взглянув, закрылась в комнате. То светлое и всеобъемлюще радостное, что поселилось в ней со знакомства с Захаром Севастием и его собаками, распалось в прах и оставило на душе слизь и иголки, а в голове ее непроизвольно крутились жуткие картины, которые придумывались сами по себе по мотивам рассказа веснушчатого волонтера.

Единственное, на что еще надеялась Гаврюшка, было то, что она никогда больше не увидит того, кто так безжалостно подорвал ее веру ни много ни мало во все человечество. Как после этого можно было поверить в то, что на свете еще существует подлинное добро, за которым не скрывается ад, сотворенный человеческими руками?

А на следующий день после очередной бессонной ночи Мистер Икс принес ей письмо. Он терпеливо сидел около первого подъезда и ждал, пока выйдет Гаврюшка. Снег тихо падал на его голову и уже успел образовать небольшой бугорок, а по конверту в его пасти стекали слюни, несмотря на то что держал Мистер Икс его очень бережно. Как только Гаврюшка ступила на порог, он вскочил и подбежал к ней, виляя хвостом. Она несколько удивилась, но взяла письмо, вытерла его об пальто и положила в портфель. «Прочитаю дома», – подумала Гаврюшка, направлявшаяся в школу, но не вытерпела и до первой перемены.

Отпросившись в туалет, она взбежала по лестничной площадке грязного мятного цвета под самую крышу, села на вечно холодные ступеньки и вскрыла конверт. Из него повеяло запахом черного чая и собачьей шерсти.

«Я знаю, что не заслуживаю прощения ни одного ребенка в мире, – стояло без обращения на тонкой бумаге. – Ни одной собаки и ни одного ребенка. Поверь мне только, что я уже наказан. Своими собственными воспоминаниями, которые нельзя вырезать ни ножами, ни слезами. Которые всплывают, когда им захочется, а хочется им с годами только все чаще и чаще. Мне хотелось бы думать, что тот, кем я был раньше, совсем другой человек, вовсе не я. Но я знаю, что это ложь и подлое самовнушение. А правда черна, как та тюрьма в моей голове, которую мне уже никогда больше не покинуть. Было бы легче, если б меня наказали. Если бы послали в настоящую тюрьму. Но, к сожалению, общество не считает мои злодеяния достойными такого осуждения.

Был такой философ – Декарт. И хоть я человек далеко не умный и образованный, одна его мысль запомнилась мне во всей своей пагубной мерзости, потому что она была оправданием тому, что я творил. Он сказал, что единственное существо на земле, имеющее душу, – это человек, так как он мыслит. Единственное живое, способное ощущать что-либо, в том числе и боль. Все остальное он приравнивал к вещам. И он говорил, что если ты режешь животное, и оно ревет, то это всего лишь пустые звуки, как скрип ломающейся тележки. Как-то так.

Я знаю, что для любого ребенка это непредставимо. Да и должно бы быть непредставимым для любого взрослого. Но, видишь, я сам не знаю, когда точно утерял свои человеческие свойства. Я не хочу ничего объяснять и оправдывать, потому что оправдания нет. Есть только покаяние и искупление. По крайней мере, я очень на это надеюсь, потому что больше надеяться мне не на что. Но воспоминания… Воспоминания всегда со мной. Они мой рок и мое жестокое наследие, мой неизменный спутник.

И поверь мне, я отдал бы все на свете, все, если бы смог вернуться туда… В то время, когда все еще было впереди, а не позади. Когда мир еще был во мне, и я с ним не боролся. Когда мир был во мне, а я был в мире с собой. Когда мне не приходилось ненавидеть самого себя. Когда я был маленьким. Когда я был цельным.

Мое спасение – это отголоски того времени и недолгое забвение. Иногда мне удается найти эти отголоски – и это счастье истязаемого раскаленными штырями, когда ему на горящие раны поливают студеную воду. Эти отголоски я нахожу в том числе в обществе некоторых людей, проживающих у тебя по соседству. И потому я прошу тебя, прошу твоего разрешения в дальнейшем появляться в вашем дворе. Я буду ждать ответа. И если я его не получу, то я тебе обещаю, что ты никогда больше меня не увидишь».

Прочитав эти строки, Гаврюшка еще долго сидела не двигаясь и смотрела на хрупкую бумагу, еле удерживающую тяжесть угловатых букв. Вырвал ее из дум пронзительный школьный звонок, звучащий на лестничной площадке в десять раз громче, чем в классе.

Гаврюшка разогнула онемевшие ноги, спустилась вниз, пробиваясь сквозь толпы несущихся во двор детей, взяла свои вещи из опустевшего класса и незаметной тенью покинула возвышающееся желтой глыбой, жужжащее и гудящее, как улей, школьное здание. Ей предстоял длинный и уже привычный путь к городскому приюту.

Я еле сдержался, чтобы не вырвать похрустывающий листок бумаги из ее рук. Сердце мое трепетало, как впервые очухавшийся Джек, летавший по моей комнатушке. Я не мог поверить в услышанное, как не верится в то, что тебе подарят самый желанный подарок, на который ты только тайком надеешься в глубинах своей души, но умом понимаешь, что мечта твоя несбыточна. Мои дрожащие пальцы сами потянулись к письму.

– Там так и написано? – просипел я еле слышно. – Так и написано? Что он может найти отголоски детства здесь, у Ляльки Кукаразовой?

Гаврюшка сунула мне в руку почти прозрачную, слегка восковую бумагу, и пожала одним плечом.

– Ну, так конкретно там, конечно, не написано… Но по смыслу…

– Конечно, конечно, – судорожно бегал я глазами по плывущим в танцующем свете строкам. – Когда я был маленьким… Когда я был цельным… Он может почувствовать себя ребенком в обществе Ляльки Кукаразовой!

Мне казалось, что меня сейчас разорвет на части от волнения, и я елозил на диване, как только что пойманная рыба в ведре. Я метнул ребятам искрящийся взгляд. Слизняк сгинул с моей души с такой скоростью, что даже не успел оставить своего мерзкого следа.

– Господа, мне кажется, что мы готовы записать свое предположение по поводу хрустального шара, как вы думаете?

Чердак затаил дыхание, и я расправил руки, словно крылья, вновь готовые к употреблению.

– Возможность возвращения в детство! – провозгласил я на весь свет, прячущийся за темнотой, и в голове моей замерцали золотые фейерверки. – Уж не знаю, каким образом, но шар этот может прокрутить время обратно и дать им почувствовать себя детьми! Все они, все…

– Мечтали о прошлом, – прошептала Гаврюшка сквозь пальцы, которыми она прикрыла губы.

– Хотели вернуть невозвратимое, – отрешенно проговорил Пантик, всматриваясь во что-то неизвестное во мраке.

– О чем-то жалели, – прикусил уголок рта Макарон.

– Или совсем не были похожи на обычных взрослых, – улыбнулся широченной улыбкой Василек.

Возбужденное и в то же время задумчивое дыхание повисло над нашим собранием.

– Тимофей, – обратился я к нашему молчаливому оракулу, и он поднял на меня свои спокойные, как альпийские озера, глаза, – как ты думаешь?

Некоторое время он просто смотрел то ли на меня, то ли сквозь меня, а потом еле заметно улыбнулся и кивнул. Этот кивок мог выражать согласие, поощрение, снисхождение, разрешение, безразличие или желание, чтобы его оставили в покое. Но я выбрал для себя наиболее желанный вариант и возликовал. Из свалки под столом, имеющей свойство меняться и преображаться без постороннего воздействия, я вытащил кусок бумаги и надгрызенный карандаш.

– Я записываю! – торжественно заявил я с поднятым карандашом, как шпагой. Ребята кивнули и взялись за руки. Мне на оба плеча положили ладони Василек и Тимофей, и я записал наше окончательное слово. Вернее, три слова с маленькой буковкой.

– Завтра я отнесу это в шкатулку к господину Дидэлиусу, – сказал я, прижав листок к груди обеими руками. – Осталось совсем немного, друзья. Совсем немного…

– И что тогда произойдет? – поинтересовался Макарон. – Даже если мы окажемся правы? Что тогда произойдет? Мы выиграем игру – и всё?

Я медленно покачал головой.

– Нет, мы не просто выиграем игру. У нас появится шанс выиграть всю жизнь! У нас будет оружие против взросления! Против серости дней, гнусности, скукоты, банков, ипотек… – Я чувствовал, как в меня впились пять пар глаз, все более и более наполняющихся надеждой и солнечным светом, в то время как я не мог оторвать взгляда от двенадцати мелькающих свечей нашего подсвечника. – Против беличьих колес и телевизоров. Против всей этой безысходности, которую они даже не замечают. Боже мой, если это правда… – Двенадцать огоньков оторвались от своих восковых оправ и затанцевали, взметнувшись ввысь. А голова моя кружилась все с большей скоростью, словно я катался на разгоняющейся карусели. Я глубоко вдохнул пряную чердачную пыль и закрыл глаза. – Если это правда, то я прощу Питеру Нетландию!

В тот вечер я снова сидел в полумраке, освещенном одним лишь глобусом и звездным сиянием, и старательно выводил слово за словом на впитывающей вместе с чернилами тайны, слезы и смех бумаге.

«Дорогой папа, – писал я, и что-то во мне сжималось от радости при этом обращении, – прости, что я так долго не писал. Мне было не очень хорошо, но теперь это позади и забыто, как двойки в прошлогоднем дневнике. Конечно, я поступил очень плохо, что думал только о себе, хотя с тобой могло уже случиться невесть что за это время на дне океана. Какая там у тебя сейчас температура воды? Видел ли ты каких-нибудь неизвестных науке рыб и чудищ? У нас-то все еще лютая зима на дворе, но знаешь, мне кажется, что скоро она закончится…»

Тетя Юля (мама Борьки и Машки)

Стройная блондинка с напряженной челюстью сидит на диване между сыном и дочерью. Их одежда, выдержанная в сине-красной цветовой гамме, явно недешевая, так же как и розовый кашемировый свитер и узкие черные брючки мамы. Женщина пытается расслабленно улыбаться, но губы не могут найти себе места на лице. Дети грызут ногти.

(Слегка бьет дочку по рукам и делает страшные глаза. Девочка перепуганно осекается. Мальчик – облегченно, что досталось не ему – тоже сразу бросает свое занятие. Женщина демонстративно закатывает глаза и нервно посмеивается.)

Вот сколько ни тверди одно и то же, все равно влияние дурной среды берет свое. Как истукан, им талдычу целыми днями: губы не кусай, вынь руки изо рта, не шаркай ногами, не хлюпай носом… Бесконечно просто. А потом стоит им сходить к кому-нибудь в гости и на тебе! Вся работа насмарку! Одна же бескультурщина вокруг!

А что мне делать, если нет приличных людей? Уж приходится мириться с тем, что есть, видите ли. Я им все твержу и твержу: не берите же вы пример со всякого быдла, будьте выше всего этого. Если у тети Светы можно без спросу вставать из-за стола, это не значит, что то же можно и у нас. (Тяжело вздыхает.) Сложно все это, конечно. Все это воспитание в сегодняшнем мире…

Светка-то? Ну, баба как баба. Можно, конечно, посидеть погалдеть, язык-то у нее хорошо подвешен. Он своей жизнью живет, нагородит все что хочешь. Светку иногда так несет, что она сама не замечает, как разбалтывает свои интимные секреты. (Хихикает.) Потом стыдно, видно же. Но поздно уже. А после снова забывает и по-новому… А нам весело, что скажешь! Вот мы и общаемся. А так… Ну, вы ее видели? Жирная корова, что тут еще добавить. Сколько там ни ухаживай за ногтями-волосами, ничего уже не поможет. А потому что ноль дисциплины! Мы с ней в спортзал записывались, не поверите! Специально ради нее это все и затеяла. Мне-то оно не надо, слава богу. Гены хорошие, и голова на месте. Хожу на йогу, мне хватает. Ну повезло, что скажешь. А Светка пару раз сходила: вспотела, побагровела, как свинья, и бросила все это дело. Никакой дисциплины, говорю же! Сама виновата… А дочка ее! (Девочка оживляется и смотрит маме в рот.) Если ее вообще можно назвать дочкой. Страхолюдие какое-то! Ну что, скажите мне, нельзя каким-то образом повлиять на десятилетнего ребенка? Ходит как пугало в обносках. Что это такое? Женщину с детства надо приучать быть женщиной. Я вот Машеньку мою и к парикмахеру, и на маникюр вожу, и глянцевые журналы с ней просматриваю. Вот и результат. (Указывает на сияющую дочку, пытающуюся придать чертам лица модельное выражение.) Заниматься детьми надо! Я им все говорю: не сравнивайте себя с ними, с этой серой массой. Вы должны быть лучше, вы должны быть выше всего этого!

Друзья? Ну… (Озадаченно моргает.) Подружки, в смысле? Прям подружки… В школе были всякие там лучшие подружки и прочее такое, а теперь… Ну, есть девчонки, с которыми мы встречаемся. Нам так душевненько вместе. Чай пьем, болтаем…

Да о том о сем. О чем женщины болтают? (Посмеивается и потряхивает волосами. Девочка слегка вторит ей. Мальчик давно уже мечтает о чем-то своем.) Сами знаете. А если нет, то пусть это останется сладкой тайной. (Кокетливо улыбается.)

Да что вы пристали со своими подружками?! Ну вот та же Светка, например. Женька, Олька… Девчонки, с которыми встречаемся, в общем. Подходит вам такой ответ?

Глава 10

Нет затишья перед бурей

Вопреки моим предчувствиям лютый мороз по-прежнему держал город в своей парализующей хватке, пытаясь залезть тем несчастным, которые не могли позволить себе роскоши переждать зиму в своей конуре, не только в нос и горло, но и в глаза. Слезы неудержимо стекали по моим полыхающим щекам, и мне приходилось моргать что было мочи, чтобы не терять все свое достоинство утиранием глаз и шмыганьем носа.

Борька и так уже заносчиво похихикивал. У него почему-то не текли ручьи по лицу.

– Какое ты нежное создание, однако, – сказал он как-то одной частью рта. Другая, видно, онемела.

Заметив это, я несколько расслабился и фыркнул. Борька нахмурился и потер раскрасневшуюся щеку.

Медленно сошедшись в суровом молчании, как два ковбоя в полыхающей прерии, мы стояли в одиночестве посреди двора. Посреди царства, которое нам надлежало разделить. Стояли мы слишком близко, непроизвольно пародируя те самые немые схватки взглядами, которых мы насмотрелись в фильмах и на которых мы так не походили. Мои пятки чесались от рвения отступить на шаг, но я боролся с ними плотно сжатым ртом и сдвинутыми бровями.

Из-за пазухи я вытянул листок бумаги, запустив вовнутрь колющий воздух, и поднял его вверх, лихо защемленным между указательным и средним пальцами, что в шерстяной перчатке было не так уж и просто.

– Мы готовы, – процедил я. Полагалось быть кратким.

Тут Борька наконец отступил на шаг, сделал какое-то подобие реверанса и неуклюжий жест рукой в сторону арки.

– Апре ву, месье, – просвистел он. Борька не мог не издеваться. – Буду рад проводить вас в этот наиважнейший путь.

Я глубоко вздохнул, о чем сразу же пожалел, закашлялся и махнул рукой на всю разведенную театральность.

– Ваша догадка-то у тебя с собой? – спросил я по пути к киоску господина Дидэлиуса.

– Нет, конечно, – передернулся Борька.

Я ждал, не желая играть в Борькины игры.

– Наши предположения уже давно там, где им полагается быть, потому что мы не такие тормозы, как некоторые. – Борькины слова вылетали, словно плевки.

– Предположения? – удивился я.

– Кха-ха-ха, – прокряхтел Борька. – Неужто кто-то свои же собственные мудреные правила забыл? Разрешалось писать две догадки. Но теперь уже поздно! – прикрикнул он, насторожившись. Словно я мог ринуться обратно, чтобы срочно что-то дописать.

– Мне этого и не надо, – задрал я нос. – Мы уверены в нашем решении и не колеблемся.

– А, может, зря? – снова ухмыльнулся Борька.

Я промолчал. Мы и так уже успели дойти до киоска. И еще я волновался. Конечно, я волновался. Борька мог делать вид, что ему наплевать на затянувшуюся игру, но я-то знал, как высоки были ставки. К тому же я соврал, заявив, что не колеблюсь в своем решении. На самом деле я просто надеялся. Надеялся до покалывания в животе. Наверное, правда была в том, что окажись наша догадка неверной, хрустальный шар мог пропадать пропадом, мне он был бы не нужен.

Я мельком метнул взгляд к идеально голубому небу. Джека не было видно.

Послышался звон колокольчика, и запахло ладаном и корицей. Борька открыл дверь в киоск господина Дидэлиуса, нетерпеливо придерживая ее кончиками пальцев. Мы зашли и увидели за прилавком хозяина, сидевшего при тусклом освещении лампы перед нашей шкатулкой. Он словно ждал нас.

На подкашивающихся ногах я подошел к нему, не ощущая пола, и умоляюще уставился в его глубокие глаза. Затем взгляд мой своевольно сполз по его белой бороде, синему жилету в желтую крапинку и по морщинистым, но крепким рукам, к резной красно-коричневой шкатулке. Она выглядела зловеще. Как чудище, готовое разинуть свою пасть, выхватить у меня листок вместе с частью души и перемолоть его в своих дебрях.

– Ну давай же! – занервничал Борька.

– А надо класть? Мы ведь и так их сейчас снова достанем, – простонал я.

– Тц-тц, – цокнул языком господин Дидэлиус и распахнул шкатулку. В ней покоился одинокий, скомканный листочек бумаги. – Правила есть правила.

Содрогаясь и сопротивляясь, я уронил в звериную пасть свое сокровище и зажмурился. Более оно мне не принадлежало. Шкатулка захлопнулась и смачно сглотнула. Серебристый воздух наполнился тиканьем различных часов и будильников. Первым не выдержал Борька.

– Ну и чего мы ждем?

– Тс-с, – нахмурился господин Дидэлиус с закрытыми глазами.

Часы тикали все громче и настойчивее. Внезапно господин Дидэлиус как бы проснулся и торжественно откашлялся.

– Теперь можно! – провозгласил он и открыл шкатулку.

Никакого света или подобного из нее не забило. На нас все так же смотрели две потрепанные бумажки.

– Позвольте прочитать, – сказал господин Дидэлиус и встал по поводу торжественного случая.

Он достал первую бумажку, в которой я узнал свою. Мне вдруг безумно захотелось отвернуться и закрыть лицо руками, так что я еле-еле сдержался. Меня обуревал непонятно откуда взявшийся страх того, что там может стоять нечто другое, нежели то, что я собственноручно написал. Как будто шкатулка волшебным образом что-то перевернула, стерла, переписала или смешала. Но нет, боялся я зря.

– Возможность возвращения в детство, – зачитал господин Дидэлиус, и Борька каверзно рассмеялся, за что был сразу огорошен страшным взглядом нашего оракула.

Мне было не до Борькиных эмоций. Я боролся с черной мглой, пытающейся овладеть мною. Господин Дидэлиус достал вторую бумажку и разгладил ее.

– Первое, – проговорил он после бесконечного выжидания. – Ни-че-го. – Я почувствовал на себе горящий, довольный Борькин взгляд и вцепился в теплый прилавок. – Второе, – я впился передними зубами в губу. – Сеансы гипноза.

Голова сама повернулась болезненным рывком в сторону моего соперника.

– Это все? – выпалил я на сопящем выдохе.

– А чем плохо? – удивился Борька. – Тебе непременно хотелось услышать маразм типа своего? Я-то, лично я, что-то такое подозревал с твоей неадекватной стороны…

– И на фиг тебе нужен этот шар, если он лишь декорация или вспомогательное средство для сеансов гипноза? – закричал я, держась за прилавок.

Господин Дидэлиус тихо сложил руки на груди и плавно удалился задним ходом за красную занавеску за своей спиной. Мгла в моей голове отступила, и на ее место подоспела мечущая пламенными брызгами злоба. Разумеется, я не испытывал ласковых чувств к своим соперникам, но все же приписывал им больше чести и достоинства. А они плевали со своей высокой, разумной колокольни на мои мечты, на мое сокровенное, во что я имел глупость их посвятить.

– А он мне и не нужен, – лениво пожал Борька плечами. За его спиной лежали безразличные к моим страданиям дремлющие книги на полках. – Это тебе он позарез нужен. Единственное, что надо мне, – это доказать всем, кто тут умнее, сильнее и лучше. И я уже более чем уверен в своем успехе.

– Зачем?! – взвыл я. – Зачем тебе это кому-то доказывать? Понятно, что победа есть победа, но тут была возможность чего-то большого! Чего-то огромного!

Тут Борькин пофигизм уступил место чему-то другому, и он посмотрел на меня с хорошей долей жалости.

– Возможность… – пробормотал он. – Вот именно, что возможность, Воробей. Возможности могут быть в твоих наивных мечтах. Уж не буду тебе ни о чем напоминать… А тут вопрос идет о реальности, а не о желаемом. Понимаешь? О реальности.

Я не верил своим ушам. Я видел Борьку словно в первый раз. Того Борьку, с которым мы выросли в одном дворе, с которым дрались до пролития крови, устраивали войнушки, с которым соперничали и с которым… боже мой… с которым мы делили наше детство. Без Борьки все было бы не так. Хоть мы и не делились наклейками и секретами, все было бы не так без него. И тут он мне вталкивал что-то о реальности. О реальности, которая была не моей. И когда-то была не его.

Вдруг я заметил между книгами за Борькой множество пыльных часов, которые все тикали и тикали. Тикали и тикали. На их фоне бледнело Борькино отчуждающееся лицо.

– Сколько тебе лет? – спросил я мертвым голосом.

Борька сморщился.

– Что? Ты знаешь, сколько мне лет? Столько же, сколько и тебе.

– Нет, – прошептал я. – Нет, ты старше. Намного старше.

– Да, на три месяца.

Я отчаянно замотал головой.

– Нет-нет, намного, намного больше! Ты настолько старше, что мне никогда тебя не догнать! Слышишь?! Никогда!

Борька отступил от меня чуть ли не до самых полок и прищурился, прокалывая меня насквозь глазами, посверкивающими из щелок.

– Ты спятил, что ли? – просипел он и задумался. – Откуда вы вообще взяли это возвращение в детство? Что за машина времени? Мы следили за всеми вашими свидетелями, и нам ничего такого в голову не пришло.

Я обессиленно опустился на бархатное кресло, охнувшее от внезапного пробуждения, грустно вздохнул и начал рассказывать Борьке, теряющемуся и удаляющемуся в темноте, о сестрах Марч, о господине Пётэтре, о Пелагее и о Захаре Севастии. Я рассказывал об их грезах и страхах, об их терзаниях и надеждах. Слова сами по себе лились из меня, невзирая на боль и тревогу. Я говорил и говорил, сам не зная зачем и на что надеясь.

И когда я закончил, я все же взглянул на Борьку, но не увидел ничего нового, кроме складки между рыжими бровями, и мне стало еще грустнее.

– Хм, а вот этого дядьку из приюта мы упустили, – буркнул он и почесал за ухом. – Ладно, как бы то ни было. Это ничего не меняет. – Он решительно и вызывающе посмотрел на меня, скрестил руки на груди и облокотился о хрустнувшие полки. – Значит, все они типа мечтают о том, чтобы прокрутить время обратно, так? – Я кивнул. – Тогда расскажу тебе, Воробей дорогой, еще одну историю. Про кое-кого, о существовании которого, вы, наверное, ничего и не подозреваете. У нас, видишь, есть и свои свидетели. Чтоб ты не думал, что мы сидели сложа руки, – хмыкнул он. Мне было не до смеха. – Только ставки все уже сделаны! Пути обратно уже нет, понял?

– Я и не хочу пути обратно, – устало проговорил я.

Борька помял губами и повел шеей. Блеклые лучи солнца, пробивающиеся сквозь полупрозрачное стекло на двери, бросали длинные клины в пространство между нами и озаряли танцующую пыль.

– Ну тогда слушай, – голос его наполнился железом. – Слушай внимательно, Воробей. Зовут его Сальмон Воронин…

Борька не сразу понял, что именно делает облик лысого мужчины, навещавшего Ляльку Кукаразову весьма нерегулярно и внезапно, столь устрашающим. По отдельности взятые, его черты ничем не выделялись и были даже вполне правильными: приятный овал лица, прямой, с легкой горбинкой нос, водянистые глаза, бесстрашно и открыто смотрящие на мир. Его уши, весьма заметные на фоне лысого круглого черепа, не были слишком большими или маленькими, а на в меру пухлых губах здорового насыщенного цвета всегда играла слегка ироничная улыбка. Только веки его могли показаться слишком крупными. Они обхватывали глазные яблоки снизу и сверху прочной хваткой, словно удерживая их в орбитах, и были обрамлены светлыми до желтизны, короткими ресницами.

Походка стройного рослого мужчины была твердой и самоуверенной, несмотря на легкую сутулость покатых плеч, и он беззаботно насвистывал и размахивал сложенным зонтиком, куда бы ни направлялся. Он должен был быть симпатичным и даже привлекательным для женщин, но по Борькиной спине пробегала мелкая дрожь каждый раз, когда он его видел.

Позже, когда Борьке удалось довольно-таки неожиданно войти в доверие к господину и попасть в его квартиру, он заметил его острые желтые зубы, придающие ему вид обаятельного Кощея Бессмертного. Но так как раньше они были упрятаны под теми самыми красивыми губами, дело было явно не в зубах.

– Скажи мне, миленький мальчик, что тебе надо? Ты преследуешь меня уже не в первый раз, – весело сказал господин, резко обернувшись к доселе полагающему себя незамеченным Борьке, который так перепугался, что чуть не описался.

Ярко освещенная мерцающим и переливающимся светом витрина со свежей рыбой на льду, перед которой остановился господин, выхватывала его из давящего сумрака слишком рано и быстро наползающего зимнего вечера. Господин приветливо и весьма заинтересованно улыбался своему преследователю. Борька судорожно сглотнул и облизал сухие обветренные губы. В голове его гулял ветер, сдувающий все возникающие истории и оправдания.

– Вы… Вы напоминаете мне кого-то, – пробормотал Борька в конце концов с виноватым видом. Так неуклюже врать было даже неприлично.

Господин запрокинул голову, так что у воротника образовалась складка из кожи, и раскатисто рассмеялся. Прохожие обернулись, но продолжили свой путь. Успокоившись, господин ткнул пальцем на рыбу в витрине. Борька уставился в стеклянные глаза громадного лосося с удивленно разинутой пастью.

– Вероятно, я напоминаю тебе вот это вот, – сказал господин, растягивая уголки рта почти до ушей. У него было превосходное настроение. – Или же вот это. – Он сгорбился, растопырил руки в дуге и каркнул. – Я всем напоминаю то или это, или и то и другое сразу. Не смешно ли? – И он снова рассмеялся.

Борька нервно хихикнул. Господин был абсолютно прав. Устрашающим в его облике было именно то, что непримечательные по отдельности черты лица в совокупности складывались в нечто, ужасно напоминающее что-то среднее между рыбой и птицей.

– Пойдем со мной! – махнул рукой господин и, стремительно отвернувшись, зашагал по отражающей луну мостовой.

Борька всего пару секунд сомневался, но любопытство быстро победило бдительность, и он нагнал уже грызшего яблоко господина.

– Хочешь? – хрустнул тот смачно и извлек еще одно зеленое яблоко из кармана.

Борька дернул головой.

– Не хочешь, – констатировал господин. – Думаешь, оно отравленное? Правильно думаешь.

Он спрятал яблоко обратно в карман, и Борька покраснел.

– Как тебя зовут, мальчик? – спросил господин после того, как доел яблоко и выкинул огрызок в канал.

Борька нехотя ответил.

– Повезло тебе, значит, – сказал господин. – Тебя, наверное, интересует, как зовут меня?

Борька кивнул.

– Ты имеешь право знать мое имя и еще имеешь право смеяться, когда я тебе его назову, – продолжал господин. Борька напрягся. – Зовут меня Сальмон Воронин.

Борьке не хотелось смеяться.

– Да-да, этакую подлость со мной судьба затеяла, – вздохнул господин Воронин без всякой грусти. Он с подозрением взглянул на молчавшего Борьку. – Тебе не хочется дать волю бесстыжему веселью? – спросил он и сам залился каркающим смехом.

Господин был разговорчивым и поведал молчавшему, как истукан, Борьке о том, как мамаша его хотела изощриться при выборе имени для сына и, полистав толстые запрещенные книги, остановилась на славном имени Соломон. Младенец смотрел на нее молочно-голубыми глазками из щелочек крупных век, и ей казалось, что больше мудрости было не сыскать даже у известных на всю страну экстрасенсов. Соломон, и никак иначе, решила мамаша и радостно отправилась в загс, где, конечно, все испортили, не сумев отличить сразу две буквы О от А и мягкого знака.

Заметив позорную ошибку, огнедышащая мамаша пулей метнулась на место преступления, но там лишь, зевая, пожали плечами и уверили ее, что имя уже занесено во всевозможные реестры и регистры и что поделать уже ничего нельзя. Мамаша хотела воевать, но ей наплели еще кучу разной чепухи и пригрозили затвором, так что пришлось сдаться.

Позже подросший Сальмон сам предпринял попытку изменить свое имя хотя бы на Саймон, но ему вежливо объяснили, что, если он еще раз открыто признается в своих проамериканских воззрениях, его сошлют в разные неприятные места. Доводы Сальмона, что в данный момент его имя имеет ту же аллюзию к вражескому языку, вызвали только удивленно-раздраженные взгляды. Так Соломон навеки остался Сальмоном.

– И знаешь, почему я тебе все это рассказываю, мальчик? – хлопнул Сальмон Воронин Борьку по спине.

Борька искренне покачал головой.

– Для того, – поднял господин Воронин указательный палец, – чтобы напомнить тебе о том, какой ты везунчик.

Борька поднял на него непонимающий взгляд.

– Да-да! – воскликнул господин Воронин. – Надо всегда помнить о том, что все могло быть гораздо хуже, и тогда тебе станет легче жить! С тех пор как я осознал эту простую истину, я стал самым счастливым человеком на свете! – Он вознес руки к темнеющему бархатной синевой небу и издал радостный вздох. – Мне вот даже наплевать, что ты от меня хочешь! Я беру и играю по своим правилам. Возьму и научу тебя, как прожить счастливую жизнь! Хочешь, хочешь?!

Он энергично склонился к Борьке и уставился ему в глаза. Борька с перепугу кивнул.

– Молодец! – вскрикнул господин Воронин и распахнул дверь подъезда, к которому они подошли. – Следуй за мной!

Тут Борьке, несомненно, следовало уносить свои ноги куда подальше, но любопытство и рвение к победе снова сами по себе затолкнули его следом за своей былой жертвой в поглотившую их темноту.

Квартира Сальмона Воронина оказалась не менее мрачной, если не сказать угнетающей. По стенам вместо пейзажей и прочих милостей были развешаны черно-белые фотографии разваливающихся домов, заброшенных городов, обломков упавших самолетов, затонувших кораблей и зловещих грибов атомных облаков.

– Грустно, да? – заметил господин Воронин недоуменный взгляд своего гостя. – А мне наоборот! То есть я ужасаюсь, сокрушаюсь – это да. Но потом вспоминаю, что жив. Что у меня есть жизнь! И мне становится хорошо! Понимаешь?

Борька позеленел.

– Иди сюда! – скомандовал господин Воронин и прошел в гостиную.

Борька последовал за ним и увидел, как он вытаскивает альбом в смоляном переплете с одной их многочисленных полок, уставленных такими же черными альбомами. «Скорбь по бабушке», – прочитал Борька надписи на корешках некоторых из них. – «Перелом правого бедра», «Полное безденежье после увольнения».

– Вот смотри! – сунул ему господин Воронин раскрытый альбом под нос.

На фотографиях был он сам, только как раз очень несчастный. Он лежал на больничной койке и выглядел, как сама смерть.

– Это мне кишки промывали после прорвавшегося аппендицита пять лет тому назад, – поведал господин Воронин и сморщился. – Адские боли, уж поверь. Чуть не сдох. – Он листал альбом. На черно-белых кадрах красовались то те самые кишки, то перевязки, то бинты, то заплесневелые стены, то синяки под обезумевшими глазами пациента. – Две недели я в этой камере пыток провел. Две недели! В последние дни уже думал на себя руки наложить, чтобы это дело прекратить. Если сепсис сам не справляется…

Борька не стал уточнять, кто такой сепсис. Он боролся с позывами тошноты.

– Вспоминать надо именно вот такие времена, – объяснял господин Воронин, с отвращением смотря на исхудалого и измученного самого себя. – А не всякие там счастливые деньки. Тогда всегда хорошо на душе будет. Потому что сейчас лучше. Правда ведь?

Борька наконец справился со своим безмолвием и откашлялся.

– А у вас ничего хорошего в жизни не было? На море, например, вы не ездили?

Господин Воронин выронил альбом и схватился за голову. Ногти его впились в кожу на черепе, а лицо исказилось, будто в страшных муках.

– Молчи! – взревел он, и Борька отпрянул к стене. – Такое нельзя вспоминать! Никогда, никогда, никогда! – Он затряс головой, словно пытался вытряхнуть оттуда навязчивые картинки. – Это было слишком хорошо! Слишком прекрасно! Нельзя такое вспоминать!

И Сальмон, совладав с собой, бросился к полкам, выхватил оттуда первый попавшийся альбом, распахнул его дрожащими пальцами и с упоением начал рассматривать фотографии. Спустя весьма длительное время, за которое Борька так и не решился шелохнуться, господин Воронин как ни в чем не бывало поставил альбом на место и снова повернулся к своему побледневшему гостю.

– Ты о чем-то спрашивал?

Борька что было силы замотал головой.

– Н-нет, ничего не спрашивал!

– Вот и славно, – улыбнулся Сальмон Воронин своей желтой острой улыбкой. – Вот в чем секрет, понял? Всегда вспоминать только плохое и отвратительное. Тогда сегодняшний день будет казаться благоухающей сахарной ватой. Понял?

Борька отчаянно закивал.

– Яблоко будешь? – спросил господин Воронин, достав все то же зеленое яблоко из кармана штанов.

Борьке показалось, что лучше не отказываться, и поймал летящий на него фрукт. Господин Воронин довольно улыбнулся.

– Вот и хорошо, вот и славненько, – проговорил он.

Борька мялся у стены, пока не поймал на себе раздраженный взгляд хозяина замка ужасов.

– Что ты тут еще торчишь? – рявкнул он. – Чайку ждешь?

Борька чуть не свернул шею от рьяного мотания ею.

– Ну так беги, дружок! – снова ухмыльнулся господин Воронин. – Беги! Только не забывай того, что я тебе сказал!

И Борька удрал так быстро, что черно-белые фотографии колыхнулись на стенах.

– Ну что? – восторжествовал Борька. – Вроде Сальмон Воронин не сильно мечтает о том, чтобы уметь прокручивать время обратно, не так ли? Не страдает, не хочет ничего исправить. Он не вспоминает о детстве. Разве только о всяких ушибах и травмах. Телесных и душевных. – Борька развел руками. – Он самый счастливый человек на свете.

Я уже давно не сводил взгляда с одной из золотых загогулин на синем персидском ковре, разделяющем нас с Борькой. С ужасом я ждал того, что на меня обрушится отчаяние, что слезы безудержно потекут по моим щекам. Но ничего такого не происходило.

Наконец я поднял голову и, приложив усилие, улыбнулся.

– Это еще ничего не значит, – сказал я.

Борька нахмурился.

– Конечно… Значимо только то, что тебе подходит, так?

Я встал и направился к выходу. Я не хотел ничего объяснять. Или не мог. Может быть, даже самому себе. «Может быть, – думал я, – мне просто надоели слизняки. И я убегаю от них. Но пусть будет так».

– Завтра в полдень встречаемся у двери Ляльки Кукаразовой, – скомандовал Борька моей спине. – Ее не будет дома, я это точно знаю. А братья Тесла вскроют нам замок.

– Я и не сомневаюсь, – спокойно отозвался я, толкнул тяжелую дверь и ступил через звон колокольчика на солнце.

Мамин смех вырвал меня из навертывающих бесконечные круги дум. Она уже к обеду вернулась с работы и без явных причин пребывала в приподнятом настроении, а моя отрешенность еще не успела вызвать у нее подозрений. Борщ остывал передо мной в тарелке.

Очнувшись, я вздрогнул, уронил ложку в тарелку, и бордовые брызги покрыли мой светлый свитер. Я не сильно расстроился. Мне было не до таких пустяков.

– Вон смотри! – указала мама на мелькающий на холодильнике телевизор. – Чего только не творится в мире! Уж не знаешь, плакать тут или хохотать.

И она снова рассмеялась при виде толстячка в белом халате, несущегося со свинячьим визгом по коридору какого-то учреждения, сильно смахивающего на больницу.

– …симптомы, схожие с теми, что возникают при принятии определенных психотропных препаратов, – деловито комментировал нейтральный женский голос за кадром. Вслед за визжащим толстяком на экране появилась встревоженная красноволосая женщина.

– Мы-то уж лучше всех знакомы с подобными эффектами, но вы понимаете… Объяснить то, почему эти симптомы возникают у всех работников больницы, совершенно невозможно. Ну сами подумайте, зачем нам самим принимать эту отра… – Женщина осеклась и бросила неловкий взгляд в камеру. – К тому же у наших пациентов такого неистового эффекта препараты не вызывают. Это значит, нам всем какую-то лошадиную дозу впихнули. Но как? Как?!

Тут женщина позеленела прямо на глазах, уставилась куда-то и заверещала не своим голосом, чтобы немедленно прогнали этого вонючего карлика. Беспощадная камера последовала за ее взглядом и открыла зрителям абсолютно пустое пространство. Я усмехнулся.

– Кто-то, видать, весь персонал какой-то психушки отравил, – поставила меня в известность мама. – У них там галлюцинации, понос, рвота… Дурдом, одним словом. Ой! – И мама засмеялась своей ненамеренной игре слов.

Тем временем камера выхватывала из толпы собравшихся пациентов отдельные, весьма довольные и веселые лица. Жалость к страдающему персоналу тут явно не испытывали.

– Вам знакомо такое состояние? – вопрошал бестактный невидимый оператор и совал микрофон в бледные лица.

– А вы как думали? – грустно хмыкнул мужчина с впалыми щеками. – Вот пусть сейчас ощутят на себе последствия своих же методов.

– И у вас совсем нет никаких предположений, кто является виновником происходящего?

Мужчина пожал тощими плечами.

– Даже если б я точно знал, я бы вам не сказал. А в целом… Сюда и детей привозят, знаете? Из детдомов. В детях-то кровь еще больше кипит, чем в нас, старых тряпках. Вполне могу себе представить, что кто-то из них что-то затеял…

Тут я окончательно насторожился.

– Погромче! Сделай погромче, мама!

Мама увеличила громкость звука.

– И действительно, такое предположение напрашивается само собой, если учесть тот факт, что и с персоналом коррекционного интерната номер тринадцать творится нечто подобное, – вещал все тот же нейтральный голос за кадром, в то время как камера плавно скользила по корчащимся воспитателям. Они лежали плашмя на коричневых диванах, расставленных по обшарпанным коридорам учреждения до боли похожего на первое.

– Да, конечно, мы что-то ели, – стонала кудрявая тетенька в розовой кофточке. – Мы всегда здесь что-то едим или пьем.

– Это правда! Целыми днями напролет жрут конфеты! – заорал детский голос за ее спиной. Тетенька резко обернулась и рванула к злодею, но тут же была скручена схваткой в животе и повалилась на пол. Дети, хохоча, кинулись врассыпную.

– И не скажешь, что они все того, – удивленно проговорила мама. – Сумасшедшие.

– Они и не сумасшедшие, – прошептал я, не отрывая взгляда от экрана.

– Это все остальные сумасшедшие.

Обозрев стонущих взрослых и ликующих детей, камера переключилась на внешний вид зеленовато-грязного здания, защищенного высоким забором с колючей проволокой, и остановилась на предельно серьезном корреспонденте с красным носом.

– Пока врачи борются за физическое и психическое восстановление здоровья работников обоих заведений, полиция пытается найти очевидцев содеянного покушения на здоровье и жизнь людей, жертвенно трудящихся на благо несчастных и обездоленных, и просит свидетелей звонить по телефону, указанному сейчас на ваших экранах, – тараторил он с интонацией, явно вколачиваемой всем ведущим новостей в первый же рабочий день гипнозом или чем-то подобным. – А теперь мы переходим к шокирующим светским новостям. После скандального высказывания Холерины Скарлатининой в адрес актрисы Вианды Капустиной последняя дала прессе вызывающий ответ через своего пресс-секретаря.

Я быстро отвернулся с колотящимся сердцем и хотел было уже все поведать маме, но увидел ее прикованный к телевизору взгляд, покрытый пеленой, и расстроенно бросил эту затею. За окном шел мокрый снег, а суп стал уже совсем холодным.

«Мирон, – думал я, смотря то на превращающуюся в ледяное болото землю, то на серое небо, страдающее от давящего занавеса из тяжелых, осыпающихся хлопьями облаков. – Где ты, друг мой? Где ты и что ты натворил? Они же порвут тебя на мелкие кусочки и бросят диким псам на корм, если найдут тебя…» Но, помимо страха за товарища, во мне все разгоралось и разгоралось еще одно чувство: безмерное восхищение его отвагой и решительностью. Я закрыл глаза и увидел перед собой довольное и чумазое лицо Мирона. «Он вернется, – уверенно сказал я сам себе. – Он просто обязан вернуться!»

Этот день долго не хотел кончаться. Как и любой другой день, проведенный в ожидании. И когда я ложился спать, не знал, радостное это ожидание или страшное, обнадеживающее или убийственное. Всего одна ночь отделяла меня от торжества или погибели. Праздника жизни или похорон всех своих грез. Я боялся, что не смогу сомкнуть глаз, и боялся, что она пролетит слишком быстро. В решающие моменты время могло быть столь беспощадным.

И еще я чувствовал себя одиноким. Потому что мне казалось, что никто так ревностно не относится к разгадке этой тайны, как я. Что никто не думает, что вся его жизнь зависит от того, оправдает ли хрустальный шар наши надежды или нет.

«А что, если Борька прав? – думал я, утирая тихие ручьи слез, которым дал волю ввиду отсутствия свидетелей. – Что, если все это… Все это окажется пустяком? Окажется ничем. Что тогда станет со мной? Я больше никогда не смогу открыть книгу о Питере, потому что не вытерплю того, что мне никогда не улететь в Нетландию. Я потеряю его. Я потеряю все свои сказки. И что мне останется делать? Ловить яблоко Сальмона Воронина, как Борька? Смириться? Смириться с неизбежной потерей всего? Неизбежной и – что страшнее всего – незаметной потерей самого себя?»

Мрак обуревающих меня мыслей был настолько вязким, что я испугался в нем потонуть. Всеми силами я уцепился за папу и за Джека. Даже если их не было рядом со мной, где-то они были. Они были. И одно это являлось моим спасательным кругом в шторме этой ночи.

– Джек, где ты? – шептал я, выглядывая из-под одеяла в бледно светящееся окно. – Тебе наверняка все виднее сверху. Будь ты здесь, мне было бы спокойнее. Джек… Неужели ты больше никогда не вернешься ко мне? Совсем никогда? Я же не буду держать тебя! Ты лети, лети… Лети подальше от зимы и серости, лети к далекому небосводу, где музыка играет в облаках, а ветер пахнет сказками. Лети, лети, Джек! Но помни о том, что на свете есть кто-то, кто тебя ждет. Помни, пожалуйста, что на свете есть я…

Анонимный господин

Черный силуэт с широкими плечами расслабленно сидит в кресле за письменным столом. За ним горит тусклая лампа, освещая изысканный интерьер кабинета.

(Посмеивается.) Знали бы вы, как часто мне уже задавали этот вопрос. Как… А вот как? Обычно я говорю, что надо иметь голову на плечах, соответствующий склад характера и пахать, пахать, пахать. Все хотели бы, не ударив пальцем об палец, жить в загородном особняке и ездить на «Мазератти». Но факт таков, что миллионерами становятся только лучшие. Лучшие в бизнесе. Тут многое должно сойтись. И ум, и дисциплина, и – черт ее подери – удача, конечно. Без нее никуда. Но… Знаете, вам я открою один маленький секрет, которым просто так ни с кем не делюсь. Вот как вам повезло! Настроение у меня сегодня подходящее. Так вот, чтобы стать действительно богатым человеком, действительно успешным бизнесменом, надо понять, что деньги – это самоцель. Деньги. Все крутится вокруг них. Все с них начинается и ими заканчивается. Деньги – это самоцель.

Это значит, что пока ты считаешь свое занятие бизнесом (собственно, это и есть задача твоей жизни), можешь забыть о финансовой прибыли. Потому что ты на все сто процентов в любой момент должен быть готов бросить свое дело, полностью сменить колею, рискнуть всем и так далее, если того требуют деньги. Короче, если твое дело вдруг становится невыгодным, ты должен иметь способность рассмотреть другую возможность, шанс на большие деньги. И тогда ты можешь стать поистине богатым.

Разумеется, это означает отказ от идеализма! Вернее, отказ от прежнего идеализма. Твой новый идеализм – это деньги. Знаю, знаю… Сейчас укоризненно потянутся ввысь указательные пальцы. Но я же не запрещаю никому продолжать витать в облаках. Бороться за какие-то идеи, принципиально подходить к своему занятию. Каким бы оно ни было. Пожалуйста! Но вы меня спросили о другом. И я вам отвечаю.

С одной стороны, подобная жизненная позиция освобождает тебя, окрыляет! Ты теряешь страх. Не боишься потерять что-либо. Кроме одного. И вот, с другой стороны, получается, что ты все ставишь на одну карту. В этом риск. Но я же говорил, что без риска никак. Конечно, надо минимизировать его, вкладывать в разные сферы, в разные проекты… Но нервы тем не менее постоянно на пределе. Крупные деньги означают большую ответственность. С этим тоже надо уметь жить.

Да перед самим собой, главным образом. Ты же понимаешь, что уже продал дьяволу душу или готов продать, стоит ему только попросить. Так что твой образ жизни должен как-то возмещать это знание о самом себе. Ты перед собой же отчитываться должен. Не перед кем-то там, а перед самим собой. Это не каждому под силу. Ой не каждому!

О личном я не говорю.

Это, конечно, тоже личное… Но… (Медлит.) Скажем, с одиночеством учишься жить. Сначала оно тебя пугает, потом гложет, потом ты компенсируешь его разными способами. За деньги многое можно купить. Многое. Так что компенсация выходит неплохая. Тебя же и воспевают, и боготворят. И долгое время это действует как наркотик. Жизнь бьет ключом. Когда развлечения доступны, им в этом мире нет конца. И не столь яркие стороны твоего бытия весьма легко забываются.

Игра, конечно! А что в этой жизни не игра? Или так: разве жизнь – не игра? Игра. Одна большая игра. С чертовски высокими ставками. Но в конце… В конце только смерть, и ничего. Земля и прах. Так позвольте же мне, пока не пробил мой час, играть красиво и по моим правилам. Без угрызений совести и в глубоком, тайном одиночестве, если мне так заблагорассудится.

Глава 11

Кульминация в си-бемоль миноре

Взлом квартиры должен был произойти быстро, беззвучно и незаметно. Меня, конечно, в какой-то степени одолевали угрызения совести, но мысли мои стремились вперед, не завязая в их завивающихся ловушках. Я весь уже был у хрустального шара.

Как и стоило ожидать, братья Тесла справились со своей задачей на ура – наверное, в том числе и благодаря податливости замка. Всего несколько минут колдовства пластиковой карточкой и леской, и дверь мелко задрожала от испуга, хрустнула, скрипнула и отворилась. Вокруг нас затихли все звуки, и мы словно выпали из текущего времени. Ладони мои вспотели, а нос наполнился запахом ладана и лаванды.

Невольно мы переглянулись с Борькой. Он не успел спрятать своей взволнованности и стыдливо отвел взгляд. Молча он кивнул на темную щель коридора Ляльки Кукаразовой. Медлить было нечего.

– Давайте быстрее, – шепнул Ярик, бросив невозмутимо трезвый взгляд на громадный циферблат наручных часов. – Вы услышите три стука, если тут будет происходить что-то незапланированное.

И мы с Борькой ступили на путь без возврата.

Сквозь тусклость коридора все же чувствовалась пульсирующая насыщенность малахитово-мятных стен. Из золотых оправ на нас осуждающе смотрели красивые дамы в старинных платьях и наши собственные отражения. Голова моя пошла кругом, что было даже весьма приятно, но мешало оперативности наших действий.

Держась за теплые и необычно мягкие стены, я дошел до входа в гостиную и замер, чтобы передохнуть. В довольно просторной комнате царил покой. И хотя я не раз видел ее через подсматривающее устройство Мирона в перевернутом виде, отсюда она выглядела совсем иной. Дремлющий старый граммофон в углу, внушительная люстра под сиреневым потолком и фисташковые диван и кресла в совокупности с хрустальным шаром были все такими же завораживающими, но белесый свет, падающий на них сквозь тюлевые бледные занавески, предавал всему этому не столь одурманивающий, сколько приятно манящий вид. В груди моей словно разливалось теплое молоко с медом.

Борька первый взял себя в руки и переступил порог гостиной, и я мигом встрепенулся. Нельзя было допустить того, чтобы его руки первыми коснулись моего Святого Грааля. Ступая по пружинистым облакам, внезапно застелившим пол, я опередил его и подступил к столику с хрустальным шаром. Во мне билось не менее десяти птиц, а вокруг сгущался головокружительный запах тысячи цветов. Я понял, что еще совсем немного, и я ничком упаду на ковер.

Сделав над собой неимоверное усилие, я протянул руку, распрямил пальцы. До мутно-блестящей поверхности шара оставалась всего пара сантиметров.

Вдруг кончики моих пальцев загорелись щекочущим пламенем, которое стремительно поползло вверх.

Еще один сантиметр.

Половина.

Две слезинки.

Один волосок.

Один вздох…

И я дотронулся до него.

Все. Я окончательно затаил дыхание.

Один. Два. Три. Вдох. Четыре. Пять. Шесть. Я моргнул.

Прохладная гладь остужала кровь в моей трясущейся руке. Вокруг улетучивались облака и благоухания. Лился ровный свет. Часы снова отбивали свои секунды. Шар молчал.

Я шумно вдохнул. В ушах моих больше не было звона, и я слышал постукивание, поскрипывание и посвистывание квартиры. Нет. Я и сам не знал, чего именно я ожидал. Но в том, что шар должен был ожить от прикосновения того, кто разгадал его тайну, я не сомневался.

Я схватился за него обеими руками и до крови закусил губу. Рядом Борька начал что-то мне говорить. Нет. Я моргнул и вдруг увидел перед собой простую вещь. Простую стеклянную вещь. От волшебства почти ничего не осталось. Нет. Нет, нет, нет. Еще немного, еще совсем немного, и что-то произойдет. Что-то. Нечто. Еще совсем чуть-чуть.

Один. Два. Три. Вдох, выдох. Борькин надменный голос. Четыре. Пять. Шесть. Все та же прохлада и безжизненность. Семь. Восемь…

Руки мои опустились. Из каких-то недр мне по горлу выползало что-то страшное и громадное. Что-то, с чем недавно сгинувший слизняк не шел ни в какое сравнение. Меня обуревал ужас. Борька все что-то говорил. Страшное и громадное подползало к моему рту, к моей голове.

– Я уже думала, что не дождусь вас.

В один миг вокруг меня опала вся пелена.

Какой-то порыв в развевающемся густом воздухе развернул меня к противоположный стене, и я увидел ее.

Лялька Кукаразова восседала в кресле, до сих пор не замеченном нами, и спокойно наблюдала за происходящим в ее гостиной. На ней было сапфировое бархатное платье в пол с высоким горлом, а черные локоны лежали собранными в вольном пучке. На ее белом, как фарфор, лице в этот раз почти не было макияжа, и только губы светились неизменным ярко-красным цветом. Борька мгновенно остолбенел и онемел. Я и так молчал.

– Ну что же. Присаживайтесь, – сказала Лялька Кукаразова и сделала мягкий жест в сторону дивана.

Мы не двинулись с места ни на дюйм. Она вздохнула.

– Вы без спросу пытались ворваться в мою жизнь и в жизнь моих друзей на протяжении нескольких месяцев. Вы влезли в мою квартиру. Теперь, будьте добры, сделайте, как я вам говорю, хорошо? Присаживайтесь.

Кое-как мы допятились до дивана и уселись на самый краешек. Так как время взлома назначил именно Борька, виноват в этой вопиющей ситуации был именно он, и я очень надеялся, что он это осознает. Я гневно покосился на него. Вид у Борьки был и вправду крайне перепуганный.

– Наверное, вам интересно, что я знаю, – тихо лился голос Ляльки Кукаразовой. Принимая во внимание тот факт, что в ее гостиную незаконно проникли две малолетки, она была воплощением размеренности и спокойствия. – И, наверное, вам также интересно знать, что я теперь намерена делать.

– Вот второе мне и вправду очень интересно, – вдруг осмелился Борька. – Я понимаю, что нашему поступку нет никакого оправдания, но позвольте уверить вас, что мы не хотели ничего…

Брови Ляльки Кукаразовой дернулись, а глаза сузились.

– Не надо меня ни в чем уверять, – отрезала она, и Борька так же быстро замолк, как начал говорить. – Я не такая дура, чтобы полагать, что вы пришли меня обкрадывать. Для этого не обязательно было следить за моими гостями, выпытывать их истории. Вам нужно что-то другое. – Она взглянула на хрустальный шар между нами. – Вы думали, что у меня есть что-то особенное. Так?

Думали, да. Думали. Я с горечью кивнул. Терять было нечего.

– Все началось с того, что Василек нашел на чердаке старинный альбом с фотографиями. И на одной из них мы узнали вас, – начал я похоронным голосом, уставившись в пол. – То есть, наверное, кого-то очень похожего на вас. – Произносить эти слова было то же самое, что сознаваться в своем крахе. В крахе своих надежд и грез. Но я продолжал. – Но тогда мы решили, что вы, должно быть… – Я помедлил. – …колдунья.

Она не рассмеялась.

– И что все эти странные… то есть необычные люди приходят к вам за чем-то. – Тут я решился поднять на нее взгляд. У Ляльки Кукаразовой был весьма заинтересованный вид. – И мы сказали, что тот подъезд, который разгадает вашу тайну, тайну шара – я был уверен, что вся загвоздка именно в нем – получит заветную вещицу.

На лице Ляльки Кукаразовой не было никакой злобы, но меня душило отчаяние.

– Вы устроили состязание между подъездами по разгадке моей страшной тайны? – поинтересовалась она.

Мы кивнули вразнобой.

– И каковы были ваши догадки? – хмыкнула Лялька Кукаразова, кивнув на шар.

– Я сразу понял, что ничего такого в этом шаре нет! – выпалил Борька и слегка привстал от усердия. – Мы, конечно, проводили свои исследования, но вообще-то просто так, на всякий случай. Вы не подумайте, что мы кого-то доставали! Я-то сразу сказал, что идея дурацкая! – Он вызывающе глянул на меня. – Идея Воробья.

– Ничего, значит… – задумчиво проговорила Лялька Кукаразова. – Немного грустно как-то…

Борька еще больше занервничал.

– Ну, у нас было две догадки! Еще мы допустили, что вы проводите сеансы гипноза с помощью этого шара. Потому что, если честно, некоторым из ваших гостей он бы не помешал.

Борька глупо хихикнул, не замечая все больше напрягающихся скул Ляльки Кукаразовой.

– Понятно, – сухо сказала она и перевела взгляд на меня. – Ну а какой была ваша догадка, можно узнать?

Я не сразу смог ответить. Не сразу смог выдать столь сокровенное и желанное. Казалось, стоит выговорить эти слова, и они перестанут принадлежать мне. Что они станут частью, имуществом мира, отдельного от меня. Но врать я не собирался. Видно, терзания проступили на моем лице, так как черты Ляльки Кукаразовой заметно смягчились. Она терпеливо ждала.

– Мы решили, что с помощью хрустального шара можно каким-то образом прокрутить время обратно и снова вернуться в детство, – выговорил я наконец, и кто-то беспощадно воткнул мне иглу в самое сердце. – Удержать его, пережить хоть коротко заново. Все ваши гости… – Внезапно я понял, что мне не по силам что-либо далее объяснять. – Мне. Просто мне очень хотелось, чтобы это было так, – прошептал я, смотря в никуда. – Мне очень хотелось своей Нетландии…

После того как это было произнесено, я закрыл щиплющие от слез глаза и услышал звук захлопывающихся вокруг меня дверей. Дверей возможностей и надежд, покидающих меня, оставляющих кровоточащие раны. Мне хотелось бежать и падать в черные дыры забвения. Быть одному.

Но рядом Борька снова бодро защебетал какие-то пустые отговорки и шуточки.

– Второй подъезд выиграл, – прервал его сильно изменившийся голос Ляльки Кукаразовой. Он был полон грусти и боли, и я удивленно открыл глаза. Взор ее был обращен к окну, а по щекам стекали две слезы. Борька тоже осекся. – Этот шар – пустая безделушка. Даже на сеансы гипноза я не буду обижаться. Я и не такое про себя слышала. – Она пристально посмотрела на вновь испугавшегося Борьку. – С этим знанием ты можешь идти. Вы выиграли. Неси эту радостную весть своим товарищам. До свидания.

Борька открыл было рот, чтобы ляпнуть еще какую-нибудь несуразицу, но на этот раз вовремя остановился. Бросив на меня последний ликующий взгляд, он встал и выбежал из квартиры, не потрудившись закрыть за собой дверь. С лестничной площадки послышались торжествующие крики и смех.

Мы остались сидеть в молчании.

– Знаешь, – сказала Лялька Кукаразова после того, как внизу с грохотом захлопнулась дверь подъезда и гул вокруг нас улегся, – можно проиграть битву, но это не значит, что проиграна и война.

Губы мои задрожали.

– Какая война? Все кончено.

– Нет, дорогой мой, – покачала головой Лялька Кукаразова. Строгость ее сменилась на мягкость, замкнутость – на расположение. – Война эта будет длиться всю жизнь. – Она помедлила. – Ты знаешь истории моих друзей. Ты знаешь их сожаления, их радости и горести. И по сути… По сути, прав ты, а не он. Вернуться в детство… Это действительно предел всех наших мечтаний. Хоть иногда побыть снова ребенком… По сути, прав ты. Но не в нашей плоской реальности. Тут, к сожалению, прав он.

У меня болела голова. И я не совсем понимал то, о чем говорила Лялька Кукаразова. Но говорила она что-то важное. Важное не только для меня, но и для себя. Я слушал.

– Знаешь, у каждого свои скелеты в шкафу. Но некоторым удается забыть про них, а некоторым нет. Некоторым они оттуда машут при каждой возможности. Даже самой неподходящей. Только тебе показалось, что все сходится и ничто не мешает жить, и ты счастлив, как бац… И сердце снова покрывается льдом. – Она рассматривала свои руки, перебирающие складки на платье. – У меня, конечно, тоже есть скелет. Самый большой из всех. Только я очень надеюсь на то, что он жив.

Я невольно посмотрел на красивый шкаф из махагония, дремлющий у стены. Лялька Кукаразова решительно тряхнула головой и распахнула глаза.

– Я бросила своего ребенка, – заявила она громко и отчетливо, и по спине моей от неожиданности пробежали мурашки. – Я была молодой и глупой, но это нисколько не годится для оправданий. Ничто для них не годится. Мне было девятнадцать лет, и я была одна, и все вокруг советовали разными способами – по мере увеличения живота – избавиться от ребенка. Исключительно желая мне добра, разумеется. Я долго сопротивлялась, слава богу. Хотя бы на самое страшное благожелатели сподвигнуть меня не смогли. Но в какой-то момент я сломалась. Дала им забрать моего ребенка. Сына. У меня родился мальчик. – Лялька Кукаразова говорила быстро, словно боясь недоговорить. И время от времени ее голос становился тише и тоньше, как будто горло ее перехватывали, как шейку воздушного шарика, из которого струится воздух. – Я все подписала. Не читая. Как во сне. И ушла. Просто ушла… – Слезы снова стекали по ее лицу, но я знал, что она еще будет говорить. Пока не скажет всего. – А когда разум и человечность снова вернулись ко мне и я бросилась его искать, было уже поздно. Они наплели много чего. Сперва про тайны какие-то профессиональные, потом про затерявшиеся документы, потом про смерть… К счастью, к этому моменту я уже перестала им верить, и мне не пришлось умереть прямо на их глазах. Я долго искала его. Долго. Но так и не нашла.

Глаза ее стали остекленевшими и далекими, она долго молчала, перед тем как продолжить.

– Представляешь, я даже не знаю, как его зовут. Я верю, что он жив, что он достойнее этого дара жизни, чем та, которая его родила. И я даже не знаю, как его зовут. Я называю его моим сыном, говорю с ним. Но какая я мать? Ко мне проявили такое доверие, мне предложили такой дар. А я сказала, нет, спасибо, и бросила его… – Наконец она снова посмотрела на меня. – Как ты думаешь, не хотелось бы мне больше всего на свете взять и вернуться в детство? И оттуда начать все сначала? Не дать себе наделать того, что я наделала? Не дать расплескаться той полной чаше, той целостности, которая у меня когда-то была и которой мне никогда больше не вернуть?

Все мое похолодевшее тело кололо иглами, и дышать становилось все тяжелее. Я знал, что от меня не ожидалось никаких ответов. Лялька Кукаразова порывисто вдохнула и кивнула на бессмысленный шар, стыдливо торчащий между нами.

– Наверное, нас – моих гостей и меня – объединяют боль и осознание того, что мы не имеем права на осуждение. Нам хорошо вместе. Мы можем почувствовать себя одним целым. Забыть про одиночество, мечтать, смеяться, обсуждать прочитанные книги… Совсем как раньше. Да… Как в детстве. Когда все были вместе, а не порознь. Вот наш способ прокручивания времени обратно. Вот и все волшебство. Более ничего…

Меня всего трясло от накаленных слов Ляльки Кукаразовой, оказавшейся столь иной. Не такой, какой я ее себе воображал. Такой близкой и настоящей. Любая другая дамочка из бабинца куда больше походила на роль ведьмы или колдуньи, чем она. Я вспомнил про Захара Севастия.

– А как же искупление? – осмелился я наконец произнести хоть слово. – Вы не думаете, что вы могли бы…

Мне не пришлось договаривать то, что я, вполне вероятно, и не смог бы договорить. Мои мысли для Ляльки Кукаразовой были, очевидно, совсем не новы.

– Конечно, думала, – сказала она. – Конечно. Но, видишь… Я понимаю, насколько я недостойна ребенка. Насколько я недостойна того, чтобы мне еще раз оказали доверие. Поэтому я не хочу… Я не могу ничего решать сама. Я не могу пойти в детдом, как в магазин, и выбрать себе кого-то подходящего. Не могу! Все, что я могу, – это ждать и надеяться. Ждать того, что кто-то выберет меня сам. Что ко мне придет ребенок и захочет остаться. Решит, что я ему нужна. Понимаешь?

Я понимал.

Внезапно из коридора до нас донесся вырвавшийся всхлип.

Переглянувшись, мы поспешили на странный звук и увидели сидящего на полу, прижавшегося к стенке ужасно грязного мальчика.

– Мирон! – воскликнул я. – Ты вернулся!

Мой пропавший друг поднял на нас зареванные глаза. Последние дни изрядно потрепали его. Трудно было представить себе еще более исхудавшего и измазанного Мирона, чем обычно, но теперь на него было откровенно страшно смотреть.

– Я думал, что потом будет лучше, – навзрыд выговорил он, захлебываясь и размазывая слезы с соплями в черную кашу. – Но ничего не изменилось! Ничего! Они же ничего не поняли! Поправятся – и всё. Может, еще хуже станет. Отыгрываться будут на тех, кто остался…

Он с ненавистью пощурился на Ляльку Кукаразову.

– А вы тут еще про достоинство философствуете, – безутешно шмыгал он. – Хотели бы, кубик бросили бы! Пришли бы и ткнули пальцем в кого-нибудь наугад в конце концов! С закрытыми глазами. А то все только на всех остальных надеются. Если вообще иногда про нас вспоминают.

И он снова заревел так, что стены сжались. Я потянул к нему руки, но меня опередили. Отметя подол платья, она упала на колени перед сотрясающимся ребенком и прижала его к себе бережно, но настойчиво. Я был уверен, что Мирон вмиг отобьется от нее, но, к великому моему удивлению, его руки в обтрепанной куртке обвились вокруг плеч Ляльки Кукаразовой, и он уткнулся носом в ее воротник.

Я остался стоять пятым колесом в телеге. Мирон все содрогался, и я мучился от своей ненадобности. Вдруг мой взгляд зацепился за какой-то страшно знакомый образ, и я заставил себя всмотреться сквозь муть, окружающую меня, в фотографию на стене. Глаза мои сфокусировались на ней с немалым напряжением. Но когда я четко распознал изображенное, леска вокруг моего горла окончательно затянулась.

Я смотрел на точную копию той самой фотографии в альбоме с чердака, с которой все и началось. Двойник Ляльки Кукаразовой так же сидела в царственном кресле с подлокотниками в виде львиных лап, а рядом с ней стоял все тот же элегантный джентльмен с пенсне. И только надпись «Тамара и Лев Янгуразовы 1917» отличала этот экземпляр от нашего. Я закрыл дрожащие от перенапряжения веки. Мне не надо было слышать никаких дальнейших объяснений. Достаточно было того, что объяснение существовало. Я еле сглотнул ком в горле.

Всхлипы и рыдания Мирона становились реже, а он все сидел не двигаясь с Лялькой Кукаразовой в обнимку. Где-то далеко лаяли собаки.

Так как никаких знаков внимания ко мне не последовало, через весьма продолжительное время, я бесшумно вышел на лестничную площадку и закрыл за собой дверь.

Я был один. И я был одинок. Покинут сам собой. Наконец слезы безудержно покатились по моему лицу. Вокруг меня были холод и пустота. Холод и пустота были и во мне. Все состояло из холода, пустоты и неотвратимости беды. Стены подъезда отталкивали меня, когда я пытался о них облокотиться, а лифтовая клетка зловеще поскрипывала безжизненными стальными цепями. Я знал, что, приди сейчас лифт, в нем не окажется никакой черной лошади. Знал.

Я не мог себе представить, о какой войне говорила Лялька Кукаразова, если этот бой был проигран. Если были потеряны все надежды, все двери закрыты. Мне хотелось не верить в окончательность поведанного нам о шаре. Мне хотелось думать, что Лялька Кукаразова все наврала, а я просто что-то не понял в устройстве шара. Но сомнения имели свойство закрадываться в душу только тогда, когда их совсем не жаловали. Сейчас же я стоял перед страшной хрустальной ясностью.

И в первый раз в жизни мне не хотелось опрометью нестись на чердак, на крышу. Не хотелось смотреть на свое зыбкое, отныне проклятое царство. В первый раз в жизни мне хотелось убежать как можно дальше от всего того, что я был обречен потерять.

И я бросился вниз. Запинаясь и оступаясь о зубастые ступеньки, хватаясь за колючие перила и обжигающие морозом стены. Дальше, главное, как можно дальше. И быстрее, чтобы не успеть ничего заметить и запомнить.

Я уже стал перепрыгивать через ступеньки, ни чуточки не боясь упасть и сломать себе шею. Я бежал все быстрее и быстрее. Меня заносило на крутых поворотах вокруг лифтовой клетки. Я прыгал и бежал, прыгал и бежал. И вдруг я остановился как вкопанный, еле удержав равновесие.

Передо мной стояла Сигимонда, сложив ветхие руки в кольцах на складках своей красной юбки, и твердо смотрела на меня. Яркие цветы на шерстяном платке, накинутом на ее плечи, горели на сером фоне подъезда. И горели ее спокойные глаза. Словно она хранила какую-то тайну, освещающую ее изнутри. Она ждала меня.

– Вот и пришло время нам поговорить, мальчик, – сказала она неожиданно звонким голосом, указала мне двумя пальцами следовать за ней и ступила обратно в свою квартиру.

Я переводил дыхание, пока мысли мои закручивались в смерч. Что это все означало? Откуда Сигимонда знала о нашем разговоре с Лялькой Кукаразовой и вообще, по всей видимости, обо всем на свете? Почему нам надо было с ней поговорить? Может, стоило уже просто махнуть на все рукой и бежать дальше? Но приоткрытая дверь затягивала меня в коридор Сигимонды с силой необоримого течения горной реки. И я решил дать этому потоку нести меня уже куда бы то ни было, отпустил мысленно корни, за которые держался, и меня затащило в темнеющую насыщенными красками щель.

Голова моя закружилась, как в водостоке, пол поплыл под ногами, и я ухватился за первый попавшийся предмет, чтобы не упасть. За мной дверь закрылась с таким дребезгом, что я был готов увидеть тысячи осколков ее желтоватого стекла, как только смогу снова что-либо разглядеть сквозь пеструю карусель, несущуюся перед моими глазами.

Я постоял несколько мгновений, и течение стихло. Меня уже никуда не уносило, и окружающий мир вновь приобретал твердую поверхность. Я усиленно поморгал, чтобы прогнать мерцание с глаз, и осмотрелся.

Держался я за тяжелый дубовый шкаф. Дерево его было настолько упругим, теплым и настоящим, что я решил не отпускать его в ближайшем времени. Мне нужен был спасательный круг в этом шторме, из которого я никак не мог вырваться. Квартирка Сигимонды была мизерной, но коридор мог показаться даже довольно просторным в зависимости от интерьера.

А интерьера у Сигимонды было немного. Помимо дубового шкафа, из мебели имелся только узенький высокий столик, на котором стояли маки в зеленой вазочке. Все остальное пространство занимали картины разных габаритов. Крошечные и громадные черно-белые наброски и взрывающие воображение своей цветовой гаммой композиции. В рамках и без, на холстах и на кусках ткани. Некоторые были даже вышиты или выложены мозаикой. Сигимонда рисовала почти исключительно животных и сказочных существ.

Грустные тигры созерцали кусты, испещренные немыслимыми цветами, важные павлины всматривались в газеты, рогатые зайцы выглядывали из-за светящихся деревьев, а удивленные рыбы проплывали сквозь фонарики на водорослевых зарослях. Трудно было всмотреться в какую-то из картин, так как глаз невольно перебегал с одной на другую в попытке запечатлеть на своей радужной оболочке как можно больше.

Жизнь на картинах Сигимонды казалось подвижной, и я был уверен, что слышал шелест листьев ее волшебных миров. Невозможно было взглянуть на одну и ту же картину дважды, как и зайти дважды в одну и ту же реку. Они дышали и менялись буквально на глазах, и хотелось немедленно выдумать историю к каждой из них.

Между картинами я рассмотрел темно-зеленую стену, идеально гармонирующую с красно-золотым ковром под моими уже окрепшими ногами. Постепенно тепло шкафа прогревало мои руки и ледяную глыбину, сковывающую грудь. Из открытой кухни пахло корицей.

– Всегда, когда хочется расплакаться, сперва надо заварить крепкого сладкого чая. И уже только тогда начинать рыдать, – сказала появившаяся в кухонном проеме Сигимонда. Желтые ее глаза смотрели на меня довольно сочувственно. – Постарайся отпустить несчастный шкаф и проходи сюда.

Я с некоторой болью разжал пальцы и последовал за ее взвившимся платком и подолом юбки, улизнувшим за угол. На стенках крошечной кухонки тоже умудрились разместиться картины, между которыми вдобавок еще были прибиты полки с глиняными фигурками и вазочками. Под высоким потолком покачивалась лампа из цветного стекла, а на столе уже стояли две кружки и дымящийся чайник. Я сел напротив Сигимонды.

– Возьми печенье, – сказала она и пододвинула ко мне фарфоровую чашу, с которой на меня смотрели расписные улитки.

Мне было совершенно не до еды, но я послушно взял еще теплую печенюшку и положил ее себе в рот. По моему языку растеклась яблочная сладость с медом, и я невольно прикрыл глаза. Сигимонда дала мне несколько мгновений, чтобы прийти в себя и оттаять.

– Сейчас тебе кажется, что тебя жестоко обманули, не правда ли? – без прелюдий начала Сигимонда, стоило мне немного расслабиться. – Книги, твои мечты, вся жизнь…

Я сразу снова скрючился и напрягся. По сути, именно это мне и казалось. Я предал своим чертам легкий знак согласия, которого Сигимонде оказалось достаточно. Она вздохнула.

– И знаешь, я хотела бы тебя уверить в том, что на свете все-таки есть волшебство, способное остановить время, уберечь тебя от того, чего ты так отчаянно боишься, но… – Взгляд ее был почти виноватым. – Но я не могу этого сделать. Потому что такого волшебства нет. Горькая правда в том, что все дети когда-нибудь становятся взрослыми. И избежать этого тебе никак не удастся.

Я положил печенье, которое держал в кулаке, на стол и ухватился взглядом за линии и узоры на его деревянной поверхности. Во мне назревала щиплющая в горле злоба. Зачем она заманила меня сюда? Чтобы еще немного помучить? Слова ее кололи меня в совсем еще свежие раны.

– Ты не можешь улететь с Питером Пэном в Нетландию и забыть про этот мир, – беспощадно продолжала она. – Тебе не миновать того, что тело твое вырастет и изменится до неузнаваемости. Но все же есть нечто более важное, чем внешность, избежать чего ты можешь хотя бы попытаться.

Сделав над собой усилие, я снова поднял на нее глаза. Дальше падать было некуда. Хуже уже стать не могло. Я готов был слушать.

– Ты можешь попытаться избежать забвения, – веско выговорила Сигимонда, и желтые глаза ее сверкнули янтарем. – Именно оно является твоим самым страшным врагом. Именно оно подкрадывается в один прекрасный день, хватает тебя шелковыми рукавицами и утаскивает в звуконепроницаемую камеру, в которой ты с того дня живешь отдельно от всего мира, сам не ведая об этом. Как в стеклянном шаре, который наполнен только тобой, тобой и еще раз тобой. И идеями, которые витают вокруг тебя и затмевают твой взгляд. Они покрывают внутреннюю сторону твоего стеклянного шара, как пар и пыль, и ты мог бы протянуть руку и протереть хотя бы маленький кусочек, чтобы выглянуть наружу, но ты не хочешь. Тебе это даже в голову не приходит. Ты пленник забвения. Тебе в нем удобно. Комфортно. Оно сладкое, это забвение. Бойся его, как самой смерти, мальчик. Именно оно превратит тебя в то, что наводит на тебя такой ужас. Очень даже оправданный ужас, по правде говоря.

Она взяла чашку, стукнув об нее кольцами, и поднесла ее к своим сухим губам.

– Чтобы стать королем, герой должен пуститься в путь, помнишь?

Конечно, я помнил. Как я мог забыть?

– Каждый ребенок должен пуститься в путь. Страшный, несомненно. Пугающий. Но знаешь, что главное в этом пути? Не забывать, куда ты идешь. Не терять из виду цели. Не заблудиться и не потеряться.

– И куда же я иду? – выпалил я с горечью. – Какова моя цель, можно узнать? Если Нетландии нет и быть не может?

Сигимонда поставила чашку обратно и наклонилась ко мне.

– А куда идет герой в сказке?

– Ну… Обычно обратно, – смутился я.

Сигимонда ткнула в меня окольцованным белым пальцем.

– Правильно! И скажу тебе даже больше. Не обычно, а всегда. Герой всегда возвращается! Вот твоя цель, понимаешь? Пуститься в путь, чтобы вернуться. Не чтобы по пути повеселиться вдоволь, а потом погрязнуть в каком-нибудь болоте, а чтобы вернуться!

– А куда мне вернуться? – не понимал я. – В наш двор, что ли? И зачем? Если все уже будет не так…

Сигимонда снова откинулась на спинку стула и пронзила меня долгим взглядом.

– Вернуться к самому себе, Воробей, – сказала она наконец тихо. – Отбросить все лишнее, сразиться с драконами, которые повстречаются на твоем пути, полюбить прекрасную деву, победить тьму и злую колдунью, прозреть и вернуться к самому себе. Без пелены перед глазами и без лжи в сердце. Вот твоя задача. Вот твоя Нетландия. В тебе. Главное, не дать играм, придуманным взрослыми в самом страшном смысле этого слова, увлечь тебя в круговорот суеты и пустоты. Быть бдительным и все, что тебе предлагают, ставить под вопрос. Проверять на прочность и на правду. Бежать от пустоты. Слышишь? Всегда бежать от пустоты! Тогда ты не утонешь по дороге. Тогда ты вернешься. И когда ты вернешься, ты будешь королем.

Я слушал и слушал и в какое-то мгновение стал слышать. Слышать слова Сигимонды. С удивлением я положил руку на теплеющую грудь. Там неудержимо растекалась ледяная глыба, выпуская на волю мои мечты и надежды, только совсем недавно утерянные навеки, как я думал. Мне казалось… я очень надеялся на то, что понимаю то, о чем говорит Сигимонда. Я знал, что понять ее было жизненно важно.

– Что, если я окажусь в стеклянном шаре и сам того не замечу? – прошептал я, вновь обретя голос. – Кто мне подскажет, что я заблудился?

Сигимонда облегченно улыбнулась.

– Например, ты заметишь это, когда услышишь какие-нибудь страшные новости и первым делом подумаешь, как хорошо, что случилось это не с тобой. Когда будешь думать, что чужая беда тебя не касается. Что твое благополучие важнее всего. Когда деньги покажутся более важными, чем правда. Когда поверишь в то, что той самой правды на свете нет. Что нет зла и добра. Что нет вечных устоев и чудес. Тогда, Воробей, тогда надо бить тревогу. Тогда надо размахивать вокруг себя всем, что попадется под руку, чтобы разбить свою клетку на мелкие кусочки. А потом продираться сквозь осколки наружу, к воздуху и свету. Невзирая на свои раны и мнимые потери.

Внезапно Сигимонда усмехнулась.

– А еще ты заметишь, что окончательно превратился во взрослого, когда скажешь, что не любишь детей. Ужасно! – воскликнула она. – От людей, которые не любят детей, надо держаться дальше, чем от саблезубых тигров! От них можно заразиться всякими тяжелыми болезнями.

Тут и я не смог сдержать смеха, прорвавшегося через мое измученное невыносимыми переживаниями тело. Некоторое время мы сидели каждый в своих раздумьях и потихоньку отхлебывали из кружек пряный чай.

– У Ляльки Кукаразовой тоже есть стеклянный шар… – начал я, не успев толком сформулировать свою мысль, и Сигимонда обрадованно закивала.

– Да-да! Лялька… Ляля моя дорогая… Это как раз тот шар, который мог быть вокруг нее. И вокруг ее друзей. Но они умеют быть вместе. Видеть друг друга. Как вы. На своем чердаке. – Она подмигнула мне. – Они собираются, потому что любят друг друга. Хотя они такие разные. Хотя они далеко не идеальны. Каждый по отдельности. Осуждение и сплетни – это яд. Яд! – Сигимонда рьяно покачала головой. – Умение любить и дружить – вот то, что спасет тебя от стеклянного шара. Не отделять себя от своего друга. Запомни тот шар, Воробей. Вы не зря так к нему рвались. Запомни, что он должен быть у тебя перед глазами, а не вокруг тебя. И у тебя будут все шансы вернуться в детство.

– Или вовсе не терять его? – с надеждой спросил я.

– Или вовсе не терять его, – подтвердила Сигимонда. – Но к тому, что будут трудности и промахи, ты должен быть готов, дорогой мой мальчик. Без них, к сожалению, вряд ли обойдется.

Я медленно кивнул. Бережно, чтобы не расплескать внутри себя сосуд, в который влились драгоценные слова Сигимонды, я повернул голову к окну. На улице темнело. Но уже не так настойчиво и резко, как вчера. Мороз и ночь отступали.

Пока я смотрел на переливающееся небо, Сигимонда встала и вышла. А когда она вернулась, в руках у нее была книга. Она положила ее передо мной на стол. Большую и тяжелую.

– «Хроники Нарнии», – улыбнулся я ей, как старому дорогому другу.

– Прекрасная, не правда ли? – подхватила Сигимонда. – Столько приключений! Все для и про детей! Как интересно, должно быть, жилось тому человеку, который это написал, тебе не кажется?

Как ни странно, но об этом я никогда раньше не думал. Я любил книги, но совсем не задумывался о тех, кто их писал. Я озадаченно взглянул на Сигимонду. Она определенно была права. Если то, что писали эти люди, было способно унести меня в иные миры, из которых не хотелось возвращаться, то что же должно было твориться в их головах?

Сигимонда открыла первую страницу, и я увидел портрет лысеющего мужчины с продолговатым лицом и глазами, полными искр и мальчишества.

– Он взрослый, – констатировала она. – Все сказки написаны взрослыми.

Она обошла стол и снова опустилась на свое место. Я не мог оторвать взгляда от раскрытой книги. Лампа бросала разноцветные танцующие блики на стены и стол. Откуда-то доносились звуки скрипки, тоскующей по небесам.

– Веришь ли ты в сказки, Воробей? – послышалось мне словно издалека.

Я отрешенно кивнул.

– Верю.

– В сказки. Веришь ли ты в сказки, Воробей? – повторился вопрос уже громче.

Вокруг меня поднимался теплый ветер.

– Верю. Верю, – отозвался я вновь.

– Воробей!

Я окончательно очнулся и поднял взгляд на Сигимонду.

– Веришь ли ты в сказки, мальчик? – прошептала она в третий раз сквозь наполняющую воздух музыку.

В животе моем взвились воробьи, а в груди зазвенели колокольчики. Я широко улыбнулся и выпрямился.

– Я верю! Я верю в сказки!

И голос мой слился с песней скрипки.

Мама Воробья

Сидит за кухонным столом и плачет. На ней желтый свитер, напоминающий о солнечной погоде, но никак не подходящий к ее настроению. Иногда поднимает голову, словно намереваясь что-то сказать, но только смотрит в окно, закусывает губы и снова опускает лицо на ладони. Волосы небрежно падают на плечи.

(Качает головой и плачет.)

(Жмет плечами и плачет.)

(Плачет.)

(Плачет.)

(Плачет.)

Глава 12

Праздник

И настала весна. По вздохнувшему в полную грудь небу рассыпались птичьи стаи. Серое полотно, лежащее поверх крыш целую промозглую бесконечность, свернулось, и на его место приплыли молодые облачка, пахнущие сахарной ватой. По улицам побежали легкие детские ноги, а по каналам, живоносным жилам нашего города, вновь потекла вода.

Я сидел на крыше и слушал журчание потоков, несущихся по водосточным трубам, а вдали похрустывал трескающийся лед на свинцовом море. Во дворе открывались окна, и монотонные возгласы телевизоров вырывались из застоявшегося воздуха на волю. Далеко улететь им, правда, не удавалось. Попадая в чуждую им среду, они терялись в свежести весеннего ветра и лопались, как мыльные пузыри.

С того судьбоносного дня, в который решились – ни много ни мало – исход нашей игры и моя участь, прошло уже некоторое время, и я успел худо-бедно успокоить вихрь в моей душе и разложить все услышанное и понятое по полочкам. Ребята из Красного квадрата, конечно, ликовали, узнав о своей победе, и все еще ходили с задранными носами, но я не завидовал такому успеху. Не то мне было надо. Я знал, что, даже проиграв, я приобрел нечто бесценное. Надо было только научиться хранить это нечто так, чтобы иметь возможность вспоминать его при необходимости. Поиском такой надежной ниши я и занимался, понимая, что забыть слова Сигимонды означало потеряться в грядущих бурях взросления.

Тем временем в нашем дворе шла подготовка к одному значимому событию. Расставлялись длинные деревянные столы и лавочки, развешивались гирлянды из разноцветных фонариков, вывешивались из окон длинные ленточки. Несмотря на вязкую слякоть под ногами, настроение у помощников было приподнятое. Сквозь звон посуды раздавались насвистываемые песни и смех.

Двор собирался отмечать свадьбу Татьяны Овечкиной и некогда грустного доктора, который как-то наведывался ко мне, а потом упал ей, так сказать, прямо под ноги. С тех пор Татьяна Овечкина разбавила свой гардероб цветами более насыщенными, чем бежевый, и порозовела, а Мирон перестал предлагать подсы́пать ей в чай антидепрессантов.

Хотя теперь ему это не составило бы никаких усилий: он сменил место жительства на этаж ниже, а статус без вести пропавшего сумасшедшего сироты – на законного сына, и частенько захаживал к соседке, чтобы поболтать о жизни. Иногда я скучал по черноте, от которой Мирон избавился наряду со своим скудным имуществом. Наверное, потому что боялся, что мой друг может как-то измениться и внутренне. Но в целом я привык к его новому чистому облику и радовался тому, что он все меньше говорил о дальнейшей мести и беспросветном мраке. Мирон приобретал мир.

Я встал. Внизу уже собирался празднично одетый народ с букетами ирисов в руках и венками из одуванчиков на головах. Прозрачно-мятный воздух загустевал теплыми сиреневыми завихрениями. Мне надо было поторопиться. Мама наверняка ждала меня. Где-то вдали уже прокричал петух, сзывая на торжество, и зазвенели колокола.

Лихо занырнув в люк, я спустился по узкой лестнице и зашел домой. Мама и вправду уже стояла причесанная и одетая перед большим зеркалом в прихожей и крутилась с взволнованным видом.

– Может, чересчур, а? – кинула она мне неуверенный взгляд. – Как тебе кажется?

На ней было сильно расклешенное платье небесного цвета с ажурным белым воротником, которое колыхалось при малейшем движении, как колокольчик на ветру, и красные туфли на высоких каблуках, а в волосах сверкал цветок мака. Я аккуратно обнял ее, чтобы не помять платье, встал на цыпочки и поцеловал в раскрасневшуюся от волнения и предвкушения щеку.

– Мама, ты будешь там самой красивой!

– Не считая невесты, – улыбнулась она.

– Конечно, не считая невесты, – серьезно кивнул я.

За окном все нарастал гул голосов и звук распевающейся гитары, и мне показалось, что я уже слышу запах яблочных и сливовых пирогов. Пора было идти, чтобы успеть встретить жениха с невестой.

Мама бросила последний взгляд в зеркало и взяла с комода большой стеклянный кувшин, наполненный водой. Его она обещала принести, чтобы поставить на стол Татьяны Овечкиной и доктора, так как структура его стекла была особенной, и в нем красиво переливался солнечный свет.

Мы вышли на лестничную площадку и нажали на кнопку лифта. В такой день не подобало ковылять вниз пешком по ступенькам, и мы решили дождаться нашего еле ползущего чугунного друга. Издавая истошные скрипы, он карабкался вверх по своей клетке, дребезжа мощными цепями. Я задумчиво разглядывал щель в черно-серых дверях перед собой. Наконец лифт доехал и с оглушительным вздохом остановился. Щель засветилась. Засветилась каким-то необычно ярким светом.

Я озадаченно нахмурился. Но еще перед тем как я смог поднять взгляд чуть выше, двери распахнулись и меня ослепила волна белого сияния, похожего на вспышку. Невольно я зажмурился и услышал мамин приглушенный крик. Кувшин грузно проскользнул вдоль моей руки, ударился о кафель и разлетелся с хрустальным дребезгом и звоном тысячи бокалов. Я широко распахнул глаза.

Вокруг меня медленно летело нескончаемое количество осколков и брызг, ловящих струящийся потоком свет и отбрасывающих его мерцающими бликами во все четыре стороны. Миллиарды светлячков и солнечных зайчиков искрились на слепящем фоне, и долгая звонкая нота заглушила все остальные звуки. Вода и свет смешались в одно целое и окутали меня с ног до головы. Вода и свет. Свет и вода.

Приложив невероятное усилие, как во сне, я поднял руку, чтобы коснуться этого потока. И внезапно время снова побежало, осколки и брызги рухнули на пол, и я увидел перед собой папу.

Он стоял в лифте, и из-за него все еще лился белый свет. Он был высоким и красивым, величественным и полным достоинства. Точь-в-точь таким, каким я его помнил. Каким я себе его воображал, когда писал ему по ночам свои письма. На нем были старый рыбацкий плащ и вязаная шапочка. В одной руке он держал посох, а в другой тяжелую сумку, из которой капала морская вода и свисали водоросли. Кожа его была выветренная и огрубевшая, и даже отросшая борода не могла этого скрыть. Он смотрел на меня тихим пронзительным взглядом и слегка улыбался.

Едва совладав со своим бешено колотящимся сердцем и отвисшей челюстью, я заставил себя оторваться от папы и повернуться к маме. Невольно мне вспомнилась черная лошадь, катавшаяся до недавних пор в том же самом лифте и видимая исключительно детьми. Я уже приготовился к наихудшему.

Но на этот раз все было иначе.

Мама рухнула прямо в лужу с осколками и зарыдала, опираясь одной рукой о пол, а другой зажимая рот. Слезы текли по ее щекам безудержными весенними ручьями, но она не закрывала глаза и смотрела мимо меня в лифт. Смотрела на папу. Не могло быть никаких сомнений в том, что она его тоже видит.

Папа ступил к нам из лифта на лестничную площадку. И тут я наконец переборол свое парализованное состояние, издал истошный вопль и бросился к нему.

– Папа! Папа! – кричал я во все горло так, чтобы меня услышал весь город. Я не произносил это слово слишком давно. – Папа! Ты вернулся!

– Да, я вернулся, – отозвался папа немного сиплым голосом, выпустил посох и сумку и протянул руку маме, придерживая меня другой. – Вы меня ждали?

Мама смотрела на него круглыми от неверия и ужаса глазами и отчаянно всхлипывала.

– Еще бы, конечно, ждали! – воскликнул я и раскатисто рассмеялся. – Я писал тебе письма! Много-много писем! – Внезапно что-то кольнуло меня, и я осекся. – Только не отправил ни одного…

– Не волнуйся, я все получил, – сказал папа, не сводя взгляда с мамы. – Облака впитывали твои слова и обрушивали их дождем прямо на мое море.

Я вцепился со всей силой в папин холодный плащ и зарылся в него лицом.

– И твои слова, – услышал я папин шепот, – и твои слова они мне тоже доносили. Веришь ли? И слезы, и проклятия – все доносили. И надежду тоже. Я не обманул тебя. Все было правдой, любовь моя. Все.

И я почувствовал напряжение папиных мышц, когда он наклонился, чтобы поднять маму. И содрогания мамы, когда она обвила нас обоих руками и прижала так крепко, что даже стало больно. Так мы и стояли посреди воды, стекла и света. И я знал, что никогда в жизни не перестану верить в сказки. Как и обещал Сигимонде. А когда мы прошли обратно в квартиру, и я зашел в свою комнату, чтобы оставить маму с папой наедине, на подоконнике открытого окна сидел Джек.

На торжество Татьяны Овечкиной и доктора мы спустились уже не с водой, а с гранатовым вином, которое папа извлек из своей пропитанной солью сумки. К счастью, в моих заваленных шкафах нашелся сосуд, дивно подходящий именно под рубиновую жидкость.

Наш двор невозможно было узнать. Никогда я еще не видел в нем столько людей. Но дело было не только в красивой толпе. И не только в музыке и праздничном оформлении. Поразительным было то, что в тот день на празднике собрались все. И Лялька Кукаразова, и ее гости, и дворовые мамаши, и папы, и дети, и старики, и приглашенные, и случайные захожие, и собаки, и птицы. Все. И все были вместе.

Смеясь и отхлебывая вино, тетя Света приобнимала тетю Юлю, пока сестры Марч рассказывали им об английских призраках. Господин Пётэтре сидел между Пелагеей и господином Дидэлиусом и красноречиво рекламировал девушке волшебные баночки.

– Я понял, что жизнь слишком коротка, чтобы быть богатым и несчастным, – махал он рукой в постепенно сгущающихся сумерках, и фонарики погружали его лицо в игристое разноцветье. – Вчера я в последний раз запер дверь банка на ключ. А завтра я отправляюсь в путь!

– И где же этот ключ сейчас? – поинтересовался господин Дидэлиус.

– На дне бушующей реки!

И господин Дидэлиус довольно кивнул.

Захар Севастий незаметно бросал кусочки еды под стол, где у его ног беспечно валялись Мистер Икс и Мистер Игрек. Сигимонда убежденно рассказывала Сальмону Воронину о преимуществах красок перед черно-белым цветом. Борька, Машка и Гаврюшка с Макароном играли в прятки под скамьями. Мирон расспрашивал Вариных папу с мамой о детдомовской системе во Франции, пока стоящие рядом родители Пантика произносили тост новобрачным. Детям разрешалось есть что захочется и не думать о сне и несделанных уроках, и они кружились между столами и гостями и подмигивали привидениям, выглядывающим с чердака.

Сумрак сгущался, а двор наш светился все ярче. Гитарное пение вступало в дуэт со звоном светлячков, летающих между загорающимися звездами и свечами. Запах цветов смешивался с запахом фруктов и пирогов. И завтрашний день не имел никакого значения. А во главе всего этого сидел доктор в красной бабочке и не сводил взгляда со своей расцветшей, как ландыш, невесты.

Мы были вместе. И над нами летали воробьи. Над нами летал Джек. А рядом был папа. Мы были вместе.

Дождавшись рассвета, мы с Варей вышли за пределы арки. Я более не боялся внешнего мира, в котором мне предстояло освоиться. А еще очень хотел увидеть одуванчики в инее.

Мы прошли по пустым розовеющим улицам, по длинному перрону, похожему на доску трамплина, проехали в убаюкивающем вагоне электрички, и я прижимался лбом к окну и вглядывался в проносящиеся мимо деревья и спящие дома. В играющих дворняг и переливающиеся облака на утреннем небе. А потом мы вышли на другом перроне, совсем ином. Коротком и спокойном. И прошли по песчаной тропе через свежесть пробуждающегося леса и ступили на поле, раскинутое по холму.

Вдали внизу виднелся город, а перед темнеющими малахитом деревьями по правую руку неспешно тянулась дымка. Иней потрескивал под нашими ногами, и мы молча ждали солнца, которое все больше и больше пробивалось сквозь приглушенный покой времени между ночью и днем. Между сном и пробуждением.

Мне казалось, что лицо мое покрывается росой, и я на миг закрыл глаза. Вдруг что-то теплое защекотало мне нос и веки.

– Смотри! – прошептала Варя рядом со мной.

И я увидел солнце, наконец преодолевшее тени и дымку, и светящееся поле. Это были одуванчики в инее. Солнечные лучи бегали по хрустальному покрытию пушистых головок и превращали цветы в невесомые драгоценные шарики. Хрупкие, как крылья феи, и величественные, хранящие тайну своей неземной красоты. Вопреки своей мнимой обыденности. Они знали, что в это короткое время они самые красивые цветы на свете. Светящиеся снаружи и изнутри. Искрящиеся невесомые лампочки.

Я медленно опустился, встав коленями на сырую землю, и протянул руку к одному из них. Но стоило моим пальцам коснуться мягкой прохлады, как иней растаял и увлек за собой несколько пушинок. Я испуганно отдернул руку. Одуванчики позволяли мне созерцать свое ранне-утреннее волшебство, но не более того. Я был слишком груб для их звенящей нежности.

Вздохнув, я снова встал.

– Самое грустное – это то, что их невозможно собрать, – сказал я. – Удержать, чтобы они хоть недолго побыли с тобой. Их можно увидеть только здесь и только сейчас. А потом пытаться вспоминать отголоски.

Поле перед нами мерцало все ярче. И Варя улыбнулась словно сама себе.

– Знаешь, – отозвалась она, – моя бабушка говорит (а бабушка моя самая старая и мудрая бабушка во всем мире), что если видишь что-то прекрасное, то надо очень хорошо вглядеться, запечатлеть образ, как фотографию, в своем сердце и хранить его там. И тогда ты сможешь смотреть на нее в любое время.

Ветер пробежался по одуванчикам, и поле наполнилось летящим перезвоном колокольчиков. Радость и предвкушение затрепетали в моем животе. Передо мной распахнулась весна. И тогда я закрыл глаза и вдохнул ее глубоко в себя.

* * *

Лети, лети, Джек! Лети до дымчатого небосвода и дальше. Лети туда, где оживают сказки и снег пахнет яблоком. Я не держу тебя. Лети прочь от серости и тумана, лети над тьмой и мраком, созданными руками тех, кто забыл, что мир вокруг большой и праздничный. Лети туда, где птицы и звезды поют бесконечные песни. Лети, лети, Джек! Но не забывай возвращаться ко мне. Прошу тебя, возвращайся ко мне. Возвращайся ко мне, когда я взгляну в небо и ничего не увижу, кроме туч и колкого мертвого града. Возвращайся ко мне, когда я перестану понимать язык животных и прислушиваться к скрежету привидений на чердаке. Возвращайся ко мне, когда я потеряю друга и только пожму плечами. Или когда не смогу обрадоваться снежинке, тающей на горячей ладони.

Лети, Джек! Но вернись и напомни мне о себе, когда глаза мои помутнеют, подстраиваясь под правила этого мира. Напомни мне о себе, когда я забуду о своих мечтах или отложу их в самый дальний и темный угол измученного сознания. Когда я ослепну и онемею, напомни мне, что когда-то светлячки спускались ко мне на крышу, а розовый воздух был сладок, как клубничный сок. И расскажи мне о летающих мальчиках, ведьмах и рахат-лукуме, когда я оглохну. Расскажи обо мне, когда я начну себя терять.

Лети, лети, Джек! Но не забудь возвращаться ко мне, когда часы побегут быстрее, а ночи и дни будут становиться короче и станут пустеть. Когда праздника не будет даже в праздник. Возвращайся ко мне, потому что мне будет страшно.

Будь со мной, Джек! Будь со мной, когда я не смогу пробежать вдоль бушующей реки и забраться на крышу, и мне наскучит жизнь. Будь со мной, когда вязкая пелена ляжет на мои глаза. Будь со мной, когда я снова вспомню сказки и свое обещание. Будь со мной на моем обратном пути. И будь со мной, когда я закрою глаза в последний раз.

А когда я их снова открою, я буду на крыше. И полыхающий воздух вокруг меня будет полон колокольного звона и давно забытых песен. Где-то вдалеке будет светиться море, а звезды будут близки. Я буду знать, что мама с папой едят яблочный пирог на кухне и что нас разделяет от силы несколько тонких стен. Гаврюшка замашет мне из окна, а по двору заспешит Сигимонда с развевающимися юбками и ожившими разноцветными холстами. Мистер Икс залает своим самым звонким лаем, а Василек подбросит дуршлаг и закричит:

– Э-ге-гей!

Я – царь, э-ге-гей!

Царь зверей и людей,

Королей и бомжей,

Повелитель червей,

Бурундуков и морей!

Я – хранитель ключей,

Жутких тайн и всех дней!

Э-ге-гей! Э-ге-гей!

Царь Земли и земель!

Ты будешь сидеть у меня на плече, Джек. И я встану и закручусь под разверзшимся небом и буду смеяться давно забытым смехом.

Примечания

1

Оптическое явление в атмосфере, состоящее из нескольких форм миражей. (Прим. ред.)

Content

Маргарита Зверева
Одуванчики в инее

Глава 1 Увертюра, или Истинное лицо Ляльки Кукаразовой

Глава 2 Вольные птицы

Глава 3 Грани и границы

Глава 4 О потерянных машинах и о потерянных мамах

Глава 5 О суровой мужской меланхолии

Глава 6 Полусмертие

Глава 7 Лошадь в лифте

Глава 8 Любовь и одуванчики

Глава 9 Кризис

Глава 10 Нет затишья перед бурей

Глава 11 Кульминация в си-бемоль миноре

Глава 12 Праздник

Примечания