Костин Тимофей

Науфрагум: Под саваном Авроры

ТОМ ПЕРВЫЙ

Страна нераскрытых преступлений

Глава первая

Университет в облаках

За широким панорамным стеклом медленно прокручивался пейзаж — безусловно, живописный, хотя наблюдатель с тонкой душевной организацией, вернее всего, отметил бы в нем мрачноватые нотки. Невысокие кряжи с редкими скальными останцами густо поросли щеткой темного хвойного леса. В лучах уже невысоко стоящего августовского солнца взблескивали узкие серпы озер или водохранилищ, подпертые замшелыми бетонными плотинами. Развалины по берегам уже покрылись молодой порослью, выглядящей с километровой высоты подобно мху, и оттенки ржавого металла постепенно тонул среди мягких зеленых тонов.

Четко очерченная рыбообразная тень дирижабля солидно переползла узкую долину, скользнула по кирпичным опорам высокого виадука и старым отвалам горных разработок. За ними в склоне загадочно зияли черные дыры входов в шахты и ржавые механизмы, напоминающие с высоты сооружения из дырчатого железного конструктора, которым я играл в детстве.

Смотреть вниз было куда интереснее, чем слушать лекцию, и я зашуршал свисавшей из горшка и заслонявшей обзор плетью роскошной актинидии коломикта с оранжевыми цветками. Я был не одинок — не менее десятка голов повернулись от окна к грифельной доске, которую стерегли по сторонам совы резного дерева — символы мудрости — когда старый Флобер строго кашлянул и заговорил тем голосом, которым обычно выделял параграфы, что непременно будут на экзамене. Пришлось сосредоточиться и слушать.

— За время обучения и в средней школе, и на первых двух курсах высшей школы вам прочитали немало курсов по истории. Речь шла о первобытности, истории древнего мира, классических цивилизациях, средневековье, Возрождении, новом и новейшем времени. Насколько вы усвоили эти знания — другой вопрос, который мы проясним на ближайших экзаменах, — профессор усмехнулся в седые усы, с удовольствием слушая волну смущенных смешков.

Конечно, Флобер вряд ли мог напугать студентов других колледжей, которые также слушали эту лекцию — здесь присутствовали слушатели четырех престижных высших учебных заведений нашей благословенной республики — но нам, студентам Йеля, следовало поостеречься. История никогда не считалась в системе образования самым востребованным из гуманитарных предметов, но въедливый профессор полагал по-другому. Даже те, кто не интересовался историей вовсе, не рисковали вызвать его неудовольствие. Флобер мог попортить крови на семинаре, вгоняя нерадивых студентов в краску безжалостными комментариями.

— Боюсь, вы нечасто задумываетесь об этом, но окружающий нас современный мир — результат долгих и сложных, порой даже бурных исторических процессов. Далеко не всегда он был таким, каким предстает перед нашими с вами глазами — счастливым и процветающим. Важнейшей вехой стало перемещение просвещенного монархического строя, гармонично дополненного парламентскими традициями, а также лучших аристократических и интеллектуальных элит из охваченного эпидемиями и религиозной враждой Старого мира в Новый, в результате которого и образовалась наша с вами богоспасаемая Либерия. Это дало огромный толчок в достижении всеобщего мира, развития демократии, политических и экономических свобод — но важно помнить, что человечество далеко не всегда пользовалось их плодами. Теперь нам сложно представить, как жестоко раньше люди относились друг к другу, как хищнически они разграбляли природные богатства нашей несчастной планеты. Ныне, в эпоху полного разоружения, мы уже не можем представить себе то безумие межгосударственных войн и насилия, которое, подобно проказе, разъедало мир всего пятьдесят лет назад.

Флобер даже пристукнул кулаком по кафедре, подчеркивая свои слова.

— Счастливое настоящее не должно заставить нас забыть о том, какие неисчислимые жертвы пришлось принести нашей цивилизации на алтарь победы в борьбе против сил зла и регресса. Даже закончившаяся семьдесят лет назад чудовищная и бессмысленная Мировая Война не отвратила безответственных милитаристов от коварных замыслов. Потерпев поражение в первой попытке, они не оставили намерений задушить свободу всех народов мира и погубить робкие ростки демократии. Важно помнить, что мы бесконечно обязаны отважным воинам и полководцам, рачительным промышленникам и талантливым конструкторам. Но даже миллионы погибших не стали достаточным уроком для тиранических режимов Старого Света и их военщины. Началась подготовка к новой агрессии, и невозможно было предсказать, кто вышел бы из схватки победителем, если бы не Науфрагум.

Профессор помолчал, бросил взгляд в панорамное окно, на проплывающие внизу развалины, и продолжил, тяжело чеканя слова:

— То, что случилось на пороге новой мировой войны, ровно пятьдесят лет назад, называют всепланетным катаклизмом, катастрофой Северного Сияния или просто Апокалипсисом. Но я хочу напомнить, что в первую очередь это было преступление. Преступление против человечества. Как еще расценить вызванную руками людей — хотя правильнее было бы сказать, руками безумцев — гибель трех четвертей населения Земли? Более трех миллиардов человек канули в небытие за одну ночь в результате воздействия неизвестного изучения, распространившегося практически на все Восточное полушарие, исключая высокие широты. Можно предполагать, что это изучение имело электромагнитную природу, если судить по наблюдавшимся по всей планете в течение нескольких месяцев после катастрофы северным сияниям беспрецедентной мощности. Виной всему стал неудачный эксперимент с оружием массового поражения, который безрассудно проводили военные Гардарики. Какая ирония, не правда ли? Их убило то, что они готовили на погибель свободному миру и союзу стран, который возглавляла противостоящая им Либерийская империя. К сожалению, эти безумцы вместе с собой уничтожили и все население материка, включая страны, которые сохраняли нейтралитет или были противниками Гардарики. Мы скорбим о невинных душах, но нельзя не видеть в этом определенную историческую справедливость. Лишь чудом не погибнув полностью, человечество получило жестокий урок — нельзя попустительствовать агрессорам, нельзя ждать, пока ядовитые ростки пойдут в рост. Именно тогда был заключен пакт о всеобщем разоружении, навсегда исключивший возможность появления режимов, желающих развязать войну, и установивший на планете долгожданный мир.

Флобер повел рукой в сторону окна.

— Здесь, прямо под нами, печальные руины страны, уничтоженной собственным народом. Развалины вражеских цитаделей, где диктаторы строили свои замыслы, намереваясь задушить свободу всех народов мира; арсеналы, где их рабы ковали оружие; казармы, где они собирали своих солдат. Все это стало историей, все развеяно по ветру. Итак, вы поняли меня? Одна из целей нашего путешествия-экскурсии — продемонстрировать вам воочию следы великой катастрофы, долженствующие послужить предостережением.

Строго обведя взглядом студентов, профессор перевернул страницу и откашлялся.

— А теперь перейдем к следующей теме…

Деловитый скрип перьевых авторучек почти перекрыл легкий гул, доносившийся из вынесенных моторных гондол. Кратко, одними заголовками законспектировав то, что и так мог бы без труда процитировать на память, даже если меня растолкать среди ночи, я поднял голову, потянулся и осмотрелся, пока остальные студенты трудолюбиво записывали. Невозможно было не поражаться роскоши нашего летающего трансконтинентального дворца. В самом деле, разве можно сравнивать хрупкие этажерки аэропланов, истошно визжащие перефорсированными карбюраторными моторами и отхаркивающиеся касторовым маслом, и могучий дирижабль длиной более трехсот ярдов, движущийся плавно, но неуклонно, днем и ночью, небрежно поглощая тысячи миль?

Парящий в небесах уступчатый салон-аудитория почти не уступал размерами старому, украшенному резными готическими башенками и контрфорсами залу в учебном корпусе Йеля, где мы, студенты второго курса, обычно слушали лекции по гуманитарным наукам — надо сказать, даже летом там было весьма зябко. Но сейчас вместо жадно поглощающих тепло каменных стен нас окружали переборки серебристого летучего металла — алюминия, украшенные вышлифованными узорными цветочными гирляндами и арматюрами.

По уху легонько щелкнул бумажный катышек. Я обернулся и исподтишка показал язык рыжей нахальной девчонке — которая, увы, не уставала отравлять мне жизнь с самого розового детства. Алиса, ехидно ухмыляясь, прошептала, наклонившись с соседнего места:

— Витай, витай в облаках. Нахватаешь двоек в третьем семестре, и накрылась твоя магистратура на инженерном факультете. Вдруг не пройдешь по конкурсу? Вот горе-то, вот несчастье будет!..

Опять издевается. На самом деле, та специализация, где я намеревался приложить свои скромные силы после общего курса университета, не была чрезмерно популярной. Ну, скажите, много ли в наши времена найдется желающих возиться с железками, изучать сопротивление материалов и теорию машин и механизмов — зубодробительную науку, носящую среди студентов-механиков устрашающее название "Тут моя могила". Думаете, у меня будут там конкуренты? Много найдется желающих? Будет огромный конкурс? Ой, едва ли. Хорошо, давайте будем честны — я прекрасно знаю, что не блещу особыми способностями, но трезвый взгляд на вещи — одно из моих немногих достоинств. Что поделать, раз я обделен художественными задатками, которыми преисполнены окружающие меня однокурсники. Мне не под силу связать пару слов в изящный стих или прозу. Холст и краски (поле, где, кстати, весьма неплохо выступает Алиса) у меня вызывают приступ онемения локомоторных функций пальцев, не говоря уже о фортепианных клавишах или звонких струнах; уроки изящных искусств и музыки — для меня настоящая пытка. Ораторское искусство, красноречивые диспуты — еще хуже. А философия и юриспруденция — вообще, туши свет. Единственная отдушина — естественнонаучные предметы. О, физика! В мире рычагов, импульсов, ньютонов и джоулей душа отдыхает, а кислые лица соседей, с трудом продирающихся через частоколы элементарнейших физических задачек, которые я щелкал как орешки еще в школе, вызывают определенный моральный подъем. К сожалению, на один правильный (по моему скромному частному мнению) урок приходится три неправильных. Альма-матер переполнена адептами изящных искусств и философии, а учебная программа строго настаивает на том, чтобы все выпархивающие в свет птенцы — даже те, кто займется не самыми престижными прикладными и техническими науками — получали основательную гуманитарную подготовку. На то имелись серьезные причины. Кто же не помнит, к каким грустным событиям привело безрассудное увлечение естественными науками, вторжение в области, где человеку не стоило бы распускать руки? Подобное не должно повториться, теперь все будет по-другому — гармоничная личность должна чутко осознавать красоту окружающего мира и то, насколько неразумно пытаться его перекраивать. Разве может это привести к чему-то хорошему?

В целом, я, безусловно, согласен. Но что делать, если меня с пеленок неудержимо тянуло к железкам, начиная с утюгов, неизменно обжигающих, и заканчивая пишущими и швейными машинками, так ловко защемляющих чрезмерно любопытные пальчики? Увы, болезненные уроки не пошли впрок, и отец, скрепя сердце, вместо флейты принес мне игрушечную детскую дорогу. О-о-о, это было настоящее чудо, волшебное откровение. Восхитительно сложные переплетения пружинок и рычажков, толкающие увесистые паровозики по миниатюрным рельсам — я пропал для окружающего мира, погрузившись в уютный механический мирок. Следующим моим подвигом стала демонтированная к ужасу матери старинная музыкальная шкатулка. Не падайте в обморок — она была немедленно собрана обратно и стала работать еще лучше (еще бы, дохлая мышь среди молоточков ничуть не улучшает звучания!). Увы, вместо заслуженных, казалось бы, похвал ко мне вызвали доктора. Он похмурил кустистые седые брови, солидно прочистил горло и прописал фитотерапию и музыкальные уроки, долженствующие отвратить ребенка от низменных железок и привить ему любовь к прекрасному. Жизнь моя на время стала нелегка. Хотя барабанить гаммы я научился довольно быстро, полнейшее отсутствие интереса к нотам и неумение отличить фа от ля привело в итоге к сердечному приступу у мадам преподавательницы, и я был изгнан с позором — то есть, с моей точки зрения, получил желанную свободу.

Кого же за это поблагодарить? Мамочка, спасибо тебе за мое нелегкое детство — надо же пристроить ребенка в настолько неподходящее учебное заведение. Ах да, престиж. Ну, конечно, нам, аристократам, потомкам древних родов не пристало марать руки низменными материями. Не то, чтобы фамилия Немировичей котировалась чрезмерно высоко, требуя блюсти фамильную честь до судорог, но все же, несколько затесавшихся в родословную генералов и министров заставляли потомков держать определенную планку.

Я не стал излагать все эти соображения Алисе — подружка детства и так была в курсе. Не могу сказать, считала ли она меня блаженным дурачком на самом деле — наверное, все-таки нет, ибо знала, как облупленного, но продолжала со мной общаться. Конечно, никогда не упуская случая подпустить шпильку по поводу моей будущей низменной инженерной карьеры. Сама она, безусловно, могла взирать на меня с сияющих высот юридической специализации. Как она смеялась на прошлой неделе: сделав блестящую карьеру, она сумеет защитить неразумного, когда рухнет сконструированный мною мост, и по мою душу явятся злые законники. Едва ли я стану проектировать мосты — мне все же значительно интереснее движущиеся механизмы, хотя… да ведь и мосты бывают совершенно невероятные. Вот хотя бы этот!

Действительно, внизу неторопливо проплыл соединяющий крутые стенки ущелья железнодорожный мост. По дну ущелья, среди высоких отвалов и порталов тоннельных штреков тоже стелились красные от ржавчины ниточки рельс. Центральная же секция моста выглядела необычно: судя по всему, она могла перемещаться вертикально, как бывает у некоторых разводных мостов. Только там тысячетонная стальная конструкция уходила вверх, чтобы освободить дорогу проплывающим под мостом судам, здесь же она опускалась, попадая точно на поворотный круг, расположенный на уровне земли. Очевидно, таким остроумным способом здесь решили проблему соединения перпендикулярных железнодорожных веток. Интересное инженерное решение.

— Опять прилип к стеклу. Что же ты там увидал такое? — лениво поинтересовалась Алиса.

— Ты только посмотри на эти чудеса! Здесь, наверное, только в одном промышленном районе больше железнодорожных путей, чем у нас во всей Либерии. И это еще простые шахты, а ведь нам обещали показать подвесной мост через Айзенэрц-каньон. Смех-смехом, а высочайший и длиннейший в мире. Представляешь, до дна ущелья три тысячи шестьсот футов, а длина почти две мили. "Хандерт Пфейле Брюкке" — одно из семи технических чудес света.

Алиса, похоже, решила подразниться.

— Отличное местечко, чтобы прыгать несчастным влюбленным, которым родители не позволяют воссоединиться. Взявшись за руки… ах, как романтично!

— Не знаю уж, что романтичного ты находишь в лепешках, но только представь, как по мосту пролетали скоростные экспрессы "Серебряная пуля" — и пересекали континент всего за пять дней, все восемь тысяч миль. Электрические, заметь, а не на паровой тяге. Сто миль в час! В Новом свете никогда не было ничего подобного даже в проекте!

— Хочешь сказать, отмороженные солдафоны обставили самую передовую страну света? Да еще пятьдесят лет назад? Не говори никому, а то на смех поднимут. Гардариканцы ведь только и умели, что строить свои кошмарные пушки и набрасываться на всех соседей без разбору!

— Ну, не знаю. Эти железные дороги, эти шахты — что-то просто невероятное. Десятитомная "Техническая энциклопедия" на четыре пятых состоит из конструкций, выдуманных и осуществленных в Старом свете. Между прочим, характерные А-образные опоры этого самого моста, про который я толковал, ты уже кое-где видела.

— Где же?

— На заднике во втором акте того самого подозрительного мюзикла, на который меня заставила сходить бабушка. И от которого ты была в таком странном восторге.

— В "Белой птице" Метерлинка-младшего? Правда?.. — Алиса подняла брови. — А-а-а, вспомнила, кажется. Это когда соратников Императора погубили Электрические змеи? Волшебный был момент, что и говорить. Какая светотехника! Так и стоит перед глазами — круговерть ослепительных вспышек во мраке, извивающиеся полуобнаженные тела, острые фосфоресцирующие клыки… мужественные мускулистые соратники в медных шлемах с плюмажами из перьев и в коротких туниках…

— Вот скажи, почему режиссер изобразил их в виде древнегреческих гоплитов и с голыми ногами, да еще и заставил намазаться маслом? Совершенно нездоровые ассоциации возникали, честное слово.

— Красавцы, красавцы были!

— Разве что на женский вкус. Змеи-то еще ладно, танцовщицы и в самом деле были неплохи. Двигались профессионально, гнулись, как резиновые, будто без костей. И бросались и жалили красиво — вылитые кобры…

— …А главное, были должным образом раздеты и трясли телесами. Потому-то тебе и понравились, — проницательно заметила Алиса. — Не зря же ты хлопал стоя и кричал "браво!"

— …Только в этом акте! — несколько покраснев, попытался защититься я. — И потом, в первую очередь я аплодировал исторической достоверности.

— Сочиняй, сочиняй. Что за чушь? Электрические кобры?.. Откуда?! Про морских скатов я слышала, конечно, но электро-змей не бывает, даже мне прекрасно известно.

— …И это говорит высокохудожественная натура! Зная репутацию Метерлинков — что папаши, что сыночка — неужели не узнала аллегорию?

— Аллегорию чего? Их что там, упавшие провода били током? Что-то я не помню такого из учебника истории. Подожди, там и было всего пол-абзаца, что-то вроде: "спасательному отряду пришлось преодолеть множество опасностей, включая пожары и обвалы, в которых погибли почти все соратники Императора, кроме наследника Максимилиана…"

— Да уж, зубрить учебник ты умеешь. Правда, подумать дальше своей головой или поинтересоваться глубже тебя уже не хватает. Впрочем, в данном случае вина не твоя — даже у Моммзена и Бергсона в "Истории Науфрагума" тема практически не раскрыта. Ни Император, ни Максимилиан про путешествие не распространялись. Можно понять — по сравнению с ним переправа через Стикс выглядит катанием на лодочке в парковом пруду. Представь уничтоженную страну, где тебя встречают лишь миллионы мертвецов…

— Бррр… — поежилась Алиса. — Опять тебя понесло в затхлые подвалы истории. Но не старайся меня запутать, я отлично все слышала. Раз ни император Траян, ни Максимилиан ничего не рассказывали, откуда взялись электрические кобры? Богатая фантазия Метерлинка-младшего?

— Ты удивишься, но нет. Теперь я могу сказать точно… и кстати, — я задумчиво взялся за подбородок, — … а откуда он-то мог об этом узнать? Сразу и я не понял, просто еще не успел дочитать до этого места… ммм…

— О чем узнать? Э-э-эй, проснись!.. — Алиса потянула меня за рукав.

— …О том, что в действительности произошло на мосту "Хандерт Пфейле Брюкке", — я со значением поднял палец. — Чтоб ты знала, когда спасательный отряд добрался дотуда, выяснилось, что все еще хуже, чем на предыдущем перегоне. Раньше-то пути просто перегородил догорающий скорый поезд, который врезался в товарный состав из цистерн с газойлем. Кошмарная мясорубка и пожар, написано, что пахло, как… как на кухне, где хозяйка пережарила свинину. И, представляешь, император молча вышел вперед, надел противогаз и потащил ручную дрезину через пламя. Остальным стало стыдно и ничего не осталось, как следовать за ним.

— Фу, нашел, о чем рассказывать перед обеденным перерывом… — Алиса сморщила носик, но в глазах ее загорелся интерес. — …Ну, это было же до моста, так? А что потом? И где змеи?

— Слушай дальше. Через несколько миль был мост. Что-то выглядело неправильно, и осторожный Максимилиан отправил вперед двойку разведчиков-ситков. Стоило им отойти от входного портала на пару сотен футов, как их убило блуждающими токами. И выглядело это именно как бросок электрической кобры — ослепительный зигзагообразный разряд прыгнул со стального пилона и ужалил насмерть. Тела обуглились так, что разведчиков невозможно было опознать.

— Ужас! Получается, электрические змеи — аллегория этих твоих… блуждающих токов?

— Почему моих?

— Это же ты про них разузнал откуда-то и теперь гордишься, что вся остальная публика не в курсе… так постой, выходит, и дальнейший сюжет Метерлинк-младший не из пальца высосал?..

— Ну, если ты про содом и гоморру, которые он устроил дальше…

— …А-а-х, подумать только, — жарко зашептала Алиса. Видимо, ее воображение опять захватили те фантасмагорические образы. Глаза подернулись романтической поволокой. — …Неужели Император и взаправду вот так величественно зашагал вперед, на Электрических змей? В лавровом венке, с мускулистым обнаженным торсом, звеня цепями…

— Эй, брось свои эротические фантазии. Траян действительно пошел первым, и даже цепи были…

— …Правда?! Вот видишь!!!

— …Он надел водолазный трехболтовый шлем, резиновую рубаху и резиновые боты, как у электрика, и потащил за собой цепи для заземления. В точности как Геракл. Крепкий был мужчина, не отнять.

— Для заземления?.. Это как?

— А вот так — искрило, как при электросварке. Но никаких обнаженных торсов и лавровых венков. Императору удалось снять электростатику и разрядить мост, и уже в самом конце его все-таки обожгло разрядом и выбросило с моста, он повис на замотавшейся цепи, и тогда…

— Точно!.. В мюзикле его спас тот красавец, которого играл Фелицио Рунка. Как его… лейтенант Ромеро, что ли? И потом наследник, принц Максимилиан, приревновал его к отцу, потому что сам неровно дышал к Ромеро…

— …А вот за эту гомосятину разбить бы Метерлинку рожу. Все наврал, мерзавец!

— Неужели? — Алиса обиженно надула губы. — Но это же так романтично… и так модно!..

— …В гробу я видал эту вашу романтику мужской любви! Паскудник просто решил поиграться — мало ему галлюциногенных танцев, так еще и восторженных девочек решил привлечь своими погаными намеками. Что вы вообще находите в обнимающихся мужиках?!

— Не в мужиках, а в возвышенных утонченных юношах! Находим тонкость, нежность и изысканность запретных чувств, вместо вашего традиционалистского скучно-гетерогенного волочения за юбками! А-а-а, тебе все равно не понять, ты старомодный, как Ноев ковчег.

— Наверное. Потому-то даже танец Кокаинового пузырька с антропоморфным Шприцом из следующего акта меня не заставил визжать от восторга.

— Но это же такой постмодернизм! Просто чудо, как пикантно!

— Тьфу! Вот как вернемся, все же соберусь, и вызову писаку на дуэль, или хоть окна ему в особняке побью, — прорычал я.

— Поэты не живут в особняках!

— Ну, в мансарде побью.

— А что ты так возбудился? В принципе, я соглашусь, что большая часть мюзикла — наркотический бред, мистерия и фантасмагория, но чем он тебя лично так обидел?

— Знала бы ты, кого он вывел под этим слащавым лейтенантом Ромеро, не удивлялась бы.

— И кого же?

— Деда, деда моего! Чтоб ему провалиться, твоему Метерлинку!

Алиса вытаращила глаза.

— …Д-деда?

— Ну да!

— Это… мужа бабушки Виолетты? Который умер совсем молодым, и никто никогда его не видел? Но, погоди, кажется, она сама мне как-то обмолвилась, что тот твой дедушка простудился и умер от горячки.

— Я и сам что-то такое вспоминаю — интересовался про него еще будучи малышом. Видимо, тогда она решила не объяснять ребенку такие сложные вещи, и сочинила отговорку. Но теперь вдруг выясняется, что все было совершенно не так. Представь, какой сюрприз — узнать, что дед участвовал в том самом злополучном походе.

— …И оказался одним из соратников Императора и наследника?

— Выходит, так.

— Чудеса! Так лейтенант Ромеро — это как раз он? И это они самозабвенно танцевали с принцем Максимилианом — обнаженными, в лунных лучах, среди кружащихся лепестков роз?.. — Алиса молитвенно сложила ладони и ненатурально закатила глаза, изображая экстаз.

— Тьфу! Сейчас оттаскаю за ухо, — яростно зашипел я, а она покатилась со смеху.

— …Ну ладно, ладно! Посмеяться уж нельзя. Раз на свет все же появились Святослав Немирович — твой папочка, и наследник принца Максимилиана — Ричард Тюдор, я охотно поверю, что дедушки и в самом деле придерживались традиционной ориентации. А Метерлинк-младший перекушал своих творческих грибочков и был к ним несправедлив. Или, может быть, просто не в курсе событий?

— Черт его знает, в курсе или не в курсе, но насчет отношений дедушки Гойко и принца Максимилиана он все поставил с ног на голову. Вряд ли там были страстные танцы. Уж скорее они бы волками смотрели друг на друга. На самом деле, представь себе, они соперничали за руку бабушки Виолетты. И легко догадаться, что принц остался с носом. Еще до похода, разумеется.

— Ничего себе! — ахнула Алиса. — Слушай, а бабушка Виолетта не нафантазировала, случайно? Принцы к ней в очереди стоят… не много ли чести?

— Вот об этом я узнал вовсе не от нее, так что вряд ли. Кроме того, она в молодости действительно была популярна, и, видать, неспроста. Ведь не стал бы весьма известный, а некоторыми именуемый даже и великим Дюрер просить ее позировать, будь она уродиной? Можешь, между прочим, сходить в галерею изящных искусств Конгресса и полюбоваться. Бабушка там в виде нимфы. Несколько раздета, что есть, то есть.

Алиса удивленно расширила глаза.

— Не знала.

— Вот теперь знай и цени славный род Немировичей, — с некоторым самодовольством заметил я, но потом добавил, — …и Спенсеров, конечно. Бабушка ведь из них. А принцы, как видишь, нам по колено. Не стал бы дедушка с ним лизаться, как выдумал этот чертов писака.

Правда, Алиса уже не слушала — ее воображением снова завладела тема страстей, кипевших полвека назад.

— Получается, простой лейтенант бортанул принца? Да еще столь великолепного, как Максимилиан Тюдор?

— Ага. Видать, и дедушка Гойко был не промах. Жаль, что мне не довелось подергать его за седую бороду.

— А если бы бабушка решила по-другому, в твоих жилах текла бы кровь Тюдоров?

— Не исключено.

— И ты так легко об этом говоришь! А я же всегда мечтала, чтобы за мной ухаживал принц! — схватилась за голову Алиса. — Придется записать в длинный список разочарований, которые ты мне доставил, противный!

— Ну, извини. Тем более что это был бы уже кто-то совсем другой, — хмыкнул я. — Да и все равно, ухаживать за тобой не собираюсь.

— Конечно, у тебя ведь полно более важных дел, — презрительно фыркнула Алиса. Кажется, она слегка обиделась. — Копаться в никому не нужных делах минувших лет и наезжать на модного драматурга. Ну и что, что авангардист? Может быть, он так видит! Вообще, что-то мне сомнительными представляются твои рассказы. Откуда ты взял, что все было так, а не иначе? Я ведь правильно поняла, что тебе не бабушка Виолетта рассказала? Может быть, Метерлинк-младший и прав был? Разведчики ведь и вправду поджарились.

— Я бы на твоем месте не стал иронизировать. Такой смерти врагу не пожелаешь.

— Да это же были не красавцы лейтенанты, и даже не принцы! Кому интересны какие-то разведчики, да еще и из туземных войск?

— Что-то имеешь против туземцев или ситков? Они отличные ребята.

— Ага, кому и знать, как не тебе, — сморщилась Алиса. — На мой взгляд, ты многовато с индейцами якшался, раз привык к их запаху! И с индианками.

— Запах ей не нравится, видали! — рявкнул я, едва сдерживая внезапно вспыхнувшую ярость. — Многие индианки дадут сто очков вперед зловредной высокомерной стерве вроде тебя.

Алиса, похоже, заметила, что я рассердился не на шутку, и сбавила тон, заговорив с ноткой виноватости.

— Ну, прости, если обидела твоих ненаглядных ситков. Не думала, что ты так близко к сердцу примешь. Они же и правда мажутся медвежьм жиром и редко моются.

— Да ну тебя, — махнул я рукой, раздраженно отвернулся к окну, за которым все так же прокручивалась в туманной дымке странная, огромная и пустынная страна со скалами, терриконами и шахтами… и вдруг неожиданно встретился глазами с девушкой, которая смотрела на меня со следующего полуциркульного ряда парт, ступенькой выше нашего.

Густые волосы цвета спелой пшеницы, водопадом ниспадающие до тонкой талии, гордая посадка головы, прямой взгляд огромных зеленых глаз. Она была не из нашего колледжа, и по черному с золотом форменному пиджачку я узнал Пембридж. Незнакомка смотрела на меня пристально, не отводя глаз, со странным выражением. Не понял. Чем это скромный студент Йеля мог привлечь такое внимание? Мы с Алисой слишком громко шептались? Почувствовав неловкость, я поежился и отвел взгляд, повернувшись к кафедре, откуда Флобер продолжал свою речь.

Наполняющие амфитеатр студенты в разноцветных форменных мундирах внимали преподавателю без особого интереса. Среди зеленоватых цветов Токсфорда, серых оттенков Йеля и лазурных — Китона благородно выделялись вкрапления черных униформ Пембриджа. Студентов этого колледжа было меньше, чем остальных, и не удивительно, ведь Пембридж — гнездо высшей аристократии нашей богоспасаемой республики, которой — по идее — не полагалось бы при парламентском демократическом строе иметь такой вес и так задирать носы. Времена империи миновали, но, как и полвека назад, во власти заправляют все те же люди. В обычные времена нам не пришлось бы вот так вот, панибратски перемешаться с заносчивыми пембриджцами, но тем-то и хороши семинарско-экскурсионные циклы, что в путешествии волей-неволей сближаются не только наши собственные учебные группы, но и студенты разных колледжей. Демократия в действии, так сказать. Не то, чтобы на великолепном "Олимпике", вмещающем миллион кубометров гелия и имеющем грузоподъемность в тысячу тонн, было тесно. Великолепные парадные залы, ресторан-оранжерея, двух или четырехместные каюты со всеми мыслимыми удобствами, прогулочная палуба с фонтанами — невероятная роскошь дирижабля поражала воображение даже выходцев из аристократических фамилий средней руки, вроде нас с Алисой. Но общие лекции и семинары, совместные трапезы в пронизанном солнцем и воздухом стеклянном пузыре ресторана-оранжереи, где под прозрачным полом проплывали незнакомые пейзажи, вечерние рауты и балы — хочешь, не хочешь, лицеисты разных колледжей начинали общаться, оставив на время свою гордыню и спесь. Даже пембриджцы уставали фыркать на токсфордцев, китоновцев и йельцов, и задирать носы — в конце концов, две недели, проведенные в одних и тех же аудиториях и залах, привели к заметному смягчению нравов.

Мелодичный звонок отметил конец академического часа, посвященного новейшей истории, и мы с Алисой в потоке других студентов вышли в высокий вестибюль.

— Слушай, а ты не в курсе, случайно, что это за девушка в пембриджской форме сидела у нас за спиной? Так странно смотрела, я уж подумал, что у меня на лице что-то. Если бы не помнил точно, что не дремал на лекции, то решил бы, что ты меня опять разрисовала тушью и помадой.

— Студентка из Пембриджа? Смотрела на тебя? — удивилась Алиса. — Я не обратила внимания. Но если бы и обратила, тут столько незнакомых лиц, куда уж там запомнить. Да и не привиделось ли? Сдается мне, Золтик, вокруг тебя слишком много фантазий в последнее время. То за бабушкой принцы ухаживают, то с самого незнакомки глаз не сводят… неужели к вечеру скажешь, что в гарем прием закончен, кто не успела, та опоздала? — со странной задумчивостью во взоре протянула она.

— Какой, к черту, гарем?

— Ну-у, такой, уютненький, не большой, и не маленький… штучки на четыре или пять…

— По-моему, ты бредить начала от переутомления, Алиска. Я тебе про вполне конкретные вещи, данные в ощущениях, а ты про каких-то стародавних принцев, про какие-то гаремы.

— …Или про принцесс. Вот скажи лучше, тебе бы хотелось, чтобы в тебя влюбилась принцесса?

— Зачем?

— Что значит, "зачем"?

— Зачем какой-то гипотетической принцессе в меня влюбляться?

— А зачем люди вообще влюбляются? Сердцу не прикажешь, и все такое… нет, ты не сбивай меня, глупый! Я имела в виду, что любому мужику наверняка было бы лестно, если бы на него обратило внимание существо, неизмеримо высшее, чем сам он, волосатый, вонючий и похотливый. Заполучить принцессу в свои грязные лапы — это же лучший способ самоутвердиться! Скажи еще, что нет!..

Интересно, откуда в словах Алисы эта горечь? Отчего она так злится? Можно подумать, что какая-то принцесса перебежала ей дорожку.

— Это взгляд слишком односторонний, знаешь ли. Если посмотреть чуть пошире, то принцесса, как важное и ответственное лицо, не должна бы снизойти к кому попало. А уж если, паче чаяния, снизошла, то будь добр — соответствуй. Боюсь, вместе с принцессой на голову свалится и изрядная ответственность. Придется ей, в конце концов, помогать в государственных делах — а это изрядная морока. Так что я — пас, как странно тебе бы это ни казалось.

И снова у меня не получилось прочитать загадочный взгляд, которым меня смерила Алиса. Нет, напрасно я ее обзываю пустоголовой, какие-то сложные мысли иногда зарождаются и в ее рыжей голове.

Обеденный салон дирижабля, в отличие от чопорного парадного конференц-зала, не столько поражал великолепием, сколько очаровывал уютом. Двухсветный зал напоминал тропический сад. Расположенные на разных уровнях альковы со столиками, окруженные перегородками, сплетенными из усеянной яркими цветами живой лозы, позволяли уединяться небольшими компаниями, а щебет крошечных попугайчиков и звон струек небольших декоративных водопадов и фонтанчиков приглушал голоса, обеспечивая приятную конфиденциальность. Неслышные стюарды и стюардессы в белоснежных мундирах моментально пополняли запасы деликатесов, на которые обращали свое благосклонное внимание изголодавшиеся от сухой науки студенты. Впрочем, пищей духовной здесь нисколько не пренебрегали — за шелестящим ароматным занавесом из зеленого плюща выводила романтические трели скрипка, а в противоположном алькове какой-то студент с длинными серебристыми волосами, опустившись на колено перед тонкой брюнеткой с огромными темными глазами, с жаром декламировал что-то, кажется, из Китса:

О, если б вечным быть, как ты, Звезда!

Но не сиять в величье одиноком,

Над бездной ночи бодрствуя всегда,

На Землю глядя равнодушным оком —

Когда не греет хладный мой очаг

И безотраден мыслей хоровод,

"Глаза души" — унылый саркофаг —

Лишь бренность мира видят в свой черед, —

Надежда, возроди угасший пыл

Легчайшим взмахом серебристых крыл!

Право, находиться здесь, в артистической атмосфере, сдобренной ароматом романтики и поэзии, было куда приятнее, чем в соседнем курительном салоне, куда меня едва было не уволок приятель Бернар. Истые джентльмены не мыслят себе отдыха без кожаных диванов и столиков под зеленым сукном. Там преимущественно восседали надутые от сознания собственной важности и благородства пембриджцы — вылитые состоятельные кроты, ведущие глубокомысленные беседы о биржевых курсах и скаковых лошадях — а так же те, кто желал быть на них похожим. Уж простите, я выбрал более дружественную атмосферу, поскольку на студентов и студенток факультетов искусств Йеля смотреть было все же несколько приятнее. Поэтому я позволил Алисе утащить себя в салон-ресторан.

Все вышло, как я и думал. За одним из столиков, пристроившимся под развесистыми ветвями цветущего душистого жасмина, Алису поджидали подружки. Поскольку в стенах родного колледжа я не имел привычки обедать вместе с Алисой — да и далековато было бы добираться от моего инженерного корпуса — то был знаком с другими студентками лишь мельком, по редким случаям, когда случайно натыкался у ворот на звонко щебечущую стайку девушек с факультета искусств. Если так случалось, Алиса ловко перехватывала меня и даже пару раз умудрилась затащить в ближайшую кофейню. Надо думать, чтобы продемонстрировать подругам дивное, редкое существо с самого малочисленного факультета, где царил строгий патриархат — студента-механика. Среди прочих студентов мы пользовались славой замшелых отшельников и угрюмцев. Стоит ли удивляться тому, что в ответ на шушуканье, сдавленные смешки и только что не тыканье в меня пальцами однокурсниц Алисы, одетых в пиджачки с эмблемами, изображающими арфу, лиру или весы, я чувствовал себя на чужой территории, испытывал по большей части раздражение и старался как можно скорее улизнуть. Положа руку на сердце, не могу сказать, что мне претит женское общество, но я бы, конечно, предпочел выбирать время, место и собеседниц самостоятельно. Или хотя бы не выглядеть загадочным заморским зверьком в клетке, интерес к которому Алиса умело использовала, чтобы придать себе веса в глазах подруг. Наверное, я мог бы вести себя и более дружелюбно, если бы у нас нашлись хоть какие-то нормальные темы для разговора, но — увы. То, что интересовало девушек из круга Алисы, как правило, мне было чуждо и безразлично.

С другой стороны, сейчас ситуация несколько изменилась. Общий приподнятый, я бы даже сказал — курортный настрой заставлял смотреть на вещи несколько проще. В конце концов, среди подружек Алисы было несколько весьма симпатичных девушек, и, если иметь дело не со всеми сразу, я бы, пожалуй, не отказался пообщаться с некоторыми из них поближе. Вот, к примеру, стройная голубоглазая брюнетка Марке´тта Дюранд. Слегка волнистые черные локоны выгодно подчеркивали очень белую кожу. Тонкая и изящная, она щебетала несколько реже и тише, чем другие подружки, и, возможно, именно этим привлекла мое внимание.

Сейчас она как раз улыбнулась мне вместе с двумя другими алисиными подружками, когда рыжая захватчица втащила меня в уютный альков со столиком, на котором уже возвышались пирожные, тортик, кофейник и чашечки полупрозрачного мейссенского фарфора.

— Девочки, надеюсь, вы не станете возражать против общества Золтана? Чудовищно неловко вас стеснять, но я просто обязана вырвать его из когтей унылого джентльменства! Мало того, что его там заставят бесцельно погубить пару часов драгоценной молодости, так еще и своими сигарами провоняют, а я этого совершенно не переношу.

Вот в чем дело. Впрочем, это и естественно — Алиса беспокоилась в первую очередь за себя. Я не придавал таким мелочам особого значения, но вот ее буквально тошнило от запаха табачного перегара. Ладно, как видите, я и не пытался сопротивляться. Даже считая ее излишне нахальной и временами нестерпимо настырной, в данный конкретный момент я не собирался обижать подругу детства отказом.

— Конечно, мы не против, дорогая! — воскликнула Цирцея Эффенбах, высокая девица с соломенными волосами. — Мы же знаем, как ты ценишь господина Немировича! Даже если б и не знали, то догадались бы — в самом деле, нюхать табачную гарь ужасно неприятно. Особенно с интимно-близкого расстояния.

— Ах, не выдумывай, Цири! — отмахнулась Алиса. — Просто за ним некому присмотреть, поэтому и приходится мне влачить нелегкий крест. Хотелось бы знать, за какие грехи?..

Мне бы тоже хотелось. Впрочем, шанс прояснить этот момент будет — нужно просто спокойно присесть и слушать. Чего-чего, а страдать от натянутого молчания, как за столиками клуба джентльменов, здесь не придется. А что еще лучше, от меня не потребуется практически — лишь пару раз кивнуть и поддакнуть. Естественно, девяносто девять процентов болтовни будет посвящено шляпкам, цветочкам, кошечкам, пуделям, любовным романам и синематографу, так что нужно сразу настроить фильтр — то есть, попросту пропускать мимо ушей практически все…

— …Но все же, какие комфортные и удобные эти воздушные корабли! — продолжая прерванную нашим с Алисой появлением беседу, защебетала Элиза Эрсте´д, немного полноватая, но вполне симпатичная на мой взгляд особа, обладательница множества блондинистых кудряшек. — Наверное, и необычайно безопасные, как вы думаете? Ведь в небе нет даже айсбергов, о которые он мог бы разбиться, как "Титаник"! Правда, и романтической истории не получится, хи-хи!..

Хм, удивительно. На этот раз обсуждаемая тема не была столь унылой. Я бы и сам не прочь поговорить о дирижаблях. Но, пожалуй, не в аспекте романтических историй с утопающими в ледяной воде влюбленными.

— Неужели? А я слышала, что в прошлом году дирижабль потерпел аварию, и как раз над Гардарикой. В газетах, правда, ничего не было, — заметила Маркетта, подтвердив репутацию самой эрудированной среди подружек. — Все же мы слишком высоко, чтобы это не действовало на нервы.

— Будет тебе! Если не было в газетах, значит, ничего серьезного и не случилось! Дорогая, ты же не думаешь, что что-то может заставить выбиться из графика этот летающий город? Здесь ведь даже не укачивает, в отличие от пароходов.

Не хотелось бы соглашаться с Элизой, страдающей поспешностью оценок, но "Олимпик" действительно доказал, что по праву занимает место одного из безопаснейших лайнеров либерийского воздушного флота. Двадцатое кругосветное путешествие — как ни крути, это о чем-то говорит. Я слышал про аварии и катастрофы старых дирижаблей, но большая часть из них произошла с военными цепеллинами во время боевых действий, а часть с теми, что были накачаны пожароопасным водородом, а не гелием, как ныне. В любом случае, те дирижабли были намного меньше. С инженерной точки зрения можно смело предположить, что количество наконец-то перешло в качество, подобно тому, как подросшие от каравелл до размеров того же "Титаника" трансатлантические суда неизмеримо прибавили в безопасности. И печальная судьба последнего — лишнее тому подтверждение. Чтобы действительно угробить подобное величественное сооружение, уже мало воздействия сугубо природных факторов, требуется серьезная человеческая ошибка. Пусть исключать ее полностью нельзя, но статистика убедительно подсказывала — да, современные дирижабли весьма и весьма надежны и безопасны. Кивнув своим мыслям, я потянулся и налил себе кофе.

— На твоем месте, Элиза, я бы так не расхваливала местные удобства, — хмыкнула Алиса. — В моей каюте есть только умывальник, а чтобы понежиться в душистой ванне, приходится идти в термы.

— Надо было тебе выйти замуж за принца, — хихикнула Элиза. — В люкс-апартаментах есть и ванна, и две спальни, и гостиная, и даже индивидуальный балкон.

— Чтобы насладиться этой роскошью, даже замуж выходить не обязательно, — интригующе понизив голос, намекнула Цирцея. — Говорят, вторая спальня в апартаментах принца Якова вовсе не пустует. Напомню тем, кто не в курсе — он не женат.

— Правда?! А кто же, кто там?.. — подпрыгнула Элиза. — Не томи, рассказывай скорее!

— Некая высокая дама в длинном плаще и вуали. Неопознанная, конечно. Я слышала, что она проскользнула еще в сумерках, до того, как на борт начали подниматься другие пассажиры. Странно, ведь все думали, что у него сейчас роман с какой-то трансильванской певичкой.

— Ах, как "романтично"! — скривилась Алиса. — Уж простите несовременность и замшелость, но я не очень-то одобряю такие отношения. И вообще, ты так сразу и поверила, дорогая? Неужели Яков настолько опустился? Честно говоря, я считала его достойным и незапятнанным человеком. Даже наша разнузданная пресса о нем отзывается с уважением, между прочим.

— Ничуть тому не удивлена, — заметила Маркетта, меланхолично крутя на запястье тонкий серебряный браслет с часиками. — Надеюсь, вы не читали о новом скандале в Сенате, на прошлой неделе? И лучше не читайте, чтобы не терять веру в человечество. На фоне развращенных сенаторов принц выглядит ангелом во плоти.

— О да! Так красив, так чист, так благороден! Стоит взглянуть, и сердце трепещет, вот-вот выпрыгнет из груди!.. — сложив руки и устремив глаза к небесам, пропела Элиза. — Ах, эти кудри чистого золота, ах, эти дивные глаза!..

Цирцея засмеялась и подтолкнула ее локтем.

— Уж ты, наверное, не отказала бы принцу, если бы попала под его благосклонный взор?

— Как ты можешь задавать такие вопросы благовоспитанной девушке! Конечно же… — Элиза приложила наманикюренный ноготок к пухлым губам.

— Конечно же?..

— …Конечно же — нет! Разве нашлась бы девушка, что не готова пасть к его ногам?!

Черноволосая Маркетта покачала головой и покосилась на меня с извиняющейся улыбкой.

— Ах, Лиз, потише. Не то может создаться неверное представление о благовоспитанных девушках. Впрочем, в отношении Якова с тобой можно согласиться. Стоит на него взглянуть, и в самом деле чувствуешь доверие. Да и о текущей в его жилах благородной крови нельзя забывать — вспомни великих предков.

— Ах да! — кивнула Цирцея. — Совсем о них забыла. Спасибо Флоберу, что напомнил. Хотя далеко не все испытывают удовольствие, называя их великими.

— Боже мой, так мы скоро пожалеем о том, что династия Тюдоров отреклась от престола, — сокрушенно добавила Алиса. — Республика республикой, но ведь наши нынешние выборные правители выглядят мелкими и жалкими по сравнению с монархами. Те уж как взваливали бремя ответственности, так и несли его всю жизнь. Разве найдешь среди консулов или сенаторов героев — хотя бы как император Траян? Даже с юридической точки зрения, что делает человека ответственным, контракт на четыре года, или на всю жизнь?

— Я слышала, что сенат решил отменить празднование дня коронации первого из Тюдоров, как излишне монархический выходной, — с осуждением напомнила Маркетта. — Его ведь и так давным-давно праздновали скромно и без размаха, кому он мог помешать?

— Еще бы! Наверняка им хотелось бы помнить лишь день Отречения, когда власть упала в руки — делайте все, что пожелаете. Словно строгий отец семейства внезапно обратился и ушел в монастырь, оставив прыщавого отпрыска на хозяйстве, — поддержала Алиса.

— Слышали, кстати, там опять заминают коррупционный скандал. Фу!

— Да и с эстетической точки зрения разве сравнишь упитанных лысых боровов во фраках с величественным монархом на престоле? — вздохнула Элиза и мечтательно протянула: — Как дивно выглядел бы принц Яков в горностаевой мантии!

— Вот только кто составил бы ему пару? — ехидно поинтересовалась Алиса. — Монарху нужна королева, но уж на таких, как вы, он точно не взглянул бы.

— Фу-у-у-у! — все три подружки синхронно показали ей языки.

— Противная ты, Алиса, — надула губы Элиза.

— Вот-вот, — поддержала ее Цирцея. — Я это тебе еще припомню.

Маркетта, напротив, примирительно улыбнулась.

— Не то, что бы мы всерьез верили… но нельзя же разбивать девичьи надежды так жестоко. Подумай, мы ведь можем утратить уверенность в себе. Что ты будешь делать, когда подруги наложат на себя руки?

— Ладно, ладно… — Алиса помахала в воздухе ладошкой. — Но мне вдруг и в самом деле стало интересно, кого бы вы сочли достойной воссесть рука об руку с принцем?

Элиза наморщила чистый лоб.

— Никто не годится. Даже самоуверенные красотки со старших курсов.

— Синдром собачки на сене? — усмехнулась Алиса.

— Чтобы нам было не обидно, нужна настоящая звезда, — предложила Цирцея. — Что вы скажете о Лерилин Лонро?

— Ах, что ты говоришь, Цири! Ведь ей уже под сорок, — поморщилась Элиза. — И вообще, легкомысленные актрисы тут совершенно не при делах. Будто не знаешь, чем там занимаются за кулисами. Поставить их рядом с блистательным принцем? Да ты смеешься.

— Хммм, тогда кого же?

— В стародавние времена дело решили бы перебором подходящих принцесс в окрестных королевствах, — подбросила идею Алиса. — Только теперь не осталось ни королевств, ни принцесс. Дочки нексиканских президентов, которые сменяются каждый год, не считаются.

— Если взглянуть с чисто эстетической точки зрения, то далеко искать не требуется, — меланхолично заметила Маркетта. — Неужели можно найти кого-то лучше, чем…

— …Конечно! — перебила ее Цирцея. — Как мне сразу в голову не пришло?..

— И, между прочим, самая что ни на есть принцесса, — добавила Элиза. — Признаюсь вам, девочки, к ней даже я не осмелилась бы ревновать.

Ага, кажется, даже я догадался. Впрочем, если я прав, то это не моя заслуга, а Алисы.

— …Чем Грего´рика Тюдор, — договорила, наконец, Маркетта. — По-моему, более идеальной пары и представить себе нельзя. Ужасно жаль, что они родные брат и сестра.

— Еще бы! — вздохнула Элиза. — Ах, как дивно они смотрелись бы на тронах, рядом друг с другом, с венцами на золотых волосах…

— Предлагаю объявить общенациональный референдум и реставрировать монархию, — деловито подытожила Маркетта.

— Мадемуазель Дюранд, позвольте пожать вашу мужественную… то есть женственную руку!.. — воскликнула Алиса, вскочила и, перегнувшись через столик и схватив тонкую ручку черноволосой подруги, с преувеличенным поклоном затрясла ее.

Она явно перестаралась — замочек на серебряном часовом браслете, случайно прижатый пальцем, расстегнулся, и наручные часики, сверкнув стеклышком, булькнули в кофейник, на котором почему-то не оказалось крышки.

Я уже приготовился хохотнуть, но, судя по тому, как Маркетта ахнула, и, изменившись в лице, вырвала руку и схватила кофейник, ей было совершенно не до смеха. Заглянув внутрь, она застонала, и, кажется, уже готова была в отчаянии запустить в горячую черную жидкость тонкие белые пальчики, когда я быстро протянул щипцы для сахара.

— Прошу.

Подобная услужливость не в моем стиле, но, если вспомнить, кто именно оставил кофейник незакрытым…

— С-спасибо… — секунду спустя утопшие часики вернулись на свет божий, обтекая ароматной кофейной жижей. Хозяйка торопливо вытерла их салфеткой, поднесла к дивно очерченному белоснежному ушку, потрясла, покрутила заводную головку — тщетно. Секундная стрелка безнадежно замерла.

— П-прости, пожалуйста… — неловко проговорила Алиса. — Я не… я не хотела…

Теперь на глазах мадемуазель Дюранд уже отчетливо блеснули слезы.

— Я прощу, но что с того толку!.. Ведь это подарок отца… на прощание…

Даже я слышал печальную историю о том, как быстро туберкулез свел в могилу известного литератора, Марселя Дюранда. Господи, Алиса, как можно быть такой неуклюжей?

— …Какой ужас, — потрясенно пробормотала Элиза. — Представляю, как там слиплись все пружинки. Кофе — это же оружие массового поражения, не хуже гардариканского. Стоит посадить пятно на светлый шелк, и платье можно выкидывать, даже самые опытные прачки не возьмутся отстирать.

— Маркетта, милая, мне так… так жалко.

С ужасом осознав, наконец, что именно натворила, Алиса беспомощно огляделась, и почему-то уставилась на меня. Я отвел взгляд. Не хватало еще встревать — потом еще и виноватым окажешься.

— Золтик, ты же починил матушкины часы, когда братишка смазал их сливочным маслом с крошками. И тебе было-то всего тринадцать лет.

Ну вот, начинается.

— Тогда у меня были инструменты, кальцинированная сода и вибромашинка для мойки.

— Но у тебя же всегда в кармане железочки и отверточки, — сложив ладони, Алиса заговорила настолько жалостливо, что растопила бы самое ледяное сердце. Но я решил проявить твердость. Если сама виновата, то сама и расхлебывай… или готовься заплатить настоящую цену. Правда, ситуация начала ухудшаться — Маркетта, оставив бесплодные попытки реанимировать часики, тоже подняла на меня полные слез глаза.

— Отвертки отвертками, но я не настоящий часовых дел мастер. Механизм тут тонкий, а кофе, между прочим — мокко, с шоколадом. Никаких гарантий. Лучше отдать профессиональному часовщику. Хотя… за пару дней шоколад так схватится, что и ему придется постараться…

— Ну, пожалуйста, Золтик, — заныла Алиса. — Что тебе стоит? Ты же умеешь, не вредничай! Цену набиваешь? Благородный человек, между прочим, так никогда не поступит, не откажется спасти терпящую бедствие леди!

— Ага, вот так и знал, — скривился я. — Немедленно начинаются упреки. В тот раз, между прочим, тоже был настоящий шантаж. Забыла, чем грозилась, если не починю мамочкины часы, которые ты бросила где попало? А я вот прекрасно помню.

Еще бы. Мне пришлось подчиниться, иначе весь мир узнал бы о том, чей именно ракетный снаряд разбил стекло в торцевой стенке цветочной оранжереи соседской усадьбы, просвистел двадцать ярдов внутри и вылетел наружу вместе со вторым стеклом. Обратите внимание, точка старта находилась в сорока ярдах восточнее оранжереи — таким достижением реально можно было гордиться. Но тогда мне пришлось претерпеть немалые унижения, ведь опасная тема поднималась еще трижды, и всякий раз приходилось расплачиваться, чтобы не допустить ненужной огласки и не расстроить матушку Алисы, которую я и по сей день очень и очень уважаю. Нет, сейчас Алиска так просто не отделается. Не хотелось бы представать перед ее однокурсницами человеком черствым и жестоким, но справедливость должна быть восстановлена, а рыжее чудовище — понести заслуженную кару. К тому же, чего стесняться, подружкам не впервой наблюдать наши жаркие стычки. Алиске придется, как следует, постараться, чтобы меня разжалобить. Что бы такого полезного или приятного потребовать в качестве выкупа?

— Ха, так я и знала! — словно прочитав мои мысли, Алиса моментально оставила жалобный тон и уперла руки в боки. — Да ты, наверное, уже и не сможешь! Я в курсе, что в последнее время у тебя разрушительная деятельность получается гораздо лучше, чем созидательная. Даже твоя мамочка мне недавно призналась, что оставила последние надежды на твое исправление после череды взрывов и пожаров твоих жутких колесных и гусеничных колымаг. Так что ничего ты не можешь, только щеки пучить!

— Это я не могу?! Я-то, между прочим, запросто, а вот ты пойди, поищи другого дурачка, чтобы трудился на тебя забесплатно!

— И во сколько же ты оцениваешь свои услуги, профессор кислых щей?!

— Тебя на них не хватит, не беспокойся!..

Нашу перепалку прервал робкий голос Маркетты:

— П-простите, господин Немирович… мне ужасно неловко просить вас о таком одолжении… но все же, если бы вы были так любезны…

— Мадемуазель Дюранд, вы кладете меня на лопатки. Конечно, отказать вам немыслимо, но, умоляю, не лишайте меня возможности получить моральное удовлетворение. Рыжая негодница в печенках сидит, и я уже предвкушал, как стребую с нее в качестве компенсации какой-нибудь полновесный фант…

Маркетта жестом остановила возмущенно вскинувшуюся Алису. Видимо, уже поняла, что дорогие ее сердцу часики можно спасти, и немного успокоилась.

— Но это ведь я прошу вас об услуге, и справедливо будет взыскать фант с меня, не так ли? Поверьте, если бы это были обычные часы, я бы не стала надоедать…

— Нет-нет, я прекрасно понимаю. И все же, взыскивать с вас, а не с истинной виновницы происшествия?.. Хм, но не могу же я потребовать того же, чего от Алисы… а, смотрите, смотрите, как она трепещет! Слышит тяжкие шаги правосудия!

— Пфе! — презрительно фыркнула Алиса. — Нашелся правосудец. Не вздумай идти на поводу, Маркетта. С него станется потребовать, чтобы ты вычистила ему штиблеты, заштопала сорочку или еще чего похуже. И не вздумай расплачиваться авансом! Я вот далеко не уверена, что он взаправду сумеет починить часы, а не просто хвастается.

— Если господин Немирович меня спасет, я готова на все! — пылко воскликнула Маркетта. — Пусть даже служить в роли невольницы с опахалом!..

"Ловлю на слове, любезная мадемуазель" — чуть не сорвалось у меня с языка. Маркетта чудесно смотрелась бы в блестящих монистах и полупрозрачных шароварах, приличествующих невольницам султана — намного, намного лучше тощей Алиски. Хм, может быть, воспользоваться случаем, раз девушка готова на все?

— Вы так распалили мое воображение, что отказаться невозможно… — начал я, но Алиса, с притворным ужасом прижав ладони к щекам, перебила:

— …Беги, спасайся, Кетти! Сейчас он потребует у тебя поцелуй!..

Вот чертовка!.. Отличная же мысль! Может быть, так и поступить? Помимо того, что мадемуазель Дюранд очень мила, разве можно придумать лучший способ позлить рыжую нахалку?

Порозовев от смущения, Маркетта, тем не менее, взмолилась, изломив изящные брови:

— Согласна!.. Все, что угодно!

Я поднял ладонь, останавливая ее.

— Ни слова больше.

— Так вы поможете?!

— Обязательно. Смотрите и удивляйтесь.

Приняв у Маркетты часики, источающие чарующий кофейный аромат, я разложил их на чистой салфетке и вынул из кармана старый и верный инструмент. В ручках компактных складных плоскогубцев пряталось множество полезных устройств, из которых для начала мне потребовалась маленькая плоская отверточка. Вставив ее в паз, я сдвинул с места и провернул тыльную крышку. Жалкое зрелище — мелкие колесики и маховички увязли в кофейных разводах и слиплись. Вынув из корпуса механизм, я осторожно снял стрелки и циферблат, затянул циферблатные винты и вынул треугольничек баланса. Точным движением отвертки отцепил кончик заводной пружины и распустил ее.

— Так-с, теперь нужен реагент для чистки.

— Реагент? — подняла брови Маркетта. — Какой же?

— Довольно распространенный, — усмехнулся я. — Водка.

— И где же ты ее возьмешь на дирижабле? — недобро поинтересовалась Алиса. — Наверное, забыл, что крепче вина в буфете ничего не найти? Ох, Золтик, и уселся ты в лужу.

— Трудно представить, чтобы в клубе джентльменов не нашлось виски, — осторожно заметила Цирцея.

— Туда-то и стоит заглянуть для начала, — кивнул я. — Хотя ни бурбон, ни скотч не подойдут, нужна именно водка, поскольку в ней минимальное количество примесей. Леди, я отправляюсь на поиски, так что вам придется некоторое время подождать.

— Я тоже! — вскочила Алиса. — Надо же увидеть, как ты потерпишь поражение.

— Пойдем. Возможно, и в самом деле будет на что посмотреть.

Спрашивать в зале ресторана было бессмысленно — Алиса хорошо знала местные правила. Естественно, никто не стал бы благосклонно взирать на студентов, хлещущих крепкие напитки, и здесь подобный алкоголь был полностью исключен. Однако поинтересоваться в мужском клубе стоило — традиции позволяли надеяться.

Увы, когда я подсел к Бернару, с комфортом устроившемуся в кожаном кресле, и поинтересовался, ответ был разочаровывающим.

— Водка? Ты что, здесь даже виски не найти. Исключительно коньяк, и исключительно свой собственный. Правилами не одобряется, конечно, но если душа горит… — он вытащил из внутреннего кармана характерно плоскую фляжечку.

— Нет, нужна именно водка.

— Плебейские же у тебя вкусы… но тогда — терпи до твердой земли. Буфет такого не держит, да и в личных запасах благородных господ едва ли найдется. Да, если насчет кокаина, то можешь не спрашивать — не моя специализация.

— Не буду.

— Точно не хочешь коньячку? Я тут чудесно, знаешь ли, расслабляюсь. В компании с моими крошками.

— Какими? Почему-то не вижу за твоим столиком ни нефтяных королей, ни железнодорожных магнатов.

— Да кому они нужны? Ты взгляни сюда! — раскрасневшийся Бернар сунул мне глянцевый журнал. — Видел когда-нибудь такую полиграфию? Высший сорт!

Бумага и вправду была выше всяких похвал. То, что на ней — тоже. С первого взгляда печатное издание можно было принять за журнал мод, судя по роскошному, белоснежному с золотом платью на златовласой красотке. Правда, уже на следующем развороте она принялась от него избавляться, являя свету обольстительные формы. Выпавшие из корсета груди выглядели неестественно пышными, но в длинных золотых волосах с заплетенной над правым ухом тонкой косичкой и гордой посадке головы было что-то смутно знакомое. Бернар растянул губы в ухмылочке.

— Хе-хе, юристам дома Тюдоров впору обращаться с исками для выплаты причитающейся им по праву роялти.

— Не понял. При чем тут императорская фамилия, отрекшаяся от престола полвека назад?

— Я имел в виду, что за использование образа младшей наследницы уже пора собирать денежки. Ну, знаешь, секс-символ, как это сейчас называется. "Принцессы" вообще стали вдруг чрезвычайно популярны. В натуре, правда, наследница выглядит еще лучше. Между прочим, нам выпало счастье полюбоваться вживую… в реальности она и стройнее, и недоступнее — а это, сам понимаешь, лишь добавляет аппетита. Ах, эти строгие глаза, ах, этот гордый взгляд!..

— Вообще-то, я спрашивал про водку, а не про порно…тьфу, полиграфию. Нет надобности выкатывать всю линейку человеческих пороков. Ладно, продолжу поиски. И Алиса уже заждалась…

Поднявшись, я направился к выходу, где на недоступной границе мужского царства маялась моя спутница.

— Нету? А я что тебе говорила? Ой-ой-ой, но что же теперь делать? — она схватилась за голову. — Ужжжасно неловко перед Маркеттой. Как же я так опростоволосилась? И еще ты лезешь некстати, будишь напрасные надежды. Если не получится починить, как я буду смотреть ей в глаза?.. Да стой же, куда ты? Подожди! И что это за надпись? "Вход закрыт"… так куда же ты лезешь… ай!..

Не говоря ни слова, я втолкнул ее в неприметную дверцу, прятавшуюся на украшенной многоцветной шелкографией переборке.

Роскошный мир пассажирских палуб дирижабля оказался за спиной, и нашим взглядам предстал утилитарный технический тамбур, тускло освещенный пыльным плафоном. Короткий трап вел наверх, заканчиваясь люком. Я поднялся, толкнул тяжелую крышку и выбрался наверх, затем втащил Алису, уцепившуюся за протянутую руку.

— А-а-а-ах… — подняв глаза, она замерла на месте.

Это была действительно величественная картина. Мы стояли на узком металлическом переходе с решетчатым полом, уходящем в полумрак направо и налево. Над головами и по сторонам на недосягаемую взгляду высоту уходили перевернутые конусы наполненных газом гигантских баллонетов из прорезиненного шелка, соприкасающиеся боками где-то высоко-высоко. Между ними едва угадывались тоненькие ажурные элементы продольного и поперечного набора, и сходящаяся к центральным силовым кольцам паутина тонких тросов. Дюралюминиевые балки едва слышно поскрипывали под давлением шелковых баллонов, которые в нашем ракурсе представлялись величественными колоннами. Каждый из них оказался бы выше шпиля колокольни главного комплекса Йельского колледжа. Решетчатое покрытие под ногами слабо вибрировало, передавая отдаленный гул мощных двигателей. Холодный сквозняк, несущий запах смазки и металла, взъерошил волосы. Под настилом что-то таинственно шипело — пневматический привод? Контраст холодного и гулкого, напоминающего готический собор царства техники с роскошными, но ощутимо искусственными пассажирскими палубами, которые мы только что покинули, заставил в ошеломлении умолкнуть.

— Н-невероятно, — выдохнула Алиса, наконец, обретя дар речи. Ее потемневшие от волнения зеленые глаза приняли выражение, которое мне давно уже не встречалось. — Я и представить себе не могла… что находится по другую сторону…

— Небесную механику? Помнишь, как у Босха, шестерни за свернувшимся в трубочку краем небосвода? Да, мы чаще всего не задумываемся о том, что находится даже за стенкой, не то, что над головами.

— Даже трудно представить, что это построили люди… словно дворец паровых титанов.

— Это называется стимпанк. Модное словечко, недавно слышал, но не совсем понял его этимологию. Но вообще-то мы поднялись сюда не только для того, чтобы поразиться величию человеческого конструкторского гения. Надо поймать какого-нибудь из мелких прислужников титанов… ага, вот и он.

По узкому килевому проходу торопливо шагал, грохоча тяжелыми ботинками, матрос палубной команды дирижабля в голубой форменке с воротником гюйсом. На бескозырке смешно подпрыгивал бордовый помпон. Увидав нас, он сначала присвистнул, потом широко усмехнулся.

— Милостивые господа студенты, если вы пообниматься собрались, то лучше в тамбур возвернуться. Мне-то не жалко, а вот пойдет боцман, начнет серчать, надает за вас оплеух.

Алиса, слегка зардевшись, быстро отпустила мою руку, которую, оказывается, все это время крепко сжимала. Отбросив неуместную мысль о том, что я так привык к ней, что совершенно этого не замечал, я взял быка за рога.

— Нет, служивый, потискаться мы и внизу можем. А сюда по серьезному делу.

Он удивленно вытаращил глаза. Действительно, какое дело может быть у барчука из высокородных пассажиров до серой матросской скотинки?

— И дело, соответственно, такое, — я заговорщицки понизил голос. — До меня дошли подтвержденные сведения о том, что антиобледенительная система омывания стекол ходовой рубки "Олимпика" заправлена тремястами литрами чистого спирта.

На лице матроса немедленно возникло уважение перед подобными техническими знаниями и деловитостью.

— Сам понимаешь, служивый, две недели сухого закона — это издевательство. Так что был бы премного обязан, если бы и мне перепала малая толика. Скажем, четвертушка. Окей?

Серебряный шиллинг, который слабо блеснул в колечке моих пальцев, оказал воистину гипнотическое действие.

— Две минуты, вашблагородие! — матрос повернулся кругом и припустил так, что только пятки засверкали. Проводив его взглядом, Алиса пробурчала:

— Каждый раз, когда передо мной открывается новая ступенька твоего морального падения, я считаю ее последней… и ошибаюсь.

— Крепись. Даже я не знаю, где нижняя площадка, — покровительственно похлопав ее по плечу, заявил я.

Пять минут спустя мы снова сидели за тем же самым столиком в ресторане. Поставив в ряд три чашечки на блюдцах, я разделил между ними прозрачную жидкость из бутылки зеленого стекла. Судя по отсутствию запаха, спирт не был испорчен глицерином, что, безусловно, было на пользу делу. Сначала "грязный" раствор. Подхватив часовой механизм испытанным, незаменимым пинцетом, также вынутым из рукоятки плоскогубцев, я опустил его в спирт и крутанул чашечку так, что она завертелась на блюдце, словно юла. Спирт, в котором струились кофейные разводы, запенился. Когда жидкость потемнела, я вынул механизм, продул, и перешел ко второй чашечке. Здесь кофейный оттенок был уже едва-едва заметен, а в третьей чашечке спирт остался совершенно чистым. Поднеся механизм к включенной электрической лампе, висевшей над столиком, я оставил его прогреваться и сушиться, после чего аккуратно промыл и корпус. Осталось вставить механизм обратно, собрать баланс и циферблат и вставить пружину.

Несколько оборотов заводного колесика, и секундная стрелка исправно двинулась по своему круговому пути под восхищенное аханье зрительниц. Выставив время по своим собственным часам, я с поклоном вручил часики Маркетте, на глазах которой блеснули слезы — теперь уже радостные. Приняв свою драгоценность обеими руками, она прижала ее к щеке, и дрогнувшим голосом проговорила:

— Я так… так вам признательна… господин Немирович! Вы не представляете, какой камень сняли у меня с груди…

Какие проблемы? С такой прекрасной, рельефной груди я готов снять любой камень, да и вообще, все что угодно! Помнится, речь даже зашла о поцелуе. Эх, поймать бы черноволосую красавицу на слове… но джентльмену не пристало, конечно…

— Чем же… чем же я смогу вас отблагодарить?.. — она смущенно опустила счастливые глаза.

— Как чем? Вы ведь уже договорились!.. — вдруг раздалось над ухом.

— Э?!

— Надо только найти уединенное местечко.

Я почувствовал, что меня неожиданно подхватили под руки. Цирцея и Алиса, лучась подозрительно радостными улыбочками, вынули меня из-за столика и стремительно повлекли в душистые заросли рододендронов. Черт, я же видел, как они шушукались о чем-то втроем. Что они задумали? Погодите… неужели?..

Вытаращив глаза, я завороженно смотрел, как Элиза деловито подталкивает в спину зардевшуюся Маркетту вслед за нами.

Нет. Постойте. Я как-то не совсем готов. Шутки шутками, и она мне нравится, конечно… но я вовсе не думал серьезно о том, чтобы сейчас ухаживать за Маркеттой… или за кем-то другим. Да и вообще, я бы предпочел действовать по собственной инициативе, а не так…

Цирцея наклонилась ближе, щекоча ухо жарким дыханием:

— Господин Немирович, нет… Золтан — вы ведь разрешите вас так называть?

— Д-да сколько угодно…

— Она невероятно благодарна, но смущается. Как благородный человек, вы наверняка будете не против, если мы завяжем глаза? Пожалуйста!.. Ради чести прекрасной дамы!

— Ну-у… если ради чести…

Черт, как-то это непривычно. И жалко, если честно. Маркетта так чудесно покраснела… а-а-а, куда деваться. С другой стороны, в поцелуе с завязанными глазами есть что-то еще более интригующее, чтобы не сказать декадентское… не то, чтобы я был сторонником извращений, но… хм…

Упала темнота. Шелковый шарфик, источающий аромат ландыша, мягко, ласкающе лег на лицо. Подружки выпустили мои локти, оставив стоять, слегка потеряв ориентацию, с неловко расставленными в стороны руками. Что же с ними делать? Заложить за спину? Будет выглядеть по-дурацки, скованно и формально. Попробовать протянуть вперед… но не напугаю ли я девушку демонстрацией хватательного инстинкта? Нет, лучше не стоит. Кто я, чтобы ее обнимать? Что я вообще сделал такого? Удивительно, все же. Откуда подобный энтузиазм? Не могу сказать, чтобы я строил ей глазки или даже завуалированно намекал, да и Маркетта никогда не выделяла меня среди других. Странное какое-то ощущение… возбуждение, удивление… и тяжесть застарелой вины, конечно же. Мда, от нее никуда не деться… хотя миновало уже три года…

Панически бегущие мысли прервал быстрый шепот, непонятная возня и шуршание. Не понимая, что происходит, я инстинктивно пошевелил головой, пытаясь определить направление, но в этот самый миг в мои губы неловко ткнулось что-то мягкое и теплое. Вздрогнув от неожиданности, я, тем не менее, постарался держать марку — не отпрыгнул назад и не заорал, а, наоборот, постарался ответить на поцелуй. Строго, решительно и непреклонно, по-мужски. Нет, конечно, я не хотел пугать Маркетту, но и мямлей выглядеть было бы неприлично. Правда, рукам я так воли и не дал, что стоило значительных усилий. Боюсь, для зрителей мои хищно шевелящиеся пальцы представляли собой довольно пикантную картинку.

Впрочем, невидимая визави вряд ли имела время, чтобы отвлекаться. Мягкие губы дрогнули, словно пытаясь спастись — этого я, конечно же, ни в коем случае не мог позволить, и слегка подался вперед. Легкий вздох, шуршание платья… и она ответила на поцелуй, с заметным трудом преодолев стыдливость, и уже не пытаясь отстраниться. Мало того, я неожиданно, но совершенно отчетливо осознал, что эти теплые и нежные губы со слабым шоколадным вкусом совершенно не желают расставаться с моими. Это была не шутка, не игра, не стыдливое и неловкое выполнение опрометчиво данного обещания, но неподдельное, чистое и искреннее чувство.

Не может быть. Откуда?.. Маркетта дружески улыбалась мне и не раз участвовала в шутливых пикировках, но ни разу не дала почувствовать… заметить хоть след этого пыла. Неужели такое возможно? Разве она могла так ловко скрывать свои чувства?

Постойте, это уже становится попросту неприлично. Легкие смешки и шушуканье зрительниц, наслаждающихся романтической картиной, потрясенно стихли — видимо, они и сами не ожидали такого результата. Боже мой, но и я не хочу… нет, просто не могу оторваться от нее… Это тепло, это нежное дыхание, этот знакомый аромат… Аромат?.. Постойте, благоухание яблок, напоминающее о знойном летнем дне со звенящей в нестерпимо ярком летнем небе тишиной, нарушаемой лишь слабым жужжанием пчел и шелестом листьев старого сада… я прекрасно его знал. Лучше всех запахов на свете. Я вырос вместе с ним.

Вот в чем, оказывается, дело. Да, в общем-то, это было совершенно логично. Чтобы окончательно убедиться, я, не прерывая поцелуя, осторожно согнул правую руку и мягко, нежно двинул вперед ладонь, сложенную чашечкой. Именно там, где я ожидал, с точностью до миллиметра, ее остановила упругая преграда, коротко прошуршавшая шелком. Надо сказать, чтобы полностью наполнить ладонь, ее не хватило.

— Ах!..

Испуганно вздохнув, девушка, которую я целовал, отшатнулась прочь. Криво усмехнувшись, я стащил с глаз повязку. Да, все было именно так, как и предполагалось.

Прямо перед моим лицом оказались потемневшие, полные смятения зеленые глаза Алисы. Ее крепко держали за руки Цирцея и Элиза, чтобы не сбежала. Тоже слегка покраснев, они отводили взгляды. Из-за их спин, прижав ладонь ко рту, расширенными глазами смотрела Маркетта. Повисло неловкое молчание.

— С-справедливость восторжествовала!.. — заявила, наконец, Цирцея, выпуская Алису. — Простите, Золтан, но мы решили, что место у рампы по праву принадлежит главной виновнице происшествия.

— Подруги, называется!.. — со слезами в голосе воскликнула Алиса, вырываясь из их рук. Потом пронзила меня яростным взглядом. — А ты… ты…

Звонкая пощечина заставила меня отшатнуться. Треск раскатился окрест, заставив головы за соседними столиками синхронно повернуться в нашу сторону. Алиса, закрыв лицо руками, бросилась бежать, не разбирая дороги.

Попавшаяся ей на пути невысокая девушка в круглых очках, с темно-каштановыми волосами, заплетенными в растрепанную косу — эталонная отличница с виду — испуганно шарахнулась в сторону, споткнулась, неуклюже попыталась опереться рукой на наш столик, чтобы удержаться на ногах… и вылила весь остывший кофе из многострадального кофейника на китоновское форменное платье. На этот раз без остатка.

— Ой!.. — студентка приземлилась на пол, довольно сильно ударившись. Ресницы за круглыми стеклышками очков мгновенно набухли слезами.

Потирая горящую щеку левой рукой, я шагнул вперед и машинально-вежливо подал руку несчастной, подняв ее на ноги. Но глаза мои невольно возвращались к зарослям рододендронов, за которыми скрылась Алиса.

Ошеломление все не проходило.

Нет, конечно, умом я понимал, что верной подруге детства уже исполнилось девятнадцать лет. Но, говоря искренне, был совершенно неспособен воспринимать ее как-то иначе, чем тощую конопатую пацанку с растрепанным нимбом огненно-рыжих волос в сандалиях на босу ногу и коротких штанишках — точно таких же, что я сам носил пяти лет от роду. Образ заливисто хохочущей Алиски — вниз головой повисшей на яблоневой ветке рядом со мной, шлепающей босиком по ручью или увлеченно швыряющей в меня репейниками — снова встал перед глазами.

Строго говоря, она не всегда была такой. Когда Кларисса Саффолк, супруга приобретшего соседское поместье известного юриста, впервые нанесла матери визит вежливости, моим глазам предстала девочка в смешном розовом платьице. Сделав вымученный книксен, она дичилась еще ровно пять минут. Но стоило нашим родительницам милостиво отпустить детишек погулять в саду, как ее хитрая щербатая улыбка немедленно дала понять, что время одиноких игр с самим собой закончилось. Самозабвенные салочки в розовых кустах завершились с одной стороны плачевно — тетя Кларисса пришла в ужас, увидав, что дочь сумела сотворить со своим нарядом всего за полчаса — а с другой стороны, вполне счастливо. Не склонная к лишним строгостям, она уже назавтра отпустила Алису поиграть, милостиво согласившись с ее доводами о том, какую одежду следует считать подходящей. Конечно же, простую и функциональную, в точности как у маленького Золтана. Следующие восемь лет у меня не было проблем, когда требовалась соратница по приключениям. Конечно, иногда Алиске приходила в голову блажь приодеться и расфуфыриться по-девчачьи, но мои насмешки быстро возвращали ее в обычный вид — и на меня обрушивалась заслуженная месть.

Время не остановить — в какой-то момент рыжая окончательно перешла на платья. Для меня это стало в некотором роде неожиданностью, особенно, когда я вернулся из первой четырехмесячной экспедиции из тех, в которые меня начал брать отец. Новая Алиса изменилась — надо признать, похорошела. Но я прекрасно знал, что внутри нее скрывается все тот же самый озорной и ехидный чертенок, с которым надо держать ухо востро. Какая романтика, прости господи?! Со временем меня тоже начали интересовать девочки, я задерживал взгляд на одноклассницах в гимназии и даже тайком вздыхал, но мне и в голову не могло прийти равнять с ними Алиску. Страшно даже представить, каким бескомпромиссным отпором и последующими издевательствами могла бы закончиться попытка подступиться к ней с "телячьими нежностями". Уж она бы сполна отыгралась на мне за те операции в нашей бесконечной войне, которые обернулись в мою пользу, и которыми я по праву гордился.

Но, постойте… что тогда мог означать этот злосчастный поцелуй? Ладно, я ничего не видел, и был уверен, что имею дело с Маркеттой — о, да, слишком наивная надежда, признаю. Но почему же тогда Алиса, со своей стороны, не устроила шум, даже если представить, что она физически не могла вырваться из рук коварных подружек? Ее звонкий голосок мертвого подымет, мне ли не знать. Не могли же они вставить ей кляп? В то же время, представить, что Алиса вдруг воспылала ко мне горячей любовью настолько, чтобы прилюдно целоваться, было совершенно немыслимо. Это настолько не вписывалось в ее характер… нет, я уже ничего не понимал. Разве только то, что рыжая подружка детства вдруг повернулась совершенно незнакомой стороной. Мда, это еще нужно будет обдумать.

Переполох не утих даже через несколько минут.

— Ах, п-п-простите…. п-простите… простите… — повторяла дрожащим от смущения голоском жертва Алисы и собственной неловкости, пока ее вытирали салфетками. Как бы я ни был сбит с толку, все же машинально отметил, что бедняжка весьма мила — по своему, конечно. Невысокая, полногрудая, с белой, не знающей солнца кожей и большими очками, за которыми моргали огромные, полные слез глаза орехового цвета. Довольно толстая, хотя и растрепанная косичка свисала на грудь, выбившиеся каштановые прядки падали на высокий чистый лоб, розовые губы сложились в детски-обиженную гримаску. Поразительно, как некоторым девушкам удается выглядеть настолько беззащитными. Может быть, специально?…Впрочем, постойте. Какого черта я таращусь на совершеннейшую незнакомку из чужого колледжа, к которой не имею ни малейшего отношения? Встрепенувшись, словно со сна, и еще раз потерев горящую щеку, я осмотрелся.

Алиса пропала. Ее подруги, неловко глядя в стороны, пытались извиниться, и, чтобы не действовать им на нервы, я уже собрался откланяться, когда раздавшееся за спиной цоканье каблуков заставило меня оглянуться.

Лицом к лицу со мной стояла незнакомая девушка в наколке и короткой, выше колен, черной униформе с белыми оборками. Официантка? Нет, у них совсем другие форменные наряды. И не стюардесса из тех, что обслуживают жилые палубы. Скорее, чья-то личная горничная. Но что она делает в ресторане? Впрочем, кто бы она ни оказалась, я бы непременно запомнил ее, если бы хоть раз встретил на борту дирижабля — даже случайно. Девушка была из тех, кто невольно останавливает на себе взгляд, сколь угодно ленивый и пресыщенный.

Горничная была высока ростом, дюйма на четыре выше меня… нет, постойте, она на высоких каблуках, значит, на самом деле, всего на дюйм. Стройная, длинноногая, прямые и странно светлые, почти белые волосы стянуты в высоко поднятый густой пучок на затылке. Решительный и твердый, хотя приятно очерченный подбородок, широкий лоб и чуть приподнятые скулы. Холодные серые глаза смотрели на меня в упор из-под прямых бровей более темного, чем волосы, оттенка, и в них не чувствовалось ни следа подобострастности, свойственной горничным или официанткам.

— Соблаговолите пройти со мной, — проговорила она звучным голосом, в котором безошибочно чувствовалась сталь.

Это была не просьба — я понял моментально. Каким бы странным ни выглядело приглашение, почему-то не возникло ни малейшего сомнения в том, что отказ немыслим. Что произойдет, если я все же пренебрегу приказом… то есть приглашением? Почему-то при одной мысли об этом по спине пробежал холодок.

Да и с какой стати отказываться? В конце концов, что тут такого? Подумаешь, какая-то незнакомая горничная, наверняка по просьбе своего хозяина приглашает меня… куда? Может быть, спросить?

Покосившись на удивленные лица подружек Алисы и столпившихся поодаль остальных зрителей, я понял, что едва ли смогу поинтересоваться достаточно небрежно и с приличествующим моему более высокому социальному положению превосходством. Как бы голос не дал петуха… а опасливые расспросы заставят меня выглядеть вконец жалким и ничтожным.

Брови ожидающей ответа горничной сдвинулись, а взгляд, упершийся в характерный отпечаток на моей щеке, стал ледяным. Погодите, уж не думает ли она, что я из тех хлыщей, что имеют наглость прилюдно приставать к девушкам… боже мой, да она же наверняка видела, как я лапал Алису! Доказывай теперь, что то была сугубая случайность, и в мое обыкновение вовсе не входит…

Чувствуя, как начинают гореть уши, я смешался. Впрочем, сквозь стыд начало пробиваться раздражение. Нет, черт возьми, я никогда не одобрял тех, кто смотрит на прислугу свысока лишь в силу своего аристократического положения или, скажем, позволяет себе пощипывать горничных, не смеющих отбиваться. Но всему есть предел. Как можно одним лишь взглядом растереть человека, словно гусеницу? Дать понять, что она не ставит ни меня, ни прочих собравшихся, ни во что? Странно видеть такое, тем более на борту переполненного аристократами лайнера. Не удивился бы, если кто-то из спесивых дворян, задетых таким обращением, пожелал немедленно преподать гордячке соответствующий урок… недаром же в последнее время появилось столько мэйдо-фетишистов. Нет, погодите, куда это меня понесло?!

Не знаю, прочитала ли горничная по глазам мои трусоватые и не очень приличные мысли, но она явно поняла, что возражений не будет. Не говоря больше ни слова, она резко повернулась, взмахнув высоко заколотым на затылке длинным светлым хвостом, и зашагала прочь, отчетливо щелкая острыми каблуками-шпильками. Словно загипнотизированный, я двинулся за ней. Взгляд невольно скользнул по тонкой талии, длинным ногам, точеным щиколоткам, изящным ступням с высоким подъемом… Удивительно красивая девушка.

Горничная быстро покинула ресторанный зал, и мне пришлось прибавить шагу, чтобы не отстать. По правую руку открылось обширное пустое пространство — одна из главных архитектурно-дизайнерских изюминок конструкции "Олимпика", "Хрустальный атриум" — зал, вмещавший стеклянный купол диаметром около двадцати ярдов. Не такой уж крупный размер, если брать наземную архитектуру, но расположенный на борту дирижабля, а, кроме того, еще и перевернутый, то есть направленный вершиной вниз… безусловно, купол впечатлял. Резкие отблески хрустального стекла, отражающего закатное солнце, заставили прищуриться. Моя провожатая, не останавливаясь, спустилась вниз по начинающемуся в боковой стене атриума трапу.

Не могу пожаловаться, что подвержен страху высоты, но совершенно прозрачные ступеньки из стеклоблоков, ведущие на внешний балкон, опоясывающий купол снаружи примерно на половине его высоты — то бишь, глубины, конечно — заставили пальцы ног слегка поджаться. Конструкторы вложили немало умения в это сооружение, но для того, чтобы шагать над бездной по чисто вымытому прозрачному стеклу, требовались довольно крепкие нервы. Неудивительно, что этот циркульный балкон был наименее посещаемой частью пассажирской зоны воздушного лайнера. Честно говоря, я бы посоветовал уложить на пол хотя бы циновки.

Помещенный в прозрачную трубу трап завершился люком, ведущим наружу, на внешний балкон. Стоило горничной открыть его, как разбойный ветер взметнул волосы, заставив зажмуриться. Переступив комингс, я протянул руку и крепко взялся за алюминиевый поручень.

Накатившийся сверху гул винтов, совершенно неслышный на звукоизолированных пассажирских палубах, холодное дыхание высоты. Не отделенная ничем, зияющая, громадная пустота под ногами и вокруг — это был совершенно иной мир. Я невольно потянул ноздрями воздух. Показалось, или в нем действительно чувствовался едва уловимый аромат хвои — привет раскинувшегося внизу лесного океана?

Солнце уже скатилось к линии горизонта и теперь плавило мир в красновато-оранжевом тигле. Силуэт девушки, облокотившейся на перила посреди балкона, казался на фоне закатного багрянца словно вырезанным из черной бумаги. Оторвав задумчивый взгляд от медленно прокручивающегося под ногами пейзажа, она повернула голову нам навстречу. Против света ее волосы казались совсем темными, но порыв ветра взметнул и заставил их засиять золотом, пересыпав сияющими искрами.

Беловолосая горничная поклонилась и сделала четкий шаг в сторону, замерев неподвижно, словно статуя. Я же поднял брови, узнав ту самую незнакомку в пембриджской форме, что сидела позади нас с Алисой на последней лекции.

Не зная, что сказать, я тоже молча поклонился и остановился в паре шагов от нее, ожидая развития событий и незаметно борясь с желанием снова схватиться за поручень.

Тонкие, четко прорисованные соболиные брови над зеленоватыми глазами нахмурились, пока незнакомка мерила меня оценивающим взглядом. Голос ее прозвучал строго, словно она сердилась. Вернее всего, на меня, раз тут не было никого другого. Немного жаль, ведь во всякое другое время он наверняка звучал бы настоящей музыкой для ушей. Интересно бы узнать, чем я заслужил ее гнев?

— Наверное, вы удивлены. Дело в том, что я случайно услышала ваш разговор с однокурсницей. Но извиняться за это я не стану.

Вот в чем дело, оказывается. Но чем ее мог задеть наш разговор? Не может же тот дурацкий мюзикл иметь какое-то отношение к этой аристократке? Судя по горничной и уверенной осанке, незнакомка отнюдь не из простолюдинов. И, клянусь, невероятно хороша собой! Даже сдвинутые брови ее ничуть не портят. Постойте, неужели передо мной поклонница таланта Метерлинка-младшего и меня ждут упреки и скандал?

Между тем, незнакомка продолжала:

— Не стану упоминать ту мерзкую пародию на музыкальную постановку… но и вы позволили себе сделать намеки, бросающие тень на людей, которые отнюдь этого не заслуживают. Мне хотелось бы узнать, по какому праву вы сочли, что об этом вообще стоит говорить? И откуда вы узнали об отношениях, которые якобы связывали принца Максимилиана и того человека, который был выведен в "Белой птице" под именем лейтенанта Ромеро? Если я правильно поняла, вы намекали, что это был ваш родственник?

Я угрюмо кашлянул.

— Прошу прощения, э-э-э… миледи. Но у вас передо мной имеется преимущество. По крайней мере, на половину, которую вы подслушали. Вторую половину я сейчас исправлю — Золтан Немирович к вашим услугам. Йель, второй курс, факультет Механики.

Она моргнула длинными ресницами и нахмурилась еще сильнее.

— Ах, извините, я была невежлива. Меня зовут Грегорика Тюдор. Пембриджский университет, Королевский колледж, второй курс, факультет педагогики.

Грегорика… если я расслышал правильно. Грегорика Тюдор — а это значит… это значит, что я разговариваю не с кем иным, как с правнучкой того самого императора, о делах которого рассказывал сегодня Флобер. А ведь и верно, в этих зеленых глазах, красиво очерченных губах и, главное, гордой посадке головы без труда узнаются черты с парадного портрета, которым украшено любое старое официальное заведение… да вот хотя бы и стена роскошного бального зала на борту "Олимпика". Не в самой середине, конечно.

И верно, венценосный герой благосклонно, хоть и немного печально взирает на ослепительно красивую правнучку. Ей-богу, жаль, что на ее челе никогда уже не будет короны. Я бы с гораздо большим удовольствием любовался ею, чем нынешним жирным президентом. Да-да-да, именно ее только что поминали алисины подружки с совершенно нехарактерным по отношению к другим особям женского пола пиететом — как принцессу. Хм.

Что же до меня, то я тоже слышал о ней и, наверное, даже видел на фотографиях в газетах… но не ожидал, не ожидал, чтобы небожительница вот так, без затей, снизошла на ту же самую палубу, где сейчас стоят мои туфли. Судя по недовольному виду, принцесса считала, что не узнать ее с моей стороны было невежливо. Впрочем, это ее проблемы. Хмыкнув (про себя), я еще раз коротко поклонился.

— Безмерно рад, ваше высочество.

— Оставьте, — отмахнулась принцесса. — Вы не обязаны обращаться ко мне с титулом. Всем известно, что династия отреклась от престола. Мой дед, Максимилиан Тюдор, о котором вы отзывались недостаточно уважительно, был первым принцем, который не стал императором. Я замечала, что в наши дни многие бравируют своим неуважением к династии, но не скажете ли, чем она провинилась именно перед вами, господин Немирович? Странно слышать столь фривольные высказывания, особенно… — она повернула голову, хмуро окинув взглядом раскрашенные в тревожные закатные цвета туманные дали. — …Особенно здесь, над этим печальным континентом. Можно как угодно относиться к монархии, но говорить так об Императоре и наследнике после того, как они рисковали жизнями ради всего человечества… это просто… просто… — оборвав фразу, принцесса стиснула зубы так, что ее красиво очерченные щеки закаменели. Создалось впечатление, что Грегорика с трудом сдерживается, чтобы не обложить меня площадной бранью. Не очень-то вписывается в образ, которым восхищается публика.

— Прежде всего, ваше… хм… — я намеренно помедлил, — …высочество, позвольте напомнить, что я не сказал ни единого слова, которое можно было бы расценить, как оскорбление по отношению к принцу Максимилиану. В чем именно вы увидели неуважение?

— В болтовне о тех связях, что якобы имелись между ним и… вашей родственницей. Обладающей слишком богатой фантазией, — сквозь зубы бросила она.

— А что вас больше возмущает? Связи?.. Или то, что я сказал о них вслух? — раздражение заставило меня говорить довольно резко. — Впрочем, это неважно. Вы напрасно стараетесь задеть мою бабушку. Виолетта Немирович, урожденная Спенсер — очень достойная женщина. Пусть сейчас она прикована к постели, разум ее так же остер, как и раньше, и она ни разу не дала повода усомниться в своей честности. Если на то пошло, то ваше обвинение в богатой фантазии несправедливо просто потому, что бабушка ни разу не упомянула при мне имя принца Максимилиана. До прошлой недели я и понятия не имел, что они могли быть знакомы… даже если бы этот вопрос меня хоть как-то интересовал.

— Так стоило ли распускать слухи, порочащие честь и принца, и вашей достопочтенной бабушки? Особенно, если у вас нет надежных источников информации… и вас это вообще не интересует? — недобро прищурилась принцесса.

— Я не говорил, что информация ненадежна. Напротив, словам непосредственного участника тех событий вполне можно доверять.

— Если ваш источник заслуживает столько же доверия, как пресловутая "Белая птица", которую я, борясь с отвращением, смогла посмотреть до конца лишь со второй попытки, то лучше бы его и не упоминать! — она сверкнула глазами.

— Думаю, мой источник можно отнести к более надежным. Поверьте, я знаю, о чем говорю. Я видел мюзикл. Кстати, если вы так внимательно подслушивали, то наверняка поняли, что в оценке некоторых аспектов сего опуса мы с вами сходимся — как бы удивительно это ни было, — криво усмехнувшись, ответил я. — И если взглянуть беспристрастно, то об этой печальной истории осталось так мало свидетельств, что и "Белая Птица" может претендовать на некоторую, пусть даже незначительную, источниковедческую ценность.

— Если бы вы знали, как долго, как безуспешно я разыскивала любые, самые крошечные крупицы истины о тех событиях, вы бы поняли, каким издевательством видится мне эта… эта галлюциногенная профанация, которая всплыла в конце летнего театрального сезона! И вы еще имеете наглость утверждать, что в ней есть что-то, кроме лжи и наркотического бреда?! — на скулах Грегорики Тюдор вспыхнул горячечный румянец. Кажется, принцесса была просто в бешенстве… но это ведь ее проблемы, не так ли?

Впрочем, может быть, и нет. Легкое движение слева заставило меня покоситься на горничную, которая привела меня сюда… и я тут же пожалел об этом. Взгляд ее ледяных глаз окатил меня такой концентрированной ненавистью, что по спине пробежал холодок. Сжав кулаки, она подалась вперед, дрожа от напряжения, как охотничья борзая, не видящая ничего, кроме указанной хозяином цели, и ждущая лишь слова — броситься и разорвать на куски. Совсем не то, чего обычно ждешь от услужливой горничной… пожалуй, стоит поостеречься.

— Понимаю ваше возмущение. Даже разделяю его — отчасти. Однако не могу не удивляться экспрессии, с которой вы реагируете. Как говорили мои славянские предки: "на чужой роток не накинешь платок". Может быть, мне, как лицу заинтересованному, и хотелось бы набить физиономию распоясавшемуся творцу, но я говорил об этом скорее в шутку. По вашим же словам представляется, что вы по-настоящему готовы вызвать его на дуэль. Но простите, это будет выглядеть смешно. Мало кто — кроме вас, ваше высочество — заметил эту постановку, и уж, тем более, отнесся к "Белой птице" серьезно.

— Но я читала несколько рецензий в вечерних газетах, и они были столь же отвратительны, как и это низкое комедиантство! "Ах, какой авангардизм, какой постмодернизм"!.. "Какая пикантная интерпретация!" Республиканцы рады найти повод, чтобы еще раз потоптаться по памяти Императора. Я даже слышала, что тот мерзавец получил какую-то художественную премию — наверняка от них, в благодарность за помощь!..

— Для меня это новость… но не удивлюсь, если вы правы.

— Если бы только знать, откуда он взял свои грязные инсинуации… — принцесса стиснула зубы, перебарывая клокочущее возмущение. Сделала глубокий вдох и заговорила более ровным, но все равно угрожающим тоном. — Помимо глупостей про то, что мой дед ухаживал за вашей бабушкой, в разговоре с однокурсницей вы упомянули, что некоторые моменты из постановки якобы каким-то причудливым образом связаны с действительностью. Вы готовы объясниться?

— Я бы попытался, но опасаюсь, как бы вы не вызвали на дуэль меня вместо мэтра Метерлинка, — саркастически усмехнувшись, ответил я. — Думаете, вы вправе требовать от меня каких-то объяснений, только что назвав мою бабушку лгуньей?

Глаза принцессы вспыхнули огнем, да так, что я едва не отшатнулся. Но она заслужила отповедь, не правда ли? Скорее всего, на этом наша беседа и закончится. Едва ли эта агрессивная гордячка способна на то, чтобы извиниться.

Представьте себе мое удивление, когда я понял, что ошибся.

Грегорика Тюдор коротким властным жестом остановила горничную, которая снова угрожающе качнулась вперед, окатывая меня волнами едва сдерживаемой ярости, и несколько секунд помолчала. Прикрыла глаза, чуть шевеля губами — постойте, неужели считает от одного до десяти? — затем выдохнула, и снова повернулась ко мне.

— Господин Немирович, приношу свои извинения. Мне не следовало говорить таким тоном. Наверное, я действительно выглядела глупо… и обидела вас, особенно, если вспомнить слова, которые вы говорили о… о гнусных намеках на отношения между принцем Максимилианом и лейтенантом Ромеро. Но, дело в том… — она поколебалась, нервно побарабанила пальцами по поручню, и продолжила. — …Понимаете, это очень важно для меня. Я вижу, что кто-то пытается забросать грязью имена моего деда и прадеда, но не могу понять, кто именно… и зачем. Мне всегда казалось, что они совершили подвиг… столь великий, столь прямой и честный, что его просто немыслимо подвергнуть сомнению… словно пытаться погасить Солнце. И вдруг какие-то подручные беспринципных политиканов, ничтожества с низкими душонками, в своей глупой и мелкой борьбе за власть, походя очерняют их великие дела… очень трудно сохранять спокойствие, думая об этом. Я поклялась очистить память великих предков. И поверьте, дело не в уязвленной гордости или в неприязни к нашему нынешнему республиканскому строю… единственное, что мне нужно — это справедливость. Кто же знал, что разобраться в том, что именно произошло пятьдесят лет назад, окажется так трудно? О Науфрагуме так мало достоверных сведений, что невольно складывается впечатление — никто не желает говорить о нем. Вы ведь упомянули труд Моммзена, да? Я очень удивилась тому, как скупо он осветил тот поход, и до сих пор не могу понять причину…

— У меня создалось впечатление, что почтенный академик элементарно ничего не смог выяснить. Зная въедливость, которую он проявил в других своих исследованиях, я готов поставить соверен именно на это. И тут, уж простите, вину остается возложить только на ваших великих предков, которые были так скупы на слова. Они ведь не оставили ни мемуаров, ни отчетов — по крайней мере, доступных публике. Правда, не скажу, что не понимаю их — воспоминания наверняка были не из разряда приятных.

— Да, вы правы, — чуть виновато кивнула Грегорика. — И даже говорили об этом в аудитории… так что мои слова, обращенные к вам, действительно были не… несправедливы. Но теперь-то вы понимаете, как меня потрясла уверенность, с которой вы комментировали события из пролога "Белой птицы"? Ведь подробностей той трагедии не осталось совершенно! Кроме того, что из отряда в двадцать пять человек вернулись лишь двое, мы не знаем ничего. Впервые услышав об этом спектакле, я помчалась, забыв обо всем, но эта вакханалия… это было… словно пощечина…

Голос принцессы прервался. Эй, подождите, неужели на ее глазах сверкнули слезы?

— …Я была возмущена до глубины души, но сочла, что то был лишь плод буйной фантазии автора, и немного успокоилась… и тут появляетесь вы, и говорите об электрических змеях, погибших разведчиках… а потом еще и про лейтенанта Ромеро… о том, что он мог быть вашим предком…

Хмммм, вот оно что. Теперь все выглядело намного логичнее. Принцессе в самом деле можно было бы посочувствовать. Я ведь точно так же шипел и плевался, как чайник, выходя из театра, и ее возмущение и бессильная ярость мне были прекрасно понятны. Теперь мне даже стало стыдно… хотя ей тоже следовало бы поумерить темперамент. В самом деле, если бы она не набросилась на меня со слишком поспешными обвинениями, а объяснила сразу, в чем дело, все было бы гораздо проще. Мне ведь вовсе не хотелось ругаться с ней.

Так-так. А не решить ли вопрос самым простым способом? В конце концов, разве я кому-то что-то обязан доказывать? Или я давал обязательство неукоснительно блюсти истину? Мир все равно полвека ничего не знал об этих замшелых тайнах. Думаю, не случится ничего страшного, если не узнает и дальше. Людям, давно ушедшим в историю, от этого тоже ни холодно, ни жарко. Им все равно.

Я вздохнул и махнул рукой.

— Все объясняется крайне просто, ваше высочество. Это был старый дневник.

— …Дневник?

— Да. Путевые записки моего деда, лейтенанта Гойко Немировича, погибшего пятьдесят лет назад… где-то здесь, как раз в этих краях.

Я повернулся и положил руки на поручни. Алый диск уже почти скрылся за зубчатым горизонтом, и сумерки постепенно вступали в свои права. Чуть сбоку и выше темного стеклянного шара пилотской кабины, выступающего вниз, подобной нашему куполу, но в носовой части длинной гондолы громадного дирижабля, робко проклюнулась первая звездочка, но было очевидно, что ее скоро поглотит накатывающийся с северо-востока вал темных облаков.

— Дневник не окончен, как вы понимаете. Кроме того, я все равно с трудом разобрал лишь пару первых страницы… почерк у дедушки был кошмарный, увы. Не лучше, чем у меня, — я немного помялся — Возможно, я что-то не так понял, а, может быть, дедушка и в самом деле прихвастнул, когда упомянул в дневнике свою победу в борьбе за бабушкину руку. Простите мою неуклюжесть.

— Но вы… вы действительно все это не выдумали?.. — недоверчиво спросила принцесса.

— Нет, не выдумал. Но поручиться за точность не смогу. В конце концов, мало ли кто мог это написать? Бумага, как известно, все стерпит. Я не хотел вас огорчать, простите великодушно. Конечно, обещаю больше не распространяться об этом, если вам неприятно. Если вы не против, давайте просто забудем, ваше высочество.

Лоб принцессы разгладился, а черты смягчились. Она проговорила, задумчиво провожая взглядом последние лучи заката.

— Наверное… наверное, вы правы, господин Немирович. Забыть… так действительно будет лучше. Для всех…

— Безусловно, — кивнул я, но потом, спохватившись, пошарил в кармане. — …А раз так, сейчас самое время выполнить последнюю просьбу бабушки.

На моей ладони лежал маленький сверток. Из ветхого носового платка на свет появился медальон почерневшего от старости серебра. Я не стал открывать крышку, чтобы еще раз увидеть портрет бабушки Виолетты, молодой и прекрасной, и окаймляющий его светлый локон.

— Единственное, что, как выяснилось, осталось от деда… ну, не считая дневника. Я не мог отказать, когда она попросила вернуть медальон в ту землю, где покоятся его кости.

Прикрыв глаза и секунду помедлив, я протянул руку над поручнем и разжал пальцы. Легкая вещица беззвучно канула вниз, в сгущающуюся сумеречную дымку.

Ветер подхватил и понес прочь платок, который я тоже выпустил… но внезапно протянувшаяся из-за моего плеча рука вдруг стремительно перехватила его на лету.

Не понимая, в чем дело, мы с принцессой обернулись к горничной. Та, не говоря ни слова, растянула старый платок в руках. В левом верхнем углу, едва заметная в сумерках, тускло блеснула шитая золотом выцветшая корона и буква "М", окруженная замысловатыми виньетками. Принцесса вздрогнула и замерла, словно пораженная молнией.

— Эта монограмма… она стоит на вещах дедушки Максимилиана… верно?

Горничная молча наклонила голову.

— Но как его платок мог попасть к вам? То есть, не к вам, а к… — изумленно начала Грегорика, и вдруг прервалась на полуслове. В зеленых глазах вспыхнуло понимание, они снова потемнели…

Я мысленно чертыхнулся. Судя по всему, план милосердно спустить все на тормозах и поберечь нервы ее высочества полетел в тартарары. Сейчас посыплются новые обвинения, и опять придется оправдываться… тьфу. Я поймал себя на том, что машинально засовываю руки в карманы. Боюсь, и мое лицо против воли приняло именно то кислое и фальшиво-независимое выражение, с которым я обычно выслушивал нотации матушки. Особенно, когда ту одолевали аристократические мигрени.

Но этого не произошло. Вместо того чтобы разбушеваться, принцесса, не произнося ни слова, смотрела на меня, словно видела в первый раз. Понять, о чем она думает, было невозможно. Странно. По первому впечатлению я бы отнес ее к тому характерному типу дам высшего света, которые не видят нужды сдерживать свои эмоции. Попросту говоря, выплескивают их на окружающих. Неужели ошибся? Сейчас принцесса демонстрировала удивительную сдержанность.

Впрочем, неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы не раздавшиеся позади шаги. Обернувшись, я увидел молоденькую стюардессу в коротком синем мундирчике. Вцепившись в поручень, она испуганно жмурилась, придерживая пилотку второй рукой. Зажатый в ее пальцах бумажный конверт трепетал и рвался на ветру, словно пытаясь освободиться.

— В-в-ваше высочество?.. Простите, вам… вам фототелеграмма… — тонким голоском выдавила стюардесса.

Грегорика приняла телеграмму и замерла, пристально глядя на формуляр с именем отправителя. Лучшего момента я бы не смог дождаться, поэтому торопливо поклонился.

— Ну… не стану вас больше утомлять своим присутствием, ваше высочество. Разрешите откланяться.

Не дожидаясь ответа, я торопливо ретировался.

За тамбурной дверью меня встретил подогретый до оптимальной температуры и дезодорированный каким-то цветочным ароматом воздух Хрустального атриума. Здесь было оживленно. Лекции и спецкурсы давно закончились, студенты перекусили, отдохнули, и теперь выбрались на вечерний променад. Вздохнув и пригладив растрепанные ветром волосы, я уже направился, было, в сторону лестниц, ведущих на жилые палубы, но придержал шаг, чтобы пропустить неспешно двигающуюся навстречу процессию.

Возглавляла ее поистине прекрасная пара — молодой человек в белом с золотым шитьем двубортном мундире с высоким, украшенным алыми петлицами воротом-стойкой. Длинные пышные локоны великолепного оттенка, затмевавшего блеск роскошных галунов, падали на украшенные аксельбантами плечи. Породистое аристократическое лицо с решительным подбородком было обращено к торопившейся слева собеседнице. Красавец благосклонно выслушивал горячую тираду с улыбкой на изящно очерченных губах. Правда, мне на мгновение показалось, что в зеленых глазах с пушистыми ресницами, способными пронзить любое девичье сердце, словно стрела Амура, мелькнула скука. Да, полагаю, любые изъявления восхищения могут приесться, повторяясь в тысячный раз. Байроновское утомленное выражение стало в последнее время любимым трендом пресыщенной молодежи высших кругов. Правда, нужно отдать должное, этот юноша не выставлял его напоказ, придерживаясь стиля более тонко.

Встав в сторонке, чтобы пропустить свиту из хихикающих девиц и кавалеров с профессионально-гибкими спинами, я на пару мгновений задержал взгляд на правой спутнице красавца, составлявшего собой центр притяжения. Эфемерно-тонкая и гибкая, точно надломленная лилия, девушка с белоснежной, почти болезненно-прозрачной кожей отрешенно смотрела прямо перед собой. Антрацитово-черные глаза, полуприкрытые бросающими на щеки густые тени длинными ресницами с подчеркнуто темным макияжем, не останавливались ни на ком, глядя словно внутрь себя. Чуть увядшая белая роза, воткнутая над ушком, подчеркивала великолепный водопад густых и волнистых вороных волос, ниспадающих до талии. Странная, темно-темно-пурпурная помада подчеркивала бледность тонких губ маленького, страдальчески изогнутого ротика. В отличие от всех остальных присутствующих, вместо университетской формы на ней было длинное черное платье с рискованно открытыми плечами.

Трудно было представить себе больший контраст. Слева — сверкающий золотом и здоровьем высокий и представительный красавец, которого уместно было бы сравнить с солнцеликим Аполлоном, а справа — явно ночное создание, таинственная тень, словно возникшая из туманного готического ноктюрна.

Невольно проводив взглядом великолепную пару, я зашагал дальше. Надо было поскорее найти Алису и все же извиниться.

Дверь в роскошную каюту первого класса захлопнулась за спиной Грегорики резко, словно отсекая беззаботный вечерний настрой, царивший на палубах дирижабля-лайнера. Принцесса подошла к широкому окну и впилась глазами в бланк фототелеграммы. Горничная, остановившаяся в паре шагов за ее спиной, выждала немного и осторожно спросила:

— Госпожа, лорд Магнус интересуется, как проходит вояж?

— Если бы… — тяжело вздохнула принцесса. — Прочти и ты, Брунгильда.

Горничная приняла фототелеграмму и быстро пробежала глазами темную глянцевую карточку.

"Дорогая девочка, жаль беспокоить тебя, но, должен признать, подтвердились мои худшие опасения. Как выяснилось, эмиссары С. действительно были направлены в известное тебе место, причем достаточно давно. Подозреваю, что кампания по дискредитации, о которой мы с тобой беседовали, принимает широкий размах. Не исключено, что все кончится тем, что всплывут сфабрикованные исторические свидетельства, по сравнению с которыми прошлые происки С. покажутся бледной тенью.

Возмутительно! Хотя Максимилиан не был мне родным по крови, тебе известно, что я почитаю его, как старшего брата, и был счастлив, когда он избрал в жены мою сестру. Прости, милая внучка, трудно держать себя в руках, когда я думаю об этом. Поверь, дело не только в чести фамилии. Если (не дай то Господь) предположения, которыми я неохотно поделился с тобой, вдруг окажутся верными — ты понимаешь, чем это может грозить. Ситуация складывается настолько неприятная, что я принял решение прояснить все на месте, несмотря на расстояние. Корабль уже готовится к вылету по моему приказу — я отправлюсь не позднее, чем завтра. Молюсь лишь о том, чтобы не опоздать, ибо последствия могут быть непредсказуемыми.

Милая Грегорика, жалею о том, что нарушил твой душевный покой, но не имею права оставить тебя в неведении. Что меня расстраивает еще больше, так это непонятное поведение Якова. Боюсь, он или не отдает себе отчет в происходящем, или имеет какие-то собственные планы. В любом случае, возьму на себя смелость посоветовать — будь настороже. Мне гораздо спокойнее думать, что рядом с тобой Брунгильда; а ты, конечно, можешь положиться на нее всецело.

На этом позволь попрощаться, и еще раз прости за неприятные известия. Надеюсь снова услышать, как ты по старой привычке назовешь меня "дядюшкой", хотя стоило бы — дедушкой".

— Я не до конца понимаю, что имеет в виду дядюшка Магнус… — озабоченно нахмурившись, проговорила принцесса. — Получается, агенты Сената действительно ведут на этом континенте какие-то поиски, рассчитывая найти… компрометирующие свидетельства?

— Хорошо, если только их, госпожа, — мрачно отозвалась горничная.

— Ты думаешь? — Грегорика сложила руки на груди и задумчиво приложила согнутый палец к губам. — Дядюшка определенно утверждал, что все было уничтожено.

— Рассчитывают найти остатки? — предположила Брунгильда.

— Не исключено, конечно… хотя едва ли прадед был настолько невнимателен, — принцесса прошлась по скрадывающему шаги пушистому ковру, повернулась назад. — Но если даже представить, что там осталось… что-то еще… зачем?

Она прямо взглянула в глаза горничной.

— …Для чего им может понадобиться такое? Даже предположение, что кто-то хочет еще раз макнуть в грязь память Императора, чтобы не выглядеть на его фоне столь отвратительно-жадным и коррумпированным, выглядит логичнее.

— Трудно судить, госпожа. От них можно ждать и не такого.

— О да. Взять хоть МакАртура или Бжезински. Если представить, что им в руки попало нечто подобное… Господи помилуй! Это просто в голове не умещается! — воскликнула принцесса.

— Лорд Магнус не стал бы предостерегать напрасно, — почтительно, но твердо напомнила Брунгильда.

— Ты права, — принцесса нервно прошлась еще раз. — Он пишет так, словно ужасно встревожен или почти… почти в отчаянии.

— Боится опоздать.

— Да, путешествие займет не меньше недели, как бы он ни торопился… а ведь мы пролетим над местом уже завтра утром. Источник всех загадок так близко… что это просто сводит с ума, — Грегорика резко остановилась, всматриваясь в проплывающий за окном сумеречный пейзаж. — Если дядюшка опоздает… и случится что-то страшное… как я смогу взглянуть ему в глаза?

— Лорд Магнус доверяет вам всецело, госпожа. Телеграмма тому свидетельство.

— Да, он всегда относился ко мне, как к родной. Но чем я могу оправдать его доверие теперь? Здесь только мы с тобой, никому другому довериться нельзя… и почему-то я чувствую себя так, будто время утекает сквозь пальцы.

— Рассчитывайте на меня, госпожа, — в жестком голосе Брунгильды звучала безраздельная преданность. — Готова на все.

Грегорика взглянула на нее через плечо.

— Правда? Но ты не обязана следовать за мной, если я начну совершать глупости и безумства.

Брунгильда упрямо подняла голову.

— Следовать за вами — мне больше ничего не нужно, госпожа.

— Даже если я вдруг прыгну за борт? — вздохнула принцесса.

— Да, — горничная вдруг взглянула ей прямо в глаза. — Неплохая мысль, госпожа.

— Мысль?.. — принцесса замерла. — Постой, ты же не имеешь в виду… А! Ведь ты уже прыгала с парашютом!

— Да, госпожа.

— Но разве на пассажирских дирижаблях бывают…

Вместо ответа Брунгильда шагнула к стенному шкафу, отодвинула створку и вынула два коричневых ранца с лямками. Звякнули массивные металлические пряжки.

— Виновата, но лорд Магнус дал указание пронести их на борт, тайно. И велел не говорить вам, госпожа.

— Боже мой! Ах, да, конечно… — принцесса смущенно приложила ладонь к щеке. — …Я бы наверняка не согласилась, ведь для других пассажиров парашютов не предусмотрено, только спасательные жилеты и надувные шлюпки. Поэтому вы с дядюшкой, тайком…

— У меня нет оправданий, госпожа, — чопорно склонила голову горничная. Но Грегорика просияла, порывисто шагнула ближе и восторженно сжала ее плечи.

— Но это же чудесно, Хильда! Мы и в самом деле сможем что-то сделать! Сами! Не прячась за других!..

Пламя, которое вспыхнуло в глазах Брунгильды, было лучшим ответом принцессе. А она, сжав кулак, продолжала:

— …Наконец-то можно будет не просто утираться в ответ на плевки, а доказать, что я права! Что именно дедушка и прадед спасли все, что тогда еще можно было спасти! Что все мы обязаны им жизнью, все, включая этих неблагодарных лгунов и бульварных писак!

— Да, госпожа.

— Решено. Мы спрыгнем с парашютами, когда "Олимпик" приблизится к Оппау, доберемся туда и все выясним. Главное, чтобы нас никто не заметил и не успел остановить. Если агенты Сената там что-то разнюхивают, выведем их на чистую воду. Конечно, нам может потребоваться и поддержка…

— Лорд Магнус прибудет через неделю.

— Точно! Дядюшка поможет навести порядок. Все складывается на редкость удачно.

— Позволите собрать консервы, одеяла и одежду?

— А, ты же упаковала охотничий костюм и сапожки для верховой езды — отлично! Объяснишь мне, как правильно прыгать с парашютом. Но сейчас важнее всего разработать маршрут. Помощник капитана говорил, что мы пройдем над столицей, а не над Оппау, то есть, на несколько десятков миль южнее. Поэтому нужно понять, как не заблудиться и добраться до цели. Где-то здесь был атлас Гардарики…

— Вот он, госпожа.

— Чудесно. Так, вот Оппау… а вот и Берлин, значит, дирижабль пройдет где-то здесь. Около шестидесяти миль. Хм. Пешком идти будет довольно долго. Но смотри, тут идет железная дорога. Помнишь, что рассказывал тот студент из Йеля, Золтан Немирович? Вдруг нам удастся найти дрезину и последовать по стопам прадедушки?

— Гарантировать нельзя, госпожа. Вернее спрыгнуть здесь, на берегу Рейна. Легче сориентироваться. Найти лодку и проплыть вниз по течению — дня два или три. Я хорошо умею грести.

— Ты же и меня учила, помнишь? Думаю, вдвоем мы справимся. С парашютом, конечно, посложнее, но я буду вдохновляться детскими впечатлениями. Когда мы с тобой прошмыгнули в конюшню на сеновал и прыгали с балок в кучи восхитительно-душистого сена…

— Мне очень жаль, госпожа. Вас потом наказали.

— Оставь, это одно из самых дорогих моих воспоминаний. Как жаль, что нам пришлось расстаться на восемь лет. Наверное, я не говорила… но год назад, когда ты вернулась ко мне… это было настоящее счастье.

— Вы слишком добры, госпожа. Я не достойна таких слов.

— Не нужно скромничать, Хильда. В одиночку мне ни за что не организовать такой побег. Все-таки, это совершенно пустынный континент, глушь, дичь… Может быть, не так ужасно, как было в тот момент, когда здесь пробирались прадед и дедушка Максимилиан, но все равно.

— Госпожа, еще одно. Мы не знаем точного маршрута.

— Действительно. И где именно находилась установка, тоже. Знаешь, нам бы очень помог дневник, о котором упомянул этот Немирович. Его дед описал там по крайней мере часть пути… до того момента, как погиб сам… Если бы мы смогли получить дневник и переписать… ах, боюсь, уже не успеем. Сегодня вечером дают бал, и я не могу не показаться, иначе у дверей выстроится очередь из любопытных, желающих знать, что со мной случилось. На подготовку останется всего несколько часов после полуночи. Остается только попросить у него дневник, чтобы возвратить после. Но согласится ли он?

— Позвольте забрать дневник из его каюты. Во время бала, — предложила горничная.

— Это называется "украсть", а не "забрать". Нет, так нельзя, — покачала головой принцесса. — Конечно, он несдержан на язык и заставил меня понервничать, но в конце повел себя… как благородный человек. Ты не находишь?

— Госпожа, вы слишком хорошего мнения об этом повесе, — поморщившись, заметила Брунгильда. — Знай вы его получше, не говорили бы так.

— Но ведь и ты его не знаешь. А на самом деле это ведь я была неправа. Набросилась на него с несправедливыми упреками, оскорбила его бабушку, сорвала на нем бессильную злость… и в итоге уселась в лужу. Он ведь наверняка прочитал в дневнике, но обещал молчать о том… что дедушка Максимилиан и в самом деле был хорошо знаком с ней. Откуда еще у нее мог оказаться дедушкин платок с монограммой?

— Может быть, случайно, госпожа?

— Увы, в такие многозначительные случайности я не верю. Ты же помнишь, что медальон лейтенанта Немировича был завернут именно в этот платок.

— Да, госпожа. Судя по всему, та пожилая леди, Виолетта Немирович, отдала его внуку, попросив вернуть в Гардарику.

— Но ведь лейтенант — ее муж — не вернулся в Либерию. И это означает, что медальон мог попасть к ней лишь одним-единственным путем.

— Через принца Максимилиана?..

— Как же еще? Видимо, он сразу завернул медальон в платок, чтобы вернуть родным, когда… когда его соратник погиб, — голос принцессы внезапно дрогнул и прервался.

— Госпожа?..

— Брунгильда, представляешь, каково пришлось дедушке Максимилиану смотреть в глаза женщине, которая предпочла его другому… рассказывать о гибели ее избранника… и его соперника?.. Боже мой, что же она чувствовала в этот момент?!..

— Кроме того, она уже была беременна, госпожа, — негромко дополнила горничная.

— Ах да… но…. но ведь, получается, все было еще ужаснее… — глядя на горничную расширенными глазами, принцесса прижала ладонь к губам. — …И я имела наглость в чем-то обвинять ее внука?! Какая же идиотка!..

На этот раз Брунгильда не сказала ни слова.

— Если теперь попытаться украсть у него дневник, единственную память об отважном предке — это будет невероятно подло, — решительно заявила принцесса. Замолчала на секунду, размышляя, и вдруг стукнула сжатым кулаком по ладони. — Но я придумала! Поговорю с ним на балу и еще раз попрошу прощения. Попытаюсь объяснить…

— Госпожа, нельзя никому говорить о том, что мы задумали. Иначе побег сорвется.

— Да, ты права… — задумалась принцесса. — …Что же, придется говорить осторожно. Но ведь дневник нам необходим, правильно?

Брунгильда неохотно кивнула.

— Нехорошо привлекать лишнее внимание, госпожа. Вы всегда на виду, и разговор о серьезных делах с кем-то незнакомым…

— Чепуха! — отмахнулась Грегорика. — Просто приглашу его на танец. Кому какое дело? Я танцую с тем, с кем хочу! Но хватит об этом, у нас с тобой еще масса дел. Потребуется провизия…

— Добуду на камбузе, госпожа. Разрешите взять несколько фунтов?

— Камбуз?.. А-а-а, корабельная кухня! Конечно. Тогда отправляйся, а я упакую одеяла и одежду.

На губах Брунгильды мелькнула тень улыбки.

— Осмелюсь заметить, госпожа, ваши подруги сейчас готовятся к балу, а не копаются в мешках.

— А их горничные орудуют щипцами для завивки, и укладывают локоны вместо того, чтобы укладывать парашюты, — улыбнулась в ответ Грегорика. — Но и меня ведь не зря в детстве ругали взбалмошной дикаркой, которой нипочем любые правила. И нам не в первый раз ставить рекорды по скоростному одеванию, верно?

Бродя по палубам в поисках Алисы, я чувствовал тяжесть на сердце. Отчасти из-за вины перед ней, отчасти… да, пожалуй, дело было в нежданно-негаданно настигших нас делах минувших дней. До сих пор я мало задумывался о том, как катастрофические события полувековой давности отразились на самых обыкновенных, живых людях. Великие герои прошлого, титаны наподобие императора Траяна, которые начинали и прекращали войны, кружащие, подобно циклонам, миллионы крошечных людских судеб, в моем понимании существовали где-то в ином измерении. Ими можно было восхищаться или, наоборот, винить в страшных преступлениях и предавать анафеме, но лишь издали, про себя и негромко. Кто услышит жалкий голосок одинокого зрителя, когда громадный Колизей, вскочив на ноги, бушует и ревет, встречая блестящего гладиатора, воздевающего окровавленный меч? Кому интересно, что в моих устах: благословление или проклятие? Ни то, и ни другое не изменит настроения толпы. Микроскопические инфузории вроде нас не могут и мечтать повлиять на что-то, остается лишь тихонько копошиться в своем уголке.

С такими невеселыми мыслями я добрался до второй пассажирской палубы и постучал в дверь каюты, где обитали Алиса и Цирцея. Никто не отозвался, но когда я нажал на ручку, дверь безо всякого сопротивления приоткрылась.

Алиса, которая сидела на краю койки и, пригорюнившись, смотрела в иллюминатор, повернула голову мне навстречу.

— Чего тебе? — мрачно спросила она. Странно, это прозвучало совсем не так враждебно, как я ожидал по опыту наших прошлых ссор. По идее, о того, кто сдается первым и приходит извиняться, полагалось бы как следует вытереть ноги, облить его презрением и потыкать носом в грязь, заставив осознать всю бездну своей ничтожности. В голосе же Алисы звучала не столько обида, сколько непонятная усталость и печаль. К чему бы это? Ну, как бы то ни было, извиняться придется мне. Я покаянно склонил голову, и начал.

— Э-э-э… да просто хотел попросить прощения. Конечно, это ты устроила переполох — надо же так ловко часы стряхнуть в кофейник! — но признаю, мое намерение стребовать с тебя сатисфакцию за помощь Маркетте было несправедливым и даже… м-м-м… низменным. А уж то, что я дал волю животным инстинктами и тебя… хммм… потрогал, было и вовсе непростительно. Виноват, нижайше кланяюсь и извиняюсь.

— Вообще-то, ты не с меня, а с Кетти требовал, — недовольно заметила Алиса. — Когда я поняла, что грозит бедняжке, даже сил не стало, чтобы отбиться от этих злодеек. Единственное, что утешало, так это мысль о том, что я заслоняю ее… э-э-э… грудью от твоих похотливых лап.

— Но я совершенно не собирался ее лапать! — виновато возразил я. — Почувствовал, что-то не то… ну, то есть, показалось… что это не она, а ты. И как-то, понимаешь, инстинктивно рука потянулась — проверить. Ну, вроде как… убедиться.

— И убедился? Интересно, ты и взаправду смог бы отличить меня от Кетти… э-э-э… на ощупь?

— Да конечно. У нее размерчик-то побольше… а, прости!.. — я мысленно хлопнул себя по лбу — "молчи, дурак!". Но Алиса, как ни странно, не рассвирепела. Тяжело вздохнув, отвернулась к иллюминатору.

— Чего еще от тебя ожидать? Всегда знала, что ты хам, негодяй и охальник. Даже скучно, ничего нового.

— Ну… прости и за это.

— Ладно, куда же деваться, — она вздохнула, примирительно махнула рукой, и заговорила почти спокойно. — И кстати, помнишь, что у нас сегодня вечером?

— Что именно?

— Концерт и бал, забыл, что ли? Говорили, кстати, представление обещает быть интересным. И в необычной эстетике — чуть ли не вампирской.

В самом деле, за всей этой беготней и нервотрепкой совсем вылетело из головы, что на сегодняшний вечер назначен очередной великосветский раут, куда допущены все, включая и нас — среднеродовитую массовку. Представится шанс благоговейно полюбоваться на позирующих и задирающих носы высших аристократов. Терпеть не могу подобные мероприятия, но сегодня придется пойти и вести себя прилично, чтобы заслужить прощение Алисы. Ей, наоборот, всегда нравилось потолкаться в обществе, посудачить о других и показать себя. Ладно, в этот вечер я буду смирным и послушным — не такая уж большая жертва, если подумать… если только она не вздумает заставить меня вальсировать. Тогда я буду безжалостен — немедленно отдавлю ей ноги.

— Ни в коем случае, помню. Где и когда тебя ждать? Сейчас же наряжаться и краситься будешь часа два?

— Я пойду с девочками, встретимся в зале.

— Понял, — я уже повернулся, чтобы выйти, когда Алиса вскочила и схватила меня за рукав.

— Стоп! — быстро обойдя меня кругом и критически осмотрев, она начала загибать пальцы: — Побриться — да с одеколоном! А еще причесаться, надеть свежую сорочку… и брюки почистить — уже вымазался где-то. И руки помой.

— Руки чистые, у тебя на глазах в спирте возился.

— Еще раз помой. И туфли вычисти. Все понял?

— Так точно!

— Тогда иди, — они пихнула меня в спину и добавила, — и чтобы вел себя прилично на балу. Не смотри на людей букой, а то к тебе иногда подойти страшно. Кажется, что укусишь.

Я хмыкнул и вышел в коридор. Сегодня придется потерпеть. Шагая по пушистым ковровым дорожкам, я вдруг почувствовал, что забыл о чем-то. Ах, да, Алиса так и не узнала, что случилось после того, как она убежала из ресторанного зала… ну и ладно. Какая теперь разница? Вряд ли принцесса еще раз обратится ко мне, когда я дал понять, что больше не собираюсь распространяться о ее драгоценных предках и марать их память сомнительными предположениями. Даже если она и поняла, что я не обманывал, копаться дальше и вытаскивать правду на свет божий будет не в ее интересах. Скорее всего, она решит держаться от меня подальше. Едва ли мне еще раз доведется перемолвиться с ее высочеством хоть словом.

Даже немного жаль. Мне понравилось, как она сразу говорила то, что думала. Пусть разговор наш и не был приятным, я нескоро забуду ее прямой взгляд, решительный, но мелодичный голос — интересно, если принцесса выглядела настолько впечатляющей в гневе, то насколько великолепна она может быть в радости? Я бы много отдал за то, чтобы увидеть на ее губах счастливую улыбку — наверняка она будет столь же искренней. Впрочем, что толку мечтать о несбыточном? Пожалуй, еще будет возможность издалека полюбоваться на нее, пока не завершился небесный вояж. Постойте, а ведь на сегодняшнем балу принцесса тоже непременно появится!..

Удивившись тому, насколько эта мысль подняла настроение, я быстрым шагом, не глядя по сторонам, миновал Хрустальный атриум, заполненный фланирующей толпой, и зашагал в сторону своей каюты.

Принц Яков проводил взглядом удаляющуюся фигуру в серой форме Йеля и незаметно скрипнул зубами. Крылья ноздрей породистого носа задрожали, когда он сделал долгий-долгий вдох. Еще раз. Медленно выдохнуть и глубоко вдохнуть. Досчитать до десяти.

Дыхательная техника помогла немного усмирить поднимающуюся в груди ярость, не дав ей выплеснуться наружу или исказить черты лица, но злость жгла изнутри, словно глоток серной кислоты.

— Как больно видеть ваше высочество таким расстроенным!

Кукольно-нежный голосок, прозвучавший слева, заставил его вернуться к действительности. Бросив взгляд по сторонам, принц поморщился. Личико повисшей на его левом локте графини Джулии Монтенегро выражало живейшее сочувствие. Хлопая огромными голубыми глазами, она продолжала:

— Неужели ее высочество Грегорика совершенно не задумывается о том, что огорчает вас? Ах, я просто не в силах понять ее! Разве можно не замечать, как исстрадалось ваше золотое сердце?!

Искреннее недоумение на лице молодой графини показывало, что у нее и в самом деле не укладывается в голове, как существо женского пола — любое, абсолютно любое! — способно сопротивляться чарам принца Якова дольше тридцати секунд.

— Всем известно, что вы очень заботитесь о младшей сестре, оберегая ее от нападок. Почему же ее высочество не внемлет вашим словам? Как можно забывать об осторожности, общаясь с первым попавшимся незнакомцем?

— Ах, миледи, вы так добры! Но сестрица никогда не отличалась осмотрительностью. Словно живет на другом свете, где вокруг не рыщут беспринципные акулы пера, только и жаждущие опорочить честь фамилии. Ей всегда приходилось объяснять, что общаться с посторонними, по меньшей мере, неразумно, — процедил принц сквозь зубы. — Пожалуй, пришла пора сделать новое внушение. По-семейному.

— Вы так снисходительны к причудам ее высочества, — глубокое контральто, прозвучавшее справа, заставило принца Якова едва заметно поморщиться. — Но я слышала, что она не слишком прислушивается к вашим словам, весьма своенравна и самоуверенна. Может быть, не стоило так баловать сестру? Если она не уважает мнение старшего брата, то кто вообще может быть авторитетом для такой гордячки? — черноволосая красавица, тряхнув крупными кольцами роскошных, иссиня-черных кудрей, холодно, даже чуть презрительно прищурилась. Нетрудно было догадаться, что нынешняя фаворитка принца отнюдь не питает теплых чувств к младшей наследнице титула.

— Не стоит так говорить, София. Дело не в том, что Грегорика плохо воспитана… хотя, безусловно, наши воспитатели были совершенно разными людьми. Она слишком прямодушна, чтобы выжить в мутном болоте политической жизни столицы.

— Неужели? — искривила губы черноволосая красавица.

— Грегорика действительно часто забывает, что принцессе не подобает высказываться столь громко и резко — что бы она ни думала. К несчастью, журналисты уже это заметили и теперь не упускают случая спровоцировать сестрицу, отпуская издевательские комментарии по поводу наших предков. Как только кому-то в Сенате требуется показать, что наследники Тюдоров так и не угомонились, и до сих пор не считают парламентаризм достойным того, чтобы определять судьбу Либерии — этот трюк проделывается вновь и вновь.

— Но это просто глупо. Ради чего делать из себя мишень для бульварных писак? К тому же, бросая тень и на вас, монсир? — саркастически поинтересовалась София.

— Ну-ну, я не назвал бы это глупостью. Скорее — простодушием.

— И чего же она хочет добиться своим простодушием? Доказать, что монархия действительно исчерпала себя? Или в самом деле желает примерить корону на себя… а, может быть, на вас? — ядовито поинтересовалась София.

— Признаюсь, мы действительно несколько раз спорили на эту тему, — вздохнул принц, — Последний раз из-за того нашумевшего случая, когда сыночек спикера нижней палаты после пьяной ссоры застрелил трех человек и потом был признан невиновным. Грегорика метала громы и молнии, доказывая, что при достойном монархе такая пощечина правосудию была бы невозможна. Я согласился, что дедушка Максимилиан или его отец никогда не допустили бы подобного, но не более того. Не стоит видеть в нас заговорщиков-роялистов, милые дамы. Да, коррумпированный сенат не вызывает у меня ничего, кроме презрения, но закон есть закон. Я уважаю конституцию, дарованную моим прадедом, и буду верен ей. Хотя, конечно, сердце каждого истинного Тюдора обливается кровью при виде несправедливостей, чинимых над бывшими подданными, — тяжело вздохнул принц.

— Милая София, мне показалось, что вы все же слишком предубеждены против принцессы, — вдруг вмешалась графиня Монтенегро. Наивно хлопнув глазами, она продолжила, — Если бы она не была сестрой принца, я бы поручилась, что вы видите в ней соперницу!

— Полноте, Джулия! — урезонил ее принц, хотя внимательный взгляд мог бы отметить, как он вздрогнул. — Конечно же, Грегорика не чужая мне, но мы не слишком близки из-за разницы в воспитании. А для того, чтобы составить конкуренцию великолепной Софии Ро´тарь, ей многого не хватает.

Черноволосая красавица промолчала, но в глазах ее словно сверкнула молния отдаленной, но быстро надвигающейся грозы.

Глава вторая

Венский вальс

Парадный зал, занимавший почти половину нижней палубы пассажирской гондолы "Олимпика", сиял великолепием, простираясь в перспективу ярдов на пятьдесят, а поперек — на пятнадцать. Искрящиеся хрусталем люстры бросали яркие блики на бархатные портьеры и драпировки, отражались в высоких зеркалах и полированных панелях модного алюминия. Световой эффект еще больше подчеркивал роскошные наряды собравшейся публики — разноцветные бальные туалеты на девушках-студентках и парадные мундиры юношей-студентов, в отличие от повседневных, украшенные золотом и серебром аксельбантов и позументов.

Впрочем, мой взгляд больше всего притягивали красочные панно, расположенные на потолке зала. Если не ошибаюсь, работа Александера Дейнекена. Нет, я не удивился, увидев его чуть грубоватые, нарочито-примитивные по стилю сюжеты на борту дирижабля. Тут им самое место. В конце концов, едва ли среди современных художников найдется больший романтик авиации. Подняв голову, я залюбовался великолепным овальным потолочным медальоном — там трое загорелых мальчишек неотрывно смотрели с берега вслед улетающему над морем белому гидроплану. Картина должна была бы вызывать совсем иные чувства, но я лишь печально вздохнул. Пусть даже и в небесах, в чреве величественного летающего корабля этот искренний мотив — тяга к странствиям, романтика полета — звучал резким диссонансом. Почему? Нетрудно было догадаться, стоило лишь опустить взгляд. Никому из сотен приглашенных на бал аристократов и в голову не пришло устремить глаза вверх. Да и зачем? Они вполне довольны обществом друг друга.

Досадливо поморщившись в ответ на неуместные, в общем-то, мысли, я осмотрелся. Через широкие створки парадных дверей вливался, обтекая меня, поток разряженных студентов. Оживленные лица, вежливые, хотя и недостаточно искренние приветствия, сверкание бриллиантов на пальцах, шеях, ушах… Наверное, для большинства присутствующих это была привычная атмосфера — но не для меня.

Должен признаться, что практически всегда пренебрегал приглашениями на подобные светские мероприятия, предпочитая им университетскую библиотеку или захламленную, но чрезвычайно уютную мастерскую. Как Алиса ни старалась, ей ни разу не удалось вытащить меня на званый вечер или бал. Правда, неугомонная девица утешилась, догадавшись, что я не испытываю такого предубеждения против кинематографа или театра, и переключив внимание на них. Конечно, если бы я соглашался на каждое приглашение, то у меня не осталось бы времени больше ни на что. Поэтому я держал ее в строгости — но все же пару-тройку раз в месяц мы с ней выбирались куда-нибудь. Впрочем, теперь я готов был поблагодарить рыжую прилипалу. В конце концов, театр или кинематограф — это тоже выход в свет, и постепенно я привык к публике, пусть и гораздо менее притязательной, чем здесь. Зато теперь можно было слегка гордиться тем, что даже этот, без преувеличения ослепительный зал не заставит меня вжимать голову в плечи. Ну, разве что самую малость.

Нарочно выпрямив спину и независимо подняв подбородок, я осмотрелся, всем видом демонстрируя, что великосветское общество мне не впервой. Демонстрация демонстрацией, но неисчислимое множество незнакомых лиц заставляло нервничать. Нет, конечно, я не предполагал, что высокородные аристократы начнут перешептываться, указывая на никому не знакомого очевидного чужака… но все же страстно захотелось поскорее найти Алису. Приняв независимый, устало-скучающий вид под защитой ее и подружек, я скоротаю часок-другой, молча выслушивая их щебет, а потом незаметно улизну.

Увы, этому плану не суждено было сбыться.

Сделав всего пару шагов вперед и безуспешно осматриваясь в поисках Алисы, я вздрогнул, услыхав за спиной полузнакомый голос:

— Вы свободны, господин Немирович?

Обернувшись, я оказался лицом к лицу с той самой принцессой.

Грегорика Тюдор смотрела мне в глаза прямо и решительно, но безо всякой враждебности. Я замешкался, не зная, что ответить, и невольно сглотнул. Общие рассуждения о великолепии и роскошествах, присущих настоящему высшему свету, не смогли подготовить мои глаза к этому зрелищу. Принцесса была ослепительна.

Мне и раньше было известно, что фантазия кутюрье, создающих туалеты для дам высшего света, не имеет границ, но я не слишком интересовался этим вопросом. В принципе, чего тут особенно сложного? Накрутить побольше роскошных шелков и кружев, пышных воланов, шлейф подлиннее — и готово, главное, чтобы носительница умела не наступать себе на подол. Если она хочет выделиться, обставив конкуренток, то прицепить на прическу парусный фрегат полуметровой высоты и двигаться величественно и осторожно. Но я и представить себе не мог, что талантливый модельер может настолько точно и изящно подчеркнуть характер леди, которую снаряжает на бал.

Конечно, на принцессе было именно белоснежное с золотом платье, как ей и приличествовало по статусу. Даже после столь внезапного — пожалуй, даже принудительного — знакомства у меня почему-то сложилось впечатление, что принцесса не станет экспериментировать ни с цветом — сложно было бы ожидать, что она выберет вызывающе алый или похоронно-черный шелк, хотя в зале наблюдались и такие туалеты, видимо, на особах, склонных к эпатажу — ни с длиной. Краем глаза я уже машинально отметил парочку авангардно-коротких композиций, не просто дающих возможность полюбоваться коленками своих хозяек, но заканчивающихся значительно выше.

Бальное платье принцессы выглядело более целомудренно, но было снабжено соблазнительным разрезом спереди, дополненным маскирующими элементами в виде боковых шлейфов из полупрозрачного газа. Правда, у меня создалось впечатление, что его задачей было не столько продемонстрировать безусловно красивые ноги, сколько обеспечить свободу движений — принцесса шагнула навстречу с такой энергией, которая для большинства из присутствующих леди в длинных платьях с волочащимися по полу шлейфами была попросту немыслима. Подчеркнуто-тонкая, гибкая талия прекрасно сочеталась с наброшенной на одно плечо художественной интерпретацией гусарского ментика, придающего принцессе несколько воинственный вид. Образ, дополненный небольшим аксельбантом с канувшим в лету вместе с династией молниевидным знаком императорской гвардии, не был агрессивным или вызывающим, скорее, предостерегал, намекая, что эта девушка способна постоять за себя.

В этот момент я почувствовал, что молчание слишком затянулось. Так, вспомнить бы, о чем она спрашивала?..

— С-свободен?.. — с заминкой отозвался я. — В каком смысле?

Теперь настал черед принцессы удивляться. Озадаченно приподняв бровь, пару секунд она смотрела так, словно вопрос выбил ее из колеи.

— В прямом. Как нетрудно догадаться.

— Но вы же сами видите, ваше… э-э-э, высочество, что на мне нет ни наручников, ни кандалов, — криво усмехнувшись, заметил я. Прозвучало глупо, но нужно же было хоть как-то скрыть замешательство.

Принцесса помолчала еще секунду, критически разглядывая меня. Потом со вздохом поинтересовалась:

— Не понимаю, господин Немирович. Вы хотите меня обидеть или занимаетесь шутовством из общих соображений?

— Скорее второе, — признался я. — Зачем бы мне желать обидеть ваше высочество?

— Счастлива слышать. А я, со своей стороны, просто хотела пригласить вас на танец — только это и означал мой вопрос.

— Теперь понимаю! — я чуть не хлопнул себя по лбу. Вот же идиот!

— Рада, что вы догадались. И?.. — нетерпеливо продолжила принцесса.

— Я бы с радостью, ваше высочество, но как танцор не выдерживаю никакой критики, — помявшись, ответил я. И добавил с надеждой: — Разрешите отказаться?

— Не разрешаю, — отрезала она. — Перестаньте паясничать и идемте.

— Как прикажете, — мне осталось лишь поклониться.

Принцесса повернулась к середине зала, где уже кружились пары, и бросила в мою сторону короткий требовательный взгляд. Локоть словно сам собой выдвинулся в исходную позицию, и ее тонкая рука в перчатке легла мне на предплечье, недвусмысленно подталкивая вперед. Хочешь, не хочешь, пришлось направиться к танцевальной зоне.

Навстречу шагнул юноша, по цветам парадного мундира которого можно было без труда узнать Пембридж. Льстиво улыбаясь, он поклонился, взмахнув завитыми локонами.

— Ваше высочество, вы сегодня еще ослепительнее, чем всегда! Боюсь, упасть к вашим ногам мне не позволят прочие конкуренты, но, хотя бы, в виде крайней милости — разрешите пригласить вас на…

Не скрою, на то, как от удивления вытаращились глаза аристократа, когда он рассмотрел, кого принцесса тащит за собой, было интересно взглянуть. Впрочем, нас почти с самого начала сопровождали перекрестный обстрел взглядов и приглушенное шушуканье. Моя спутница миновала претендента, не удостоив взглядом, лишь небрежно бросив:

— Простите, герцог, я уже обещала этот тур.

Посреди зала как раз завершались последние па предыдущего танца, и я возблагодарил бога за то, что это оказалась удалая мазурка. Следующая мелодия, согласно правилам, будет поспокойнее. Очень удачно, поскольку подпрыгивать и щелкать каблуками в воздухе я смог бы, но вот попадать при этом в такт — едва ли.

Принцесса, не обращая внимания на разряженную толпу, раздающую перед ней, словно под форштевнем ледокола, вывела меня на открытое пространство, где уже выстроились другие пары, остановилась и повернулась лицом ко мне. Оркестр заиграл первые такты Венского вальса, и я облегченно вздохнул — если я что-то и помню с обязательных уроков танцев в гимназии, так это такие простые движения. Как там, кажется: раз-два-три, два-два три, раз-два-три?..

— Боюсь, ваше высочество, вам придется вести, — криво улыбаясь, прошептал я, предлагая ей левую руку. — Совершенно забыл, как это делается.

— Извольте, — кивнула она, уверенно вложила пальцы в перчатке в мою ладонь и требовательно шепнула. — Быстрее.

Деваться было некуда, и мне пришлось положить правую руку под левое плечо принцессы. Пальцы, коснувшись тонкого шелка, заметно задрожали.

Вальс начался, и мы размеренно двинулись по квадрату, в нужные моменты приподнимаясь на носки и поворачиваясь. Как бы я ни вытягивал руки, пытаясь отстраниться, избежать пристального взгляда оказавшихся необычайно близко зеленых глаз принцессы было невозможно. Она заговорила почти сразу же, с тем же серьезным выражением.

— Но я пригласила вас не затем, чтобы блистать танцевальным мастерством. Нам нужно поговорить.

— Полностью в вашем распоряжении. Как я понимаю, сбежать все равно не удастся. "Олимпик" велик, но отступать некуда.

— Оставьте шутки, господин Немирович. Речь о важных делах.

— Весь внимание… ой, простите!

Моя правая туфля — почищенная по приказу Алисы — наступила на носок лакированной туфельки принцессы, и, если бы она не отдернула ногу с похвальной реакцией, случился бы конфуз.

— Ой!.. Право, я не хотел…

— Забудьте.

— Но ведь из-за моей неуклюжести страдает и ваш публичный образ. Не хотелось бы… а, виноват!..

На этот раз я сам споткнулся, и устоять на ногах помог лишь незаметный, но сильный рывок за рукав со стороны партнерши, и то, что я с силой оперся на нее правой рукой, придвинув к себе существенно ближе, чем положено. Испугавшись, я отдернул ладонь, едва не выпустив принцессу из рук.

— Держитесь крепче и не сбивайтесь с ритма, — бросила она, и потянула мою ладонь, ведя за собой. Тонкий шелк белоснежной перчатки скользнул, с прискорбной отчетливостью цепляясь за ороговевшие мозоли. Заметив, как принцесса удивленно взглянула туда, я залился краской.

— Занимаетесь спортом? У тренера, который давал мне уроки тенниса, тоже были жесткие руки. Но до вас ему далеко.

— Нет, ваше высочество, спортивные снаряды ни при чем. Прошу простить, это всего лишь лопата и весло.

— Лопата?..

— Увы. Летом мне опять не удалось отвертеться от раскопа в археологической экспедиции. Отец всякий раз обещает пристроить к топосъемке, но на землекопов хронический дефицит. Да и грести пришлось немало — путь не близкий. А если вспомнить волок с баркасами из Невольничьего озера в Саскачеван… простите, надеюсь, перчатка не порвалась. Но вы что-то хотели сказать?

Принцесса смерила меня непонятным взглядом.

— Да. Вернемся к тому, о чем говорили на балконе. Вы упомянули дневник вашего деда, лейтенанта Гойко Немировича. Я правильно поняла, что он попал к вам вместе с медальоном? Вы говорили, что сумели прочитать первые страницы.

— Совсем немного, увы. Очень хотелось знать, что тогда произошло, но времени было маловато. Кроме того, это оказалось вовсе не так просто — дедушка явно старался писать убористо, что в сочетании с его почерком способно затмить любую криптографию.

— С какого же момента идет хроника событий?

— С начала путешествия… которое потом справедливо называли "Походом слез". Но то, что вас интересует, упомянуто лишь мельком.

— Вот как? — холодно усмехнулась принцесса. — Что же, по вашему мнению, меня может интересовать?

— Уверен, не ошибусь, предположив — то же самое, что и при прошлом разговоре. Взаимоотношения наших предков.

По губам ее высочества скользнула странная, горькая гримаса. Не понял. Что бы это могло означать?

— Дедушка Гойко начал с момента, когда по тревоге поднял своих егерей и примчался в ангар на базе Ванденберг — только тогда он понял, что командиром разведывательного отряда оказался принц Максимилиан. Они виделись всего несколько дней назад в гостях у Виолетты Спенсер и расстались, не слишком довольные друг другом. Точнее, принц ушел, а лейтенант остался…

…Ветер стремительно гнал низкие рваные тучи, и пятна света от мощных прожекторов тревожно метались по ним, скрещиваясь и проваливаясь в широкие разрывы. Луны не было и человеческому глазу с трудом удалось бы различить края облаков, если бы этой ночью подсветка с земли не могла поспорить с чудесами, творившимися на октябрьском небосводе.

Призрачное зарево, совершенно затмившее звезды, переливалось за облаками, подсвечивая их фосфоресцирующими зеленовато-гнилушечными оттенками, заставляя устремленные вверх испуганные лица выглядеть лицами мертвецов. Трепещущие занавесы северного сияния, никогда не виданные на этой широте, беззвучно извивались, и в них чувствовался какой-то странный, гипнотический ритм. Громадные сигарообразные тела трех крейсерских дирижаблей класса "Инвинсибл", пришвартованных к причальным мачтам, слегка подрагивали на ветру.

Заунывный вой сирен, расположенных по периметру летного поля, заставлял пальцы на ногах напряженно поджиматься, а невидимую шерсть на спине вставать дыбом.

— Господин капитан, лейтенант Немирович прибыл для погрузки — доложился я.

— А, егеря, — фуражка командира дирижабля, стоящего у ведущего в гондолу трапа, блеснула тусклым золотом. — Сколько у вас людей?

— Двадцать штыков, господин капитан. С собой два боекомплекта и бивачное снаряжение…

— Хорошо, грузитесь. Потом доложите… а, майор Тюдор-Второй, вон он там, с другими офицерами. Быстрее, старт через пятнадцать минут!

Придерживая тесак, я побежал навстречу торопливо шагающим высоким фигурам. Двое авиаторов в кожаных шлемах с шелковыми шарфами, армейский капитан-артиллерист, офицер с черными петлицами химика и военврач. Впереди — высокий и стройный майор в полевой форме, что-то торопливо листающий в раскрытом планшете. Я мгновенно узнал его, но мой голос не дрогнул, пока я бросал руку к козырьку:

— Господин майор, лейтенант Немирович в ваше распоряжение прибыл.

Принц Максимилиан захлопнул планшет и смерил меня взглядом, в котором отчетливо читалась неприязнь. Нахмурившись, он процедил:

— Хотя мне лишь сейчас довелось узнать о ваших успехах на последних учениях, я не был удивлен. Да, я имею в виду дерзкий рейд вашей разведывательно-диверсионной группы и захват штаба синей стороны. Судя по всему, внезапные нападения и захваты — ваш врожденный талант.

— Это так, господин майор. Должен ли я понимать, что это намек на мои отношения с Виолеттой Спенсер, которые вас не устраивают? Вы хотите обвинить меня в нечестности?

Он опустил глаза и тяжело вздохнул. Помолчал. Потом все же проговорил:

— Нет, лейтенант. Я знаю, что она выбрала вас. И мои чувства здесь не имеют значения. Прошу простить, что дал волю неприязни. Мне не следовало смешивать личные и служебные дела.

— Такое нечасто услышишь от принца, — понизив голос, заметил я. — Но… благодарю вас, ваше высочество.

Максимилиан лишь устало махнул рукой:

— Теперь это все не имеет значения. Продолжайте погрузку, лейтенант Немирович, времени осталось мало…

— Макс! — донесся зычный оклик. В люке возникла еще одна внушительная фигура. Широкие плечи, на которых в отблесках прожекторных лучей вспыхивали аксельбанты мундира гвардейского Его Величества Виндзорского полка, были сгорблены, словно под невидимой тяжестью. Все присутствующие вытянулись и бросили ладони к козырькам фуражек.

— Сир?

Император помолчал, вглядываясь в переливающееся невиданными красками небо из-под нахмуренных бровей, потом обратил мрачный взгляд на сына.

— Долго еще?

— Никак нет, сир. Через десять минут все люди будут на борту. Единственное, мы не успели получить боевую химическую машину…

— Отправляемся. У нас мало времени. Да. Кажется, его уже почти не осталось, хорошо, что ветер западный… — оборвав фразу, император Траян Второй повернулся и исчез в люке.

— Вы хороший рассказчик, господин Немирович, — проговорила Грегорика. Перед глазами все еще, словно живые, двигались громадные сигары воздушных крейсеров, уходящие в ночные облака, подсвеченные сполохами северного сияния.

— Ваше высочество, не говорите так, а то я приму за чистую монету… а, виноват!..

Боже мой, пятый раз! В последний миг она успела выдернуть туфельку из-под ботинка партнера, и тут же, подгоняемая мелодией, силой подняла его руку и закружилась.

— П-простите великодушно, но я предупреждал, что не смог бы зарабатывать на жизнь танцами…

Его рука снова осторожно легла на плечо. Грегорике вдруг пришло в голову, что ей давно не встречались партнеры со столь деликатной хваткой — можно подумать, она хрустальная! Хотя, с другой стороны, руки Золтана Немировича, пусть и неуклюжие, почему-то не оставляли такого впечатления, как после тура с герцогом Стаффордширским, когда страшно хотелось поскорее вымыться. Непривычно жесткие, словно дерево, ладони, покрытые ороговевшими мозолями, которые буквально царапались… удивительно, насколько они живее, естественнее и… ну да, их было намного приятнее касаться, чем тонких и белых, чуть влажных и неуловимо липких пальцев обычных кавалеров.

Грегорика поймала себя на мысли, что впервые за долгое время не жалеет, что в вальсе приходится держаться так близко к партнеру, позволяя прикасаться к себе и вести. В чем же дело? Может быть, в том, что случайно встретился человек, который не вписывается в привычный набор светских лиц? Он совершенно другой, чем мужчины знакомого круга, и говорит так просто… но, если вспомнить их прошлый разговор, отнести его к простакам никак не получалось. Она решительно сказала:

— Неважно. Боюсь, мне придется повториться — нам нужно поговорить… нет, я хочу попросить вас об одолжении.

— Каком же, ваше высочество? Готов на все, чтобы загладить свою вину перед вашими туфельками.

— Не могли бы вы одолжить мне дневник вашего деда? На время. Мне очень важно разобраться, что же тогда происходило… вы даже не представляете, насколько важно.

Он в удивлении поднял брови.

— Если вы просите… конечно. Не уверен, что у кого-то получится разобрать его каракули…впрочем, может быть, вы сможете сделать это лучше меня? Могу я попросить записать расшифровку?

— На… наверное. Благодарю вас, господин Немирович. Я обязательно верну дневник… через некоторое время.

— Думается, дня два-три будет достаточно. Пользуйтесь, если хотите.

— Буду крайне признательна. Не могли бы вы сходить за дневником?

— Хорошо, — покладисто кивнул он. — Когда вам его отдать?

Окинув взглядом разодетую публику, Грегорика понизила голос.

— Позже. Лучше в каком-нибудь более уединенном месте. Не хотелось бы, чтобы на нас глазели. Вы знаете, где находится грузовой трюм?

— Грузовой?.. — его брови опять взлетели вверх. — Вот уж не думал, что кому-то еще из пассажиров интересны такие укромные уголки.

— Мне подсказала горничная.

Да, наверняка Брунгильда уже была там — едва ли она упаковывала парашюты в обычные портпледы, которые посыльные разнесли по каютам. Вернее всего, забирала их из багажного отсека, как раз в том самом трюме. Что же, все складывалось удачно.

— Скажем, если встретиться через полчаса? Правда, бал еще не закончится…

— Я и не планировал задерживаться надолго. Так даже удобнее, меньше лишних глаз.

Ей показалось или на его лице действительно мелькнуло облегчение? Непонятно, почему? Вряд ли он так уж счастлив отдать недочитанный дневник, повествующий о судьбе его пропавшего и всеми забытого деда… или…все совсем не так? Когда Грегорика слушала его разговор с той девушкой в аудитории, Немирович говорил раскованно и свободно, даже колко. На балконе он был насторожен, но в ответ на обвинения — надо признать, не во всем справедливые — отвечал весьма язвительно, даже желчно. Не совсем так, как должен был бы говорить с девушкой, если честно. Заговорив же с ним сейчас, на балу, Грегорика сначала удивилась тому, как скованно и зажато он себя вел. Тем более странным выглядело то, как после неловкого начала беседы он вдруг с такой готовностью рассказал о начале "Похода слез". Может быть, он просто не привык к балам и званым раутам и рад поскорее выбраться? Но тогда его глупая шутка в начале разговора и то, что потом показалось ей очередным ехидным намеком — лишь попытка скрыть нервозность!.. Хм, получается, господин Немирович вовсе не такой уж самоуверенный нахал, каким показался с первого взгляда. Возможно, он оробел, оказавшись на чужой территории? Наверняка, дело именно в этом!

Грегорика с трудом удержалась от смешка. Постойте, но ведь надо этим воспользоваться! Ведь тогда, на балконе, ее ведь удивила еще одна вещь…

— Чудесно. Значит, договорились — через час, в грузовом трюме номер один. И еще, господин Немирович, я не успела спросить в прошлый раз. Описанные в "Белой Птице" события на мосту — та самая пресловутая атака электрических змей — по вашим словам действительно имели место?

— Да, я уже сумел разобрать запись в дневнике, где об этом рассказывалось. Метерлинк подал все в своем фирменном галюциногенно-грибном стиле, но нет сомнений, он использовал как основу реальные события.

— Но вам не пришло в голову задаться вопросом — откуда он мог узнать о них? Не стану хвастаться, но я прочила абсолютно всю историческую литературу и все мемуары, где хоть намеком упоминался "Поход Слез". И там нигде, ни разу не упоминался ни мост, ни электроразряды — совершенно никакой конкретики. Историки понятия не имеют об этом. И вдруг об этом пишет Метерлинк. Разве не странно? Именно поэтому я усомнилась в ваших словах. Ответьте честно, что вы об это думаете. Неужели вас это не удивляет?

Немирович вздохнул и пожал плечами — на удивление широкими и крепкими. Ей приходилось видеть спортсменов и военных — но их мускулы выглядели по-другому. Была какая-то неуловимая разница. Может быть, этот странный студент-механик больше похож на крестьянина или рабочего с фабрики?

— Ничуть не удивляет, ваше высочество.

— Вот как! Историки, академики, перерывшие все архивы, ничего не нашли, прошлое полвека надежно хранит свои тайны, и вдруг какой-то безответственный писака вываливает невероятные подробности в виде фривольного мюзикла?! Как это понимать? Вы, что понятия не имеете о том, как пишется история? Или вам все равно?!.. — она поняла, что снова выходит из себя, и оборвала фразу, лишь возмущенно фыркнув. Но Немирович лишь печально улыбнулся.

— Не все равно, ваше высочество. Но ларчик открывается просто — мне не нужно гадать, откуда Метерлинк-младший взял свою историю. Я это знаю.

— Знаете?..

— Теперь я понял, зачем он в прошлом году обхаживал бабушку Виолетту. Вы, наверное, не помните, но я упоминал о том, что она вращалась в столичных артистических кругах. С Метерлинком-старшим ее связывало что-то вроде дружбы — он приглашал ее на премьеры, они переписывались. Я вспомнил, что бабушка упоминала его непутевого отпрыска. Видимо, они были представлены друг другу.

— Так она его знала? Но что у них могло быть общего? Ведь Метерлинк-младший ненамного старше нас, а ей сейчас…

— Семьдесят три. Так что он не ухаживал за бабушкой, будьте уверены, ваше высочество. Но у нас с ней как-то был разговор. Тогда речь шла не столько о нем, сколько… ну, неважно. Бабушка намекала, что попойки и неутонченные развлечения не доводят до добра…и Жерар зарыл талант в землю. Речь была о том, чтобы я не вздумал следовать дурному примеру — она меня немножко воспитывала в тот момент. И привела пример того, как молодые люди сами себя губят.

— С этим нельзя не согласиться, — заметила принцесса. — То есть вы намекаете, что ваша бабушка все же общалась с ним? Получается, она что-то рассказала?

— Не вижу иного способа, каким Метерлинк-младший мог бы узнать об электрических змеях. Бабушку не отнесешь к сплетницам, она всегда была крайне сдержана в разговорах. Уверен, что вряд ли она рассказала об этом кому-то еще, кто мог передать Жерару. По крайней мере, со мной они не заговаривала о деде Гойко ни разу, хотя мне, как раз, это было бы ужасно интересно. Даже обидно, если честно.

— Но почему так получилось? Я могу понять — Моммзен понятия не имел о том, что сведения о "Походе Слез" попали от моего деда, принца Максимилиана, к кому-то еще. Ему и в голову не пришло обратиться к Виолетте Спенсер за информацией. Но ведь она сама не могла не понимать, какой тайной владеет! И, если, по вашим словам, она хранила ее так долго и строго, не рассказав родному внуку о судьбе своего героически погибшего мужа, для этого должна быть веская причина. Кстати, почему? Не доверяла вам? — это заключение заставило ее окинуть его критическим взглядом. Немировичу, судя по всему, это не понравилось, и он моментально парировал:

— Без труда назову причину, ваше высочество. Наверняка ее попросил об этом принц Максимилиан. Уж он-то обладал всей полнотой информации и прожил гораздо дольше императора Траяна, но — заметьте — тоже не пожелал поделиться. Ни с историками, ни с вами. Неужели он не доверял своей милой внучке?

Наглец! Нахмурившись, она уже приготовилась срезать его, как вдруг…

— Ой!..

Наступив Грегорике на ногу, он в последний момент успел перенести вес на пятку. Но было уже поздно. Пытаясь восстановить равновесия, она качнулась и упала бы — но партнер вовремя поддержал ее, причем без видимого усилия. Она вдруг почувствовала, как напряглись мышцы на его сильной руке. Жесткая ладонь инстинктивно сжала пальцы и тут же виновато расслабилась. Но в это короткое мгновение она ощутила себя словно в тисках. Странное, новое и… ну да, если говорить честно, то — непонятно волнующее чувство. Она никогда не испытывала такого раньше, танцуя с другими мужчинами. Почему?

Немирович тоже сбился с ритма, споткнулся и залился краской.

— П-простите, ваше высочество! Я не нарочно, не сердитесь!..

Он выглядел таким испуганным, что Грегорика не смогла удержаться от улыбки.

— Господин Немирович, я вас прощу, если сдержите обещание насчет дневника.

— Клянусь, ваше высочество! Надеюсь, не отдавил вам ногу?

— Нет. Но вернемся к теме — почему же ваша бабушка, не проронив за пятьдесят лет ни слова, вдруг поведала истину какому-то беспутному юнцу?

— Трудно судить. Возможно, устала, почувствовала, что ей осталось уже не так уж много, и захотела оставить людям… хоть что-то. Хоть какую-то память о дедушке Гойко.

— В таком странном виде? Почему бы не поделиться с более близкими людьми или не написать мемуары?

— Мне в последнее время нечасто удавалось с ней видеться. То колледж, то экспедиции. Даже стало стыдно, я зашел к ней как раз перед этим путешествием и… дальше вы знаете, ваше высочество. А мемуары…может быть, она не хотела говорить напрямую? Лишь в иносказательной форме, — пожал плечами Немирович.

— Не хотите же вы сказать, что ее порадовали мерзкие намеки на… э-э-э… связь между покойным мужем и принцем Максимилианом?

— Меня точно не порадовали. Но бабушка, как мне показалось, отнеслась к ним с юмором. Не исключено, что ей захотелось отвесить оплеуху общественному вкусу. В общем, я не стану гадать о том, что ей двигало. Но, думается, никак по-другому Жерар Метерлинк деталей "Похода Слез" узнать не мог. О, наконец-то!..

За разговором она не заметила, как отзвучали последние такты вальса. Поклонившись друг другу, как полагается, они двинулись в сторону.

Удивительное дело, но к концу мелодии я даже немного забыл пугаться. Скованные мышцы начали действовать свободнее, и я даже почувствовал определенное удовольствие, четко переступая и кружась вместе с принцессой. Она, конечно же, была бесподобна, не чета мне. Даже поглощенная разговором, Грегорика Тюдор танцевала легко, непринужденно и изящно. Ей не помешало даже то, что пришлось направлять неуклюжего партнера, норовящего наступить на ногу. Серебряные туфельки мелькали, словно неуловимые рыбки в прозрачном ручье, а взлетающие от движений стройных ног газовые половинки шлейфа ее платья кружились и взлетали, подобно стрекозиным крылышкам. Если бы я не портил картину, это можно было бы снимать на кинопленку.

Чувствуя, как немного кружится голова, я с трудом сдерживал глупую и совершенно неуместную сейчас счастливую улыбку. Конечно, я не настолько напрягался, чтобы запыхаться, но ноздри непроизвольно раздувались, втягивая воздух, наполненный причудливой смесью запахов. Воск от начищенного паркета, корица из горячего пунша, и, конечно, сотни одорационных композиций, придирчиво подобранных направляющимися на бал светскими красавицами. Но ничто не в силах было забить аромат духов принцессы. Легкий, далеко не такой резкий, как у иных дам, — но необычный и странно-тревожный. Прекрасно понимая, что нужно поскорее восстановить трезвость мышления, я чувствовал, как в первом слое мыслей лихорадочно прокручиваются предположения и гипотезы, объясняющие, зачем принцессе потребовался старый дневник. Во втором же слое замедленно, словно в кино, ползли плавно сменяющие друг друга мысли:

"…Не понимаю… этот запах… крутится в голове, но почему-то не могу вспомнить. Я же знаю, не могу не знать — ведь он так хорошо знаком… Нет, не получается".

Стоило нам сделать несколько шагов в сторону и остановиться у покрытой драпировками стены зала, как рядом соткался стюард в корабельной ливрее. Он с угодливым поклоном протянул поднос, уставленный высокими бокалами, заполненными игристой золотистой влагой. Внезапно ощутив, как пересохло во рту, я уже протянул, было, руку, но понял, что пальцы хватают воздух. Резко отстраненный официант почему-то оказался в стороне, с недоуменной улыбкой на лице и чудом не расплескавшимися напитками, а на его месте словно по мановению волшебной палочки возникла стройная и высокая фигура горничной принцессы. На ее губах не было улыбки. Напротив, холодный взгляд, которым она смерила меня, не сулил ничего доброго. На подносе, который горничная протянула принцессе, умело убрав из зоны моей досягаемости, был лишь один бокал. Принцесса приняла его, поблагодарив рассеянным кивком.

Что бы это значило? Осмотревшись по сторонам, я увидел еще несколько стюардов и стюардесс, ловко маневрирующих среди гостей и снабжающих их напитками. Естественно, все они были из экипажа дирижабля, как обычно — преимущественно смуглые нексиканцы. Мне всегда казалось, что личным слугам даже самых важных господ не место на таких мероприятиях… хотя, может быть, я просто отстал от жизни, и это теперь такая мода?

Как бы то ни было, мне и в голову не пришло жалеть о том, что принцесса прихватила свою служанку — хотя бы потому, что от той трудно было оторвать глаза. Даже в окружении разодетых аристократок горничная нисколько не терялась, напротив, строгий темный наряд, подчеркивающий ее красоту и немаленький рост, смотрелся удивительно выгодно. Короткая пышная юбка из черного шифона с микроскопическим кружевным передничком, лиф, низко открывающий грудь, и чисто символическая наколка прекрасно соответствовали замкнутому и холодно-деловитому выражению лица.

Впрочем, я очень быстро понял, что восхищение было полностью односторонним. Горничная вдруг опустилась на колено перед принцессой и несколькими стремительными движениями смахнула пыль с носка правой туфельки принцессы неизвестно откуда взявшейся бархоткой. Взгляда исподлобья, обращенного на меня, достало бы на то, чтобы заморозить доменную печь.

Выдавив жалкую и неуверенную улыбку, я извиняющимся жестом приложил руку к груди. Своей, конечно же. Но едва ли сердце суровой горничной можно было смягчить таким способом. Выпрямившись и с поклоном отступив, она отвернулась, видимо, более не желая марать свой взор.

Принцесса тем временем пригубила напиток, перевела дыхание и со слабой улыбкой произнесла:

— Благодарю за танец — хотя по правилам это вы должны были так сказать, господин Немирович.

— Виноват, ваше высочество. Просто… немного растерялся. Не каждый вечер доводится танцевать с принцессами.

— Оставьте. Династия Тюдоров давно отказалась от престола. Конечно, сложить с себя ответственность за своих людей — сложнее… но это уже не важно. Да, очень признательна за дневник. Сначала я думала, что придется вас упрашивать, но вы с такой готовностью пошли навстречу…

— Как бы сказать… просто в память о наших предках, которые когда-то действовали сообща, пусть и по необходимости… — тут я замялся.

— …И без особого желания, да? — вздохнула принцесса. — Что же, этого достаточно. Неплохо, что мы смогли найти хоть что-то общее…

— Ваше высочество, я вас настиг!.. — прервал ее высокий, хорошо поставленный тенор. Принцесса оглянулась через плечо и поморщилась. Это был тот самый щеголь, мимо которого мы проскочили в начале.

— А, это вы, Себастьян.

— Именно я! И я не намерен вас просто так отпустить этим вечером — два тура, не меньше!

— Вы ненасытны, герцог, — устало вздохнула она. — Но у меня сегодня нет настроения, извините, конечно…

— Ни за что! — патетически воскликнул он, притопнув лакированной туфлей. — Отговорки не принимаются, ваше высочество! Вы не можете быть настолько жестоки, чтобы нарушить обещание и лишить меня счастья пройти с вами в польке! Подумайте хотя бы о публике!

— При чем тут публика? — удивленно спросила принцесса. Щеголь просиял и поднял палец:

— О-о-о, не притворяйтесь, ваше высочество! Та зажигательная полька Im Krapfenwald'l на прошлогоднем Весеннем балу не только превратила вас в майскую королеву, но и стала своеобразной традицией. Моя тетушка, графиня Де Артуа, говорит, что у нее до сих пор наворачиваются слезы, когда она вспоминает вас в тот день — прекрасную, свежую, энергичную! Знали бы вы, какая жестокая конкуренция идет среди ценителей за право станцевать с вами эту польку! — герцог в страстном порыве упал на колено и схватил руку принцессы, которая вздрогнула и даже чуть отшатнулась от неожиданности.

Краем глаза я заметил, как вдруг синхронно качнулась вперед ее горничная. Это было лишь самое начало, зародыш движения, практически сразу же остановленного, но я удивленно моргнул — мне показалось, что высокая красавица пыталась инстинктивно прикрыть собой госпожу, и лишь с большим трудом, в последний миг успела остановиться. Почти так же, как тогда, на балконе. Это выглядело… да, это выглядело опасно. Не слишком разбираюсь в горничных, но, кажется, бросаться на собеседников хозяйки, даже таких настырных, обычно не входит в их обязанности. Необычно, если не сказать большего. Правда, создавалось впечатление, что никто ничего не заметил. Что же, это не мое дело, в общем-то.

Щеголь, тем временем, продолжал громко упрашивать принцессу, явно работая на публику. Все окружающие действительно повернули головы к нам, с интересом следя за развитием событий.

— Ну же, не отказывайтесь, умоляю! Господа студенты ждут, без вашей польки теперь и бал — не бал!..

Поморщившись, принцесса сдалась. Но перед тем, как уйти, обернулась и, пристально глядя мне в глаза, негромко напомнила:

— Прошу вас, не забудьте о своем обещании. И жаль, что мы не смогли поговорить подольше.

— Не забуду, ваше высочество, — кивнул я, глядя, как гордый победой щеголь уводит ее в сторону танцевального круга. Почему-то стало немного грустно. Вздохнув, я встряхнулся.

Хорошо. Даже было чем гордиться — удалось не опозориться, хотя черт меня возьми, если я ждал такой внезапной атаки. Теперь надо было найти Алису, выполнить долг вежливости — к счастью, она никогда не была так настойчива, чтобы заставить меня танцевать — а потом незаметно улизнуть. Не хотелось бы отвечать на вопросы, ответов на которые я все равно не знаю… погодите, надеюсь, она не успела заметить…

— Золтик!..

А-а-а, черт! Зря надеялся. Смирившись с неизбежным, я повернулся к замершей на месте Алисе, глаза которой в этот момент напоминали плошки.

Если не считать эту деталь, то она выглядела весьма привлекательно. Не отличаясь выдающимися формами, Алиса частенько вздыхала по этому поводу, провожая ревнивыми взглядами более одаренных природой конкуренток, но обладала достаточным здравомыслием, чтобы не пытаться состязаться на чужом поле, обкладываясь подушечками и валиками, как иные светские модницы. Короткое платье приглушенно-оранжевого оттенка подчеркивало ее стройную и гибкую, пусть и несколько мальчишескую фигурку. Бордовые туфельки с пряжками на средневысотном каблучке — вполовину от туфель принцессы и ее статной горничной — свидетельствовали о том, что подруга детства не желает жертвовать удобством в пользу попытки казаться выше. Вот это мне нравилось в Алисе — она всегда оставалась сама собой. Единственное, что я не узнал из ее туалета, так это небольшую брошку из сердолика, скалывающую платье на левом плече. На мрачновато-темном камне был вырезан какой-то рисунок, пересеченный стилизованной молнией. Но, конечно, спросить, что это такое, я не успел.

— Т-т-ты с кем это там танцевал?! — схватив меня за лацканы мундира, страшным шепотом закричала Алиса.

— А чего ты так возбудилась? Принцесса очень просила, не мог же я отказать! — как можно небрежнее сказал я. Да, такой редкий момент стоило просмаковать до дна. Нечасто мне удавалось так полно и безоговорочно восторжествовать над ехидной оппоненткой. Великолепная картина.

Утратив дар речи, она лишь раскрывала и закрывала рот, как карасик. Выглядывающие из-за ее спины подружки синхронно переводили взгляды с меня на Алису, тоже ничего не понимая.

— П-п-просила?.. Тебя принцесса просила с ней потанцевать? — видимо, этот факт никак не мог улечься у нее в голове.

— Что же тут такого? — пожал я плечами. — Слушай, даже обидно немного видеть, как ты поражена. Чего тут необыкновенного? Неужто я — шестиногий хичкоковский мутант, что не могу привлечь к себе внимание девушки? Пусть даже и принцессы. Всего-то раза три на ногу наступил, не думаю, что она осталась мной недовольна.

Алиса закатила глаза с видом, будто собиралась упасть в обморок.

— Вы видимо, не в курсе, Золтан? — покачав головой, сочувственно сказала Маркетта. — Ее высочество Грегорика не ровня нам, простым смертным…

— Я догадался. Но что тут такого невероятного? Пришла ей в голову блажь, разглядела в пыли у своих ног первого попавшегося плебея…

— На вашем месте я бы ценила оказанную честь, — назидательно подняла палец Маркетта. — Ее мать, принцесса Офелия — поистине легендарная личность. Происхождением из фамилии Уилмингтон, железнодорожных магнатов, она оказалась необыкновенно талантливой балериной, писала стихи, дружила со многими писателями и поэтами. Уже в 17 лет танцевала на столичных сценах, похищая сердца направо и налево. Когда ее выдали за принца Ричарда, естественно, пришлось оставить сцену, но она не отказалась от своей страсти — открыла свою школу балета, устраивала камерные представления. В ее столичном доме собирался весь цвет артистического общества, и все лучшие танцоры Либерии считали за честь открыть бал вместе с ней — на обычных приемах никогда не видели столь профессиональных танцев.

— Поистине святая была женщина — ее обожали, — дополнила Цирцея.

— Еще бы, — кивнула Маркетта. — Но, как вы могли слышать, случилось несчастье.

— Нет, не слышал, — покачал я головой. — Честно говоря, не слежу за светской хроникой.

— О, это было десять лет назад. Принцесса Офелия погибла в автокатастрофе — а принц Ричард выжил поистине чудом. Это был большой удар и для Грегорики, и для всех, кто преклонялся перед ее матерью. Был даже создан благотворительный фонд памяти, для поддержки школы ее имени. Маленькая принцесса не последовала по стопам матери — да ей бы никто и не позволил — но у многих танцовщиков, которые уже стали великими, до сих пор на глаза наворачиваются слезы при виде Грегорики. Она так похожа на мать. Поэтому на любом балу у нее нет отбоя от кавалеров — да каких! С ней танцевали Нуриефф, Нижински, Бежар — и все нашли ее необычайно милой девочкой. Конечно, она не профессиональная балерина, но явно унаследовала талант матери.

— Я слышала, что сложилась целая традиция, — снова вставила Цирцея, — гвоздь каждого значительного бала это танец с ее высочеством. И желающих столько, что ей приходится отказывать претендентам.

— Боюсь, она уже жалеет, что стала своеобразной достопримечательностью, — продолжала Маркетта. — Хотя, говоря по совести, танцует ее высочество чудесно, и если партнер ее достоин, это запоминающееся зрелище.

— Не в этот раз. Виноват, — я развел руками. — Меня к достойным танцорам не отнесешь.

— Но как же получилось, что принцесса тебя пригласила? — встряла несколько успокоившаяся Алиса. — Когда вы успели познакомиться?

— Совсем недавно.

— Погоди… — она вдруг хлопнула себя по лбу, — …так это про нее ты говорил тогда, на лекции старика Флобера!..

— А ты мне не поверила, между прочим.

— Но кто же мог представить! Грегорика Тюдор — и Золтан Немирович. Абсурд какой-то!

— Да ладно, чего тут такого. Она всего лишь хотела кое-что узнать. Про моих предков, про генеалогию…

— Зачем?!

— Пойди и спроси ее. Откуда мне-то знать? — соврал я, не моргнув глазом, решив, что не стоит втягивать в эти дела Алису.

Она лишь покачала головой, и повернулась, чтобы проводить глазами принцессу.

— Но чтобы ее высочество Грегорика вместо какого-нибудь высокородного аристократа пригласила на танец тебя… постойте, но разве это не…

Проследив ее взгляд, я увидел, что принцесса и ее кавалер вдруг резко остановились, точно наткнувшись на что-то. Перед ними стоял, не собираясь освобождать дорогу, тот самый красавец в белом с золотом мундире, которого я видел в Хрустальном атриуме. Только сейчас его брови были угрожающе нахмурены, а взгляд холоден. Он что-то негромко проговорил, и я с удивлением заметил, что завладевший рукой принцессы щеголь испуганно попятился.

— Простите, герцог. Но не могли бы вы уступить мне этот танец? — не глядя на Себастьяна, сквозь зубы проговорил Яков. Грегорика бестрепетно встретила его взгляд, и сжала губы — видимо, понимая, что слова здесь тратить бессмысленно. Кудрявый красавчик побледнел, сглотнул, и ответил, пытаясь сохранить лицо:

— Вы злоупотребляете своим положением, ваше высочество. Но я не могу спорить с братом принцессы, чтобы… чтобы не расстроить ее.

Горько искривленный уголок губ Грегорики показал, что она и не рассчитывала на что-то иное: пусть у нее не было сейчас никакого желания общаться с братом, но рассчитывать на помощь со стороны было бы бессмысленно — салонный аристократ совершенно не годился на роль защитника. Она шагнула навстречу принцу, мимо Себастьяна, и резко протянула руку.

— Не будем тратить время.

— Куда-то спешишь? — Яков подчеркнуто-официально поклонился, приняв руку сестры. Два шага — и они оказались на отведенном для танца овале блестящего паркета.

Там было практически пусто — те из гостей, кто танцевал, уже несколько израсходовали первоначальный энтузиазм и утомились. Тем более, что со стороны оркестровых подмостков зазвучали первые такты чувственного танго. Эта горячая южная мелодия уже давно прижилась в Либерии, но все же танго до сих пор танцевали в более непринужденной курортной или ресторанной атмосфере, на солидных официальных приемах до сих пор считая слишком смелым. Вот и сейчас две пары, ожидавшие следующего тура, лишь неловко поулыбались и поспешили очистить площадку. Все взоры обратились к оставшейся там паре.

Без ложной скромности можно было сказать — она выглядела великолепно. Стройная и гибкая принцесса, и принц ей под стать — высокий, с прямой и гордой осанкой — мгновенно притянули взгляды присутствующей публики. Белое с золотом платье Грегорики и такой же мундир принца прекрасно сочетались — да и немудрено, поскольку вышли из рук одного и того же талантливого кутюрье. Еще лучше гармонировал водопад золотых волос принцессы и точно такие же кудри принца.

По первым же па стало понятно — это не обычный танец. Если иногда случается так, что между партнерами словно проскакивают искры замыкающихся электрических полюсов, то принц и принцесса явно несли одноименный заряд. Между ними — словно между двумя минусовыми полюсами магнитов — безошибочно чувствовалось поле отталкивания. Принц с самого начала попытался привлечь партнершу в близкую позицию, но Грегорика решительно уперла ему руку в грудь, отстранив на максимальную дистанцию. Танго позволяло ей не смотреть в глаза кавалера, и резкий поворот ее головы свидетельствовал, что она собирается использовать это преимущество по максимуму.

Яков почувствовал это и, недобро усмехаясь, повел танец. Оба они двигались безупречно, но буквально через несколько секунд стало заметно нечто необычное — у принца не получалось, как того требовало танго, вертеть безвольную партнершу вокруг себя, привлекая и отстраняя по единоличному желанию, полностью подавляя ее волю и подчиняя себе. Грегорика двигалась с грацией профессиональной танцовщицы, но лишь так, как считала нужным, не собираясь подчиняться. Танго превратилось в противостояние, нет — в поединок. Зрители невольно затаили дыхание, такого им еще не доводилось видеть. Но, конечно, они не слышали, о чем говорили принц и принцесса.

Стоя рядом с Алисой, я тоже не мог оторвать глаз от танцующей пары. Ее высочество Грегорика полностью оправдала восхищение, которое сквозило в рассказе Маркетты. Судя по восторженному шепоту и вздохам вокруг, многие девушки из хороших фамилий восхищались принцессой, более того — боготворили ее. Что же, я прекрасно их понимал. Можно было без труда сказать, что в этом зале не нашлось бы другой молодой леди, способной танцевать так грациозно и уверенно. Это действительно было уже на грани профессионального мастерства балерин из солидных столичных трупп. Тем более, сейчас даже я безошибочно чувствовал бьющие через край эмоции принцессы и ее партнера… нет, скорее оппонента. Дерзко выпрямившись, Грегорика бросала ему вызов, совершенно не похожая на томных и покорных воле мужчины танцовщиц, исполняющих классическое танго.

Случайно бросив взгляд правее, я вдруг увидел рядом горничную принцессы, вытянувшуюся в струнку и не отрывающую глаз от хозяйки. Или нет, постойте… от ее партнера? Что за странное выражение? Откуда этот ледяной блеск в прищуренных глазах? Вздрогнув, я потряс головой — заряд концентрированной ненависти чувствовался настолько отчетливо, что я испуганно осмотрелся, ожидая, что окружающие нас гости в ужасе шарахнутся прочь, очищая вокруг горничной безопасное пространство.

Чем же этот импозантный молодой человек в белом мундире мог вызвать такие сильные эмоции? Впрочем, стоит ли ломать голову? Какое отношение ко мне имеет странная горничная или сама принцесса? Что мне до того, с кем она танцует? В любом случае этот блестящий аристократ смотрится рядом с ней неизмеримо выгоднее меня. Легкие, отточенные, артистичные движения — немногим уступающие технике ее высочества. Туфельки принцессы ни разу не подверглись опасности… внезапно поймав его взгляд, я непроизвольно качнулся назад.

Что это было? Зеркальное отражение враждебности горничной принцессы? Нет, золотоволосый красавец смотрел не на нее, а именно на меня, сомнений быть не могло. И это была не холодная застарелая ненависть, которая сквозила в ее пристальном взгляде, а резкая вспышка раздражения и ярости исподлобья — тут же подавленная и скрытая. Но чем я-то мог его-то обидеть? И кто, вообще, это такой? Может быть, просто показалось?

В общем, все свидетельствовало в пользу этой версии — за следующие пару минут партнер принцессы, без напряжения выполнявший чувственные танцевальные па, больше ни разу не удостоил меня вниманием.

Наверное, эти странные события немного натянули нервы — начинает чудиться. Ладно, не стоит беспокоиться из-за того, что ко мне не имеет вообще никакого отношения. Тем более, кажется, что никто них окружающих не заметил ничего подозрительного. Я потряс головой и осмотрелся.

Публика вокруг замерла, словно завороженная. Разодетые барышни, студенты в парадных мундирах, даже два высоких офицера в темно-синих кителях с золотыми крылышками на груди, остановившиеся поодаль. В одном из них, кряжистом пожилом человеке лет шестидесяти с окладистой бородой, я узнал капитана "Олимпика". Второй, несколько моложе и выше него, если не я не ошибался, был старшим помощником. Оба с интересом смотрели в сторону глаз от танцевальной площадки, любуясь экспрессивным танго.

В общем, отличный момент, чтобы потихоньку улизнуть — нельзя забывать о времени. Но не успел я осторожно попятиться, как меня за рукав поймала Алиса.

— И представить себе не могла, что ты так неплохо танцуешь, Золтик. Хотя до принца тебе далеко, конечно.

— Я тут ни при чем, это все она… погоди, какого принца?

— Как какого? Он тут всего один. А-а-а, я забыла, ты принцами не интересуешься! — ехидно усмехнулась она.

Оглянувшись на танцующую пару, я озадаченно почесал в затылке.

— Так это что, принц Яков Тюдор?

— В точку. Восхищена твоей эрудицией.

— Сочиняй. Но зачем это он танцует с сестрой?

— А почему бы им не пройтись вдвоем? Он великолепен, и она красавица, как ни больно мне это признать, — пожала плечами Алиса. — Восхитительная пара. И танцуют чудесно.

— М-м-м, принц?.. — задумался я. — Знаешь, мне показалось…

— Что, опять? — она в притворном ужасе закатила глаза. — За тобой снова кто-то ухаживает? Надеюсь, это не он?!..

— Да ну тебя. Ничего не "опять", — обиженно пробурчал я — Хотя… на этот раз, наверное, действительно показалось.

— Что же показалось-то?

— Ага, теперь тебе вдруг стало интересно.

— Не особенно. Но ты же хотел душу излить, так? Поплачь мне в жилетку.

— Шелк промокнет и обтянет… хммм… если бы было что обтягивать.

Алиса недобро прищурилась.

— Увиливаем, значит? А еще хотим выкопать томагавк войны?

— Да нет, не хочу, — я примирительно помахал в воздухе ладонью. — Это так, по привычке. А показалось, будто принц мной недоволен. Так, понимаешь, пронзил взглядом… неужели ревнует, что я с его сестрицей станцевал?

Алиса выразительно покрутила пальцем у виска.

— Если б он пронзал каждого партнера ее высочества, на месте Франклина дымилась бы гора трупов. Ты же слышал, что Маркетта рассказывала? Уж, если на то пошло, это принцесса могла бы его ревновать — хоть есть за что. Принц слывет изрядным сердцеедом. Впрочем, его трудно обвинять. Разве найдется девушка, что устояла бы? Я бы растаяла от одного его взгляда.

— Хм, пойди, потрись поближе. Вдруг и он тебя пригласит.

— Смеешься? Хотя ведь действительно, принцесса вдруг что-то в тебе нашла… — Алиса задумалась на секунду, потом легкомысленно тряхнула головой. — А, ерунда! Не моя лига, я прекрасно знаю. Давай лучше… — она запнулась.

— Что?

— …Раз ты так здорово умеешь, лучше станцуй со мной.

— Ни за что.

— Это почему? — она обиженно надула губы. — Зазнался, что ли? Я уже не гожусь, подавай одних принцесс?

— Нет. Просто я тебя слишком люблю, чтобы оттоптать твои ножки, — усмехнулся я. — Ее высочество спаслась лишь чудом — и теперь ясно, почему. Но твоя судьба будет незавидна.

— Отвратительный ты все же тип, Золтик, — мрачно заявила Алиса. Кажется, она и в самом деле расстроилась. Я почувствовал себя виноватым.

— Ну ладно, так и быть. Сейчас отлучусь ненадолго, а потом, если уж ты так просишь… но никаких мазурок, умею только вальс.

Алиса, посветлев лицом, кивнула, а я, взглянув на часы, быстро ретировался.

Осторожно выбравшись из толпы, я покинул парадный зал. Нужно сходить за дневником на свою палубу, потом найти тот грузовой трюм, где принцесса назначила встречу. Опаздывать было бы неприлично. Едва ли она придет сама, скорее всего, пошлет горничную… но вдруг? Если честно, я не отказался бы еще раз полюбоваться ей в неформальной обстановке, а не так, как сейчас, когда она выглядела невероятно далекой и отстраненной.

— Что тебе нужно? Неужели не с кем танцевать? — холодно поинтересовалась принцесса.

— Есть. Но разве я не могу пожелать пройти тур со своей единственной сестрой? — с издевательской усмешкой ответил Яков.

— Тебе же известно, что обычно я не хожу на приемы, где появляешься ты. И прекрасно известно — почему.

— Откуда такая враждебность? Я не сделал сегодня ничего, чтобы огорчить тебя. Мне кажется, или ты просто не в настроении?

— Именно. Были другие причины, но к ним добавился еще и ты.

— Больно слышать такие слова, Грегорика. А я ведь избавил тебя от того хлюста. Ты ведь и с ним не хотела танцевать, правда?

— Правда. И могла бы даже поблагодарить, если бы не помнила, что за любую любезность или, не дай бог, одолжение с твоей стороны приходится платить очень дорого.

— Полно, милая моя сестра. Зачем возрождать детские обиды? Так уж сложилась судьба, что нас воспитывали по-разному. Тебе неплохо жилось под дедушкиной опекой, а потом при материнской юбке. Мне же пришлось пройти через заведение для благородных юных джентльменов. Бог мой, ты и представить себе не можешь царящие там нравы, — ненатурально закатив глаза, пожаловался Яков.

— Посочувствовала бы, если б не помнила, как умело ты изводил меня — задолго до школы. Это наводит на мысль, что дело вовсе не в колледже, — едко ответила Грегорика. — Если не ошибаюсь, я уже не раз говорила, что не имею никакого желания общаться с тобой.

— Постой, разве воспитанная молодая леди может говорить так безаппеляционно? В последнее время мне кажется, что дядя Магнус сделал ошибку, оставив преподавателей, которых подобрал для тебя еще дедушка Максимилиан. Какие бы идеи они не вложили в твою умненькую головку, ты должна бы понимать, что в нашей богоспасаемой республике можно говорить публично, а что нет. Или дело все же в характере?

Грегорика резко парировала:

— На твоем месте я бы не начинала о характерах! Пусть меня считают твердолобой монархисткой, зато я не собираюсь лицемерить и подлизываться, как ты! Вспомнить хотя бы то твое интервью "Трибьюн": "Ах, я уверен, что нет формы правления совершеннее парламентской демократии"! Позволь спросить, ты где-то видел у нас демократию?

— Не пытайся меня уязвить — это были лишь тактические маневры. С волками жить, по-волчьи выть, как говорится. Чтобы вернуть былое величие, мало твоих прямодушных и наивных речей, нужно быть реалистом.

— Мне известно, какой ты реалист, — фыркнула Грегорика. — Если думаешь, что монарху дозволено все — лгать, политиканствовать и лицемерить, как нашим нынешним сенаторам — то сильно ошибаешься.

— На то он и властитель, чтобы решать за всех. А уж как он зовется — император, президент или диктатор, неважно.

— Справедливый властитель должен в первую очередь служить народу и защищать его, а не тешить свое раздутое эго.

— Но если ты такая поборница монархии, то и сама могла бы получше выбирать кавалеров. Где ты нашла плебея, с которым так самозабвенно вальсировала пять минут назад? Или честь императорской фамилии для тебя ничего не значит?

— Плебея?! — вспыхнула принцесса. — Кто бы говорил! Да лучше я буду якшаться с плебеями, чем с твоими лизоблюдами! Не говоря уже о том, что он даст тебе сто очков вперед!

— В умении оттаптывать дамам туфельки? Возможно. Но это не тот человек, с которым следовало бы общаться принцессе императорских кровей. Ты красива, умна и вызываешь восхищение. Неужели тебе все равно, с кем свяжут имя Тюдоров злые языки?

— Меня это не волнует. И не твое дело, с кем я общаюсь. Лучше посчитай все юбки, за которыми волочился.

— Позволь напомнить, я старше, и обязан присматривать за тобой, милая сестра.

— Я уже большая девочка, и вполне могу сама выбирать круг знакомств. Не пытайся лезть в мою жизнь.

— Извини, но я не собираюсь спокойно смотреть, как ты падаешь на самое дно. Иначе скоро окажешься в компании пьяных фабричных пролетариев-механиков и землекопов, — процедил Яков.

— Ха, — сверкнув глазами, воскликнула принцесса, — знал бы ты, как точно попал в цель! И клянусь, гораздо приятнее было танцевать с землекопом, чем с тобой!

— Так, может быть, решить это дело немедленно? — зло прищурился принц. — Ради чести фамилии и сестры я не побоюсь прослыть дуэлянтом.

Он на мгновение замер, обозначив угрожающее движение в сторону, где ничего не подозревающий Золтан Немирович разговаривал с несколькими девушками. Но принцесса немедленно, в ритме танго, схватила брата за воротник, повернув обратно.

— Попробуй, если не боишься, что пощечина испортит твою аристократическую бледность!

Принцесса и принц уже давно были настолько поглощены друг другом, что не обращали внимания на то, насколько экспрессивным стало их танго. Партнеры двигались так безоглядно и резко — даже яростно — что в публике повисло неловкое молчание. Когда Грегорика и Яков внезапно остановились, все затаили дыхание, напряженно ожидая развязки.

Последние такты мелодии прозвучали настолько неожиданно, что они оба вздрогнули, будто просыпаясь от сна. Принцесса выпустила воротник мундира принца, а он с заметной задержкой поклонился, с кривой, ненатуральной улыбкой на губах, и, даже не пытаясь проводить даму, обернулся на каблуках и зашагал прочь. Принцесса, упрямо выпрямившись, сделала то же самое.

Оказавшись среди гостей, он осмотрелась и что-то тихо сказала, ожидавшей ее горничной. Та молча поклонилась и исчезла в толпе.

Внимательный взгляд мог бы отметить, что нечто подобное произошло и в другом конце зала, где принц, быстро переговорив, кивком головы отпустил неприметного слугу.

Десять минут спустя я сидел на деревянном ящике в гулком грузовом твиндеке, подбрасывая на ладони тот самый дневник. Горы разнокалиберной тары, ничем не прикрытые металлические переборки, поддерживаемые бимсами и испещренные строчками заклепок, высокий, почти невидимый в полутьме подволок, тусклый свет пыльных плафонов. Почти невозможно было представить, что всего лишь палубой выше царит блеск и роскошь. Впрочем, я не мог сказать, что мне так уж хотелось вернуться на бал — в тишине и одиноком спокойствии есть свои преимущества. Вздохнув, я перевел глаза на дневник.

Он был вовсе не похож на обычный блокнот или переплетенный ежедневник. Дед на первой же странице упомянул, что ему надоело разбирать слипшиеся после бродов и переправ на учениях странички, и он специально заказал в ювелирной мастерской герметичный алюминиевый футляр. Плоская, толщиной примерно в дюйм, длиной в ладонь и шириной в полторы ладони коробочка выглядела довольно удобной. Пара эксцентриков плотно прижимала верхнюю крышку. А если открыть ее, становился виден металлический зажим, удерживающий вместе блок мелко исписанных неразборчивым почерком листков, а по бокам его два длинных алюминиевых же цилиндрика с крышечками сверху — чернильницы. Крышку украшала монограмма GN, вырезанная модным пятьдесят лет назад готическо-модерновым шрифтом. Функциональная и стильная вещь — во вкусе дедушке Гойко не откажешь. Интересно, каким он был — мой дед, который так не увидел своего новорожденного сына, не сумел еще раз обнять молодую красавицу-жену?

Мог ли он представить себе меня? Что бы сказал, если бы смог в какую-то невероятную пространственно-временную лупу увидеть своего незнакомого внука, который спустя полвека с удивлением всматривается в прошлое, тянется мыслью к нему навстречу, пытаясь понять, о чем он думал, что чувствовал тогда? Что почувствовал бы, если бы мы вдруг встретились глазами через бездну невозвратного времени?

Как несправедливо поступила бабушка Виолетта, скрывая от меня, кем на самом деле был Гойко Немирович! Я мог бы гордиться им — героем, сопровождавшим императора Траяна в той страшной, потребовавшей огромного мужества и жертв экспедиции. Мог гордиться родным дедом, спасавшим жизнь императора, говорившим с блестящим принцем Максимилианом, отдавшим свою молодую жизнь ради благородной цели — вернее всего, геройски…

Впрочем, может быть, бабушка была права? В действительности, ничего не зная о деде, я не заработал комплекс неполноценности — ведь мне в жизни не сравняться с ним. Какие могут быть подвиги в наши мирные, сытные и сонные времена? Не то, чтобы я хотел идти вперед сквозь электрические разряды, через пахнущие смертью сумерки убитого континента, и умереть в расцвете лет… о боже!.. Гойко погиб, но бабушка Виолетта, даже убитая горем, с любовью сохранила и ввела в мир его сына… а я… я все испортил.

Что бы ни говорил отец, есть ли на свете какие-то проклятия, которых я не заслужил?.. Насколько честнее, благороднее и храбрее был мой дед, так и оставшийся молодым навечно! Нет, куда там, наверняка я не нашел бы в себе сил взглянуть ему в глаза. Попросту сгорел бы от стыда — да и он не стал бы гордиться таким внуком.

Да, пожалуй, я отдам дневник принцессе с облегчением. Стоит ли вообще надрывать себе сердце ужасами, которыми, без всякого сомнения, переполнены следующие, непрочтенные еще страницы? Я прожил почти двадцать лет, ничего не зная о дедушке, и мог вообще ничего не узнать. Почти уверен, если бы не неожиданное путешествие, бабушка Виолетта так бы и не поделилась со мной этой старой, покрытой пылью и паутиной, никому не нужной, в общем-то, тайной.

Ох, напрасно я задумался об этом.

Звук шагов, гулко отдавшийся под металлическим подволоком трюма, заставил меня встрепенуться, отвлекая от тягостных раздумий.

Увы, это оказался совсем не тот человек, которого я ждал. На фигуре, возникшей в приоткрытом проеме створки сдвижных ворот трюма, было не белое с золотом и даже не униформа горничной, а длинный черный плащ и шляпа с низкими полями. Вылитый Зорро из синематографа. Кто бы это мог быть? На всякий случай я убрал дневник во внутренний карман кителя.

Блеснувшие в прорези шелковой полумаски глаза быстро обежали трюм и остановились на мне. Незнакомец шагнул внутрь, не забыв закатить створку ворот на место, и направился ко мне, неторопливо ступая.

Может быть, камердинер ее высочества? Он был высок и статен, с прекрасной осанкой. В том, как горделиво он вышагивал, мне даже показалось что-то знакомое.

— Вы от принцессы? — спросил я, поднимаясь навстречу. Но человек лишь насмешливо фыркнул.

— О боже, вот это самонадеянность. Принять меня за купидона любви с весточкой от Грегорики — как это мило! Надо будет продать этот сюжет какому-нибудь драматургу, писателю слезных драм.

— Не понял… при чем тут драмы? — с досадой переспросил я, уже догадавшись, что обознался. — Если у вас тоже назначено здесь свидание — тьфу, то есть встреча — извиняюсь, но место занято.

— О, прямо в точку, — усмехнулся незнакомец, — Именно свидание. Именно здесь и сейчас.

— Жаль вас разочаровывать, но…

— Нет-нет, кто здесь говорит о разочаровании! — перебил собеседник, картинно взмахнув рукой так, что пола плаща взметнулась, обнаружив ослепительно белый мундир с золотыми галунами. Постойте, где-то я видел подобный мундир, совсем недавно… — Напротив, я поистине счастлив. Неделя взаперти в тесной каютке, и ровным счетом никаких развлечений; от этого любой полезет на стенку. Поэтому я крайне благодарен за возможность размяться.

Не обращая внимания на озадаченное выражение, с которым я на него воззрился, незнакомец прошелся туда-сюда, деловито совершая вращательные движения плечом. Так делают, когда собираются сыграть в теннис.

— А еще мне нравится пунктуальность. Терпеть не могу дожидаться, — продолжил он все тем же бодрым тоном.

— Слушайте, я же сказал, мне нужно встретиться здесь кое с кем. Будет довольно неловко, если мы будем друг другу мешать.

— Ты мне нисколько не мешаешь, господин Немирович.

— Э-э… откуда вы знаете, как меня зовут? — удивился я.

— Ничего удивительного. Ведь у меня назначена встреча именно с тобой, — усмехнулся он, сверкнув красивыми белыми зубами. И эта усмешка почему-то заставила меня внутренне напрячься.

— Подождите, вы же сказали, что вас прислала не принцесса?

— Ни в коем случае. С чего бы я позволил помыкать собой этой высокомерной шлюшке?

Теперь уже было очевидно, что незнакомец издевается. Высокомерная шлюшка? Это просто оскорбление или что-то более серьезное? Я нахмурился. Он говорил уверенно, словно об общеизвестном факте. Конечно, мне трудно судить, лишь сегодня познакомившись с Грегорикой Тюдор. Понятия не имею, чем она занимается в свободное от поиска старых дневников время. Но здесь что-то не складывалось. Конечно, в первую минуту и я мог бы назвать ее высокомерной — чувствуется, что она гордится своим происхождением. Хотя нет, не совсем так — гордится своими предками, их великими делами во времена Науфрагума. Что говорить, не много найдется в истории монархов, шагающих среди электроразрядов, волоча за собой вериги. Это, скорее, прерогатива святых и мучеников. Более того, пообщавшись с принцессой буквально несколько минут, я уже мог сказать, что настоящего высокомерия в ней не было. Ее высочество даже не сочла зазорным извиниться, когда поняла, что была неправа. Непохоже, чтобы она считала окружающих людьми низшего сорта.

Что же до второго… опять же, в ней не чувствовалось ни грамма порочности или распущенности — какие приходилось замечать в повадках иных студенток нашего Йеля из хороших, казалось бы, семей. Да, в тех, о которых ходили обоснованные слухи. Принцесса обратилась ко мне, пытаясь разузнать, что мне известно про те стародавние дела, и явно нацелилась на дневничок — но даже не попыталась соблазнительно мне улыбнуться. Уверен, я бы не устоял, приди ей в голову такой план — но нет, она вела себя естественно, безо всякого подтекста, не пытаясь использовать свою красоту. Конечно, я ничего не знал о ее личной жизни, и только что слышал, как она популярна в артистически-богемных кругах — а нравы там свободные, как известно — но все равно, мое первое впечатление от принцессы ни капли не соответствовало сказанному. Поэтому я пожал плечами и хмуро заметил:

— Знаете, господин в маске, воспитанный человек не станет так говорить. Сдается мне, вы для того ее и надели, чтобы безнаказанно молоть языком. Обычно такие личности ни черта не знают, а лишь разносят сплетни.

— О, студент вступается за честь дамы и даже огрызается! — хохотнул незнакомец. — Но напрасно. По секрету скажу… — он понизил голос и приложил руку ко рту, — …если б тебе, как мне, довелось хотя бы из-за стенки послушать страстные стоны малышки Грегорики, ты бы тоже не удержался от рукоблудия. Право, жаль, что хозяин такой собственник!

Выходит, я ошибся. Дурной из меня психоаналитик. Впрочем, почему бы принцессе и не иметь возлюбленного? Тем более что обычно под "шлюшкой" все же понимается нечто похуже, чем девушка, у которой есть молодой человек.

— Сочувствую. Но для чего вы мне это рассказываете? И кстати… — я с некоторым трудом вернулся к мысли, с которой незнакомец меня сбил, и уже вполне недружелюбным тоном спросил: — …откуда вы все-таки узнали мое имя? Вам что-то от меня нужно?

— У меня свидание с тобой, Немирович. Защищайся.

Незнакомец одним движением расстегнул застежку у горла, и черный плащ соскользнул с его плеч, а шляпа последовала за ним. По глазам ударила ослепительная белизна. Белоснежный мундир, золото галунов и аксельбантов, светлые кудри…Черт возьми… это… это же!..

Принц Яков широком взмахом руки бросил мне какой-то продолговатый предмет, который скрывал до того под плащом. Машинально поймав его, я уставился на короткую, но тяжелую шпагу с рукоятью без чашки, в темных полированных ножнах.

— Ты этого не заслуживаешь, конечно, но я буду щедр. В конце концов, даже если ты и не выглядишь дворянином, умереть благородной смертью, со шпагой в руке — это стильно. И меня не будет терзать совесть за избиение младенцев. Давай же, вынимай! — подбодрил меня принц, сверкая глазами из прорезей полумаски. Он явно наслаждался ситуацией. Подождите… не хочет ли его высочество меня убить?.. Но за что?!

— Стоп, стоп, стоп!.. — я попятился, подняв руку. — Давайте разберемся, в чем моя вина? Не припомню, чтобы оскорбил вас хоть чем-то!

— Ну-ну, не стоит разыгрывать дурачка, — усмехнулся принц. — Сегодня вечером ты как-то умудрился заставить Грегорику думать только о тебе. Не знаю даже, когда ее в последний раз настолько заинтересовал какой-то мужчина.

— Слушайте, но вы же не будете вызывать на дуэль профессора Флобера, которого она внимательнейшим образом слушала на сегодняшней, вчерашней и позавчерашней лекции! Гораздо дольше, чем меня!

— Можешь удивляться, но за последний год ты первый, кого ее высочество пригласила потанцевать сама. И надо же было оказаться этим счастливцем, удостоившимся царственного внимания, какому-то безродному плебею!

Принц рассчитано-медленным, несколько театральным движением вытащил из ножен свою шпагу — точно такую же. Отбросив загремевшие по палубе ножны, он принял фехтовальную стойку, оставив за спиной створки ворот, единственный возможный путь спасения. Нет, трюм имел и второй выход, но понятно, что вариант с бегством через внешний грузовой пандус с высоты в тысячу метров прельщать не мог.

Несмотря на всю абсурдность обвинений принца, у меня не возникло ощущения, что он шутит. Решив, что сейчас не время акцентировать внимание на оскорблениях, я начал:

— Постойте. Я не планировал ухаживать за принцессой, и все это вышло столь же неожиданно для меня, как и для вас, похоже. Особой вины я не за собой чувствую, но, если вы так расстроены, готов извиниться.

— Нет-нет, словесных извинений недостаточно, — жестоко усмехнулся принц, направляя острие шпаги, которое выглядело отвратительно острым, мне в лицо.

— Значит, вы хотите меня проучить, как полагается, до первой крови?

— Ничуть. Предполагается схватка насмерть.

— Насмерть? Вы с ума сошли! Думаете, это сойдет с рук? Как победитель будет объясняться с командой?!

— А какие объяснения тут могут потребоваться? Взгляни за спину — на эти широкие врата. Врата в дикую, пустынную страну, ммм… если бы меня попросили дать ей название, я нарек бы ее "Страной нераскрытых преступлений". Дирижабль, как и морской лайнер, в этом плане вне конкуренции. Кто-то вдруг выпал за борт по неосторожности — обычное дело.

— Обычное?! Вы говорите, словно профессиональный убийца!

Незнакомец поднял брови.

— Ты мне льстишь. Если тут на борту и есть убийца, то это не я. Будь ты способен представить, сколько глупцов согласно его плану построятся в очередь к Харону непосредственно за тобой, то понял бы, что парочка моих прошлых клиентов совершенно не смотрятся рядом с ними, — он на мгновение задумался, но потом тряхнул головой и шагнул вперед. — Хватит болтовни. Пусть зазвучит сталь.

Что он несет? Какой план? Кто убийца, если не принц? Нет, постойте, самое главное — неужели… это всерьез?

В горле у меня пересохло, в ушах застучала кровь. Пальцы, лежащие на обвитой проволокой рукояти шпаги, явственно дрожали. Постойте. Я… я был не готов. Последний раз брал в руки шпагу года четыре назад — на уроках фехтования в гимназии. Учитель продемонстрировал основы, мы немного попрактиковались, но мне и в голову не приходило, что когда-нибудь придется шпагой защищать свою жизнь. В голове не осталось почти ничего. Но этот хладнокровный безумец действительно убьет меня, это было видно по глазам. Он уверен в себе, и неудивительно — иначе не выбрал бы дуэль на шпагах. Бежать некуда, и значит… значит, остается только драться.

Я тоже вытянул шпагу из ножен — она показалась удивительно тяжелой. Острие, направленное в сторону принца, ходило ходуном, но я стиснул зубы и со свистом втянул воздух, изо всех сил пытаясь успокоиться.

— Вот так-то лучше, — одобрительно кивнул принц. — Если бы ты упал на колени, Немирович, и принялся просить прощения, было бы абсолютно неинтересно. Правда, не думай, что можешь на что-то рассчитывать — шпага не будет работать за тебя. Ну-ка!

Он сделал ленивый выпад — явно не рассчитывая поразить меня. Но мне все равно показалось, что клинок метнулся со скоростью змеиного языка. Единственное, что я сумел сделать — отскочить назад, неловко отмахнувшись своим клинком.

Проклятье! Ведь даже после того, как на экраны вышел фильм по роману Александра Дюма, и все мальчишки свихнулись на деревянных шпагах, я спорил и даже дрался, доказывая, что слово "мушкетер", на самом деле, подразумевает бойца, вооруженного мушкетом, и вовсе не обязательно сводить все к фехтованию. Тогда мне удалось пробить допустимость дистанционного оружия, и стреляющие крыжовником духовые трубки сеяли опустошение в рядах противника. Вот идиот. Лучше бы лишний раз потренировался орудовать шпагой!

Парировать мне не удалось, и принц довольно усмехнулся. Судя по всему, он-то как раз прекрасно владел клинком, и теперь просто забавлялся, издеваясь над неуклюжим и напуганным противником.

Пристально глядя мне в глаза, он наступал, делая короткие выпады. Во второй раз я, продолжая пятиться, сумел отбить укол. Сталь взвизгнула по стали — и в этом звуке не оказалось абсолютно ничего мушкетерско-романтичного — лишь режущий уши немузыкальный лязг. Гораздо хуже, чем звонкий удар молотка по наковальне.

— Браво! — подбодрил меня принц. — Еще годик занятий, и начало бы получаться. Боюсь только, времени у тебя не будет. Так, теперь урок номер два…

Оставив уколы, он перешел к размашистым рубящим ударам — клинки парных шпаг были несколько короче обычных, но все равно резали воздух с резким отчетливым свистом. Испуганно шарахнувшись вправо, я зацепился ногой за ящик и чуть не упал. В тот же самый миг скулу чуть ниже левого глаза обожгло болью.

— Твою мать!..

Выругавшись от неожиданности, я рванул верхний ящик в стопке, свалив его между нами, и сумел разорвать дистанцию. Пальцы левой руки, которой я ощупал лицо, стали красными — видимо, он задел меня самым кончиком шпаги. Еще немного — и снес бы голову. Проклятье! Я даже не знаю названия приемов, которыми этот безумец собирается отправить меня на тот свет!

Единственная возможностью спастись — попробовать прорваться к двери в коридор. Бегаю я быстро, и он не догонит меня до момента, как я окажусь среди других людей.

Но принц прекрасно понимал это — с жестокой усмешкой на губах он легко перепрыгнул через упавший ящик и погнал меня дальше по узкому проходу. Оглядываться было некогда, но я буквально чувствовал спиной, что широкие створки внешнего люка становились все ближе. В отчаянии озираясь по сторонам, я вдруг на мгновение замер, вытаращив глаза.

Принц нахмурился, не понимая в чем дело, потом тоже бросил взгляд в узкий промежуток между стопками ящиков, и досадливо присвистнул.

— Кто бы мог подумать! А я так надеялся, что обойдется без лишних свидетелей.

Там, совершенно незаметная среди груд багажа, удобно устроившись на фанерной коробке с почтовыми печатями, сидела темноволосая девушка в очках и форме колледжа Китон. На голове ее виднелись небольшие наушники с чашечками из черного эбонита и резины, а провод от них тянулся к странному, подмигивающему электронными лампами аппарату, спрятанному в более крупном ящике. Крышка ящика стояла чуть в стороне. В тот момент, когда мы выскочили из-за угла, девушка подкручивала какой-то верньер, но теперь ее рука замерла. Она вздрогнула и уставилась на нас снизу вверх, испуганно приоткрыв рот. Погодите… погодите… мои глаза вытаращились бы еще сильнее, если бы это было возможно. Я узнал ее — это была та самая отличница, которой Алиса помогла вылить на себя злополучный кофейник. Что же она тут делает?

Забыв на время про меня, принц неодобрительно рассмотрел очкастую студентку, и досадливо поморщился.

— Весьма прискорбно. Весьма.

Я почувствовал, как по позвоночнику прошлись ледяные когти. Неужели он собирается…

Повернувшись ко мне, принц укоризненно покачал головой.

— Конечно, люк широк и никто ничего не узнает, но для такой милашки могло бы найтись гораздо лучшее применение. Это твоя вина, Немирович, запомни.

Он подбросил шпагу и ловко поймал, но совершенно нетипичным обратным хватом. Теперь острие, на котором темнели капли моей крови, хищно нацелилось вниз, подобно копью — точно между грудей студентки, которая смотрела на нас непонимающим взглядом.

В это было совершенно невозможно поверить, но принц собирался вот так — просто и без колебаний — убить совершенно невинную и постороннюю девушку. Лишь за то, что она оказалась невольной свидетельницей дуэли. Впрочем, он уже не притворялся хладнокровным. Мысль о предстоящем убийстве заставила на бледных щеках ниже шелковой маски разгореться алые пятна лихорадочного румянца, а губы непроизвольно раздвинулись, показав острые белоснежные зубы.

Совершенно не думая, что делаю, я прыгнул вперед и изо всех сил взмахнул шпагой снизу вверх. Резкий металлический удар, выбивший настоящие искры — и принц качнулся назад. Ему пришлось отступить на шаг, чтобы не упасть. Улучив мгновение, я схватил девушку за руку и одним рывком сорвал с места. Наушники свалились с головы, и она с испуганным взвизгом налетела на меня так, что тяжелая, хотя и немного растрепанная каштановая коса шлепнула меня по щеке.

— Назад! Он хочет вас убить, бегите!.. — выдохнул я. Но в увеличенных круглыми очками карих глазах плескалось лишь недоумение и страх. Девушка стояла, держась за мою руку, и не двигалась с места. Повернувшись к принцу правым боком, я резко оттолкнул ее левой рукой дальше по проходу.

Увы, у нас за спиной оказалась лишь площадка перед внешним люком, относительно свободная от ящиков. До спасительной двери в коридор отсюда было ярдов десять — как до Луны.

Принц, лицо которого исказилось злобной гримасой, стремительно атаковал меня. Студентка с испуганным восклицанием попятилась, и прижалась спиной к переборке. Судя по всему, противнику надоело играть, и я лишь чудом уклонился от мощного рубящего удара справа. Такое же чудо помогло отбить быстрый укол снизу, который последовал за ним, но что произошло дальше, я просто не успел понять.

Что-то лязгнуло, и мою кисть вдруг провернуло и скрутило. Ухватистая рукоять шпаги мгновенно вывернулась из руки, и оружие улетело прочь, загремев по палубе в проходе позади принца. В следующее мгновение мощный удар в левую часть груди заставил меня отлететь назад.

Голова закружилась, кровь отлила от щек, на лбу высыпал крупный холодный пот. Я хватал воздух широко раскрытым ртом, но боль в груди не давала вдохнуть.

Это же… точно в сердце. Я… убит?..

Не осмеливаясь взглянуть на место, где меня пронзил безжалостный клинок, я приложил ладонь к груди. Странно, на этот раз крови не было. Она вся… там? Внутреннее кровоизлияние? Но почему я не падаю, а продолжаю стоять на ногах?

Обезоруживший меня принц с удивлением взглянул на острие своей шпаги, потом недобро прищурился и заметил с укоризненной издевкой:

— Жульничаем? Настоящие фехтовальщики так не поступают.

— Не напрашивался в фехтовальщики… — прохрипел я, ощупывая длинный порез на мундирном сукне… и плоскую твердую пластину под ним. Это же дневник! Дневник, который я сунул во внутренний карман мундира и забыл о нем — именно он спас мне жизнь. Если бы не алюминиевая крышка, закаленное острие легко прошло бы через ткань, кожу и мышцы, скользнуло бы между ребер, найдя испуганно колотящее сердце.

— Твое право, — пожал плечами Яков. Кажется, он несколько остыл и не собирался торопиться. Во взгляде, устремленном через мое плечо на очкастую студентку, мне почудилась тень сожаления. Может быть, он все же проявит милосердие?

— Слушайте… отпустите хотя бы девушку, — с трудом разжав стиснутые зубы, выдавил я. — Она же совершенно ни при чем.

— А что делать? Но соглашусь, насаживать девочек на иголки — дурной тон. Хотя… неплохая бы получилась коллекция бабочек… — принц задумался на мгновение, и взмахнул рукой. — Так и быть, отпускаю.

— Правда? — с надеждой спросил я. Студентка, стиснувшая руки на груди, радостно встрепенулась.

— Даю слово, — неприятно усмехнулся принц. Постойте, я уже видел эту усмешку… — Сдвиньте люк, мадемуазель. За ним — ваша свобода. Я милостив, не правда ли? И щедр настолько, что отпущу вместе с вами и Немировича. Наверняка он теперь гораздо лучше понимает значение слов: "Благими намерениями вымощена дорога в ад".

— Мерзавец, — бросил я, услышав, как за спиной поперхнулась темноволосая студентка. Судя по круглым очкам и устремленному внутрь себя, словно не от мира сего, взгляду, последние минуты жизни мне придется коротать в обнимку с отличницей. Странно, почему она не падает в обморок? Или просто до сих пор не верит в то, что с нами происходит? Что это не игра, а всерьез?

Принц не дал много времени на раздумья.

— Выбирайте скорее. Со своей стороны я, безусловно, рекомендую свободный полет. По сравнению с наточенным железом, потоками крови, как на скотобойне, прыжок будет выглядеть неизмеримо изящнее, благороднее и романтичнее. Особенно, если вы возьметесь за руки, чтобы поддержать друг друга. Боже мой, соглашайтесь скорее! Другого такого шанса уже не будет.

Может быть, он и прав. Я безоружен, бежать некуда, сопротивляться бессмысленно…

Кажется, так думал не я один — за спиной раздался лязг металлической задвижки. Оглянувшись, я увидел как отличница, словно завороженная, откатывает сдвижную створку внешнего люка. Взвыл холодный вихрь, ворвавшийся ветер взъерошил волосы и взметнул подол помятой и измазанной чем-то вроде графитовой смазки юбки, продемонстрировав не слишком длинные, но симпатичные ноги. Черт, о чем я только думаю в такой момент…

— Н-наверное… это и есть искупление?.. — пробормотав непонятные слова, девушка замерла на несколько секунд, отрешенно глядя в струящуюся за бортом темную пропасть, потом подняла на меня полные слез глаза. — В-вы позволите, в-взять вас за руку, господин э-э-э?..

— Немирович, — машинально ответил я. — Конечно. Вот.

Дрожащие мягкие пальцы легли мне на ладонь.

— Б-благодарю вас. Одной… одной слишком страшно, — ее голос почти потерялся в гуле винтов за бортом.

— Браво! — Сунув шпагу под мышку, принц похлопал в ладони. — Вы выбрали правильно, мадемуазель. Ну-с, не стоит тянуть. Лететь не так уж долго, и все кончится мгновенно. Немирович, проводи мадемуазель, тебе ведь не впервой.

— Еще чего, — яростно бросил я, и толчком ноги загнал катающуюся на роликах створку на место. Гул моторов и свист ветра отрезало, как ножом. Обернувшись к девушке, я продолжил: — Не стоит облегчать ему жизнь. Пусть хотя бы испачкает кровью свой белоснежный мундирчик, когда будет тащить мой труп до люка.

Она не ответила, но устремленные на меня большие карие глаза вдруг расширились, словно на нее снизошло какое-то озарение. Но отвлекаться было некогда — мучитель презрительно усмехнулся:

— Смело. Но неразумно. Твоя смерть будет совсем не такой легкой и безболезненной, как могла бы.

Конечно. Уж что-что, а это я прекрасно понимал. И меня мутило от одной мысли о том, что будет дальше. Но все же… сдаться, покончить с собой по одному слову глумящегося убийцы? Нет. Что-то во мне не могло смириться, чем бы это ни кончилось.

Хотя, если бы я был один… я мысленно возблагодарил Господа за то, что трусить и униженно молить о пощаде на глазах у девушки было попросту неприлично.

Честно говоря, она тоже заслуживала восхищения — ни паники, ни соплей, ни обмороков. Редкостное присутствие духа. Хотя к чему была та странная фраз про искупление? Что она вообще здесь делала? Жаль, что нет времени спросить.

Поразившись, с какой скоростью в голове прокрутились эти мысли, я шагнул вперед, прикрывая девушку своим телом. Так гораздо лучше — она не могла увидеть меловой бледности и бисеринок пота или услышать стук моих зубов.

Что же делать? Броситься на него? Шансов практически нет, но больше ничего в голову не приходило.

Принц, точно услышав мои мысли, нацелил шпагу мне в грудь, в сторону от того места, где находился дневник.

— Итак, пора заканчивать. По-хорошему или по-плохому… — и в этот момент шаги за спиной заставили его резко повернуться.

Отступая от двери в коридор по проходу между стопок ящиков, мы оказались за углом, ближе к внешней стенке гондолы, поэтому высокая девушка появилась позади принца совершенно внезапно. Молча сделав два стремительных шага, она подхватила с пола мою улетевшую шпагу и выпрямилась, пристально глядя на принца.

Тот прошипел сквозь зубы:

— Проклятье! Какой-то званый вечер сегодня. Ты еще откуда?

Круг света от пыльного плафона под подволоком упал на лицо новоприбывшей, и я ахнул.

Это была та самая суровая горничная принцессы. Она и раньше выглядела неприветливо, но теперь… теперь при одном взгляде на ее застывшее лицо по коже продирал мороз. Сузившиеся глаза впились в принца ледяными иголками, и в них без труда читалась нескрываемая ненависть.

— Постой, я тебя помню!.. — вдруг сказал принц. — Ты служанка Грегорики! Да — тогда, в замке Тоттенхэм…

Вместо ответа горничная вытянула руку вперед, и острое жало шпаги замерло прямо против глаз принца.

— Вызываешь на дуэль? — издевательски скривился он. — Может быть, лучше сразимся на чем-нибудь более привычном? На скалках или на щетках? Если хочешь спрятать этого хиляка под юбку, потребуется одолеть меня, а это не так-то просто.

— Осторожно, он здорово владеет шпагой! — прерывающимся голосом предупредил я.

Непонятно, на что рассчитывала эта странная горничная? На то, что слетевший с катушек принц образумится и сведет все к шутке, я бы не стал надеяться. Вероятнее всего, он просто убьет и вторую свидетельницу — кто узнает, сколько мертвых тел отправилось в последний полет из раскрытого трюмного люка? Горничная наверняка лучше знает принца — родного брата своей госпожи — она должна понимать, как он опасен. Видимо, принцесса отправила ее, чтобы забрать у меня дневник, горничная услышала голоса и подошла поближе, чтобы узнать, кто здесь шумит. Но почему она, вместо того, чтобы поднять тревогу и позвать кого-то из членов экипажа "Олимпика" — хотя они наверняка не успели бы спасти нас с очкастой отличницей — зачем она схватила шпагу, словно собирается сразиться с принцем? Нет, конечно, рослая девушка выглядела весьма спортивной, даже сильной, но куда же ей справиться с вооруженным безумцем? Что заставило ее выйти? Неужели она готова пожертвовать собственной жизнью по приказу принцессы? Зачем? Ведь принц пытался убить не ее, а меня — того, на кого она полчаса назад глядела, как на навозного жука, было бы только логично, если бы она поаплодировала брату своей госпожи, взявшему труд избавить ее от досадной помехи. И вот она рискует жизнью, чтобы прикрыть меня и незнакомую студентку. Не понимаю…

Путаясь в догадках, я, тем не менее, отчетливо понимал, что другого шанса на спасение не будет. Пока горничная отвлекла внимание принца, нужно напасть на него, иначе он убьет сначала ее, а потом и нас. Оружия у меня не осталось, но если я сумею схватить его…

Но едва я сделал движение вперед, чтобы броситься на повернувшегося спиной противника, трюм огласил пронзительный металлический звон.

Горничная и принц одновременно шагнули вперед и атаковали со скоростью, практически неразличимой для нетренированного взгляда. Я увидел лишь резкие движения рук и ослепительные в полутьме искры от соударяющихся клинков.

Невероятно. Горничная, которую я принял за ненормальную, оказалась фехтовальщицей классом не хуже — если не лучше! — принца. Шпага в ее руке мелькала так стремительно, что размазывалась в воздухе.

Судя по всему, принц сразу понял, что имеет дело не с обычной служанкой, и атаковал без прохладцы, как меня, а агрессивно и зло. Но его напор разбился, как волна о скалу. Горничная молниеносно парировала два начальных выпада и атаковала сама, заставив противника отступить сначала на полшага, потом еще на шаг. Теперь оборонялся сам принц, яростно скрипя зубами. Ему не помогало даже то, что он был выше ростом, и более длинная рука.

— Черт бы драл старика Магнуса!.. На какой грядке он выращивает таких, как ты?! — выкрикнул он, злобно ощерившись и продолжая отступать. Потом на его лице возникло странное выражение осознания. — Неужели… он узнал про наш план? Или… постой, это работа старшего помощника? Он догадался, что задумал Яков, и хочет нам помешать?!..

"Яков"?.. О ком он говорит? Разве на борту есть еще один Яков? И о каком старшем помощнике речь?

Горничная на мгновение помедлила с ударом. Потом жестоко усмехнулась и бросила.

— Идиоты. Он видит вас насквозь. План раскрыт.

Принц скрипнул зубами.

— Дьявол, я же говорил ему, что нельзя доверять трансильванцам. Если обо всем узнают агенты Сената, нам конец… но сначала конец тебе!!!

Принц вложил в удар всю силу и ярость, пытаясь достать девушку, но она мгновенно отразила удар, не подавшись назад ни на пядь.

— Тварь! Надо было тебя тогда же прикончить, я же предлагал!.. Что ты знаешь, сука, признавайся?! Кто нас выдал?!..

— Ты сам.

— Что-о-о-о?!

Принц захлебнулся слюной от бешенства.

— Врешь, врешь, врешь!!! Ты уже знала!.. Кто?!.. Кто предатель?!..

Горничная не снизошла до ответа — не дрогнув застывшим и холодным, точно фарфоровая маска, лицом, она делала выпад за выпадом, лишь наращивая темп. О том, что это не боевой автомат, а живая девушка, напоминало лишь учащенное дыхание и прилипшая к щеке выбившаяся прядка светлых, странно белесых волос.

Теперь на искаженном, неузнаваемом лице принца мелькнул ужас. Кажется, он понял, что перевес не на его стороне. Его движения становились все более неловкими, он начал выдыхаться. Пятясь, он затравленно озирался, словно ища путь к отступлению… и напрасно. Заметив колебания противника, горничная молниеносным ударом отбила вверх его шпагу и сделала длинный выпад.

В гулком трюме мгновенно повисла тишина. Звон и свист клинков, топот, тяжелое дыхание и шорох одежды словно отрезало, и я отчетливо услышал, как судорожно втянула воздух темноволосая отличница, наблюдавшая за схваткой из-за моего плеча.

Звякнула о палубу выпущенная из ослабшей руки шпага. Принц, постояв неподвижно пару мгновений, покачнулся и опустил голову, точно рассматривая что-то у себя под ногами. Не знаю, куда он смотрел на самом деле, потому что мой взгляд был прикован к остро поблескивающему клинку горничной, который вонзился в его грудь не менее чем наполовину. На белой ткани мундира начало расползаться темное пятно.

Принц жутко закашлялся, изо рта его брызнула кровь. Ноги ослабли, и он начал валиться вперед. Но победительница плавно и сильно повела шпагу в сторону, так, что тело принца ударилось о переборку рядом с внешним люком. Здесь горничная выдернула окровавленный клинок, позволив принцу мешком упасть на палубу.

Его мышцы напряглись, пытаясь удержать тело в сидячем положении, но члены уже не слушались. Мучительно захрипев пробитым легким, принц свалился набок и несколько раз спазматически дернул ногой, всякий раз слабее и слабее. Скрюченные пальцы проскребли по палубе — и замерли.

С полминуты я не в силах был пошевелить даже пальцем. Словно пригвожденный к месту, не отрывая взгляда от мертвого тела, я не знал, что делать — в голове царил полный хаос.

Мне случалось раньше видеть, как погибают люди — вспомнить хотя бы, как плот налетел на гранитный зуб в пороге на Юконе, и в кипящей от пены воде в мясорубке ломающихся бревен никто не уцелел. Но убийство, совершенное прямо на глазах — это совсем другое дело.

— Разве… обязательно было убивать его? — выдавил я, обернувшись к горничной. — Почему не… не обезоружить? Ну, как он меня?..

Она смерила меня мрачным взглядом, но, тем не менее, снизошла до ответа.

— Проходит только с новичками.

— Но… убийство — за это ведь не погладят по головке.

Она лишь молча пожала плечами. Наклонилась и деловито вытерла окровавленный клинок о полу белоснежного мундира. Потом подобрала брошенные ножны от шпаги принца, и вложила клинок.

— Конечно, я… то есть мы оба вам обязаны по гроб жизни. Если бы не вы, он убил бы нас. До сих пор не понимаю, что ему ударило в голову. Но он был настроен совершенно серьезно… — продолжал я, чувствуя, как запоздалый ужас заставляет слабеть ноги. — Но все же — убить принца… наследника императорской, пусть и неправящей династии… вы понимаете, что натворили? Какое это будет потрясение для всех… а для его сестры?! Вы что, с ума сошли?..

— Нет, — лаконично ответила она.

— Как же "нет"!.. Это же убийство, уголовное преступление! И с отягчающими обстоятельствами, если только нам не удастся убедить присяжных, что это самооборона! Но ведь почти наверняка пойдет речь о дуэли, и клянусь, всех собак повесят на меня. Кто поверит, что принца заколола служанка?!

— Это не принц.

— Что?!

Вместо ответа горничная протянула руку и дернула — роскошные золотые кудри принца остались у нее в руке. Голова лежащего у ее ног человека была коротко стрижена, но сомнений быть не могло — он был брюнетом, а не блондином.

…Парик? Но зачем?

Сорвав и маску, горничная выпрямилась. На лице ее явно читалось презрение.

— Клеврет.

— Вы… вы его знаете… знали?

Она помолчала, и лишь после долгой паузы задумчиво проговорила себе под нос, не отрывая взгляда от мертвеца.

— Да. Он стоял у двери в спальню.

У какой двери? Какой спальни?

— Жаль, что лишь двойник, — закончила горничная, явно отвечая на какие-то свои мысли. То, что она сделала дальше, снова повергло нас с очкастой отличницей в ступор.

Горничная осмотрелась, шагнула в сторону и сдвинула створку внешнего люка. В трюм снова ворвался буйный ветер, заставив ее стянутые в длинный хвост волосы взметнуться, подобно белым крыльям на шлеме валькирии, проносящейся над полем кровавой брани. Ухватив труп за воротник, она без труда подтащила его к обрезу люка и буднично, словно делала это каждый день после завтрака, перевалила наружу. Тело беззвучно кануло в темноту, покорное гравитации и воле победительницы. Проводив его взглядом, валькирия захлопнула люк, и с тем же ледяным выражением на лице обернулась к нам.

Похолодев, слыша, как отчетливо стучат зубы темноволосой отличницы, бессознательно вцепившейся в мой рукав, я уже видел, как валькирия так же деловито отправляет в Вальхаллу и меня — вдогонку.

Хотя… на самом деле думать так попросту несправедливо. Эта Снежная Королева только что спасла мне жизнь. Не появись она, не возьми в руки шпагу, не рискуй она собственной жизнью в бою с опытным фехтовальщиком — сейчас именно мое тело отправилось бы вниз, чтобы разбиться вдрызг в дебрях мертвого материка. И она явно больше меня знает об этой безумной истории.

— Значит, подручный принца?.. — выдавил я, стараясь, чтобы губы не дрожали слишком сильно. — …П-получается, это принц Яков приказал ему убить меня? В самом деле, он ведь упоминал хозяина — тогда я не понял, что он имеет в виду…

Горничная молча кивнула, небрежным движением отбросив за плечо растрепавшиеся пряди белых волос. Коротко глянула на меня, потом уставилась на темноволосую отличницу, спрятавшуюся за моей спиной. Та испуганно поерзала, выпустила мой рукав и неловко поклонилась.

— С-с-спасибо вам… госпожа э-э-э…

Горничная, судя по всему, не собиралась представляться. Обернувшись ко мне, резко спросила:

— Зачем она здесь? Мало каюты?

Не понял.

Что она имеет в виду? Какой каюты? Для чего мало?

Так, погодите… а-а-а! Наверняка решила, что я прихватил с собой подругу, чтобы не терять времени даром — пообниматься или что-то такое.

Вот черт, как ей объяснить, что я ни капли не донжуан, и довольно редко лапаю девушек? Непростая задача, если вспомнить, как проходило наше первое знакомство.

Кисло усмехнувшись, я ответил:

— Я пришел один и ждал вас. С ней мы встретились случайно, когда при… то есть, двойник на меня напал. Кстати, а что же вы там, между ящиков, делали, госпожа… э-э-э?..

— Го´спич, — торопливо ответила отличница, нервно пощипывая кончик косы. — Я… я просто… увлекаюсь радиосвязью. Мне очень хотелось подтвердить одну гипотезу…

— Какую? — с интересом спросил я.

— Э-э-э… о возможности межконтинентальной метеорной связи. Понимаете, есть предположение, что радиоволны могут отражаться от следов сгорающих в атмосфере метеоров и распространяться на очень большие расстояния. Кроме того, теоретически, если подобрать правильный диапазон и модуляцию есть возможность получить аналогичный эффект при отражении от зон полярных сияний…

— Ого! Как интересно. Я и не слышал об этом. Получается, это еще эффективнее тропосферной связи?

Отличница вздрогнула и сбивчиво пробормотала:

— Тропосферной?.. Тропосферная связь, это немного другой принцип… это… это не доказано, конечно, поэтому я и хотела… хотела провести несколько сеансов на прием, и на передачу…

— А какие у вас радиоволны, короткие или средние? Передатчик довольно мощный, судя по виду. И где же антенна? Кстати, а почему вы тут прятались? Разве это нельзя было сделать официально?

Судя по бледности и выступившей на лбу испарине, отличница не ожидала таких вопросов. Подождите, но я не собирался ее пугать — наоборот, хотел немножко подбодрить, раз уж нашлась отчасти понятная мне техническая тема. Отчего она так явно впала в панику и дергает кончик косы, словно хочет оторвать? Поневоле создается впечатление, что госпоже Госпич действительно есть что скрывать.

— Я… я… боялась, что мне не разрешат… поэтому взяла передатчик потихоньку…

— Но как же вы его пронесли на борт дирижабля?

— В-в чемодане…

— И никто не удивился, что у вас перебор багажа? — я критически поднял бровь. — Припоминаю, что нам рекомендовали не злоупотреблять, и не брать слишком много чемоданов. Злые языки немало поехидствовали на эту тему, особенно когда выяснилось, что пембриджцам вовсе не обязательно следовать этому совету.

Находящаяся в полуобморочном состоянии госпожа Госпич сглотнула и едва слышно прошептала:

— Один… у меня был один… чемодан…

— Постойте, а куда же вы дели платья?

— Н-никуда…

Вот это номер. Нет, госпожа Госпич — кстати, славянская фамилия, не исключено, что наши предки когда-то вместе получали дворянство в Либерии — с самого начала показалась мне синим чулком, отличницей и зубрилой, но я не подозревал, что она по-настоящему помешанная. Вспоминая изрядный чемодан Алисы, который помогал нести, я невольно почувствовал восхищение. Выходит, она заявилась на борт с одной только сменой одежды — в студенческой форме, чтобы была на ней? Ведь и верно, все прочие девушки красуются вечерними туалетами на балу, а госпожа Госпич сидит в трюме. Вот это страсть к науке! Положительно — родственная душа. Я заговорил мягко, успокаивающим тоном:

— Что ж, не могу сказать, что вас не понимаю. Наука требует жертв. Позвольте предположить — соседка по каюте не поняла бы развернутую на прикроватном столике радиостанцию, да? Поэтому вы и решили устроиться здесь, в безлюдном трюме?

Мое участие, как ни странно, совсем не помогло. Девушка лишь еще дальше попятилась, изо всех сил вжавшись спиной в переборку. Взгляд ее стал совершенно затравленным.

— Д-да… я не хотела… мешать… Поэтому нашла уголок… чтобы никого не беспокоить… и старалась не выходить…

— Так вы что, все время тут сидите?! — поразился я, только теперь поняв, что означает это заострившееся лицо, темные круги под глазами и не отстиранное до конца кофейное пятно на юбке.

Отличница не успела ответить, поскольку в этот момент горничная, внимательно, но молча слушавшая наш разговор, решительным шагом направилась по проходу между стопками ящиков. Свернув в тот самый закуток, она опустилась на колено, внимательно разглядывая аппарат, о котором шла речь.

Госпожа Госпич, побледнев до синевы, неверным шагом двинулась за ней и остановилась за спиной, не решаясь — или не в силах — вымолвить ни слова. Она лишь робко протянула дрожащую руку, но бессильно уронила ее обратно.

Игнорируя ее, горничная наклонилась, изучая переднюю панель радиостанции, заполненную многочисленными шкалами. Глянув через ее плечо, я присвистнул. Горничная повернула голову и вопросительно посмотрела на меня.

— Разбираетесь? — вопрос прозвучал резко, в фирменном недружелюбном стиле, но валькирия явно столкнулась с тем, что выходило за пределы ее знаний. Уж не хочет ли она узнать мое мнение? Хм, это прогресс.

— Немного. Я же с механического факультета.

— И что это?

— Радиостанция… м-м-м. Да, здесь есть и приемник с передатчиком, но ими дело не ограничивается. Никогда не видел такого широкого набора измерительных приборов в одном корпусе. Вон та спираль в слюдяном оконце — счетчик Гейгера, для измерения радиевого излучения. Здесь, судя по шкале… м-м-м, похоже на гравиметр. Дальше идет точный измеритель напряжения магнитного поля, и… нет, что представляют собой следующие приборы, я не представляю. Понятия не имею, для чего эти шкалы. Единицы измерения не обозначены… хотя постойте, там, в углу какой-то вензель и еще что-то мелким шрифтом… плохо видно. Начинается на Т… "Те"… может быть, название фирмы-производителя?

Горничная, проследив направление моего взгляда, прищурилась. Мне показалось, что ее плечи как-то странно вздрогнули, но в следующую секунду она решительно поднялась на ноги, твердо взглянув мне в глаза.

— Она не говорит всей правды.

Судорожный вздох подтвердил ее правоту. Я согласно наклонил голову, хотя и не испытывал никакого удовольствия, уличая загадочную отличницу во лжи.

— Да, по всей видимости. Сдается мне, сей аппарат далеко за рамками любительской радиосвязи. Госпожа Госпич не так проста, как кажется. Только, пожалуйста, не надо решать этот вопрос так же, как предыдущий! — торопливо дополнил я, заметив, как сдвинулись прямые брови горничной. — В конце концов, нам с вами и так есть о чем подумать. Как соучастникам… ну, наверное, все же дуэли. Я бы не стал называть это убийством, но вот как решат присяжные?

Слово "соучастник" заставило ее на секунду задуматься. Надеюсь, она догадалась, что я имел в виду. Увы, если и так, то валькирию не так-то легко было сбить с мысли. Она упрямо продолжила, в упор глядя на теперь уже откровенно трясущуюся от страха отличницу.

— Она все видела.

— И что вы предлагаете? Тоже убить ее? Выбросить вслед за убийцей? И чем же мы тогда лучше его?

Горничная промолчала, многозначительно постукивая ногтями по рукояти шпаги — слишком мрачно, на мой взгляд. Сглотнув, я продолжал:

— Как хотите, но в таком случае вам придется переступить и через меня. Понимаю, что против вас мне не выстоять — но какой в этом смысл? Сам я не собираюсь выдавать вас и распространяться об этой темной истории. Но вы ведь не думаете, что она так и останется тайной, даже если избавиться от свидетелей? Вы же сами сказали, что убийца действовал по приказу принца. Неужели он не захочет узнать, чем кончилось дело, и куда пропал его человек? А потом, конечно, поднимет тревогу, когда поймет, что тот исчез. И вот тут лишняя свидетельница, которая сможет в суде подтвердить, как все было, нам с вами как раз очень даже пригодится.

Судя по всему, моя горячая речь заставила ее задуматься. Переведя взгляд на съежившуюся отличницу, горничная отрезала:

— Не собираюсь ее убивать. Но нужно знать, чем она здесь занималась.

— Это справедливо, — согласился я, — Госпожа Госпич, не забывайте, что и вы в долгу. Мы с вами были бы уже мертвы, если бы не… э-э-э?..

Увы, я так и не узнал имя своей спасительницы, поскольку в этот самый миг палуба под ногами вдруг начала плавно, не неудержимо крениться влево, а динамик громкой общекорабельной связи, висевший над люком во внутренний коридор, вдруг щелкнул и загремел пронзительной трелью ревуна. Чей-то взволнованный голос прокричал:

— …Тревога! Экипаж, занять места по аварийному расписанию!.. Что?!..

Голос перекрыло оглушительное шипение и треск, затем что-то громыхнуло, донеслись неразборчивые крики и все внезапно оборвалось.

Остолбенев, я уставился на горничную, которая ответила мне таким же озадаченным взглядом. На то, чтобы задавать вопросы, времени уже не хватило, поскольку нарастающий крен заставил стопки окружающих нас ящиков угрожающе затрещать.

— Бежим, иначе завалит!..

Схватив за руку затравленно озирающуюся отличницу, я потащил ее к внутренней двери. Горничной не требовались советы — она стремительно бросилась по проходу, ловко балансируя на наклонившейся палубе. Мы выскочили вовремя — в грузовом трюме что-то с треском обрушилось. К счастью, почти сразу же крен начал выправляться, палуба покатилась в обратном направлении и через томительные десять секунд приняла нормальное положение. Я с облегчением выдохнул — ведь находиться в чреве левиафана, вдруг вздумавшего взбрыкнуть подобно резвому дельфину, было попросту страшно.

Прямо под ногами в пустынном коридоре оказались три странных предмета — два брезентовых ранца с лямками и пряжками, и один баул гораздо большего размера. Откуда они здесь?..

Вопрос разрешился сразу же — горничная торопливо расшнуровала баул и выхватила оттуда какой-то черный предмет. Постойте, это же кобура!

Выпрямившись, она вдруг задрала короткую юбку на правом боку, обнажив крутое бедро и охватывающий талию широкий кожаный ремень, спрятанный под униформой. Горничная умелым движением пристроила на него кобуру, из которой торчала рукоять пистолета. Прикрыв его юбкой, она застегнула прикрепленный к нижней части кобуры ремешок, идущий в обхват ноги.

— А это еще зачем?

Во взгляде, который она бросила на меня через плечо, явственно читалась тревога.

— Что-то случилось. Надо наверх.

Кажется, суровая горничная привыкла рассчитывать на самое плохое. Но что такого особенного могло случиться? В конце концов, мы на воздушном корабле, пусть и огромном, пусть самом надежном в истории воздухоплавания. Никто не гарантирован от внезапного порыва ветра, неправильно переданной на рули команды…

Динамик снова захрипел. Другой, совсем не тот, что раньше, голос прокричал с лающей интонацией:

— Внимание всем! Лайнер "Олимпик" находится под контролем "Бригады мучеников Трансильвании". Приказываю экипажу и пассажирам оставаться на местах. Наша задача — восстановить попранную справедливость, покарав виновников гибели нашей страны, последышей проклятого рода Тюдоров! Теперь они в наших руках!

Наверное, если бы кто-то со стороны увидел, как у меня вытаращились глаза, и отвалилась челюсть, он бы здорово посмеялся.

Закончился очередной тур вальса, и разгоряченные пары едва успели разойтись, чтобы освежиться напитками, как люстры под потолком зала мгновенно погасли, а в тишине зазвучала тонкая дрожащая нота ная — тростниковой флейты. В тишине, наступившей после созвучий небольшого, но вполне симфонического оркестра, она казалась невероятно одинокой и тоскливой.

Вспыхнула слабенькая, дрожащая синяя подсветка, изображающая то ли лампадки, то ли болотные огоньки.

На их фоне посреди сцены обрисовалась смутная фигура в длинном черном плаще. Черные, как смоль, густые волосы ниспадали на плечи, вились крупными кольцами. Певица шагнула по ступенькам, спускаясь в зал, и гортанно запела.

Она двигалась осторожной, крадущейся походкой — набойки длинных каблуков беззвучно опускались на начищенный до блеска паркет. По пятам скользил длинный мягкий шлейф облегающего платья чернильного шелка, переливающегося в луче прожектора подобно антрациту. Платье было длинное, оставляющее плечи обнаженными, узкое в бедрах, но расширенное чуть выше колена. Каскад вороных волос и черные же перчатки по локоть подчеркивали очень бледную кожу. Тонкую шею стягивала бархотка, усеянная шипами и декорированная крупной брошью в виде паука из черненого серебра с рубиновыми глазами и зигзагообразным узором на брюшке. На тонких пальцах виднелись кольца из темного металла, тоже угрожающе ощетинившиеся шипами. Смертельно бледное лицо с обведенными густой чернотой глазами, кроваво-алыми губами и нарисованной на щеке слезой, а также черная роза на лифе завершали безупречный сценический образ восставшей из гроба вампирши.

Остановившись напротив стоявшего в первом ряду публики принца Якова, она запела чуть хрипловатым голосом необыкновенного тембра:

Злом и тоской истомленная,

Видела сон,

Кем, я не знаю, внушенный,

Сон похорон.

Мертвой лежала в пустыне,

Мертвой, как я.

Певица плавным движением сняла с груди розу, и подняла ее на ладони. В публике раздались удивленные вздохи — в причудливо подсвеченном полумраке стали видны тяжелые медленные капли, падающие с пальцев. Кровь? Продолжая вести странную, с диссонансными перепадами тона и рваными сменами ритмов мелодию, она медленно и плавно, точно исполняя ритуал, обошла кругом принца, оставляя за собой дорожку из черных расплескавшихся капель. Окружавшие его гости подавались назад, освобождая ей дорого и удивленно внимая странным, непонятным словам.

Небо томительно-сине,

В небе горела Змея.

Тлело недвижное тело,

Тление — жгучая боль, —

И подо мною хрустела,

В тело впиваяся, соль,

И над безмолвной пустыней

Злая Змея

Смрадной, раздутой и синей

Падалью тлела, как я.

Замкнув кольцо, София остановилась перед принцем и протянула розу ему. Он принял ее с поклоном, но певица на этом не остановилась. Настойчиво потянув Якова за собой, она заставила его сделать несколько церемонных медленных па, пока исполняла следующий куплет. Завороженная публика провожала их сотнями глаз.

К позолоченной могиле

Ладанно-мертвой земли

В облаке пламенной пыли

Мглистые кони влекли

Огненный груз колесницы, —

И надо мной

С тела гниющей царицы

Падал расплавленный зной.

Злом и тоской истомленная,

Видела сон,

Дьяволом, Богом внушенный?

Сон похорон.

Мелодия, которую выводили скрипка, най и тарагот, взлетела напряженной кульминацией и вдруг оборвалась. В такт ей рука Софии вдруг взлетела к подбородку Якова — и осталась там. В ней, неизвестно откуда, появился короткий вороненый пистолет, упершийся дулом под челюсть принца.

— Не двигаться! — пронзительный фальцет раскатился по зале. — Не то мы сыграем вам заупокойную мазурку!

На сцене произошло некое быстрое движение. Музыканты небольшого трансильванского оркестрика, сменившего на сцене утомившихся оркестрантов, битый час игравших вальсы и мазурки, отложили в стороны скрипки и флейты и вынули из футляров совершенно иные инструменты — не музыкальные. Чернявый скрипач с влажными южными глазами направил на ошеломленную публику маленький черный пистолет, а свирельщик и флейтист вооружились грозно выглядящими револьверами. Пара стюардов, тоже смуглых и курчавых, но гораздо более мускулистых и рослых, чем тщедушные музыканты, тоже синхронно вынула из стоящей между ними сервировочной тележки два пистолета-пулемета с большими дисками. У дверей залы тоже, откуда ни возьмись, появились вооруженные стюарды.

Не обращая внимания на испуганные возгласы, стюард-инсургент быстрым шагом устремился в толпу гостей, где посреди увеличивающегося пустого пространства замерли два корабельных офицера. Они уже подняли руки, и немудрено, ибо им в спины уткнулись стволы двух револьверов в руках еще одного флегматичного стюарда.

— Капитан Фаррагут, вы и ваш старший помощник — наши пленники, — заявил трансильванец. — Сдайте-ка кортики, и лучше не сопротивляйтесь, чтоб никто не пострадал.

Седобородый капитан грозно сверкнул глазами из-под косматых бровей, но не стал сопротивляться, когда стюард обезоружил и его, и второго офицера — высокого и тощего, с флегматичными водянистыми глазами. Старший помощник лишь желчно поморщился.

— Остальные — к стене! — зычным голосом объявил самый высокий и мускулистый из стюардов-инсургентов. — Мы не по вашу душу, но кто встрянет — пощады не жди, ей-бо!

Толпа торопливо отхлынула к левому борту, освободив середину залы и ряд окон с правого борта.

Двое оставшихся музыкантов поспешили на подмогу своей примадонне. Тощий свирельщик угрожающе толкнул принца Якова стволом в спину, а флейтист грубо вытащил из толпы гостей принцессу, оставив ее стоять посреди пустого пространства рядом с братом и Софией. Принцесса сверкнула глазами, но не успела еще ничего сказать, как палубу дирижабля повело в сторону, и гости начали падать друг на друга, оттаптывая ноги и давя соседей. Взметнулись истерические крики, визг и плач. С трудом удержавшийся на ногах скрипач поднял пистолет и выстрелил в потолок. Со звоном качнулись хрустальные подвески на люстре.

— Без шуток!.. Клянусь богом, я не побоюсь прикончить любого!!! — заорал трансильванец, бешено вращая глазами и тяжело дыша. Создавалось впечатление, что он либо страшно нервничает, либо не в себе.

Его поддержали динамики громкой связи, выдав ту самую фразу, что в этот момент слушали участники дуэли, произошедшей в грузовом трюме номер один.

— Внимание всем! Лайнер "Олимпик" находится под контролем "Бригады мучеников Трансильвании"…

Когда раскаты металлического голоса отзвучали, принц с усмешкой, в которой почему-то совершенно не чувствовалось страха, обратился к пленившей его трансильванке:

— Вот это новость! София, оказывается, ты отправилась в круиз, чтобы покарать последних представителей династии Тюдоров? Кто бы мог подумать, что я имею дело не с певичкой, а со вкравшейся мне в доверие прекрасной, но коварной инсургенткой. Я ждал от тебя другого.

— Да! Именно я придумала, как поймать тебя в ловушку! — со злой радостью ответила София.

— Но ведь у тебя была масса возможностей сделать это и раньше. К примеру, когда мы были наедине, — чуть усмехнувшись красиво очерченными губами, заметил Яков. — Ради чего потребовалось беспокоить такое множество людей, когда ты могла убить меня во сне?

Если он и намеревался смутить инсургентку, то совершенно напрасно. Не моргнув глазом, она заявила:

— Мы не убийцы, не бомбисты, а мстители! И это не террористический акт, а правосудие! Пусть весь мир узнает, что Фемида всегда находит виновного! Здесь, в небесах над землей, в гибели которой виноваты и Тюдоры, ты ответишь за ваши грехи!

— За чьи грехи? Моих предков? Ты имеешь в виду императора Траяна?

— Кого же еще? Именно он вовлек нашу утраченную родину, Трансильванское Королевство, в союз с Либерией, а потом предал ее, оставив беззащитной перед аннексией со стороны Гардарики!

— Не думал, что ты так хорошо знаешь историю, дорогая София, — покачал головой Яков. — Ведь с тех пор прошло больше шестидесяти лет. Это предания далекой, никому не нужной старины.

— Пепел Трансильвании стучит в наши сердца! У этого преступления нет срока давности! — нервно выкрикнул скрипач, встряхнув смоляными локонами. Двое стоявших у дверей инсургентов-стюардов поспешили на помощь музыкантам. Один заломил руки принцу, второй сменил худосочного флейтиста, охранявшего принцессу. Но ее, похоже, заставить замолчать были не в силах никакие инсургенты

— А кто, как не император Траян принял беженцев — королевскую семью и множество ее вассалов сразу после аннексии и после, когда люди бежали после Маранештского восстания, которое подавили гардариканцы? — горячо воскликнула Грегорика, не обращая внимания на инсургента, положившего ей на плечо тяжелую руку. — Наверняка только поэтому ваши предки и остались живы, когда Трансильвания погибла в огне Науфрагума вместе со своими поработителями! На вашем месте я бы поблагодарила моего прадеда за спасение!

— Вот именно, — поддержал ее принц. — Он собирал новую коалицию, чтобы противостоять агрессивной гардариканской деспотии, чтобы приблизить тот день, когда ваша страна снова стала бы свободной. Кто мог предположить, что в чудовищном катаклизме погибнут все, и правые, и виноватые? И насколько…

— …Насколько неблагодарными нужно быть, чтобы обвинять Тюдоров! — гневно закончила принцесса.

— Вот как? — недобро прищурилась черноволосая инсургентка. — Вы будете отрицать, что именно Траян своими неосторожными призывами спровоцировал гардариканцев на безумные исследования, закончившиеся Науфрагумом? Если бы он этого не сделал, история пошла бы по-другому!

Яков лишь пожал плечами.

— Какой смысл обсуждать умозрительные предположения?

— Может быть, ты забыл еще и то, что император Траян обещал королю Михаю породнить династии? Король был так горд, что вручит руку своей дочери, принцессы Илеаны, наследнику либерийского престола, принцу Максимилиану — и что получилось в итоге? — София пронзила Якова обвиняющим взглядом. Тот лишь пожал плечами. Зато Грегорика почему-то вздрогнула.

— Когда император вернулся из Гардарики, все изменилось, — спокойно ответил принц. — Он принял решение отречься от престола от имени всей династии, и земная суета уже не трогала его. Максимилиан не взошел на трон и не мог выполнить обещания сделать Илеану императрицей — увы.

— Возмутительные отговорки! — выкрикнула черноволосая инсургентка. — Это ведь не помешало ему жениться на графине Болейн! А сердце обманутой и брошенной принцессы Илеаны было навсегда разбито.

— Да, бегство с безродным цыганом, жизнь в таборе, в нищете, и смерть от руки собственного отца, сошедшего с ума от злости, действительно можно назвать разбитым сердцем, — насмешливо кивнул принц. — Хотя надо признать, в твоем отце причудливо соединились таланты родителей — утонченной принцессы и бродяги-конокрада. Недаром он, артист бродячего театра, зачал тебя не с кем-нибудь, а с аристократкой, еще больше улучшив породу!

София побагровела, онемев от ярости. Инсургент-скрипач судорожно задергал затвор автомата, судя по всему, намереваясь защитить честь солистки своего ансамбля, пристрелив принца и всех, кто попадется под руку. Если бы более хладнокровный инсургент-стюард не остановил его, кровопролитие стало бы неминуемым.

— И ты… ты имеешь наглость обвинять нас, трансильванцев?!

— Многие называли вас нахлебниками, — прищурившись, насмешливо заметил принц. — Нет-нет, я с этим не согласен.

— Это ложь!.. Беженцы и хотели бы, но не смогли вернуться из-за карантинной службы! Сам же Максимилиан, который ей командовал, запретил всем без исключения возвращаться на материк. И ты еще будешь упрекать наших предков в нахлебничестве?! Конечно, в Либерии они оказались без средств к существованию, как тут не быть нищете?

— Нет, София. Как ты помнишь, я был добр к тебе. Обладай я необходимой властью, непременно загладил бы вину деда. Но — увы! Не в моих силах посадить правнучку короля Михая на трон. Ведь я тоже лишен принадлежащей мне по праву короны, как и ты. Мы собратья по несчастью, так какой смысл обвинять Тюдоров?

— Кого же мне еще обвинять?!

— Замечательная логика. Наверное, ты просто расстроилась, что я не обещал на тебе жениться. Конечно, все еще можно рассмотреть и этот вариант восстановления справедливости. Правда, я забыл, ты ведь сбежала из монастыря. Допустимо ли нарушать принесенный Господу нашему обет? — теперь он откровенно издевался.

София онемела от бешенства. Покраснев, она несколько раз раскрыла и закрыла рот, но, прежде чем она нашла, что сказать, вмешалась Грегорика.

— Умолкни, Яков! — с возмущением выкрикнула она. — Ты не имеешь права так говорить! — обернувшись к певичке, она успокаивающе обратила к ней ладони. — Прошу прощения за него. Но разве вы не понимаете, что стоите над пропастью? Один неверный шаг — и возврата уж не будет. Кто бы ни был виноват в ваших злоключениях…

— …Замолчи! — взвизгнула София, и вдруг влепила Грегорике пощечину, прервав ее слова. — Мне не нужна жалость! Особенно от тебя! Если бы не ты, все могло быть по-другому!.. Почему он танцевал с тобой, а не со мной?! Почему он смотрит только на тебя?

Грегорика лишь удивленно расширила глаза — она явно не поняла, о чем шла речь. Принц же мгновенно перестал улыбаться. София закричала с издевкой:

— Ты думал, что никто не заметит?.. Ха!

Она снова замахнулась на принцессу, но теперь та подставила руку, блокировав удар. Стоявший за ее спиной рослый стюард-инсургент потянул ее назад, и Грегорика лишь сверкнула глазами:

— Очнитесь, пока не поздно!.. Вы погубите и себя, и других!

— …Себя?! — яростно топнула София. — Лучше бы о себе волновалась!

— Маэстрина, что толку препираться — угрюмо пробормотал инсургент. — Мы пришли покарать последышей Тюдоров, так что бы и не начать с нее?

София секунду поколебалась, потом решительно кивнула.

— Да! Вот именно! Это правосудие, все слышали?! — оно обвела угрожающим взглядом публику. Лица студентов были бледны, девушки в ужасе зажимали себе рты, чтобы не кричать. Седобородый капитан "Олимпика" с отвращением нахмурился. Странно, но на костистом лице старшего помощника застыло совсем иное выражение — жадного внимания. Он не отрывал горящего взгляда от развертывающейся посреди зала гротескной сцены, и на его бледных скулах проступили пятна. Его тонкие губы разошлись в гримасе, оскалив прокуренные зубы, но он не замечал этого.

Принц Яков же замер, точно пораженный громом. Теперь ему было явно не до смеха.

— Что ты задумала, София? — с угрозой в голосе спросил он.

— Мы казним ее первой, — мстительно заявила София.

Рослый стюард, тоже мельком глянув в зал, а потом на принца, и прогудел:

— Маэстрина, был у нас обычай, ей-бо. Пускать прогуляться по доске.

Певичка подхватила мысль на лету, бросив взгляд через плечо, и щелкнула пальцами.

— Доски у нас нет, но расстелем красную дорожку! Ну-ка!

Флейтист, маявшийся неподалеку — он явно не знал, что делать со своим револьвером — с готовностью порысил в сторону и действительно приволок оборванную со стены багровую шелковую драпировку.

Она протянулась по блестящему паркету дорожкой прямо к ближайшему высокому — по всей высоте залы — оконному проему, забранному прочной рамой с небьющимся авиационным плексигласом. Средняя секция рамы сдвигалась вбок, и флейтист-инсургент, нервно поправив очки, открыл ее, впустив в залу порыв холодного сырого ветра, взметнувшего занавески и дамские прически.

Рослый инсургент чуть поколебался, и подтолкнул принцессу, которая заметно побледнела, в сторону темного проема. Ей предстояло пройти пятнадцать шагов.

— Грегорика!..

Второй стюард заломил руку принцу, который рванулся, было, вперед, заставив его остановиться. Лицо Якова было бледно и несло выражение отчаяния, но глаза оставались странно сосредоточенными. Он стрельнул взглядом на Софию, которая замерла, словно не понимая, что именно последует за ее словами — в глазах ее плескалось мучительная неуверенность. Потом глянул в зал, туда, где светились золотыми крылышками фуражки офицеров. Затем встретился глазами с конвоировавшим Грегорику стюардом-трансильванцем. Тот оглянулся через плечо со странно нерешительным выражением, словно прося совета. Только очень внимательный наблюдатель успел бы заметить, как принц вдруг на мгновение утвердительно опустил веки. Трансильванец едва заметно кивнул и повернулся обратно, к своей жертве.

Теперь Яков смотрел только на Грегорику — пристально, жадно, словно выискивая в ней признаки надлома и слабости, нетерпеливо ожидая момента, когда со слишком самостоятельной и независимой сестры сползет броня гордости, и она обратит на брата испуганный, молящий о спасении взгляд.

Но он так и не дождался.

Стан Грегорики был все так же прям и голос, как ни странно, звучал так же твердо.

— Одумайтесь, София, — обратилась она к инсургентке. — Вы убьете совсем не того, кого хотите. Я понимаю, как тяжело вам пришлось, но имейте мужество смотреть правде в глаза. Прошлое не исправить — вы вольны только над будущим. Поступайте так, чтобы не жалеть потом.

— Пожалей лучше себя!.. — взвизгнула София. — Давайте!..

Рослый трансильванец вздрогнул и со странной неохотой толкнул принцессу в спину. По замершей толпе пронесся вал вздохов, кажется, начались обмороки.

Принцесса тяжело вздохнула и пожала плечами. Перевела глаза на брата и секунду смотрела на него — хмуро и серьезно. Потом сделала первый шаг.

Глухой хлопок выстрела, отдавшийся по переборкам из залы над головой, заставил сердце снова зачастить. Глядя, как горничная принцессы с ледяным лицом готовится к бою, я судорожно пытался думать логично. Не получалось.

Мир сошел с ума.

Приятная и расслабленная экскурсия превратилась в форменное безумие. Сначала принцесса со своими предками, потом взбесившийся непонятно отчего принц, подсылающий убийц ко всем встречным, а теперь еще и нападение инсургентов. Нет, лет пятнадцать назад случилось несколько нападений бомбистов — после какой-то из усмирительных кампаний, проведенных в Монтевидео импортной компанией "Экваториальные фрукты". Но с тех пор благополучная и мирная Либерия, признаться, почти забыла, что это такое. И вот, пожалуйста, снова они. Причем опять же — замешаны Тюдоры. Ведь и подручный принца что-то кричал про план, про трансильванцев — этих самых мучеников Трансильвании? — про какого-то старшего помощника. Судя по всему, раз неведомые трансильванцы сообщают по громкой связи на весь лайнер о том, что намереваются расправиться с потомками императорской династии, интригует и строит заговоры не один принц — у него есть какие-то враги.

Пусть бы, конечно, с ним бы и расправились, я только спасибо сказал бы… хотя с принцессой Грегорикой совсем другое дело. Ее высочество мне понравилась, честное слово. Не хотелось бы, чтобы с ней случилось что-то плохое. И, черт возьми, там ведь еще и Алиса! И ее подружки, и множество совершенно непричастных к заговорам людей.

В глазах горничной, застегивающей боевую сбрую, ждала смерть. Судя по тому, как безжалостно она расправилась с убийцей — очевидно, ради дневника, потребовавшегося хозяйке — то с теми, кто осмелится поднять руку на принцессу, у нее будет еще более короткий разговор. Вот только справится ли она?

— Э-э-э… вы все равно собираетесь наверх? — спросил я.

Взгляд, которым она меня наградила, не сулил ничего хорошего, но не оставлял сомнений.

— Но подумайте, если это действительно вылазка инсургентов, там наверняка не один-единственный противник. И они вооружены, судя по тому, что мы слышали. Разумно ли бросаться на них в одиночку?

— Отсиживаться здесь? — с презрением бросила она.

— Нет. Предлагаю свою помощь. Там, в зале, ваша хозяйка, но там же и мои однокурсницы. Я тоже не могу оставить их на произвол судьбы.

— Помощь? Сомневаюсь.

Сурово. Но объективно — прямо в лоб. Действительно, во время схватки в трюме я показал себя не с лучшей стороны. На что ей сдался такой "помощник"? Что же, нужно доказать, что и от меня может быть толк.

— Я сделаю все, что смогу. Вот, к примеру, вы же хотите идти туда по трапу, где наверняка ожидают инсургенты? Пусть это всего в пятнадцати футах от нас, — я поднял палец, указывая на подволок, — миновать их может оказаться непросто.

— И что? — нетерпеливо спросила горничная.

— Если вспомнить синематограф и подключить логику, то естественно будет предположить, что инсургентов должно быть немало. О ни явно захватили рубку — ведь и первая странная трансляция и их программное заявление прошли оттуда, да и рывок потом указывает на то, что там кто-то сопротивлялся — возможно, рулевой или кто-то из ходовой вахты. И одновременно они оказались в зале, где стреляли — и было сказано, что Тюдоры в их руках. Один-два-три инсургента не смогли бы заставить повиноваться три сотни человек в бальной зале, их там должно быть немало. Не говоря уже о том, что кто-то из инсургентов должен контролировать еще три сотни матросов и обслуги из экипажа дирижабля. Вы не сумеете справиться со всеми так быстро, чтобы спасти принцессу, если они действительно хотят покарать — то есть, казнить — ее и принца. Нет, постойте!.. — я поднял руку, видя, что она собирается плюнуть на мои длинные речи и убежать — …Предлагаю найти способ попасть в зал быстрее и незаметнее, чем прорываться по коридорам, где наверняка ждет охрана. Нужно воспользоваться тем малым преимуществом, что у нас есть — инсургенты не подозревают, что кто-то остался в грузовом трюме, прямо под залом.

Горничная, уже сделавшая шаг прочь по коридору, неохотно остановилась. Потом обернулась ко мне и смерила взглядом — оценивающим на этот раз. Надеюсь, поняла, что я действительно хочу помочь и способен мыслить логически.

— Люки?..

Вместо ответа я поднял голову, осматриваясь. Увы, на всем видимом пространстве продольного коридора, идущего по левому борту дирижабля вдоль стенки грузового трюма, никаких люков на подволоке видно не было. Провода, змеящиеся по подволоку и стенам, плафоны освещения, пара переговорных устройств и пожарных постов со шлангами, закрытые грузовые ворота во внешнем борту.

— Посмотрим в трюме!

Прыгнув через комингс ворот, из которых мы только что вылетели, как ошпаренные, я внимательно осмотрел потолочное пространство склада.

— Здесь тоже нет. М-м-м, зал идет по всей ширине гондолы…

— И там ровный паркет, — разочарованно заметила горничная из-за плеча.

— Мы могли бы попасть куда-то в район торцевых переборок бального зала, там, кажется, были какие-то помещения… но я почему-то не ни одного люка или трапа…

— Тут… есть трап, — вдруг подала голос напуганная отличница, о которой мы совершенно забыли. Смущенно поправив очки под нашими взглядами, она указала на небольшую треугольную выгородку, расположенную у поперечной переборки по левую руку от нас, не доходящую до высокого подволока трюма. На двери кабинки был нарисован подъемный кран.

Теперь принцесса смотрела только вперед — на темный прямоугольник окна.

Прямо и ровно ставя туфельки, она машинально подняла подол платья, не нарушая странной сосредоточенности. Для приговоренной к смерти она выглядела на удивление собранной и спокойной, хотя… кто сказал, что есть какой-то эталон поведения приговоренного, с которым можно было бы сравнивать?

Трансильванец за ее спиной замешкался, закусил губы. Внимательный взгляд без труда отметил бы, что он нервничает — непривычно для столь крупного и сильного человека. Сделав два шага — через силу, неохотно — он негромко пробормотал в спину принцессе:

— Ей- бо, прощения просим, господарыня…

Принцесса ответила, не поворачивая головы, так же негромко.

— Ничего, — помолчав секунду, она вдруг продолжила, задумчиво и печально: — Знаете, я как-то чувствую, что судьба связала меня с этой землей. Когда берега Ньюфаундленда скрылись в тумане, я вдруг поняла, что больше никогда не увижу родины.

За спиной Грегорики раздался странный вздох. Она не видела, как глаза могучего трансильванца почему-то увлажнились. Дрожащая рука едва касалась ее плеча — благоговейно, как святыни. Нет, он не толкал принцессу вперед, она шла, ведя его за собой. И создавалось впечатление, что он не оставит девушку в белом золотом платье, а последует за ней куда угодно.

— Удивительно, но ощущения чужбины нет — хотя я никогда не бывала в Гардарике раньше, — спокойно говорила Грегорика, не отрывая глаз от прямоугольного провала в бездну. — Когда я смотрела сегодня с балкона в закат, она словно раскрывала мне навстречу объятия — теплые и нежные. Наверное, так я чувствовала себя, когда бежала навстречу матери. Странно, правда? Эта земля должна была быть мрачной и холодной, но идти так легко — словно на встречу с лучшими друзьями…

— Из этой выгородки можно попасть только вниз, — уныло заметил я, все же подойдя к двери и открыв ее. Оттуда сразу потянуло холодом. Действительно, ступени крутого узкого трапа вели вниз, и расположенный футах в девяти ниже тусклый плафон подсвечивал… что это такое он подсвечивает?..

Мощный электромотор, шестерни какой-то механической передачи, сидение с рычагами управления по бокам, какие-то шланги и провода, стекла по бокам, за которыми темные… похоже на кабину строительного крана.

Я скатился по трапу и жадно припал к схеме, закрепленной на стенке кабины. Потом радостно захохотал, подняв лицо к девушкам, которые озадаченно смотрели вниз через дверку выгородки.

— Эврика! То, что нам нужно!

Не говоря лишнего слова, горничная профессионально ловко съехали вниз по перилам трапа, не касаясь ногами ступенек, и нависла надо мной — в тесной кабинке мне пришлось плюхнуться на сиденье, чтобы дать ей место.

— Что это?

— Рабочая стрела — вот, смотрите на схему! Видите, она может вращаться под днищем гондолы, а две телескопические секции раскладываются и имеют две… нет, даже три степени свободы, чтобы можно было добраться до любого места нижней части гондолы и даже ее боковых станок! А на конце стрелы площадка с еще одним, выносным пультом управления!

Горничная соображала очень быстро.

— Можно подвести ее к окнам снаружи?

— Да! Мы увидим, что происходит в зале, причем нас никто не разглядит — ведь на улице темным-темно!..

Вместо ответа горничная подняла голову к отличнице, маявшейся наверху трапа, и крикнула:

— Парашют. Один из двух маленьких тюков — быстро сюда!

— П-принести вам?.. — переспросила та. — Д-да, сейчас, я… я быстро!..

Удаляющееся цоканье каблучков по палубе мгновенно пропало в гуле электромотора — я включил рубильник питания и, следуя указаниям первого параграфа засаленной схемы, начал разворачивать стрелу из походного положения в рабочее.

Кабинка завибрировала мелкой дрожью, и смутно различимая за стеклами металлическая ферма пошла вниз и пропала. Я наклонился вперед, вглядываясь во внешнюю темноту.

— Черт, плохо видно. Тут есть освещение, но включать его будет неразумно, да?

Еще минута работы электромотора — и снизу поднялось первое колено стрелы. В походном положении она оказалась сложена вдвое и плотно поджата под днище гондолы. Теперь она вытянулась вперед, подобно человеческой руке с немного опущенным вниз локтем и поднятым верх запястьем — только предплечье здесь должно было быть вдвое длиннее, чем запястье. Впрочем, все равно в темноте различить его было невозможно.

Поворотный рычаг заставил повернуться на правый борт всю кабину, так, что стрела оказалась вытянута поперек продольной оси дирижабля, и конец ее, где то там, в темноте, оказался чуть ниже днища гондолы.

— Вот так. Больше отсюда ничего не сделаешь, нужно лезть туда, по стреле, на концевую площадку.

Горничная, напряженно следившая за моими действиями, кивнула. Сзади что-то зашуршало, и я оглянулся.

Оказывается, очкастая отличница по фамилии Госпич как раз принесла ранец парашюта и, не решившись бросить его вниз, нам на головы, теперь неуклюже слезала вниз по трапу лицом к нему, одной рукой прижимая к себе ранец, а другой цепляясь за перила. Мой взгляд почему-то заставил ее вздрогнуть. В следующую секунду она сделала что-то странное — выпустила перила и попыталась натянуть темно-синюю юбку школьной формы на коленки. Результатом, естественно, стала потеря равновесия.

— Берегись!!!

Свалившись с высоты ярда в полтора, отличница с размаху приземлилась мне на колени, едва не раздавив. Мои вытянутые навстречу руки смягчили удар, подхватив ее под колени и за плечи — но лишь самую малость. Горничная же, не пытаясь помочь, флегматично поймала на лету парашют.

— …Вы что творите?! Так же человека и расплющить можно!.. — возмущенно завопил я. — Зачем было перила отпускать?!

— П-п-простите!.. — выдохнула она, заторможено осматриваясь. — Я не хотела…

Осознав, наконец, что сидит на коленях у совершенно постороннего мужчины, да к тому же обнимая его за шею, отличница мгновенно залилась краской и попыталась вскочить. Но, поскольку ноги свисали через подлокотник сидения, госпожа Госпич лишь беспомощно затрепыхалась.

Тяжело вздохнув, я повернул ее тело — весьма приятное на ощупь, кстати — так, чтобы она смогла подняться. Отличница вырвалась у меня из рук, вскочила, чувствительно стукнулась головой о низкий потолок, обхватила ее руками, попятилась и, всхлипывая, уселась на нижнюю ступеньку трапа. Единственное, что я смог сделать, это ошеломленно покачать головой.

— Ну, вы даете, госпожа Госпич. Вам бы в цирке выступать. И вся акробатика лишь ради того, чтобы вам не заглянули под юбку? Полноте, тут же темно, я и не разглядел ничего толком.

Она лишь сильнее всхлипнула, спрятав горящее лицо в ладонях.

— Ладно, ничего страшного не случилось, кабина не оторвалась, рычаги не отломились. Больше так не делайте, конечно, но — спасибо, что обратили внимание на эту будочку. Я-то ее пропустил, хотя несколько раз пробегал мимо…

Закончить утешительную речь я не успел. Над ухом зазвенели металлические пряжки. Обернувшись к горничной, я увидел, что она, уже надев плоский парашютный ранец, умело застегивает ножные обхваты. Не разбираюсь в парашютах, но эта модель выглядела очень компактной и дорогой — вместо привычного брезента он был изготовлен из какого-то нового материала, похоже, синтетического. Застегнув последнее кольцо и пристроив шпагу сбоку, горничная взглянула мне в глаза — с близкого расстояния это было подобно порыву морозного ветра. Непроизвольно сглотнув, я выдавил:

— Что?

— Идем вниз, — отчеканила она. — Люк.

Сказать было проще, чем сделать. В тесной кабинке практически не осталось места, поскольку на полу стояли три пары ног. Я наклонился с сидения, пытаясь придумать, как решить проблему, но горничная справилась быстрее меня. Опершись коленом на подлокотник моего кресла, она расперлась второй ногой о нижнюю ступеньку трапа, повиснув в воздухе с изяществом балерины. Не теряя времени даром, я поднял прямоугольную створку люка в полу и откинул ее в сторону. Ворвавшийся внизу ветер ударил в лицо так, что я непроизвольно зажмурился, и, выпрямляясь, с удивлением почувствовал на лице трепещущую мягкую ткань. Моргнув, я почувствовал, как кровь прилила к щекам. Какой конфуз — я чуть не засунул голову под юбку горничной.

Впрочем, она, в отличие от отличницы, не тратила время на то, чтобы смущаться. Выпрямив длинные ноги, ловко опустилась в люк, и исчезла внизу. Похлопав по плечу госпожу Госпич, чтобы привлечь ее внимание, я прокричал, перекрывая гул моторов и свист ветра:

— Оставайтесь лучше здесь! Только закройте верхнюю дверцу на трап — мало ли что! Понятно?

Она, шмыгнув носом, кивнула. Подбодрив ее — и себя — не слишком натуральной улыбкой, я последовал за горничной в свистящую темноту, захлопнув за собой крышку люка.

Под полом кабины оказался массивный шарнир и закрепленная на нем короткая лестница из скоб. Спустившись футов на пять, я опустил ноги на дорожку из дырчатого алюминия, находящуюся внутри силовой фермы стрелы, и крепко ухватился двумя руками за низкие поручни. Чтобы перемещаться по стреле, требовалось согнуться в три погибели, но это вышло само собой, инстинктивно. Холодный ветер трепал волосы и одежду, стремительно унося вырывающиеся изо рта облачка пара. Над головой во мраке смутно рисовалась громада днища гондолы огромного дирижабля, но по бокам и внизу не было ничего, кроме туманной сырой пустоты. Ни единого отблеска купола Хрустального атриума, хотя отсюда до него должно было быть по прямой ярдов пятьдесят, не больше. Судя по всему, наш воздушный корабль продолжал ровно и неудержимо прокладывать себе дорогу в низких рваных облаках, независимо от того, кто стоит за штурвалом.

Горничная уже добралась до сочленения и быстро перелезла на переднюю, более короткую часть стрелы. Я заторопился за ней, стараясь не думать о том, что может произойти, если споткнуться и разжать руки.

На конце стрелы оказалась закрепленная на шарнире крохотная, два на два фута площадка, к счастью, окруженная высоким сетчатым ограждением. По обеим сторонам ее круглились массивные баллоны с направленными вперед патрубками. Перебравшись через перила, я встал рядом с горничной и вцепился в выносной пульт управления, пытаясь разобраться, какие рычаги за что отвечают. Первый же опыт оказался не очень удачным — площадка мгновенно ушла из-под ног. С трудом удержавшись, чтобы не заорать от ужаса, я дернул рычаг обратно, и падение резко прекратилось. Нас жестко встряхнуло, и я почувствовал, как горничная прижалась к моей спине, держась руками за перила. Правда, визжать ей и в голову не пришло. Оглянувшись, я виновато пожал плечами и прокричал:

— Сейчас научусь!

— Быстрее! — крикнула она в ответ, — Нет времени!..

С трудом оторвав взгляд от ее строго и напряженного лица в обрамлении бьющихся на ветру, подобно крыльям, белых волос, я продолжил эксперименты с рычагами.

Несколько неловких рывков из стороны в сторону позволили мне разобраться, и вывести, наконец, корзину верх, вдоль внешнего борта гондолы. Сверху опустился ряд сияющих теплым светом широких окон — это была бальная зала.

Сцепив зубы, чтобы не стучали от напряжения и холода, я осторожно поднял корзину так, чтобы заглянуть внутрь, находясь не вплотную, а примерно в четырех-пяти ярдах от окон — чтобы нас не заметили изнутри.

Большая часть окон была скрыта занавесками, так что особенно опасаться не следовало. Я уже прикидывал, как подобраться поближе к окну, где между драпировок светилась широкая щель, как горничная прокричала мне в ухо.

— Туда! — и указала несколько левее.

Там, примерно посередине залы, я с удивлением заметил открытую створку. Она была сдвинута в сторону, выпуская наружу сектор мягкого света. Осторожно работая рычагами, я подвел корзинку поближе. Из-за того, что колена стрелы двигались относительно друг друга, пол корзины перекосился вперед, и я почувствовал, как горничная буквально легла грудью мне на спину. Не замечая ничего, привстав на цыпочки, она напряженно всматривалась через мое плечо вперед — она уже была вся там, в зале. В другой момент, возможно, я смог бы насладиться этим моментом, ведь, прямо скажем, давление на спину в районе повыше лопаток слишком сильно отвлекало внимание. С трудом отогнав совершенно неуместные сейчас — да попросту идиотские! — мысли, я сосредоточился, аккуратно, сантиметр за сантиметром выдвигая корзинку вверх, к окну.

Рука горничной, которую она забыла на моем плече, вдруг впилась в него словно стальными клещами.

— Бе… безумие какое-то!.. — только и смог выдавить я, глядя расширенными глазами на принцессу, которую толкал навстречу нам крупный мужчина в форме стюарда.

Остальная картина — публика, которую держали под стволами оружия музыканты, принц Яков с заломленными руками, та самая девушка, которую я видел с ним под руку в холле, которая почему-то нацелила на него пистолет — все это промелькнуло мимо сознания. — То Тюдоры приказывают выкидывать людей в окошко… то наоборот… умпф!..

— Молчи! — яростно прошипела в ухо горничная, зажав мне рот левой рукой. Над правым ухом щелкнуло. Скосив глаза, я увидел, ее руку, вооруженную пистолетом, которая плотно легла на мое правое плечо, как на подставку для стрельбы. — Вперед и ниже, медленно. Если толкнет — дергай и подхватывай, понял?

Если я решил, что уже видел ее взбешенной раньше, то здорово ошибся. Ненависть к тем, кто посмел поднять руку на госпожу, звучала в ее голосе, чувствовалась в том, как двигалось ее тело. Нет, это было не пламя, скорее — обжигающая арктическая стужа, звон острых ледяных кристаллов в вымороженном воздухе.

Утвердительно промычав, я подал корзинку ближе к окну, держа ее перилами чуть ниже обреза окна, чтобы нас не могли увидеть. Понятно — горничная намеревалась спасти свою хозяйку, но для этого нужен точный расчет времени. Стрелять в инсургента было невозможно, он находился за спиной принцессы. Да и другие захватчики, вооруженные пистолетами-пулеметами, успели бы изрешетить и ее, и нас, стоило обнаружить свое присутствие раньше времени. Все решится в последнюю пару секунд, когда рослый трансильванец окажется прямо у окна и попытается вытолкнуть принцессу наружу. Если я неправильно расположу корзину, Грегорику Тюдор ждет ужасная участь — та самая, которая едва-едва миновала меня.

Что это была за чушь насчет расплаты за предков? Я слышал, что среди трансильванских эмигрантов имелись антироялистские настроения, но разве эта девушка — немного резкая, но подкупающая своей прямотой — должна отвечать за грехи людей, которые жили полвека назад? Не говоря уже о том, чтобы позволить лишить человечество такой красоты? Нет, я понял, что не могу допустить этого.

Но только вовсе не обязательно держать меня за горло. Судя по всему, горничная — то есть, если судить по ухваткам, скорее телохранительница принцессы — не доверяла мне и не собиралась пускать все на самотек. Стоит мне заартачиться, испугаться инсургентов и попытаться сбежать, и она расправилась бы со мной так же безжалостно, как с любым, кто смеет угрожать ее хозяйке. Что же, сейчас было не время указывать ей на то, что я доброволец, а не принудительно мобилизованный.

До роковой черты осталось не более пяти шагов, когда принц Яков вдруг рванулся, повернувшись вокруг оси, сзади подбил под колени сторожившего его стюарда, вырвался и стремительно бросился вслед за сестрой. Конвоировавший принцессу трансильванец обернулся, услыхав топот за спиной, но ничего не успел предпринять — принц, подпрыгнув, красивым ударом ноги на лету свалил его и отбросил в сторону. Тот неуклюже проехал по гладкому паркету, а Яков, погасив инерцию, замер позади Грегорики, обернувшись лицом обратно к залу и раскинув руки крестом.

— Остановитесь, безумцы!!! — раскатился по залу его призыв. Нельзя было не признать, голос у его высочества был поставлен прекрасно. Прозвучавшая в нем уверенная властность заставила всех, включая стюардов-инсургентов, замереть на месте.

София, которая завороженным взглядом следила за экзекуцией, вздрогнула и с трудом вышла из ступора. Теперь она с выражением мучительной раздвоенности на лице пожирала горящими глазами величественную фигуру в белоснежном с золотом мундире, и в них странным образом смешались ненависть и восхищение. Принц Яков же, бесстрашно продолжал, несмотря на то, что очнувшиеся трансильванцы угрожающе навели на него оружие.

— Прекрасно понимаю вашу жажду мести — мне так же знакома горечь от невыполненных обещаний, возмущение при виде творящейся несправедливости, как и вам. Да, невозможность сдержать обещания, данные моими предками, которые я не в силах сдержать, жгут и мое сердце. Ваша боль — страдания людей, доверившихся династии Тюдоров, и не получивших обещанного — понятна мне и близка, как никому больше. Да, необходимость действовать перед лицом величайшей катастрофы в истории человечества не дала моему великому прадеду времени облегчить участь эмигрантов-трансильванцев. Спасая то, что осталось от цивилизации, он практически пожертвовал собой — вы же знаете, как коротка была его жизнь, и как безвременно он ушел! Что еще он мог сделать для вас?! Неужели кто-то сделал бы больше?!

Гневный вопрос Якова явно заставил инсургентов почувствовать себя неловко. Скрипач, который попытался, было, что-то возразить, поперхнулся, когда рослый стюард положил тяжелую руку ему на плечо, покачав головой. Яков же продолжал, со страстью рубя воздух рукой.

— И можно ли обвинить Максимилиана в том, что он сознательно не позволял эмигрантам вернуться на родину? Нет! Согласно завещанию отца он возглавил Карантинную комиссию, задачей которой стало возродить погибший континент. Вы знаете, как опасно было вступать на эту землю?! Сколько ученых погибло от остаточных разрядов? Сколько трудов было положено, чтобы не допустить распространения эпидемий? Как твердо Максимилиан стоял на страже, не допуская, чтобы мародеры разграбили культурные сокровища? Не его вина, что эта земля так и не стала безопасной. Кроме того, я со стыдом вспоминаю, как недостойно повели себя его последователи, позволившие расхитить то, что сохранил мой дед. Еще отвратительнее думать об этом, помня, что это сделали те, кто ныне правят нашей страной. Думаете, я спокоен, когда вижу, что стало с Либерией, которую мой прадед вручил представительской власти полвека назад? Мое сердце требует справедливости, так же как и ваши! Обладай я властью что-то изменить, разве не воспользовался бы возможностью восстановить справедливость?! Вы знаете, как больно мне видеть, как лишившиеся родины честные люди заблуждаются — нет, более того — как их обманывают беспринципные политиканы!

Праведный гнев и сила, переполнявшие речь принца, заставили трансильванцев опустить глаза. Обернувшись к Софии, принц насмешливо прищурился.

— Мне жаль даже вашу неуклюжую предводительницу, взомнившую о себе слишком много. Она может считать, что сама придумала этот план, но на самом деле его вложили ей в голову. И те, кто это сделал, намеревались цинично использовать вас, и выбросить, как бумажную обертку.

— Лжешь!.. Это был мой собственный план! — топнула трансильванка. — И ты заслужил, чтобы тебя обманули… да ты и сам обманывал меня! Ты притворялся, что ничего не знаешь, а сам!..

— Неужели? И никто не подсказывал тебе, как лучше втереться ко мне в доверие и как попасть на борт "Олимпика"? Неужели ты такая опытная инсургентка, что проделала все это самостоятельно?

— Не твое дело!.. — крикнула София со слезами в голосе, но на ее лице явственно мелькнуло мучительное колебание, словно она что-то вспомнила. — …Стой, так ты заметил… и все это время… ты тоже притворялся?! Мерзавец!

Трансильванская инсургентка подняла свой короткий браунинг, целясь в принца. Но ее рука так дрожала, что было очевидно — она не попала бы, даже если бы и нашла в себе силы нажать на курок.

Принц бесстрашно продолжал:

— Изображая несуществующую любовь ко мне, ты вряд ли имеешь право требовать взаимности, не так ли? Но я не виню тебя, София. Ты лишь орудие заговора, игрушка в руках гораздо более коварных и подлых людей. Ты запуталась, и запутала своих бедных соотечественников. Видит бог, уж они-то точно не заслужили такой судьбы. Верно? — Яков вдруг в упор взглянул на стоявшего перед ним стюарда.

Тот вздрогнул, сглотнул, и неожиданно бросил об пол свой тяжелый "Томпсон". Оружие с грохотом покатилось по паркету, заставив зрителей вздрогнуть.

— А будь я проклят, если он не прав! Изначала все плохо пахло, да только теперь ясно, как нас водили за нос!

— О чем ты, Тодор? — повернулась к нему София.

— Госпожа маэстрина, ваша воля, но ведь и взаправду вели за ручку, как по маслу! Не зря ж мы диву давались, что даже сундучки не велели открыть, когда на борт запускали! Ясно дело, оружие мы прятали не там, но то ж, выходит, неспроста. Думалось — мы хитрецы, а похитрее нас нашлись!

— Что ты мелешь?! Я все устроила, чтобы мы незаметно оказались здесь, чтобы нас никто не заподозрил… — София вытаращила глаза, но трансильванец, почему-то снова оглянувшись на принца, прервал ее.

— Ваша милость, поведать вам не успел! С час назад, когда мы со Фрумосом пробрались в трюм, достать, значит, оружие и на тележки погрузить, я доподлинно видел! Этот вот старший помощник, фон Кёмниц, возьми, да и открой наш тайник в ящике с бельем-то! — развел руками стюард. — Думалось, подымет тревогу и вызовет караул, а он прям ни слова, прикрыл обратно да и пошел по своим делам. Как и ни в одном глазу!

— Не… не может быть…

Лицо Софии залила бледность, она обернулась к высокому и тощему старшему помощнику капитана, на которого все это время никто не обращал внимания, даже инсургент, который должен был бы караулить обезоруженных офицеров…

Тот же вдруг шагнул вперед, протянул длинную руку и без труда выхватил у нее из руки браунинг. Взгляды всех присутствующих скрестились на нем, но помощник, не глядя по сторонам, с неожиданно ожесточенным выражением лица вскинул пистолет и выстрелил в принца.

Перекрывая многоголосье дамских взвизгов, миниатюрный пистолетик хлопнул второй раз, третий, четвертый.

Принц Яков, не моргнув глазом, стоял и смотрел старшему помощнику в глаза. Странно — на губах его мелькнула удовлетворенная усмешка.

В следующую секунду очнувшийся стражник-инсургент прыгнул на помощника и сильным ударом выбил у него пистолет. Капитан Фаррагут, словно не веря своим глазам, прогудел низким басом:

— …Густав, вы спятили! В чем дело?!.. — но принц остановил его, подняв ладонь.

— Не удивляйтесь, капитан. Вот истинный творец заговора. Мне доподлинно известно от Софии, что именно он организовал эти злосчастные гастроли для нашей незадачливой примадонны; наверняка именно он нанял в качестве временных стюардов подозрительно сплоченную компанию трансильванцев — делая вид, что не заметил, как они стремятся пробраться на борт за своей предводительницей. Не удивлюсь, если выяснится, что лишь с его попустительства сюда попало оружие, с помощью которого они устроили мятеж.

— Это правда? Отвечайте, фон Кёмниц!

Старпом не снизошел до ответа на угрожающий рык капитана. Его черный от ненависти взгляд неотступно сверлил принца. Но на белоснежном мундире не выступило ни капли крови.

— Почему?.. Я не мог промахнуться!.. А, проклятье!..

Наклонившись, он подобрал с натертого паркета еще курящуюся дымком стреляную гильзу, но больше ничего сделать не успел — один из трансильванцев-стюардов навалился на него и заломил руки за спину.

— Ты поняла теперь? — Яков снисходительно бросил онемевшей от неожиданности Софии. — Вот кто играл тобой, намереваясь устранить меня твоими руками. Воспользоваться мстительностью горячих трансильванцев — ловкий ход, не правда ли?

— Но… но зачем это могло понадобиться старшему помощнику? Мы, трансильванцы, ненавидим Тюдоров, но он?.. — растерянно спросила инсургентка.

— Не столько помощнику, сколько тем, кто стоит за его спиной. Осмелюсь предположить, что некоторым влиятельным лицам в Сенате крайне не по душе мысль, что граждане Либерии могут начать сравнивать их бездарное правление с теми временами, когда у руля стояли куда более ответственные правители, за дела своих рук отвечавшие собственной честью и кровью!

По зале пронесся восхищенный ропот — публика по достоинству оценила отвагу принца. Послышались приветственные возгласы, потом аплодисменты. Яков благосклонно улыбнулся, поклонился, и обернулся к бледной Грегорике, которая молча наблюдала за представлением.

— С тобой все хорошо? Прости, милая сестрица, я не предполагал ничего подобного и не сумел предотвратить это безумие. Надеюсь, теперь ты поверишь, что я никогда не желал тебе зла.

— Видеть, как ты рискуешь, чтобы защитить меня… действительно необычно. Тебя просто не узнать, — секунду помедлив, ответила принцесса со странной неуверенностью в глазах. — Хотела бы надеяться, что это перемена к лучшему.

— Боже мой, Грегорика, ты так жестока! Все, что мне нужно, чтобы ты поняла — я искренне люблю тебя.

— Ты не представляешь, как трудно в это поверить. Особенно, если вспомнить историю наших отношений, — покачала головой принцесса.

— Давай поговорим об этом позже, хорошо?

Принц повернулся к трансильванцам, неуверенно опустившим оружие, и громко заявил:

— Итак, вы видели, что вас ввели в заблуждение. Готовы ли вы продолжать, когда узнали, что ваша предводительница завела вас в западню, и вы пляшете под чужую дудку? Или прислушаетесь к гласу рассудка? Я предлагаю вам прощение при условии, что вы поможете обезвредить истинного заговорщика, который не только обманул вас, но и подверг опасности всех пассажиров и команду. Ваше слово?

Рослый стюард, который раньше конвоировал принцессу, как-то беспомощно осмотрелся по сторонам. На его лице выступили капельки пота, и, казалось, в следующую секунду от мыслительных усилий из ушей повалит дым. Принц выждал еще мгновение, потом вдруг сделал резкий короткий жест, словно приглашая собеседника выступить. Трансильванец вздрогнул, как будто что-то вспомнил, торопливо опустился на колено и положил "томпсон" на паркет к ногам Якова.

— Господарь Яков, ей-бо, не вели казнить, вели миловать! Мы-то люди простые, недалекие — кто ж знал, что эдак заковыристо выйдет. Ох, и впрямь не на того, кого надо, мы злость копили — простите великодушно! И это… значит… — стюард запнулся, словно забыв, что нужно делать дальше. Испуганно осмотрелся и уставился на принца, словно ожидая подсказки. Тот почти незаметно указал подбородком в сторону певички.

— Так вот…значит… Маэстрине-то Софии глаза аж гнев застил, вот она и… ну, значит, и задумала отмстить. Да тож не пойми, кому мстя-то, вот незадача! Дела те прошлые — темные, уж не знамо, кому верить, ей-бо! — стюард выпрямился во весь свой богатырский рост, обвел глазами вооруженных товарищей и воздел руку. Речь его потекла увереннее, но в ней появился какой-то трудноуловимый неестественно-пафосный оттенок. — Выходит-то, взаправду государь Траян милостив был к нашему роду? Неужто нам теперь за сенаторов грязные дела ворочать? Да еще и руку поднять на потомков благодетелей наших? По чести ли нам, ей-бо?!

Остальные трансильванцы удивительно единодушно и слаженно гаркнули в ответ, словно скауты на вечерной поверке:

— Не по чести, ей-бо!

— Будем ли срам принимать?

— Не примем, ей-бо!

— То-то же! — трансильванец повернулся к принцессе и виновато склонил голову. Странно, теперь его голос зазвучал живее и искреннее. — Особо у господарыни-сестрицы прощения просим. Вот крест, не убийцы мы, не хотели погубить никого, а уж и подавно храбрую господарыню! Умопомрачение нашло, одно слово.

Грегорика подняла брови. Судя по всему, она не ожидала такого развития событий — точно так же, как и София, удивленно разинувшая рот. Не удостоив ее взглядом, стюард обернулся к принцу, вытянул руки по швам и гаркнул:

— Господарь Яков, извольте уж не серчать на нас и на недалекую маэстрину нашу, а за то клянемся служить вам верой и правдой!

— Стой, Фрумос! — сердито воскликнула София. — Вы же клялись в верности мне, а не ему!

— А я предупреждал! — вмешался тонкоголосый скрипач, нервно размахивая тяжелым револьвером. — Не нужно было доверять простонародью! Эти конокрады не знают, что такое честь. Зато мы, служители муз, готовы отдать жизнь по одному твоему слову, София! Приказывай, и брошу к твоим ногам голову любого… ай!..

Подзатыльник заставил его замолчать. Еще один инсургент в форме стюарда отобрал у него оружие и угрожающе прошипел:

— Помолчи лучше, скрипичная душа.

— Вот как?! — яростно взвилась София — …Уже забыли, как обещали вместе отмстить за совершенные над нашим народом надругательства? Предатели!..

— Остыньте, маэстрина, — посоветовал ей могучий стюард. — Сами ж обещались, что дело верное и тайное. Откуда ж тогда помощник прознал про оружие? Как догадался, что мы задумали? Кто, спрашиваю я, здесь предатель?

— Я говорила с ним, когда договаривалась о представлениях, — смешалась певичка. — Выведала много нужного — да, еще удивлялась, как он благожелательно настроен — но… понятия не имею, как он смог узнать о наших планах… и почему не помешал нам…

— Вот то-то и оно, — назидательно поднял палец Фрумос. — Хоть выходит, что вы, маэстрина, завели нас в засаду, а потом прямиком в палачи записали, да, как выяснилось, еще и за неправое дело, обиды не держим — сами глупцами себя показали. Но теперь помолчим, да послушаем того, кому только и можно тут верить. Говорите, господарь Яков.

— Разумные слова, — кивнул принц. — Как и предупреждала Грегорика, вы оказались на черте, за которой уже не было бы возврата. Слава богу, что всем нам достало совести и рассудка не переступить ее. Конечно, если бы вы осмелились причинить вред моей сестре, я никогда не сделал бы такого предложения. Но, к счастью, никто пока не пострадал, и я не стану выдвигать обвинений ни против вас, ни против госпожи Ротарь, оказавшейся игрушкой в чужих руках. Обвинения должны быть направлены против истинных виновников, тех, кто полностью их заслужил. Вы же не станете отрицать это, господин Кёмниц?

Старший помощник смерил Якова мрачным взглядом.

— Ты хитрее, чем я думал, красавчик… но напрасно считаешь, что способен перехитрить всех на свете.

— А вы думали, что только вам позволено манипулировать доверчивыми людьми, наподобие госпожи Ротарь, выполняя приказы своих покровителей? — саркастически заметил принц.

— Не знаю, про каких покровителей ты говоришь. Мое дело сугубо личное.

— Неужели? Настолько личное, чтобы ради него пожертвовать блестящей карьерой? Вы ведь не думаете, что суд отнесется со снисхождением к офицеру, попустительствовавшему захвату собственного судна и покушавшемуся на убийство пассажиров?

Помощник лишь скрипнул зубами, излучая ненависть, а принц неумолимо продолжал:

— Возможно, вы станете утверждать, что ваш двоюродный брат Парцифаль фон Менцль, который возглавляет федеральное бюро расследований, совершенно ни при чем? Или он предвидел и такое развитие событий? Как же он порекомендовал вам действовать в таком случае?

— Вот так.

Фон Кёмниц вдруг выпрямился и оглушительно свистнул, словно поднимая стаю голубей. Не прошло и пары секунд, как из-за закрытых дверей, ведущих в сторону носа дирижабля, донеслись резкие автоматные очереди. От дверной филенки посыпались щепки. Створка распахнулась, и оттуда, спиной вперед, на зеркальный паркет выпал окровавленный человек в форме стюарда. Следом в зал ввалились несколько матросов в синей форме и беретах с помпонами, сжимающие в руках "томпсоны". Увидев охраняющего дверь стюарда-инсургента, они мгновенно нашпиговали пулями и его, не слишком заботясь о технике безопасности — от прошедших мимо цели пуль со звоном посыпалось стекло широких окон правого борта, взвыли рикошеты. В толпе гостей кто-то вскрикнул от боли.

Под многоголосые испуганные крики публика в панике, давя друг друга, бросилась бежать через противоположные двери. На месте остались лишь капитан Фаррагут, которого охранял один из музыкантов, Яков, прикрывший своей спиной Грегорику, София и двое инсургентов, ее коллег по ансамблю, фон Кёмниц и еще двое стюардов-трансильванцев.

— Вон они, мятежники!

Один из матросов указал товарищам на группу людей, застывшую у открытого окна по правому борту. От дверей ее отделяло не менее двадцати ярдов, но зияющие дула нацеленных пистолетов-пулеметов выглядели чрезвычайно убедительно.

— Не двигаться! Бросай оружие!

Воспользовавшись тем, что державший его стюард отвлекся, старший помощник вырвался и опрометью кинулся навстречу матросам, крича на бегу:

— Это все заговорщики, стреляйте! Чтобы никто не ушел!!!

В четыре ствола, каждый из которых был способен выплевывать по десять пуль в секунду, противоабордажная команда могла бы выкосить всех, на кого указал помощник, буквально за пару мгновений. Но матросы замешкались, ведь вооруженные инсургенты — твое стюардов и двое музыкантов, не считая их предводительницы — стояли вперемежку с принцем и принцессой. Мало того, там же оказался и капитан дирижабля.

Несколько сбитый с толку предшествующими событиями капитан Фаррагут, наконец, опомнился, и решительно перехватил инициативу:

— Прекратить стрельбу, тупицы! Здесь пассажиры! Мятежники готовы сдаться, обойдемся без кровопролития, — прокричал он не допускающим возражений командирским басом. — Задержите старпома, я обвиняю его в потворстве инсургентам! Взять его!

Но матросы почему-то не подчинились его команде. Добежавший до них фон Кёмниц требовательно протянул руку, и без сопротивления получил тяжелый "томпсон". Когда он обернулся, на его губах играла на редкость злобная усмешка.

— Как же давно я хотел это сделать… получай, самодовольный индюк!..

Вскинув оружие, он дважды выстрелил в капитана. Пули рванули мундир на груди, могучий Фаррагут покачнулся и рухнул навзничь, словно поваленный дровосеками столетний дуб — так, что дрогнула палуба.

Вместо того чтобы схватить убийцу-помощника, матросы встретили дело его рук одобрительными и глумливыми выкриками.

— Так его, покровопивствовал свое — и будет!

— Палубу испачкали! Что ж вы не назначите три наряда вне очереди, капитан?!

Фон Кёмниц сплюнул, и торжествующе обернулся к принцу.

— Пришла пора поквитаться, ваше высочество! За то, что вы сделали с моей Натали. Мне лично плевать на Тюдоров, но если разом удастся сделать два дела — тем лучше.

Ошеломленные таким поворотом событий инсургенты замерли на месте, не понимая, что делать дальше, и неуверенно поднимая оружие. Зато принц соображал быстрее всех — он легко сдвинулся вбок, к стоявшей ближе всего Софии и зажал ее шею локтем, прикрывшись телом незадачливой певички. Грегорика, на глазах которой это произошло, возмущенно нахмурилась, но не успела ничего сказать, поскольку старший помощник продолжал:

— …Надеюсь, когда ты увидишь, как умирает любимая сестра, то почувствуешь себя в таком же аду, как и я, когда вынимал из петли единственную дочь…

Он поднял автомат, целясь в принцессу, и бросил через плечо остальным своим подручным, на лицах которых все же было заметно колебание:

— Убейте всех — терять уже нечего. Сняв голову, по волосам не…

Договорить он не успел. Одновременно с донесшимся от открытого окна щелчком выстрела старшего помощника швырнуло назад. Нацеленная в грудь пуля случайно попала в запястье, которым он поддерживал цевье, и перебила его. Не в силах удержать пистолет-пулемет одной рукой, фон Кёмниц все же нажал на спусковой крючок. Очередь с треском врезалась в паркет у его ног, а сам помощник закричал, ощеряясь от боли и ярости:

— Огонь! Стреляйте же, идиоты!!!

Матросы, неуверенно помедлив еще секунду, все же начали стрелять — впрочем, не давая себе особенно труда целиться — от живота. В ответ открыли огонь стюарды-инсургенты, и в следующее мгновение роскошная бальная зала "Олимпика" превратилась в поле боя. Скорострельные пистолеты-пулеметы, не отличающееся высокой точностью, залились длинными очередями, расчерчивая пространство строчками пуль, по полу заскакали дымящиеся гильзы. Несколько десятков гостей, не успевших еще вырваться из залы в коридор через забитую людьми дверь, в ужасе попадали на пол, закрывая головы руками.

Брызгая кровью, на паркет рухнул один из стюардов, очередь настигла обратившегося в бегство флейтиста, упал один из матросов. Но у команды фон Кёмница было явное преимущество в количестве стволов. Казалось, еще пара мгновений, и все инсургенты, а вместе с ними принц и принцесса погибнут.

Самый храбрый из матросов, оскалясь, выбежал вперед, и прицелился в Грегорику, которая почему-то обернулась в сторону открытого окна. Но выстрелить он не успел, точный выстрел свалил его с пробитой головой. А в следующий миг из темного проема в зал вдруг ударил густой фонтан ослепительно-белой пены.

Не знаю, как валькирия, притворявшаяся горничной принцессы, не придушила меня на протяжении драматических событий, творившихся в освещенном бальном зале. Всякий раз, когда оружие — неважно в чьих руках — оказывалось обращено в строну принцессы, она мгновенно брала его носителя на прицел, одновременно сдавливая мне шею. Когда старший помощник завладел браунингом и прицелился в принца, я непроизвольно зажмурился, ожидая грохота над ухом — был уверен, что выстрелить ему горничная не позволит. Однако, как ни удивительно, она сдержалась. Видимо, на принца ее защита не распространялась. Впрочем, старпом позорно промахнулся буквально с двух шагов, а разговор принял новое направление. Снова завладевший всеобщим вниманием принц говорил так убедительно, что я поймал себя на том, что невольно киваю в такт словам, забыв о том, что он всего полчаса назад подослал ко мне убийцу. Помотав головой, чтобы избавиться от наваждения, я на секунду отвлекся, и мой взгляд упал на пару тумблеров в левой части панели, которые раньше не привлекали внимания. Так, постойте, это же!..

Попытка привлечь внимание горничной не удалась, она была вся там — в зале, где решалась судьба ее госпожи. Тем более что словесная перепалка вновь сменилась стрельбой. Не успели еще распахнуться пробитые пулями двери, как горничная резко нажала мне на плечо.

— Вперед!

Перила корзины ударились о борт гондолы прямо под проемом окна как раз в тот момент, когда старпом прицелился в принцессу. Горничная выстрелила, опередив его и продемонстрировав отличную меткость — ведь нас разделяло не менее пятнадцати ярдов, приличная дистанция для пистолета. Разразившаяся затем стремительная перестрелка не смогла перекрыть окрика горничной:

— Госпожа, сюда!..

Принцесса оглянулась на нас, но, как бы быстро она ни смогла бы сориентироваться, времени на то, чтобы покинуть открытое пространство, у нее не оставалось. Телохранительница выиграла еще секунду, сняв матроса с "томпсоном" и, едва не наступив мне на голову, стремительно прыгнула вперед, в зал, чтобы прикрыть принцессу собой — ничего больше нам не оставалось. Или… все же нет?

Рывком подняв корзину на ярд выше, я щелкнул тумблерами, и в следующий миг огромные красные огнетушители по обеим сторонам корзины бешено зашипели и выбросили тугие струи пышной пены в сторону передних дверей залы, откуда стреляли люди старшего помощника.

Победа была достигнута практически мгновенно — задыхаясь в густой пене, кашляя и отплевываясь, старший помощник и его подручные-матросы немедленно отступили через двери зала в коридор. Стрельбу отрезало как ножом, и повисшую тишину нарушало лишь шипение клубящихся белоснежных сугробов и плач перепуганных студенток, сбившихся у кормовых дверей.

Телохранительница в два прыжка добралась до принцессы и схватила ее за руку.

— Госпожа, идемте скорее!

Но Грегорика лишь наградила ее благодарным взглядом и уперлась.

— Постой, Хильда, нам еще нужно разобраться…

Ее прервали раскаты металлического голоса из динамиков, в котором, тем не менее, нетрудно было узнать фон Кёмница.

— Проклятье тебе, Яков! Не думай, что переиграл меня! Ты все равно ответишь за смерть Натали!

Принцесса резко повернулась к брату, так и не выпустившему из рук бледную Софию, и ледяным тоном спросила:

— О чем он говорит? Может быть, объяснишь?

Яков лишь презрительно пожал плечами и цинично усмехнулся.

— Кто мог знать, что дочка старого дурака окажется столь неуравновешенной, что наложит на себя руки после короткого романа?

— Не верьте ему, госпожа, — настойчиво вмешалась телохранительница. — Он тоже среди заговорщиков!

Глаза принцессы расширились и потемнели, обращенный на принца взгляд стал бритвенно-острым.

— Откуда ты узнала?

— Надеюсь, ты не будешь слушать чушь, которую несет твоя служанка? Всем известно, что у нее мания преследования, — попытался парировать принц, но ему уже явно было не до смеха. На лбу вдруг выступил нервный пот.

Вместо ответа горничная повернулась к окну и сделала призывный жест.

Остро осознавая всю драматичность момента, я перелез через перила и прыгнул на паркет, навстречу удивленным взглядам. Смущаться было некогда. К тому же меня подталкивала злость.

— Прекрасно понимаю людей, которые имеют дело с вами, ваше коварное высочество, — довольно невежливым тоном заговорил я. — Если не смотреть за спину, можно плохо кончить. Примерно такую кончину вы и уготовили для меня в том неуютном трюме. Но игра обернулась не так, как было задумано, и ваш клеврет проговорился — нет сомнений в том, что вы знали о готовящемся мятеже, о трансильванцах и старшем помощнике.

Эффект оказался сравним с ударом под дых — одно лишь мое появление заставило принца побледнеть, а то же, что я сказал — позеленеть. Глаза его метнулись по сторонам, словно ища выхода, а голос впервые дрогнул:

— Что за… чушь…

— Это тоже? — резко спросила горничная, подхватив с пола оброненный одним из музыкантов револьвер. Твердой рукой направила его в живот принцу и нажала на спуск. Револьвер громыхнул, выбросив сноп искр, но принц лишь вздрогнул от неожиданности. На его мундире не было видно крови — лишь копоть.

— Холостые патроны, как и в браунинге, — отрезала телохранительница, а я быстро добавил:

— Принц явно знал об этом, и когда певица-инсургентка целилась в него, и когда стрелял фон Кёмниц. Откуда, если он не замешан в этом деле? Почему стюарды так легко ему поверили и почему у них-то были настоящие патроны?

— А теперь ты прикрываешься девушкой? Мерзавец! — с возмущением бросила брату принцесса, и обернулась к двоим стюардам, угрюмо переминавшимся напротив. — И вы служите такому подлецу?

На их грубых лицах появилась краска стыда. Поколебавшись, Фрумос ответил ей, и в его голосе чувствовалось раскаяние:

— Простите, господарыня, виноваты. Он нас-то и подговорил. Велел найти маэстрину Софию, и помогать ей до срока, пока не подаст знак. Но ей и ее дурачкам настоящих патронов не давать, как бы чего не вышло. Уж простите, что пугал вас — против воли, ей-ей. Богом клянусь, Тюдорам я готов ноги целовать за позволение жить тут после того, как деды наши бежали из Трансильвании. Иначе гнили бы там их кости, а нам бы и на свет не появиться. Оттого-то и поверили господарю Якову… да только теперь нехорошо это выглядит. Нет ему от нас веры, раз он супротив вас пошел. Простите великодушно и… дозволите встать под вашу руку?

Вместо ответа Грегорика повернулась к Якову и влепила ему резкую пощечину. Отшатнувшись и дернув за собой безвольно обвисшую на его правой руке Софию, принц прижал к покрасневшей щеке ладонь, и его глаза полыхнули злобой.

Теперь было очевидно, что расклад не в его пользу — даже тайные союзники, трансильванцы, отвернулись от него. Но недооценивать принца не следовало, и следующий же его ход моментально это подтвердил.

Оглянувшись на немного успокоившихся и теперь прислушивающихся к спору студентов, он громко, с деланным возмущением в голосе воскликнул:

— Не ожидал такого от тебя, Грегорика! Как же я сразу не догадался! Ты так хотела избавиться от меня, и занять мое место, что наняла инсургентов-трансильванцев и натравила сумасшедшего фон Кёмница!

Вот это номер.

У принцессы от неожиданности перехватило дыхание. Телохранительница, скрипнув зубами, уже начала поднимать пистолет, готовая пристрелить принца на месте, но он умело прикрылся Софией и быстро попятился в толпу зрителей. Оттуда уже понеслись возмущенные крики:

— Ее высочество, кто бы мог подумать!

— Какой ужас, какой скандал!

— Неужели все это ради того, чтобы занять место первой наследницы?!

Отшвырнув Софию, Яков стремительно скрылся среди гостей. Пришедшая в себя принцесса едва успела поймать за руку телохранительницу, дернувшуюся, было, вслед за ним.

— Постой, Хильда, у нас есть более важные дела.

Действительно, донесшийся сзади стон заставил нас всех обернулся. Капитан Фаррагут, хрипя и скользя в натекшей луже крови, из последних сил пытался приподняться. Забыв обо всем, я бросился на помощь.

Расстегнув мундир и зажав две близко расположенные на груди раны импровизированным из шейного платка тампоном, я уложил седовласого летчика обратно на паркет.

— Не двигайтесь, вам нельзя! Лежите спокойно. Корабельный врач, наверное, уже спешит сюда.

Но он не слушал меня. Помутневшие глаза метались, словно что-то разыскивая. Капитан прохрипел, пуская кровавые пузыри — явный признак задетого легкого:

— …Пироболты… я понял… он убьет всех… надо помешать… скорее… в рубку…

— Пироболты?..

— …Фиксаторы гондолы… вместо штатных… он установил… я думал, ошибка…

— Подождите, но как такое возможно?..

— …Прислали транспорт… поняли… уже на борту…

Мысленный щелчок сложившейся головоломки заставил меня похолодеть.

— Боже мой, помощник собирается сбросить всю пассажирскую гондолу с высоты!

— Что?! — не только принцесса, все остальные тоже уставились на меня с застывшими лицами. Грегорика быстро переспросила: — Неужели такое можно сделать? Ведь на борту почти тысяча человек! Разве те, кто строил "Олимпик", не понимали, как опасен подобный механизм?..

— Не знаю. Но пироболты, о которых шла речь, действительно используют, чтобы синхронно расстыковывать крупные конструкции.

Принцесса кивнула, и задумчиво взялась за подбородок.

— Значит, фон Кёмниц угрожал убить всех людей на "Олимпике", не только Якова, Неужели он настолько обезумел? Но логика в этом есть — ему ведь не избежать обвинения в потворстве мятежу и убийстве. Избавившись от свидетелей, он сможет потом выдумать любую версию, чтобы оправдаться.

Ого. Мне понравилась скорость, с которой ее высочество усваивает информацию. Девять людей из десяти, не говоря уж о великосветских дамах, еще полчаса ахали бы и закатывали в ужасе глаза, не в силах поверить в такое проявление человеческого коварства или безумия, а она уже спустя несколько мгновений проанализировала ситуацию и сделала выводы. Ей богу, наследники династии Тюдоров действительно неординарные личности. Правда, сейчас у меня было о чем подумать и помимо этого. Носовой платок пропитался кровью, а хуже всего было то, что с каждым вздохом капитана через одну из ран с жутким свистом выходил воздух из пробитого легкого. Платок нужно было чем-то заменить. Но чем? Беспомощно оглянувшись, я вдруг увидел перед носом стопку кружевных салфеток. Их с виноватым видом протягивал один из стюардов — кажется, Тодор — вытащив из валявшейся в стороне опрокинутой сервировочной тележки.

Благодарно кивнув, я плотно свернул несколько салфеток в тампон и зажал самую опасную рану. Стюард принялся сноровисто рвать салфетки на ленты. В две руки мы смогли перевязать капитана так, чтобы он смог дышать. Хотя со внутренним кровотечением, конечно, что-то сделать сейчас было невозможно.

— Как вы думаете, Фрумос, — принцесса тем временем обратилась ко второму стюарду, — много ли у старшего помощника людей, которым он может доверять? Вроде этих матросов, готовых по его приказу стрелять даже в капитана?

— Да негусто должно быть, господарыня Грегорика. Говорил я с матросиками — все больше честный народ. И с чего бы им бунтовать-то? Капитан хоть и строг был, но справедлив, уважали его, хвалили между себя.

— Но ведь вы, стюарды-трансильванцы, смогли наняться на "Олимпик". И сколько вас? Ведь кто-то из ваших был в рубке, откуда шла передача, верно?

— Нас-то дюжина всего. Двое пошли в рубку, двое в машинные отделения правого и левого борта, двое заперли палубу, где кубрики, а шестеро здесь. Что нанялись… — трансильванец смущенно почесал в затылке, — …мне-то господарь Яков сказал, что все устроил, уж и не знаю, как там чего, с кем договаривался.

— Получается, всего шесть инсургентов сумели захватить управление дирижаблем?

— А ходовая вахта и невелика. Пять человек в рубке всего, и в машинных отделениях не больше, ей-бо. Остальные в корме, да, может быть, еще коки пыхтят на камбузе.

— И теперь старший помощник может это повторить, даже с немногими верными лично ему подручными? — нахмурилась принцесса.

— Выходит, так, господарыня, — развел руками стюард. — Назавтра назначили общекорабельная приборка, а сегодня, пока бал, всем подвахтенным велено собраться в спортзале в корме, чтоб навроде как проинструктировать. Мы-то обрадовались, что так удачно подвернулось, но, сдается мне теперь, что то было неспроста. Наверняка это помощника хитрость, чтоб руки освободить, ей-бо. Так что на экипаж сейчас полагаться нельзя — сидят под замком.

— Понимаю, — кивнула принцесса. — Благодарю за рассказ…

Она внезапно прервалась и прислушалась. Да, действительно, привычный, едва слышный на пассажирских палубах гул машин повысился на тон. А нас едва заметно прижало к палубе.

— Они набирают высоту. Проклятье. Нужно что-то делать… — я затравленно осмотрелся, и вдруг замер. — …А ты тут откуда?!

— Золтик!!!

Перед глазами мелькнул сполох оранжевого платья и рыжих волос. Алиса выскочила из толпы гостей, бросилась ко мне и, задыхаясь от возбуждения, затараторила:

— Погоди, ты уже вернулся? Видел, что творилось? Вампирша набросилась на принца… — она указала на певичку-инсургентку, неподвижно, с остановившимся взглядом сидевшую на полу, там, где ее оставил Яков. — Потом начали стрелять, как в кино! Что там принц говорил про принцессу, я не расслышала?

— Э-э-э, говорил… — но Алиса не слушала, а продолжала сыпать вопросами.

— Капитан ранен? Что, действительно его помощник — пират? Какой ужас! Кошмар!..

— Кошмар только начинается, — досадливо ответил я. — Сейчас этот пират поднимет нас повыше, а потом шваркнет об землю.

Глаза Алисы округлились еще больше. Она вскочила и схватила меня за руку:

— Тогда… тогда надо же бежать!!!

— Куда бежать, дурочка? Помолчи лучше, не мешай, — я вырвал руку и оглянулся.

Брунгильда наклонилась к принцессе и негромко проговорила, расстегивая пряжку парашютной системы:

— Госпожа, наденьте парашют.

— Спасаться в одиночку? Ни за что. Мы обязаны спасти всех. Я тоже несу долю ответственности, если мой брат затеял эту мерзость, — Грегорика решительно выпрямилась, отстранила ее и шагнула ко мне и лежащему на полу капитану. — Господин Фаррагут, как мы сможем помешать старшему помощнику?

— Нужно… попасть в рубку… — прохрипел капитан, брызгая кровавой пеной. — …Сброс гондолы… только оттуда.

Грегорика обвела взглядом всех, кто остался рядом.

— Я иду. Кто со мной?

Горничная-телохранительница молча шагнула в сторону оседающих сугробов огнетушащей пены, сохраняя на лице привычное непроницаемое выражение. Могучий трансильванец взглянул на товарища и несмело предложил:

— Дозвольте и нам, господарыня — расплатиться за глупость, ей-бо.

— Конечно, Фрумос, — кивнула принцесса, и снова обратилась к капитану. — Что там нужно сделать?

— …Без меня… не справитесь…

Что же, это было понятно и без слов. Осмотревшись, я быстро поднялся на ноги. Расчет был несложен. Телохранительница и двое стюардов, вооруженных "томпсонами", составят штурмовой отряд, и заставлять кого-то из них отвлекаться было бы неразумно.

— Разрешите побеспокоить, капитан?

Дождавшись слабого кивка, и осторожно подняв раненого, я с помощью Тодора взгромоздил его себе на спину. Фаррагут был намного выше и тяжелее меня, и ноги подрагивали под тройным весом, но возможность перемещаться по ровной поверхности я все же сохранил.

Стоять на месте был трудно, поэтому я сразу сделал шаг… и едва не врезался в загородившую мне дорогу Алису. Схватив меня за лацканы сюртука, она с истерикой в голосе спросила:

— Куда ты собрался?

— На подвиги, — лаконично ответил я.

— С ума сошел?! Тебе больше всех надо? Смерти ищешь?

— Глупая, хочу жить долго и счастливо, а потом умереть в окружении двух десятков отпрысков и полусотни внуков. Но если сейчас сидеть на заднице и ничего не делать, наплодить отпрысков времени не хватит. Поэтому — кыш, не мешайся под ногами.

— Я… я… я тебя не отпущу!

— Вообще-то, твое разрешение не требуется. Прости, конечно.

— Тогда… тогда… — из глаз Алисы брызнули слезы, — …тогда я тоже с тобой!

— О, боже, — вздохнул я. — Делай, что хочешь, только не лезь вперед. Иди за мной и не шуми. Тогда все будет хорошо.

Принцесса, слушавшая наш разговор, одарила меня бледной улыбкой и скомандовала нашему небольшому отряду:

— Итак, вперед. Времени у нас очень мало.

Сделав пару шагов, она вдруг остановилась, с недовольной гримасой приподняла волочащийся по полу газовый шлейф платья, собрала его в один пучок и взглянула на телохранительницу.

— Хильда, ты не могла бы…

Та без слов кивнула и одним взмахом трофейной шпаги перерубила шлейф. Теперь юбка кончалась чуть выше колен, и принцесса сразу ускорила шаг.

Глава третья

Штурмовики-дилетанты

Пару минут спустя я привалился к стене тамбура, хватая воздух открытым ртом. Дело было не только в пробежке и физической нагрузке, хотя капитан казался тяжелее с каждой следующей минутой. Начала сказываться высота и разреженный воздух.

Дирижабль уверенно набирал высоту, палуба подрагивала от вибрации, передающейся от работающих полным ходом машин, и даже сюда доносился торжествующий гул переключенных в форсированный режим газовых горелок, нагревающих воздух в балластной цистерне. "Олимпик" уже наверняка вдвое превысил свой крейсерский километровый эшелон, приближаясь к максимальному динамическому потолку, используя и разгон, и относительно небольшую подъемную силу стабилизаторов и управляющих поверхностей.

— Старпом компромиссов не признает, — пропыхтел я, обращаясь к Алисе. — Уронить нас с километра ему мало. Хочет, чтобы надежно, в тоненькую лепешку, вдрызг.

В ответ на реплику Алиса лишь передернула плечами, показывая, что все слышит и недовольна. Но отвечать не стала, поскольку была занята, помогая принцессе затягивать импровизированные бинты из простыней на изрешеченной ноге Тодора.

Стюард, закусив посиневшие губы и постанывая, лежал в луже крови среди густо рассыпанных стреляных гильз. В коридоре, куда выходили двери офицерских кают, еще плавали слои порохового дыма, а из-за опрокинутой кушетки торчали ноги в форменных брюках — это был еще один из подручных фон Кёмница, которого старпом оставил прикрывать проход к рубке.

Из арьергарда я не видел, что тут творилось, но, судя по изрешеченным стенам и побитым пулями открытым дверям кают, двое трансильванцев и телохранительница, тоже вооружившаяся трофейным "томпсоном", просто подавили обороняющихся быстротой и натиском: приблизились, перебегая от двери к двери, и взяли штурмом хлипкую баррикаду из мебели, пока матросы меняли опустошенные магазины. Одного из них застрелили, второй успел убежать. За выигранные минуты и взятую позицию пришлось дорого заплатить — Тодор был тяжело ранен, а патронов почти не осталось.

Но теперь от цели нс отделяли каких-нибудь пятнадцать ярдов. Из тамбура, расположенного на верхней палубе передней оконечности гондолы, хорошо просматривалась ходовая рубка — приплюснутая полусфера из дюралюминиевого каркаса и толстых плексигласовых листов, повисшая впереди в темной воздушной пустоте.

Конструкторы обеспечили отличный обзор пилотам, вынеся рубку в отдельную конструкцию диаметром около десяти ярдов, закрепленную под брюхом дирижабля отдельно и несколько впереди от массивной гондолы, и придав ей возможность опускаться ниже уровня днища гондолы на телескопической решетчатой ферме — это было необходимо при тонких причально-посадочных операциях, чтобы иметь обзор на корму. От передней стенки гондолы к рубке тянулась гибкая прозрачная галерея из тонких обручей и колец плексигласа, способная растягиваться и сжиматься и весьма изящная с конструктивной точки зрения — но, увы, она отлично просматривалась со стороны рубки в свете включенного на рубке прожектора.

Теперь телохранительница и Фрумос, на рукаве и штанине которого запеклась кровь от касательных ранений, напряженно всматривались вдоль галереи в сторону рубки. Принцесса, вытерев окровавленные руки, утешающе похлопала бледного до синевы Тодора, встала и выглянула из-за спину телохранительницы.

— Дальше так идти нельзя, нас просто перестреляют в открытой галерее. Вы слышите меня? Времени мало, но безрассудно рваться вперед бессмысленно. Если мы погибнем, остановить помощника будет некому.

— Но он же вон куда залез, господарыня, — прогудел Фрумос. — Еще минутка-другая, сбросит корзинку и нам конец, ей-бо.

— Вы правы, но все равно нужен какой-то план, — принцесса обернулась к нам. — Капитан Фаррагут, в рубку ведь наверняка можно попасть и сверху?

— Да… есть подъемник… от килевой фермы вниз…

— А кстати, капитан, — вспомнил я, — что это за пироболты? Зачем они?

— Конструкция… модульная… — с трудом, задыхаясь, ответил Фаррагут. — Можно менять… гондолы…

— Скажем, пассажирскую на грузовую? Логично. И при необходимости можно быстро сбросить одну и прицепить другую. Но, если эти пироболты не кустарные, значит, есть какая-то система управления? Ведь не бегают же с факелом от одного к другому? В них ведь есть смысл, только когда все срабатывают одновременно. И управление, наверняка, из рубки.

— Неплохо… соображаешь… сынок… — окровавленные губы Фаррагута изогнула слабая улыбка.

— В галерее не видно проводов, а ведь там должны быть толстые пучки — ведь управлять нужно и рулями, и машинный телеграф где-то должен быть. Получается, провода идут наверх, по телескопической ферме в корпус…

— …И их можно перерезать, тогда помощник не сможет сбросить гондолу! — воскликнула принцесса. — Отлично! Капитан, вы покажете, как подняться наверх и где провода? Господин Немирович, мы с вами и с госпожой э-э-э…

— Саффолк, — недовольно буркнула Алиса.

— …Да, с госпожой Саффолк — как можно быстрее поднимемся наверх и обрежем провода. Здесь, чтобы отвлечь внимание фон Кёмница, нужно сделать вид, словно мы хотим напасть через галерею — ты понимаешь, Хильда? Действуй. Только не рискуйте напрасно. И учти, когда они поймут, что провода перерезаны, могут попытаться подняться наверх, чтобы соединить. Не дай им этого сделать.

Телохранительница молча кивнула.

— Да, еще. Пока мы добираемся до рубки, устройте Тодора в одной из кают.

Не тратя больше ни секунды, принцесса принялась подталкивать меня к расположенному неподалеку лифту.

Если бы не служебный лифт, я бы умер под весом обмякшего капитана, и неизвестно, смог ли поднять его живым — Фаррагут все чаще заходился в страшном мокром кашле, брызгая кровавой пеной, терял сознание и вновь открывал мутные глаза. Но узкая кабинка вознесла нас на ажурный силовой кильсон дирижабля всего за полминуты. Знакомое гулкое пространство под газовыми мешками дышало механическими запахами. Мы пробежали по центральному проходу с дырчатым настилом примерно пятнадцать ярдов в сторону носа и оказались на небольшой площадке. С облегчением опустив капитана на настил, я спрыгнул на нижний уровень. В свете плафона появился короткий трап, ведущий к внешнему люку с кремальерами, а через прозрачные плексигласовые панели по бокам люка в свете направленного на галерею-гармошку прожектора была смутно различима находящаяся десятью ярдами ниже крыша ходовой рубки и ведущее к ней переплетение дюралюминиевых ферм.

Как раз в этот момент снизу донесся едва различимый в гуле винтов выстрел, и прожектор погас. Судя по всему, телохранительница и трансильванец начали свой отвлекающий маневр. Мне тоже нельзя было терять ни мгновения.

Сбоку от люка сквозь обшивку внутрь проходили два толстых пучка разноцветных электрических кабелей, толстая, в руку, серебристая труба и какие-то шланги. Те, что потолще, очевидно, пневматические, а более тонкие — гидравлика. Новая мысль заставила меня высунуться обратно из-под настила и прокричать:

— Капитан, а мы не оставим весь дирижабль без управления? Это ведь тоже опасно!

— Опаснее всего сейчас сброс гондолы, с остальным разберемся потом, — резко ответила принцесса. — Не медлите!

Капитан, с волнением следивший за моими действиями, прохрипел:

— Электроприводы дублированы… еще две системы… гидравлическая и пневматическая… еще пневмопочта… руби тонкие кабели… сынок…

Вот же я идиот! Они правы, конечно. Но кусачек моих карманных плоскогубцев не хватило бы, чтобы перекусить толстые алюминиевые кабели в гуттаперчевой оплетке. Нужно было найти другой инструмент.

Выпрыгнув обратно на настил, я торопливо осмотрелся. Ага! Ближайший пожарный щит с огнетушителем краснел ярдах в двадцати в сторону носа. Галопом пролетев это расстояние, я сорвал со щита большой топор с занозистой ручкой и вдруг отпрянул от неожиданности, нос к носу столкнувшись со спрятавшейся в тени девушкой. Знакомые круглые очки, толстая растрепанная коса… госпожа Госпич, собственной персоной. Как она попала сюда из трюма?

— Вы что тут делаете?! — завопил я так, что отличница в ужасе выронила прижатый к груди предмет. Бумажная бобинка запрыгала, раскатывая по настилу узкую ленточку, на которой проступала пара разноцветных синусоид. Какой-то самописец?

— Я… я… хотела… — чуть не плача, промямлила она, — …там у меня… еще один прибор… просто хотела забрать…

— А-а-а, ну конечно! Дирижабль сейчас грохнется, нужно спасать самое ценное!..

Она испуганно кивнула. Махнув рукой, я бросился с топором наперевес обратно и, прыгая вниз, к люку, крикнул:

— Ваше высочество, там бродит привидением одна моя полоумная знакомая, не удивляйтесь!

К счастью, над люком оказалось достаточно места, чтобы размахнуться, стоя на коленях. Мне потребовалось два удара, чтобы расправиться с первым пучком проводов, на второй хватило одного молодецкого замаха. Брызнули искры, запахло горелой изоляцией.

— Готово! Дело сделано!.. — радостный крик, вырвавшийся из груди, неожиданно прервался. Упав на колени, я уставился в плексигласовый смотровой люк.

Дирижабль пробил нижний слой облаков, оказавшись в громадном, подсвеченном лунным светом пространстве, и все еще по крупицам набирал высоту. Теперь на светлом фоне облаков отчетливо обрисовались все расположенные ниже конструкции.

Две фигурки прыгнули в прозрачную гармошку галереи и побежали к рубке. Но едва они достигли середины, как в прилегающем к полусферической конструкции конце галереи что-то блеснуло. Взрыв оторвал крепления прозрачной трубы, заставив ту провалиться вниз. Второй конец галереи не оторвался от гондолы, но все, что находилось в гармошке, превратившейся в вертикальный раскачивающийся колодец, мгновенно высыпалось в пустоту. Фигурка в белой рубашке, вращаясь и размахивая руками, исчезла в облачной пучине.

Фрумос! Похоже, они не послушали принцессу и все же попытались прорваться в рубку напрямую… постойте, но ведь и горничная-валькирия была с ним! Она тоже погибла? Но почему я тогда не видел… а!

Прищурившись, я рассмотрел внутри болтающейся трубы вторую фигурку. Цепляясь за обручи, та ловко взбиралась наверх. Несколько секунд — и она исчезла в тамбуре.

— Что это был за взрыв? — требовательно спросила принцесса, спустившись по трапу.

— Они взорвали галерею, когда Фрумос с вашей горничной попытались пробежать. Он погиб, она выбралась обратно. Чудом, как мне показалось.

Пальцы принцессы, сжавшиеся на моем плече, были единственным, что выдало ее переживания. Переведя дыхание, она уточнила:

— Провода обрублены надежно?

— Да. Смотрите, подсветка рубки потухла. Теперь им остались только механические приводы рулей и машин, но замкнуть из рубки взрыватели пироболтов больше нельзя. Фрумос погиб не зря — старпом так до последнего мгновения и не понял, как мы его сделали.

— Это единственное утешение, — печально сказала принцесса. — Но, по крайней мере, теперь люди на борту в безопасности, и можно перевести дух. Штурмовать рубку, где засели вооруженные мятежники, нет смысла. Сейчас нужно выпустить запертых членов экипажа, и уже после решить, что делать с фон Кёмницем. Наверное, он сдастся, когда поймет, что его план избежать ответственности провалился.

— Если он так предусмотрителен и коварен, то наверняка спрятал там парашют. Это был бы самый лучший выход. Что?.. Вы что-то сказали? — переспросил я, глядя на принцессу. Она удивленно покачала головой.

— Нет, ничего. Постойте, это не… — мы одновременно подняли головы. В проеме трапа виднелись три головы — капитан Фаррагут, которого поддерживали две девушки — а, отличница присоединилась к Алисе! — из последних сил силился что-то сказать.

— … Нельзя… он не… успокоится…

— Что вы говорите? Кто не успокоится? — переспросила принцесса, поднявшись на ступеньку, чтобы оказаться ближе. — Что нельзя?

— Старший помощник? — предположил я. — Но электричества в рубке нет, сбросить гондолу теперь невозможно. Что еще он может сделать?

Ответ пришел быстрее, чем нам бы хотелось.

Палуба под ногами вдруг словно немного провалилась, а наши тела стали заметно легче. Трубный рев нагревательных горелок отрезало, и он сменился каким-то тонким свистом.

— Что случилось? — испуганно вертя головой, пискнула Алиса.

На губах капитана надувались кровавые пузыри.

— …Перекладывает рули… травит газ…

Я тут же приложил руку к черной алюминиевой трубке гидравлической системы. Да, она ощутимо гудела, гоня под давлением масло.

— Выходит, помощник решил снизиться? Но зачем?

— … Пике… скорость…

Мне в затылок словно ударило.

— Пикирует… он хочет на максимальной скорости разбить "Олимпик" о землю.

— Боже мой! — в ужасе схватилась за голову Алиса. — Из огня да в полымя! Золтик, что же делать?! Мы погибли!

Госпожа Госпич лишь зажала себе рот ладонью, но в глазах тоже плескался страх. Слава богу, хоть она не склонна к причитаниям. Посмотрев вниз, я встретил прямой взгляд принцессы. На ее бледном лице не было паники, скорее, напряженное раздумье.

Теперь уже невооруженным глазом было заметно, что дирижабль все больше опускает нос. Дырчатый настил вдруг превратился в странное наклонное шоссе. Сверху с бряканьем прикатилась пустая бутылка.

Зажмурившись, я защемил пальцами переносицу и попытался выдавить хоть что-то из усталых мозгов. Впрочем, решение лежало на поверхности.

Схватив топор, я выпрямился и гаркнул:

— Посторонитесь, ваше высочество, попробую перебить трубки гидросистемы!

— Стойте!

Капитан что неразборчиво забормотал, отрицательно тряся головой. Отличница наклонилась поближе к его губам, прислушалась, и повторила громче:

— Он говорит… э-э-э… "рули уже переложены".

— Это я понимаю! — рявкнул я в ответ. — Но, может быть, их вернет в нейтральное положение скоростным напором? Как лодочный руль?

Фаррагут все тряс головой, а Госпич торопливо переводила дрожащим голоском:

— "Обратный золотник"… "блокирует"…

— Черт! — я раздраженно грохнул концом топорища по ступеньке. — Тогда портить гидравлику нельзя. Но мне больше ничего в голову не приходит! А вам, принцесса?

Я с надеждой обернулся к Грегорике. Она же приникла к люку, внимательно рассматривая то, что находилось под нами. Потом подняла голову и прислушалась. В самом деле, в гулкой пустоте межбалонного пространства простучала дробь стремительно приближающихся каблуков.

Почти не запыхавшаяся телохранительница подбежала, одной рукой придерживая шпагу. "Томпсона" при ней уже не было — видимо, выронила в галерее, но плоский ранец парашюта с плечевыми и ножными обхватами был на месте. Найдя глазами принцессу, она виновато склонила голову:

— Простите, госпожа.

— Нельзя было так рисковать, — принцесса заговорила строго, но почти сразу смягчилась. — Хотя понимаю, ты хотела как лучше. Что же, теперь нам все равно не осталось другого выхода, кроме штурма. Старпом ведет дирижабль вниз, и есть всего несколько минут, чтобы остановить его.

— Но где же экипаж, матросы, офицеры? — простонала Алиса. — Почему они свалили все на нас?!

— Что толку с таких вопросов? — с досадой бросил я. — Если они и освободились, то все равно не успеют сюда добраться. Мы слишком быстро снижаемся. Чувствуете, давит на уши?

— Так, давайте подумаем все вместе, — решительно проговорила принцесса и поднялась на ноги. — Какое оружие у нас есть, и что мы можем сделать?

Горничная-телохранительница положила одну руку на кобуру с пистолетом, вторую на рукоять шпаги.

— Там трое, причем у двоих — автоматы. Правда, сам фон Кёмниц ранен в руку, — вспомнил я. — Самое простое для нас, это слезть по ферме. Но не пройдет — они не дураки и наверняка следят с оружием наготове. Справиться с двумя бандитами на взводе, которые мигом начнут палить по всему, что движется? С одним пистолетом, одной шпагой и одним топором? Черт, это верный путь стать героем.

— На переговоры они не пойдут, — принцесса снова задумчиво приложила руку к подбородку. — Хотя я не понимаю, как помощник уговорил матросов покончить самоубийством вместе с ним? Будь у нас время, мы бы могли сыграть на этом, но в таком цейтноте… нет, придется полагаться на оружие.

Робко подала голос госпожа Госпич:

— Там… в проходе, на перилах… я видела ящичек. В нем сигнальные ракеты и фальшфейеры. И моток веревки. Я принесу?

— Да, пожалуйста, — попросила принцесса. — Веревку тоже.

Я раздраженно стукнул кулаком по ступени.

— Какой толк с ракет? Если бы мы не потеряли автоматы, то могли бы расстрелять рубку отсюда…

— Нет, не получилось бы. Посмотрите получше, — принцесса кивнула на смотровой люк. — Центральная секция крыши из металла, стекло лишь по периметру. Посередине люк для кабинки лифта.

— Опускать лифт нельзя, они услышат, как он гудит. Что ни придумывай, остается только лезть вниз по фермам и молиться, чтобы они не разглядели нас сразу. Да, мы будем на темном фоне корпуса, хоть один плюс в нашу пользу. Но за одну секунду тут не спуститься…

— По веревке быстрее, — внезапно нарушила свое обычное молчание телохранительница. — Я пойду первой.

Конец фразы повис в воздухе. Если она — первой, то кто тогда вторым? Черт, хочешь, не хочешь, а с дороги на геройский пьедестал не свернуть. Подавив тяжелый вздох, я кивнул.

— Постараюсь не отстать. Но вот мы на крыше, даже и незамеченные — что дальше? А, вот и веревка, отлично…

Очкастая отличница протянула моток капронового троса и четыре серебристых пенала, каждый длиной примерно в фут.

— Ракета зеленого дыма, ракета красного дыма, сигнальная ракета со звездками… не знаю, чем они могут помочь. Разве что, запустить ими по крыше рубки? Но вряд ли старпома удастся напугать… стоп.

Пытаясь поймать мелькнувшую мысль, я поднял один из пеналов перед лицом, затем медленно перевел взгляд на самую толстую из трубок, которые тянулись снизу из рубки. Она шла вместе с гидравлическими шлангами, но, в отличие от них, изгибалась плавной дугой и уходила куда-то в сторону миделя дирижабля под настилом.

— Пневмопочта — так кажется, сказал капитан?..

Перед глазами, как живой, встал зал выдачи заказов старинной библиотеки Йеля. Запах старых книг, девушки-библиотекарши, подвозящие на тележках высокие стопки разноцветных томов, потертая стойка со стершимся лаком, а за ней — ряд выходящих из стены серебристых трубок, завершающихся крючковидными загибами-уловителями. Из трубы доносится протяжное нарастающее шипение и в загибе со щелчком финиширует прилетевшая из другого конца здания капсула со свернутым внутри нее формуляром заказа…

Не говоря худого слова, я вскочил, и изо всех сил рубанул пожарным топором по вертикальному колену трубы. Девушки от неожиданности отшатнулись в разные стороны, но, не обращая на них внимания, я ударил еще раз. Алюминий подался, и глазам предстало черное отверстие диаметром примерно в полтора дюйма. Пенал сигнальной ракеты вошел в него так, словно изначально и был для этого предназначен.

Принцесса, заглянувшая мне через плечо, с легким хлопком соединила ладони.

— Да. Именно так.

Когда я выскользнул из люка по веревке, спущенной во внутреннем колодце телескопической фермы, холодный ветер мгновенно прохватил до костей. Дирижабль не мог похвастаться большой скоростью, но в пикировании набрал, наверное, не менее ста узлов — намного больше, чем при ленивом крейсерском ходе, под который мы с принцессой разговаривали на балконе. Теперь воздух неистово трепал одежду и волосы, раздувал рукава, завывал на тысячу голосов в металлических балках. Клочья мокрого облачного тумана поносились и исчезали в слабом свете, падающем из окон гондолы. Нависший над головой громадный корпус "Олимпика" был уже едва различим, рисуясь округлой циклопической тенью. Пусть и некстати, но по спине в очередной раз пробежали мурашки от благоговейного осознания: эта теряющаяся в облаках гора — плод человеческого гения. Именно люди своими слабыми руками построили воздушного исполина, размерами способного поспорить с творениями матери-природы. Если бы еще людям хватило разума не пытаться уничтожать друг друга с его помощью…

Вращаясь и стукаясь о балки, я съехал на десять ярдов и притормозил, чтобы не громыхнуть ногами по крыше рубки. Телохранительница уже ждала внизу, настороженно замерев над люком с пистолетом в руке. Поплевав на обожженные о веревку ладони, я вытащил топор, заткнутый за брючный ремень, словно у заправского пирата, и встал рядом. Кажется, мятежники пока ничего не заметили.

Подняв лицо, телохранительница махнула рукой. Вспышка четко высветила квадратный люк в брюхе дирижабля, и сверху донеслось приглушенное шипение, перешедшее в короткий свист. Звук мгновенно миновал нас, пролетев по трубе пневмопочты, и под ногами, внутри полусферического прозрачного пузыря рубки, ослепительно вспыхнуло и затрещало.

Темная рубка, где окопались мятежники, в один миг превратилась в яркий рождественский фонарик, бросающий красочные алые отсветы на проносящиеся мимо клочья облаков. Запущенная сверху сигнальная ракета влетела внутрь нее и заметалась, отражаясь от стекол и рикошетируя, завывая и рассыпая фейерверочные искры. Сквозь шипение донеслись испуганные вопли, и я не смог сдержать злорадную усмешку. Это был еще не конец. Принцесса наверху не собиралась останавливаться, и за первой осветительной ракетой последовали две сигнальные, призванные привлекать внимание своими роскошными дымовыми хвостами в дневное время. Новое шипение, новые хлопки, и праздничный фейерверк в рубке угас, задушенный плотными клубами дыма.

Не прошло и десяти секунд, как люк в крыше рубки распахнулся, и оттуда, едва различимый в дыму, выскочил отчаянно кашляющий матрос. В руке его был "томпсон", но ослепленные ракетой и слезящиеся от дыма глаза не дали ему различить нас во внешней темноте. Оказавшаяся у матроса за спиной телохранительница даже не стала стрелять — я увидел, как мелькнула рукоять перехваченного за ствол пистолета. Донесся глухой удар, и мятежник разом осел. Но снизу его подталкивал следующий, отчаянно пытающийся выбраться. Схватив первого матроса за шиворот, я дернул, вытащив его из люка, точно морковку из грядки, и откинул в сторону. Наверное, это была ошибка, поскольку прямо перед носом возник ствол автомата — второй мятежник, пусть даже ничего и не видя, поднял оружие на вытянутых руках, намереваясь выстрелами очистить себе дорогу. В последнее мгновение я успел схватиться за ребристый ствол и отвести его в сторону, так что очередь прошла стороной, выбив из металлических ферм визжащие рикошеты. Дульное пламя опалило лицо, заставив зажмуриться, а когда я открыл глаза, все было уже кончено. Матрос смотрел на меня снизу выпученными, остановившимися глазами. Пару секунд мы ошалело таращились друг на друга, потом глаза его закатились, мятежник обмяк и с грохотом свалился обратно в рубку. Резким движением стряхнув кровь с клинка, телохранительница прыгнула вниз.

Переведя дыхание, я последовал за ней, жмурясь от едкого дыма. Правда, неожиданный встречный порыв свежего воздуха стремительно выдул дым через люк. Прищурясь, я рассмотрел пару пилотских кресел со штурвалами и многочисленными циферблатами на приборных досках, решетчатый прозрачный пол, заставивший вспомнить балкон Хрустального атриума, и несколько пультов в задней части рубки. Застекленная обрешетка пола плавно переходила в наклоненные вовнутрь прозрачные плексигласовые панели, дававшие пилотам отличный обзор по всем двенадцати румбам. Но сейчас одна из этих панелей была опущена, впуская внутрь рубки поток холодного ветра. На краю, держась руками за раму, стоял старший помощник. Оглянувшись на нас, он злобно ощерился.

— Проклятые тюдоровские псы!.. Чертова кровь… стоит им щелкнуть пальцами, и со всех сторон бегут жаждущие услужить холопы!

Поскольку телохранительница, почему-то остановившаяся со шпагой наготове в паре шагов от фон Кёмница, явно не собиралась вступать в дискуссию, ответить пришлось мне.

— Звучало бы убедительнее, если б вы не пытались вместе с ненавистными Тюдорами угробить еще тысячу человек.

— Если бы ты знал, сопляк, сколько людей Тюдоры намереваются угробить в ближайшем будущем, то первым бы побежал мне на помощь…

— Вы действовали по приказу Сената? — холодным голосом перебила телохранительница. Помощник лишь криво усмехнулся.

— Даже если бы я и сказал, практического значения это для вас уже не имеет. Мы выходим из облаков, так что, с вашего позволения, я откланяюсь.

Опережая движение телохранительницы, он шагнул вперед и канул в пустоту. Я даже не попытался проследить его полет, завороженно глядя на открывшуюся за лобовыми стеклами рубки величественную и страшную картину.

"Олимпик" вывалился из облака, и внизу проступила темная земля мертвого континента, слабо подсвеченная убывающей луной. Щетина лесов, серебряные монетки озер, какие-то башни и неразличимые развалины в отдалении. А впереди, прямо по курсу, изъеденный временем гранитный хребет, вырастающий из лесных чащоб. Остроконечные, расслаивающиеся и осыпающиеся скальные останцы торчали густо, точно почерневшие зубы в челюсти старого, но все еще злобного великана-людоеда.

Нос дирижабля оказался нацелен точно в борт хребта, намного ниже зазубренных вершин. Только теперь, когда вместо аморфной белесой массы облаков открылась земля, стало понятно, что величественный воздушный корабль движется со скоростью, которой он еще ни разу не развивал за время путешествия. Хребет угрожающе разрастался, вытягиваясь в высоту с каждой секундой.

С трудом стряхнув оцепенение, я торопливо осмотрелся и прыгнул в левое сидение. Рога штурвала удобно легли в ладони, и, упершись ногами в какие-то педали, я изо всех сил потянул штурвал на себя. Он упруго подался и скоро дошел до упора, но никакого видимого эффекта это не оказало. В панике я зашарил взглядом по приборам. Многие были мертвы из-за обрубленных кабелей, но некоторые раскачивали стрелками и вращали картушками, подмигивали синими и красными огоньками — видимо, для навигационных приборов здесь имелось аварийное питание на аккумуляторах — но эти циферблаты и стрелки мне ровным счетом ничего не говорили. На лбу выступил холодный пот, я судорожно стиснул зубы, чтобы не кричать от страха.

И что бы я ни делал, громадный дирижабль не отзывался, с неумолимостью рока устремляясь навстречу гибели. Наверное, первым в скалу врежется нос, выступающий далеко вперед. Ажурная конструкция легко сомнется под действием инерции трехтысячетонной махины, газовые баллоны лопнут, и крохотный пузырь рубки будет раздавлен, словно яичная скорлупка, когда превратившийся в неузнаваемый клубок деформированных шпангоутов и стрингеров дирижабль рухнет к подножию хребта, на острые скалы.

Видение развернулось перед глазами в одно мгновение, но остаться и утопить меня в пучине паники помешали голоса за спиной. Оглянувшись, я понял, что план принцессы выполнялся неукоснительно — мы с телохранительницей еще не успели закончить с мятежниками, а тесная кабинка подъемника уже приехала вниз. Бросив бесполезный штурвал, я выпрыгнул из кресла и принял не стоящего на ногах капитана Фаррагута у принцессы, которую он едва не раздавил своей тяжестью. Телохранительница поддержала его с другой стороны.

— Кресло… быстрее, — прохрипел он. Через несколько секунд капитан оказался в пилотском кресле. То, что он сделал потом, заставило меня остолбенеть.

Вместо того, чтобы тянуть штурвал на себя, как подсказывал инстинкт, он вдруг полностью отдал его вперед, одновременно двинув вверх четыре ручки на расположенном между креслами секторе. Гул двигателей внезапно стих, оставив лишь звон в ушах и тоскливый вой ветра во внешних конструкциях.

— Что… что вы делаете, капитан?! Мы же врежемся…

Не удостоив меня ответом, капитан выжидал. Секунды тикали медленно-медленно. Сначала ничего не происходило, затем я с удивлением заметил, как дифферент на нос начал уменьшаться. "Олимпик" тяжело опускал корму и поднимал нос, продолжая двигаться вперед. Затем Фаррагут снова дал полный газ двигателям, взял штурвал на себя и повернул рычаг слева — где-то наверху с протяжным свистом заработали горелки, гоня теплый воздух в балластную цистерну и придавая дирижаблю спасительную плавучесть.

— На такой скорости… рули не переложить… — на окровавленных губах капитана мелькнула едва заметная усмешка.

Только теперь стало понятно, как права была принцесса, настаивавшая на том, чтобы быстрее спустить в рубку опытного пилота. Как глупо самонадеян я был, говоря, что и сам смогу вывести дирижабль в горизонтальный полет!

— А теперь, сынок… подключи-ка мне… пару проводков… — продолжал капитан, ткнув пальцем в тумблер, прикрытый плексигласовой крышкой с нарисованным черепком и костями. Не веря своим глазам, под черепом я прочитал красную надпись "Сброс гондолы".

— Но, капитан!.. Мы же только что…

— Действуйте, господин Немирович, каждая секунда на счету! — немедленно подтолкнула меня принцесса, которая встала за спинкой пилотского кресла и внимательно следила за действиями капитана. — Если капитан говорит, мы должны ему верить.

Фаррагут закашлялся и кивнул:

— Высоты… не хватит… придется… жертвовать… рулями и хвостовой балкой… корабль обречен…

— Хотите сказать, мы все равно разобьемся? — я со страхом измерил взглядом щербатую каменную стену, заслонившую полнеба.

— Спасем… гондолу… скорее… у тебя две минуты… не больше…

— Черт!.. — стукнув с досады себя кулаком по голове, я нырнул под пульт и вытянул на свет идущий от жуткого тумблера провод. Двухжильный в оплетке, черный, с тремя красными кольцами.

Вылетев на крышу рубки и включив подъемник, я услышал, как принцесса кричит вслед:

— Я передам команду, когда придет время, слушайте!

— Так точно, ваше высочество!

Алиса и отличница встретили меня наверху взглядами, полными страха и надежды.

— Ну, как там? Как все прошло?..

Отмахнувшись, я кинулся к перерубленному пучку кабелей, подтащил концы поближе к плафону и принялся торопливо перебирать их, ища нужный. Проклятье, здесь под сотню проводов!

— Мы… можем чем-то помочь? — осторожно поинтересовалась госпожа Госпич. Вспомнив, что она не чужда технике, я нервно кивнул:

— В том пучке! Найдите быстрее черный кабель с тремя красными ободками. У нас две… черт, уже одна минута!

Дрожащие от страха и напряжения пальцы срывались, пот капал на глаза, заставляя все время смаргивать. Нарастающий дифферент на корму уводил палубу из-под ног. Где же этот чертов кабель?!

Снизу из люка вдруг выпрыгнула телохранительница. Что-то еще? Капитану нужны дополнительные кабели? Нет, дело было в другом. Оглядевшись, она бросилась к ближайшему аппарату громкой связи, смонтированному на перилах центрального прохода ярдах в пятнадцати в сторону носа.

— Нашла! — воскликнула очкастая отличница, отделив нужный проводок. Неизвестно откуда взявшимися маникюрными ножничками она двумя ловкими движениями вспорола оболочку и умело сняла изоляцию с кончиков двух спрятавшихся внутри проводов — черного и красного. Но где же провод в моем пучке, почему я не его не вижу?..

Закрепленный над люком динамик оглушительно задребезжал. Затем выдал искаженным металлическим голосом:

— Внимание, пассажирам и экипажу! Приготовиться к столкновению. Пассажирская гондола будет сброшена на грунт с безопасной высоты. Вахтенным механикам немедленно покинуть машинные отделения и перейти в пассажирскую гондолу. Повторяю, всем приготовиться к столкновению!

Понятно. Фаррагут послал ее предупредить пассажиров и экипаж — чтобы люди успели схватиться за что-нибудь, а механики не остались в разнесенных по сторонам от корпуса моторных гондолах, которые наверняка сорвет при достаточно сильном ударе.

— Ты же его сразу пропустил, балда!.. — Алиса вдруг сунулась под руку и выхватила черно-красный кабель из пучка, который я отделил, как уже просмотренный.

— Скорее!!!

Отличница не заставила себя просить дважды, но поторопилась, прихватив ножницами кожу на ладони. Выхватив у нее проводки, я скрутил оголенные концы и сунул обратно.

— Держите на весу, чтобы не замкнули друг о друга!.. — гаркнул я и метнулся обратно к люку. В последний момент затормозил и обернулся к девушкам: — А-а-а, нет! Лучше бегите быстрее к трапу и вниз, в гондолу — там безопаснее!..

Веревка снова обожгла ладони, и я сосредоточился на том, чтобы вовремя затормозить, поэтому бросил взгляд вперед лишь после того, как ноги ударились о крышу рубки. Здесь я и замер, как пораженный громом.

"Олимпик", скрипя и стеная всеми своими сочленениями, карабкался вверх вдоль стены вертикального скального сброса, рассеченного трещинами и ощетинившегося острыми выступами гранита.

Нос дирижабля уходил все выше и выше, и скоро устоять на ногах стало невозможно. Мне пришлось схватиться за холодную дюралюминиевую балку, и лишь в этот момент я заметил, что принцесса стоит рядом, точно так же вцепившись в ферму и не отрывая взгляда от надвигающейся стены.

Как и все прочие дирижабли, "Олимпик" страдал родовым пороком — малой маневренностью. Замедленная реакция на рули не позволяла надеяться на резкий набор высоты, а огромная инерция продолжала нести воздушный корабль по гибельной траектории прямо в гранитный отвес. Но теперь уже стало ясно намерение капитана Фаррагута: работая рулями и винтами, он заставил циклопическую сигару длиной более трехсот ярдов задрать нос, получив дифферент на корму не менее тридцати градусов. Центр тяжести продолжал движение по той же дуге, ведущей к зазубренному частоколу вершин, но теперь длинный дирижабль поднял нос. Вместо того, чтобы удариться в лобовую или распороть о пики брюхо и раскрошить полную людей пассажирскую гондолу, капитан сместил точку надвигающегося столкновения в сторону хвоста, в район крепления стабилизаторов, где в этот момент не было ни единого члена экипажа.

Риск все равно оставался огромным — стоило дирижаблю зацепиться какой-нибудь деталью конструкции, и он встал бы вертикально, потеряв скорость, и рухнул бы назад с обрыва высотой не менее пятисот ярдов. Оставалось только молиться и уповать на то, что капитан Фаррагут знает, что делает. Судьба "Олимпика" и всех, кто находился на борту, должна была решиться в ближайшие секунды.

Неотвратимо надвигающиеся острые скалы, поблескивающие в свете луны, гипнотизировали, но каким-то запредельным усилием воли мне удалось сбросить засасывающее, тягучее наваждение.

Наверное, в этом была какая-то болезненная бравада, но я вдруг понял, что могу выбирать, на чем остановить взор в мгновения, которые могут стать последними. Повернув голову, я взглянул на стоявшую бок о бок принцессу. Не знаю, о чем она думала, но, словно почувствовав мое движение, повернулась ко мне.

Ветер трепал золотые волосы, теребил золотой аксельбант на плече декоративного ментика. Загадочная глубина зеленых глаз затягивала, точно в омут.

Наверное, надо было что-то сказать.

— Получилось довольно насыщенное путешествие, ваше высочество.

— Только не думала, что оно закончится так быстро, — печально проговорила она. — Вопросов стало больше, но ответов… как не было, так и нет.

— Возможно, — согласился я. — Но я все равно много узнал, и многому научился. В том числе у вас, ваше высочество.

— А я у вас, господин Немирович, — принцесса чуть улыбнулась. — Удивительно, еще сегодня утром я понятия не имела, кто вы такой. И не подозревала, как много нас связывает.

— …Связывает? Что же?

— Например, отношения наших предков. Вам не приходило в голову, что, обернись прошлое чуть по-другому, мы могли бы оказаться братом и сестрой?

— Не приходило, — искренне ответил я. — И лучше пусть останется как есть. Хотя… я заметил, у вас не самые лучшие отношения с принцем Яковом?

Принцесса помрачнела.

— С удовольствием обменяла бы его на кого угодно. Жаль, что родственников не выбирают. Не знаю, как мне заслужить ваше прощение — ведь это из-за моей легкомысленности Яков разозлился на вас и подстроил ту подлость.

— Мне и в голову не пришло вас винить, ваше высочество.

— Нет, не говорите так. Хуже всего осознавать, что я в глубине души всегда знала, как он опасен, хотя пока и не творил подобных безумств… насколько мне известно, конечно. Если бы я была более ответственной…

— Оставьте, ваше высочество, сейчас это уже совершено неважно. Глупо терзаться последние минуты, если мы не выживем. А если наоборот… лучше порадоваться.

Как раз в этот момент заслонявшие все поле зрения скалы расступились. Рубка прошла точно между двух бритвенно-острых останцов, нависающих над пропастью, точно корабельные форштевни. Казалось, можно было рукой дотронуться до верхушек раскидистых сосен, впившихся корнями в трещины скал на гребне.

Обратная сторона хребта оказалась не столь крутой. Пологий склон, поросший лесом, простирался на четверть мили, прежде чем снова уйти вниз крутым обрывом.

Как раз в тот миг, когда перед нами открылась эта панорама, конструкцию дирижабля сотряс тяжелый удар. Докатившаяся до носа волна упругих деформаций заставила все сочленения корпусного набора застонать и завибрировать.

Мы с принцессой едва устояли на ногах, изо всех сил держась за балку. Гул винтов оборвался — то ли капитан отдал приказ "стоп-машины", то ли мото-гондолы просто сорвало. Нос дирижабля с жуткой плавностью, точно в замедленной съемке, пошел вниз. Отдаленный грохот и скрежет рвущегося за спиной металла все не стихал, но корпус "Олимпика" продолжал медленно, по сантиметрам, ползти вперед. Черные вершины сосен вдруг оказались почти под ногами.

Рискованный, но рассчитанный с хирургической точностью маневр капитана Фаррагута удался. Дирижабль преодолел обрыв, пусть и ударившись хвостом. Зато корпус опустился в практически горизонтальное положение, остался без поступательной скорости и улегся на плоской вершине хребта. Но долго он в этом положении оставаться не мог — лишившись руля и двигателей, "Олимпик" стал неуправляемым, и первый же порыв ветра мог столкнуть его обратно в пропасть или потащить по земле, ломая огромный, но хрупкий дюралюминиевый скелет. Если капитан решился сбросить гондолу, это должно было произойти именно сейчас — даже минута промедления могла оказаться роковой.

Не сговариваясь, мы обернулись назад, к пассажирской гондоле. Ее днище фактически легло на кроны соснового бора.

Мое внимание вдруг привлекла одинокая фигура, стоящая на балконе прямо напротив рубки, чуть левее бессильно повисшей переходной галереи. На фоне освещенного окна блеснули золотые эполеты, длинные волнистые волосы… принц Яков?!

Судя по тому, как принцесса вздрогнула и замерла, она тоже увидела его. Повисла тишина. Словно подчеркивая важность момента, умолк даже отдаленный скрежет и гул.

Принц молча смотрел на нас, пристально, не отрываясь. С расстояния пятнадцати ярдов и против света я не мог рассмотреть выражения его лица, но чувствовал, что он не сводит глаз с сестры.

В следующий миг где-то выше, на уровне, где вертикальные стенки пассажирской гондолы прилегали к округлой сигаре основного корпуса дирижабля, затарахтели многочисленные петарды. Резкие красноватые вспышки мелькнули над головой принца.

Сработали пресловутые пироболты. Освобожденная гондола мягко, точно на лифте, пошла вниз.

За мгновение до отстрела принц сорвал с лацкана алую розу, поднес к губам и изящным движением бросил в сторону Грегорики. Все было ясно — и также ясен был ее ответ. Решительно подняв подбородок, она отвернулась, не желая смотреть на брата.

Конечно, принц понял, что она хотела сказать. Но теперь он обратил свое внимание на меня. Вытянув руку, указал пальцем, чтобы не оставить сомнений, и резко провел ладонью под подбородком.

Безусловно, посыл был понятен не менее, чем обращение к принцессе.

Под хруст ломающихся стволов гондола провалилась ярдов на десять вниз и легла на землю, чуть накренившись. Электрическое освещение погасло, но я рассмотрел, что принцу пришлось схватиться за перила, чтобы удержаться.

Нет-нет, это не испортило его осанки.

Как благородно, как артистично он это делает! Воистину, королевская грация и достоинство. Если бы это было театральное представление, сейчас зал вскочил бы на ноги, разразившись несмолкаемыми аплодисментами и криками "браво"! Еще бы — невероятно романтическая сцена: рыцарь в сияющей броне отчаянно протягивает руки вслед возлюбленной, которую уносит в небеса зловредный длиннобородый карлик — роль, по смыслу принадлежащая вашему покорному слуге. Кажется, я видел такую пьесу.

Что же, повинуясь законам жанра, следовало возвратить мяч Руслану. Вспомнив славянские корни и быстро оглянувшись на принцессу — не смотрит ли? — я согнул в локте сжатую в кулак правую руку, а левой энергично стукнул по ее сгибу.

Кажется, принц вздрогнул.

Впрочем, рассмотреть что-то уже было затруднительно. Разом облегченный на тысячу тонн корпус дирижабля начал плавно всплывать, ускоряясь с каждой секундой, оставив гондолу лежать на земле. Она становилась всем меньше и меньше, пока не скрылась вовсе в тенях, отбрасываемых вершинами. Разбойный ветер подхватил накренившийся искалеченный дирижабль, быстро набирающий высоту, и понес куда-то в северо-восточном направлении. Странно было лететь, не слыша ставшего привычным низкого рокота винтов. Только горелки продолжали гудеть, нагнетая теплый воздух.

— Слава богу, — с чувством выдохнула принцесса. — Кажется, гондола упала с небольшой высоты. Люди не должны были пострадать, да?

— Капитан — несравненный мастер. По-моему, никто на свете не сумел бы выйти из такой безнадежной ситуации.

— Он тяжело ранен, но спас тысячу жизней! В романах мне доводилось читать о таких железных людях, но не я думала, что доведется и в жизни встретить такого.

Смотреть, как она радостно улыбается, было настоящим удовольствием.

— Ну, ваше высочество, у этого спасения было еще несколько авторов. Вспомните, как решительно вы повели нас на штурм рубки.

Принцесса покачала головой и помрачнела.

— Ничего бы не получилось, если бы вы не пошли за мной, даже рискуя жизнью. Как бедняга Фрумос… и Тодор — надеюсь, его уже нашли и перевязали.

— Это верно, — вздохнул я. — Мы даже не знаем, сколько всего людей погибло.

Я не стал упоминать убитого телохранительницей на трапе мятежника. Второго, про которого мы совсем забыли в горячке — он так и остался оглушенным лежать на крыше рубки и, наверняка, скатился с нее, когда дирижабль накренился. А еще кровавые пятна на полу в рубке. Мертвых тел не осталось, видимо, их тоже выбросили наружу. Кто это был — стюарды-трансильванцы, которые захватили рубку и потом были убиты по приказу фон Кёмница? Надеюсь, хоть вахтенные пилоты остались живы — все-таки, первая фаза мятежа оказалась по большей части инсценировкой, которую готовили сразу несколько сторон. Сам помощник под конец практически слетел с катушек, и был готов убивать направо и налево, но та певица-вампирша, видимо, все же не была столь решительно настроена, чтобы убивать людей. Да и принц, аккуратно подставивший ей своих трансильванцев, вряд ли собирался доводить дело до кровопролития. Если не считать меня — хотя то, вернее всего, была спонтанная вспышка гнева и раздражения — и… возможно, фон Кёмница. Хотя нет, едва ли. Скорее всего, Яков хотел спровоцировать старшего помощника, тайно потворствовавшего Софии, помогавшего ей пробраться на борт и пронести оружие и намеревавшегося расправиться с принцем ее руками. То есть, принц намеревался заставить помощника обнаружить свое участие в подготовке мятежа так, чтобы можно было предать это широкой огласке. А если вспомнить слова убийцы из трюма, то вырисовывалось определенное заключение. Главная цель Якова Тюдора, скорее всего, была вовсе не в том, чтобы поймать фон Кёмница — какая бы кошка не пробежала между ними — сколько в том, чтобы вывести на чистую воду его покровителей, тех, кто хотел ликвидировать наследников династии — заговорщиков еще более высокого уровня из Сената. Интересно, почему они вдруг ополчились на последних Тюдоров? М-м-м, нет, из того, что я узнал за этот вечер, найти ответ на последний вопрос не получалось. Понятно лишь одно — на этом мрачном фоне тайные историко-генеалогические изыскания принцессы выглядели совершенно невинно.

Вот это клубок! И как меня только угораздило в нем запутаться?

— О чем вы думаете? — вдруг поинтересовалась принцесса. — Мне кажется, худшее уже позади. Не стоит так хмуриться, господин Немирович. Мне больше по душе решительное выражение, с которым вы орудовали пожарным топором.

Э-э-э, ее высочество изволит шутить? Впрочем, действительно хватит мрачных мыслей. Мы уцелели, это главное.

— Вы правы, ваше высочество. Хотя нам предстоит еще немало. Нужно помочь капитану опустить дирижабль на землю, а потом как-то добраться до гондолы и присоединиться к остальным.

— И вызвать помощь. Хотя она может быть ближе, чем вы думаете… а, вот и девушки!

Действительно, площадка подъемника опустилась — видимо, просто под собственным весом, так как электричества уже не было. Там была не только телохранительница, но и Госпич с Алисой. Черт, я же кричал им, чтобы бежали в гондолу — вполне бы хватило времени перебраться к остальным. Зачем они остались? Ну, что касается Алисы, то наверняка из чувства противоречия — он всегда все делала мне наперекор.

Но теперь рыжая подруга с сияющими глазами кинулась мне на шею.

— …Получилось, Золтик! Мы спасены!

— Вот видишь. Я же говорил! А тебе бы только визжать да рыдать.

— Ой, ладно! Если бы я не нашла тот проводок, который ты проворонил, еще неизвестно, что бы получилось!

— Ну, медаль ты точно заслужила. Так и передам наградной комиссии. И про всех остальным тоже. Госпожа Госпич, если бы вы не заметили ракеты, помощника нипочем не удалось бы выкурить из рубки, так что и вам земной поклон.

Отличница стыдливо зарделась и сделала вид, что протирает очки.

— А что касается вашей горничной, просто нет слов, ваше высочество, — обернулся я к принцессе. — Ей обязаны жизнью не только мы с госпожой Госпич, но и все остальные! Едва ли существует на свете девушка, более достойная рыцарского звания — подумайте об этом!

Принцесса и без моих напоминаний привлекла к себе высокую телохранительницу и благодарно обняла, шепча что-то ей на ухо. Кажется, на суровом лице валькирии все же появился легкий румянец — но она так и не проронила ни слова.

— Кажется, мы снова высоко поднялись. Становится холодно, а в облаках снова начнется сырость. Давайте пока спустимся в рубку, — предложил я. — Странно, почему капитан не снижает вертикальную скорость?

Объяснение нашлось слишком скоро.

Фаррагут неподвижно сидел в кресле, откинувшись на спинку и смежив веки, словно покойник. Но не успел я испугаться, как он приоткрыл глаза на наши голоса.

Принцесса взяла его тяжелую руку, благодарно сжав в ладонях.

— Господин капитан, вы настоящий герой! Так блестяще спасти и корабль, и всех нас!..

Странно. Его губы искривились в горькой гримасе.

— Нет… моя девочка… ни корабль… ни вас… я не сумел…

— Как? Ведь вы сбросили гондолу и все люди в безопасности!

— Но вы… нет…простите…

— Что вы имеете в виду, капитан? — переспросил я, ощущая, как в неприятном предчувствии зачастило сердце.

— Положительная плавучесть… слишком велика…горелки и клапаны сброса заклинило… корабль будет… подниматься…

— Но разве это так страшно? Повисим, газ остынет или мы найдем клапаны сброса, откроем и плавно спустимся. Разве нет?

Капитан снова тяжело закашлялся, выплюнув страшный комок красной мокроты.

— На высоте… газовые мешки… раздуются… и лопнут…

— Черт подери!.. — меня словно ударили по голове. Судорожный вдох темноволосой отличницы подтвердил, что и она быстро вспомнила о физических эффектах, сопровождающих падение давления.

Остальные девушки смотрели на нас, не понимая, о чем идет речь. Их еще не исчезнувшие улыбки раздирали сердце в кровавые клочья. Приложив руку ко лбу, я беспомощно осмотрелся, не замечая, что Алиса испуганно дергает меня за рукав.

— …Что случилось? Почему у тебя такое лицо? Мы же не падаем, дирижабль летит!

— И слишком хорошо летит, — мертвым голосом проговорил я. — Мы потеряли столько балласта, что остановить подъем невозможно. Беда в том, что газонепроницаемые мешки, которые удерживают гелий, рассчитаны на определенное давление, не выше рабочего потолка "Олимпика". Две, две с половиной тысячи ярдов высоты. Но сейчас мы поднимемся намного выше. А на высоте воздух становится разреженным, и внешнее давление падает. Внутреннее давление гелия начнет раздувать мешки все больше и больше, скорость взлета будет все нарастать… пока мешки не лопнут.

— О боже! — побледнев, воскликнула принцесса. — И тогда… тогда дирижабль остановится и рухнет с высоты…

— …Нескольких миль, не меньше, — подтвердил я, опустив голову. — Костей не соберешь.

Побледнев, как полотно, Алиса попятилась и села на ручку пилотского кресла.

— Что же это такое?.. Только я решила, что все позади… этот так… так… нечестно!.. — выкрикнула она и зарыдала. — …Я на это не подписывалась, когда помогала сбросить проклятую гондолу!!! Почему вы не сказали раньше?!

Просто потому, что никому не приходило в голову.

Мне тоже отчаянно хотелось ругаться и топать ногами, кляня несправедливость судьбы, но я заставил себя успокоиться. Размеренный вдох — выдох. Вдох — выход. Изо рта шел пар. В ушах противно заныло, а всхлипы Алисы уже казались странно далекими. Да, мы забрались высоко, воздух становится слишком тонким и холодным.

Лишь горничная продолжала хранить невозмутимое молчание. Ее рука нащупала на груди массивную металлическую пряжку и расстегнула. Звякнула пряжками сбруя, и девушка сняла со спины плоский ранец, поставив его на узкий штурманский столик.

— Позвольте, госпожа. Я помогу вам.

— Парашют!.. — глаза принцессы радостно вспыхнули. — Какая ты умница, что прихватила… но… — ее улыбка стремительно увяла — …он ведь только один?..

— Наденьте, госпожа, — настойчиво повторила телохранительница.

— Нет! — в голосе ее высочества звякнула льдинка. — Хочешь сказать, чтобы я бросила вас и спаслась в одиночку? Ты понимаешь, какое это оскорбление, Хильда? Если бы я не знала тебя с детства, я бы сейчас ударила тебя.

Телохранительница виновато склонила голову, но не попыталась оправдаться. Наверное, она и не считала себя не правой, и предпочитала выждать, пока принцессе не станет очевидно, что иного выхода все равно нет.

Словно в подтверждение рубка дрогнула от докатившегося по ферме удара. За ним последовал протяжный скрип и подозрительный хруст. Очевидно, баллоны начали раздуваться, раздвигая боками соседей и увеличивая давление на корпус изнутри. А ведь внешняя оболочка так тонка… и даже удерживающий ее скелет дирижабля набран из чудовищно тонких и ажурных элементов. По сравнению с титаническими баллонами они выглядели не прочнее паутинки.

Проклятье. Мне всегда представлялось, что подобные ситуации, когда герои вынуждены решать, кому жить, а кому умереть, уступив свое право на жизнь, случаются только в романах, театре и синематографе. Искусственные ходули для сюжета, возможность для ленивого автора без особых затей обеспечить конфликт и раскрытие характеров персонажей. И вот — пожалуйста, словно расплата за неверие. Шесть человек и один спасительный парашют. Кто сможет спастись, очертя голову прыгнув в мертвые ночные пустоши погибшего континента? Кто рухнет в них вместе с обломками дирижабля? В любом уважающем себя детективе сейчас началась бы свара. Самый сильный и боевой персонаж мог бы силой захватить парашют. У нас это, конечно же, телохранительница принцессы. Не знаю, как на кулаках, но, безусловно, с пистолетом и шпагой она без труда смогла бы справиться и со мной, и со всеми остальными. Вот только едва ли тут найдется человек с более развитым чувством долга. Даже зная ее всего полдня, я уверенно мог сказать, что она пожертвует жизнью ради своей госпожи так же легко и естественно, как дышит.

Принцесса? Если бы меня попросили двумя словами предать впечатление от нее, я сказал бы просто: воплощенное благородство. Прямая, открытая и честная Грегорика Тюдор неспособна принести кого-то другого в жертву вместо себя. Единственный способ заставить ее воспользоваться парашютом, оставив остальных на борту — связать и запихнуть в обвязку. Что же, возможно, дойдет и до этого.

Моя подруга детства Алиса? Временами вздорная и эгоистичная, она лучше всех подходила на роль персонажа, способного бросить остальных, чтобы спастись самому. Но лишь в гипотетическом сюжете. Да, она в панике и может наделать глупостей…но способна ли она на подлость? Я сказал бы — нет. Идти к спасению по головам других Алиса не станет никогда.

Незнакомая и странная очкастая отличница по фамилии Госпич? О ней я пока мало что мог сказать, но и она не создавала впечатления той, кто будет работать локтями в такой ситуации. Мало того, если вспомнить те непонятные слова в трюме… они скорее приличествовали бы фаталистке, с равным спокойствием принимающей жизнь и смерть. Странно, с первого взгляда она не производила такого стоического впечатления — она выглядела, скорее, мягкой и робкой — но теперь мне почему-то казалось, что глубоко внутри у нее спрятан какой-то стерженек…

На этом мои невеселые размышления прервали.

— А если мы попытаемся распороть часть баллонов, чтобы выпустить газ? — повернувшись ко мне, спросила принцесса. Ее глаз словно умоляли: "Ты же умеешь, ты уже делал это — придумай что-нибудь!"

Но я лишь тоскливо покачал головой.

— Они так велики, что даже сто человек будут резать их целый день. Банально не хватит времени — мы уже превысили предел. Осталось минут пять. Или десять. И это все равно бесполезно — баллоны раздуваются изнутри и лопнут, даже если их выпустить лететь в одиночку.

— Неужели мы ничего не можем сделать?! — в ее глазах закипели слезы.

— Только прыгать. Правда… — подняв парашют, я прочитал цифры, напечатанные трафаретом на верхнем капроновом клапане. — "Вес — двенадцать фунтов. Площадь — 1000 квадратных футов. Грузоподъемность — триста сорок фунтов"… Простите за нескромный вопрос, ваше высочество, сколько вы весите?

Удивительно было видеть, как несчастные секунду назад глаза снова вспыхнули надеждой.

— Сто двадцать фунтов.

— А вы, э-э-э?.. — обратился я к телохранительнице

— Сто тридцать пять.

— Вот как. И, обратите внимание, госпожа Саффолк — чуть больше ста. Говорить так несправедливо, конечно, но будь вы еще хоть чуть-чуть постройней, и хватило бы на троих, — с досадой отметил я и заметил, как в глазах телохранительницы что-то промелькнуло.

— Но, господин Немирович! Называть нас с Хильдой толстушками все же несправедливо, — попыталась пошутить принцесса. — И кроме нас, остаетесь еще вы, госпожа… э-э-э…

— Госпич, — неожиданно подсказала телохранительница. Надо же, она запомнила. Странно, я думал, ее интересует лишь то, что касается принцессы.

— Да, госпожа Госпич и капитан. Одного парашюта все равно не хватит. Может быть, попытаться сделать парашют из чего-нибудь… хоть из ткани газового мешка?

— Нет, госпожа, — покачала головой телохранительница. — Не получится.

— Конечно, ты лучше всех в этом разбираешься, но… даже два человека — это недостаточно.

Ее прервал сдавленный смешок. Алиса, прикрыв глаза рукой, заходилась от истерического смеха.

— …Боже мой, что за парад тщеславия! Вам милее умереть, лишь бы не поступиться принципами? Так просто избавьте себя от буридановой дилеммы и прыгните за борт! А мы потом разыграем парашют на пальцах, по-честному!

Тяжело вздохнув, я поспешил заткнуть ей рот:

— Помолчи, Алиска, не смешно. Да, чтобы закончить сбор информации — а в вас сколько веса, госпожа Госпич?

Та вдруг задумалась. Все выглядело так, словно девушка понятия не имела, что ответить. Постойте, не может же быть, что госпожа Госпич не знает, что такое напольные весы? Наконец, помявшись, она смущенно выдавила:

— Наверное… наверное…килограммов пятьдесят.

— Точно не помните? М-м-м, пятьдесят килограммов — это около ста десяти фунтов? Прекрасно.

Пусть этот блиц-опрос и не нес в себе большого практического смысла, но я был рад, что хоть на минуту сумел отвлечь девушек от тягостных мыслей. Теперь, наверное, стоило расспросить кое о чем и Фаррагута. Но не успел я обратиться к нему, как сверху снова донесся незнакомый, и крайне неприятный звук.

Банг! Басовитое гудение и тяжелый звон — как будто оборвалась перетянутая струна нижней октавы.

Банг, банг, банг.

Все верно. Начали лопаться тросы, обеспечивавшие циркульную форму шпангоутов, которые сходились к центральным монтажным кольцам.

— Капитан! Капитан, вы слышите меня?

Он с трудом поднял голову. Лицо было мучнисто-бледным, грудь вздымалась тяжело, с мокрым хрипом. Временами мышцы сводила судорога — судя по всему, его терзала острая боль.

— Капитан, нет ли на борту спасательных парашютов?

— Это… пассажирское судно…сынок… правила… не позволяют…

Нет, я и не надеялся, конечно, но все же — на сердце стало еще тяжелее. Наверное, бессмысленно было спрашивать про взрывчатку, с помощью которой мы смогли бы перебить верхние ветви шпангоутов, чтобы высвободить один из баллонов, и опуститься на нем, как на воздушном шарике…я уже отвернулся от капитана, когда почувствовал на рукаве его пальцы.

— …Пришло в голову… на борту нет… спасательных парашютов… но… в ахтерштевне… вы найдете почтовое отделение… они сбрасывают грузы…

— Грузы?.. Вы имеете в виду — почту?

— Да… грузовые парашюты… не знаю… остались ли еще… в этом рейсе… — голос капитана таял, становился едва слышен в доносящемся из легких клекоте.

— Парашюты?! Где?.. Как туда попасть?! — выпалил я, едва удержавшись, чтобы не схватить его за грудки и не затрясти. Принцесса взволнованно дышала мне в ухо, тоже склонившись, чтобы разобрать хрип капитана.

— До самого… самого конца… по кильсону… не собьешься с пути…

Выпрямившись, я обернулся к принцессе.

— Вы слышали?!

— Да! Я уверена, мы найдем их! Но нужно спешить!

— Еще бы. Скажите девушкам, чтобы лезли наверх по балкам. Надо привязать капитана мне на спину, я постараюсь забраться — это будет быстрее и надежнее, чем поднимать на веревке.

— Сейчас. И я вспомнила, есть еще одно важное дело. Хильда!

— Да, госпожа?

— Ты же умеешь передавать азбуку Морзе? Сзади радиостанция, и лампочки горят, видишь? Отправь SOS, иначе спасатели так и не узнают, что с нами произошло, и где искать спасшихся людей.

— На международной аварийной волне?

— Я не знаю… ну, наверное. На побережье есть посты Карантинной комиссии, они должны нас услышать.

— Поняла, госпожа, — горничная, не теряя ни секунды, бросилась к радиостанции. Принцесса повернулась к Алисе и отличнице, а я попытался вытащить неподъемно-тяжелого капитана из пилотского кресла.

Единственным вариантом было поднять его на плечи пожарным методом, иначе в одиночку я не смогу пройти с ним и шагу. Но стоило мне схватить его за запястье, как я почувствовал сопротивление. Откинувшись назад, Фаррагут едва заметно качнул головой — вправо-влево.

— Не… нужно…

— Что вы говорите? Вы ведь спасли всех, всю тысячу человек, неужели думаете, что мы оставим вас?!

— Господин Фаррагут, держитесь! — поддержала меня принцесса, упав на колени по другую сторону кресла.

— Мой… корабль… я держал его на руках… в колыбели… — глаза старого летчика, казалось, смотрели сквозь пучину времени.

— Но это же всего лишь алюминий и прорезиненный капрон!..

— …Ты… не понимаешь… он живой… как я могу… его оставить?..

Рука с золотыми шевронами на рукаве бессильно приподнялась, что-то слепо ища. Принцесса догадалась быстрее меня — подхватив руку капитана, она опустила ее на рог штурвала. Пальцы медленно сжались.

Новый толчок заставил нас схватиться за спинки сидений. Издали донесся грохот и свист. Пол отчетливо перекосился — дирижабль начал крениться на правый борт.

Изо рта капитана потекла кровь, тут же застывая в седой бороде. Мне пришлось прижаться ухом к самым губам, чтобы разобрать, что он шепчет.

— Мое время… выходит… иди… сынок… спасай… девочек… они такие… такие… живые…

Это были последние слова. Голова капитана Фаррагута откинулась назад, веки тяжело опустились.

Утерев глаза рукавом, я поднялся на ноги. Принцесса благоговейно прикоснулась губами ко лбу капитана и перекрестила его, беззвучно шепча молитву.

Алисы и Госпич уже не было видно, но телохранительница, надев на голову наушники и сосредоточенно нахмурившись, выстукивала ключом морзянку, сверяясь с небольшим блокнотом.

— Вы скоро?

Она махнула рукой:

— Поднимайтесь, я догоню.

Кивнув, я взял под руку принцессу, все еще не отрывавшую глаз от тела капитана, и повлек к трапу.

— Идемте, ваше высочество. Он велел поспешить.

— Да… вы правы, — согласилась она чуть хрипловатым от слез голосом.

Рабочее освещение в центральном проходе дирижабля погасло, и теперь лишь цепочка тусклых аварийных ламп уходила во тьму. Если раньше это место напоминало величественный и гулкий неф готического собора, то теперь ассоциации подсказывали что-то совершенно другое, отвратительно-физиологичное — вроде бугристого пищевода или кишечника некоего гигантского существа. Газовые мешки, которые раньше напоминали уходящие вверх колонны, теперь чудовищно и безобразно раздулись, толкаясь слипшимися лоснящимися боками прямо над головой, а постоянный утробный гул, скрип и свист лишь усугубляли неприятное впечатление.

Дырчатый настил причудливо изогнулся между баллонами, превратившись из прямой, как стрела, дорожки во что-то перекошено-змееобразное. Девушки, которые обогнали нас с принцессой ярдов на десять, постоянно спотыкались и хватались за перила. Прямо на глазах дюралюминиевые листы треснули и сдвинулись безобразным гофром, споткнувшись о который госпожа Госпич растянулась на настиле, едва не свалившись с него. Внизу, на глубине двух-трех ярдов резонировала натянутая между тонкими шпангоутами внешняя оболочка, и, наверное, убиться она бы не смогла. Хотя, при ее-то таланте…

— …Да что же ты такая неуклюжая! — раздраженно крикнула Алиса. — Ползешь, как черепаха! Если мы не успеем всего на пару секунд, то только из-за тебя!

— Кончай нудить, Алиска. Не нравится, беги вперед, — осадил я ее, задержавшись, чтобы помочь отличнице подняться. Оказывается, она потеряла очки, и теперь, роняя замерзающие прямо на щеках слезы, беспомощно шарила руками по настилу. Подобрав очки и сунув ей в руку, я помог девушке встать и подтолкнул вперед.

Стало тяжело дышать. Легкие раздувались, как меха, но в разреженном воздухе кислорода становилось все меньше. Голова раскалывалась от боли. Да, знакомые симптомы горной болезни — так плохо мне было на перевале высотой в две с половиной мили. И это явно был не конец — мы продолжали возноситься в ледяные небеса.

— Давайте и, в самом деле, побыстрее. Вон смотрите, как принцесса нас обогнала.

— П-п-простите, — шмыгая носом, пропищала отличница.

Мы пробежали с полсотни ярдов, когда я обернулся, чтобы посмотреть, не появилась ли отставшая телохранительница. Снова повернув голову вперед, я как раз застал момент, когда навстречу возглавляющей наш маленький отряд принцессе из тьмы выступила еще более темная фигура.

Блеснуло острое лезвие. Тот, кто прятался в засаде за компрессором, напал на принцессу с высоко занесенным кинжалом. Под сводами газовых мешков раскатился пронзительный вопль. Грегорика тоже вскрикнула от неожиданности и попятилась, чудом избежав удара.

— София?!

Лицо Софии было залито слезами, волосы растрепаны и всклокочены. Она снова взмахнула рукой — лезвие описало резкую дугу, перерезав витой аксельбант на плече принцессы и лишь чудом не располосовав ей горло. Золотая кисточка взлетела в воздух, медленно вращаясь, словно в замедленной съемке — и также медленно ударялись о настил мои ноги, когда я бросился вперед. Между нами было ярдов десять. Так мало… и так много.

— Ненавижу!!! — прорыдала София, снова и снова рассекая воздух острым клинком. — …Почему у тебя есть все, а у меня ничего?! Я тоже правнучка короля… тоже принцесса!..

Пятясь, Грегорика, уперлась спиной в перила, ограждавшие мостик. Дальше отступать было некуда, и ее правая нога, почему-то отведенная назад и чуть согнутая, уже оказалась за дырчатым настилом.

— Почему он обманул меня?! Почему лишь воспользовался мной?! Почему во сне шептал не мое имя… — София шагнула вперед, сверкнув безумными глазами, и занесла кинжал для последнего удара, — … а твое?!

Вытянув вперед руки, как вратарь, я прыгнул с разбегу, понимая, что не успею — и в этот миг Грегорика уверенно и сильно ударила ногой в сверкнувшей хрустальными искрами туфельке, угодив Софии чуть ниже колена. Нога инсургентки подломилась, и она с выражением огромного изумления на лице упала на колени.

Налетев, я перехватил тонкое запястье и завернул руку с кинжалом за спину, так, что София почти уткнулась лицом в настил. Ослабшие пальцы безвольно разжались, звякнуло выпавшее оружие.

— Не понимаю, — проговорила принцесса, поправляя едва не слетевшую туфлю. — Почему все до единой девушки Якова только и ждут момента воткнуть мне в спину нож? Не могут же они видеть во мне конкурентку? — почти жалобно поинтересовалась она.

Мне осталось лишь пожать плечами. Если честно, ответ лежал на поверхности: несмотря на то, что принца окружали девушки из самых высших аристократических кругов, даже они не могли не испытывать чувства неполноценности, оказываясь рядом с принцессой.

— Должен сказать, вы удивительно спокойно держитесь, ваше высочество.

— Ах, оставьте! Пытаюсь же объяснить — каждая из них так и пронзала меня глазами, когда считала, что я не вижу. Даже приятно, когда, наконец, нашлась та, что накинулась открыто. Настоящая Кармен!

— Мда, трансильванцы не зря родственны цыганам… эй, что это вы делаете?

— Достаточно, отпустите ее, — велела принцесса, присев перед нами. Ее рука решительно освободила запястье инсургентки от моей хватки. Грегорика взяла Софию за плечи и встряхнула, строго глядя в остановившиеся глаза. — Зачем вы оставили гондолу и пошли за нами? Это было ужасно глупо, еще глупее, чем ваша прошлая эскапада с мятежом.

— Да она просто ненормальная, — подсказала из-за спины Алиса. — Бросьте ее и бежим. "Олимпик"-то падает!.. То есть, тьфу — взлетает. Пошли, скорее! — она потянула меня за руку, но я воспротивился.

— Вы пока вдвоем бегите вперед, мы сейчас догоним.

— Ну, как хочешь… только не задерживайся слишком… — Алиса обиженно отвернулась и припустила по настилу дальше. Отличница последовала за ней, все время оглядываясь.

Проводив их взглядом, принцесса продолжала:

— …И глупее всего ваша ревность, София. Если бы я желала вам зла, то просто отправила бы обратно к Якову. Вы же и сами теперь поняли, насколько он двуличен. По-настоящему его интересуют только интриги, я знаю это давным-давно, — с каждой фразой она встряхивала Софию, которая, казалось, впала в прострацию. Не отвечая, та смотрела в пространство, мимо принцессы, и голова ее безвольно качалась, отягощенная гривой иссиня-черных волос.

— Так что же нам с вами делить? Зачем пытаться убить друг друга?..

— …Убить? — посиневшие от холода и недостатка воздуха губы инсургентки вдруг шевельнулись. Мне в глаза вдруг бросилась ее левая рука, которую она все это время прижимала к груди. Кажется, у нее было что-то спрятано за корсажем…

— Это же… граната!.. Берегись!!! — выкрикнул я, попытавшись выхватить рубчатое чугунное яйцо. Но было уже поздно. Звякнуло выпавшее кольцо, в руках у инсургентки звонко хлопнуло, и рычаг отлетел, кувыркаясь в воздухе. Из запала гранаты заструился белый дымок. София зажмурилась, быстро перекрестившись. Грегорика, широко раскрыв глаза, хотела что-то крикнуть, но в следующее мгновение я почувствовал внезапный толчок в спину и повалился на Софию.

Вылетевшая из темноты, точно молния, телохранительница на ходу подхватила хозяйку и стремительно прыгнула вместе с ней вниз, через перила настила.

— Проклятье!.. — рявкнул я, выкручивая гранату из слабо цепляющихся пальцев инсургентки-самоубицы. Секундой позже горячее рубчатое яйцо оказалось в моей руке, и я изо всех сил запустил его вдоль настила обратно — в ту сторону, откуда мы прибежали.

Темноту разорвала вспышка, по ушам резко ударило. Несколько осколков взвизгнули над головой, уйдя в тугие бока газовых мешков, один звонко отразился от настила в шаге от меня и Софии. Меня затошнило при мысли, что бы случилось, опоздай я хоть на секунду.

— …Идиотка!!! — схватив трансильванку за плечи, я бешено заорал ей в лицо. — Убивайся одна, если охота!..

С трудом переборов желание ударить ее, но хоть частично сбросив пар, я вскочил и оглянулся. Телохранительница уже запрыгнула обратно на настил и помогала выбраться принцессе. Та с облегчением выдохнула:

— Вы живы!..

— Идемте, госпожа, — настойчиво прервала ее телохранительница. — Нельзя тратить время на безумцев.

Интересно, кого она имела в виду? Пожалуй, все же не меня.

— Нет, — резко ответила принцесса. — Здесь не останется никто.

По выражению лица, с которым высокая валькирия оглянулась на меня, стало ясно — она жалела, что проблема не разрешилась взрывом. Отчасти я был согласен — от неадекватной террористки можно ожидать чего угодно. Но, взглянув на Софию, я почувствовал жалость, пробивающуюся сквозь страх и злость. Истратив на попытку самоубийства последние физические и моральные силы, она, похоже, впала в прострацию — тупо смотрела перед собой, уже не понимая, что происходит вокруг. Мда, девушка совершенно запуталась. Если оставить ее, она даже не попытается спастись, так и будет сидеть здесь, пока дирижабль не рухнет, похоронив ее под обломками.

Покачав головой, я поднял безвольную инсургентку на ноги и потянул за собой. Она не сопротивлялась, следуя послушно, точно кукла.

— Я ее отведу. Не бросать же, в самом деле.

Нахмуренные брови принцессы разгладились, но она не успела ничего сказать — телохранительница, уже не спрашивая разрешения, дернула ее за руку и силой повлекла за собой.

Бег вдоль станового хребта гибнущего дирижабля превратился в кошмар. Телохранительница и принцесса быстро скрылись в темноте, которую не могли рассеять аварийные плафоны. Задыхаясь и исходя паром, обливаясь ледяным потом, я тащил за собой проклятую инсургентку. Хорошо было лишь одно — она хотя бы не пыталась сопротивляться. Все остальное было ужасно — "Олимпик" явно переживал последние минуты. Даже в разреженном воздухе высоты все вокруг сотрясал жуткий хруст ломающихся элементов набора корпуса и оглушительные выстрелы лопающихся, словно перетянутые струны, тросовых растяжек. Нас едва не убило, когда стальной трос чудовищным кнутом хлестнул по настилу всего в нескольких ярдах впереди. Несколько раз пришлось перелезать и нагибаться под провисшими ажурными балками, сорвавшимися с креплений. Но хуже всего было другое — то спереди, то сзади все чаще доносились протяжные могучие выхлопы. Словно испускали последние вздохи выбившиеся из сил атланты, не в силах более держать на плечах небесный свод. Это лопались не выдержавшие отсутствия внешнего противодавления газовые мешки. Наверное, если попытаться сейчас в голос проклясть свою несчастную судьбу, в перенасыщенной гелием атмосфере голос звучал бы тонком комариным писком. Но на эксперименты не было ни времени, ни сил. На этой высоте был драгоценен каждый глоток кислорода, каждая оставшаяся килокалория, позволявшая стремиться к кажущейся уже недосягаемой цели.

Дирижабль уже прекратил подъем — иначе мы бы просто потеряли сознание от кислородного голодания — но теперь я с ужасом ощутил, как мое тело чуть-чуть полегчало. Положительная плавучесть была полностью исчерпана, и теряющий огромные объемы газа дирижабль плавно, но с каждой секундой ускоряясь, пошел вниз.

Начался последний отсчет.

Скорее всего, нас спасло именно падение — воздух стал чуть более плотен, и к тому моменту, когда баллоны кончились, и впереди осталась лишь узкая, похожая на рыбий хребет хвостовая оконцовка несущего кильсона дирижабля, мир даже перестал пьяно кружиться и двоиться в глазах. В свете последнего из длинной цепочки плафонов виднелись шкафчики с надписями на дверцах — для рассортированной почты, упаковочный столик и несколько металлических стоек, на которых виднелись цилиндрические упаковки из прочного брезента. Они состояли из двух соединенных смотанными стропами частей — верхней, в которой без труда узнавался уложенный парашют, и нижней, представлявшей собой прочный мешок, набитый почтой. Алиса как раз вытащила одну упаковку из гнезда, прочитала надпись на крышке и швырнула на палубу, раздраженно пнув ногой.

— Ты чего… сдурела?.. — выдохнул я, останавливаясь. София сразу упала на колени, как марионетка с обрезанными веревочками, но и мне требовалось несколько мгновений, чтобы отдышаться.

— Это ты сдурел, верить старому пердуну!.. — завизжала Алиса, найдя, на кого стравить злость. — Парашюты!.. Почта!.. Чтоб ему подавиться!..

— Да вот же они. Штук десять. Тебе мало, что ли?

— Прыгай на здоровье, если ты эльф и весишь двадцать фунтов!.. Идиот!..

— От такой и слышу… что?!..

Схватив мешок, я тоже прочитал маркировку и поперхнулся.

"ПП-25. Грузоподъемность 25 фн".

— Что, они все такие? — я в ужасе метнул глазами вдоль стойки. Лишь последняя в ряду упаковка отличалась большими размерами. Принцесса с помощью Госпич как раз вытащила его из стойки и радостно воскликнула:

— Смотрите, вот этот рассчитан на триста восемьдесят фунтов!..

— Правда?!

Упаковка действительно выглядела солиднее. У парашюта, размерами не уступавшего обычному парашютному ранцу, естественно, отсутствовала подвесная система с плечевыми лямками и ножными обхватами для парашютиста. Вместо нее два пучка строп крепились к завязывающемуся сверху цилиндрическому мешку из плотного брезента, окольцованному тремя поясами широких строп. На боку был пришит длинный узкий карман, из которого торчал стеклянный рефлектор электрического фонаря-маячка — видимо, чтобы легче было отыскать посылку на земле.

— Но… как же его надеть? — озадаченно спросила отличница. — Это же просто мешок… и он всего один.

— А вы еще и инсургентку притащили!.. — схватилась за голову Алиса. — И вот нас шестеро, а парашютов два — поздравляю! Может быть, прихватим еще что-нибудь полезное?!..

— Но оба парашюта рассчитаны на триста с лишним фунтов, — ответила принцесса. — Если просуммировать наш вес…

— Грузовой парашют поднимет троих, — кивнул я, — а что касается подвески…

Разложив короткое лезвие складного ножа, я вспорол туго набитый бок мешка. Изнутри посыпались почтовые конверты с марками и штемпелями "Авиапочты".

— Если вырезать брезент между каркасом из стропы, получится что-то вроде подвески. Так… здесь дырки для рук… — я проделал пару проемов по бокам в верхней части, — …и для ног.

Алиса, воспрянув духом, помогла принцессе и отличнице выгрести из мешка почту, усыпав весь отсек бумажным ковром.

— Стыдно выбрасывать письма, которые люди шлют друг другу, но они наверняка не стали бы сердиться на нас, если бы узнали, — заметила Грегорика.

— Госпожа, пожалуйста.

Телохранительница, все это время торопливо, но со знанием дела вязавшая из найденной здесь же стропы дополнительную обвязку, которая выглядела как две — две! — пары веревочных петель, закрепленных на массивных стальных кольцах на лямках ее парашюта, закончила работу и распахнула палубный люк.

Ворвавшийся холодный вихрь закружил бумажную метель, стремительно высасывая письма наружу.

Теперь извне не доносился привычный гул винтов и было жутко слышать пронзительный свист ветра в конструкциях и тошнотворный хруст — быстро сдувающиеся баллоны, только что выпучившие и поломавшие силовой набор корпуса, теперь опадали, оставляя его беспомощно разболтанным и ослабшим. Кажется, дирижабль начал утрачивать свою обтекаемую сигарообразную форму, перегибаясь под напором воздуха посередине корпуса.

— Быстрее, госпожа! — крикнула телохранительница, шагнув навстречу принцессе и опускаясь на колени. Она заставила Грегорику сбросить туфли и продеть ноги в веревочные петли, потом повелительно крикнула: — Госпич, сюда!

Как ни странно, темноволосая отличница не поспешила на зов. Напротив, неуклюже сделав вид, что не слышит, она с удвоенной энергией принялась выгребать остатки почты из вспоротого мешка, горловину которого я в этот момент развязывал.

— Скорее! — нетерпеливо повысила голос телохранительница. — Я хорошо владею парашютом. Так безопаснее.

— В самом деле, лучше вам прыгнуть с ними. Для меня это в первый раз, ничего гарантировать не могу, — поддержал ее я, но Госпич вдруг зажмурилась, затрясла головой и выдавила дрожащим голоском:

— Позвольте… позвольте мне… с господином Немировичем!..

Алиса смерила меня подозрительным взглядом, но к обвинениям — на которые мне было бы совершенно нечего ответить — перейти не успела. Валькирия неодобрительно покачала головой, но, видимо, вспомнив события в трюме, пожала плечами и повернулась к ней.

— Тогда вы, Алиса Саффолк.

— Я?.. — удивленно переспросила Алиса, и неуверенно покосилась в мою сторону. — Но ведь…

— Давай, Алиска, не тормози, — я подтолкнул ее к горничной и принцессе. — Ты полегче, а у того парашюта грузоподъемность меньше, чем у почтового. Так будет лучше всего… и мне спокойнее.

— Он прав, госпожа Саффолк, — поддержала принцесса, настороженно прислушиваясь к особенно громкому металлическому хрусту. — Медлить нельзя. Станьте сюда, со мной.

Рыжая неохотно последовала ее словам. Горничная выпрямилась и, когда обе девушки оказались стоящими вплотную, обвязала их еще двумя петлями, плотно прижав принцессу и Алису к своим бокам справа и слева. Алиса с вымученной улыбкой оглянулась на меня через плечо.

— З-з-золтик, а ты чего ждешь? Или решил самоубиться? Если сломаешь шею, домой не пущу!..

— Не радуйся… раньше времени… — пропыхтел я, вертясь и извиваясь, чтобы просунуть ноги в прорезанные в днище мешка дырки — то есть, натянуть мешок на себя, как штаны. Для этого пришлось положить себе на голову тяжелый тючок парашюта и согнуться в три погибели. Все-таки управившись, я по примеру телохранительницы опустился на колени, оттянул верхний обод, опоясывавший горловину мешка, подальше назад, подобно капюшону, и крикнул:

— Госпожа Госпич, лезьте за спину. Скорее, не до сантиментов сейчас!

Отличница безропотно, хотя и покраснев до ушей, скинула туфельки, подобрала подол юбки до бедер и попыталась протиснуться в мешок. Закопошилась, тут же потеряла равновесие и свалилась — хорошо, хоть не назад, а вперед — едва не усевшись мне на голову. Когда ее ноги все же попали в мешок, я быстро выпрямился, придержав девушку заведенной назад рукой, чтобы не выпала, и безжалостно попрыгал, заставив ее соскользнуть вниз и уплотниться, пропустив ноги в дырки и прижавшись грудью к моей спине. Непроизвольно пискнув, она испуганно сжалась и затихла.

— Это как в коня играть, — подбодрил я ее. — Шагать нужно в ногу. Подержите пока парашют у меня на голове, хорошо? Так, теперь мадемуазель инсургентка. Алло, слышите меня?

Она не ответила, продолжая безвольно сидеть. Кажется, трансильванке действительно уже все было безразлично.

Чертыхнувшись, я поднял Софию на ноги. Но теперь требовалось присесть, чтобы она смогла занести ногу и наступить в мешок, а стоило выпустить ее из рук, и она тут же оседала. Лежащий на макушке тяжелый парашют и начавшаяся тряска и так едва позволяли стоять на ногах, поэтому я уже почти отчаялся.

Положение спасла телохранительница. Сохраняя угрюмое молчание, она грубо схватила инсургентку за шиворот. Воспользовавшись моментом, я присел, заставив опуститься на колени и отличницу, схватил тонкие щиколотки певички и одновременно пропустил их в мешок, не обращая внимания на задравшееся платье. Дальше осталось лишь повторить маневр — попрыгать. Инсургентка оказалась прижатой лицом ко мне спереди, безразлично опустив голову и уткнувшись в сукно моего мундира. Невольно вдыхая аромат щекочущих нос иссиня-черных волос, я завязал стропу на горловине мешка примерно под мышками и, выпрямившись, перехватил у Госпич парашют, держа его над головой.

Несмотря на то, что грузовой почтовый мешок не предназначался для людей, он не так уж плохо выполнял роль обвязки. Мы втроем набились в него столь плотно, что не выпали бы, даже перевернувшись вверх ногами — что, по моим представлениям, и требовалось для прыжка.

Телохранительница внимательно осмотрела нас и кивнула. Потом резанула что-то наверху шпагой и сунула мне в руку короткий кусок фала.

— Открываем купола через пять секунд — нужно дернуть сильно. И держите нож под рукой.

— П-понял… — глядя на завывающую сырую темноту в люке, я стиснул зубы, чтобы не выдать стуком свой страх. С трудом просунув руку в боковой карман сюртука, я вытащил складной нож и сунул поближе, в нагрудный. — К-кто первый?..

— Вы тяжелее. Но мы следом, — хладнокровно кивнула она, и обратилась к принцессе и Алисе. — Обхватите меня руками и ногами. Не за руки.

Совершенно зеленая от ужаса Алиса поторопилась выполнить указание, немедленно повиснув на рослой валькирии, как обезьянка. Та лишь невольно поморщилась, но ничего не сказала, лишь плотно прижав левой рукой бледную, но старающуюся не показывать страха принцессу. Правую руку, в которой было кольцо, телохранительница подняла над плечом.

В этот момент нас настиг новый рывок — более сильный, чем все предшествовавшие. Палуба ухнула вниз, и я едва удержался на ногах, приземлившись обратно. Грохот ломающихся конструкций, резкий крен — судя по всему, дирижабль разламывался, еще даже не упав на землю.

— Вперед!.. — прокричала телохранительница и толкнула меня в спину. Устоять на месте под двойным весом было попросту невозможно, поэтому я качнулся, инстинктивно выставил ногу вперед… но под подошвой оказался лишь воздух.

— Твою м-а-а-ать!.. — только и успел выдавить я, проваливаясь в бездну. Моему крику вторил задушенный писк за спиной и донесшийся откуда-то издалека, но вполне узнаваемый пронзительный визг Алисы.

"В общем, не такой уж плохой вариант, — вдруг прозвучал в голове странно знакомый голос. — Ты, вроде бы, клялся как-то, что не против умереть молодым, но с условием, чтобы напоследок тебя крепко-крепко обнимали две сочные красотки. Вот, пожалуйста, желание исполняется".

"Стоп-стоп-стоп! — быстро парировал я. — Во-первых, кто ты такой, что лезешь тут с глупыми сентенциями? Во-вторых, не надо грязи, я прекрасно помню ту пьянку с Бернаром и его приятелями. В следующую же секунду мне пришло в голову, что парочки красавиц маловато, и я повысил ставки".

"До пяти? Ну, это просто несерьезно, — в голосе зазвучали укоризненные нотки. — Сомневаюсь, что удалось бы нажить даже двух безутешных девиц, которые проводили бы тебя в загробный мир. Но целых пять?! Дружок, это фантастика".

Ветер взвыл в ушах, и мир беспорядочно закувыркался. В поле зрения мелькнула полускрытая облачной хмарью громадная тень — покинутый "Олимпик" — и моментально исчезла в тумане. Пора было уже дергать вытяжной шнур, когда я вдруг почувствовал острую боль в груди.

Трансильванская инсургентка, доселе пребывавшая в прострации, вдруг, не говоря худого слова, впилась в меня зубами там, где смогла дотянуться. Не останавливаясь на этом, она бешено забилась всем телом, словно рыба на крючке. Беспорядочные удары коленями и ногами особенной опасности не представляли, а руки у нее оказались прижаты, но, если бы не толстое сукно мундира, она бы, наверное, уже вырвала из меня клок мяса. Отбиваться, когда вокруг все кувыркалось, было невозможно, поэтому я изо всех сил дернул вытяжной фал и завопил:

— Пусти, дура!!!

Кусок веревки остался в руке, и на мгновение меня пронзил ужас — парашют не раскрылся! — но почти сразу же над головой выстрелил вверх ворох расправляющейся ткани; резко дернуло за плечи; я почувствовал, что задыхаюсь — руки отличницы отчаянно сжались на моей шее…

В следующую секунду воцарилась тишина. Набухший купол принял наш вес, падение замедлилось, одежду и волосы перестал трепать бешеный ветер. Плавно покачиваясь на длинных прочных стропах, мы зависли в белесой туманной мгле — без ориентиров, без верха и низа, без времени.

Впрочем, время снова стремительно стартовало с места, требуя к себе внимания. Сначала я рванулся вперед, прохрипев:

— Воздуху!.. Шею… шею отпусти!..

Отличница долгих две секунды не понимала, в чем дело, потом заполошно разжала руки, подняв ладошки вверх.

— П-простите!.. Вы живы?!..

— Куда тут… жив… эта, черт бы ее драл… вампирка взбесилась!..

— Ч-ч-что?..

Оттолкнув от себя голову инсургентки, я высвободился из ее зубов, но почти сразу же пожалел об этом — нечленораздельно и яростно рыча, она сумела высвободить руку и вознамерилась выцарапать мне глаза. Уклоняться было некуда, и длинные ногти пробороздили лоб и щеку. С трудом перехватив ее руку, я прохрипел:

— Да уймись же… чертова кукла!.. А-а-а, ты опять кусаться?!

Никакого эффекта. Ничего не слыша, сверкая безумными глазами, она рычала, кусалась и билась об меня так, что мы запрыгали на стропах, со все большей амплитудой, как марионетка на веревочках.

— Спасите!.. — сдавленно донеслось из-за спины.

— Угробишь же… зараза!.. Ну, на-ка!.. — выйдя из себя, я с короткого замаха стукнул свободным правым кулаком взбесившейся террористке по взлохмаченной макушке — так, что у нее лязгнули зубы. Удар, как ни странно, возымел действие. Она вдруг перестала извиваться и кусаться, но не обвисла безвольной куклой, а потрясла головой, повела по сторонам дурным взглядом и простонала в пространство:

— Г-где я?.. В аду?..

— Скоро-скоро, погоди чуток! — рявкнул я. — Сиди тихо!..

Вокруг внезапно посветлело. Туман вдруг засветился дивным, молочно-жемчужным светом, искрясь мириадами крошечных капелек — и мы мгновенно оказались в океане серебряного сияния луны.

— …Это… рай?.. — потрясенно прошептала инсургентка. — Не может быть…

— Конечно, не может, — ворчливо согласился я, — вампиршу кто же туда пустит. Просто вывалились из облака… о боже!!!

От одного-единственного взгляда вниз кровь застыла в жилах. Залитая лунным светом земля внизу густо щетинилась лесом, но прямо под ногами блистала зеркальная темная гладь. Озеро!

На глаза попалось пятно сверкающего щелка — относительно недалеко и чуть выше спускался другой парашют. Оттуда донесся протяжный крик:

— …Ереги-и-и-сь!..

Но я уже и сам понял грозящую опасность. Опустившись в воду, мы, стиснутые, точно селедки в банке, не сможем пошевелить ни рукой, ни ногой, пойдем ко дну и захлебнемся еще до того, как нас накроет куполом.

Нож!..

Выхватив из кармана нож, я принялся остервенело кромсать поперечные стропы мешка — сверху донизу.

Инсургентка, перед лицом которой щелкнуло, раскрываясь, острое лезвие, отшатнулась, снова задрыгала ногами и отчаянно завизжала:

— … Помогите!.. Он меня убьет!..

— Обязательно убью!.. — орал я, распарывая неподатливый брезент. — …Если не утонем, своими рукам задушу!..

— Пусти-и-и!.. Спасите!!!

— Сейчас разрежу — и раздевайтесь, быстро!..

— Насильник!..

— Очнитесь, г-господин Немирович!.. — пищала из-за спины отличница. — вы… вы… перевозбудились!

— А вы как думали?! Я что, снежный человек?.. Ну, сейчас охладимся!

— К-как… охладимся?.. — судя по всему, госпожа Госпич еще не понимала, в какой переплет мы попали.

— В озере! Когда упадем, выпутывайтесь изо всех сил, сбрасывайте одежду и плывите к берегу! Хватайтесь пока за стропы, сейчас разрежу мешок!

— Но… — ее голосок вдруг сел — …я не умею плавать…

— Ах, ты ж в бога-душу-мать!.. — складывая и пряча в карман нож, пробормотал я.

Ветер, рябивший поверхность озера, ощутимо сносил к берегу, но когда мои подошвы вспороли воду, до смутно белевшего песчаного пляжа оставалось не менее полусотни ярдов.

Вокруг взбурлило, и холодная вода стиснула тысячью оков. Вокруг взбурлило бурное облако пузырьков, и медленно зазмеились стропы.

Не перерезанными остались лишь две нижних стропы, опоясывающие мешок, поэтому определенная свобода движений уже имелась. Закинув руки назад, и перехватив запястья отличницы, попытавшейся в ужасе схватить меня за шею, я выдернул ее из мешка и толкнул вверх, навстречу смутному пятну лунного света. Несколько рывков ногами, и я тоже оказался на свободе. Но инсургентка, вместо того, чтобы ухватиться за протянутую ладонь, вдруг оттолкнула ее, сложила руки на груди, и, безжизненно замерев, медленно ушла в глубину.

В груди жгло, кровь стучала в висках, требуя воздуха, и я уже и сам не помнил, как взлетел на поверхность, жадно схватив ртом кислород. Радом кто-то отчаянно плескал руками, но я мигом перевернулся и ушел головой вниз, шарахаясь в стороны от извивающихся, точно ловчие щупальца осьминога, строп. Теперь они стали опасны — и инсургентка это лишь подтвердила, запутавшись ногами и повиснув в толще воды с раскинутыми руками и колдовски колышущимся ореолом черных волос. Но она уже потеряла сознание, и не сопротивлялась, когда я нащупал ее неподвижное тело и повлек обратно, навстречу лунному свету.

Вынырнув чуть в стороне от распластавшегося по поверхности купола, и поддерживая потерявшую сознание Софию так, чтобы лицо оказалось над водой, я выбрал момент, когда отчаянно молотящая по воде руками Госпич окажется рядом, и второй рукой схватил ее.

— Г-господин… Немирович!.. — выдохнула она, цепляясь за меня.

— Спокойно, все вынырнули — полдела сделано. Теперь гребем к берегу.

— Но… но… я…

— Знаю, не умеете плавать. Ну и что? Плыть и не требуется, просто держитесь и не мешайте. Понятно?

Она истово закивала. Перевернувшись на спину и поддерживая девушек, я изо всех сил заработал ногами.

ТОМ ВТОРОЙ

Печальная земля

Глава четвертая

Подземная одиссея

Черная стена береговых деревьев нависла над головой, и онемевшие ноги задели твердое песчаное дно. Наконец-то! Постанывая от облегчения, я протащил тяжелые обмякшие тела еще немного, потом, не в силах устоять, повалился на задницу и, пихаясь ногами, спиной вперед пополз к узкому пляжику, призывно светящемуся светлой полосой песка. Все так же придерживая буксируемых девиц за подбородки, чтобы они не захлебнулись, и нелепо извиваясь, я тяжело преодолел еще пару метров. Когда дно подступило совсем близко, мне пришлось отпустить одну и парой рывков выволочь их из воды по очереди, так, что девушки оказались навзничь лежащими на песке. На большее сил не осталось.

Я замер, не веря, что плавание, наконец, завершилось. Мелодично поплескивала крохотная волна, шумно отфыркивалась и кашляла неподалеку Алиса — видимо, она тоже добралась благополучно.

— Охо-хо-хо-хо-о-о-о… — выдохнув со дна души, я позволил натруженным мышцам расслабиться. Бам. Песок под затылком оказался плотным, но неожиданно теплым по сравнению с водой. Неподвижность доставляла настолько острое, ни с чем не сравнимое наслаждение, что я помедлил пару секунд, борясь с желанием закрыть глаза и остаться так навечно.

Нет, положительно, приводнись мы еще на пятьдесят метров дальше от берега — и выплыть бы не удалось.

Увы, как бы то ни было, на отдых тратить время было нельзя. Я сел — мышцы протестующе застонали — и похлопал по мягкой щеке черноволосую отличницу, каким-то чудом сохранившую свои круглые очки.

— Приплыли, милостивая государыня. Вы как, в целом?..

К счастью, она и так уже вышла из ступора: закашлялась, завозилась, перевернувшись на бок так, что мокрая растрепанная косичка вывалялась в песке, обхватила руками голову и завсхлипывала, сотрясаясь крупной дрожью.

— Ну-ну, чего уж теперь-то реветь… — пробормотал я, но, по-хорошему, времени на утешения не имелось. Вторая утопленница не шевелилась и не подавала признаков жизни, ободранное черное концертное платье обвило стройные ножки, подобно савану, четко очертив ремешок на бедре и пустую кобуру. Спутанная вороная грива, заострившийся носик, тени от длинных ресниц на полупрозрачной коже… в памяти всплыла картина, которую я видел в Музее изящных искусств. Не хватало только равнодушного полицейского, раскуривавшего трубку над бессильно распростертым телом утопленницы. Нет, погодите…

Я перекатил неудачливую инсургентку животом себе на колено так, чтобы голова оказалась внизу. Зажурчала вытекающая изо рта вода. Ага, получилось.

Теперь — искусственное дыхание. Славен будь занудный семинар Красного Креста, который я прослушал по требованию отца перед первой археологической экспедицией, в которую он взял меня с собой!

Вернув девушку в исходное положение, я подтянул колени под себя, наклонился, набрав побольше воздуха. Мертвенно бледное личико оказалось прямо перед глазами, бледные губы раскрылись, подобно чайной розе. Не знаю, каким опытом могла похвастаться инсургентка, но мне пока еще не доводилось лезть с галльскими поцелуями к беззащитным красоткам. Как ни крути, а что-то в этом есть. В живых девушках отсутствует эта декадентски-романтичная перчинка, да и пощечину отвесить могут, в конце концов. То ли дело смирные утопленницы.

Отогнав, впрочем, неприличные мысли, я положил правую ладонь на холодный лоб с прилипшими вороными прядями, и поднес ухо к ее губам. Стук крови в висках и собственное хриплое дыхание мешали расслышать хоть что-то. Кажется, все-таки тихо. Мои мокрые щеки гладил прохладный бриз. Мешалось ли с ним легкое дуновение ее дыхания или нет — пойди, разбери. Черт. Но перестраховаться — не недобдеть.

Я снова поймал губами нежные лепестки, зажав пальцами правой руки ее носик.

Фу-у-у-ух!

Воздух пошел легко, и левая моя рука ощутила, как приподнялась грудная клетка пострадавшей.

Надо сказать, ладонь ощутила далеко не только это легкое движение — понимаете, сперва ей нужно было найти подходящее место, а это оказалось не так-то просто. Мягкие холмики, едва прикрытые тонким промокшим шелком, заставили ладонь стыдливо двинуться туда-сюда. Рельеф, рельеф… где же здесь равнина? Под шелком нащупались более плотные чашечки. Так, это будет мешать.

Я просунул руку вниз, между лопаток пациентки, где глубокий вырез здорово облегчал задачу, пошарил под тонким шелком. Ага, вот здесь. Щелк, тонкий крючок отцепился без сопротивления, будто понимая его неуместность.

Уф. Спокойно, спокойно. Долой некрофильские мысли.

Глубокий вдох и новый выдох в неподвижные губы. Потом еще и еще. Перед глазами замелькали звездочки, и я мотнул головой, чтобы отогнать дурноту. Так, теперь непрямой массаж сердца. Выпрямившись, я положил вторую ладонь поверх первой — старавшейся, как видим, все не зря — и начал ритмично и быстро толкать податливую грудную клетку. Раз, два, три… десять… пятнадцать… тридцать. Ого, как прыгает!

Набрать воздуха. Выдохнуть раз. Другой. Выпрямиться, сложить руки. Раз, два, три…

На следующий раз, прежде чем проделать очередной цикл искусственного дыхания, я опять приблизил ухо и прислушался. Так, слабый, уже различимый шелест, неясный хрип. Отлично! Еще пару раз! Оставив непрямой массаж, я дул и дул, пока кашель и судорожно дернувшееся под моей рукой тело не подтвердили — чудо все же случилось. Жива. Хотя кто знает, может быть, я просто не уловил слабого дыхания, и все мои героические спасательские танцы были вовсе и не нужны.

Инсургентка пошевелилась, согнула ногу — мокрый шелк сладострастно медленно соскользнул с гладкого колена — и уперлась дрожащей тонкой рукой мне в грудь, будто защищаясь. Ресницы дрогнули, открыв мутный пока еще взор. Глаза сфокусировались на моем лице и внезапно расширились. Девушка еще раз сильно вздрогнула. Тонкие пальцы второй руки пошарили по груди, что-то ища, потом первая с неожиданной силой уперлась в мокрую ткань моего мундира. На этот раз осмысленно.

— П-пусти… не трогай меня!..

Вот и вся благодарность.

— Позволь спросить, Золтик, что это ты делаешь? — раздался за спиной слегка охрипший, но знакомый голос, полный ехидной укоризны. — Боже мой! Опять тискаешь девушек?! Где же дворянская честь? Где совесть?! Раздел пятый, статья двадцать пять гражданского кодекса — сексуальные домогательства при отягчающих! Тебе что, мало одну меня облапать?!

— Вы решили отомстить, господин Немирович? — звучным голосом поддержала ее принцесса. — Конечно, она чуть вас не убила, но благородный человек не должен так поступать.

Алиса, естественно, не могла пропустить такой замечательный момент. Оглянувшись, я увидел не только ее, перегнувшуюся мне через плечо, чтобы ничего не пропустить, но и Грегорику, с ледяным выражением лица выжимавшую наполовину обрезанный подол бального платья в шаге позади. На заднем плане неподвижно застыла телохранительница — ту, похоже, пикантная ситуация ничуть не заинтересовала.

— Объясни-ка это! — рыжая нахалка по-прокурорски вытянула руку, указывая на изящный кружевной бюстгальтер, валяющийся у меня на коленях. Черт, это улика.

— Подсудимый невиновен, — с достоинством ответил я, быстро убрав руку с груди инсургентки. — Проверял функцию дыхания, всего-навсего. Может быть, вы и удивитесь, дорогие леди, но людям случается захлебнуться в воде, а плавать наша разбойница не умеет, как я убедился. Несправедливые подозрения больно ранят мое отзывчивое сердце.

"Разбойница", явно борясь с головокружением, все же приподнялась, оперлась на локоть и прикоснулась кончиками пальцев к припухшим губам — ну, простите, леди, я старался, как умел, ведомый исключительно благими намерениями. Потом она увидела деталь своего туалета и тоже вперилась в меня яростным взглядом.

— Я бы поверила, если бы своими глазами не видела, как беззастенчиво ты ее лапал! "Отзывчивое сердце", ха! — сверкнула глазами Алиса. Черт, ей пыль в глаза не пустишь, знает меня, как облупленного. — Я бы скорее согласилась утонуть, чем еще раз беспомощной попасть в твои грязные лапы. Думаешь, забыла, как ты шесть лет назад делал вид, что вытаскиваешь занозы, похотливец?!

— А кто тебе велел плюхаться попой на мой любимый кактус?.. — завопил я, потрясенный несправедливостью до глубины души. — Мало того, что погубила Мамиларию симплекс, которую я собирался запустить в космос, так еще и застеснялась показаться доктору! Если бы не моя находчивость и та свечка, так бы и ходила сейчас, как дикобразиха!!!

— Ты бы посмотрел на свою рожу, когда капал горячим воском! Глаза сальные, ноздри раздуваются, слюни капают… я чуть с ума не сошла от стыда! — мгновенно покраснев, завизжала Алиса. — Наверняка нарочно кинул кактус в кресло! А потом я три дня сидеть не могла, не говоря уж про психологическую драму!

— "Травму", наверное?.. А дело в том, что у кого-то юбки слишком короткие. Нет, я в целом не против, но как у тебя теперь хватает совести мне гадости говорить? Это своему благодетелю-то? Я ведь тогда не только коллекционного кактуса лишился, но и "Кодак" ты мне раскокала! Пришлось объектив менять. Вот это называется драма, неблагодарная ты хрюшка!

— Вот!!! И еще запирается! Зачем тебе фотокамера потребовалась, скажи на милость?! Извращенец! Вуайерист!..

— Вуайеристы из-за угла подглядывают, а я честно, прямо и благородно. Да ты же сама пришла! Рыдала и просила спасти! Должен я был сохранить на память этот волшебный момент или как?!

Нашу привычную перепалку прервал приступ кашля. Инсургентка села на песке и уже протянула руку, чтобы отобрать у меня свой бюстгальтер, но вдруг зашлась рвущими душу мокрыми спазмами — слышно было, как клокочет у нее в легких. Потом согнулась, и ее бурно вырвало озерной водой.

Покачав головой, я поднялся на ноги. Качнулся, упершись руками в колени и пережидая приступ головокружения, потом выпрямился и, небрежно перебросив бюстгальтер через плечо, как аксельбант, осмотрелся. Потом обратился к Алисе, которая, кажется, намеревалась ругаться и дальше, но внезапно отвлеклась на инсургентку, которой явно было нехорошо.

— В общем, оставь инсинуации. Не прогуливала бы лекций, узнала бы много интересного — и про искусственное дыхание тоже. Потерпевшая нахлебалась воды, и если бы не мои грязные лапы, все могло повернуться куда как хуже.

— Сам себя не похвалишь… — несмотря на мою очевидную правоту, огрызнулась Алиса. Но градус обличительности уже упал. Еще больше его снизила рассудительная реплика Грегорики, которая с присущей ей быстротой разобралась в ситуации:

— Давайте сойдемся на том, что намерения господина Немировича были благородными. По преимуществу, — это она специально выделила голосом. — Особенно, если не отвлекаться на детали. Алиса, я понимаю ваши чувства, но, наверное, и в самом деле несправедливо обвинять человека, который только что спас двух девушек, не умеющих плавать. Притом, что одна из них едва не взорвала его десять минут назад. Думается, маэстрина Ротарь должна быть ему благодарна… как и госпожа Госпич, конечно.

Очкастая девица, которая сжалась на песке, крепко обняв себя за плечи и умело делая вид, что ее здесь вовсе нет, торопливо кивнула и пролепетала:

— К-к-крайне вам признательна… г-господин Н-немирович… — кажется, она попыталась выполнить книксен, забыв о том, что сидит, совсем смешалась и покраснела так, что слезы выступили на глазах.

— Не стоит благодарности, — махнул я рукой в ответ, едва скрывая удовлетворение.

Кажется, соскочил с крючка. Виват принцессе! Это же надо, какая объективность — нет, положительно кровь императоров преисполнена справедливости и величия.

Неожиданно из-за спины Грегорики раздался еще один голос — ровный и холодный.

— Глупо позволять благородству перевесить здравый смысл.

А-а, горничная-телохранительница. Принцесса звала ее Хильдой, но интересно, как все же ее полное имя? За всеми этими драками, беготней и стрельбой я так и не успел спросить. Да вряд ли бы она и ответила.

Грегорика, тем временем, повернулась к ней, и лицо ее приняло строгое выражение.

— Я согласна с тем, что госпожа Ротарь — заговорщица и преступница. Но ее руки так и не обагрились кровью, и у нас нет права ее судить. Все, что мы можем, это предать ее в руки правосудия… когда представится возможность.

Вот именно — когда представится. И если. Пока же, по общей логике, мы и сами практически преступники. Сомневаюсь, что принц Яков так легко забудет брошенное ему в лицо обвинение — он ведь немедленно ответил контробвинением. Конечно, с нашей точки зрения оно выглядело идиотским, но бог знает, что еще он выдумает, чтобы выкрутиться. Было очевидно, что недооценивать его не следовало.

Что же касается пленницы, то горничная, кажется, не разделяла точку зрения хозяйки. Не дрогнув ни единым мускулом лица, он коротко ответила.

— Ненужная обуза, госпожа.

— Предлагаешь бросить ее обратно в озеро? — в голос Грегорики вернулся холодок. Ох, она же не выше меня ростом, как получается, что я смотрю на нее примерно с уровня колена? Счастлив, что не я ее оппонент. Сидевшая у наших ног инсургентка попыталась подавить очередной приступ кашля, угрюмо подняв глаза на принцессу, решающую ее судьбу. Впрочем, решение не заставило себя ждать.

Горничная, хотя и без особой охоты, склонила голову, повинуясь хозяйке.

— Как пожелаете, госпожа.

— Я сказала, чего желаю.

Еще бы — об эту скалу разобьется любой прибой. Принцесса явно не привыкла к возражениям.

Алиса, с опаской следившая за спором, решила, что пора вмешаться:

— Знаете, что-то холодно становится. Давайте разведем огонь, что ли?

В самом деле, прилипшая к телу мокрая одежда уже заставила и меня постукивать зубами, что же говорить про девушек. Самое время погреться. Вот только милая Алиса забыла про один нюанс, о котором я не преминул напомнить:

— Лично я не балуюсь табаком. Может быть, кто-то другой из нас не чужд вредной привычки?

Взгляды, которыми меня прожгли, принесли бы больше пользы, если бы помогли высушить промокший мундир.

— Т-ты в компании приличных дам из высшего общества, Золтик, — прошипела Алиса. Похоже, она уже поняла, что все не так просто, и досадовала на свою ошибку. — Представляешь кого-то из нас с папиросой?

— Упаси боже. Простите за несправедливые и чудовищные подозрения.

— То-то же. Хотя, конечно… — она злобно зыркнула в сторону инсургентки, — … некоторых можно представить и не только с папиросой, а с дымящейся бомбой, и с чем угодно неприличным.

Робко подала голос госпожа Госпич:

— У н-нас н-нет спичек?

В дрожащем голосе звучало поистине детское разочарование. Не хотелось расстраивать ее и дальше, но я развел руками:

— Увы. Ни спичек, ни зажигалок. Боюсь, даже кресала с огнивом не найдется. Да и странно было бы, раз мы только-только низверглись с дирижабля, где с огнем, как помните, было весьма строго.

Алиса задумалась, а потом просияла:

— Стой, а п-помнишь, как туземцы добывают огонь? Кремнем постукать о кремень, чтобы искры?..

— У тебя есть кремень? Или, может быть, быстренько найдешь? Я вижу вокруг только гранит, а с него в плане искропроизводства толку мало.

В самом деле, привыкшие к темноте глаза позволили разглядеть сосновый бор, протянувшийся вдоль берега, на который нам посчастливилось выбраться. Невысокие скалы, обрывающиеся в озеро, являли собой замшелый, потрескавшийся гранит, и стучать по ним было совершенно бесполезно.

— А еще, погоди, если деревяшечки потереть друг об друга? — неуверенно предложила Алиса. — Вот индейцы же добывают огонь трением…

— Белому человеку сие искусство практически недоступно, — отрезал я. — Хотя попробуй, потри деревяшки, заодно и согреешься.

— Лучше я этой деревяшкой буду стучать тебе по башке, — огрызнулась она. — Вдруг ты придумаешь что-нибудь, вместо того, чтобы ехидничать. Заодно и согреюсь.

— Прошу, — я изящно поклонился, подставляя загривок. — Буду эротично стонать и попискивать.

Судя по хмуро сдвинувшимся бровям замерзшей, как и все остальные, Грегорики, воображаемая картинка ее не развеселила. Она заявила, почти не выдавая дрожи в голосе:

— Оставим шутки и п-подумаем позитивно. Какими вообще ресурсами мы обладаем?

— У меня есть у-увеличительное стекло, — подняла руку, как и подобает примерной ученице, очкастая зубрила.

— Вот только до утра мы околеем, как пить дать, — пробурчал я, шаря по карманам. Увы, там не нашлось ничего полезного, кроме универсального ножика-инструмента и тяжело оттягивавшего внутренний карман дневника. Вот, кстати, и пригодилась его герметичность. Знать бы заранее, сунул бы между страниц пару спичек. Увы, — на бал ведь собирался, не в экспедицию.

— Тогда, может быть, вспомните, какие еще бывают способы добыть огонь? — теперь в голосе принцессы вместе с дрожью почувствовалось и легкое раздражение. А вот я бы на ее месте не спешил злиться — хотя бы из-за вопиющего гардеробного неравенства. По идее, невесомый шелк вечерних платьев уже должен был начать подсыхать, в то время как толстое сукно моего мундира противно и тяжело облепило плечи и ноги, и греть хозяина решительно не собиралось. Правда, если говорить о том, как именно облепляют тело различные ткани в мокром виде… хм… шелк имеет ряд несомненных преимуществ. Я с большим трудом отвел глаза от высокой груди принцессы, и заговорил деловым тоном.

— Почти все методы огнедобычи требуют либо солнца, либо специальных устройств, которых у нас нет. То же трение дерева по дереву — это только кажется просто. На самом деле нужна твердая высушенная палка, на которую сгодится не каждая порода, веревочный лук и хороший трут…

— Есть сталь.

Телохранительница положила руку на рукоять короткой шпаги, блестящее владение которой недавно продемонстрировала.

— Умница, Брунгильда!.. — удовлетворенно, как будто задача уже была решена, воскликнула принцесса. Жаль было ее разочаровывать, но…

— …Но стучать шпагой по граниту бессмысленно, только клинок тупить. Впрочем, не позволите ли… — я протянул руку указывая на кобуру, которая отчетливо рисовалась на крутом бедре высокой телохранительницы. На балу кобуру успешно маскировала короткая, но пышная юбка из плиссированного черного газа, но теперь облепившая тело мокрая ткань с готовностью демонстрировала как оружие, так и прямой стан валькирии с крутыми амфорными изгибами бедер.

Брунгильда — ах, какое подходящее имя! Ей бы крылатый шлем и серебряную кольчугу, а уж статью телохранительница была способна затмить любую оперную или театральную примадонну. В синематографе ее бы с руками оторвали. Тем более, что получится огромная экономия на каскадерах — прекрасная и спортивная Брунгильда не затруднится выполнить все опасные трюки самостоятельно. Интересно, давно она служит императорскому дому?

Бросив взгляд на принцессу — та легонько кивнула — телохранительница недрогнувшей рукой приподняла край юбки и вытащила автоматический пистолет. Нет, естественно, ей и в голову не пришло смущаться тем, что практически незнакомый парень разглядывает ее белье. Посмотреть, кстати, было на что. Тонкие черные чулки, долженствующие, по идее, удерживаться за волнующий глаз кружевной поясок, здесь соединялись тоненькими подвязками с вопиюще-дисгармонирующим широким и утилитарным кожаным ремнем с латунной пряжкой, надетым под юбку. Висевшая на нем черная кобура с открытым верхом удерживалась снизу дополнительным ремешком, охватывающим сильное бедро. Взгляд невольно скользнул выше, к треугольным кусочкам ткани, прикрывавшим все остальное… оп, кино закончилось, юбка вернулась на место. Над ухом презрительно фыркнули. Приняв тяжелое вороненое оружие с тонким стволом и деревянными щечками рукояти, я с уважением осмотрел и его.

— Прекрасная у вас машинка, милая Брунгильда. Первый раз вижу такую модель.

— "Парабеллум", — отрывисто ответила она. — Из гардариканских.

— Патроны в рукояти, как я понимаю?

— Да. Магазин снизу.

Действительно, в отличие от знакомых мне пистолетов с постоянным магазином, расположенным перед спусковой скобой, здесь все было решено более остроумно и компактно. Нажав на круглую кнопку, я вынул обойму… нет, постойте, вместо узкой полосы металла, удерживающей только донца гильз, здесь имелась плоская коробочка с пружиной, подпирающей заключенные внутрь нее патроны, и подающей их в патронник, когда нужно. Телохранительница назвала ее магазином, наверное, так правильнее.

Легкие щелчки — и мне в ладонь выпала пара латунных патронов, поблескивающих гладкой оболочкой пуль.

— Ага! Слушай, Золтик, ты — голова! Стрельнуть и поджечь что-нибудь! Только, наверное, надо бы сначала хворосту набрать? — восторженно воскликнула Алиса.

— Хворосту обязательно надо, но вот все остальное не так просто. Выстрелом даже сухую траву не подпалишь, ее лишь разбросает расширяющимися пороховыми газами. Придется действовать похитрее. Брунгильда, вы готовы пожертвовать парой патронов? Оружие может еще понадобиться, но и без костра нам не выжить холодной ночью.

Она молча кивнула. Прекрасно, я не рассчитывал на столь быстрое согласие.

— Хорошо. Собирайте пока сушняк, а я… пойду-ка еще разок искупаюсь.

Целомудренно удалившись в сторону пляжа, я скинул мундирный сюртук и брюки и, оставшись в одних трусах, поежился, хлопнул на животе комара и неохотно побрел в воду, сопровождаемый озадаченными взглядами девушек. Хорошо хоть, что трусы черные, а не в горошек — вот сраму-то было бы.

Вода была холодной, но тем активнее я работал руками и ногами. Ярдах в пятидесяти от берега на темной воде светлело пятно — надувшийся, как вялая медуза, шелковый купол грузового парашюта никак не желал тонуть. Подплыв, я осторожно, чтобы не запутаться в стропах, пошарил внизу. Вытянув за длинную стропу на поверхность подвесную систему, я отцепил металлический цилиндрик, прикрепленный к лямке, и скорее поплыл обратно, стуча зубами от холода. Неплохо было бы и сам купол вытащить, но это оставалось свыше человеческих сил — чтобы буксировать его или свернуть и извлечь намокшую и отяжелевшую ткань из воды, требовалась лодка, не меньше.

Шорох и треск, донесшиеся до моих ушей, показывали, что невольные спутницы не сидели, сложа руки. Напротив, они с радостью ухватились за предложение, поскольку сидеть и мерзнуть было куда как хуже, чем собирать сухие сосновые ветки, в изобилии усеивавшие мягкий ковер изо мха и палой хвои. На ограниченной толстыми прямыми сосновыми стволами полянке, в которую переходил пляж, осталась только певица-инсургентка, продолжавшая кашлять и хрипеть. Алиса, принцесса со своей телохранительницей и даже очкастая отличница бродили в потемках поодаль, шурша валежником, натыкаясь на ветки и ойкая.

Теперь все зависело от того, насколько качественными маячками обозначает свои грузы федеральная почтовая служба. Если фонарь недостаточно герметичен или в нем сели батарейки — дело плохо.

Выстукивая зубами дробь, я выжал не успевшие, естественно, подсохнуть брюки и рубашку, с трудом натянул их и уселся на корточки над собранной горкой сучьев. Сучья были хорошие — сосновые, высушенные солнцем и прокаленные до звона. Но необходимой растопки пока не наблюдалось. Хотя нет, Брунгильда подошла и высыпала охапку ломких еловых веточек — видно, не чужда лесной жизни, знает, что без них костер не разжечь. Я благодарно кивнул.

— Помельче поломать и сложить кучкой… апчхи! А я попробую устроить пирозажигалку.

Фонарик с готовностью зажегся, ослепив привыкшие к темноте глаза. Великолепно. Осталось отвинтить крышку с линзой и добраться до лампочки. Вытерев мокрые пальцы о шершавый ствол ближайшей елки, я принялся бороться с тугой резьбой, прижимавшей резиновую мембрану.

— О счастье! Тут даже вкручена запасная лампочка. Выходит, у нас две попытки.

— Д-думаешь, с одного р-раза не выйдет? — озабоченно поинтересовалась Алиса, постукивая зубами. — Л-л-лампочку же много раз м-можно в-в-включать.

— Стекло придется выкрошить, а нихромовая нить накаливания на воздухе мигом перегорает, стоит подать электричество. Так что будет одна-единственная вспышка. Порох тоже сгорает моментально, а его у нас с гулькин нос…

Вывинтив миниатюрную лампочку, я взял ее за цоколь и принялся аккуратно тереть стеклянную колбу о шершавый скол гранитного валуна. Через некоторое время под пальцами коротко хрустнуло. Стекло лопнуло, рассыпавшись мелкими осколками. Поднеся лампочку к глазам, я облегченно перевел дыхание — нить накаливания осталась целой.

Устроившись на четвереньках и сложив из толстых сучков подходящее основание, напоминающее редкий сруб, я просунул туда фонарик, уложив его на бок так, чтобы торчащая на проволочных рожках нихромовая нить почти вплотную прилегала к подложенному снизу плоскому куску сосновой коры. Осталось покачать и вытащить пули из двух пистолетных патронов и высыпать порох туда же. Кучка оказалась совсем небольшой. Присыпав порохом нить накаливания, я еще раз вытер руки и начал осторожно выкладывать над пороховой пирамидкой крохотную поленницу из ломаных стеблей сухой травы, перемежаемых тончайшими еловыми веточками. Когда внутренность сруба оказалась заполненной, я удовлетворенно отряхнул ладони и огляделся.

Сосредоточенность огнепоклонника-костростроителя помешала заметить, какой напряженной стала атмосфера. Все девушки собрались вокруг, и, вытянув шеи и едва не стукаясь лбами, заглядывали мне через плечо. Я чувствовал колено Алисы с одной стороны, и дыхание принцессы с другой: забыв обо всем, даже почти перестав дрожать и щелкать зубами, они зачарованно уставились на потенциальный костер. Нет, ну нельзя же это просто так вот оставить!

— О-о-о-о, долог и труден был путь человека к согревающему огню, — протяжным речитативом завел я, молитвенно вытянув руки к темным небесам и покачиваясь, как камлающий шаман. — Нескончаемые времена лишь громовые молнии и огненные горы хранили тайну божественного пламени. Жестоко страдали холодными ночами древние люди, бунтовали их желудки от сырой пищи, а рык подбирающихся во тьме кровожадных диких зверей поселял страх в дрожащих сердцах. Но нашелся герой, рекший: "Пойду и добуду у богов секрет рукотворного огня, ибо сострадание к вам, родичи, кипит в моем сердце, да и отвагой и смекалкой я не обижен. Хватит мне молодецкой силушки, чтобы померяться со стариком-громовержцем и отобрать у него первозданное пламя. Только знайте, родичи, могущественный огонь рождается из малой и хрупкой искры, которую может загасить даже крылышко мотылька. ДоМлжно беречь эту искру от разбойного ветра и лелеять, кормить душистыми сухими травами. Однако страшусь я, что могучего моего дыхания слишком много станет для того, чтобы сохранить искру и раздуть в первый, юный и свежий язычок огня. Как бы мне с моей молодецкою силой не погубить всего дела, задув нечаянно драгоценное пламя. А чтоб не случилось так, родичи, надобно послать со мной самых первых красавиц племени, девиц с дыханием нежным, как утренний ветерок — только они окружат искру заботой и выпестуют, подобно новорожденному дитяти". Задумались древние люди и вопросили: "А не хватит ли тебе, герой-молодец, одной красавицы, чтобы нянчить огонь? Потому как мало у нас в племени пригожих девиц, жалко нам всех отдавать тебе одному". Но тверд был герой, и не сбить было его с избранного пути. "Пожалейте поперву себя, родичи, ибо жадность оставит вас прозябать в холоде, голоде и темноте. Случись так, что не хватит трепетного дыхания одной красавицы, что станет тогда с человеческим родом? Сгинет и пропадет в вечной тьме, и лишь волки споют похоронную песнь ему. Потому не жмитесь и подавайте скорее девиц-красавиц, да самых пригожих"…

— …Ладно, ладно, сказочник, все понятно, — проворчала Алиса. — Когда дуть? Сразу как вспыхнет или попозже?

— Умница ты моя, — похвалил я, продолжая обкладывать сруб подходящими ветками. — Короче, система такая: равномерно распределяемся вокруг, выжидаем пару секунд, потом нежно и трепетно дуем. Главное — чтобы воздух поступал в очаг горения снизу, поэтому дуть надо фактически с уровня земли. Все ясно?

Девушки нестройно подтвердили и торопливо распределились вокруг потенциальной огненной колыбели. Выполнение задачи, естественно, потребовало от них принять позы, поистине ласкающие мужской взгляд. Поскольку укладываться ничком на сырой мох ни одной из моих невольных спутниц не захотелось, им пришлось устроиться на четвереньках, высоко задрав обтянутые мокрыми платьями и юбками попки и прильнув грудью к земле. Если бы у них были кошачьи хвостики, то они бы сейчас дружно торчали в зенит. Лица были серьезны и исполнены понимания важности предстоящей задачи. Даже беспрерывно кашляющая черноволосая певичка попыталась присоединиться, но я остановил ее.

— Не стоит, не стоит, мадемуазель инсургентка. Поддувать надо осторожно, а вы еще кашлянете и испортите все дело. Отдыхайте пока в сторонке.

Она попыталась было что-то сказать — уж не знаю, обругать меня или извиниться, по выражению мелового лица понять было невозможно — но послушалась. Все остальные девицы ждали в полной боеготовности.

Полюбовавшись, сколько позволяла совесть, я одобрительно кивнул:

— Да-да, вот именно так. Замерли, воздух не колышем.

С театральной задержкой поднеся палец к кнопке, я нажал. Щелкнул тумблер, коротко зашипело, и из кострового сруба вырвался язычок пламени. Сухая трава стремительно занялась от пороховой вспышки, затрещала, поджигая еловые веточки. Девушки старательно принялись дуть, жмурясь и хватая воздух полуоткрытыми губами, в то время как я, подавшись назад и удовлетворенно сложив натруженные руки на груди, наслаждался зрелищем и дирижировал:

— Прекрасно, прекрасно. Но только еще нежнее, как бы это сказать… трепетно. Как бы на ушко возлюбленному, вот так: ф-ф-уу, ф-ф-уу. Отлично! Разгорается, вы видели? Теперь следующий этап, подаем воздух сильнее. Тут уже надо работать страстно. Нет-нет, Алиса, кто же так пучит щеки? Некрасиво и неэффективно. Надо действовать грудью, вдыхать глубоко, выдыхать чувственно… Да-да, принцесса, так держать, у вас профессионально получается… Ай!..

Увлекшись, я не заметил, как Брунгильда выпрямилась, нависла надо мной и, не говоря худого слова, отвесила пинка. Нога была словно каменная.

Что же, жаловаться мне, в общем-то, не пристало. Поэтому я лишь вымученно ухмыльнулся, почесав в затылке под удивленными взорами остальных раскрасневшихся огнепоклонниц.

— В чем дело, Брунгильда? — поинтересовалась принцесса, переводя дух и вытирая копоть с нежных щек, пылающих дивным румянцем. Высокая грудь ее вздымалась так, что, казалось, готова была вырваться из тесных объятий украшенного стразами корсета. — За что ты стукнула господина Немировича?

Та помолчала, выразительно глянув на меня и приподняв бровь. Но в итоге лишь отрезала:

— Уже горит, госпожа.

Какое счастье, что для суровой молчаливой воительницы труднее связать пару слов, выстраивая обвинительное заключение в похотливости и коварстве, чем немедленно покарать охальника физически и великодушно спустить остальное на тормозах. Слава, слава немногословию!

Правда, принцесса, похоже, все-таки догадалась, в чем было дело, судя по тому, как одернула слишком коротко обрезанный подол бывшего бального платья и прожгла меня взглядом. Однако педалировать тоже не стала, глядя, как деловито я вытащил фонарик и принялся перекрывать запальный сруб толстыми сухими сучьями. Прошло всего несколько минут, и пламя победно заревело, слепя глаза оранжевыми языками и распространяя волны благословенного тепла.

По бокам полянки лежала пара начавших трухлявиться сосновых стволов, и я подтащил их поближе, расположив в виде каре. Но девушки, не обращая на них внимания, собрались вокруг костра, протягивая к нему руки и подставляя бока. Воткнув пару палок подальше от пламени, чтобы не сжечь, я пристроил там промокшие туфли и развернул на руках мундирный сюртук. Толстое сукно тут же закурилось сизым паром. Тонкие шелка девичьих нарядов сохли быстрее, но только с обращенной к огню стороны. Решение лежало на поверхности, но прекрасным спутницам, кажется, что-то мешало.

Алиса, помахивая курящимся паром подолом короткого платья, раздраженно зыркнула на меня и поинтересовалась:

— Ну?..

— Что "ну"?

— Сколько ты будешь тут сидеть?

— Э-э-э… до рассвета минимум. Сюртук, понимаешь, и наполовину не просох, брюки, опять же…

— Дурак! Сгинь с глаз моих! Дай девушкам посушиться спокойно!

— Неужели мешаю? Тепло заслоняю или что?

— Мешаешь, да еще как!

— Вообще-то, это несправедливо. Я уже красовался тут в трусах, а вы…

В этот момент Брунгильда поднялась на ноги и, вжикнув крохотной молнией, начала флегматично снимать свой обалденный черно-бело-кружевной наряд горничной. Полюбоваться я, увы, не успел — над ухом свистнула запущенная Алисой сосновая шишка, и мне пришлось ретироваться в темноту.

Тоскливо вздохнув, я вышел на берег и постоял, пока ослепленные костром глаза заново привыкали к темноте. Над озерной гладью стелился легкий туман, едва слышно плескала о песок и камни волна, вели свои заунывные рулады какие-то ночные сверчки или цикады. Интересно, как они называются здесь, на севере? Где-то поодаль ухнул филин. Повертев головой, я определил направление на неясный гул, что слышал еще с воды. Скорее всего — порог или мощная шивера. Гудело примерно на три часа, если смотреть с берега на озеро. Очевидно, где-то правее из водоема вытекала протока.

Щеки еще горели от жара костра, и хотелось пить. Я зашел босиком в холодную воду, напился с ладони. Тут пришла новая мысль. Из окончательно развинченного фонаря получится узкий и высокий алюминиевый стакан. Так можно и воды вскипятить…

Пламя костра подсвечивало стройные сосновые стволы, уходящие вверх, словно колонны величественного храма Матери-природы. Сучья трещали, посылая ввысь потоки танцующих искр.

Времени прошло уже немало; я покидал камешки в воду, прошелся туда-сюда и окончательно соскучился. Наконец, направившись на свет костра и остановившись, безопасности для, за толстым стволом, я шепотом позвал:

— Эй, леди, позволительно ли к вам присоединиться?

Нет ответа. Наверное, все еще сушатся. А не исключено, что не слышат за треском костра. Ну, и что с того? Совесть все же надо иметь, или как?.. Мне тоже, между прочим, холодно и скучно.

И вообще, день был тяжелый, имею же я право не напрягаться и не орать во все горло? Не слышат — значит, сами виноваты. Кроме того, если честно, никто, осмеливающийся именовать себя мужчиной, не имеет права упустить столь редкую возможность.

Успокоив, таким образом, совесть, я осторожно выглянул, щурясь в слепящий оранжевый свет. Жаль, что я не художник, потому что словами передать все великолепие открывшейся мне сцены было поистине невозможно.

Отсветы костра ласкали блестящие от пота тела жриц импровизированного лесного храма, с упоением оглаживая соблазнительные изгибы и выпуклости. Девушки целомудренно не стали снимать белье, хотя причина, надо думать, была в том, что легкий шелк нижних частей хмм… композиций уже высох, а обращенные к огню бюстгальтеры и так прекрасно испаряли влагу, курясь легким паром. Хм, может быть, они еще и стесняются? Право же, напрасно, совершенно напрасно. Впрочем, я не был в обиде, поскольку белье было самого высшего сорта, а столь широкому модельному диапазону позавидовала бы даже витрина Мюра и Мерилиза на главном столичном променаде. И дело было не столько в роскоши, сколько в различном социальном, ах, да! — и профессиональном, конечно же, — положении носительниц… и невольных манекенщиц. Не поймите превратно, я не простаивал часами перед той витриной. Просто, пробегая мимо, иной раз бросал оценивающий взгляд. В конце концов, полезно же быть в курсе достижений современной текстильной промышленности, не так ли?

"Отмазывайся, отмазывайся", — вдруг неожиданно напомнил о себе внутренний голос. Черт, а я уж думал, он угомонился навсегда. Теперь придется оправдываться…

Однако все пошло не так. Голос звучал едко, по обыкновению, но в нем отчего-то слышалась некая торжественность.

"Как я погляжу, с нашего прошлого разговора ты не стал ни умнее, ни раскованнее. К чему это лицемерие?"

— Какое лицемерие?

"То самое, что мешает тебе откровенно наслаждаться дивной картиной".

— Ну, не могу сказать, что совсем уже не получаю удовольствия…

"…Но одновременно терзаешься чувством вины? Ах, как это мило, как социологически добропорядочно! Какое закоснелое пуританство!"

— Смейся, смейся. Особым пуританством я не страдаю, сам знаешь, но… как бы это сказать… подглядывать все же нехорошо.

"Кто говорит о подглядывании? Сие есть любование, тонкое наслаждение естественной красотой природы. Да, природы во всех ее дивных проявлениях! Разве может считать себя мужчиной жалкая, ничтожная личность, которая не осмеливается воздать должное женской красоте?! Разве что импотент или педик — к которым ты, надеюсь, себя не относишь".

— Боже упаси.

"Вот именно. Я понимаю еще, если бы там переодевались какие-нибудь уродливые коровы, но твои спутницы — все красотки, как на подбор!.. Вообще, отвернуться в такой момент было бы поистине невежливо, если не сказать — оскорбительно по отношению к ним. Такое было бы доказательством лишь того, что ты не ценишь их ни во что, равнодушен к прекрасному и вообще некуртуазен".

— Второе и третье как-нибудь переживу, но с первым не согласен. Нечего возводить напраслину. Я их очень даже ценю… да и равнодушным тут остаться трудновато, если честно.

"Во-о-о-от! Слышу голос не мальчика, но мужа. И ни к чему лицемерно тупить взор — он должен быть острым, все замечающим, аналитичным. Даже, не побоюсь этого слова — критическим!"

— Критическим?

"Конечно. Каждая из девушек — индивидуальность. Красота каждой многогранна, и ее оценка требует научного, критического подхода. Ты же, в конце концов, не легкомысленный возрожденческий художник, собравший обнаженных натурщиц, чтобы сляпать очередное пасторально-пейзанское полотно с амурчиками и пастушками. Молодой ученый должен не только воспринимать общий эстетический посыл, но понимать, что именно он видит, оценивать и сравнивать. Благо, материал для сравнения у нас замечательный".

— Сравнивать? Хм-м… сравнивать. Но по каким параметрам?

"Начать, как мне кажется, следует со степени новизны — простой, но действенный совет. Дарю".

— Степень новизны, что и говорить, высокая. Не говоря, естественно, об Алиске. Что на нее смотреть, что там сравнивать? С ней-то мы еще с детского сада вместе плескались в ванне… и занимались сравнительной детской анатомией.

"О, да ты не безнадежен, скромный друг мой".

— Как будто ты не в курсе. Да и после детского сада — все эти наши летние купания на Бивер-крик… рыжая только и делала, что выпендривалась, натягивая новые купальники. Правда, кроме купальников, там и смотреть-то не на что. Тощая и плоская, как доска. Двух лет не прошло с тех пор, как появились хоть какие-то пупырышки.

"Ага, — проницательно заметил внутренний голос, — Но такая точность наблюдений доказывает, что ты не так уж обходил ее вниманием, как хочешь показать".

— Ну… не совсем обходил, — признал я. — Но она все равно, как мальчишка.

"Нет-нет-нет, ты не прав. Многие бы не согласились с твоей недооценкой очаровательных маленьких грудок".

— М-м-м… где это я слышал такое выражение?

"Не бери в голову. Но продолжим. Теперь белье. Я бы сказал, что невинные розовые трусики и лифчик, украшением коих служат лишь скромные бантики, не вполне ей идут. Не полностью отражают ее сущность".

— "Сучность", скорее. Да, если бы меня попросили сформировать для нее сценический образ, я бы, пожалуй… нарядил ее в красное. Рыжая ведь, логично?

"Так-так, ход твоих мыслей мне нравится. Безусловно! Алиса поскромничала, наряжаясь на бал, но ее острый язычок и взрывной характер заслуживают более энергичного оформления… да, конечно! Рискованная комбинация алого шелка и туфель на высоком остром каблуке поднимут ее на новый уровень. Ладно, с Алисой Саффолк, безо всякого сомнения попадающей в категорию подруги детства, все более-менее ясно. Кто следующая"?

— После Алиски степень новизны у всех остальных одинаковая, так что придется искать новый критерий.

"Тогда, безусловно, по степени значимости следует перейти к ее высочеству Грегорике Тюдор. Вряд ли найдется какой-то параметр, по которому царственная наследница династии хоть на малую долю отступит от высшего совершенства"!

— Тебе бы в придворные спичрайтеры записаться, подхалимствовать перед сильными мира сего. Впрочем, она действительно очень красивая.

"А какая осанка… какие изгибы!.."

— Что и говорить, в отличие от Алисы, принцессу не примешь за мальчишку.

"Еще бы! Изящная, тонкая и стройная, но при том очень женственная фигура. Занятия балетом, безусловно, пошли ей на пользу, а отсутствие фанатизма в этом деле — спасли наследницу от того, чтобы превратиться в плоскую, узкобедрую, сухую и широкоплечую вешалку, каковых немало среди профессиональных балерин".

— Слушай, ей всего девятнадцать лет, какой смысл сравнивать ее со старлетками из Императорского театра, несущими печать своей нелегкой профессии? Природа щедро одарила девушку, которая не пренебрегала тренировками как тела, так и ума — вот тебе и секрет гармонии.

"Ты прав, мой объективный друг. Хотя это прозвучало слишком строго и научно. Знаю-знаю, ты не склонен к восхищенным рукоплесканиям, ахам и охам, но не запирайся — настоящую красоту ты действительно ценишь. Скажи, отчего это вдруг повлажнели глаза? Дым костра сюда не долетает, не надо!.."

Торопливо вытерев сыроватым еще рукавом не ко времени набухшие ресницы — Да с чего бы это, в самом деле?!.. — я сердито пробурчал в ответ:

— Не буду я ничего говорить. Совсем не каждое слово, что крутится на языке, стоит озвучивать.

"Понимаю. И понимаю гораздо лучше, чем тебе кажется. В нашем благовоспитанном мире настоящее совершенство так редко, так уникально, что перед ним не просто хочется склониться с восхищением и трепетом — страшно повредить ему любым грубым движением, сглазить неловким словом, правда?"

— Ну… конечно, да.

"Тогда мы обсудим ее высочество исключительно по секрету. А чтобы подчеркнуть, что мы ничуть не льстим принцессе, и не превозносим ее исключительно из подхалимства или чрезмерного трепета перед императорским происхождением… включим в общую картину ее великолепную боевую горничную!"

— Должен признать, неплохая мысль.

"Ты обратил внимание, как они похожи? Конечно, Брунгильда чуть повыше, но общие пропорции мне видятся практически идентичными. Поистине знаковое совпадение! Суровая телохранительница развивала свое притягательное тело не танцами, а фехтованием, рукопашным боем и стрельбой, но — обрати внимание! — не превратилась в вульгарную бабищу-рестлершу со сломанным носом, вроде тех, что мутузят друг друга на потеху толпы в низкопробных гладиаториумах".

— Но костяшки у нее вполне набиты. Характерные мозоли налицо. Да и возраст — она ведь едва ли намного старше принцессы. Если вообще не ровесница.

"Это лишь добавляет остроты, щекочет нервы — как и бритвенно-холодный взгляд! Валькирия, конечно, вся погружена в служение принцессе, подчеркнуто стирая и нивелируя свой собственный образ, но ведь естественная грация никуда не делась… ах, ты только посмотри! Никогда бы не подумал, что в кобуре прекрасно помещается и расческа!.."

— И действительно — валькирия вооружена до зубов. Но сам понимаешь, с такой гривой ведь по-другому не справиться. Хм… и, конечно же, первой по списку идет принцесса… неужели сушка у костра делает волосы такими пушистыми?.. Черт, почему в такой момент под рукой нет фотоаппарата?!..

"Пфе, лучше бы пожаловался, что не наделен даром Боттичелли или Тициана!"

— Да я и так запомню навсегда! Слушай, почему они так искрятся?!

"Великая загадка. О, смотри, теперь принцесса расчесывает хвост Брунгильде. И та еще отнекивается, подумать только!"

— И без толку, естественно. Если принцессе что-то пришло в голову, спасения нет. Но обрати внимание, как по-другому смотрится валькирия с распущенными волосами… сосем не так холодно и свирепо, как обычно.

"Только что это за странный оттенок? Складывается впечатление, что она внезапно поседела во цвете лет".

— Похоже на то. Это явно не краска — посмотри на корни волос. И брови. Вообще, ей бы удлиненные треугольные ушки, и была бы вылитая эльфийка.

"Темная эльфийка — обрати внимание на чуть более темный оттенок кожи по сравнению с принцессой. Впрочем, если дополнить образ ее высочества такими же эльфийскими ушками, мы получим еще более замечательную картину — минутка интима двух экзотических красавиц; пламя и лед, свет и тьма! Мммм… они прекрасны и так, но если чуть поиграть в воображении, не стоило бы поменять их скудные, хотя и очаровательные туалеты на контрастные цвета?.. Принцессе, конечно, идут белоснежные кружева, а Брунгильда неотразима и строга в своем черном шелке, а как бы смотрелось, если наоборот?.. Белые чулки на валькирии и черные на принцессе?.."

— Не отклоняйся слишком далеко, эстет. Кроме того, я чувствую, что если смотреть на них слишком долго, можно попросту ослепнуть.

"…Или валькирия почувствует нежеланное постороннее внимание и снова продемонстрирует призовую стрельбу? — проницательно заметил внутренний голос. — Ну-с, хотя и с болью от расставания с несбывшимся, нам пора двигаться дальше".

— Да. Нельзя же останавливаться на полдороге.

"Если же говорить о госпоже Госпич, то она, как уже было отмечено в ресторанном зале на борту "Олимпика" — практически уголовная преступница. Создавать перед мужчинами такое впечатление беззащитности, с нотками очаровательной неуклюжести и ароматом наивности необходимо попросту запретить на законодательном уровне. Иначе при взгляде на такую девушку даже самый затюканный бета-самец, стоящий на нижней ступени стайной иерархии, попытается самоутвердиться за счет нее, выпустив на волю самые низменные инстинкты".

— Мощная речь. В чем-то ты, пожалуй, прав.

"Природа наградила ее шармом, свойственным мягкой пушистой подушечке, в которую так и хочется зарыться. Ты только посмотри на этот размер — D, не меньше! "

— Похоже на то. С материнством у нее не будет никаких проблем.

"Неужели тебя это интересует? Фу! Дети, пеленки, грудное молоко — нет, это совершенно за пределами моей сферы интересов! Хммм… вернемся к теме. С другой стороны, госпожа Госпич не создает впечатления пышечки. И даже с талией все в порядке, пусть и не на уровне принцессы и валькирии. Занимается спортом?.."

— Едва ли — сам видел, как худо у нее с координацией. Да и бегать не умеет совершенно.

"Тогда остается предположить, что за научными штудиями она забывает нормально питаться — по идее, формы должны быть попышнее, а эти щечки — покругее и порумянее. Да и цвет лица немного землистый. Впрочем, в итоге мы получили весьма пикантное сочетание впечатляющей груди и миниатюрной фигурки. Но, на мой взгляд, ее стоило бы еще откормить. Сама девушка, похоже, не ценит подарка природы и кушает лишь тогда, когда выдастся перерыв в экспериментах. Настоящий синий чулок. Впрочем, возвращаясь к теме — белье хоть и простенькое, без претензий, но вполне соответствует образу хозяйки — другие девушки с такими данными злоупотребляют рюшечками и бантиками. Здесь же все просто и безыскусно; синий цвет госпоже Госпич, безусловно, к лицу. Так же как и черный — нашей незадачливой инсургентке".

— А, ведь и точно! Совсем про нее забыл.

"Тебе больше нравятся девушки, которые не пытаются тебя убить? Или хотя бы покусать?.."

— Представь себе. Хотя в артистичности этой клыкастой вампирке не откажешь — сценический образ она создала впечатляющий, и облачение эффектное, ему под стать. Было.

"Мда, для боевых действий лучше использовать не такой длинный шлейф и чулки попрочнее — хотя бы не ажурные".

— Где теперь тот шлейф? Кажется, он запутался под водой, и я его оборвал, грешен.

"Возможно, это и к лучшему. При ходьбе не цепляется, да и поле зрения не блокирует. А ведь — маэстрина тоже весьма хорошо сложена. Кто она, трансильванка? Или даже цыганка? Южная кровь добавляет перчика — ах, эти густые нахмуренные брови, эти крутые иссиня-черные локоны. Обрати внимание — какие тонкие и изящные щиколотки и линии запястий, длинная шея и рюмочная талия с амфорными изгибами при том, что она не совсем худышка. В этом есть что-то греческое".

— От гетер? Ноздри какие-то слишком нервные — уж не баловалась ли маэстрина кокаином? И почему она не снимает перчатки до локтя, даже когда все остальное напоказ?..

"Ты удивлен?.. С чего бы? Среда жрецов искусства накладывает свой отпечаток, тут нет ничего удивительного".

— А вот принцесса, хоть и вращалась в артистических кругах, почему-то локтевые сгибы не скрывает.

"Так-так, преимущественное направление твоих мыслей становится все более понятным!.."

— Да что там тебе понятно, шут гороховый! И вообще, пора уже заканчивать это куртуазное занятие, комары кусаются.

С трудом избавившись от наваждения и протерев глаза — чтобы не блестели слишком подозрительно и маслено — я с сожалением вздохнул, предупредительно потрещал ветками и громко воззвал:

— Высокородные леди, нельзя ли погреться у вашего огня?

Шорох ткани и приглушенные голоса свидетельствовали, что скромность возобладала — даже если девушки и не успели до конца просушить свои легкие наряды, полюбоваться мне больше не удастся.

Получив, наконец, утвердительный ответ, я подошел к костру и пристроился на бревнышке рядом с Алисой. Усталые и пригревшиеся спутницы клевали носами и терли слипающиеся глаза. Попросив у телохранительницы шпагу и расщепив с торца длинную ветку, я воткнул в расщеп алюминиевый стаканчик и пристроил над огнем, после чего снова убрел в темноту — меня посетила новая мысль.

Когда я в поте лица резал подсохшие стебли тростника, увенчанные пушистыми метелками, за спиной зашуршали шаги. Брунгильда подошла, молча взяла две охапки и вернулась к костру. Когда я, нагрузившись, последовал за ней, вода в стаканчике уже давно кипела. Ссыпав тростник в кучу рядом с бревном, я разровнял его в подстилку и сделал широкий жест:

— Приземляйтесь, леди. Утро вечера мудренее.

— Ой, Золтик, ты такой лапочка! — пропела, зевнув до ушей, Алиса. — Дай я тебя поцелую.

— Потом. Если захочешь, конечно, — привычно парировал я, и обратился к свернувшейся в жалкий клубочек инсургентке. — Маэстрина, а вам бы лучше выпить вот это.

Она угрюмо и недоверчиво взглянула на горячий стаканчик, где плавали разбухшие соцветия и листья.

— Отравить хотите?

— Ничуть. Это самая обыкновенная душица. Нет, не от слова "душить", — для наглядности я взял себя за горло и высунул язык — а от слова "душистая". Бабушка говорила, что помогает от кашля и при всяких грудных делах. Впрочем, мое дело предложить…

Густые брови удивленно взлетели вверх.

— Тогда… тогда… благодарю.

Инсургентка приняла стаканчик, подержала, грея ладони. Пригубила, снова тяжело закашлялась.

— Ложитесь. На бок. Так и дышать легче, и согреетесь. Я сейчас еще принесу тростника, укрыться. Алиса, и вы, принцесса, — не пренебрегайте скромным предложением. Изысканных удобств сейчас все равно не будет.

Рыжая нахалка, не заставляя себя просить дважды, плюхнулась на подстилку, радостно поелозила, подложила ладошки под щеку и изобразила счастливый храп. Принцесса, чуть помедлив, последовала за ней. Осторожно устроилась между Алисой и спиной отвернувшейся и подтянувшей коленки к груди инсургентки. Опираясь на локоть, Грегорика вдруг улыбнулась — и такой теплой, чуть виноватой улыбки мне еще ни разу не приходилось видеть на ее лице. Оно словно осветилось.

— Поверьте, господин Немирович, здесь будет мягче и спокойнее, чем на перине. Тепло ваших с Брунгильдой рук — лучшая рекомендация.

"Ого. Оказывается, принцесса не сердится за неприличный фокус с коленопреклонением перед огнем", — заметил внутренний голос.

"Да и, вообще, как ни странно, все меньше напоминает неприступную и холодную, лишь иногда загадочно снисходительную к простым смертным Снежную Королеву, какой казалась на дирижабле", — согласился я.

Брунгильда, не говоря ни слова, отправилась за новой охапкой тростника, а я организовал вторую порцию кипятка, на это раз сыпанув туда щепоть сорванных прямо под ногами мелких кругленьких листков. Принцесса благодарно кивнула, пригубив, потом передала обернутый листом мать-и-мачехи — чтоб не жегся — стакан очкастой отличнице, потихоньку устроившейся на подстилке с краю. Последней отхлебнула Алиса, перевернула опустевший стаканчик и сделала жалостную гримаску. Я кивнул и добавил сладким голоском:

— Маловато? Сейчас еще заварю. Но чрезмерно не налегай, говорят, брусничный чай мочегонный.

— Тьфу на тебя! — рявкнула она и вдруг покраснела. — В кои веки подумала о нем, поганце, хорошо, а он тут же устроил очередное свинство.

— Посочувствовал бы, если бы не помнил твоих увлекательных экспериментов со слабительным. Напрасно, ой, напрасно я тогда рекомендовал тебе "Графа Монте-Кристо". Нет, ну правда — любая нормальная девочка должна была бы с трепетом внимать любовным интригам, а это рыжее чудовище внезапно вдохновилось изысканной наукой отравления недругов. Аква-Тофана! Настоящей, к счастью, не нашлось, но и похода в аптеку хватило, чтобы мама была в панике — сыночек неделю не вылезал из туалета!

Яростно фыркнув, Алиса перевернулась на другой бок, толкнув коленкой ни в чем не повинную отличницу.

Вот так-то. Я позволил себе довольно ухмыльнуться. Как справедливо считал граф Монте-Кристо, месть требует холодной головы и терпения. Отдаленное гулкое уханье филина подтвердило мое мнение.

Костер полыхал вовсю, и было жарко, даже пот капал с бровей. Но на всю ночь так палить у нас не хватило бы ни дров, ни сил. Как бы девушки не замерзли под утро. Идеально было бы сложить долгоиграющую нодью из толстых бревен, но без пилы об этом не стоило и мечтать. Поэтому пришлось по старому таежному опыту соорудить из нескольких веток небольшую стенку-навес позади подстилки и навалить тростника и туда. Теперь жар костра отражался обратно, что позднее, когда он прогорит, станет очень кстати. Управившись, я взглянул на спутниц.

Надо же — они уже спали без задних ног. Укрыв их высохшей мундирной курткой, я с облегченным вздохом плюхнулся на бревнышко с другой стороны огня.

О-хо-хо-хо, действительно, долгий был денек. Устал, как собака, весь в синяках, в животе бурчит. Одно радует — все же могу со вкусом испытывать все эти, безусловно, неприятные ощущения. А мог бы лежать в виде неаккуратной лепешки в этих диких лесах. Нет, как ни крути, жаловаться грех. Вот и Брунгильда, наверняка, придерживается того же мнения. Хотя черт поймет по ее лицу, о чем она думает. Надо полагать, вот у кого принцесса училась натягивать непроницаемо-хладнокровные маски, пусть и малоуспешно. Девушка-загадка.

Телохранительница тоже устроилась на поваленном стволе поодаль от меня, свободно протянув вперед длинные, гладкие, очень красивые ноги. Единственная вольность, которую она себе позволила — снять кружевную наколку. Все остальные элементы наряда горничной — как бы это сказать, скорее, "боевой горничной" — находились в первозданном порядке и чистоте. Удивительно, почему я весь в песке, иголках и тростниковом пухе? Она ведь тоже таскала дрова и охапки тростника, а перед тем дралась, прыгала с парашютом и падала в воду. Вот она — настоящая школа старого императорского двора!

Безуспешно попытавшись отряхнуть изгвазданные брюки, я оперся локтями на колени и задумался, не сводя нарочито-пристального взгляда с Брунгильды. Хладнокровие хладнокровием, но не стальные же у нее нервы? А чтобы узнать что-нибудь о человеке, лучше всего заставить его чувствовать себя неловко, ощутить потребность заговорить — а там уже дело и пойдет. До сих пор, по крайней мере, срабатывало безотказно.

Не подумайте, я не большой любитель играть на нервах окружающих. Но как-то мне повезло родиться в семействе, где имеется целая толпа специалистов такого толка — и это даже не считая дальних родственников и друзей семьи. Хочешь, не хочешь, пришлось учиться отстаивать свою независимость и право на самоопределение. В жестоких сражениях, заметьте.

Брунгильда держалась долго. Минут пятнадцать вообще не смотрела на меня, только в сторону, не дрогнув ни единым мускулом лица. Пять раз подряд пересчитав рюшечки на ее корсете, я уже готов был сдаться, но легкое, заметное только наметанному глазу раздраженное движение плеча ее все же выдало. Наконец телохранительница тяжело вздохнула, смерила меня угрожающим взглядом и поинтересовалась:

— Вам что-то угодно, господин Немирович?

— Нет, ничего. Просто скучно сидеть молча. И не могли бы вы не использовать столь официальные обороты? Может быть, я и не против, чтобы красивая молодая девушка называла меня "господином", но только в со-о-овсем другой ситуации. Здесь же, среди товарищей по несчастью, это лишь воздвигает ненужные и неудобные барьеры. Мой общественный статус и в нормальной ситуации не намного выше вашего, милая Брунгильда, а сейчас и подавно. Так почему бы всем нам не звать друг друга просто по именам?

— Серьезно? Без исключений? — мрачно уточнила она.

— Конечно! Я вообще не сторонник официоза, а протоколы хорошего тона наводят тоску. Да и с позиции элементарного здравого смысла это глупо выглядит. "Госпожа Саффолк, не соизволите ли убить комара в районе моей правой лопатки? Руки заняты тяжелым бревном, но я буду вам крайне благодарен".

— А как вы намереваетесь именовать ее высочество? — парировала она.

Опа. Уела. Подойти и похлопать по царственному плечу: "Послушай, Грегорика"… Почему-то от одной такой мысли в животе холодеет. Или это от голода?

— Согласен, принцесса нам с вами не ровня. Но я как-то не чувствую даже самого крошечного превосходства над вами, милая Брунгильда, чтобы испытывать удовольствие от слова "господин" в ваших устах. Вы лучше стреляете, фехтуете, не исключено, что и вообще сильнее физически, чем я. В таких условиях только одолеваемый комплексом неполноценности глупец не будет испытывать неудобств, когда к нему обращаются снизу-вверх. Прошу вас, давайте все же откажемся от ненужных формальностей.

Ответом на горячую речь стал лишь оценивающий взгляд.

— Вы позволите говорить откровенно, господин Немирович?

— Я стремлюсь именно к этому, милая Брунгильда.

— Хорошо, — она чуть помедлила, и в голосе зазвучал острый металл. — Во-первых, вряд ли вам придется так долго оставаться в моем обществе, чтобы это имело значение. Во-вторых, вы говорите о доверии. Но доверять можно только тем, кого знаешь. Кто не предаст госпожу. О вас мне ничего не известно, господин Немирович.

— Понимаю, — уныло кивнул я. — Получается, мне придется ежиться при каждом вашем "господине" еще неопределенное время. Не пойму, правда, каковы критерии, по которым вы судите людей?

— Излишняя доверчивость. К примеру, — без промедления отрезала она.

— А… вот как. Вы про нашу несчастную инсургентку? Что бы там ни было раньше, сейчас, думается мне, она для нас не очень-то опасна.

Ответом было лишь многозначительное молчание. Я поднял руки, сдаваясь.

— Хорошо, хорошо. Понял. Пусть это и грустно. Хотите, верьте, хотите, нет, но мне бы все же хотелось заслужить ваше доверие, и тут дело не только в удобствах при общении… ладно, не буду больше об этом, — поднял я ладонь, заметив, как утомленно опустились ее плечи.

Мы помолчали — теперь уже без былого напряжения.

Конечно, обидно, что Брунгильда свысока глядит на нашего брата-студента, но, надо признать, у нее есть на это право. Пусть и почти ровесница — кстати, а сколько ей лет на самом деле? Едва ли она намного старше принцессы или меня — но уже твердо стоит на собственных ногах, отлично тренирована и уверена в себе. Чего стоила дуэль на шпагах в грузовом трюме! Это было не только страшно, но и завораживающе красиво. Разве сравнишь с тем, как я неуклюже пытался отмахиваться от принца? Все-таки, поразительная девушка.

Подбросив в прогорающий костер несколько толстых сучьев, я широко зевнул и потянулся. За кругом, освещаемым нашим бивачным костром, все так же величественно возвышались сосновые стволы, где-то наверху шелестели кроны, осыпая землю редким дождем палой хвои. Деловито ухал филин, со стороны озера доносилась монотонная трель козодоя. Где-то вдали, едва слышная за отдаленным гулом падающей воды, кричала выпь. Звезд не было видно — верховой ветер, утащивший разбитый дирижабль черт знает куда, быстро гнал занавесы рваных туч, хотя до земли долетали лишь редкие порывы. Если бы не горячее дыхание костра, мы бы уже давно околели до синевы.

— Думаю, бодрствовать вдвоем нет нужды, — обратился я к замершей, словно статуя, телохранительнице. Она лишь остро блеснула глазами в ответ.

— Людей нам здесь опасаться не стоит, а дикие звери едва ли осмелятся приблизиться к огню. К счастью, мы не в саванне со львами и тиграми, тут можно ждать разве что медведя или парочку волков, или, что вероятнее, рысь. Вашего "парабеллума" хватит, чтобы их отогнать, верно?

Кивок. Ну, еще бы — после схватки с заговорщиками и инсургентами, что ей какие-то волки и рыси?

— Главное, чтобы какой-нибудь уголек не стрельнул и не поджег подстилку — тростник вспыхивает в момент.

Еще кивок.

— Покараулим по очереди? Отдохните часика три, потом смените меня.

— Я дежурю всю ночь.

Вот упрямица.

— Но ведь нам и завтра придется нелегко. Как выбираться из этих диких лесов? Как искать дорогу? Мы рассчитываем на вас, и хорошо бы не случилось так, что принцесса подвергнется опасности из-за того, что вы будете брести в полусне и спотыкаться. Может быть, это и не мое дело, но верный оруженосец не позволит себе свалиться, оставив сюзерена без поддержки.

Кажется, на скулах телохранительницы заиграл легкий румянец. Ага. По части софизма нашей великолепной, но прямодушной воительнице еще расти и расти.

— Обещаю, что разбужу вас на смену ровно через три часа… — я посмотрел на стрелки часов, потряс запястьем, поднес их к уху и пожал плечами. — Ну, на самой заре. Отдыхайте спокойно, милая Брунгильда.

Есть!

Неохотно кивнув, она осторожно прилегла на краешек подстилки и, конечно же, повернулась спиной. Пистолет же, что характерно, оставшемуся на страже боевому соратнику даже и не подумала предложить. Не доверяет, хоть ты тресни. Ну и ладно.

Не торопясь, я собрал так пригодившийся фонарик, вставил в чуть оплавленное эбонитовое гнездо запасную лампочку и щелкнул кнопкой. Горит — отлично. Со светом собирать обломившиеся и попадавшие на мягкую моховую подстилку толстые сосновые сучья оказалось гораздо сподручнее. Сделав пару ходок, я решил, что еще одна охапка — и как раз хватит до утра. В последний раз пришлось отойти подальше, где бугор, на котором росли мачтовые сосны, перегибался пологим склоном вглубь суши. Прыгающий по кочкам луч высветил лощину, скакнул дальше и вернулся. Странно, моховой ковер там пересекали какие-то непонятные светлые полосы. Словно мох и брусничник выстрижены до чистого песка. Промоины, что ли? Но почему поперек склона? А-а-а, какое мне, собственно, дело!

Я подобрал еще пару сучьев и вернулся к костру. С воды тянуло холодом, но стоило протянуть руки к жарким углям, переливающимся драгоценными рубиновыми отсветами, как наш нежданный бивак начинал представляться вполне уютным. Даже комары угомонились и не зудели над ухом — наверное, потому, что лето уже на исходе. Для меня, могущего похвастаться опытом житья в археологическом лагере, покусанность была не в диковинку, а вот за чистую кожу спутниц стоило опасаться. Страшно представить себе, как кровососы, потирая лапки и востря жадные до драгоценной королевской крови хоботки, пикировали бы на чело принцессы. Да и Алиса мигом идет здоровенными красными пятнами, стоит только парочке комаров найти прореху в москитной сетке. Счастье, что здесь перепончатокрылые не мешают спать. Да, кстати. Я поднялся на ноги, потянулся и прошелся вокруг бивака, проверить, все ли в порядке. Остановившись над подстилкой, нагнулся, прислушиваясь к дыханию спящих девушек. Отблески костра заставляли ресницы бросать длинные тени на осунувшиеся лица. Алиса по-детски причмокивала и посапывала, беззастенчиво воткнув нос между грудей принцессы, которая вместо того, чтобы отпихнуть, обняла ее узнаваемо материнским движением. Черт, рыжая нахалка даже свою костлявую коленку засунула между стройных царственных бедер. Ничуть этим не смущаясь, Грегорика дышала ровно и спокойно, лишь длинные ресницы иногда вздрагивали — кажется, ей что-то снилось. К спине принцессы в поисках тепла прижалась незадачливая инсургентка, чье лицо теперь неожиданно утратило агрессивность. Полные чувственные губы надулись, придавая обиженный и грустный вид. Дыхание оставалось хриплым и клокочущим, неровно вздымая грудь. Нехорошо. Что-то такое на медицинских курсах говорили по поводу попавшей в легкие воды… надо бы вспомнить получше.

Очкастая отличница, наконец-то, расставшись с очками — они поблескивали в изголовье — деликатно дышала Алисе между лопаток. Тихо-тихо, по привычке делая вид, что ее тут и нет вовсе. Брунгильда лежала ничком, прикрыв лицо ладонью, словно не желала, чтобы ее рассматривали во сне. Или не сделали чего похуже. Да ради бога, разве же я осмелюсь! Остывший уголек, оставляющий на пальцах прекрасный, жирный и четкий след, полетел обратно в огонь.

Подкидывая время от времени дрова и клюя носом, я скоротал несколько часов, пока синее небо над ровной гладью озера не начало слегка розоветь.

Будить телохранительницу не пришлось, она вдруг села на подстилке, потерла лицо ладонью и подозрительно глянула на меня. Осмотрелась вокруг и прислушалась к щебету просыпающихся птиц. Я успокоил.

— Все хорошо. Никаких происшествий. Сушняка натаскал, так что сдаю вахту в полном и неукоснительном порядке.

Недовольно поморщившись в ответ на легкомысленный тон, и не удостоив меня ответом, Брунгильда встала и заботливо поправила куртку, сползшую с плеча безмятежно спящей принцессы. Не надевая туфель, направилась к воде. Поплескалась несколько минут, потом вернулась и все так же молча устроилась на бревне у костра.

— Ладно, дай-ка и я покемарю.

Под подозрительным взглядом телохранительницы я не стал подкатываться к девицам, а просто улегся вдоль бревна на просохший мох, поближе к огню, и мигом провалился в блаженное сонное царство.

Вот только оставаться там долго мне не пришлось. Казалось, только-только заснул — и вот уже безжалостно трясут за плечо.

Не в силах разлепить тяжелые веки, я попытался высказать справедливый протест, но на рот легла жесткая ладонь.

— М-м-м!..

— Тихо. Просыпайтесь быстрее, — в голосе Брунгильды чувствовалась тревога.

— М-м-м?..

— Птицы.

Я рывком сел, протирая кулаками глаза. Осмотрелся. Солнце уже встало, но еще не рассеявшийся утренний туман, ползущий от воды, заставил его смотреться бледным кругляшом.

— Что значит, "птицы"?..

— Молчат.

Костер тихо потрескивал, но все остальные звуки действительно куда-то пропали. Деловитый и жизнерадостный щебет прыгающих в кустах малиновок и горихвосток, скрип кузнечиков, даже лягушачье кваканье — ничего. Уши словно забило плотной ватой.

— Почему?

Брунгильда не дала себе труда отвечать на глупый вопрос, но вскочила на ноги и напряженно сощурилась, вглядываясь в глубину соснового бора. Надо полагать, слух у нее тоже был существенно острее моего, поскольку различить доносящийся из давешней лощины приглушенный, но раскатистый треск я сумел лишь спустя полминуты.

— Медведь?

Нет, это было больше похоже на медвежье стадо. Я отчетливо увидел, как содрогнулась до самой вершины высокая сосна, задетая неизвестным пока виновником шума. Не знаю, сумел ли бы такое проделать даже крупный бык, врезавшись в нее с разгону.

— Будите остальных! — рявкнула Брунгильда, и в ее руке, как по волшебству, возник парабеллум.

Забыв про аристократические манеры и деликатность, я прыгнул к шалашу и затряс ничего не подозревающих девушек.

— Подъем, быстро!!! Леди, у нас неприятности! Ну-ка, встаем!

Алиса по привычке попыталась меня пнуть, но я схватил ее за щиколотку и безжалостно сдернул с подстилки.

— Кончай дурить, некогда!

Принцесса и отличница уселись, тараща ничего не понимающие, мутные со сна глаза, Алиса возилась и ругалась под ногами, уцепившись за мои брюки, инсургентка снова тяжело раскашлялась, покраснев и задыхаясь.

Уловив за спиной сдавленный вздох Брунгильды, я глянул через плечо и замер, разинув рот и судорожно стиснув предплечье Алисы.

Над перегибом, ведущим из лощины, поднялся шершавый горб серого цвета. Существуют вещи, настолько выходящие за грань обыденного, повседневного опыта, что человеческий разум долго-долго не может правильно классифицировать предмет или явление, выбивающееся из привычного порядка вещей. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы столкнувшийся с очевидным, и в то же время гротескным несоответствием и впавший в логический ступор мозг, обрабатывавший приблизительные линейные размеры предмета, исправно переданные зрительной системой, наконец, смирился. Да, как бы это ни было невозможно, даже скандально — вырастающий из-за перегиба серый объект не мог быть ничем иным, кроме как панцирем некоего существа. Существа, видимая ширина тела которого, которую можно было оценить в наглядном сравнении с толщиной стволов мачтовых сосен, составляла не менее десяти футов. Грубо говоря, раза в два шире слоновьего туловища.

— Ч-что это там такое?

Я не узнал этот дрожащий голос. Может быть, спросила Алиса или принцесса. Может быть, я сам. Неважно. Главное, что ответ на заданный вопрос менял… менял все. Менял окружающий нас мир — бесповоротно и жестоко.

Панцирь был почти плоский сверху, только сходящийся к невысокой продольной грани, неуловимо напоминающей крышу танковой башни. Передние грани, сходящиеся под тупым углом, нависали над — мордой? — уходящей под обратным уклоном, как это бывает у крабов. Затененное выступом панциря углубление щетинилось многочисленными, мерзко шевелящимися хелицерами, а две пары широко расставленных крохотных глазок уставились на нас с первобытной, насекомьей злобой. Еще секунда, и чудовище во всей красе продемонстрировало длинные и мощные клешни на суставчатых передних конечностях и семенящие по бокам от нижней части граненого панцирного брюха парные, членистые и покрытые шипами ножки. Теперь, когда бугор уже не мог милосердно скрыть истинные размеры незваного пришельца, стало видно, что в высоту — по верхнему срезу панциря — неведомое и невозможное создание достигало десяти футов, а в длину — не менее девяти.

Слегка уклонившись правее, чтобы обойти толстую сосну, чудовище двинулось в нашем направлении. Острый внешний край панциря все же с треском чиркнул по стволу, ободрав кору и расщепив древесину. Сосна качнулась, зашумев могучими ветвями. Посыпавшиеся шишки застучали по твердому панцирю, разлетаясь в разные стороны.

— Я проснулась, вообще-то?.. — заторможено поинтересовалась Алиса. — Это мне снится или опять твои дурацкие фокусы, Золтик? А, поняла — ты где-то поймал древесного клопа, нашел увеличительное стекло…

— И, ясное дело, увеличил его в шестьсот раз. Просто, чтобы сделать тебе сюрприз, догадливая ты моя!

— Эт-то не очень похоже на клопа, — едва слышно подала голос черноволосая отличница. — С-скорее на морского краба или мечехвоста. Но увеличительным стеклом нельзя сделать так, чтобы…

— Я поражен вашей проницательностью, леди. Позвольте предвосхитить следующее логическое заключение — Золтан Немирович ни в чем не виноват, поэтому обижать его словесно или бить тапочками совершенно бессмысленно, — не отрывая взгляда от чудовища, я поймал за запястья Алису и отличницу и рывком вздернул на ноги. — Поэтому, предлагаю, не мудрствуя лукаво…

— Бежим скорее! — выкрикнула принцесса и легко вскочила на ноги.

— …Вот именно. Прямо в точку, ваше высочество.

Панцирный клоп, тем временем, словно решил рассеять наши последние сомнения, хищно растопырил клешни, ускорил ход и своротил по дороге пару можжевеловых кустов, от которых только щепки полетели. Теперь даже самый заядлый пацифист правильно оценил бы его намерения — сцапать и разорвать в клочки.

Девушки, спотыкаясь и повизгивая, бросились бежать в сторону воды. Брунгильда, напротив, кинулась вперед, замерла перед костром, расставив ноги и вытянув руки с пистолетом. Дважды щелкнуло. Судя по всему, она целилась в глаза, и — попала. Один из расположенных справа глазков лопнул, брызнув зеленоватой жидкостью. Чудовище споткнулось и на мгновение остановилось, взрыв лапами мох и издав низкий, угрожающий скрип. Увы, к моему величайшему огорчению, остальные глазки вдруг втянулись в круглые отверстия панциря, а со щелчками опустившиеся сверху роговые пластинки почти перекрыли их, превратив в узкие смотровые щели. Теперь поразить глаза было не проще, чем достать укрывшегося за броней танкиста. Остроумно, ничего не скажешь.

Выигранными секундами следовало правильно распорядиться. Я схватил за руку инсургентку и тоже кинулся бежать. Черт, она едва на ногах стоит!

— Быстро, быстро, коли жизнь дорога. Шевели ножками, звезда шансона! — не слишком-то вежливо подбодрил я ее. Та не проронила ни слова, но явно была испугана не меньше других. Обратив ко мне смертельно бледное лицо, она смотрела так, словно умоляла не бросать. Алиса, принцесса и очкастая отличница уже отбежали метров на двадцать, выскочили на песок и в панике завертели головами, не зная, куда спасаться дальше.

Можно было ручаться, что незваный гость не сможет держаться на воде, особенно, если прикинуть его вес — уж не меньше пяти, а то и восьми длинных тонн, если судить по тому, как раскачивались сосны в два обхвата. Беда в том, что и из нас двое совершенно не умели плавать. Повторить вчерашний подвиг? Но я даже на двадцать шагов не успею отбуксировать двух девушек, а чудовищу достаточно будет зайти вброд, чтобы выудить нас длинными клешнями. Нет, этот вариант отпадает. Глянув вправо и влево, я выбрал, и заорал, размахивая свободной левой рукой — в правой была зажата холодная кисть волочившейся за мной спотыкающейся и шатающейся инсургентки.

— Направо, направо бегите!!! Вон за тем мысом, похоже, река! Слышите, шумит? Если переберемся — он отстанет, может быть!

— Спасите!.. — поддержала меня Алиса и припустила со всех ног, так что песок полетел. Отличница, придерживая очки, неуклюже побежала следом, а вот принцесса оглянулась и в нерешительности замерла. Как пить дать, вспомнила о долге сеньора перед вассалом, о том, что бросать оного неблагородно и не подобает, и тому подобных глупостях. Самое время, конечно. Ладно, сейчас я ей придам ускорение…

— Принцесса, бросьте эту ерунду. Спасайтесь скорее!!!

— Но я не имею права!..

— Какое, черт побери, право?!

Налетев, я сцапал ее за руку, и поволок за собой, едва не сбив с ног. Черт, она еще и упирается.

Брунгильда, бросив мгновенный взгляд через плечо, догадалась, в чем дело и крикнула:

— Бегите, миледи, я за вами!

— Н-ну… хорошо… — принцесса поколебалась еще секунду, потом вырвала руку и все же побежала. Даже сейчас я не мог не восхититься: оборванная юбка не стесняла движений, и длинные ноги несли ее легко, словно лань. Мне с задыхающейся инсургенткой на буксире было за ней не угнаться. Однако мы уже выскочили на песок и тоже устремились вдогонку. Убедившись, что Алиса и отличница бегут куда нужно, я вывернул голову, чтобы понять, что творится позади.

Понимая бесполезность стрельбы, и не желая тратить последние патроны, телохранительница отступила так, чтобы между ней и чудовищем оказался костер. Когда до противника осталось ярдов десять, Брунгильда вдруг выхватила из огня толстый полыхающий сук и запустила в него. Брызнули искры, тот опять затормозил и чуть подался назад. Но, увы, всего лишь на пару секунд. Длинная клешня внезапно вытянулась вперед, к маленькой фигурке в черно-белой униформе горничной, и щелкнула. Боже мой, что за звук! Так срабатывают гидравлические ножницы для резки стального листа. На мгновение меня пронзил ужас — показалось, что девушку перерезало пополам. Нет, к счастью, это оказалась лишь затесавшаяся среди сосен небольшая елка, с которой мы ломали веточки на растопку. Елка мгновенно рухнула, но Брунгильда, одним прыжком оказавшись слева от чудовища, яростно выкрикнула, стремительно смещаясь по кругу и забегая ему сзади:

— Сюда!..

Рискованный маневр увенчался успехом — гигантский клоп потерял девушку из виду — что там можно увидеть в такие щелочки?! — и завертелся на месте, пытаясь высмотреть слишком шуструю жертву. К сожалению, вертелся он на удивление ловко для своих размеров. Совершив всего пару оборотов, он все засек девушку и кинулся на нее. Донесся глухой удар, снова бешено затряслись ветки — Брунгильда опять заставила противника налететь на сосну. На этот раз он действовал настолько яростно, что ствол не выдержал и треснул. Что же будет дальше? Пока она в бору, среди толстых сосен, все не так плохо, стремительная фехтовальщица имеет преимущество. Проблема в том, что принцесса уже оглядывается на каждом шагу, вот она уже остановилась, всматриваясь назад… Черт, все по-новой.

— Что там происходит?

— Бегите, бегите, ваше высочество, иначе доблесть вашей воительницы пропадет напрасно.

— Оставьте этот тон, — резко отбрила она, — Вы думаете, я готова жертвовать своими людьми, словно пешками?!

Ну вот, приехали.

— Валькирия танцует с чудищем, чтобы спасти вас. Когда сочтет, что достаточно задержала, догонит. На вашем месте я бы в этом не сомневался!

— Но…

— Ага, вот и она!

Похоже, Брунгильда достаточно хорошо знала характер госпожи. Не промедлив лишней секунды, она мелькнула между сосен, сделав недвусмысленный жест — "вперед".

— Видите? Не упрямьтесь, ваше высочество, доверьтесь ей.

Сердито фыркнув, Грегорика все же не стала заставлять просить дважды, и снова припустилась за мелькающими ярдах в пятидесяти впереди девушками. Если бы она не останавливалась, то была бы уже практически в безопасности.

Ну, по крайней мере, я на это надеялся. До врезающегося в озеро скального кряжа, сложенного покрытыми лишайниками и обточенными непогодой гранитными скалами, за которые узловатыми корнями намертво цеплялись разлапистые сосны — совсем не такие как в бору — оставалось еще с четверть мили. Пока Брунгильда умело отвлекает чудовище от нас, но, если мое предположение окажется неправильным, и за кряжем вовсе нет никакой реки, нам придется плохо. Я беспокойно прислушался, но нарастающий шум воды, доносящийся спереди, давал основание для надежды. Такой гул может издавать только мощный порог, а общий рельеф местности — подпруженное озеро с едва заметным течением — подтверждал, что еще не все потеряно. Вот только инсургентка с каждым шагом все медленнее переставляла ноги и хрипела, задыхаясь. Девушка опять споткнулась и упала, едва нее заставив меня вырвать ей руку из сустава. Черные крутые локоны, теперь полные песка и сосновых иголок закрыли лицо.

— О… оставьте меня… — прохрипела она, — Я… не заслужила…

— Вот только не надо этого, — прорычал я, и силой поставил ее на ноги. Она качнулась, готовая упасть, но я нагнулся, просунув руку между бедер, и выпрямился, уже подняв ее на плечи. Если не ошибаюсь, так таскают спасенных из огня пожарники. Чем я хуже, спрашивается? Конечно, мне повезло больше, чем отважному брандмейстеру, вырвавшему из пламени костлявого дедушку или увесистую бабушку. Инсургентка хрупкого телосложения оказалась не слишком тяжелой, а прижавшаяся к моему плечу нежная грудь лишь повышала энтузиазм. В экспедициях мне довелось потаскать достаточно мешков, чтобы наслаждаться приятной разницей.

Впрочем, шутки в сторону. Всего несколько десятков шагов — и пот уже заливал мне глаза, дыхание с хрипом рвалось из груди. Треск и тяжелый топот уже чудовища доносились из чащи по правую руку — оно гнало Брунгильду едва ли не быстрее нас, да, к тому же, по лесу и расстояние было несколько меньше. Скальный кряж был совсем близко, девушки уже взобрались футов на пятнадцать вверх по крутому обрыву, цепляясь за корни и трещины в граните. Сзади хлестнул предостерегающий оклик. Оглянувшись, я увидел спрыгнувшую на песок Брунгильду и, буквально в десятке ярдов за ее спиной — растопыренные щелкающие клешни. Панцирный клоп вылетел на пляж из прибрежных зарослей, проложив широкую просеку, а инерция занесла его в воду по брюхо. Разбрызгивая воду и песок, он развернулся, снова поймал нас глазками-щелочками, и ринулся вдогонку.

— Скорей!

Я с разбегу, наступив на выступ гранита, прыгнул на шершавую стену, рассеченную несколькими глубокими трещинами. Был бы ящерицей, мигом нырнул бы туда. Уцепиться, как следует, мешала необходимость придерживать сползающее с плеч тело, но я все же вытянул руки вверх, отчаянно ухватившись за змеящийся из трещины сосновый корень. Сзади ударил выстрел — видимо Брунгильда прибегла к крайним мерам, прикрывая мое неловкое скалолазное восхождение. Оглядываться времени не было, и мне осталось просто рваться вверх, рыча сквозь зубы, перехватывая корень и изо всех сил отталкиваясь ногами. Получилось — я преодолел несколько метров, когда по ушам резанул крик:

— Берегись, снизу!

Я вовремя подтянул ноги — прямо под подошвами в гранит врезалась зазубренная клешня, размочалив корень, по которому я лез. Сотрясение вызвало небольшой камнепад, и просвистевший слева валун лишь чудом не угодил мне в голову. Вжав подбородок в грудь и не глядя по сторонам, я цеплялся и подтягивался, цеплялся и подтягивался. Осталось совсем чуть-чуть — верхний край скалы был уже на расстоянии вытянутой руки. Если бы еще не обмякшее тело на плечах… нет, я не успею. Силы кончились. Чудовище расплющит нас ударом второй клешни, оставив только кровавую кашу.

— Давай ее, быстрей!..

— Ну же!!!

Подняв лицо на голоса, я увидел протянутые сверху руки девушек. Брунгильда, каким-то чудом уже оказавшаяся наверху, принцесса и Алиса с очкастой отличницей, перегнувшиеся через кромку скалы, схватили инсургентку за что попало — кто за руку, кто за ногу, кто за платье — и одним рывком вытянули наверх, на плоскую вершину.

Внезапно исчезнувший груз наполнил ощущением невероятной легкости. Я напружинился, чтобы подтянуться в последний раз и перевалиться в безопасность, но новый выкрик Брунгильды вовремя предостерег меня.

— Голову вниз!

Стоило инстинктивно пригнуться, как прямо по волосам шурхнуло, обдав ветром, и тяжелый удар клешни начисто обрубил спасительный корень и выбил фонтан гранитной крошки. Корень потерял верхнюю опору и отвалился от скалы, падая по дуге назад. В груди замерло, и я сжался, ожидая удара спиной о гранит шестью или семью ярдами ниже, но практически немедленно стукнулся о твердую гладкую поверхности — почти не больно. Выпустив судорожно стиснутый корень, я покатился и инстинктивно вскочил, не понимая, что происходит. Земля резко ушла из-под ног, проворачиваясь вокруг. Так бывает, когда голова закружится после карусели. Свалившись обратно и распластавшись на широкой двигающейся площадке, я, наконец-то, догадался. Под ногами была не земля, а плоская верхняя крышка панциря чудовищного клопа. Когда повисшая на скале прямо перед носом жертва внезапно пропала, он удивленно замер, а потом затопотал суставчатыми ножками, поворачиваясь вокруг оси и пытаясь рассмотреть, куда же подевалась добыча. Сколько времени у меня осталось, пока чудище осмотрится, и не найдя меня на земле, догадается, что у него появился пассажир? И что мне тогда делать? Поймав взглядом испуганные лица следивших за мной со скалы девушек, я невольно посмотрел выше и… решительно вскочил на ноги. Почувствовав неладное, чудовище мгновенно замерло, но я уже разбежался, оттолкнулся из всех сил и прыгнул вверх. Длинная ветка разлапистой сосны, отчаянно вцепившейся корнями в самый край гранитного утеса, качнулась под моим весом, но выдержала. Чувствуя под ладонями гладкую чешуистую кору, я подтянулся, закинул ногу и застыл, покачиваясь вместе с пучками длинных иголок и уже раскрывающихся зеленых шишек. Аромат смолы и хвои странно успокаивал, и я вдруг понял, что все будет хорошо.

Озадаченный панцирный клоп повертелся прямо под веткой, но, не найдя меня, снова развернулся к скале и неуклюже попытался взобраться. Кривые роговые когти на концах членистых ножек заскребли по граниту, но преграда была явно непреодолимой. Опустившись обратно, клоп помедлил еще пару мгновений, а потом резко взял с места, целенаправленно устремившись вдоль уходящего в лес гранитного кряжа. С моей ветки было прекрасно видно, что высота скалы постепенно уменьшается — скоро преследователь найдет дорогу на вершину кряжа и опять пожалует в гости. Но у нас будет фора в несколько минут.

Перехватывая ветку руками и раскачиваясь, точно орангутанг, я преодолел отделявшие от обрыва три ярда и спрыгнул на надежную каменную твердь. Деловито отряхнул слипающиеся от смолы ладони.

— Золтик, ты жив! — Алиса прыгнула мне на шею и повисла, вцепившись руками и ногами. — Я… я думала, он тебя убьет!..

— Не предупреди меня Брунгильда, пришлепнул бы, как комарика. Я снова ваш должник, — глядя поверх алисиной макушки, я благодарно улыбнулся. Телохранительница лишь равнодушно пожала плечами.

— Поспешим. Времени мало.

— В точку. Чудище упорное, как страховой агент. Но пока оно ищет дорогу наверх, надо быстро-быстро сматываться. Скорее!

Не потратив даже секунды на то, чтобы охватить взглядом великолепную панораму озера и ограждающих его гранитных взлобков, перемежающихся песчаными пляжиками, я подскочил к инсургентке, бессильно опершейся спиной о сосну.

— Можете идти?

— Н-не… не знаю… я…

— Ладно, тогда продолжим.

Я вновь поднял ее на плечи и тяжело побежал от обрыва. Благо, что здесь кряж не обрывался стенкой, как на другую сторону, а опускался плавными гранитными ступенями, покрытыми лишайниками. Всего ярдах в тридцати ступени пропадали в кипени буйно разросшейся бузины. Увешанные тяжелыми алыми гроздьями ветки сплетались так густо, что глаз не мог проникнуть сквозь них, но именно оттуда, из зарослей доносился мощный гул воды. Протока была совсем рядом!

Набычившись и прикрыв глаза, я протаранил заросли, хрустя ветками и отплевываясь от паутины и листьев. Девушки отстали, ведь босиком пробираться по зарослям было труднее, чем мне. Еще немного, еще немного… уже и светлеет, значит, открытый берег буквально в двух шагах. Осталось отогнуть последние ветви…

Я замер, как вкопанный, в последнюю секунду, судорожно ухватившись за тонкий стволик бузины. Инстинктивно качнулся назад, не устоял, и с хрустом сел обратно в заросли, заворожено глядя вперед.

Нет, я не ошибся. Протока оказалась именно на том месте, где я и предполагал… вот только лежала она на сто ярдов ниже. Прямо под ободранными носками моих туфель распахнулось огромное пространство, заполненное клубящейся водяной пылью.

Заросли обрывались в запертую титанической плотиной громадную котловину, на дне которой шумела и пенилась вода. Ярдах в пятидесяти левее точки, где мы выскочили на обрыв, громоздился гребень изогнутой наподобие лука замшелой бетонной стены, рассеченной вертикальными прорезями и каналами. Верхняя кромка плотины была выщерблена и проломлена в двух местах, и оттуда не спеша переливалась вода из озера, тонким слоем скатываясь по высокому крутому откосу. Большая же часть потока рвалась из водопропускных лотков в нижней правой части плотины, образуя далеко внизу клокочущий котел из белых бурунов. С боков котловину запирали отвесные гранитные стены, на зазубренных уступах которых едва хватало места притулиться редким кустикам и пучкам травы. Спуститься здесь, не имея крыльев, было попросту невозможно.

Быстрый взгляд направо доказал, что отвесные скалы уходят далеко вниз по течению, практически не теряя в высоте до левого поворота ущелья. На полпути до поворота, ярдах в трехстах от нас, через ущелье был перекинут высокий железнодорожный мост. Его поддерживали два сложенных из гранитных глыб высоких и тонких быка, у подножия которых далеко внизу бурлила река. На противоположном берегу ржавые фермы моста упирались в скалу, где чернело широкое отверстие тоннеля.

Сзади захрустело, и по проложенной мною в бузине тропе вывалились исцарапанные и разгоряченные девушки. Больно было смотреть на выражение их лиц, когда они одна за другой понимали, что дорога к спасению отрезана.

— Куда же нам деваться? — дрожащим голосом вопросила Алиса, с ужасом меряя взглядом высоту распахнувшегося под ногами обрыва. — Может быть, к мосту?..

— Но чудовище как раз там нас и ждет, — ответила принцесса. — Слышите?

Действительно, сквозь гул воды справа донесся отдаленный треск — сквозь заросли ломилось массивное тело.

— На плотину, больше некуда. За мной! — скомандовал я, поднимаясь на ноги.

В самом деле, от того места, где арка плотины соединялась с береговым гранитом, нас отделяли какие-то полсотни шагов, пусть и по густым зарослям.

— Но ведь там, на плотине… — заикнулась отличница, поправляя перекошенные очки.

— Вперед! — подтолкнула ее Брунгильда, прислушиваясь к нарастающему треску.

Проломившись через бузину и чертополох, я перелез поваленную проржавевшую металлическую ограду и побежал по бетонной дорожке, ведущей по гребню плотины. По левую руку гладкая и спокойная поверхность озера курилась утренним туманом ярдах в пяти ниже верхнего уровня парапета; справа разверзалась пропасть, куда было страшно смотреть. Ноги отчетливо передавали легкую дрожь массивного тела плотины, а облако водяной пыли кружилось и мерцало в тени котловины, прикрывая рвущиеся из правой нижней части плотины чудовищные потоки, заполнявшие половину нижнего ущелья пеной и водоворотами. Разительный контраст зеркальных вод озера слева и бешеной стихии в каньоне справа заставлял мурашки бегать по коже.

По ровному бетону девушки снова обогнали меня. Алиса и отличница, пыхтя, побежали вперед. Брунгильду я не видел, судя по всему, она осталась позади, в арьергарде, а вот принцесса притормозила и держалась рядом, участливо поглядывая, как я обливаюсь потом под весом полубесчувственной инсургентки.

— Может быть, я смогу помочь? Если мы поведем ее под руки…

— Бросьте… ваше высочество… так в два раза быстрее… — с трудом выдохнул я, заставляя трясущиеся ноги делать шаги пошире. — И потом… недолго осталось…

— Что значит, "недолго"?

— А вон… смотрите.

Действительно, вырвавшиеся вперед девушки, пробежав примерно половину расстояния до противоположного берега, замерли, как вкопанные. Когда мы их догнали, все стало кристально ясно: весенние паводки за долгие годы размыли гребень бесхозной плотины, образовав проран глубиной около пяти и шириной — с десяток ярдов. Сейчас, на исходе лета, уровень верхнего бьефа стоял невысоко, и вода лишь плавно переливалась через край прорана, устремляясь вниз по наклонному внутреннему склону плотины нешироком гладким водоскатом. Его шум полностью тонул в чудовищном реве воды, рвущейся через водоводы в нижней правой части плотины — очевидно, через бывший турбинный зал.

Дорога снова оказалась отрезана.

— И зачем мы сюда бежали?! — со слезами на глазах вопросила Алиса.

Словно в ответ, сзади раздался крик. Мы повернулись и увидели со всех ног бегущую к нам по гребню Брунгильду. За ее спиной бешено закачались ветки, и возникла громоздкая туша панцирного клопа. Он с хрустом проложил просеку через заросли бузины, своротил железную оградку и ринулся на нас, хищно растопырив клешни и грохоча когтями по бетону.

— Мамочка!..

Дрожащая Алиса в ужасе попыталась спрятаться за моей спиной, толкнув так, что я чуть не свалился с ног. Принцесса, бледная, но выглядящая удивительно спокойной, поймала ее и прижала к себе. Черноволосая отличница бессильно опустилась на колени, закрыв лицо руками.

— …Спокойно! Без паники! — прохрипел я. — В воду все, быстро! Алиска, ты же прыгала с пятиметровой вышки. Давай! Покажи пример.

Она оторвалась от груди принцессы и глянула на меня расширенными от страха глазами:

— Но ведь там, внизу!..

— Ничего не "но"! Прыгай, давай, коза! Ваше высочество, дайте-ка ей пинка!

Сердито зыркнув на меня, принцесса все же согласилась:

— Господин Немирович прав, это единственный способ спастись. Прыгайте, Алиса. Мы с Вемсной за вами.

Весна?.. Это кто такая? А-а-а, черноволосая отличница. Оказывается, принцесса уже знает ее по имени.

— Я не умею плавать! — всхлипнула та, не отрывая рук от лица.

— Ничего, я помогу, — принцесса твердой рукой поставила ее на ноги и потащила к краю плотины, одновременно подталкивая Алису. Быстро оглянулась на меня и Брунгильду, которой осталось пробежать до нас ярдов сорок. Кажется, телохранительница снова пыталась задержать чудовище, но увернуться от клешней на узком гребне было невозможно, поэтому ей ничего не осталось, как выстрелить в последний раз и спасаться бегством.

— И-и-и-и!!! — синхронный взвизг и всплеск ознаменовал решительные действия принцессы. Не тратя время на уговоры, она сильно толкнула девушек в спины, и все трое свалились вниз. Не медля больше, я спустил инсургентку на бетон, поставив перед собой. Крепко встряхнул и крикнул в смертельно бледное лицо:

— Эй, слышите меня? Задержите дыхание, мы прыгаем в воду! Понятно?

Мутные глаза с трудом сфокусировались на мне, но, судя по тому, что она заторможенно кивнула, девушка все еще была в сознании.

— Хорошо. Раз, два — три!

Прижав ее к себе, я шагнул в пустоту. Cценическое платье знакомо затрепетало на ветру, но полет оказался коротким, не то, что раньше. Плюх!

Холодная вода сомкнулась над головой, и пришлось изо всех сил грести ногами, чтобы поскорее вернуться к свету наступающего утра. Едва я сморгнул воду с ресниц и постарался повыше поднять голову инсургентки, как рядом снова плеснуло — Брунгильда нырнула изящнее всех — с разбегу, безупречной "ласточкой".

Упершись рукой в осклизлую, покрытую скользкими водорослями внешнюю стену плотины, я поднял голову. Вынырнувшие девушки тоже. Наверху, на фоне уже совсем светлого неба, возник край панциря. Снова оставшееся без добычи чудовище высунулось и выставило глазки из щелей панциря, рассматривая нас, но, к счастью, желания лезть в воду не проявило. Потоптавшись на гребне и издав полный разочарования утробный рык, оно попыталось достать до уровня воды левой клешней, хотя было видно, что та коротковата.

— Фу-у-х, все-таки не умеет гад плавать, — с облегчением пробормотал я.

— Ему стоило только прыгнуть, чтобы нас расплющить, — переводя дыхание, согласилась принцесса, вместе с Брунгильдой поддерживая на поверхности жадно глотающую воздух отличницу.

— Это отлично, но теперь нас несет!.. — простонала Алиса, бурно шлепая руками и ногами по воде. Увы, это было бесполезно. Мы спрыгнули примерно ярдах в пяти от края прорана, и медленное, но необоримое течение подхватило всех, увлекая к перегибу, за которым низко и мощно грохотала вода, и светилось только чистое небо.

— Держитесь друг за друга! Здесь поток не такой сильный. Главное — внизу как можно быстрее выплыть к левому берегу. Если затянет вправо — конец!.. — успел прокричать я, когда стремнина, все ускоряясь, понесла нас в проран. Прижав к левому боку инсургентку, так, что ее голова упала мне на плечо, я поймал за талию и притянул к себе справа Алису. Сзади за брючный ремень меня крепко схватила чья-то сильная рука. Оглянувшись, я увидел перепуганную отличницу, в которую с двух сторон вцепились Брунгильда и принцесса. А потом мы ухнули вниз.

Нижнее ущелье мгновенно открылось во всей своей грозной красе, сердце прыгнуло к горлу, а в ушах завыл ветер. Воротник рубашки бешено затрепетал, шлепая по щекам. К счастью, плотина была довольно покатой, а поток уже успел выточить в бетонном склоне неглубокий желоб, покрытый скользким ковром сине-зеленых водорослей. Толщина слоя воды в нем не достигала и пары футов, поэтому это походило не на водопад, а на водяную горку. Тем не менее, просвистеть по ней пришлось ярдов сто пятьдесят, и скорость, с которой нас выбросило в нижний бассейн, мгновенно превратила все в кучу малу.

Вокруг взбурлила белоснежная пена, чудовищный гул, равный которому, наверное, можно услышать, только засунув голову в стиральную машину, заставил грудь гулко резонировать. Меня несколько раз перевернуло через голову, чье-то твердое колено с маху приложило в глаз. Алису мгновенно вырвало у меня из рук, а инсургентку я сумел удержать, только быстро обхватив ногами. Открыв глаза, я увидел высоко над головой свет, дробящийся и играющий в мириадах пузырьков. Гул воды заполнил собой вселенную, нарастая, поглощая собой все сущее. Моя бессильно протянутая вверх рука на фоне искрящихся, переливающихся перламутром пузырьков казалась слишком грубой, толстой и материальной. В самом деле, что стоит эта беготня, эта возня и приложение усилий, по сравнению с миром бесконечной слепящей белизны?..

Медленное и плавное вращение пронесло рядом чью-то зыбкую, переливающуюся от рефракции фигуру, и мои пальцы, будто сами собой, сомкнулись на тонкой щиколотке.

Кипящий вал выплюнул нас на поверхность метрах в двадцати ниже слива, и прямо передо мной, глаза в глаза, вынырнула принцесса. Оказывается, рыбка была золотая.

Она мотнула головой, отфыркиваясь, и потемневшие мокрые волосы хлестнули меня по лицу. Расширенные страхом зеленые глаза моргнули, не узнавая, потом все же сфокусировались. Принцесса схватила меня за плечи, а я выпустил ее ногу и снова, как в танце, поймал за талию. В левое ухо закашлялась инсургентка, и, убедившись, что она дышит, я поднял ее голову повыше над водой, повернулся к принцессе и светски поинтересовался:

— Ну, как вам утренний душ с отбеливанием, ваше высочество?

По ее губам скользнула тень улыбки.

— Вам все бы шутить, господин Немирович.

— Виноват. Но вы ведь не будете предлагать поплакать?

— Ни в коем случае. Воды здесь и так избыток. Кстати, где остальные?

— Позади вас, ваше высочество. Кажется, Брунгильда успешно вытащила госпожу Госпич. Та держится уверенно, да и Алиса им помогает. Главное, чтобы не засветила кому-нибудь так же, как мне.

— Боже, да у вас глаз заплывает! А почему вы решили, что это она? Нас так вертело и кидало, я тоже об кого-то ударялась.

— Спорю на двадцать марок, абрис синяка будет в точности соответствовать ее костлявой коленке. Хотя для точности эксперимента можно провести тотальное сравнение… ну, ладно, шутки в сторону. Давайте работать ногами, ваше высочество. Нужно выбраться на левый берег, иначе нас затащит в такую мясорубку, что этот спуск покажется купанием в любимой домашней ванне.

Действительно, течение быстро уносило нас от нижнего бьефа плотины вдоль отвесной скалы левого берега по относительно спокойно и ровно текущему быстротоку. Справа же гремели и бесновались чудовищные водяные потоки, рвущиеся из нижней части плотины. Даже отголоски кружащих там котлов и водоворотов немилосердно швыряли и притапливали нас. Еще метров сто, и нам не поздоровилось бы — идущие через плотину слева и справа потоки воды сливались, и во всю ширину ущелья вставали громадные водяные валы, уносящиеся за поворот среди все таких же безнадежно отвесных и отполированных водой гранитных стен. Бог знает, где берега понизятся, а течение ослабнет настолько, что удастся выбраться из воды. Затянутых в мощный и бурный поток вымотанных и замерзших, а, тем более, не умеющих плавать пловцов ждала одна судьба — истратить все силы в напрасной борьбе и захлебнуться. Да, называется, из огня да в полымя.

Но у нас еще оставалось несколько минут, пока склоняющееся с левому берегу течение не успело влиться в бешено несущиеся справа струи.

— Гребем, быстрее! — закричал я, чтобы слышали Брунгильда и Алиса, борющиеся с волнами в нескольких метрах позади. Принцесса тоже оценила ситуацию и принялась изо всех сил работать ногами вместе со мной. Отягощенные грузом находящейся в прострации инсургентки, мы сдвигались поперек потока с болезненной медлительностью, ныряя и отфыркиваясь, когда головы накрывало очередной пришедшей справа шальной волной.

Наконец, над самой головой оказался осклизлый, обросший водорослями гранит, и рука принцессы бессильно заскользила по камню — зацепиться было не за что, вода давным-давно сточила все выступы и неровности.

— Что же делать?! — отчаянно воскликнула она. — Не получается… я не могу… не могу удержаться!

— Без паники, — успокоил я, хотя уверенный голос давался с трудом. — Когда мы бежали по плотине, я видел сверху какую-то дыру… ага, вот она!

Гранитная скала неожиданно изломилась острым углом, нас швырнуло в вертящийся за ним глубокий водоворот и утопило. Я отчаянно вцепился в спутниц, но стремительное кувыркание, как после водоската, здесь не повторилось. Мы совершили лишь несколько быстрых, но плавных оборотов вокруг вертикальной оси, словно в вальсе. Потом нас выплюнуло на поверхность, задыхающихся и жадно хватающих воздух. Но — о счастье! — мы оказались в узком треугольнике противотока за скальным выступом, и теперь течение медленно несло нас в противоположном направлении буквально на расстоянии вытянутой руки от широкого жерла тоннеля, выходящего из скального монолита под углом к основному руслу.

— Вперед!..

Несколько отчаянных гребков — и мы, наконец, почувствовали под ногами надежную каменную твердь. Когда над головами навис портал тоннеля, я протащил инсургентку еще немного вглубь и торопливо попросил принцессу:

— Подержите голову, чтобы не захлебнулась. Я сейчас.

Грегорика кивнула и подставила плечо, а я развернулся и, тяжело тараня воду, бросился обратно. Наших оставшихся спутниц как раз проносило поперек портала. На телохранительнице висели выбившиеся из сил отличница и Алиса, поэтому даже самые отчаянные ее гребки ногами едва продвигали троицу к спасительной цели. Помогло только то, что течение здесь замедлилось, медленно вращаясь в образованном углом скалы улове. Брунгильда протянула руку, наши пальцы сплелись, и я почти лег на спину, толкаясь ногами и волоча девушек за собой под гулкие своды.

Дно широкого круглого тоннеля плавно повышалось, и, если у обреза мне было по грудь, то ярдах в десяти дальше темная спокойная вода плескалась по щиколотку, а еще дальше начиналось сухое дно. Диаметр забетонированной трубы составлял метров семь, не меньше, и плеск и кашель, с которым мы на четвереньках, волоча неподъемные ноги, ползли из воды, наполнили тоннель долгим множественным эхом.

Первым делом я взялся приводить в чувство инсургентку. Ее опять тошнило проглоченной за время сумасшедшего плавания водой, но она явно была жива и дышала — уже хорошо. Поддерживая сотрясаемое спазмами тело, я оглянулся на остальных. Алиса и отличница — как ее назвала принцесса, Весна? — тоже бессильно распростерлись на холодном бетоне, кашляя и отплевываясь. Надо полагать, нахлебались не меньше. Принцесса заботливо склонилась над ними, а Брунгильда, наоборот, встала и решительно двинулась обратно в воду. Остановившись за несколько шагов до обреза портала, она принялась всматриваться куда-то вверх. Когда инсургентка задышала ровнее, я тоже поднялся, качнулся, едва удержав равновесие, и присоединился к телохранительнице.

— Где он? Вы видели?

Она молча указала рукой. Прищурившись, я рассмотрел, как торчащие далеко вверху из-за обреза противоположной скалы кусты закачались из стороны в сторону и успокоились. Чудовище явно отказалось от мысли повторить наш безумный прыжок и отправилось восвояси.

— Ага, испугался. Логично — его бы унесло вниз без остановки, даже если он умеет плавать.

Брунгильда покосилась на меня и вдруг негромко заметила:

— Думала, ты решил покончить самоубийством. Это было опасно.

— Но что еще оставалось? К тому же, я увидел тоннель сверху и решил рискнуть. Знать бы еще, куда он ведет.

— Удивительно, что отсюда тоже не хлещет вода, — добавила подошедшая сзади принцесса. Поражаясь буйству стихии под правой частью плотины, она ошеломленно покачала головой. — Никогда бы не смогла представить себе такую мощь. Там, справа… плотина треснула или случилось что-то еще?

— Надо думать, после катастрофы турбины продолжали работать, но за прошедшие годы роторы разболтались. Рано или поздно их прорвало и снесло с фундаментов. Вода разрушила турбинный зал и теперь просто бьет через напорные водоводы напрямую. Перепад высоты большой, а озеро — огромный резервуар. Видимо, расход воды здесь и раньше, до того, как построили гидроэлектростанцию, был очень большим.

— А те дыры в плотине наверху? — указала она на пролом, в который мы скатились. Следом за ним виднелся еще один такой же, прежде чем гребень плотины упирался в левый берег.

— Скорее всего, это получилось в половодье, когда вода пошла поверх, через гребень. Повезло, что мы не попали в такое время — выплыть было бы невозможно.

Передернув плечами, принцесса обернулась, вглядываясь в теряющееся во тьме жерло тоннеля.

— Почему же он сухой? Зачем нужна такая труба, если не для воды?

— Осмелюсь предположить, что через тоннель отводили воду, пока строилась главная плотина. Потом его наверняка закрыли, чтобы поднять уровень озера, и с тех пор не использовали. Или, может быть, открывали лишь для сброса талой воды.

— Если я правильно поняла, вниз по каньону нам не выбраться — там настоящее водяное безумие. Значит, единственный путь — в тоннель? Но если он закрыт с другого конца, как же нам спастись? И там ведь темно…

— Будем надеяться, что найдутся какие-нибудь технологические колодцы. Иначе останется только карабкаться вверх по отвесной скале, а это малоприятная перспектива. Хотя, если придется — полезем.

Принцесса вздохнула, непроизвольно обняв себя за плечи. В тоннеле было зябко и сыро, но прыгать в воду, чтобы поскорее выбраться отсюда, решительно не хотелось. Покопавшись в кармане, я вытащил спасительный фонарик, щелкнул кнопкой. Не очень яркий на свету луч прошелся по покрытому мохнатыми лишайниками потолку.

— Свет есть. Но больше ничего гарантировать не могу. В конце концов, кто мог подумать, что здесь водится подобная гадость? — добавил я, указав подбородком на противоположный берег.

Грегорика задумчиво кивнула:

— Континент остался практически безлюдным, но, если бы люди — рыбаки или метеорологи, со станций на побережье — столкнулись с такими чудовищами, хоть какие-то слухи должны были дойти и до Либерии, правда? Но я никогда не слышала о том, что на кого-то напали. Откуда же они взялись? Тоже результат катаклизма — мутация или что-то подобное? Ведь в дикой природе не могло существовать насекомых величиной с автобус, это противоречит всем законам биологии.

— Законам? Каким законам?

— Насколько я помню, у насекомых в отличие от животных нет легких, и они дышат трахеями — тонкими трубочками, которые подводят воздух к внутренним органам. Трахеи менее эффективны, занимают много места, поэтому жуки не могут вырасти больше шести дюймов в длину. Хотя ученые считают, что раньше в атмосфере было больше кислорода, и отсюда взялись гигантские стрекозы с размахом крыльев почти в три фута.

— Вот как. Вы неплохо разбираетесь в биологии, ваше высочество. Я если и слышал об этом, то забыл. Но точно ли наш преследователь из царства насекомых? Он больше похож на членистоногое. Омары и крабы бывают довольно крупные, я сам видел на севере чудищ, которые могут растопырить клешни шире, чем я — руки.

Принцесса слегка смешалась.

— Но ведь они водные создания и не могут жить на суше, хотя… хотя, здесь мои скромные знания кончаются. Простите, господин Немирович, ваши комплименты были незаслуженными.

— Неважно, вы все равно правы в главном — ни один из гардариканских источников не упоминает громадных панцирных жуков или крабов. Пока… пока здесь жили люди. Теперь людей нет, и вместо нормальных, симпатичных медведей и волков рыскают громадные клопы. Нам необычайно повезло, жаль, я забыл дома лупу и набор юного натуралиста с булавками и формалином.

— Потребуются довольно большие булавки, — слабо улыбнулась принцесса, — и, хотя лупа у госпожи Госпич есть, мы сможем детально рассмотреть местных обитателей и без нее. Главное, чтобы они не рассматривали нас слишком пристально, когда выберемся наверх. А если серьезно, то неприятно думать о том, что предстоит пробираться по лесам, полным неизвестных чудовищ… и моя эскапада выглядит до невозможности глупой. Кстати, далеко отсюда до ближайших человеческих поселений? И в какую сторону нужно двигаться, чтобы добраться до… — она вдруг запнулась, быстро глянув на Брунгильду, — …добраться хотя бы куда-нибудь? Выбраться отсюда?

— Если не ошибаюсь, на восточном побережье Гардарики были сторожевые заставы Карантинной комиссии и научные станций, где наверняка есть люди, но где именно — извините, не представляю. В любом случае, отсюда это больше двух тысяч миль, ведь дирижабль разбился в глубине континента.

— Две тысячи… — неслышно прошептали губы принцессы, а ее взгляд остановился, словно прокручивая перед мысленным взором эти бесконечные безлюдные леса, равнины, горы… — Так далеко… И мы остались одни… посреди пустошей.

Я постарался вложить в свои слова всю уверенность, что смог изобразить.

— Не отчаивайтесь, ваше высочество. Ваши прадед и дед прошли здесь и вернулись. Мы тоже… мы тоже будем стараться. В конце концов, разве Брунгильда чем-нибудь уступит спутникам императора? Я тоже постараюсь не посрамить памяти деда. Не волнуйтесь. Вы видели мост наверху? Железная дорога — отличный ориентир, нам не понадобится блуждать в лесах. Когда выйдем к ближайшей станции, в цивилизацию, пусть и исчезнувшую, найдем убежище и, возможно, даже еду. В конце концов, это не дикая пустыня. Люди погибли, но ведь все дела их рук остались на месте. Думаю… гардариканцы не были бы против, если наследница человека, пытавшегося помочь… или хотя бы почтившего их память, воспользуется их наследием, чтобы спастись.

Как ни странно, горячая, хоть и сбивчивая речь помогла — тоска и страх в глазах Грегорики отступили. Она ответила бледной, но благодарной улыбкой.

— Благодарю вас, господин Немирович. Я… рада, что среди моих спутников оказался такой человек, как вы. И ты тоже, Брунгильда. Конечно, я не заслужила такого уважения — оно принадлежит не мне, а прадеду, но… обещаю, что не буду разваливаться на части. Это было бы предательством… предательством перед его памятью… вы понимаете?

Брунгильда молча склонила голову, положив руку на сердце — старый формальный жест вассалов императорского дома. Я последовал ее примеру, внутренне надеясь, что это не будет выглядеть слишком претенциозно.

— Кроме того, нам, может быть, и не придется идти так далеко. Ведь Хильда подала сигнал бедствия, и довольно скоро здесь появятся спасатели.

Помолчав мгновение, принцесса решительно повернулась в сторону тоннеля.

— А теперь — в путь. Нам еще многое предстоит.

Мне опять пришлось посидеть спиной, таращась на круглый зрачок выхода из тоннеля, пока девушки отжимали одежду. Отдышавшись и чуть подсохнув, они почувствовали себя лучше, даже инсургентка поднялась на дрожащие ноги и побрела вперед.

Мы уже успели довольно глубоко уйти по тоннелю, и даже неумолчный гул воды доносился из-за спины приглушенно, больше не подавляя своей мощью, а лишь создавая ровный фон, на котором кашель и шлепанье босых ног по сочащемуся по дну неглубокому ручейку выделялись еще отчетливей. Луч фонаря выхватывал из мрака покрытые белесоватой плесенью своды тоннеля. Сверху капало. Затхлый, сырой, будто в погребе, воздух заставлял непроизвольно морщиться.

— А точно там, впереди, есть какой-нибудь лаз наверх? — поинтересовалась Алиса. — Сквозняка-то не чувствуется, хотя тоннелище вон какой.

— Будем искать. В конце концов, никто ведь не отменял люки и двери, — ответил я.

— Хорошо бы, — вздохнула она. Посопела, и добавила, — Тебе не кажется, что воняет как-то противно?

— Противно? Думаю, плесень. Смотри, какая скользкая. А может быть, тут летучие мыши какие-нибудь гадят…

Рывок за рукав заставил меня резко остановиться.

— Не мыши.

Девушки, державшиеся за моей спиной, остановились, натыкаясь друг на друга. Кому-то наступили на ногу, кто-то задушено пискнул.

В световом конусе возникла спина Брунгильды. Положив руку на рукоять пистолета, она осторожно шагнула вперед. Постояла, пристально всматриваясь в темноту, шагнула дальше, ставя босые ноги мягко и цепко, словно кошка.

Сделав девушкам знак оставаться на месте, я, стараясь не шуметь, последовал за телохранительницей. Ее глаза действительно были не чета нашим — я сумел рассмотреть то, что заставило ее насторожиться, лишь пройдя еще футов десять вперед.

В свете фонаря плавно покачивались какие-то стеклянистые, полупрозрачные нити, свисающие с потолка тоннеля. Кое-где на них виднелись, словно бусины, каплеобразные утолщения, заполненные студенистыми сгустками. За первыми двумя нитями из мрака проступила целая колоннада аналогичных образований, только уже более толстых. Они напоминали сосульки-сталактиты, усеянные утолщениями размером с крупное яблоко. Проведя лучом по сталактиту вверх, я разглядел, что он прилеплен к потолку плевком все той же студенистой массы, расплывшейся и прилипшей к заплесневелому бетону. Под ногой что-то хрустнуло, и я попятился, светя вниз.

Пол тоннеля уже не был гладким, как раньше. Теперь по нему там и сям была разбросана какая-то крупная белесая шелуха, словно сморщенные шкурки от сосисок. Дальше, под густо торчащими сталагмитами, они усыпала пол целиком. Что же это такое?

— Посветите.

Голос Брунгильды вернул меня к действительности.

Луч метнулся вниз, упал на телохранительницу. Стоя в двух шагах впереди, она вытянула руку, в которой тускло блеснула шпага. Острие медленно приблизилось к утолщению и коснулось вздутой прозрачной пленки. Коснулось, задержалось, медленно увеличило давление. Пленка прогнулась, натянулась и лопнула с сочным всхлипом. Закапало на пол. Сталь дотронулась до непонятной бусины, висящей на осевой нити, и та вдруг судорожно дернулась, развернувшись и зашевелив бесчисленными членистыми ножками.

К горлу подкатил комок, и я инстинктивно зажал рот ладонью.

Личинка? Выходит, все эти свисающие с потолка тоннеля сталактиты — цепочки зародышей, личинок? Личинок… чего?

Брунгильда же, не дрогнув, продолжала изучать отвратительно копошащуюся в слизи личинку. Та развернулась полностью и тяжело шлепнулась на пол, конвульсивно сворачивая и разворачивая членистое тело, прикрытое панцирными секциями, точно у мокрицы. Вот только мне пока не встречались мокрицы размером в два кулака.

— Это…это то, что я думаю?..

Я даже не заметил, как принцесса подошла и остановилась, выглядывая из-за моего плеча.

— Боюсь… боюсь, что так.

— Сколько же их… здесь?

Луч фонаря метнулся, выхватывая бесчисленные слизистые сталагмиты, висящие преимущественно по оси тоннеля.

— Ответ вас не обрадует, ваше высочество.

— Какой кошмар.

— П-простите… — это подала голос очкастая отличница. — Н-но это не могут быть такие же… существа, как то. Им просто не хватит пищи. Представьте, сколько нужно, чтобы прокормить такой организм. Он размером со слона, а тот съедает тысячу фунтов зелени в сутки. Здесь тысячи личинок, и если они вылупятся, то наверху не останется ничего — они сожрут все — деревья, траву, мох…

Как ни странно, наша забитая и постоянно напуганная отличница не только первой сбросила оцепенение, сковавшее нас после страшной находки, но и помогла выйти из ступора остальным.

— В самом деле, — наконец, опомнился я. — Это было бы хуже библейской саранчи. Может быть, мы просто не заметили? Или они пасутся на другой стороне реки?

— Ничего подобного.

Странно, на этот раз даже Брунгильда нарушила молчание.

— Почему же?

— То был хищник.

— Почему же вы так решили? Из-за того, что он бросился на нас? Но даже травоядные защищают свою территорию, а такому клопу, получается, нужна квадратная миля леса, да еще и не одна…

— Клешни.

— Хотите сказать, что травоядному такие не нужны? Хм. Скорпионы и фаланги, конечно, хищники, но вот крабы и раки поедают водоросли и дохлятину…

— Он активно двигался.

— Двигался? Да уж, в активности ему не откажешь…

Меня прервал пронзительный взвизг. Алиса вцепилась в мой локоть и вытянула палец, указывая вперед. Там, в отраженном от стенки тоннеля свете что-то ползло по полу, оставляя за собой липкий след.

— Ага. Это, очевидно, вылупившаяся личинка. Не визжи так, в ухе звенит. И чего бояться, она маленькая, даже палец не откусит. Кстати, смотрите, никаких клешней, исключительно стригущие…м-м-м… эти, как их… а-а! Мандибулы! Как у муравья.

— Тебе хорошо говорить, а я босиком, — простонала Алиса, которую, судя по голосу, почти тошнило.

— Но если вы все на мне повиснете, то мы упадем, вываляемся в шелухе, измажемся слизью, и уж тогда они точно заползут в декольте…

— На тебе!!!

Шлеп. Ага, немного взбодрилась.

— Куда он направляется? Господин Немирович, посветите, пожалуйста.

Отказывать одолеваемой страстью естествоиспытательницы госпоже Госпич у меня не было резонов, и я послушно вел лучом фонаря за целеустремленно уползающей вдаль по тоннелю личинкой, пока в световое пятно не попало прямоугольное отверстие в стенке. Именно туда, по проложенной множеством предшественников слизистой дорожке, и направлялась личинка.

— Выход! Смотрите, там выход!

— И наверняка наружу, раз жук туда ползет!

В голосах девушек звучало нескрываемое облегчение. Похоже, мерзкое слизистое насекомое полностью обелило себя в их глазах, указав выход из бесконечного, темного, действующего на нервы тоннеля.

Принцесса, заботливо поддерживавшая под руку нетвердо стоящую на ногах инсургентку, с облегчением проговорила:

— Если мы последуем за ним, то окажемся на поверхности. Правда?

— Скорее всего, — согласился я. — Но нужно бы поразведать и здесь. Кто знает, что там, наверху. И, кстати, вот только пришло в голову… кто же, интересно, отложил все эти яйца?

Слабый луч фонаря канул в холодный мрак уходящего вперед тоннеля, перечеркнутый стеклянистыми нитями, и бессильно утонул в нем. За пределами его досягаемости могло скрываться все, что угодно.

Тишина. Легкий шорох придвигающихся тел. Я почувствовал, как чьи-то пальцы крепко сжали левую ладонь. Стоп, и за рукав руки, держащей фонарь, тоже кто-то осторожно ухватился. Ясное дело, Алиса, и… кажется, очкастая отличница. Взволнованное дыхание принцессы, которая держала под руку инсургентку, я безошибочно чувствовал правым ухом.

— Простите, не хотел пугать. Вообще-то, конечно, надо бы разведать, что там. Постоите здесь, пока я погляжу? Правда, без света вам будет не очень…

— …Еще чего! Даже и не думай! — Алиса дернула меня назад, словно я уже собрался вырваться и сбежать.

— Сейчас… мы не можем позволить себе легкомысленности, — проговорила принцесса.

Настороженное молчание свидетельствовало, что девушки приняли это к сведению.

Первой, естественно, двинулась Брунгильда. В двух шагах я, подсвечивая фонарем и покачиваясь, когда в спину тыкались старающиеся не отстать остальные. Перпендикулярный проход тянулся футов двадцать, выводя к массивному открытому люку с мощным кремальерным запором. Слизистый след вел туда, через порог. Телохранительница ступала по нему, словно по паркету, не обращая ни малейшего внимания, несмотря на то, что осталась лишь в тонких чулках, практически босиком. Девушки же за спиной, лишившиеся туфель — обутым после водопада остался один я, вот вам преимущество шнурков! — брезгливо отдергивали босые ноги, но тоже шли. Деваться все равно было некуда.

За люком оказался тесный лестничный тамбур: наверх уходили теряющиеся в темноте секции ржавого стального трапа. На гудящих ступеньках иногда похрустывали под ногами высохшие трупики личинок.

Мы поднимались долго. Я начал, было, считать марши, но на двадцать пятом сбился со счета. Наконец, лестница закончилась, и еще один люк вывел нас в длинную горизонтальную потерну. Поймав взгляд Брунгильды, я повертел головой и предположил:

— Возможно, это ход, идущий в толще плотины. Тогда нам нужно не направо, к ней, а налево — к выходу.

Здесь уже чувствовался едва заметный сквозняк, очевидно, работала старая вентиляция. Скоро мы нашли ее — слизистая дорожка вела и вела, пока не свернула в забранную толстыми прутьями шахту.

— Путеводные камешки Гензеля закончились. Придется дальше своими силами.

— И хорошо, — заметила Алиса. — От этой слизи у меня уже между пальцев чешется.

— Так оно и неплохо. Я слышал, органические яды хорошо растворяют омертвевшую кожу. Ножки будут чистые и гладкие, как у ребенка. Правда, если яд впитается, покрасоваться уже не успеешь…

— На тебе!!!

Шмяк. Слабовато. Похоже, она начинает выбиваться из сил.

— Хорошо, не буду, не буду. Идемте, я думаю, скоро должна быть лестница наверх.

Так и оказалось, но только воспользоваться мы ей не смогли. То ли толстая стальная дверь с выписанной непривычным готическим гардариканским шрифтом табличкой "Выход" приржавела, то ли по неведомой причине осталась запертой с той стороны, но открыться она не пожелала. Пока разочарованные спутницы переводили дух после групповой попытки навалиться и открыть дверь общим напором, я прошел чуть дальше по потерне и посветил. Здесь было намного суше, чем в водоводном тоннеле, и на полу толстым слоем лежала пыль. Вдоль стены уходили несколько кабелей. Через равные промежутки на уровне головы поблескивали плафоны мутного стекла — старая система освещения.

— "Выход", "выход", но только не для нас. Сколько уже можно?! Мы что, будем вечно так бродить? Золтик, ты же обещался вывести на волю… о чем ты только там думаешь? Где ты, вообще?! — в голосе Алисы звучала истерика. Ничего удивительного — бесконечные блуждания в пахнущем плесенью мраке кого угодно заставят биться об стену головой и рыдать.

— Успокойтесь, успокойтесь, Алиса, — попыталась угомонить ее принцесса. — Мы отдохнем, поищем дорогу…

— Здесь так темно… и холодно… Даже жуки отсюда уползают, чего вы от меня хотите?! Я… я больше не могу!!! Пустите!..

Повернувшись спиной, я стоял неподвижно. Световое пятно фонаря застыло на шероховатом бетоне стены.

Звонко треснула пощечина — резкая, полновесная.

Алиса вскрикнула и разрыдалась. Из темноты донесся непривычно мягкий успокаивающий голос Грегорики.

— Все будет хорошо, не плачьте, пожалуйста… ну-ну, Алиса, вытрите слезы. Мы выйдем, обязательно выйдем, — и в сторону, холоднее. — Это действительно было необходимо, Брунгильда?

— Простите, госпожа.

— Я знаю, что ты хотела как лучше, но…

Молчание. Неловкое, прерываемое всхлипываниями Алисы и кашлем инсургентки.

— Не могу сказать, куда ведет эта потерна, — ровно заговорил я. — Если меня не обманывает чувство ориентации, ход направлен перпендикулярно руслу. Можно было бы подумать, что там — пульт управления гидроэлектростанцией. Но едва ли тот находится так далеко. Место ему где-то наверху, над плотиной, откуда хотя бы видно, что с ней творится. Тогда зачем же здесь эти провода? Для ламп освещения столько ни к чему, больше похоже на телеграф или телефон. Значит, можно логически вывести, что ход продолжается за пределы плотины до кабельного колодца или иного выхода наверх. Чем дальше от плотины, тем меньше вероятности наткнуться на герметичные двери — там в них уже нет необходимости. Простую дверь мы сумеем открыть или сломать, поэтому не надо пессимизма. Идемте, пока фонарь еще светит. Никто ведь не хочет остаться здесь в темноте?

Такая перспектива — пряник с одной стороны, и кнут с другой — заставила вымотанных девушек подняться на ноги. Зареванная Алиса шмыгнула носом и мрачно пробурчала:

— Ну, если и сейчас обманешь — убью.

— "Спокойно, Мари, я — Оуквуддер", — ответил я стандартной цитаткой из хрестоматийного произведения сочинителя и поэта Александра Каннонера, вызвав бледные улыбки на осунувшихся лицах.

Еще пара сотен шагов по пыльной, но уже совсем не такой влажной потерне, и мы оказались перед лестницей, наконец-то ведущей наверх. Несколько массивных контакторных коробок на стене, куда ныряли коммуникационные кабели, прежде чем устремиться по коробу, ведущему по лестничной клетке вверх, подтверждали мою теорию. Но радоваться не получалось, потому что на втором марше лестницы мы наткнулись на первого гардариканца, встреченного с того мгновения, когда наши ноги ступили на землю этой печальной страны.

Высохшая мумия в лохмотьях рабочего комбинезона лежала навзничь поперек прохода, щерясь застывшим оскалом в потолок. Из грубой кожаной сумки высыпались инструменты: отвертки, гаечные ключи, кусачки — в сухом и пыльном воздухе они даже не заржавели — моточки электрокабеля и сморщившейся изоляции. Мы замерли. Потом, не сговариваясь, перекрестились.

— От смертоносного излучения не могли спасти ни стены зданий, ни подвалы, ни бомбоубежища. Дед говорил, что надежда могла быть только у работавших глубоко под землей шахтеров. Увы, по всей видимости, он ошибся, — с горечью проговорила принцесса, опустившись на колени рядом с телом. — Несчастные люди.

— Мир их праху, — прошептала очкастая отличница, сложив ладони и прикрыв глаза в молитве.

— Постойте, — вдруг опомнилась Алиса, — так, получается, куда мы ни пойдем… везде?..

— Боюсь, что так, — кивнула принцесса. — Весь континент — бесконечное кладбище…

— Хуже, — прервал ее хриплый голос. Инсургентка, без сил присевшая на ступеньки, вдруг подняла лицо. Ее покрасневшие, запавшие глаза яростно сверкнули. — Не просто кладбище… неисчислимое множество неотпетых, неоплаканных, неотмщенных жертв. Брошенных на поругание зверям… оставленных гнить и разлагаться. Заступ могильщика был бы благословением, но никто… никто из погибших не дождался от оставшихся в живых даже такой малости. Думаете, пара слезинок — достаточная компенсация?

— Нет. Конечно, нет, — голос принцессы опять прозвучал холодно и бесчувственно, как тогда, на борту дирижабля.

— А почему вы обвиняете нас, госпожа Ротарь? — недобро прищурилась Алиса. — Это мы, родившиеся спустя полвека, виноваты, что здесь правили безумцы? Мало того, наши предки пытались помочь, спасти хоть кого-то. Ничего себе наглость — наезжать на наследницу императора Траяна! Как будто это не он рисковал жизнью, чтобы хотя бы разобраться в том, что здесь приключилось! Да еще, выходит, не только своей жизнью, но и своих потомков. Стукнуло бы его тогда током посильнее — и принцесса бы не родилась на свет. И теперь у вас виновата она, а не те ненормальные гардариканские вояки и свихнувшиеся ученые! Волшебная логика, что и говорить.

— Да? А кто готовил новую войну?! — не отступала София. — Вы привыкли смотреть лишь с одной стороны, а подумайте, как это выглядело с другой. Либерия тоже вооружилась до зубов и собрала полмира под свои знамена. Гардариканцев можно понять, что им еще оставалось делать под угрозой новой агрессии? Наш король Михай, между прочим, тоже не безгрешен. Не он ли изменил старым союзам, собираясь под либерийскую дудку ударить в спину тем, кто, между прочим, в свое время спасал нас, трансильванцев, из когтей султанов?

— Послушайте, госпожа инсургентка, — сердито начал я. — Странно видеть, какое значение вы придаете делам давно минувших лет. Готов согласиться, что тогда обе стороны были хороши. Действительно, двадцати лет не прошло с Великой войны, а политики уже готовы были развязать новую. Неразумно, негуманно, некрасиво, в конце концов. Одного не понимаю, почему вы так прицепились к императорской фамилии? Если прадед ее высочества Траян и провинился, создавая союзы и проводя вылазки против Гардарики, он искупил все своей экспедицией после катастрофы. Да простит меня принцесса, но, возможно, именно совесть заставила его это сделать. Но чем он вам-то досадил? Будь Трансильвания тогда союзницей, а не противницей Гардарики, разве судьба ее изменилась бы? Необдуманный эксперимент погубил всех, и правых и виноватых — вот единственная реальность, маэстрина Ротарь.

— Начитались учебников, и верите, что все было так, как там написано? — с сарказмом парировала она. Закашлялась, потом продолжила, все больше распаляясь. — Наивные детишки! Либерия собаку съела на подтасовке информации, и нужно быть глупцом, чтобы поверить этим россказням. Необдуманный эксперимент? А что вы запоете, если я скажу, что это могла быть хладнокровная диверсия?!

— Спрошу о вашем источнике информации. Диверсия? Вы имеете в виду, сознательное вредительство? Наверняка не ошибусь, полагая, что в ней вы обвините именно либерийцев, и, без сомнения, лично коварного императора. Кого же еще, верно?

На ее бледных щеках вспыхнул горячечный румянец.

— Прямо в точку, господин всезнайка. Вы зажрались и не привыкли отрывать головы от корыта, а из тиранов сделали пасхальные иконки. Напрямую обвинять Траяна я пока не могу — но только пока! Вы не дали нам довести дело до конца, а между тем принц Яков уже готов был расколоться! Почему, вы думаете, он так вилял? Если кто и знает о прадедушкиных скелетах в шкафу, так это прямой наследник, верно?!

— Если вы не заметили, то вас только что под руку поддерживала такая же прямая наследница. Почему бы не спросить у нее? Вдруг расскажет о страшных и коварных тайнах императорского дома?

— Что может знать девчонка? Ее наверняка постарались оградить от знаний о позорном прошлом. Может теперь с чистыми глазами заявлять, что прадед — святее святого и белее белого!

— Горазда же ты хамить, правдоискательница, — издевательски заметила Алиса. — Звучало бы убедительнее, если б ты была хоть на год старше принцессы. А почему вы молчите, ваше высочество?

Грегорика, хотя жаркая перепалка напрямую ее касалась, не торопилась опровергать или оправдываться. Когда она заговорила, в ее голосе не было ни естественного, казалось бы, раздражения, ни враждебности. Разве что легкий след усталости, тоски и, может быть, вины. Или это только показалось?

— Мне нечего ответить на обвинения маэстрины Ротарь. Не буду говорить за принца Якова, но я действительно не знаю истинных причин катастрофы. Однако мне известно, что оставшуюся часть планеты спас от гибели не кто иной, как император. Если хотите знать, в учебниках те события действительно изложены неточно. Чудовищная экспериментальная установка не взорвалась после того, как послала волну излучения. Она продолжала работать, нанося новые хаотичные удары и грозя гибелью всему человечеству. Лучевые лепестки, уничтожившие империю Чжунго и Хараппу, возникли спустя сутки после первого удара, но, видимо, прадеду удалось добраться до установки и отключить прежде, чем пострадало западное полушарие и Либерия в том числе.

Вот это новость. Естественно, спрашивать об источниках информации у принцессы не стоило — кому и знать, как не ей. Но как же после этого верить нашим историкам? Я покачал головой и мрачно пробормотал:

— О школьных учебниках я тоже невысокого мнения, но вот уж не думал, что академики Моммзен и Бергсон на самом деле не знали, о чем пишут. "История Науфрагума" уже давным-давно стала классикой, а там говорилось, что император застал на месте лабораторий в Оппау только воронку, которая теперь стала озером. Там же и поставили памятник…

— Простите, — прервала меня принцесса, виновато опустив голову. — Это не моя тайна, и я не имела права раскрывать ее. На то… на то были серьезные причины.

— Да уж конечно! — насмешливо бросила София. — Теперь видите, как глупо доверять либерийской официозной истории? Выходит, установка не испарилась, не разлетелась на тысячу кусков, а попала в руки Траяна невредимой. Что же он с ней сделал, принцесса? Разгонял тучи или устроил фестиваль фейерверков?

— Если следовать логике, то, скорее всего, он и организовал тот "фейерверк", после которого получилось знаменательно круглое озеро, — вмешался я. — Верно, ваше высочество?

— В-возможно, — почему-то с запинкой ответила принцесса. Ей богу, если бы здесь было светлее, я бы сказал, что она покраснела. Что бы это значило? Впрочем, нам было не до того.

— Как бы ни интересна была тема беседы, батарейка в фонаре садится, а выбираться из подземелий на ощупь крайне неудобно. Давайте продолжим разговор потом, а теперь поспешим.

— Вы совершенно правы, господин Немирович, — быстро согласилась принцесса. — Простите, что я стала причиной задержки.

Бросив последний взгляд на мумию несчастного электромонтера, девушки осторожно, бочком миновали тело. Мысленно извинившись, я поднял его рабочую сумку — инструменты еще пригодятся живым.

Лестница, если принять высоту марша в семь футов, приблизила нас к поверхности еще на сто пятьдесят футов. Хотя в Гардарике, кажется, использовался этот новомодный метрический стандарт? Если не ошибаюсь, Академия наук в прошлом году подняла вопрос о переходе с привычных фунтов, футов и дюймов на непонятные килограммы, сантиметры и литры. Мотивировали тем, что так удобнее для научных исследований. Я бы, пожалуй, такое приветствовал, но только не остальная либерийская публика. Разве кто-то согласиться пожертвовать привычками в угоду ученым мужам?

Последняя лестничная площадка закончилась складским помещением. Проведя лучом по пыльным стеллажам, заваленным разным ремонтным инструментом, дрелями, компрессорами с отбойными молотками и сварочными аппаратами, я перенес внимание на металлическую дверь в дальней стенке. Она сдалась практически без сопротивления — хватило одного удара ногой. Подняв облако пыли, створка провалилась и громыхнула о бетон. То, что открылось снаружи, заставило нас разразиться нестройным хором облегченных и радостных вздохов и взвизгов. Перед нами предстал огромный тоннель, где слабо поблескивали две пары железнодорожных рельс. В уши снова толкнулся отдаленный гул воды, а глаза пришлось зажмурить от проникающих в тоннель отблесков долгожданного дневного света. Ослепительно яркий кругляш, без сомнения представляющий собой выходной портал тоннеля, светился ярдах в двухстах или трехстах по правую руку от нас.

— Ура! Золтик, мы же вышли!!! — завопила Алиса, бесцеремонно повисая у меня на шее. — Выбрались, наконец-то!..

— А кто вел? Ха, за недоверие к моим следопытским способностям с тебя штраф! Дешево не отделаешься. Потом придумаю, какой.

— Какой хочешь! Дай я тебя расцелую!!!

— На, целуй, если щетины не боишься.

— Фу, колючий! Но милый!..

— А то!

Радостный смех Алисы и счастливые улыбки Весны и Грегорики, казалось, еще больше осветили рассеивающуюся темноту. Даже Брунгильда смотрела уже не так холодно и безразлично, как раньше. Может быть, все же смягчится немного.

— Я боялась, что мы навсегда останемся под землей, — доверчиво склоняясь к принцессе, проговорила отличница.

— Видите, словам нашего проводника можно доверять, — так же тихо ответила принцесса.

Какая честь. Если бы я еще сам мог в это поверить, все было бы совершенно замечательно. Увы, жестокая судьба не замедлила подставить очередную подножку.

Очень-очень крупную подножку.

Сначала я машинально отметил, что стало чуть темнее. Потом почувствовал через подошвы, как слабо сотрясается пол. Надо думать, босые девушки почувствовали бы еще раньше, если бы не радовались так моменту избавления от тьмы подземелий.

— Берегись! — крикнула телохранительница, поворачиваясь в сторону портала и выхватывая оружие. Прищурившись против света, я различил знакомый силуэт с плоской крышкой панциря, отчетливо нарисовавшийся в нижней части тоннеля.

— Опять! — взвизгнула Алиса и без памяти бросилась бежать в глубину тоннеля. Остальные — за ней.

— Постойте, тоннель слишком широкий! Лучше назад… — начал, было, я, — …А-а-а! Черт побери!..

Махнув рукой, я припустил за испуганными девушками, стараясь светить им под ноги, чтобы не убились в темноте. Брунгильда спокойно и собранно отступила в арьергарде.

Бежать было несложно — между рельсами и шпалами двух путей оставалась широкая бетонная дорожка. Но отдающийся гулким эхом дробный топот позади все приближался. Длинноногие Брунгильда и принцесса, наверняка, смогли бы обогнать клопа, я, в общем, тоже бегаю довольно быстро, но вот трое остальных девушек почти сразу же начали сбавлять темп. Я снова подхватил под руку задыхающуюся Софию, но толку с этого было немного.

— Ваше высочество! Возьмите фонарь, мне нужны обе руки! — крикнул я, и Грегорика послушно дождалась меня и протянула руку. Не знаю, наверное, мне показалось, но перед тем, как схватить руку фонаря, ее пальцы быстро и сильно сжали мое запястье — словно подбадривая. Отреагировать хоть как-то я не успел, световой конус вдруг выхватил из темноты впереди какой-то громоздкий силуэт. В первое мгновение все сбились с шага, рассматривая грузное округлое тулово, неприятно напоминающее громадную жирную личинку, но следующий же шаг расставил все точки над "и".

— Что там такое?! — дрожащим голосом спросила Алиса.

— Все в порядке. Это железнодорожная цистерна. Значит, там дальше поезд… и это хорошо. На крайний случай спрячемся в вагоне, хотя надежнее было бы нырнуть обратно в узкую потерну. В другой раз думайте, прежде чем удирать.

— Но он такой страшный!..

— Ладно, не болтай, а беги быстрее… эй, маэстрина, что с вами?

Рука инсургентки вдруг снова вырвалась из моей, а когда Грегорика, обернувшись, посветила, я увидел закатившиеся глаза и пену на губах своей подопечной.

— …Черт, как не вовремя!

— Что с ней?

— Еще вчера хватанула воды в легкие, а теперь еще перенапряжение… и так дело плохо, а тут еще и этот панцирный гад… Бегите, бегите, я за вами!

Привычно взвалив хрипящую в беспамятстве Софию на плечи, я побежал, стуча подошвами, за босоногими спутницами. Теперь гандикап был не в нашу пользу. Тоннель все тянулся и тянулся вперед, без малейшего просвета. Сколько же до дальнего портала? Неужели нам все-таки суждено остаться под землей, растерзанными и пожранными неизвестным науке мутантом? Узнает ли кто-нибудь о нашей печальной судьбе?

Единственной надеждой оставался грузовой состав, вдоль которого мы бежали. Несколько замыкающих цистерн сменились двухосными платформами с пачками досок, штабелями каких-то ящиков, накрытых все еще прочным брезентом. В одном месте брезентовое полотнище свалилось, и я, пробегая мимо, попытался прочитать неразборчивые трафаретные надписи на выкрашенных серой краской боковых стенках ящиков.

УШ-353Д — 76,2 мм

Что бы это значило?

Но раздумывать было некогда. Сзади донесся тупой удар, сопровождаемый прокатившимся вперед по составу лязгом сцепок и буферов. Оглянувшись, я понял: Брунгильда снова спасает нас, рискуя собственной жизнью. Чудовище, резким силуэтом рисующееся на фоне далекого входного портала, припало к земле и засунуло клешню под днище хвостовой цистерны, ворочая там с усилием, от которого цистерна качалась на рессорах. Очевидно, телохранительница дождалась, пока оно подбежит поближе, и нырнула под цистерной, заставив кинувшегося противника врезаться в стальную раму и потерять драгоценные секунды, пытаясь достать дразнящую с другой стороны добычу. Увы, чудовище сообразило, что его дурят, и с раздраженным рыком затопотало вслед за беглецами справа от вагонов.

Между ним и мной оставалось не больше тридцати ярдов. Как назло, в хвосте состава не было ни единого крытого товарного вагона с высокой крышей и сдвижными дверцами, в котором можно было бы спрятаться. Хотя, выдержат ли стенки из тонкого листового металла удары мощных клешней? Вернее всего, нет. В любом случае, я миновал две цистерны и четыре платформы с бревнами и ящиками, а впереди, в прыгающем луче фонаря Грегорики, виднелись только те же невысокие четырехосные платформы сначала с ящиками, а потом с массивными, но неясными силуэтами, возвышающимися почти до свода тоннеля.

Чудовище прибавило ходу, сотрясая пол и громко клацая клешнями. Единственное, что мне оставалось — повторить маневр Брунгильды. Я хрипло заорал, предупреждая:

— Под… под вагоны… быстро!!! — и с разбегу нырнул под платформу. Чтобы не сломать своей наезднице спину о стальные балки рамы, мне пришлось свалить ее между рельсов, быстро проскочить под днищем и дернуть ее на ту сторону. Успел, но — едва-едва. Клешня клацнула буквально в сантиметрах от маленькой ступни в продранном черном чулке. Я хотел было шмыгнуть за массивную колесную тележку, чтобы укрыться, но чудовище неожиданно избрало новую тактику: платформа закачалась и заскрипела под многотонной нагрузкой, штабель ящиков развалился, и они с грохотом посыпались вниз, на шпалы и бетонную дорожку. Забирается на платформу! В последний миг я успел, лежа на боку и прижав к себе бесчувственную девушку, перекатиться через рельс обратно под днище, не обращая внимания на жестокие удары локтями и коленями. Наверху загремело еще сильнее — ворочающееся на грузовой площадке многотонное чудище развалило штабель и своротило борта так, что ящики градом посыпались на обе стороны, ударяясь и разваливаясь. Почти перед моим лицом слетевшая крышка выпустила посыпавшиеся, точно поленница, длинные цилиндрические предметы, заостренные с одного конца. Хорошо было только то, что чудище уже не могло видеть меня, а груды полуразбитых ящиков мешали ему шуровать клешней под платформой. Тем не менее, именно это оно и собиралось сделать, судя то тому, как загремело справа. Совершенно не думая, инстинктивно, я оказался стоящим на четвереньках. Перевалил Софию себе на спину так, чтобы она лежала на мне верхом, и, как мог быстро, пополз под платформой вперед, в направлении сцепки и следующей платформы. Маневр удался — чудище продолжало возиться и греметь на том же месте, когда я, задыхаясь и обливаясь потом от ужаса и напряжения, уже миновал половину следующей платформы. Сквозь скрежет и треск дерева сзади неожиданно донесся звон металла и выкрик Брунгильды:

— На!..

Высунув голову из-за следующей тележки, я увидел, как она, стоя позади предыдущей платформы, с натугой швыряет в чудовище одним из тех самых цилиндров. Снова пытается отвлечь? Что же за отважная воительница! Я дал зарок целовать ей ноги и молиться по пять раз на дню, и, пользуясь спасительной отсрочкой, пошкандыбал на четвереньках дальше. Позади снова загромыхало — рассвирепевший панцирный клоп издал отвратительный трубный скрип и бросился на телохранительницу.

Бесконечный тоннель из пахнущих креозотом шпал снизу, толстых, блестящих машинным маслом осей и стальных рам платформ сверху уходил далеко вперед, и я полз, как сумасшедший, сбивая колени и занозя ладони, пока не услышал над головой срывающийся голос:

— Золтан! Сюда, скорее сюда!..

В лицо брызнул свет фонаря, ослепил, а когда я открыл глаза, то увидел голову принцессы, которая перегнулась через борт платформы сверху, заглядывая между рельсов.

— Скорее, давайте я помогу!

Она спрыгнула и потащила наружу бесчувственную инсургентку. Я вывалился следом, вскочил, дико озираясь. Справа снова загремело — чудовище устало гоняться за неуловимой телохранительницей, спрыгнуло с платформы и ринулось к нам. Черт, зачем же я послушался и вылез из относительно безопасного убежища? На что рассчитывает Грегорика?

Я понял, бросив торопливый взгляд наверх. Прямо перед моим лицом отсвет фонаря выхватил из темноты ряд небольших обрезиненных стальных катков, покоящихся на зубчатой полосе мелкозвенчатой гусеницы. Чуть выше — стальной фальшборт, клепаный мелкой клепкой. Над ним — поддерживающие ролики и широкое крыло, и уже совсем высоко — округлый борт башни, опоясанный толстым поручнем на длинных кронштейнах. Это был танк.

Гардариканский танк второго поколения, появившегося после Великой войны. Высокий угловатый корпус с массивной цилиндрической башней, из которой торчал короткий хобот орудия, и двумя малыми пулеметными башенками, расположенными в передней части по бокам будочки механика-водителя. Ведущий в эту будочку люк был распахнут, и оттуда призывно махала руками Алиса:

— Тащите сюда, быстрее!!!

Схватив инсургентку под коленки, я пихнул ее наверх, на платформу, пока быстро взлетевшая туда по короткой лесенке Грегорика тащила под мышки. Вдвоем это оказалось проделать гораздо легче, только вот многострадальное черное сценическое платье не перенесло нового насилия. Тррр — и разошлось по шву на правом боку снизу и до подмышки.

Не тратя время, я подпрыгнул, лег животом на край и перевалился на площадку. Оглянулся и тут же пожалел об этом. Чудовищу оставалось не более двадцати пяти ярдов. Максимум пять секунд. Что можно успеть за это время?

Подхватив Софию и резко отпихнув плечом пытающуюся помочь принцессу, я рявкнул ей в лицо:

— Внутрь! Живо!!!

— Сначала ее… — начала было та, но я не собирался ничего слушать.

— Я кому сказал?!

Глаза принцессы вспыхнули боевым огнем, но дискутировать было решительно некогда — и она понимала это не хуже меня. Увы. Я-то рассчитывал, что Грегорика послушно нырнет первой в узкий люк на лобовой части танка, но мер, которыми можно было бы этого добиться, в моем распоряжении не имелось — руки были заняты бесчувственной инсургенткой. Поэтому единственное, что мне осталось — яростно чертыхаться сквозь зубы, когда, обежав вокруг левого крыла и с маху забросив Софию на высоко расположенный покатый лобовой лист, я увидел, что принцесса, упрямо сжав губы, подхватила ее с другой стороны и принялась толкать головой в люк.

— Алиска, тяни ее, мигом!!!

Алиса не подкачала, без разговоров запустив руки в густую черную гриву трансильванки и дернув. Мы с Грегорикой толкнули — и через секунду из узкого люка торчали только изящные босые пятки тридцать пятого размера. Внутри загремело, кто-то придавлено пискнул — видимо, тоже пытавшаяся помочь Весна, на которую свалились сразу две соратницы по несчастью.

Не говоря больше ни слова, я шагнул вперед, к стоящей лицом к лицу Грегорике, присел и грубо сжал ее бедра чуть выше колен. Выпрямиться и швырнуть вправо — прямо в люк. Она больно ударится левым боком о броню, но окажется почти в безопасности: только скользнуть через раскрытый и опущенный вниз закрывающийся щиток механика-водителя и нырнуть вниз. Все равно, лезть, как полагается — просто нет времени.

Но времени оказалось еще меньше, чем я думал. Оно закончилось.

— Нет!!!

Вместе с отчаянным выкриком руки принцессы инстинктивно упали мне на плечи, когда я начал поднимать ее вверх, и ноги оторвались от земли. Но, вместо того, чтобы выпрямиться и изогнуться в сторону спасительного люка, а потом рыбкой влететь туда, она неожиданно изо всех сил откинулась назад и рванула меня за погончики мундира, заставив рухнуть на себя. Не ожидая такого, я потерял равновесие и повалился вперед, успев только выпустить ее бедра и в последнее мгновение вздернуть руки выше, чтобы успеть поддержать ее под спину и затылок перед ударом о стальной настил платформы.

В следующую секунду, обдав ветром, над нами по дуге, словно громадная коса, прошла хищно раскрытая клешня. Чудовище на всем ходу поравнялось с платформой, и с ходу, с разворота нанесло удар левой клешней. Нас спасло только то, что инерция не дала многотонному телу остановиться мгновенно, и пока его суставчатые ножки скребли когтями, бороздя бетон и пытаясь затормозить, изменить направление удара было трудно. А Грегорика, видя из-за моего плеча надвигающуюся опасность, не промедлила лишней секунды. Правда, раз уж она все видела, еще логичнее для нее было бы первой прыгнуть в люк или отскочить назад, за правое крыло, вместо того, чтобы помогать мне засовывать в люк инсургентку.

Теперь же мы оказались лежащими друг на друге, и мой нос с маху уткнулся ей в левую грудь. Боже мой, даже два купания, костровая гарь и заплесневелые подземелья не отбили тот самый, тонкий, сводящий с ума аромат полыни. Почему вместо сладкой роскоши роз, сандала или миндаля принцесса выбрала горьковатую, одинокую и печальную ноту, словно обещающую бесконечные странствия?

Время словно остановилось, и я лежал, без мыслей, без слов, без памяти — необычайно остро чувствуя в руках ее стройное тело, ее шелковистую прохладную кожу в вырезе на спине, ее длинные волосы, все еще струящиеся в воздухе мерцающей занавесью…

…Грохот клешни, скребущей зубьями по лобовой броне, все-таки заставил меня очнуться. Снова совершенно инстинктивно сильнее прижав принцессу, я перекувырнулся вправо, так что она оказалась на мне, а потом опять подо мной, а потом еще и еще раз, так что закружилась голова. Платформа резко качнулась от нового удара — теперь уже вертикального, сверху вниз, туда, где мы только что лежали — но нас с двух сторон уже прикрывали гусеницы, а моя спина почти упиралась в днище танка, под которое мы перекатились. Чудовище загромыхало клешей, пытаясь засунуть ее под танк, не сумело, и, яростно скрипя и громыхая панцирем, полезло на сцепку двух платформ перед носом танка.

— Назад!.. — выдохнул я и попытался встать на четвереньки, чтобы освободить прижатую Грегорику. Но тут же приложился затылком о какой-то торчащий из днища болт, зашипел от боли и снова плюхнулся на нее всем весом. Странно, она не издала ни звука протеста. Только смотрела в упор расширенными страхом зелеными глазами невероятного оттенка. А, я все же узнал — такой цвет приобретает полынь, схваченная первым заморозком…

— Не ушиблись, ваше высочество? — приличия ради, просто, чтобы нарушить неловкое молчание, поинтересовался я. И так было понятно, что ее спина превратилась в сплошной синяк, когда я всем весом приложил ее о платформу.

— Н-нет… то есть… ничего страшного.

— Это сейчас так кажется, — неловко выдавил я. — Однако, нас миновала чаша сия. Благодаря вам, принцесса, а то быть бы мне всадником без головы.

— Не благодарите… лучше в другой раз так не делайте.

— Что не делать? Не падать на вас с разбегу?

— Оскорблять, считая, что я должна пожертвовать чужой жизнью. Вы серьезно полагаете, что я должна была оставить вас с Софией снаружи и спасаться самой? Кроме того, ваш возмутительный тон…

Вот теперь она нахмурилась, и даже обвиняюще уперла мне в грудь тонкий палец. Если бы я не нависал над ней, напрягая руки, чтобы не придавить, и изо всех сил стараясь не вспоминать, как восхитительно упруга ее грудь под тонкой-тонкой тканью… наверное, воспитательный эффект был бы сильнее. Нет, стойте. Так нельзя. Так совершенно точно нельзя. Какое дело может быть мне, самому обычному студентишке с непрестижного механического факультета до того, какими духами пользуется правнучка Императора-спасителя, принцесса благороднейших кровей, существо неземное, непостижимое и недоступное для простых смертных. Пусть даже и наследница неправящей ныне династии.

— В-виноват, ваше высочество. Больше не повторится.

— Перестаньте. У кого вы успели научиться этим глупостям, господин Немирович?

— Э-э-э… не знаю. Забыл, вернее будет так сказать.

— Не виляйте и не пытайтесь показаться дурачком. Скажу прямо — я не желаю, чтобы кто-то, а еще больше — вы — взвешивали мою и чужие жизни. Моя — не ценнее ничьей другой. Ничуть не дороже жизни Софии, Алисы… или вашей. Вы не мой вассал и я не могу вам приказывать, поэтому прошу — оставьте это.

— Взвешено, отмерено, отрезано… — пробормотал я, глядя в сторону.

— Что? Вы все-таки ударились головой? А, вот же кровь!..

Тонкие, но сильные пальцы скользнули по моим щекам, зарылись в волосы… нет, это невыносимо.

Перевалившись набок, я избавил принцессу от своего потенциального веса и, по-рачьи попятился к корме танка.

— Надеюсь, вы не забыли, что у нас тут имеется небольшая такая проблемка?

— Представьте себе, нет, — принцесса подползла ко мне, все еще недовольно нахмурив тонкие брови безупречного рисунка. Недовольна, что не получила ответа. Ничего, переживет.

— Но раз он нас упустил, открываются новые возможности. Поиграем в прятки.

— Полагаюсь на вас, господин Немирович. А где Брунгильда?

— Спорю, что она наблюдает, и ждет случая помочь нам… надо будет ответить ей тем же. Но сейчас главное — забраться под броню.

Я поднял руку и постучал костяшками по броневому люку, выполненному заподлицо с днищем. Тук-тук. Еще тук-тук. никакого ответа. Увы, не стоило рассчитывать на то, что девушки, которые уже укрылись в танке, услышат мой сигнал за возней чудища, которую оно устроило впереди танка, пытаясь забраться на соседнюю платформу. Наша платформа тоже содрогалась так, что танк покачивался на пружинах.

— Кажется, воспользоваться донным люком мы не сможем. Что тут еще есть… вон вспомогательные лючки, чтобы лазить к мотору и трансмиссии. А вот, наверное, нижние пробки баков. Но они, понятно, ничем нам не помогут. Придется ждать момента, чтобы забраться через башню.

— Почему же не через ту дверцу? А-а, чудовище нас там видело, и теперь ждет. Думаете, оно настолько сообразительно?

— Сейчас проверим. Давайте-ка назад, ваше высочество.

Пятясь, мы осторожно выкарабкались из-под днища и выпрямились, прикрываясь высокой кормой танка. Шум впереди неожиданно прервался, по бетону снова загрохотали когти. Чудище заметило нас и, резко развернувшись на месте, бросилось назад вдоль левой стороны платформы.

— Направо!

— Да!

Мы синхронно прянули вправо, обежав торчащее крыло надгусеничной полки, и присели у правого борта. С другой стороны загремело, платформа и танк качнулись — видимо, панцирный клоп приложил по железу клешнями, чтобы напугать и выгнать нас. Но это был дешевый трюк. Догадавшись, что так до добычи не добраться, хищник снова развернулся, и торопливо полез на сцепку платформ впереди, откуда можно было видеть обе стороны танка. Места там было мало, и он поддел клешнями стоящий на следующей платформе автомобиль. Захрустело стекло и листовой металл. Оторванная кабина загрохотала по бетону, за ней с лязгом и звоном упал передний мост и все остальное. Освободив место, панцирный клоп с удвоенной энергией зацарапал когтями борт платформы, намереваясь взгромоздиться туда. Это было неприятно — дверца водителя оказывалась прямо перед ним, и даже люки на крыше башни были в радиусе действия длинных клешней.

— Зар-раза… если будет стеречь там, то нам не попасть внутрь, а девчонкам не выбраться…

В этот момент в дело снова вступила Брунгильда. По бетону у нас за спиной, справа от платформы, стремительно прошлепали босые ноги. Бестрепетно приблизившись к закинувшему на платформу переднюю часть туловища и торопливо перебирающему многочисленными конечностями клопу, она с разворота запустила в него ржавое и мятое ведерко. Описав дугу, оно ударилось о верхний край панциря, над глазными щелями и мандибулами, выплеснув фонтан черной маслянистой жидкости. Своды тоннеля сотряс оглушительный полу-визг, полу-рык. Ослепленное чудовище неуклюже завалилось назад, конвульсивно щелкая в воздухе клешнями, боком свалилось с платформы и завертелось волчком, расшвыривая вокруг обломки разбитого автомобиля.

— Мазут!.. Молодец, Брунгильда!

Оставалось только поражаться хладнокровию, с которым телохранительница приметила прицепленное где-то ведерко и проверила содержимое цистерны.

Но нельзя было терять ни секунды. Я наклонился, сцепив руки у колена характерным жестом. Принцесса мгновенно поняла, и наступила босой ногой, словно собираясь подняться в седло. Толчок, и она уже оказалась на высокой надгусеничной полке, протягивая руку мне. Нерешительно поймав ее, я подпрыгнул, закинул колено и выпрямился рядом с Грегорикой. Не успел я оглянуться, как справа появилась Брунгильда. Судя по тому, как вздымалась ее рельефная грудь, игры в салочки и пробежка с ведром от хвостовых цистерн заставили поднапрячься даже ее.

— Если башенные люки заперты, придется опять прятаться, — предупредил я.

Прыгнув с полки на решетку моторного отсека, я перешагнул через округлый глушитель, забрался выше и выпрямился на просторной крыше башни, осматриваясь. Как ни печально, но даже мазут не сумел остановить чудовище надолго. Оно уже перестало вертеться, и, поклацав мандибулами и несколько раз втянув и выставив обратно глаза на стебельках, повернулось к танку. Почти физически чувствуя его тяжелый взгляд, я схватился за ручку на крышке правого, прямоугольного люка и рванул. Открылся! Снизу ударил луч фонаря, но вступать в переговоры было некогда — я быстро подтолкнул принцессу, не отрывая глаз от медленно раскрывающихся клешней. Помедлив еще секунду, клоп снова бросился на танк.

— Скорее!

Подстегнутая криком Грегорика головой вперед нырнула в люк, а я, оглянувшись на забирающуюся в правую пулеметную башенку телохранительницу, повторил маневр. Спустя мгновение удар по крышке люка заставил его с грохотом захлопнуться, едва не придавив мне пятки.

— Ой-ей-ей, — тонко запищал кто-то внизу, — слезьте с меня!

— Простите, Алиса, но меня прижали, не получается, — виновато ответила принцесса, отталкиваясь от меня коленками.

Перепутавшись руками и ногами, мы застряли среди каких-то стальных кронштейнов, полок, спинок сидений. Лихорадочно прыгающий свет фонаря и яростные удары снаружи, встряхивающие танк, отнюдь не добавляли порядка. Ничего не видя, я уцепился одной рукой за зубчатый погон башни, а под другую само собой попалось что-то матерчатое. Двинув ладонь дальше, я обнаружил под тканью мягкую выпуклость, и был вознагражден приглушенным грудным вскриком:

— Ай…

— Извините, госпожа Госпич. Я не нарочно.

— Н-ничего… ничего страшного…

— Виноват. Слушай, Алиса, дай сюда фонарь.

— Чуть не раздавили, и еще фонарь им давай, — капризно ответила она, но все же послушалась.

С нормальным освещением мы через пару минут все же сумели расположиться так, чтобы не сидеть друг у друга на головах.

Боевое отделение танка, выкрашенное изнутри серой краской, было достаточно просторным и очень, очень уютным — особенно теперь, когда за броней снаружи бесновался разъяренный панцирный клоп. В верхней части башня была овальной, и напротив угловатого казенника пушки располагалась большая ниша с амбразурой — корма башни. Над головами наблюдались два люка — круглый наводчика, и прямоугольный командирский. Два высоких сидения, под которыми располагались вертикальные вращающиеся барабаны под снаряды, и одно откидное ниже, почти у самого покрытого рифленой резиной полика, вращающегося вместе с башней, завершали интерьер, если не считать кассету под снаряды и ящик для стреляных гильз под казенником. В передней части подбашенного отделения виднелся широкий проход в следующее отделение — управления. Там, посередине, на кресле механика-водителя сейчас лежала так и не пришедшая в сознание София, а справа и слева виднелись еще два отсека, занятые сидениями для пулеметчиков, управляющих малыми башенками, и стойками для пулеметных магазинов. Всего экипаж танка состоял из шести человек — как раз столько, сколько нужно. В этом можно было усмотреть счастливое предзнаменование.

Пожалуй, это было единственное, чему можно было порадоваться, потому что невидимый отсюда панцирный клоп продолжал вымещать свое разочарование: навалившись на платформу, раскачивал танк, скреб и царапал по броне клешнями, кажется, пытался сбить малую башенку и даже откусить ствол пушки. Потревоженная полувековая пыль кружилась в дрожащем луче фонаря, брякали незащелкнутые фиксаторы пустых снарядных гнезд на бортах башни, раскачивались висящие на шнуре наушники.

— О-он… он не вскроет нас, как консервную банку? — жалобно вопросила Алиса.

— Нет, гардариканская броня ему не по зубам. Если мне не изменяет память, средний крейсерский танк Т-28, в котором мы имеем честь сидеть, несет дюймовую броню по бортам и полуторадюймовую спереди. Чтобы справиться с ней, требуется консервный нож посерьезнее, чем у нашего настырного знакомца.

— Вы помните названия гардариканских танков времен Великой войны? — удивилась отличница, поправляя очки.

— Грешен. С юных лет интересовался этой тематикой, и с тактической стороны, и с технической. Это ведь были весьма интересные конструкции, знаете ли. Четыре разных вида подвески — свечная, пружинная, балансирная, и, наконец, торсионная.

— Но какой в этом практический смысл? Прошло полвека, появилась новая техника…

— Вы удивитесь, но танков больше не строят. Зачем? Так что второе поколение послевоенных бронемашин — что гардариканских, что либерийских — осталось последним. Правда, кто-то утверждал, что гардариканцы уже успели переосмыслить опыт зимнего конфликта и начать проектирование новых танков, но… Науфрагум поставил точку… ой!

Особенно яростный удар чуть не заставил меня прикусить язык.

— Броня броней, но что, если он свалит танк с платформы? — поинтересовалась принцесса.

— Двадцать пять тонн стали — это не так-то просто.

— Но муравьи поднимают груз в тридцать раз больше своего веса.

— Хм. Едва ли соотношение сохранится для гигантских насекомых. Могу поклясться, что чудище не справится с трехсоттонной поклажей.

— Скорее всего, вы правы, но…

— А если он просто будет караулить снаружи?

Словно в ответ на вопрос Алисы, шум снаружи прекратился.

— Типун тебе на язык.

— Нет, и вправду? Мы не завтракали, и вчера не поужинали… и пить хочется.

Короткий спазм в желудке при одном упоминании завтрака подтвердил, что недооценивать подобную угрозу не стоило. То, как Весна инстинктивно облизнула пухлые губы — тоже. Алиса продолжала, и градус сдерживаемой пока истерики в ее голосе быстро нарастал:

— Жук будет просто ждать, и ждать, пока мы не проголодаемся и не вылезем сами, ему даже ломать не нужно этот твой стальной панцергроб! Что с него толку, если он не может ездить? Или стрелять?! Чертовы танчики, я всегда их ненавидела, с детства! У тебя по комнате было не пройти, чтобы не наступить на эту дрянь! У нормальных мальчишек на стенках футболисты и голые красотки, а у тебя всякая бронированная гадость и паровозы! И что? Помогло это тебе, а? Отвечай, помогло?!

Ответить мне было нечего.

— Что же ты не заведешь мотор? Почему не раздавишь гусеницами мерзкого жука? Сочинял же в детстве геройские истории, как спасаешь всяких там дурацких изнеженных принцесс от похотливых железных драконов и пиратских танчиков с черепами и костями! Ну, почему сейчас не спасешь?!

Принцесса быстро придержала занесенную уже руку Брунгильды — та дисциплинированно подалась назад — потом страдальчески и сочувственно изогнула бровь.

Алиса всхлипнула и разрыдалась, закрыв лицо ладонями. Грегорика задумчиво проговорила:

— В самом деле, если бы танк смог двигаться…

Ничего не говоря, я взял фонарь, наклонился над хрипло дышащей Софией, лежащей поперек кресла механика-водителя, и посветил на приборный щиток. Потребовалось какое-то время, чтобы найти среди многочисленных циферблатов шкалы вольтметра и амперметра. Ориентируясь по надписям, я покрутил центральный переключатель, потом переключатель зажигания, пощелкал включателем лампочек подсветки.

— Прошло пятьдесят лет. Аккумуляторы мертвы, естественно, ни питать лампочки, ни вращать стартер не в силах. Хотя, сдается мне, что на некоторых танках стояла еще и система запуска сжатым воздухом… да, кажется, как раз вот этот пультик, — я щелкнул ногтем по одному из двух манометров, торчащих слева от щитка. — Но чтобы завести двигатель, нужно разобраться с топливной системой, продуть фильтры, проверить прокладки, смазать все, подкачать топливо… это не быстрое дело. И, конечно, нужен нормальный доступ в моторный отсек. А получить его можно только…

Танк снова слегка вздрогнул и качнулся на рессорах. Алиса и Весна схватились друг за друга и взвизгнули, хотя на этот раз создавалось ощущение, что чудище старалось действовать осторожно и даже незаметно.

— …Только разобравшись с нашим негостеприимным членистоногим хозяином.

— И вы действительно понимаете в этих механизмах, господин Немирович? — уточнила принцесса. Она старалась, чтобы вопрос не прозвучал излишне недоверчиво, но не преуспела.

Внутренний голос немедленно встрял с ироническим замечанием: "О-о, ваше высочество, вам несказанно повезло. Второго такого специалиста по антикварному механическому барахлу, как ваш покорный слуга, в жизни не сыскать. Возрадуйтесь".

Гхм, гхм. Сам себя не похвалишь…

— Немного, ваше высочество. Но дело не в этом. Если завести двигатель, мы смогли бы потягаться с чудищем, но чтобы это сделать, нужно вылезти и работать снаружи.

— Замкнутый круг?

— Да. И порвать его можно только…

— Победив чудовище?

Я вздохнул.

— Знать бы еще, как именно. Задача не для механика, к коим я себя скромно причисляю. Скорее для рыцаря или паладина.

— Вы тоже играли в "Драгон ланс"? Еще обязательно нужен клерик и маг, а пригодился бы и вор, конечно, — вдруг улыбнулась принцесса.

— Ого! Соберем сбалансированную партию, ваше высочество! Игрывали и мы, игрывали… Механика, как класса, не существует, но разумно будет приравнять его к магу. К магу поддержки. Транспортировка там, вспомогательные заклинания, все такое. Это буду я. Паладин, отважный борец с Огромными Вражьими Крабами, у нас есть, — я поклонился Брунгильде.

— Давайте я буду друидом, — предложила Грегорика. — Мне к лицу зеленый цвет.

— Верно, — подхватил я. — Алису назначим воришкой, пусть тырит сокровища. София, естественно, бард, хотя и противоположных нашей партии убеждений, а вот госпожа Госпич… хммм…

— Можно, я буду звездочетом? — робко подняла руку Весна.

— Отлично. Все роли распределены. Итак, как технический маг, я сразу должен вспомнить, что наша славная, пусть и не самая сбалансированная команда, сидит в танке, боевой бронированной машине, предназначенной для поражения противника огнем и гусеницами. Гусеницы по вышеуказанным причинам отпадают…

— А огонь? — вклинилась принцесса. — Вот же пушка. Смотрите, какая большая.

— Тут есть проблема. Посмотрите себе под… э-э-э… под сидением.

Грегорика грациозно провернулась на четверть оборота, убрав гладкие стройные лодыжки, и заглянула под свое командирское сидение. Там обнаружилась вертушка с шестью гнездами для снарядов. К сожалению, совершенно пустыми.

— Осторожнее, о защелки можно поцарапаться… и, хм, порвать чулки. Как видите, беда в том, что танк не укомплектован боекомплектом. Кроме пушки тут должны быть еще четыре штатных пулемета, но, увы, нам не повезло — не осталось ни одного.

— Значит, победить дракона нам не суждено, — огорченно подытожила принцесса. — Если здесь нет снарядов…

— …То они есть в другом месте!.. — торжествующе заявил я, глядя на вскинувшуюся Брунгильду. Естественно, ей в голову пришла та же самая мысль.

— …В другом месте? — принцесса удивленно подняла брови.

— Отважная Брунгильда даже успела вручную запустить таким снарядом в членистоногого мерзавца. Две предыдущие платформы нагружены боеприпасами, и, надо сказать, сейчас там большой-пребольшой беспорядок.

— Я принесу, — решительно заявила телохранительница и привстала.

— Лучше мы сделаем это вдвоем, — остановил я ее. — Вы отвлечете внимание чудища, а я прошмыгну под вагонами. Там все знакомо — ползал уже.

— Справлюсь одна, — насупившись, отрезала телохранительница.

— Во-первых, там могут быть патроны не только для этой пушки, но и для других систем. Хотя и похожие, но гильза длиннее, и в эту камору не влезут, — терпеливо разъяснил я. — Их не различить, если не знаешь. Во-вторых, учтите, даже один патрон — то есть, снаряд с гильзой — весит фунтов двадцать пять. Уворачиваться от клешней с такой штукой под мышкой будет крайне неудобно. Да и вообще, таскать тяжести — мужское дело.

Телохранительница недовольно хмыкнула, но не стала спорить.

— Давайте-ка выясним, что творится снаружи. Как-то подозрительно тихо, — продолжил я. — Так, позвольте-ка… — пробравшись мимо потеснившихся девушек к левой стороне башни, я оперся на колено Брунгильды и картер механизма ручного поворота башни и приник к закрытой толстым пуленепробиваемым стеклом наблюдательной щели. Потребовалось довольно много времени, чтобы сориентироваться в слабых отблесках света со стороны портала. Однако это стоило того. Оказывается, преследователь продемонстрировал недюжинную смекалку: убедившись в бесполезности чисто силовой тактики, перешел к тактике засадной. Последний толчок, судя по всему, происходил от того, что клоп встал на дыбы, опираясь на край платформы и борт танка, и занес правую клешню высоко вверх, держа ее точно над крышей башни, возле люков. Теперь он терпеливо ждал, пока добыча снова попытается выбраться из невкусной бронированной скорлупы. Пучок осторожно шевелящихся ногочелюстей, раздвоенных острыми щипцами, и странных волосяных щеток, обрамляющих ротовое отверстие буквально в паре футов от моего лица — к счастью, за броней и триплексом — заставил меня сглотнуть, давя рвотный рефлекс.

Повернувшись к Брунгильде, я жестом предложил ей взглянуть и заметил:

— Подстерегает. Левая клешня как раз сбоку от дверцы механика. Черт, как грустно, что нет донного люка.

— Люк правой башенки.

— Да, пожалуй, туда ему будет тянуться неудобно. Но этого мало… нужно как-то его отвлечь… Маг-механик должен что-то придумать, — продолжил я, опять перелез через вжавшуюся в спинку сидения Алису и снял со спинки сидения механика один из двух красных баллонов с готической надписью "Огнетушитель тетрахлорный". Потряс, прислушиваясь к обнадеживающему бульканью.

— Если мне опять не изменяет память, то тетрахлор используется не только в огнетушителях и холодильниках, но хорош для выведения пятен и даже, представьте себе, как инсектицид. Брунгильда, попробуйте повертеть ту ручку на погоне башни, только легонько.

Телохранительница, по обыкновению не говоря ни слова, взялась за рукоять механизма поворота башни. Ее плечи напряглись, раздался глухой скрежет, и верхняя часть пространства, в котором мы сидели, немного провернулась вправо относительно стенок боевого отделения. Вместе с башней вращались сидения, и даже пол.

— Отлично. Жаль, ствол пушки коротковат, но сойдет. Давайте действовать так….

Еще несколько минут, сопровождавшиеся непростыми рокировками и переползаниями друг через друга среди угловатого холодного железа, — и все было готово.

Забравшись в левую пулеметную башенку, где, как и во всех остальных гнездах, к сожалению, не было заметно ни следа штатных пулеметов, я выглянул в прицельное отверстие броневого яблока, потом покрутил ручку механизма поворота. Он тоже пошел со скрипом, но башня все же провернулась. Видимо, давным-давно истлевшие техники смазывали механизмы и трущиеся поверхности на совесть.

Плавно развернув башенку влево, я остановил ее точно напротив жвал затаившегося в засаде членистоногого, вставил в гнездо для пулемета сосок огнетушителя и со всей силы дернул за рычаг. Пару секунд ничего не происходило, и мое сердце уже упало, но потом баллон задергался, зашипел и изверг белоснежную струю — точно в пасть чудовищу. Снаружи донесся яростный рык, и танк снова дернулся.

Одновременно Брунгильда, сидевшая на месте наводчика, завертела ручку на колесе горизонтальной наводки. Башня сначала ушла немного вправо, а потом покатилась обратно, набирая инерцию. Короткий ствол орудия все же достал край панциря наполовину взобравшегося на танк членистоногого и набранной от веса всей башни инерцией отбросил его назад. Снаружи громыхнуло, и, раскрыв люки, мы увидели, как панцирный клоп, скрипя и конвульсивно дергая ножками, елозит на спине, неуклюже пытаясь перевернуться обратно. Пышная белая пена булькала между ногочелюстей и разбрызгивалась хлопьями.

— Вперед!

Брунгильда выпрыгнула из верхнего люка, спрыгнула с лобового листа и побежала по краю следующей платформы вперед, к голове состава, стараясь оставаться на виду у чудовища. Я тихо вышмыгнул из люка механика, невидимого с земли, спрыгнул на противоположную сторону путей, и на цыпочках поспешил в обратную сторону, туда, где валялись ящики с боеприпасами.

Что происходило с другой стороны состава, я не видел, но, судя по раскатистому реву, скрипу панциря и топоту, членистоногий гад все же сумел перевернуться и в весьма плохом настроении погнался за Брунгильдой.

Выполнение моей задачи не заняло много времени — добежав до громоздящихся высокой горой снарядных ящиков, я сбросил наполовину оторванную крышку с первого попавшегося, не трудясь расстегивать металлические запоры. Внутри, зажатые между деревянных реек с полуцилиндрическими вырезами, поблескивали старой латунью длинные трехдюймовые снаряды. Интересно, почему в Гардарике, давным-давно принявшей метрическую систему, снаряды так и остались в дюймовом масштабе? Вместо удобной цифры 3 гардариканские военные получили аж трехзначное миллиметровое число — 76,2. Сейчас меня, правда, интересовали не миллиметры и дюймы, а то, что было написано на гильзе. На вооружении стояли несколько разных трехдюймовых пушек и снаряды от одной модели не всегда подходили к другой. Ошибка окажется для нас фатальной. Как же тут разобраться?.. Наверху, первой строчкой стояло УШ-353Д. Наверняка код выстрела — то есть снаряда и гильзы с зарядом вместе.

Внизу — несколько дробных чисел:

4/1СВ — 4/40-Т

6 — 40 — 39

Понятия не имею, что это значит.

Но вот средняя строка — 76–27 — похоже, это как раз то, что меня интересует. Танковая пушка, которой вооружен Т-28, называлась… кажется, КТ-27. Точно! Повезло, это именно те снаряды, которые нужны.

Ухватив две увесистые, смазанные подсохшим солидолом чушки, я тяжело побежал обратно. Пятидесятифунтовая тяжесть гнула к земле, но я старался ступать тише. Рассвирепевший клоп наверняка убежал за Брунгильдой, забыв обо мне. С другой стороны, он уже продемонстрировал весьма приличную смекалку — могу поклясться, что догадался: если впереди мелькает стройная длинноногая фигурка в черном платье с кружевной оторочкой, догнать ее все равно не удастся. Зачем зря тратить силы — это любому клопу понятно. Хотелось бы и мне быть таким же стремительным, ловким и уверенным в себе, как наша прекрасная воительница.

Мысли мои были прерваны самым грубым образом. Донесшийся спереди оглушительный звон и содрогание бетонных стенок тоннеля свидетельствовали, что в нашем безупречном плане что-то пошло не так. Когда за силуэтом танка я увидел медленно встающую на дыбы двухосную платформу, в этом уже не могло быть никаких сомнений.

Сообразительный панцирный гад не стал, как раньше, лазить за Брунгильдой с одной стороны путей на другой, а сделал ход конем — вцепился клешнями и разом перевернул платформу, воспользовавшись тем, что она была нагружена не тяжелыми ящиками, а какой-то колесной повозкой с креплениями, держащими длинную толстую трубу, закрытую с одного конца и снабженную шарниром. Телохранительница, не ожидавшая такой атаки, едва успела спрыгнуть с платформы и вывернуться из-под катящейся с протяжным металлическим громом трубы. Что самое печальное, лежащая на боку поперек тоннеля платформа преградила ей дорогу к спасению, а членистоногий, торжествуя, уже наступал на загнанную в угол добычу, широко расставив клешни. Я похолодел. Казалось, Брунгильде осталось жить всего несколько мгновений, и уже ничто не в силах спасти ее.

Но я недооценил отважную девушку. Мгновенно сориентировавшись, она упала ничком и нырнула в трубу, имевшую в длину футов пятнадцать и диаметр около четырнадцати дюймов — точно по ширине ее плеч и бедер. Секунду спустя клоп хищно сцапал трубу острыми клешнями и попытался перекусить. Завизжала сталь, но труба выдержала. Членистоногий поднял ее повыше и затряс, тщетно пытаясь вытряхнуть упрямицу. Повертел в клешнях, поднес к глазкам, стараясь заглянуть внутрь. Потом с размаху бросил на бетон. Труба с протяжным вибрирующим звоном подпрыгнула и откатилась в сторону. В следующую секунду на нее опять обрушились удары громадных клешней, словно в кузнице.

Не отрывая глаз от картины безжалостного убийства, я, словно во сне, пролетел последние метры, оставшиеся до танка. Время растянулось, точно резина, а я лез, цепляясь за фальшборт, совал через люк длинные скользкие снаряды в руки бледной, как мел, принцессе. Ее губы прыгали, а в глазах плескался ужас.

Рукоять затвора никак не хотела сдвигаться с места, и я рвал ее, пока не понял, что надо нажать на предохранитель от случайных выстрелов. Поршень вышел и повернулся, открыв тускло поблескивающее жерло, которое тут же перекрыло латунное донце гильзы.

Потом перед глазами возникло перекрестье телескопического прицела с заборчиком-шкалой внизу. В окуляре заскользили неясные тени платформ и вагонов, потом стена тоннеля. Нащупав колесо привода вертикального наведения, я с хищной радостью увидел угол панциря, потом открытый торец трубы и половинку клешни, пытающуюся трубу расковырять. Опустив перекрестье еще немного, я со всей силы нажал на педаль правой ногой.

Труд неизвестных гардариканских оружейников не пропал даром — даже спустя пятьдесят лет ударник исправно разбил капсюль и поджег пороховые макаронины. По ушам ударило, точно палкой, танк качнулся на пружинах подвески. Я впился глазом в окуляр и… по коже продрало морозом. Панцирь покрыла сеть мелких трещинок и сколов, несколько членистых лапок торчали разлохмаченным живым мясом… но членистоногий был жив. Свалившись на левый бок и выронив трубу, он задергался, потом снова вскочил на ноги, крутанулся на меня, выставив вперед клешни в оборонительной стойке.

Как такое могло получиться? Двенадцатифунтовый снаряд, вылетевший из ствола со скоростью более тысячи футов в секунду, должен был, если не пробить туловище насквозь, то разворотить панцирь и убить гада. Промахнуться было невозможно, да и враг все же понес некоторый ущерб. Но это был не снаряд, а осколки… точнее, шрапнель.

Так вот в чем дело! Я ведь читал в справочнике, что дистанционные трубки шрапнельных снарядов поставлялись с завода с установкой на картечь, то есть на взрыв снаряда сразу же после вылета из ствола и поражение противника снопом из 260 свинцовых пуль. Так и получилось, потому что я совсем забыл об этом.

— Стоп! — заорал я, оторвавшись от окуляра прицела. Принцесса совершенно самостоятельно открыла затвор — надо же, догадалась, как это делается — и уже выпрямлялась со снарядом в руках. Кашляя от кислого порохового дыма, кольцами ползущего из открытого казенника орудия и коробки гильзоулавливателя, куда свалилась стреляная гильза, я выхватил у Григорики снаряд, зажал между колен и принялся судорожно отвинчивать колпачок. Пальцы скользили и срывались, пот заливал глаза. Освободив, наконец, внутренний конус, я прищурился, разыскивая на шкале литеры Уд — "установка на удар". Вот они! Повернув дистанционное кольцо как надо, я навинтил колпачок обратно и одним толчком дослал патрон в камору. Грегорика мгновенно захлопнула затвор и припала к пулеметной амбразуре, глядя наружу. Куда делось ее обычное спокойствие и необидная, но непробиваемая отстраненность?

Прицел исправлять почти не потребовалось, потому что членистоногий лишь попятился, продолжая озираться — он не мог понять, что произошло. Наверняка, это был первый раз, когда по нему стреляли из пушки.

Ладно, вот тебе и второй.

Новый выстрел вдавил барабанные перепонки, и вот теперь-то трехдюймовая пушка показала, на что способна. Снаряд проломил панцирь прямо под глазными щелями и несильно лопнул внутри, выбросив наружу фонтан кровавой жижи. Клоп подпрыгнул, рухнул на брюхо и несколько раз конвульсивно подтянул членистые ножки. Потом они расслабились, клешни разжались в последний раз… и все утихло. Только из дальнего конца тоннеля вернулось гулкое эхо.

— Скорее!..

Грегорике не нужно было объяснять, что делать — она уже распахнула незапертый люк и выпрыгнула наружу, взмахнув располосованным подолом платья. Я последовал за ней через круглый люк наводчика, стараясь покрепче сжимать зубы — просто чтобы бешено колотящееся сердце не выскочило наружу.

Не помню, как прыгал с высокого танка и с платформы. Но мы пролетели двадцать ярдов за пару секунд. Обежав все еще фонтанирующий кровью труп членистоногого, я упал на колени у тяжелой трубы, откатившейся далеко в сторону. При ближайшем рассмотрении это оказался ствол крупнокалиберного орудия или, скорее, миномета, судя по отсутствию нарезов и тонкости стенок.

— Хильда! Хильда, ты жива?! — отчаянно закричала Грегорика в черное жерло.

Ответа не было.

— Неужели… Хильда, ответь мне, Хильда!!!

— Дайте я.

Отодвинув ее в сторону, я вытянул вперед руки и полез в орудийный ствол. Голова прошла нормально, но плечи сжало так, что нельзя было вздохнуть. Поняв, что дальше не пропихнуться, я изо всех вытянул руки в темноту. Но даже кончики пальцев не смогли нащупать ничего, кроме гладкой пушечной стали. Пришлось попятиться и вылезти обратно.

— Не выходит. Попробуйте вы.

Принцесса кивнула — губы были решительно сжаты, но из зеленых глаз брызнули слезы — и нырнула в дуло. У нее дело пошло гораздо лучше. Грегорика была на дюйм меньше ростом, чем Брунгильда, и их фигуры были очень похожи. Ну, разве что бюст принцессы чуть-чуть выразительнее. Да и талия, переходившая в амфорные изгибы, оказавшиеся у меня прямо перед глазами, потоньше. Я понял, почему не преуспел — Грегорика вошла в ствол плотно, как пробка в бутылку. И как только она еще умудряется ползти?

Нарочно отвлекая себя посторонними мыслями, я ждал, страшась того, что откроется в следующее мгновение. Наконец, когда снаружи остались только колени, принцесса на пару секунд замерла. Потом энергично задергала ногами, вытянув в струнку босую ступню. Я снова схватил ее за щиколотки и осторожно потянул. Ей богу, звук был почти как от откупоренной бутылки.

Когда я целиком вытащил Грегорику, тянувшую наружу телохранительницу, она мотнула головой, отбросив с лица растрепавшиеся волосы, и простонала:

— Боже мой, она не двигается… неужели!?..

Перехватив щиколотки Брунгильды, мы выдернули ее наружу. Телохранительница была бледна, из носа и изо рта сочилась кровь, а глаза были зажмурены, словно с усилием. Но на запястье билась жилка, а высокая грудь под моей ладонью опустилась, приподнялась, снова опустилась…

— Жива. Она дышит, ваше высочество.

— Какое… какое счастье…

Грегорика уложила голову телохранительницы себе на колени, осторожно отерла платком кровь на губах телохранительницы.

— А это не…

— Нет, наверное, она прикусила губу, когда ствол летал туда-сюда. Это нестрашно. Но… — я помедлил.

— Не поймите превратно, но придется, что называется, распустить руки, — продолжил я, и, не дожидаясь ответа, начал быстро и деловито ощупывать тело Брунгильды на предмет переломов, судорожно пытаясь вызвать из памяти преподанную нам на курсах первой помощи последовательность, которой следовало руководствоваться. Нет, я не собирался давать волю воображению, но на лбу как-то сама собой выступила легкая испарина, когда ладони заскользили по длинным ногам.

— Вернее всего было бы ожидать трещин или переломов конечностей, ребер или позвоночника. Таковых, кажется… кажется, переломов все-таки нет. Хотя за отсутствие трещин я бы не поручился. Ссадины на коленях, локтях и бедрах. Синяки, и, естественно, сотрясение. Легкое, надеюсь.

Внутренний голос, естественно, не дремал:

"Ого, да наша воительница может запросто взять приз на любом конкурсе красоты. И заметь, какая гладкая кожа. Определение "нежная", пожалуй, тут не подойдет, зато эластичность на самом высшем уровне. А какие упругие мышцы! Тренированные, но не перекачанные, и не жесткие, как можно было бы ожидать…"

"Чего ты там можешь ожидать, охальник?!" — не выдержав, возмутился я.

"Как чего? Нельзя недооценивать мир осязания. Глаза, слух, обоняние — все это отлично, но ведь и тактильные ощущения — важнейший элемент непринужденного межличностного общения. В конце концов, даже разговаривая с собеседником-мужчиной, многие берут его под ручку и прогуливаются, прогуливаются. Что же говорить про общение с дамами? Глаза могут обмануть, а вот если пощупать, как следует…"

"Заткнись лучше. Неужели мое второе "я" только об этом и думает?"

"Будь уверен, дружок. Только об этом. Ладно, молчу, молчу…"

Брунгильда судорожно, со всхлипом втянула воздух и открыла глаза. Напряглась и попыталась сесть, но принцесса удержала ее. Поняв, кто это, телохранительница разжала стиснутые кулаки, но повернула голову, напряженно озираясь, и выдавила:

— Г-где… где?..

— Ш-ш-ш. Все хорошо.

— Куда?..

— Чудовище уничтожено. Отдохни, Хильда, ты заслужила. Ты отвлекла его, а господин Немирович нашел снаряды и… Все уже позади. Но, если бы не твоя отвага!..

— И везение, — добавил я. — Очень ценю вашу самоотверженность — в конце концов, ей и я обязан жизнью — но вам все же надо быть осторожнее, Брунгильда. В другой раз не взваливайте на себя всю ношу. Достаточно было дразнить гада издалека, не бросаясь ему прямо в клешни. Даже если бы он отвлекся на меня, я сумел бы поиграть с ним в прятки под платформами. Не нужно было так рисковать.

Она угрюмо взглянула на меня и прохрипела:

— Я не была… уверена.

— Вы спаслись поистине чудом, Брунгильда. Возблагодарим темный нордический гений гардариканцев и их пресловутую любовь к крупнокалиберным стреляющим устройствам — ведь случись такое в Либерии, вы бы не нашли миномета калибром крупнее восьми дюймов. Здесь же, пожалуйста, смотрите, какое жерло. И того едва хватило. Будь вы чуть менее стройной — пиши пропало. Меня, к примеру, не достало даже, чтобы дотянуться и вытащить, хотя ограничением габарита послужили не бедра, как у вас, а плечи. Пришлось принцессе вытягиваться в струнку, опять же отдаю должное ее великолепной фигуре… хм, интересно. Никогда раньше не думал, что девушек можно ранжировать по калибру…

Охваченный новой мыслью, я прошелся вокруг спасительного ствола. Минометного, без сомнения, поскольку нарезы внутри отсутствовали, а казенник действительно оказался глухим, без затвора, как у мортиры или гаубицы, и без крана стравливания газов, наличия которого можно было ожидать от динамореактивного орудия. Раньше, перед тем, как чудовище опрокинуло платформу, ствол покоился на транспортной повозке, а вот лафета, который мог бы пролить свет на этот интересный вопрос, поблизости не наблюдалось. Вернее всего, тот находился на следующей платформе.

— Итак, Брунгильда и ее высочество попадают в менее чем четырнадцатидюймовый калибр, вот здесь указано на казеннике — 350 миллиметров. Отличный результат! Причем попадают плотно, практически без зазора, как подтверждают визуальные наблюдения…

— Ну, хамло! Да как ты смеешь!..

Так, на сцене появилась Алиса и сразу за свое. За ее спиной опасливо пробиралась мимо трупа панцирного гада очкастая отличница.

— Отставить мракобесие и пренебрежение к науке. Только точные измерения и пытливый взгляд ученого дают возможность изучить окружающий мир. Все познается в сравнении! Анализ, критическая оценка, скрупулезный сбор данных — вот кредо молодого ученого. Относительно всего, в том числе сравнительной ширины поп. К примеру, твою тощую задницу можно было бы пропихнуть и в классический морской калибр — двенадцать дюймов, то есть 305, а еще точнее 304,8 миллиметра. Не без труда, но если тебя смазать пушечным салом… Обратите внимание, кстати, с гладкоствольной артсистемой проще, иначе пришлось бы еще и ввинчиваться в нарезы, на боках остались бы следы. Гм, госпожа Госпич, сразу можно сказать, имеет калибр посолиднее — не меньше пятнадцати дюймов. Что касается маэстрины инсургентки…

Хлоп.

Хорошо, что она утопила туфли с острой набойкой на каблуке, а подзатыльников я уже давно не боюсь.

— Перестань издеваться! — яростно завопила Алиса. — Всех уже в краску вогнал, паразит!

Неужели? Оглядевшись, я действительно различил румянец на лице принцессы и — удивительно — ее отважной телохранительницы. Отличница с озадаченным выражением приложила руки к бедрам, потом подняла и остановила напротив очков, пытаясь оценить результат измерения.

— А что тут такого? Это важный вопрос… ну, ладно, ладно, не буду. Но можно же немножко порадоваться победе? Да и снять, так сказать, напряжение?

— Другим способом, другим!.. Я всегда знала, что у тебя одно только на уме, с детского сада!.. То ты принцип действия клизмы пытался проверить на мне, экспериментатор сопливый, то взвешивал безменом, засунув в авоську, от которой я вся была в рубцах…

— Но ведь мы и в самом деле спасены! — прервала ее принцесса. — И неожиданные, не скрою, военные знания господина Немировича нам очень и очень помогли. Когда первый выстрел не убил чудовище, впору было впасть в отчаяние, но ведь он сразу понял, как исправить, не правда ли? Это извиняет даже фривольные высказывания про ширину… про калибры.

— Огромная честь для меня, ваше высочество.

— Только не злоупотребляйте моей добротой.

— Ни в коем случае.

— Ага, так мы и поверили, — язвительно заметила Алиса. — Ваше высочество, это абсолютно беспринципный, зловредный и мстительный тип. Поворачиваться к нему спиной нельзя ни в коем случае…

— К-какая мерзость… — донеслось сзади. Дрожащий голос Весны был полон такого отвращения, такого безмерного удивления перед несовершенством этого грешного мира, что я съежился, остро прочувствовав свою гнусность и ничтожность.

— Кто мог сделать такое?!..

Не понял. Кто мог прикончить гада, полдня гонявшегося за нами с топотом и улюлюканьем? Ну, я сделал это и, честно говоря, не испытывал никаких угрызений совести. В своем ли уме госпожа Госпич, если вдруг начинает лить слезы над якобы невинно убиенной зверюшкой?

— Вот пакость! И в самом деле!.. — воскликнула Алиса, подойдя к ней и рассматривая поверхность панциря. — Все намного хуже, чем я думала.

Удивительное дело. Алиса раньше не была замечена в сочувствии к зверькам, которые не покрыты мягкой шерсткой или несимпатичны каким-либо иным образом. Может быть, стресс что-то натворил с ее извилинами, и теперь громадные панцирные клопы, при виде которых всякая уважающая себя девушка визжит и падает в обморок, приравнены к пушистым и милым зайкам, обижать которых категорически запрещено?.. Какая-то в державе датской гниль, вот что я вам скажу. Впрочем, что удивляться, такие приключения вполне могут на любую психику повлиять… м-м-м… неблаготворно.

Весна тем временем повернула к нам искаженное искренней болью лицо. Пораженно всхлипнула и указала куда-то вниз, на нижнюю часть угловатого скоса роговой брони громоздящегося, подобно подбитому танку, панциря чудовищного клопа.

— Представляете… представляете, это чудовище — дело рук человеческих. Каким же извращенным умом нужно обладать, чтобы натравить подобное на других людей?

Вот те раз. Выходит, я ошибся, и отличница таки не свихнулась?

К счастью, Алиса тоже мигом развеяла подозрения в ненормальности.

— На него и так тошно глядеть, так еще, получается, он не сам вывелся, а из пробирки, как у доктора Франкенштейна.

— Из пробирки? С чего ты взяла?

— А вот смотри.

Ее палец указал на поверхность панциря, покрытую каким-то узором. Нет, черт подери, не узором, а длинным девятизначным номером, образованным четким и выпуклым роговым рельефом.

003 754 092

— Вот это номер, — присвистнул я. — Простите за каламбур-с.

— И что бы он мог значить?

— То, что подозрения ее высочества верны. Это не простые насекомые или членистоногие. По всей видимости, они выведены человеком. Мне, кстати, тоже показалась странной форма панциря. В общем, он по конструкции совпадает с панцирем мечехвоста, но вот эти граненые скосы, подвижные щитки… все до невозможности напоминает танковый дизайн.

— Вы хотите сказать, нечто вроде биологического оружия? — подала голос принцесса, которая внимательно прислушивалась к разговору, все еще сидя с головой Брунгильды на коленях.

— Незапланированная мутация едва ли подарила бы им такой четкий и многозначительный номер. Это было сделано намеренно. И, вероятнее всего, до Науфрагума.

— Почему вы так думаете? — быстро спросила принцесса.

— Если это панцирное чудище — творение человеческих рук, то представьте, сколько работы потребовалось в него вложить. Некто работал с самим живым естеством, формируя его заново — практически на уровне магии. По аналогии с конструкторскими бюро, занимающимися механикой, можно представить себе, сколько усилий, времени и средств это потребовало. Бородатый отшельник, сидящий в освещенной факелами пещере посреди опустошенного материка, на такое не способен, будь то хоть трижды гений.

— Скорее всего… вы правы, — с небольшой запинкой ответила принцесса. — Да, вы наверняка правы. От ученых безумцев, создавших машину, вызвавшую Науфрагум, можно ожидать чего угодно. Возможно, Гардарика обогнала всех и в области биологического оружия. Какое счастье, что они не смогли применить его в надвигавшейся войне, как намеревались.

— Вот с последним тезисом позвольте не согласиться, ваше высочество, — покачал я головой.

— Отчего же?

— Мы угостили гада шрапнелью практически в упор. На земле нет ни одного животного, которое пережило бы такой залп. Даже динозавры — ужасные ящеры — которых откапывал Линней, мигом откинули бы копыта. Его же роговой, хитиновый или уж не знаю, из чего, панцирь достаточно прочен, чтобы выдержать такое. Но шрапнельная пуля по мощности уступает даже винтовочной, не говоря уже о снарядах. Получается, панцирь защитит только от непродолжительного и не массированного обстрела. Даже если представить себе армию из тысяч подобных живых танков, ей не выстоять против регулярной армии времен мировой войны, вооруженной винтовками, пулеметами и пушками. Простой трехдюймовый снаряд, как видим, решил все проблемы. А ведь нельзя забывать о том, что панцирных гадов нужно вырастить, перевезти, натравить на врага. Их нужно кормить, в конце концов, и вряд ли они кушают травку, судя по хищным повадкам. На что тогда могли рассчитывать их создатели? Сомневаюсь, что это было именно оружие, направленное на борьбу с враждебными странами.

— А действительно, что они едят? — задумалась Алиса. — Вряд ли им каждый день на голову падают вкусные упитанные либерийцы, вроде нас. Может быть, охотятся? Тут же в лесу всякие олени, наверное, живут. Лоси, косули, кто там еще?

— Представляешь, сколько такому монстру нужно мяса? Фунтов триста в день, не меньше. Чтобы одного такого прокормить, потребуются стада антилоп, как в Гондване, а помнишь, сколько мы видели личинок?

— Может, друг друга жрут?.. Нет, тогда на что они сдались? Не понимаю, — почесала в затылке Алиса, и вдруг встрепенулась. — Э-э-э, погоди, так тут еще могут быть?..

— А как ты думала? Нет, все-таки женские методы мышления для меня непостижимы.

— Стой, что ты опять несешь?! Лучше скажи, снарядов-то было всего два?

— Два. И оба мы выстрелили.

— Так надо скорее еще притащить, дурак!!! Пошли, быстро!

— От подмоги не откажусь. Смотри только, не надорвись, — заметил я и направился к платформам с разваленными штабелями ящиков. Алиса и Весна двинулись следом, опасливо озираясь. Я ухватил за боковую ручку раскрытый уже ящик, где осталось четыре шрапнельных снаряда, и с натугой поволок по полу к танку.

— Берите из следующего по одному снаряду, да не роняйте, — велел я помощницам.

Глава пятая

В пустошах

Минут через пятнадцать наш боекомплект возрос до тридцати шести снарядов, которые девушки подали мне через дверцу механика водителя. Распиханные по стойкам под сидениями и гнездам на бортах боевого отделения, они сразу существенно уменьшили обитаемое пространство внутри танка. Мечущуюся и стонущую в бреду Софию мы осторожно вытащили наружу и уложили рядом с платформой, на скатанном брезенте, который нашелся на корме танка.

— Сильный жар, — пробормотала Алиса, пробуя ее лоб. — Кажется, это серьезно. Думаешь, простудилась в холодной воде?

— Увы, все еще хуже. Слышишь кашель и хрип в груди? Она хватанула легкими воды, когда мы сверзились в озеро, и теперь начинается что-то вроде нарушения газообмена или воспаления, точно не помню.

— …Воспаление легких? Но это же очень плохо, так? От него и умереть можно! — тревожно сверкнула глазами Алиса.

— Еще бы. Нужны антибиотики, а еще хорошо бы… — я задумался, потом поднялся с колен и отряхнул брюки. — …Так, возьму-ка я фонарик и пойду, пошарю в кладовке.

Тесный тамбур на выходе с ведущей из подземелий ГЭС лестницы, через который мы так быстро пробежали, стремясь к свету и свободе, хранил в себе неисчислимые и драгоценные для любого Робинзона богатства. Я вернулся, обсыпанный крупными хлопьями пыли, чихая и обливаясь слезами, но волоча за собой тележку с выкрашенным в голубой цвет длинным баллоном. Поставив его рядом с ложем инсургентки, я повозился с редуктором, устанавливая его на минимальную подачу, вставил шланг в маску противопылевого респиратора с проткнутым фильтром, подышал оттуда для проверки, кивнул и осторожно надел ее на лицо Софии.

— Импровизация, конечно, но лучше кислородной терапии ничего не найти. Всех нахлебавшихся водолазов так потчуют.

— И откуда ты только все это знаешь, Золтик? Не был бы таким грубияном, я б тебя похвалила, и даже умницей назвала, — прокомментировала Алиса, и обычное ехидство в ее голосе смешалось с легким уважением.

— А кто, по-твоему, участвовал в эпохальной археологической экспедиции на затонувший во втором рейсе "Мейфлауэр"? Внутрь, под палубу забраться папашка не дал, ясное дело, но за штурвал на верхней палубе я подержался. Знаешь, сколько водолазных лекций пришлось ради этого выслушать? Декомпрессия, азотный наркоз, кислородные отравления, первая помощь — ты бы, радость моя, через полчаса померла от скуки. Падай, короче, ниц пред моим величием.

— Слушай, я даже упаду, — неожиданно заявила она, немедленно выполнив земной поклон. — О-о-о, великий Золтик, не обойди благоволением ничтожную рабу твою, снизойди и осчастливь… чем-нибудь полезным. Потом придумаю, чем.

— Ладно, восстань, дочь моя. Давай, я осчастливлю тебя заданием.

— Это каким?

— Притащи еще ящиков. Запалим костер, а то прохладно здесь. Да и кушать хочется. Снаряды вынуть, а ящики — сюда.

— Кушать?! Ты что, нашел что-то съестное? Где?!

— Хо-хо. Так тебе и скажи.

— Ну-у-у, не томи, колись скорее!!! — запищала она, теребя мой рукав.

— Сначала дрова.

— Вот зануда! — топнула Алиса, но все же направилась к платформам с боеприпасами. Весна дисциплинированно последовала за ней.

— Смотрите, не швыряйте снаряды об пол, аккуратнее! — крикнул я им вдогонку, залез на платформу и снял с крепления над гусеничной полкой висящий там топор. Несколько пустых снарядных ящиков в моем распоряжении уже имелись, и, разбив их на доски, я принялся быстро щепать пересохшее дерево на растопку.

— Вы нашли зажигалку? — поинтересовалась Грегорика, которая тоже не теряла времени даром: вытащив закрепленную в нише башни аптечку, продезинфицировала и перевязала ободранные локти и колени Брунгильды. Та порывалась что-то делать, хотя ее ощутимо шатало, но под давлением принцессы все же неохотно прилегла на брезент рядом с Софией и закрыла глаза, обведенные синяками. Сотрясение явно давало себя знать.

Закончив с растопкой, я поднял глаза на Грегорику.

— Нет, ваше высочество. Но теперь это не проблема.

— Вы собираетесь снова поджечь порох? Но в фонаре осталась всего одна лампочка, а совсем без света здесь, в тоннеле…

— Лампочки не потребуются, — прервал я, копаясь в сумке с инструментами, прихваченной у несчастного электромонтера.

— Как же тогда?.. А-а, думаете высечь искру железом! — с интересом предположила она.

— Тоже нет. Искрой можно поджечь разве что трут. Зато вот так, смотрите…

Вытащив пассатижи, я зажал в них небольшой гвоздь от ящика, взял оттуда же молоток и присел рядом с рельсами. Уложив гвоздь на рельс, покрутил в воздухе молотком и принялся часто и сильно стучать им по гвоздю.

Легкий молоток мелькал так, что расплывался в воздухе, частый звон бился в уши, один отзвук не успевал сменить другой. Прошла пара минут, и гвоздь, уже слегка расплющившийся, вдруг засветился красноватым оттенком. Механическая энергия перешла в тепло, раскалив сталь, и сунутый в сухие щепки гвоздь мигом заставил их затрещать и заняться живым огнем. Я отер пот со лба, бросил молоток и сжал-разжал закостеневшие пальцы.

Принцесса захлопала в ладоши.

— Удивительно! Никогда не слышала о таком!

Ее искреннее восхищение заставило меня покраснеть.

— Да ничего особенного, многие кузнецы умеют разжигать горн гвоздем. В общем-то, это даже не полезный навык, а так, трюк на публику.

— Но где вы ему научились?

— Однажды пришлось почти две недели просидеть в кузнице. Правда, это было давно, три года назад назад.

— Когда вам было шестнадцать? Но ведь вы… из дворянской семьи. Как так могло получиться?

— Мой отец — геолог, служит в Императорской горной комиссии, но сейчас в основном занимается археологией. Начал таскать меня в экспедиции лет с пяти, когда разошелся с матерью. Она была слаба здоровьем, сидеть со мной не могла… и не очень хотела. Вот так и получилось. Я много чего повидал, о чем не жалею, конечно. А тогда… я простудился, и отец оставил меня в лагере партии, разбитом на уединенной таежной заимке. Там была кузница, кузнец — добрый бородатый дядька… и его племянница. Дождь лил беспрерывно две недели, делать было нечего… ну, почти. В общем, за это время я стал заправским подмастерьем. Если вам потребуется наделать гвоздей и подков, починить кирку или закалить новые зубила, смело обращайтесь, ваше высочество.

— Обязательно, — улыбнулась она. — Теперь даже жаль, что мое собственное детство было слишком рафинированным. Выбор вещей, которым я могла научиться, был намного уже.

— Учиться никогда не поздно, не переживайте.

— Наверное… наверное, да.

— Вот сейчас мы вместе поучимся занятному ремеслу кулинара.

— Кулинара? Но какой может быть кулинар без продуктов? Это ведь не дома, где можно позвонить поставщику и заказать. Кто же их тут доставит?

— Наш с вами меткий выстрел, ваше высочество.

— Выстрел? Постойте, вы же не имеете в виду?..

Расширив глаза, она начала поворачиваться туда же, куда смотрел я.

— А что? Крабы, которых нам в полярной экспедиции приносили инуиты, на вкус были отменными. Кто сказал, что это насекомое? Запишем нашего гада в царство членистоногих и воздадим ему должное. Как вы на это смотрите?

Судя по легкому зеленоватому оттенку ее лица, принцесса не разделяла такого вольного подхода к биологической классификации.

— Я… я… не знаю, как смотрю. Вы дозволите определиться с отношением чуть позже?

— Безусловно. Да, сейчас смотреть необязательною. Чтобы не потерять аппетит.

Она сглотнула и послушно отвернулась. Я же, подняв топор, обошел танк и направился к поверженному противнику.

В самом деле, чего тут стесняться? Краб как краб, эка невидаль.

Чтобы отделить одну из членистых ножек, пришлось поработать топором минут пять — панцирь оказался крепким. Тем не менее, я не собирался сдаваться. Наконец, утерев трудовой пот и кровавые брызги, я поднял вырубленный кусок толщиной в мою собственную ногу. С торцов толстой роговой трубы выглядывало плотное розовое мясо, действительно напоминающее крабовое. Хорошо, потому, что я действительно опасался найти внутри какую-нибудь черную насекомью дрянь. Хотя, с другой стороны, едят же сушеных кузнечиков? Акрид? Со вчерашнего обеда во рту маковой росинки не было, и живот подтянуло к позвоночнику — так стоит ли привередничать и воротить нос?

Решившись, я направился к костру. Доски прогорали быстро, но для того, чтобы получить достаточную кучу углей, их было маловато. Надо бы помочь девчонкам. Но сначала — добыть воды. Красное ведро с пожарного щита из той же волшебной кладовки оказалось как нельзя более кстати, и я быстро зашагал к выходу из тоннеля.

Сощурившись от яркого солнечного света, я осмотрелся. Тоннель, как легко можно было предположить по доносящемуся от портала гулу, выходил на высокий железнодорожный мост, пересекавший ущелье в полумиле ниже плотины гидроэлектростанции. Рельсовый путь уходил на другую сторону через пробитую в красном граните береговых утесов выемку, густо заросшую торчащей между шпал малиной и бузиной. На громадном быке, сложенном из гранитных блоков, обнаружилась уходящая вниз цепочка скоб, огражденных трубой из металлических прутьев. Не могу сказать, что лазанье на высоте входит в мои любимые занятия, но пробираться вниз через темные затхлые потерны и тоннель, завешанный слизистыми коконами, было бы еще неприятнее. С другой стороны, спускаться по скобам, с ведром в руках, а потом лезть ярдов пятьдесят обратно — самый последний вариант, к которому я прибегнул бы. К счастью, проблема решилась проще. Перейдя мост, я буквально через пару десятков шагов нашел стекающий по покрытой густым мхом выщербленной гранитной стенке прозрачный ручеек.

Полчаса спустя, потирая все еще красное ухо, я ворошил угли, нагребая жар на запекающееся прямо в панцире мясо. Божественный аромат, разносящийся по всему тоннелю, лучше любых аргументов убедил всех собравшихся вокруг костра в моей правоте. Алиса, немного виновато поглядывая на ухо, продолжала:

— …Он же и сам нас хотел съесть, правда? Так что это просто восстановление справедливости.

— Конечно. Ешь, или тебя съедят. Раз не получилось, не обессудь.

— И, вообще, креветок же мы едим?

— Едим.

— Крабовые ножки тоже в салат кладут. Значит, и крабов едим.

— Едим. И еще раков — с пивом.

— Ну тебя, Золтик! Помню я, какой ты возвращаешься после пива. Ракообразный весь такой. Со шнурками на штиблетах справился только, когда ножницы нашел.

— Вот какая у тебя злая память, оказывается. Говорят, излишний холестерин на нее вредно влияет. Не стоит, наверное, тебе большую порцию отрезать.

— Ага, правда глаза колет! Шантажируй, шантажируй, свободное слово не задушишь.

— Ты мне скажи потом, в какую газету пойдешь работать, чтобы заранее редакцию спалить… о-о, протыкается хорошо. Ну, то, что горелое, то не сырое. Сочтем кулинарную процедуру завершенной.

Выкаченное из углей толстое обугленное полено с хрустом лопнуло вдоль от удара обухом, и открыло сочное, испускающее пар мясо. Еще раз вытерев о рукав складной нож, найденный среди инструментов в подсобке, я принялся нарезать… м-м-м — окорочок? — на толстые ломти, выкладывая на досточки от разбитого снарядного ящика, послужившие вместо тарелок.

— Но он точно не ядовитый? — глотая слюнки, уточнила Алена.

— Давай проверим. Хотя это не показатель: ядовитая зверушка вроде тебя сама кого хочешь отравит.

— Ну тебя. Давайте тогда по маленькому кусочку… м-м-м… мням.

— …И вправду, мням… вылитый крабовый салат.

— Запах немного другой… и вкус… мням.

— Так извини — ни соли, ни перцу.

— Резиновый немного.

— Как креветки, чего ты хочешь?

— Отрежь еще.

— На, держи. Только не переусердствуй. А то вырастут у тебя, к примеру, клешни.

— Не боюсь. Пойду, открою модный парикмахерский салон. И тебе буду во сне являться и клацать — а то ведь тебя туда можно загнать, только когда косы начинают заплетаться.

— Ужас. Лучше не являйся.

— Вот такой ты злосердечный, значит, да? Не ценишь единственную добрую душу, что о тебе заботится и велит идти стричься.

Должное запеченной крабовой ножке воздали все, исключая Софию. Она снова пришла в себя, но оказалась так слаба, что не могла пошевелить и пальцем. Алиса и Грегорика с трудом, поддерживая голову, заставили ее выпить пару чашек (изготовленных из старых консервных банок) горячего бульона из того же мяса. Брунгильда, которая морщилась от головной боли — хотя и старалась это скрыть — не капризничала, а съела все и попросила добавки. Видимо, даже жестокое сотрясение не смогло вывести ее из строя.

Тепло костра и приятная тяжесть в желудке манили прилечь и подремать, но я жестоко задушил это желание. Перед глазами вновь и вновь вставала картина бесчисленных полупрозрачных сталактитов, полных отвратительных зародышей. Кто знает, когда пожалует следующий панцирный гость? Терять время сейчас мы позволить себе не могли. Поэтому я оставил девушек сонно клевать носами у костра, а сам полез на танк. Предстояла большая работа.

Пытаться завести танк, простоявший полвека — почти сумасшествие, которое могло оправдать только наше отчаянное положение. Чтобы выбраться из глуши, в которую нас забросило крушение "Олимпика", требовалось добраться, по крайней мере, до западного побережья материка, где могли быть какие-то научные или военные посты Либерии. Ведь следят же там за обстановкой на безлюдном материке, в конце концов? Но это означало бесконечные мили — сотни, складывающиеся в тысячи. Пройти их пешком — просто нереально. Стоит нам встретить еще одного панцирного гада, и путешествие закончится в его желудке быстро и бесславно. В принципе, можно было бы попытаться сплавиться по реке, но вот беда — мы находились в центре материка, и все реки этого бассейна текли совсем не на запад, а на север, во внутреннее море. Развитая сеть железных дорог Гардарики, конечно, могла помочь, если найти что-то вроде дрезины, как поступил в свое время император Траян. Но я помнил, что уже непосредственно после катастрофы пути оказались в сотнях мест загромождены остановившимися и сошедшими с рельс поездами, а теперь к ним наверняка прибавились рухнувшие мосты и столбы, засыпавшие пути оползни, подмытые и перекосившиеся рельсы и тысяча других препятствий. Транспортное средство на колесах или гусеницах могло их избежать, а танк в этом плане попросту идеален — у него отличная проходимость, а броня и пушка позволят чувствовать себя в полной безопасности, какие бы чудовища-мутанты не встретились… но только при условии, что удастся стронуть его с места.

Показания манометров воздушных баллонов давали основания надеяться, что система воздушного пуска двигателя заряжена, и струя сжатого пятьдесят лет назад воздуха способна прокрутить коленвал и завести двигатель без участия электрического стартера. Но для этого необходимо было убедиться в том, что топливо исправно поступает к форсункам в цилиндрах. Вопрос: что стало с соляркой за прошедшие полвека? Страшно представить, как забили фильтры и детали топливного насоса выпавшие в осадок загустевшие смолы и прочие тяжелые фракции. А главное, найдется ли солярка где-то поблизости? Цистерны в конце состава давали основания надеяться, хотя поручиться было нельзя. С этого и стоит начать — иначе все будет впустую.

Посвечивая фонариком, я вернулся к хвостовым цистернам. Из наспех открученного Брунгильдой сливного крана капала вязкая черная жидкость. Мазут. Жаль, что танк — не паровоз. Во второй цистерне было то же самое. Мало того, жидкая струйка, брызнувшая из отвинченного крана вместо мощной струи, показала, какую проблему представляют многолетние отложения смолы и прочей дряни на дне цистерны.

Мне пришлось вернуться и отшагать не менее двухсот ярдов в сторону головы состава, чтобы миновать платформы с боеприпасами и военной техникой. На них возвышались несколько тракторов и грузовиков, зачехленные крупнокалиберные гаубицы и множество ящиков с боеприпасами. Дальше снова вклинились с полдюжины цистерн, и на этот раз то, что требовалось, нашлось. Тяжелая и мутная маслянистая жидкость, хлынувшая на шпалы, знакомо пахла соляровым маслом, но ее состав, который я изучил, подставив найденное в кузове артиллерийского тягача ведро, вызывал уныние. В порыжевшем дизельном топливе кружились хлопья ржавчины и черного смолистого осадка. Стоит залить его в баки, и нежная топливная аппаратура с микроскопическими дырочками форсунок не выдержит надругательства и моментально забьется. Однако отчаиваться было все же рановато. Я забрался по лесенке, ведущей вверх по округлому боку цистерны, отвинтил запоры и с трудом оторвал прилипшую крышку верхнего люка. Зашипело, и из гулкого нутра цистерны пошли топливные пары — то есть, скорее, легкие углеводороды, покинувшие свое место в химическом строю. Ай-яй-яй. Но в целом все не так плохо, цистерна, выходит, была закрыта герметично, и если черпануть сверху…

Заброшенное на отрезке электрического кабеля ведро вернулось с гораздо более симпатичным содержимым — все примеси, ржавчина, вода и смолы опустились на дно, а наверху осталось чистое горючее. Насколько оно потеряло волшебное цетановое число, о котором нам рассказывали на лекции по углеводородным топливам? Увы, без лабораторного оборудования определить не представлялось возможным. Единственное, что можно сделать — проверить на практике.

Итак, топливо есть, и теоретическая возможность запустить дизель появилась. Но сначала нужно слить старое топливо, заменить фильтры и, наверное, прочистить топливный насос, проверить масло, что-то придумать с аккумуляторами, и еще множество других вещей. Вернувшись к танку и пошарив в кормовой нише, я нашел несколько толстых томиков руководств службы, справочников и баллистических таблиц. Отобрав то, что относилась к двигателю, пусковой системе и ходовой части, я вылез на крышу моторного отсека, с натугой поднял решетку и принялся разбираться в моторном хозяйстве.

Пришлось изрядно повозиться. Конечно, если бы я не слушал спецкурсы по двигателям внутреннего сгорания и отлынивал, как большинство однокурсников, от непопулярной практики в гараже колледжа, механические хитросплетения заставили бы голову пойти кругом. Удивительно, но те слабосильные моторы, с которыми я имел дело в гараже, выглядели куда как менее современными и технически совершенными, чем этот быстроходный двенадцатицилиндровый красавец-дизель в алюминиевом картере. Невозможно поверить, что ему стукнуло не менее шестидесяти лет. Впрочем, если подумать… фордовские моторы, и ныне приводящие в действие гражданские автобусы и грузовички, тоже стоят на производстве давным-давно, как бы и не с первого послевоенного десятилетия. Мда, более яркого примера технической стагнации нашего благополучнейшего во всех прочих отношениях либерийского общества найти трудно. В точности, как говаривал седобородый и красноносый профессор Купер, один из последних энтузиастов истории техники в Йеле: "Наши предки перешли от паровых машин к двигателям внутреннего сгорания за тридцать лет. Сколько времени потребуется на переход к следующему поколению движителей? Глядя на подрастающие кадры, я вообще сомневаюсь, что это произойдет". Говорили, что в будущем году он собирается увольняться — что же будет с техническим факультетом?

Но пора было вернуться к делу. Внимательный осмотр показал, что, с одной стороны, нам повезло: судя по всему, стоящий на платформе танк, был достаточно новым и почти не имел следов эксплуатации. В радиаторе оказался антифриз, с которым время ничего особенного сделать не могло; в двигателе — моторное масло, которое, конечно, выглядело не очень хорошо. Проблема была с громоздкими коробками аккумуляторов — внутри остались только насмерть окислившиеся кассеты, и их требовалось менять. Окажутся ли под рукой все эти многочисленные фильтры, масла и жидкости?

На платформе с танком и внутри ничего подобного не наблюдалось, но, вдохновленный предыдущей удачей, я торопливо зашагал вдоль состава, освещая начинающим тускнеть фонарем закрепленные на платформах грузовики. Сначала попалась платформа с лафетом того самого крупнокалиберного миномета, ствол которого спас жизнь Брунгильде, потом могучий артиллерийский тягач на танковом шасси, потом пара фургонов с артиллерийским имуществом. Какова была моя радость, когда следующими оказались несколько угловатых трехосных грузовиков с фанерными закрытыми кузовами, на бортах которых значилось ПАРМ — "Передвижная авторемонтная мастерская". В принципе, было понятно, что они здесь неспроста, но пришлось немного порыться, чтобы убедиться в том, что все необходимые инструменты, расходные и комплектующие на месте. Обнаружились даже пустые аккумуляторы и кислота — несказанная удача! Судьба нам явно благоволила.

Отряхивая руки, я вернулся к костру.

— Судя по твоей довольной и грязной физиономии, дела идут на лад? — заметила, зевнув во весь рот, Алиса.

— Прямо насквозь видишь, — кивнул я. — Действительно, есть шанс, что пешком идти не придется. Танк в хорошем состоянии и не исключено, что попыхтит своим ходом. Придется повозиться, конечно: поменять масло, поставить фильтры, смазать пару сотен узлов, забодяжить кислотой электролит.

— И мы станем танкистами? Как в кино? Ну, эти самые… как их там… а — "Три танкиста и собака"! Класс! Всю жизнь мечтала! — оживилась Алиса. — Как они альбионскую герцогиню спасали от тевтонских гренадеров, а потом воевали с Черным бароном, помнишь? В курятнике спрятались, и когда барон в них стрельнул своей гаубицей, жарили яичницу на броне! Там еще Би Фаприо играл, точно! И песенку пел "На границе тучи ходят хмуро!.."

— Вообще-то, — остудил я ее энтузиазм, — это Панцеркампфваген 28, конструирование и испытания которого курировал лично генерал-лейтенант фон Манштейн, которого в фильме вывели таким придурком с острыми усиками и моноклем. И первыми они поступили как раз в панцергренадерские дивизии, с прицелом надавать под зад нашим бравым танкистам. Если учесть, что в либерийских танковых частях в то время были исключительно легкие танки, то после столкновения с такими трехбашенными чудищами от них бы только рожки да ножки остались.

— Ну вот, все опошлил, — надулась она. — Только я собралась блеснуть, как Лерилин Лонро… никакой в тебе романтики, Золтик.

— Ты неправильно поняла. Возможность блеснуть, скорее всего, будет, и как раз на этом самом панцеркампфвагене.

— Значит, мы сможем запустить танк? — с надеждой спросила принцесса. — Это было бы замечательно. Но что для этого нужно сделать?

— Много всего, — почесал я в затылке, представляя, сколько работы предстоит. — Не такие уж сложные операции, но я знаком с этим мотором, трансмиссией и подвеской только понаслышке. Надеюсь все же справиться, деваться-то все равно некуда. Нужда — лучший учитель.

— Но вам ведь понадобится помощь, правда? — настаивала принцесса. — Мы тоже сделаем все, что сможем, если вы будете так добры, чтобы объяснить нам, как именно.

— Даже и не знаю. Сливать масло из картера и коробки передач, заливать промывку, а потом свежее масло — тут надо уметь, поменять масляный, топливный и воздушный фильтр — тоже. С этим никто, кроме меня не справится. А, надо бы солярки начерпать литров хотя бы сто для начала, но, наверное, придется ведерками, да и таскать издалека…

— …Я сейчас займусь, — решительно прервала принцесса. — Только покажите, где брать. И где ведра.

— Ведер-то нет… правда, канистры я видел в грузовиках. Придется лезть на верх цистерны, под самый потолок тоннеля, потом спускать.

— Можно спускать на веревке.

— Только цистерна вся в масле, а солярка воняет — одежду потом не отстираешь.

— Ф-у-у! — сморщилась Алиса. — Если извозимся, переодеться будет не во что. Как же потом ходить?..

— Переживем.

Мда, если принцесса приняла решение, ничем ее не остановить. Но тут мне в голову пришла новая мысль.

— Погодите, кажется… кажется, на топливозаправщике я видел ручной насос и шланги. А еще там стояли 55-галлонные бочки… ага! Не нужно с канистрами надрываться — накачаем пару бочек и прикатим сюда.

— Это уже лучше, — заметила Алиса. — Я же не крестьянка, чтобы с коромыслом бегать.

— Между прочим, коромысло отлично укрепляет осанку. Почти так же, как кувшин на голове, который носят индианки.

— У меня и так хорошая!

— Я и не спорю, не злись. Теперь еще вот что, нужно подготовить новые аккумуляторы. Смешать электролит и залить в коробки. Серная кислота в электротехническом фургоне нашлась, но надо правильно размешать, проверить этим, как его… ареометром, кажется. Это придется мне самому, кислота вещь опасная — плеснешь в воду, как начнет брызгаться…

— Разрешите мне, — вдруг подала голос отличница. — У меня по химии всегда была пятерка, и дома я часто… проводила опыты… реакции…

— Великолепно. Если вы займетесь химией, это здорово ускорит дело. Вот руководство по электросети танка, а вот брошюрка по обслуживанию аккумуляторов — вы читаете гардариканскую лингву?

— К-конечно. У нас почти вся библиотека… старые гардариканские издания. Они полнее современных, и бумага лучше… простите, я не хотела наговаривать… — она покраснела и умолкла, поняв, что подала повод усомниться в своем патриотизме. Мне сразу захотелось ее успокоить.

— Ничего удивительного. Почти все мои справочники тоже старые. Сейчас ведь технической литературы почти не найти — одна беллетристика и художественные альбомы.

— Беллетристику ты тоже не обходишь вниманием, — уколола Алиса. — Жюль Верна даже пожадничал дать мне почитать.

— Потому что ты "Таинственный остров" обляпала заварным кремом, поганка.

— Теперь всю жизнь будешь поминать?

— Буду. Я справедлив, но строг. Но хватит болтать, давайте-ка за дело.

Поднявшись, я взял сумку с инструментами, разбухшую от добытого в автомастерских, забрался на платформу и уже сунул голову в моторное отделение, когда за спиной раздался заполошный взвизг, грохот падения, еще один взвизг и испуганные крики:

— Что… что это?! Спасите!!! — это явно Алиса.

— Их там не один! — это, кажется, Весна. — …Там…там второй!

— На тебе!..

Обернувшись, я увидел, как Алиса в панике карабкается по фальшборту танка, упавшая отличница отползает по полу спиной ко мне, перебирая руками, и слабо, будто в кошмарном сне, отталкиваясь ногами, а выпрямившаяся принцесса размахивается выхваченной из костра длинной горящей доской. Прямо перед ней, между рельсов, двигалось что-то округлое, невысокое — примерно по середину ее бедра — и того же отвратительного серого цвета, что и гигантский клоп. Глаз выхватил в полумраке сегментированный, точно у мокрицы, округлый и горбатый панцирь, многочисленные членистые ножки, семенящие под ним, шевелящиеся под крохотными глазками короткие мандибулы. Существо действительно очень напоминало мокриц из тех, что умеют скатываться в колечко, но размером было с овцу или даже крупнее, и двигалось примерно так же неуклюже и неторопливо. Получив удар доской, рассыпавший фонтан искр, мокрица на мгновение замерла, потом начала поворачиваться в сторону Грегорики. Чуть поодаль из полумрака выступил еще один горбатый силуэт, а за ним третий. Но принцесса и не думала отступать — прямо за ее спиной лежали на брезенте беззащитные София и Брунгильда. Горничная, разбуженная визгом и гамом, уже приподнялась на локте, заторможено осматриваясь, но явно не понимала, что происходит.

Второго удара доска не выдержала и переломилась, брызнув угольками по сторонам. Отважная принцесса кинула обломок в мокрицу и склонилась над Брунгильдой, торопливо пытаясь расстегнуть ремешок кобуры на ее бедре. Это я видел краем глаза, уже прыгая с платформы вниз. В руках, неведомо откуда, оказалась метровая стальная труба — кажется, рукоятка от закрепленного на гусеничной полке домкрата.

— Сейчас, я его задержу!!! — прокричав это, я кинулся мимо Грегорики и с размаху приложил чудище железкой. Труба завибрировала в руках, едва не вырвавшись — словно я врезал по столетнему дубу. Мокрица же, казалось, вовсе не заметила удара. Скребя коготками по рельсе, она поползла дальше. Обходит с фланга? Вот черт, хитрая какая!

Попятившись, я неожиданно споткнулся о второй рельс и грохнулся назад, под ноги Грегорике. Она уже вытащила "парабеллум" и, напряженно сдвинув брови, целилась, держа оружие двумя руками. За ее спиной Брунгильда, сжимая в руке обнаженную шпагу, силилась подняться, но ноги ее не слушались.

— Стреляйте же, стреляйте!.. — истерически вопила Алиса, уже успевшая забраться на крышу танковой башни.

— Предохранитель, предохранитель!.. — вторил я. Но выстрела не было.

Грегорика проводила стволом проползшую, как ни в чем не бывало, мимо нашего костра мокрицу, прицелилась во вторую, целеустремленно двигающуюся по следам товарки, совершенно не обращая внимания на нашу панику и беготню, и не проявляя ни малейшей враждебности. Так и не нажав на спусковой крючок, принцесса опустила пистолет, глядя, как мокрицы подползают к подплывшей кровавой жижей туше мертвого мечехвоста. Потыкавшись в бессильно откинутую громадную клешню, они, будто потеряв ориентацию, завертелись на месте, натыкаясь друг на друга. Одна из мокриц обползла тушу вокруг, снова ткнулась в ногочелюсти чудовища, и замерла, словно в трансе. Две другие бесцельно поползали вокруг, а потом скрылись в темноте. Скрип и шорох коготков удалился в сторону головы состава и утих.

— К-как это понимать? — заикаясь от все еще бушующего в крови адреналина, вопросил я. — Нами пренебрегают?.. Считают недостойными даже того, чтобы скушать на завтрак? Какое унижение!

— Ну тебя, Золтик, — ответила Алиса, слезая с танка. — Я бы тебя тоже есть не стала, даже если бы вышла замуж в племя каннибалов. Оскомину набьешь, как лимон. И вообще, что за свинство — мы все перепугались до смерти, а ты опять паясничаешь, вместо того, чтобы утешить.

— Я тоже напугался. Видала, треснул мокрицу железякой, а ей хоть бы хны. Обидно даже.

— Получается, они не на нас нападать собрались?

— Похоже на то. Может, они и вовсе не хищные, а травоядные. Смотрите, никаких клешней. В самом деле, вылитая мокрица.

— Но большущая! Она же крупнее овцы, да? И что она тут делает? Зачем приползла к дохлому клопу? — из немного успокоившейся Алисы вопросы посыпались один за другим.

— Меня спрашиваешь? Я не энтомолог. Раз не лезет к нам кусаться, то и черт с ней.

Грегорика вернула пистолет телохранительнице и пристально всмотрелась в замершую мокрицу. Потом задумчиво сказала:

— Сначала я подумала, что это еще не выросший мечехвост, но они совсем не похожи.

— А личинки часто не похожи на взрослое насекомое. Ползет такая склизкая пакость, потом линяет, сбрасывает шкурку и раз — полетела бабочка-красавица.

— Возможно. Но это… существо один в один как то, за которым мы шли по лестнице — что вылупилось внизу. Едва ли ошибусь, если предположу, что мокрицы вырастают из тех личинок.

— А ведь и в самом деле. И их уже три штуки набралось — видать, стадами тут носятся. Вопрос в том, почему они не боятся нашего хищного знакомца? Глядите, — указал я, — будто в пасть к нему старается залезть. Мокрица-самоубийца.

Мимо прошлепали босые ноги. Мы проводили удивленными взглядами Весну, как ни в чем не бывало направившуюся к мокрице, замершей под носом у дохлого мечехвоста. Поправив очки, она наклонилась, рассматривая сегменты панциря мокрицы.

— Так и есть. Смотрите, здесь тоже номер. Меньше размером, но виден совершенно отчетливо, — со странным удовлетворением отметила она.

— И какой же номер?

— Ноль ноль три, семьсот пятьдесят четыре, ноль девяносто два, триста шестьдесят три, ноль девятнадцать. Добавлено шесть разрядов.

— Добавлено… вы имеете в виду, что начало кода такое же, как у этого, большого? — осенило меня.

— Именно так. И то, что здесь на шесть нолей больше, должно значить что-то… что-то очень важное, — продолжила Весна.

— Меньшие создания тоже рукотворные, безусловно, — кивнула принцесса. — В природе таких не существует. Самое простое, что приходит в голову — это действительно личинки крупных хищников. Наверное, вырастают не все, частью погибают, частью пожирают друг друга.

— Сомнительно, если взглянуть на их ротовой аппарат, — возразила Весна. — Он типичен для травоядных насекомых. Для расчленения добычи нужны более мощные мандибулы.

— Но, если это тоже биологические конструкты, как и крупные хищные клопы, то зачем же они понадобились? — удивилась спустившаяся с танка Алиса. — Тех хотя бы можно натравить на врагов, с этих-то какой толк? Травоядные, что они могут? Сожрать вражескую капусту? Или они молоко дают?

— Молоко… молоко едва ли, — протянула Весна, машинально поправив очки. — А вот послужить как мясной скот… запасом пищи… вот это вполне вероятно.

— Бу-э-э-э-э… — Алиса скривилась и высунула язык. — Кому придет в голову взять в рот такую дрянь?!

Я шагнул к ней и ободряюще положил руку на плечо.

— Мужайся, дочь моя.

— З-зачем?..

— Ты уже оскоромилась.

— А-а-а-а-а!!! Чтоб мне подавиться, и правда!.. Ты же нас всех накормил жучятиной! Ненавижу!..

Не обращая на нас внимания, отличница возвела затуманенный взор к потолку и принялась выстраивать теорию.

— Практически на любом ландшафте можно в избытке найти растительную биомассу — это первое звено пищевой цепочки. Травоядные насекомые нагуливают вес — это второе звено. Они неуклюжие, и им нечем обороняться. На этой же территории обитает крупный хищник, от которого им не скрыться. Вот и высшее звено… все выглядит логично… и даже изящно.

— Постойте, профессор, — я скромно поднял руку. — Позвольте спросить, почему вдруг эти насекомые не бегут от хищника, а сами идут к нему? Где логика? Антилопы ведь мигом берут ноги в руки, стоит им завидеть льва.

— Это и есть главное подтверждение, господин Немирович, — на губах стеснительной и зажатой отличницы неожиданно расцвела торжествующая улыбка, которой мне доселе не приходилось видеть. — Подтверждение того, что они — часть искусственно созданной биологической системы, скорее всего, военного назначения.

— Не понял.

— Боевому автомату требуется топливо. Если оно органическое, то этот автоматический механизм можно рассматривать, как некую разновидность крупного хищника. Но автомат не сможет выполнять свои функции — например, патрулировать территорию, атаковать или охранять что-то — если будет заниматься охотой. У живущих в естественной природе хищников это отнимает слишком много времени и энергии. Поэтому разработчики системы пошли иным путем: пища сама приходит к хищнику. Вы именно об этом и сказали несколько минут назад. Благодарю, что навели меня на мысль.

— Постойте… это про мокриц-самоубийц?..

— Да. Многочисленные — мы же помним кладку в тоннеле и увеличенные на шесть разрядов порядковые номера — особи, являются поставщиками протеина. Пасутся, поедая подножный корм…

Я хлопнул себя по лбу.

— …Пасутся! Точно, я же еще удивлялся, увидав в том сосновом бору, где мы ночевали, вырезанный полосами мох и подлесок. Значит, это мокрицы там ползали и стригли!

Весна кивнула и продолжила:

— А когда приходит срок, меньшие особи, повинуясь заранее заложенной поведенческой программе, отправляются к хищнику на съедение. Находят его, вернее всего, по запаху, по феромонам. Как мы видели, эти особи, — она повела рукой в тоннель, — просто не знали, что им делать, раз вершина пищевой цепочки пропала и программа дала сбой.

— Какая гадость!.. — простонала Алиса. — Э-э-э… погодите, так они еще придут? Их ведь наверняка много больше, чем три штуки…

— По всей вероятности, да. Тем важнее поскорее уйти отсюда.

Теперь руку подняла принцесса. Она слушала очень сосредоточенно и внимательно, все больше хмурясь

— Получается, эта биологическая система предназначена контролировать определенную территорию? Скажем, не допуская на нее посторонних?

— Скорее всего, да. Сейчас трудно судить о назначении и возможностях системы в целом. Возможно, предполагалось завоевать с помощью этой системы враждебные страны…

— А жуки разбежались из лабораторий, и теперь Гардарике на гербе нужно рисовать не орла, а клопа. До чего же нам повезло — просто невероятно. Дикие звери?! Ха, тут в тыщу раз хуже… — ядовито заметила Алиса, и повернулась к Госпич. — И вообще, кончай вещать, как на ученой конференции, будто это нас не касается и представляет чисто научный интерес. Что же нам-то делать прикажешь? Как пробираться через леса и горы, кишащие искусственными панцирными клопами и этими, кормовыми, поставщиками протеина?!

— П-п-простите… — пролепетала, покраснев и покрывшись испариной, черноволосая отличница. — Я з-забыла… научный подход… ну, так привычнее и спокойнее… можно как бы отстраниться от проблемы…

Госпожа Госпич настолько очевидно отплыла в мир четких и стройных научных гипотез, тезисов и теорий, что по возвращении больно стукнулась об окружающий мир — ей можно было даже посочувствовать. Неожиданно прорезавшиеся уверенные лекторские манеры и громкий голос пропали, сменившись привычной робостью и неуклюжестью.

"Однако же, девушка действительно мыслит системно, как настоящий ученый, — заметил вдруг внутренний голос. — Собрать туманные, ничем не связанные между собой, казалось бы, намеки, и построить на них непротиворечивую гипотезу — никто другой из нас не смог этого сделать".

"Скажи еще, что она тебя заинтересовала, — ехидно ответил я. — До сих пор ты на нее и не смотрел".

"Почему бы и нет? Даже тот, кому не нравятся полненькие, должен признать, что на фоне величественной принцессы, валькирии, рыжей ехидны и приболевшей вампирки она выглядит особенно беззащитно. Это возбуждает, да? Опять же, смотри, какая грудь!"

"О боже!.." — мысленно простонал я и обернулся к виновнице перепалки.

— Позвольте воздать должное вашему уму, — я обозначил поклон. — Теперь мы вооружены полезными знаниями, а это, между прочим, может перевесить чаши весов в нашу пользу, случись какая-нибудь новая неприятность. Ученый подход имеет свои преимущества, — закончил я, выразительно глядя на Алису. Та показала язык и отвернулась.

— Вы правы, господин Немирович, — поддержала принцесса, все еще задумчиво, словно ее не оставляла какая-то мысль. — Теперь все выглядит несколько понятнее… но нам надо спешить. Давайте постараемся скорее наладить танк, если только в нем можно будет чувствовать себя в безопасности. Брунгильда и госпожа Ротарь отдохнут, Весна займется аккумуляторами, а мы с госпожой Саффолк пойдем за… за соляркой. Простите, я правильно сказала?

— Правильно. Звучит короче и проще, чем "дизельное топливо", в обиходном языке используют именно такой термин. Что же, не будем терять времени. Госпожа Госпич?

Та почему-то покраснела, неловко переступила, споткнулась об рельс и упала бы носом, не подхвати я ее.

— П-простите… я… я не хотела…

Поразительно, насколько беспомощной она выглядит в общении с людьми. Господи, и эта самая девушка только что на наших глазах без запинки прочла доклад, словно на заседании научного общества? Дивны божии дела.

— Ничего. Но вы уверены, что способны развести кислоту? Концентрированная серная — не игрушки, спотыкаться с колбой в руках я бы крайне не рекомендовал.

— У-уверена!.. Позвольте мне, пожалуйста. Конечно, я неуклюжая, но в лаборатории я никогда… никогда!..

Казалось, из ее увеличенных круглыми очками глаз сейчас брызнут слезы.

— Ну, не надо уж так. Я вовсе не позволял себе усомниться в ваших способностях. Идемте.

Оглянувшись, я заметил, как принцесса заботливо склонилась над Брунгильдой, послушала ее дыхание и пощупала лоб. Поправила маску на лице Софии и лишь потом поднялась на ноги.

Вытащив из кузова автомастерской все необходимое, я оставил Весну смешивать свежий электролит — судя по тому, как та начала осторожно лить воду в кислоту, она действительно знала, что нужно делать, чтобы не обжечься — и повел Алису и принцессу к цистерне с соляркой. На платформе с грузовиками нашлись несколько пятидесяти пяти-галлонных стандартных стальных бочек, и теперь перед нами, громыхая, катилась одна из них. Я привычно поддавал ее ногой, и эхо гулко перекатывалось под сводами тоннеля, отражаясь от стен и вагонов.

— Ты так всех чудищ разбудишь! — поежилась Алиса.

— Да, пусть просыпаются и тикают без оглядки. А то зажарю на ужин.

— Храбрый какой. От клопа бежал, только пятки сверкали.

— Но съел его я, а не наоборот. Могу теперь гордиться собой.

За пикировкой мы незаметно добрались до цистерны. Я поставил внизу маленький ручной насос и забрался по лестнице наверх, разматывая кольца резинового шланга.

— Качайте, — крикнул я, и девушки принялись поднимать и опускать рычаг. В гулком стальном нутре бочки зазвенела струйка. Спустившись, я вытер замаслившиеся руки и удовлетворенно кивнул. — Позовите, когда полная будет. А на мою долю придется масло… нет, для начала — еще одна задачка. Я, конечно, дурак, но на ошибках учусь.

— Похвали, похвали себя, а то мы не в курсе, какой ты классный, — заметила Алиса, нажимая на рычаг насоса. Грегорика тоже взглянула вопросительно.

— Вообще-то, ты верно сказала. Мы не гарантированы от нового визита кормовых мокриц, а то, не дай бог, и другого клопа. Кто поручится, что в округе такой был только один?

— Конечно, я же головой думаю, не то, что ты… но умеешь же успокоить!.. — Алиса с опасением глянула через плечо, в гулкую темноту тоннеля. — И что же ты собрался делать?

— Звуковую сигнализацию.

Отойдя к платформам с автофургонами, я покопался в кузовах, и вытащил наружу целый ворох различных масленок, воронок, жестянок и банок. Прихватив длинный кусок провода, я завернул их в кусок брезента и поволок обратно, к цистернам. Миновав трудолюбиво качающих девушек, я удалился в темноту еще ярдов на сорок и, привязав один конец провода к тележке новой цистерны, нацепил на него звенящий металлический ворох, и закрепил второй конец за костыль, поддерживающий идущий по противоположной стене тоннеля кабедь. Натянув провод примерно на уровне пояса, я покачал его — банки послушно забрякали. Если к нам пожалуют незваные гости, мы непременно услышим. Соорудив точно такую же преграду по другую сторону от состава и, я направился по тоннелю обратно, мимо костра и платформы с танком, в сторону моста. Подходящих жестянок в фургонах больше не осталось, но у меня уже появилась неплохая идея. Зачем что-то тащить издалека, когда тоннель и так завален вытряхнутыми из пошедших в костер ящиков трехдюймовыми патронами?

Пару минут спустя я вытер измазанные солидолом руки и удовлетворенно кивнул. По обеим сторонам платформы тоннель перегородил частокол отсвечивающих латунью патронов. Ни мокрица, ни мечехвост не догадаются осторожненько перешагнуть их, а звонко громыхающие по бетонному полу патроны разбудят даже мертвого. Мы успеем попрятаться в танк и дать отпор — в каморе уже давно сидел готовый к выстрелу патрон с шрапнельным снарядом, поставленным на удар.

Теперь, когда меры предосторожности приняты, можно было вернуться к моторно-техническим делам, прихватив найденную в фургоне целенькую и даже не заржавевшую керосиновую лампу.

Притащив к танку десяток канистр с минеральным моторным маслом, я зажег лампу, раскрыл руководство и принялся разбираться в хитросплетениях системы смазки двигателя.

— Та-а-акс, масляные баки — две штуки. Масляный насос, масляный фильтр "Кимаф", ручной маслоподкачивающий насос, манометр и аэротермометр, масляный радиатор, маслоперепускной кран. Отлично. Порядок заправки: "вывернуть два болта и снять броневые накладки"… так, понятно. Дальше… "вывернуть заливные пробки, прокладки и сетчатый фильтр… осмотреть и при необходимости промыть". Хм, промывать необходимости нет, фильтр чистенький. Потом: "собрать воронку с фильтром и залить авиамасло МК". Вот тут нужно аккуратно — на дне канистр наверняка налипло всякой дряни.

Я еще не успел закончить с фильтрами и смазкой топливного насоса, как снаружи загудело и загрохотало. Выглянув, я полюбовался, как Алиса и Грегорика догоняют катящуюся на боку бочку с соляркой, которую разогнали, не подумав, как будут тормозить. В итоге бочка с размаху врезалась в стопку ящиков из-под снарядов, и, наконец, остановилась.

— Уф, нелегкая это работа. Из болота тащить бегемота, — отерла трудовой пот Алиса.

— Что же вы меня не подождали? — пожал я плечами. — Не надрывались бы сами.

— Ничего, вы и так заняты, — ответила принцесса и осторожно понюхала измазанные соляркой ладони. — Странно. Топливо для автомобилей из дворцового гаража пахнет по-другому.

— Наверное, то был бензин. Но для танка солярка лучше: хуже загорается, если баки пробьют, и запас хода намного больше. Правда, бензин с рук и одежды испаряется, а солярка нет. Так что не пачкайте в ней свои шелка.

— От шелков и так почти ничего не осталось, — вздохнула принцесса, машинально разгладив неровно обрезанный подол бывшего бального платья.

— Это верно, — уныло поддержала Алиса, с отвращением рассматривая маслянистые пятна на собственном платье. — Должно быть, мы тут удивительно глупо выглядим, все такие нарядные. Вот нашел бы ты нам что-нибудь надеть, Золтик. У тебя же так ловко получается. Хоть какую-нибудь одежду, а?

— Поищу, но на многое не надейтесь. Все-таки, пятьдесят лет прошло, и это тебе не в бабушкином сундуке с нафталином. Здесь, конечно, неплохие условия — довольно сухо, надо думать, из-за сквозняка по тоннелю. Но в той части состава, что я видел, только техника, никаких интендантских грузов. Вон, чистая тряпочка — висела в кузове грузовика как занавеска, — кивнул я на кусочек ситца, лежащий на гусеничной полке. — Хотел на ветошь пустить, но, так и быть, отдам тебе. На косынку сойдет.

— Вот жалость. Я бы даже на мундир согласилась. Что-то холодно становится, — обняв себя за плечи, шмыгнула носом Алиса, но тряпочку все же взяла.

— Костер догорает. Без него будет неуютно, да и Брунгильда с Софией замерзнут, — заметила Грегорика.ќ — Пойдемте, принесем еще ящиков, госпожа Саффолк.

— Одними ящиками не обойтись, ваше высочество. Дерево пересохшее, а доски тонкие, кончаются слишком быстро. Нужно что-то долгогорящее, иначе мы весь день только и будем делать, что ящики ломать, — я почесал в затылке, размышляя. — …Вообще-то в нише при входе в тоннель лежала пачка шпал, а неподалеку путейская тележка, на которой их можно подвезти сюда по рельсам. Три-четыре шпалы — и получится нодья на полдня. Сейчас организую.

— Я помогу.

— Не стоит, ваше высочество. Шпалы занозистые, а пятна креозота на вашем платье будут смотреться некрасиво.

Грегорика прищурилась и заговорила холодно и отрывисто.

— Господин Немирович, позвольте вам напомнить. Мне не два годика, и я давным-давно научилась самостоятельно вытирать нос. Потрудитесь не указывать, что мне стоит, а что не стоит делать.

— Виноват! — я не успел даже опомниться, как обнаружил себя вытянувшимся по стойке смирно и покаянно склонившим голову.

— Идемте, — принцесса подчеркнуто деловитыми шагами прошла мимо, направляясь к выходу из тоннеля. — И не забудьте объяснить, что такое "нодья".

Четыре часа спустя я уже успел залить в двигатель масло и, провернув несколько раз ручкой, убедиться в том, что с системой смазки все в порядке. Кажется, из-за ссохшихся прокладок кое-где немного капало, но с этим сейчас ничего поделать было нельзя — перебирать дизель целиком не входило в мои планы. Теперь нужно было продуть и смазать топливный насос, проверить форсунки и тонкую топливную аппаратуру. Потребовалось немало повозиться с аккумуляторами — в одиночку мне бы не удалось вытащить из танка девяностокилограммовые эбонитовые коробки. Впрочем, я просто выковырнул спекшуюся внутри массу окислившегося свинца и перетаскал наружу в ведре. Просунуть на место старых пустые новые аккумуляторы оказалось вполне разрешимой задачей. Выпятившись из моторного отсека и выпрямив усталую спину, я надавил кулаком на крестец, и осмотрелся с высоты платформы.

Весна уже подготовила электролит, и теперь, забравшись внутрь танка, заливала его в аккумуляторы, кропотливо проверяя уровень, чтобы не переборщить. Порученное задание она выполняла образцово, и я сразу понял, что за нее можно не переживать. А уж трудолюбия ей хватало с избытком, в отличие от Алисы, которая уже после второй бочки с соляркой пожаловалась, что устала и у нее все болит и пристроилась поближе к костру — восстановить силы. Принцесса, пожав плечами, справилась с третьей бочкой сама и даже успела перекачать топливо во внутренние баки танка. Не знаю, насколько для нее был привычен подобный физический труд, но, уже имея представление о ее характере, можно было не удивляться, что она упрямо довела дело до конца, закончив уже с полчаса назад. Алиса уже давно спала, угревшись у костра рядом с Софией. Так, а куда же подевалась принцесса?

Не успев еще осмотреться, я услышал шорох за спиной. Оказывается, Грегорика уже успела что-то вскипятить в ведерке. Судя по запаху — чай был из листьев малины и мяты, набранных во время похода за водой. Теперь она забралась на корму танка, протягивая мне импровизированную из жестяной банки кружку.

— Выпейте, господин Немирович. Вы же устали, наверное?

— Да уж не больше, чем вы, ваше высочество… — слегка смутившись, ответил я. — О, премного благодарен…

— Не хотелось бы, чтобы у вас создалось впечатление, что я любопытничаю и сую нос не в свое дело… — осторожно начала принцесса, — но меня очень удивило, что вы так хорошо разбираетесь в двигателях. Откуда? Ведь мы всего лишь на втором курсе, и у вас была лишь одна настоящая практика?..

Я смущенно почесал в затылке — основанием ладони, потому что руки были все в смазке и масле.

— Тут нет никакого секрета, ваше высочество. Кажется, я поминал экспедиции, в которые меня таскал отец? А каждая экспедиция это, прежде всего, громадная гора груза, всяческих припасов и походного скарба, который нужно перетащить с места на место, и чаще всего по совершеннейшему бездорожью. Какой только транспорт не приходилось использовать! И плоты, и телеги, и канатные дороги… даже дирижабль, однажды. Но большей частью наш груз ехал на спинах безответных мулов. Я ведь не зря вспомнил про подковы — и сейчас смогу перековать коня за десять минут с закрытыми глазами. Если бы не эти лошадки, никаких походов и экспедиций не было бы. Особой сентиментальностью я не страдаю, но вы не представляете, как тяжело приходилось несчастным животным, сколько их переломало себе ноги, утонуло, сорвалось с обрывов, надорвалось. Сколько нам пришлось пристрелить… в благодарность за верную службу. Ей богу, я готов не вылезать из-под капота месяцами, но иметь дело с машиной, которой не больно, даже если она сломалась, и которая не смотрит на тебя непонимающими глазами, в которых стоят слезы… — заговорившись, я не заметил, что принцесса как-то странно притихла. — …Э-э-э, простите, ваше высочество, не хотел вываливать на вас свои застарелые комплексы.

— Ничего, — Грегорика вдруг прикоснулась к моей руке — всего на секунду, но не выбирая более-менее чистое место на обшлаге мундира. Я не смог понять, что значила печальная улыбка, почему-то скользнувшая по ее губам. — …Напротив, так я начинаю лучше понимать вас.

— Да что там понимать? — я смущенно пожал плечами. — Прекрасно знаю, что не могу считаться приличным студентом высшего учебного заведения. Алиса права, когда обзывается грубым мужланом.

— Уверена, она не всерьез, — утешила принцесса. — Кроме того, это не так уж и плохо. Мне, наоборот, в последнее время казалось, что джентльмены несколько… м-м-м… как бы это сказать — размягчились? Хорошие манеры это далеко не все, что хотелось бы видеть в мужчине, поверьте.

— Может быть, вы и правы, — согласился я. — По сравнению с суровыми воинственными дедушками мы просто лопоухие гимназисты.

— Не все, я бы сказала, — покачала головой принцесса, — Да, кстати! Я ведь как раз хотела спросить о судьбе дневника вашего деда…

— Не волнуйтесь, ваше высочество, вот он, — похлопав по карману, я поднял торжественно руку. — Клянусь, что не расстанусь с ним ни за что на свете, буду беречь, как счастливый талисман! Представляете, он спас мне жизнь и позволил продержаться до того момента, как появилась ваша прекрасная валькирия. Не прихвати я его с собой в трюм, во мне торчало бы добрых шесть дюймов стали.

— Правда?.. Рада… рада это слышать, — она подняла брови, словно в легком замешательстве. — Наверное, это действительно добрый знак. Но вы не думали, что теперь дневник может стать для нас еще важнее?

— Действительно, совсем забыл. Мы же свалились примерно в тех местах, где проходила экспедиция императора Траяна. А!.. Ведь дедушка Гойко описывал дорогу от побережья к столице. Вдруг у нас получится найти его маршрут, чтобы выбраться?

— Вот видите! Мне тоже что-то подобное пришло в голову, — принцесса чуть смущенно наклонила голову. — Тогда, может быть… вы позволите мне посмотреть?..

— Конечно! Простите, что не подумал сразу!.. — хлопнув себя по лбу, я вынул теплый алюминиевый корпус из-за пазухи, открутил винты и протянул ей. — Вот, прошу.

Принцесса провела пальцем по вмятине и осторожно раскрыла крышку.

— Какой прочный…

— Дед специально заказал, чтобы выдержал огонь, воду и медные трубы. С водой ведь и в самом деле получилось — бумага не промокла, даже когда мы полоскались под плотиной.

— Почерк действительно уникальный, как вы и говорили… — с досадой проговорила принцесса, пробежав глазами первую страницу. — Но ваш дед, по крайней мере, не прибегал к сокращениям. Хоть это обнадеживает…

Грегорика спрыгнула вниз, присела у костра и погрузилась в чтение, морща лоб и шевеля губами в попытке разгадать каракули моего предка, а я вернулся к своим делам, подтягивая ослабшие ремни генератора.

— Впереди земля!

Раздавшийся из динамика голос наблюдателя, сидевшего в "вороньем гнезде" наверху сигары дирижабля, заставил меня подняться с койки и выглянуть в коридор. Поскольку офицерская каюта, в которую упихали моих разведчиков, находилась в передней части гондолы, в двух шагах от ходовой рубки, я счел уместным пройти эти шаги до двери и заглянуть туда.

На усталых лицах вахтенного офицера, рулевого и радиста играли зеленоватые отблески переливающихся во всю ширину небосвода полотнищ северного сияния. Погасив звезды, странные и жуткие огни двигались в замедленно-гипнотическом ритме, заставляя жмуриться и моргать. Наверное, было бы еще страшнее, если бы не гул моторов — я мог бы поклясться, что этот ритм вызвал бы и слуховые галлюцинации сродни тем, что с которыми мне доводилось сталкиваться в Арктике.

Ровные ряды катящихся внизу черных океанских валов не давали зацепиться взгляду, отчаянно ищущему хоть какой-то неподвижный и прочный визуальный ориентир. Поэтому неровная зубчатая полоска берега, на глазах вырастающая из-за горизонта и отделившая переливающийся призрачными цветами небосклон от океанских вод, вызвала облегченные вздохи. Это было атлантическое побережье материка, хотя до Гардарики оставалось преодолеть еще более пятисот миль — впереди лежали берега Галлии. Силуэт возглавляющего кильватерную колонну "Инвинсибла" темным пятном маячил примерно в миле прямо по курсу.

Переведя взгляд с обзорных окон во внутреннюю часть рубки, я не сразу разглядел в полутьме массивную фигуру, осевшую в командирском кресле у задней стенки. Тусклые блики временами высвечивали высокий квадратный лоб с залысинами, тяжелую волевую челюсть, мрачно сведенные брови. Император медленно, словно нехотя, поднял глаза.

Во все времена этот клич впередсмотрящего — Терра! — сулил новую надежду. Но не сейчас. Во взгляде Траяна тьма соперничала с беспросветными океанскими водами — император, судя по всему, не ждал ничего хорошего.

Я оглянулся и вытянулся, отдавая честь. По коридору, не обращая на меня внимания, прошагал командир "Инфлексибла" с обведенными тенями недосыпа глазами. За ним спешили флагманский штурман и связист.

— Место? — козырнув императору, отрывисто спросил командир.

— В виду маяк Уэссан, господин капитан. Триста кабельтовых на ноль-один-пять. Огней нет.

Капитан Шерман молча поднял бинокль, всмотрелся и неохотно кивнул.

За спиной раздались шаги — последним появился Максимилиан. Застегивая на ходу мундир, он кивнул мне и прошел в рубку, остановившись рядом с отцом.

Побережье на глазах расползалось, скоро стали видны светлые полоски пляжей под обрывистыми скалами, бесконечные квадратики полей, разделенных живыми изгородями, узкие ниточки дорог, смутно белеющие во мраке кубики зданий. Но ни единого живого огонька не встречало нас. Галлию затопила мертвая тьма и тишина.

— Неужели здесь все погибли? — едва слышно спросил флагманский штурман. Никто еще не успел ответить, когда снова проснулся динамик.

— Тридцать справа — свет.

Все головы синхронно повернулись влево. Мигающий во мраке крохотный оранжевый огонек не выглядел ярким на фоне перекатывающихся по небу мертвенных сполохов, но вселил в сердца робкую надежду.

— Что там, что? Люди?.. — прищурился штурман, но обладавший отличным зрением принц разочарованно ответил:

— Нет, лейтенант. Это пожар. Просто догорает сельский дом…

Капитан Шерман удивленно поднял брови.

— Но с момента катаклизма прошло более двух суток. Все должно было уже давно прогореть, если очаг остался без присмотра…

— Возможно, была еще какая-то причина… — начал, было, император, когда ночь разорвала ослепительная вспышка.

Флагманский "Инвинсибл", поравнявшийся с тянущимися поперек возделанной равнины цепочкой мачт линии электропередач, внезапно пронзила молния. Но ломаная ветвистая линия разряда не сорвалась с неба, где в этот момент и не было грозовых туч, нет — она выпрыгнула из земли, точнее, выстрелила с верхушки одной из стальных мачт.

Белые искры электрического разряда через пару мгновений сменились оранжевым пламенем. Гондола величественного дирижабля, ощетинившегося башенками зенитных орудий, вспыхнула, как спичка — видимо, взорвались цистерны с авиационным бензином, смонтированные в центральной части вдоль кильсона. Вырвавшиеся через иллюминаторы и люки фонтаны пламени, стремительно пожирающие внешнюю оболочку, устремились вверх, в стороны и вниз, подобно огненным щупальцам, прогорая и завиваясь клубами черного дыма. Перегоревшие ажурные алюминиевые детали набора подались, и "Инвинсибл" начал переламываться посередине, быстро теряя высоту.

— Право руля, поворот на десять румбов! Семафор на "Индефатигебл" — "Следуй за мной", — прокричал Шерман, и рулевой отчаянно завертел штурвал. Наш дирижабль резко накренился, описывая циркуляцию и ложась на обратный курс.

— Святая дева, что это?!.. — поперхнулся штурман. — …Молния бьет снизу вверх? Как?!

Бросив быстрый взгляд на императора застывшего в кресле неподвижной гранитной глыбой, принц Максимилиан предположил:

— Это не молния. Больше похоже на электрический разряд. Вы заметили — высоковольтные мачты?..

— Но по проводам не может идти ток такой силы!

— Конечно, нет. Остается лишь предположить, что это тоже связано с сияниями и гибелью людей. Возможно, заряд образовался в почве или разность потенциалов возникла еще каким-то неизвестным науке способом…

В этот момент горящая развалина, всего полминуты назад представлявшая собой огромный линейный крейсерский дирижабль с экипажем в двести пятьдесят человек, врезалась в землю. Густое облако дыма и пыли милосердно скрыло картину внезапной катастрофы.

— Тысяча морских чертей!.. — Шерман яростно стукнул кулаком по штурманскому столику. — Бедняга Хорас! А я еще завидовал, что его назначили флагманом.

Обернувшись к Максимилиану, он спросил:

— Так что же, получается, мы можем столкнуться с этими дьявольскими электрическими минами в любом месте над сушей?

Тот лишь пожал плечами.

— Могу лишь строить гипотезы, капитан. Патрульная субмарина "Турбулент" радировала десять часов назад, что обнаружила в прибрежной зоне несколько сейнеров с мертвыми экипажами. Высадившаяся на побережье провинции Нормандия разведгруппа доложила, что в двух рыбацких поселениях не осталось ни единой живой души — все население погибло, но ни о каких разрядах речи не шло. Мало того, домашний скот не пострадал: по улицам бродят коровы, гуси, куры. На телах никаких отметин — ни ран, ни ожогов, ни следов отравления газом или иных повреждений.

— Просто попадали замертво? — пробормотал капитан, утирая выступивший на лбу холодный пот. — Но какими же гипотезами это можно объяснить, ваше высочество? Дьявол меня забери, если это не Апокалипсис. Может быть, небо уже начинает сворачиваться, как свиток?

— Едва ли. Сияния и молнии указывают на электромагнитную природу катаклизма, но сомневаюсь, что он имеет сверхъестественную природу… по крайней мере, пока этому нет подтверждений, — мрачно, но твердо ответил принц.

— Но не может же это быть природным явлением… или делом рук человеческих?.. — ошеломленно выдохнул командир дирижабля.

— Капитан Шерман, — его вдруг прервал низкий, властный голос. — Двигайтесь на север вдоль берега и высадите нас в районе Бреста. Дальше придется двигаться по земле.

— Итак, пора и попробовать, — пробормотал я, устало плюхнувшись на сиденье механика водителя и пытаясь вытереть измазанное копотью и маслом лицо еще более грязным рукавом. — Кажется, ничего не забыли? А-а-а, ладно, конец — делу венец. Может быть, зря здесь возились…

— Правда?.. — спросила Весна, устроившаяся на месте пулеметчика и наблюдавшая за моими действиями, прижав к груди вольтметр с проводками, уходящими в моторное отделение. Наивное разочарование, которое слышалось в ее голосе, могло заставить прослезиться кого угодно.

— Надеюсь, что нет, — постаравшись придать голосу должную уверенность, я включил массу и положил руку на кран воздушного запуска. Изобразить достаточно решительное лицо было непросто. — В крайнем случае, если не выйдет, попробуем реанимировать какой-нибудь из грузовиков. Там, правда, нет пневмозапуска… ладно, с богом.

Повернув кран редуктора, запускающего сжатый воздух в цилиндры, я одновременно нажал на акселератор, хотя этого можно было и не делать — топливо было подкачано заранее, вручную. Протяжно зашипело, сзади донесся металлический рокот, и корпус танка закачался на рессорах. Все затаили дыхание в напряженном ожидании.

— Ну, давай же!.. — буквально чувствуя, как стремительно падает давление в баллонах, взмолился я. Еще несколько оборотов, и напор воздуха ослабнет и больше не сможет прокрутить тяжелую поршневую группу мощного дизеля с силой, достаточной, чтобы компрессия заставила топливо в цилиндрах воспламениться. Снова забить баллоны возможности не будет, поэтому пришлось все поставить на этот единственный шанс.

За спиной завизжало, натужно зафыркало. Потом донесся раскатистый грохот и яростный рев. Неравномерная судорожная тряска сменилась частой ритмичной дрожью — точно больное, захлебывающееся сердце, подстегнутое электрическим разрядом, выплюнуло тромб и снова забилось быстро и сильно, здоровым наполненным пульсом. Короткое нажатие педали газа отозвалось бурным рокотом и новой раскачкой — дизель с готовностью прибавил обороты, выхлопнув наружу густое облако сизого дыма.

— Ура! Запыхтел!.. — завопил я, торжествующе подняв черный от масла и солидола сжатый кулак. Принцесса и Алиса, которые устроились на лобовом листе, заглядывая в люк, поддержали радостными возгласами.

— Молодчина, Золтик!.. Дай, я тебя два раза поцелую! — рыжая от избытка чувств запустила вверх косынку, а Грегорика захлопала в ладоши.

— Браво, господин Немирович! Завести мотор спустя полвека — просто невероятно!..

— Да бросьте, мы же все вместе старались, — смущенно почесав нос и чувствуя, как расплываюсь в неудержимо хвастливой улыбке, я повернулся к Весне. — …Заряд?

Она радостно кивнула, показав прыгающую стрелку прибора.

— Идет, двенадцать с половиной вольт!

— Отлично! Это самое главное. Полчаса потарахтит на холостом ходу, и зарядим аккумуляторы. Стартер вроде бы новый, щетки не стерты, должен работать нормально.

— Только дымище из труб валит — вонючий! — сморщилась Алиса, вытянув шею и заглядывая в сторону кормы танка. — Неужели так и должно быть?

— Это тебе не лимузин, знаешь ли. Двенадцать горшков, объем черт знает сколько литров, а прокладки высохли и покоробились. Масло будет свистеть в трубу — только держись. Надо будет запастись, кстати.

— Н-но… мы не задохнемся… здесь… все-таки тоннель?.. — опасливо спросила Весна, сдерживая кашель.

— Вот это вопрос.

Выбравшись из люка, я помахал ладонью, разгоняя сизые облака, и прищурился.

— Нет, какой-то сквознячок все же тянет. Что интересно, с той стороны тоннеля, насквозь. Выхлопные газы в целом легче воздуха, по потолку пойдут наружу. Только девушек, наверное, лучше передвинуть на другую сторону от костра, поглубже в тоннель — для страховки. Сейчас займусь.

Дремавшая на брезенте Брунгильда проснулась, конечно, от грохота двигателя и сейчас сидела, потирая лоб и моргая покрасневшими глазами. Судя по всему, ее мучила головная боль — последствия сотрясения. София, которой явно полегчало от кислородной терапии, тоже приподнялась на локте, слушая, о чем мы говорим.

— Значит, теперь удастся выбраться отсюда? — спросила принцесса. — И панцирные клопы нам будут не страшны?

— Конечно. С такой пушкой отобьемся от кого угодно, — уверенно кивнул я. — Горючего прихватим, сколько сможем увезти. В баках почти семьсот литров, и сзади можно привязать пару-тройку бочек. Даже в самом худшем случае хватит миль на четыреста. Осталось решить, в каком направлении двигаться.

— И что вы думаете?

— Понятно, что нам нужно на запад, к побережью, к постам Карантинной комиссии. Но напрямую, естественно, не получится — Альпы мешают. Выходит, остается общее направление на северо-запад, в обход горного массива Шварцвальда.

— То есть, примерно в сторону столицы?

— Берлин, по идее, несколько севернее. Хотя кто знает, где именно мы сейчас, и как получится проехать. Здесь, как я понимаю, всегда была относительно малонаселенная часть страны — горы, долины, леса и рудники. Пробираться не так-то просто — дорог мало…

— Я за то, чтобы на танке! — быстро вставила Алиса. — Лучше плохо ехать, чем хорошо идти.

— Не поручусь, что танка хватит добраться до побережья — на путешествия в две тысячи миль боевые машины никогда не рассчитывали. И подвеска не выдержит, и моточасы выйдут раньше. Но хотя бы часть он нас провезет, а дальше… дальше посмотрим. Как такой вариант?

Девушки, которых я обвел взглядом, не торопились отвечать. Принцесса загадочно молчала, устремив глаза на огонь, Брунгильда, не отрываясь, смотрела на нее. На лице Весны тоже почему-то наблюдалось странная неуверенность. Неужели она не хочет выбраться отсюда?

— А вы что думаете, ваше высочество? Есть, конечно, еще вариант разыскать упавшую гондолу и ожидать помощи вместе с остальными.

— Можно было бы подумать и об этом… — неопределенно заметила она, а я продолжил:

— Правда, меня несколько… как бы это сказать, беспокоит принц. Предпочел бы держаться подальше от него, даже если вы сочтете это трусостью. После того, как он вдруг отправил за мной убийцу…

— Убийцу?! — вскинулась Алиса. — Какого убийцу? Принц что, хотел тебя убить?!.. За что?

— Не отказался бы узнать, — поморщившись, я кратко описал события в трюме.

— Погоди, так он приревновал тебя к сестре?! — Алиса изумленно оглянулась на принцессу, которая слегка покраснела и смущенно опустила глаза. Мне осталось лишь пожать плечами.

— Так утверждал его клеврет.

На память вдруг пришла еще одна сценка, последовавшая за драматичной дуэлью в трюме.

— И кстати… — задумчиво проговорил я, переведя взгляд на телохранительницу. — А что это было? Тогда совершенно некогда было раздумывать, но теперь я вспоминаю, что встретил в трюме Брунгильду с двумя парашютами и транспортным мешком…

Грегорика и телохранительница тревожно переглянулись.

— Невольно закрадывается подозрение… уж не собирались ли вы спрыгнуть с парашютами? Но потом началась эта катавасия в зале… а! — новая мысль заставила меня стукнуть кулаком по ладони. — …Так, может быть, и дневник для вас представлял не чисто исторический интерес?

Глядя на Брунгильду, принцесса вопросительно приподняла бровь. Та недовольно пожала плечами, словно смиряясь с неизбежным. Грегорика повернулась к нам и с серьезным выражением заговорила.

— Отдаю должное вашей проницательности, господин Немирович. Я не хотела говорить об этом раньше потому, что секрет принадлежит не только мне. Сейчас обстоятельства изменились, и думаю, что дальше таиться от вас нет смысла. Но я попрошу хранить тайну и не обсуждать ее с посторонними. То же самое относится и к госпоже Саффолк и госпоже Госпич. Вы согласны?

Алиса подозрительно нахмурилась, но все же кивнула. Весна последовала ее примеру. София лишь презрительно поморщилась в ответ на сделанное для нее исключение. Видимо, принцесса сочла, что спрашивать инсургентку бессмысленно — у нее, как у пленницы, все равно не было права голоса.

— Мы с вами уже говорили об оскорбительных попытках бросить тень на память императора Траяна, верно? Могу поклясться — за ними стоят известные фигуры из Сената. Отвратительные политиканы — самый мягкий термин, которым их можно назвать. Они наверняка пытаются отвлечь внимание от своих ошибок и злоупотреблений или прикрыть некие неприглядные дела. Судя по тому, как плевался ядом госсекретарь МакКлинток на последнем праздновании Дня Свободы, он, как минимум, один из вдохновителей кампании.

— Кстати, да! — заметил я. — Потом еще иронизировали: "Куда пропали средства, выделенные на строительство социального жилья? Не иначе, дотянулся, проклятый Траян".

— Вот именно, — кивнула принцесса. — Прадеда привычно обвиняют во множестве грехов, но недавно появилась новая нота. Пока это мелькнуло лишь в желтой прессе, но вы ведь знаете, кампании по дискредитации всегда начинаются с мелких шавок. Какой-то писака имел наглость доказывать, что император, опасаясь подступающей революции, якобы припрятал то чудовищное гардариканское оружие, чтобы угрожать им либеральным силам.

— Ого! Фантазия бурлит, — хмыкнула Алиса. Я поддержал ее.

— Не то, что бы я поверил, но смутно припоминается, что незадолго до Науфрагума действительно случились какие-то волнения среди фабричных рабочих в Детройте? И даже, вроде бы, пришлось вызвать войска, чтобы их подавить.

— Император был строг и спуску никому не давал, разве нет? — кивнула Алиса. — В общем… ммм, не сказать, что его в образ такое не вписывается.

Грегорика нахмурилась.

— Но вы же видите разницу между усмирением бунтовщиков и уничтожением целых континентов, госпожа Саффолк? И потом, помните, что я рассказывала? Кратер в Оппау — не выдумка, его видело множество людей, есть фотографии с воздуха. И хотя обстоятельства, при которых он возник, не совсем ясны, очевидно — установка была уничтожена.

— Взорвалась сама… или ее взорвал император? — задумался я. — В любом случае, трудновато представить, чтобы Траян, стоя посреди руин Гардарики, задумал обречь Либерию на ту же участь лишь затем, чтобы приструнить бунтовщиков. Паровым молотом не колют орехи, и даже дураку понятно, что это неподходящий для такой задачи инструмент. Как эти болтуны себе представляют подавление бунта глобальным оружием — выжечь Детройт целиком? Или только рабочие кварталы? А если получится промах? Чушь какая-то.

— Пожалуй, действительно чушь, — согласилась Алиса. — В глупости Траяна никто не еще обвинял, а это был бы просто идиотизм.

— Безграмотное обвинение, но, если вспомнишь, не новость в политической борьбе в Конгрессе. Там всплывали и не такие абсурдные вещи.

Принцесса, немного успокоившись, кивнула и продолжила.

— Вот именно. Но я боюсь, что все обстоит еще хуже. Обвинение могло появиться в качестве дымовой завесы, чтобы прикрыть гораздо более неприятные секреты. Мой двоюродный дед, адмирал Магнус Болейн, поделился со мной некоторыми подозрениями…

— Постойте, лорд Болейн — это брат Анны Болейн, супруги принца Максимилиана, то есть вашей бабушки? — уточнила Алиса. Всегда подозревал, что в генеалогии она разбирается куда лучше, чем в истории. И вот — пожалуйста — подтверждение.

— Именно так. Сколько себя помню, дядюшка — я всегда звала его так — командовал Первой оперативной эскадрой Воздушного флота Либерии. Он один из немногих оставшихся ныне высокопоставленных сановников, которых не интересуют парламентские интриги. Но последнее время он был очень встревожен — настолько, что поделился подозрениями со мной. Все выглядит так, словно некие группировки из Сената начали проявлять к Гардарике совершенно необычный интерес. До дядюшки дошли слухи, что они тайно отправили сюда своих эмиссаров, причем вовсе не по линии Карантинной Комиссии — это еще хоть как-то можно было бы объяснить.

— Вы считаете это странным, ваше высочество? — хмыкнул я. — Но я читал в газетах, что еще с десятилетие назад верхушка Карантинной Комиссии неплохо нагрела руки, "спасая" и вывозя в Либерию культурные ценности — как они это назвали.

— Да будет вам известно, это началось лишь после того, как скончался дедушка Максимилиан! — вспыхнула принцесса. — При нем ничего подобного произойти бы не могло!

— Хорошо, хорошо, я вовсе и не пытался винить его. Но, возвращаясь к теме… может быть, эта подозрительная возня — просто попытка поучаствовать в дележке, которую предприняли те, кто не сумел вовремя пробраться в Карантинную Комиссию? — предположил я.

Принцесса покачала головой.

— Нет. Даже если принять, что вы правы, что могут искать эти грабители могил в Оппау?

— Погодите, вы сказали — в Оппау? Там, где произошел взрыв?

— Именно. Дядюшка опасается, что все гораздо хуже.

— Хуже?

— Да. Кто-то настолько обезумел, что пытается найти самые опасные артефакты. Оставшиеся от того, что стало причиной Науфрагума.

Мне показалось, что температура разом упала градусов на десять. Весна, напряженно слушавшая принцессу, вздрогнула и прижала руку ко рту. Даже Алиса невольно поежилась и возразила:

— Погодите, но это же уму непостижимо! Еще глупее, чем разгонять демонстрации машиной Судного дня. Они что, задумали пристукнуть оппонентов в Конгрессе и попутно зажарить всю страну? Не верю, как хотите!..

— Хотелось бы и мне так сказать, — мрачно вздохнула принцесса. — Конечно, я не очень хорошо разбираюсь в политической кухне и могу судить лишь по тому, что говорит и делает дядюшка Магнус — а ведь он всегда стоял выше этой грызни.

— Армия традиционно не вмешивается в политические дрязги, это всем известно, — подтвердил я.

— Конечно. И потому, когда я вижу, что дядюшка обеспокоен, это как минимум повод задуматься. Брунгильда может подтвердить, что в его последнем письме — кстати, вы даже видели, как я его получила — дядюшка писал, что готовит экспедицию в Гардарику. Он собирался разобраться, что здесь происходит. Под видом флотских маневров. Понимаете, что это означает?.. — голос принцессы зазвенел.

— Что все действительно очень серьезно. Одни лишь опасения не заставили бы адмирала отправиться через полпланеты, — согласился я. — Значит, он действительно думает, что в районе Оппау могло что-то остаться из… из старых артефактов?

— Надеюсь, что нет. Ведь не зря же здесь побывал прадедушка. Он уничтожил то, что вызвало катастрофу… но не был ясновидцем. Нельзя поручиться, что первая экспедиция действительно не пропустила какие-то чертежи, документы…

— …Экспериментальные образцы, — заворожено пробормотала Весна, но в следующую секунду очнулась и залилась краской. — П-п-простите…

— Нет, вы правы, госпожа Госпич. К сожалению, и такое не исключено… — с некоторым удивлением ответила принцесса. — Хотя я не совсем понимаю, почему этот момент так вас заинтересовал?..

— Госпожа, вы уверены, что стоит им рассказывать? — внезапно прервала ее телохранительница, окинув нас недружелюбным взглядом.

— Уверена, Хильда, — твердо ответила принцесса. — Какая у нас есть альтернатива? Нет смысла скрывать — ведь мы с тобой в самом деле собирались тайно покинуть "Олимпик" и попытаться добраться до Оппау. Мои намерения не изменились — я, как и раньше, собираюсь подтвердить, что прадед действительно уничтожил гардариканскую установку. Нужно вывести на чистую воду интриганов из Сената. Но теперь ситуация изменилась. Мы не на берегу Рейна и не знаем дороги. Как еще можно теперь поступить? Ты же не станешь предлагать угнать танк и отправиться туда вдвоем, бросив остальных?

Мне показалось — судя по мрачному выражению Брунгильды — именно нечто подобное и было у нее на уме. Тем больше я удивился ее следующим словам.

— Нет, госпожа. Так неправильно.

— Рада, что ты понимаешь, — с легким оттенком язвительности сказала принцесса. — Тем более подло было бы скрывать от господина Немировича и девушек, что для спасения не требуется пробираться к побережью. Дядюшка Магнус наверняка поспешит сюда со спасательной экспедицией, как только станет ясно, что "Олимпик" потерпел аварию. И Оппау — единственное место, где мы можем встретиться с ним, не опасаясь разминуться. Ты ведь отправила SOS по радио?

— Да, госпожа.

— Вот видите? — принцесса обернулась к нам. — Итак, я предлагаю двигаться к Оппау. Ведь иначе нас не найдут в глуши.

— Еще бы. Но оболочку унесло довольно далеко от кряжа, где осталась гондола.

— Насколько же?

— Когда все приключилось, дирижабль еще не прошел над Рейном, а ветер был северо-западный. Вернее всего, мы оказались в обширном горном массиве южнее столицы. Сплошные леса, горы, рудники и плотины. Но карты нет, а на память никаких ориентиров я не помню.

— Но сколько это в милях, хотя бы примерно?

— Кто знает? Зависит от скорости ветра на высоте. Оболочка поднялась на четыре-пять тысяч ярдов, если не на шесть, а там не редки воздушные течения со скоростью в 50 миль в час. Летели мы около получаса, наверное. Потом еще на парашютах сильно снесло к востоку. В общем, миль за 30 я бы поручился, а то и больше. Но раз неизвестно, где мы были в момент сброса гондолы, то и о нынешнем местоположении остается лишь гадать.

— Здесь не пустыня — рельсы нас все равно выведут в цивилизацию, в населенные места. То есть, бывшие населенные…

— По железной дороге мы сможем, конечно, попасть в столицу — надо лишь добраться до следующей станции, найти вывеску и схему движения. Сразу поймем, где мы, и куда ехать.

— Отлично! — радостно подпрыгнула Алиса. — И давайте поскорее — этот тоннель жутко действует на нервы.

— Только надо запастись боеприпасами, инструментами и всякими расходниками. Не хочется сломаться где-нибудь в глуши и остаться у разбитого корыта.

— Мы поможем, — с готовностью кивнула принцесса, а я принялся загибать пальцы.

— Когда аккумуляторы зарядятся, надо тихонько свести танк с платформы — главное, не кувырнуться, чтобы не пустить все насмарку. Потом догрузим снаряды, и к цистерне. Заправимся до пробки и привяжем еще пару бочек на кормовом листе, потому что бог знает, где еще удастся найти непротухшей солярки.

— Не забыть кислородный баллон для Софии, — продолжила принцесса. — В танке была аптечка, но я соберу и те, что лежат в фургонах, на всякий случай.

— Амперметр и вольтметр… — застенчиво потупившись, пробормотала Весна, — …могут понадобиться… и еще кислота… когда концентрация упадет…

— Лучше бы найти хоть какую-то одежду. А то мы все как оборванки и нищенки. Ну, почти все, — посетовала Алиса, критически осматривая себя и спутниц. Во взгляде сквозила некоторая гордость — ее собственное платье сохранило, пожалуй, самый лучший товарный вид, поскольку белоснежный шелк туалета принцессы уже оказался попятнаным креозотом со шпал, соляркой и пушечным салом то ли из минометного ствола, то ли с казенника танкового орудия. Весна умудрилась прожечь кислотой клетчатую юбку и полу пиджачка, а также густо вымазаться сажей, машинным маслом и солидолом. София в ободранном и располосованном сверху донизу концертном вампирском платье выглядела бы теперь не столько утопленницей, сколько жертвой изнасилования, если бы сердобольная принцесса не пожертвовала на починку платья пару заколок из своих волос, позволив инсургентке соблюсти приличия. Лишь мэйдо-прикид Брунгильды сохранил почти первозданную чистоту, несмотря на все приключения.

— Где ж тут одежду возьмешь? Обноски с высохших мумий тебе наверняка по вкусу не придутся.

— Тьфу на тебя, Золтик, обязательно про какую-нибудь гадость напомнишь!

Пожав плечами, я принялся перебирать разбросанные повсюду гаечные ключи, смазочные шприцы и масленки, решая, что взять с собой. Брунгильда, пошатываясь, поднялась с брезента.

— Куда ты, Хильда? — спросила принцесса, которая уже начала укладывать обратно распотрошенную аптечку.

— Дозвольте отлучиться, госпожа.

— Уверена? По-моему, на ногах едва держишься. Проводить тебя?

— Не стоит, госпожа, — ответила та, выпрямившись и усилием воли заставив себя стоять прямо. — Я возьму фонарь?

— Конечно, — Грегорика сама торопливо вскочила и подала телохранительнице электрический фонарик. — Но он едва светит.

Поблагодарив резким кивком — который, как я заметил, едва не заставил телохранительницу потерять равновесие — Брунгильда нарочито твердым шагом удалилась в темноту. Правда, ярдах в двадцати луч слабый фонаря странно метнулся — кажется, она споткнулась и едва не упала, удержавшись за борт платформы. Тем не менее, упрямица не остановилась, и скоро света не стало видно.

Минут через десять принцесса вернулась с двумя дополнительными сумками-аптечками и положила их на брезент. Озабоченно всмотрелась в темноту. Потом оглянулась на меня.

— С ней ничего не случилось? Не могли же… появиться новые чудовища?

— Вряд ли они бы подкрались на цыпочках, — пожал плечами я, закрывая ящик с инструментами. — А уж ваша отчаянная горничная наверняка не сдастся без боя. Случись что, тут бы все стены дрожали.

Судя по всему, эти слова ее не убедили. Помаявшись еще несколько минут, принцесса решительно вернулась к костру и подняла горящую с одного конца доску.

— Я пойду искать.

— Постойте, ваше высочество. Доска сейчас погаснет, и вы останетесь в темноте. А там и нос недолго расквасить.

— Предлагаете сидеть и ничего не предпринимать? — в ее голосе снова звякнула льдинка.

Вздохнув, я неохотно выпрямился и вытер руки ветошью.

— Нет, конечно. Просто не хотелось нарушать уединения Брунгильды. Мало ли чем она занята… но что-то и вправду задержалась. Подождите минутку.

Забравшись на платформу, я перегнулся в водительский люк и пощелкал тумблерами на приборной доске.

Привыкшие к темноте глаза пришлось зажмурить — вспыхнувшие на лобовом листе походные фары сожгли полутьму, затопив мрачный тоннель нестерпимо ярким электрическим светом.

— Вот так — очень просто, хотя сразу, почему-то в голову не пришло, — проговорил я, проморгавшись и спрыгнув с платформы. — Идемте, ваше высочество. Деликатности придется уступить место благоразумию.

Грегорика иронически хмыкнула.

— Благоразумия ради, мне лучше пойти первой. Хильда действительно не задумается встретить вас неласково, если ей помешать.

— Крайне признателен за доброту, ваше высочество.

Это оказалось намного проще, чем пробираться во мраке с полумертвым фонариком. Свет фар высветил покрытые ржавчиной рельсы и рассохшиеся шпалы, выстроившиеся цепочкой вагоны, бетонные своды тоннеля. Я шагал вслед за Грегорикой, незаметно любуясь тем, как искрятся ее волосы. Боже мой, как жаль, что я не художник! Если бы я сумел благоговейно перенести на холст этот тонкий силуэт, эти решительно ступающие длинные ноги, открытые коротко обрезанным платьем, прямой стан…

Мы миновали вагонов пятнадцать, прежде чем впереди послышались шаги, сопровождаемые каким-то странным металлическим бряканьем. Показавшаяся из-за тормозной площадки телохранительница прищурилась, закрыв глаза ладонью.

— Хильда, где ты столько пропадала? ќ- воскликнула Грегорика. — Я знаю, какая ты неугомонная, но все равно начала беспокоиться.

— Простите, госпожа. Осматривалась.

Телохранительница ответила коротко, как всегда, не потратив лишнего слова. Принцесса, которая наверняка к этому привыкла, все же недовольно вздохнула.

— Не стоило тебе все же уходить одной…

— Погодите, это ведь Маузер 98 года!.. — не слишком вежливо перебил ее я. — Где же вы его нашли?

В самом деле, Брунгильда, уже вполне твердо стоящая на ногах, держала в руке длинную магазинную винтовку. На стволе и затворе виднелся налет ржавчины, приклад покрывали странные пятна. С первого взгляда трудно было понять, осталось ли оружие боеспособным.

— В вагоне, — лаконично ответила телохранительница. — Два скелета в шинелях.

— Наверное, караул… что сопровождал состав, — задумался я. — Вообще, не совсем понятно, что это за эшелон. Ясно, что не воинская часть — слишком мало техники. И наш танк только что с завода, законсервированный… и миномет, в котором пряталась Брунгильда — довольно редкая штука.

— Может быть, оружие просто везли тем, кто его заказал? — предположила принцесса. — Ведь Гардарика готовила новую войну, это неудивительно.

— Возможно, — согласился я. — Но только до основных армейских лагерей отсюда тысячи километров, они ведь были на побережье. А здесь чуть ли не середина континента. Я бы предположил — судя еще и по тягачам и автомобилям-техничкам, которые, как раз явно не новые и были на ходу — что танк и миномет везли на полигон, для испытаний. Ладно, для нас это не имеет особого значения. Здорово, что Брунгильда нашла винтовку! Можно мне посмотреть?

По лицу телохранительницы было трудно прочитать ее мысли, но складывалось впечатление, что ей вовсе не хотелось делиться новой игрушкой. Кроме того, по тому, как она подняла Маузер, демонстрируя его принцессе, а не мне, легко было догадаться, чье одобрение имеет для нее значение.

Хм, уж не ревнует ли валькирия? Принцесса пару раз похвалила меня, и телохранительнице, кажется, стало обидно. Не удивлюсь, если она и побрела в темный тоннель лишь затем, чтобы продемонстрировать госпоже свою храбрость и сравнять счет.

— Это хорошо, Хильда, — кивнула принцесса. — Но все же, напрасно ты рисковала. Бог знает, какие еще чудовища могут здесь прятаться…

— Логово пустое.

— Что?! — поперхнувшись, я обернулся, испуганно обшаривая глазами подсвеченный танковыми фарами тоннель. — Где?.. Чье логово?..

— Панцирного клопа?.. — воскликнула принцесса. — И ты пошла туда одна?! Зачем?

Телохранительница не стала отвечать на риторически вопросы, а повернулась и указала дальше по тоннелю. Действительно, ярдах в пятидесяти дальше виднелась железнодорожная стрелка. Влево под углом отходила еще одна колея, скрывающаяся в боковом тоннеле. Принцесса немного поколебалась, но, кажется, желание осмотреть логово пересилило осторожность, хотя она все же назидательно заметила:

— Хильда, мне в голову не придет сомневаться в твоей храбрости, но пожалуйста, будь поосторожнее. Полезно знать, что нас окружает, но цена может оказаться слишком высокой.

Уходящий в сторону тоннель разительно отличался от магистрального. Шпалы размочалены, словно по ним прогоняли стада; по сторонам высились горы трудноопознаваемых огрызков; пути и пол усыпаны сухой хитиновой шелухой от панцирей кормовых мокриц вперемешку с внушительными лепешками помета. Пахло здесь отвратительно, и я с трудом удержался, чтобы не зажать нос. Принцесса сглотнула, сдерживая тошноту, и лишь телохранительница невозмутимо подняла почти выдохшийся фонарик, посветив в тоннель. Рельсы заканчивались ярдах в двадцати, и под собранной из стальных балок перегрузочной платформой с тельфером зиял широкий люк. Сбоку виднелась пара темных проходов, которые когда-то прикрывали решетки. Теперь они валялись на полу, выломанные и погнутые.

— Вот в чем, оказывается, дело! — присвистнул я, осматриваясь. — Отсюда наверняка спускали крупную машинерию для гидроэлектростанции: турбины, генераторы и прочее. Удобно — прямо с платформ. А я еще удивлялся, почему тоннель такой широкий.

— Отсюда… и вниз? — со странным выражением уточнила принцесса.

— Да. Готов поспорить, что нижние этажи соединены с водоотводным тоннелем, по которому мы пробирались. Зря свернули на лестницу — могли бы выйти прямо сюда и не блуждать по переходам.

— Подождите, но ведь в тоннеле были те гирлянды… слизистые яйца… — она прижала ладонь ко рту, словно сдерживая тошноту.

— Вот именно. Уверен, их откладывали не панцирные клопы, а какая-то тварь, которую мы пока не видели. Что-то вроде матки. Интересно, большая она или нет?.. — задумчиво пробормотал я.

— …В-вы ведь не серьезно это говорите?

— Почему же нет? — удивился я. — Полезно же узнать, как на самом деле устроено сообщество этих чудищ. Как матка откладывает яйца? Как она попала в тоннель? Откуда пришла? Если Весна права в своих предположениях по поводу боевой биологической системы, то все равно пока неясно — как именно они должны были распространяться и захватывать новые территории?

— Господин Немирович, — с осуждением проговорила принцесса, — не уподобляйтесь персонажам Хичкока.

— Кого?.. А-а, это по романам которого снимали фильмы ужасов. Но что у меня может быть общего с его героями? Простите, смотрел мало. Как-то не очень интересовал такой жанр.

Показалось в полумраке, или она едва заметно покраснела?

— Вот и напрасно. Перед героями этих фильмов почему-то всегда оказывается темный подвал или пещера, где совершенно очевидно прячется какая-то отвратительная тварь. И они обязательно говорят: "Ого, как страшно! Давайте туда обязательно пойдем!". У меня осталось твердое убеждение в том, что нельзя сделать ничего глупее, чем доказывать свою храбрость, отправляясь в пасть к монстрам.

— Э-э-э… я и не собирался доказывать. Просто интересно…

— Вы явно не смотрели "Чужие-2".

— Не смотрел. Но не думаю, что это так уж опасно. Если вспомнить насекомых, то пчелиные, или, скажем, муравьиные матки обычно толстые и малоподвижные, вовсе не такие шустрые, как муравьи-рабочие или солдаты. Если уж мы сумели сбежать от боевого клопа, то и от матки получится. Вот, Брунгильда наверняка согласится.

Но телохранительница явно не собиралась меня поддерживать. Она стояла, молча глядя в темноту и не выказывая желания продолжить свою отважную экспедицию. Странно. Ведь сюда она пришла в одиночку, с полумертвым фонариком, хотя никто ее не гнал. Или, все-таки, мысль о склизких яйцекладках и у телохранительницы погасила энтузиазм так же быстро, как случилось бы с любой нормальной девушкой? Выходит, она все же не такая уж "железная дева"? Могла бы сказать честно — мне и в голову не пришло бы смеяться. Ладно, пусть Брунгильда и не хочет, меня все же подталкивало любопытство — я ведь и в детстве провел немало времени, нависнув над муравейником с лупой в руке.

— Тогда вы тут подождите, а я быстренько смотаюсь…

— Нет-нет-нет! — решительно отрезала принцесса, схватив меня за руку и потянув обратно. — Страсть к исследованиям вам придется пока поумерить, господин Немирович.

— Но, погодите…

— Я не позволю никому рисковать без надобности. И вспомните, что вы тут единственный мужчина, на вас лежит ответственность, в конце концов!

Вот черт! Тут ее высочество меня уела. Ответственность… ну, да, как ни крути, но определенную ответственность я действительно уже взвалил на себя, связавшись с этими ненормальными девицами и сиганув вместе с ними с дирижабля. Как бы ни хотелось удовлетворить любопытство, но и верно — рисковать одним собой, это одно. Но ведь девушки и в самом деле не сумеют управиться с танком, если я вдруг попадусь чудищам на зубок. Придется подчиниться.

— Вы правы, ваше высочество. Виноват, больше не буду, — с трудом скрывая разочарование, кивнул я.

Свести танк с платформы, не опрокинув его, мне удалось, пусть и натерпевшись страху в тот момент, когда он начал переваливаться через край и крепко ударился передними катками о соседний путь. К счастью, ширины тоннеля хватило, чтобы не врезаться в стену, а подвеска и гусеницы выдержали такое надругательство. Зато платформе пришлось гораздо хуже — деревянный настил треснул и развалился.

Чтобы научиться отключать главный фрикцион и втыкать бортовые передачи, тоже потребовалось несколько попыток, во время которых танк дергался, как припадочный, скрежеща шестернями и раскачиваясь. Металлический клекот дизеля, переотражающийся в гулком тоннеле, заставлял голову вибрировать, как колокол, поэтому не стоило удивляться, что девушки собрались так быстро, как только смогли.

Наскоро соорудив на корме танка поверх кожуха вентилятора импровизированный кронштейн из шпалы, я закрепил там три дополнительные бочки, и попятил машину задом до цистерны с соляркой, чтобы наполнить их и долить до пробки внутренние баки. Пока Брунгильда и принцесса качали топливо, мы с Алисой, осторожно уложив постанывающую в забытье Софию на брезенте в левом пулеметном отеке, привязывали на гусеничных полках и над мотором ящики с инструментами и запчастями, не забыв и про канистры с моторным маслом. Весна принесла из электроавтомастерской шесть кожаных шлемофонов с болтающимися кабелями и разъемами. Они были предназначены для связи между танкистами — весьма кстати, потому что разговаривать в танке при работающем двигателе было бы нелегко.

Последнюю остановку мы сделали возле платформы со снарядными ящиками, в пять пар рук быстро догрузив боекомплект до полных 70 патронов. Там оказался неплохой выбор, и теперь в гнездах боевого отделения лежали осколочно-фугасные гранаты, бронебойные снаряды, шрапнели, картечь с картонными головками и по несколько дымовых и зажигательных патронов. Бросив последний взгляд на сиротливо догорающие позади угли нашего временного пристанища, я нырнул в будку механика-водителя и выжал главный фрикцион, направив танк к выходу из тоннеля.

Унылый свет пасмурного дня все равно ослепил привыкшие к полумраку глаза, и мне пришлось вытереть слезы и прищуриться, чтобы точно провести машину по узкому стальному мосту через рокочущее ущелье. Бешеные водяные потоки, которые едва не унесли нас навстречу гибели, отсюда тоже выглядели впечатляюще, хотя уже и не заставляли сердце сжиматься от ужаса.

Миновав пробитый взрывами — судя по вызубренным стенкам из блестящего от моросящего дождя красного гранита — проход в скальной стене ущелья, танк двинулся по уходящей на север железнодорожной колее. Лобовой лист и гусеницы с хрустом подминали выросшие за полвека между шпал и рельсов густые заросли орешника и волчьего лыка. Перед водительским люком мигом скопилась целая гора сырых листьев и древесного мусора. Подлесок, жадно заполнивший открытое пространство между стенами вековых сосен и елей после того, как перестали ходить поезда, не дал вырасти на путях действительно крупным деревьям. Или, может быть дело в том, что кто-то проезжал тут сколько-то лет назад, ломая поросль, как и мы сейчас?

Слева и справа к магистрали регулярно присоединялись однопутные ветки, выходящие из чащобы — судя по всему, лесовозные. Крылья семафоров, отмечавшие заржавевшие стрелки, уныло обвисли.

Начало темнеть. Низкие тучи, сеющие надоедливую морось, сулили скорые сумерки. С трудом подавив очередной зевок, я оглянулся. Пара часов тряского пути по чувствующимся подо мхом шпалам остудила энтузиазм, и спутницы перестали выглядывать наружу и вертеть головами, прикрыли верхние люки в пулеметных башенках, чтобы не капало, и устало согнулись на неудобных сиденьях. Полный треволнений вечер на борту дирижабля, короткий и так драматично прерванный сон, бегство от панцирного гада, блуждания и торопливая работа в тоннеле вымотали всех. Девушки клевали носами и протирали слипающиеся глаза. Задняя стенка боевого отделения передавала тепло от мотора, но слишком мало — легкая одежда все равно заставляла ежиться.

— Апчхи!.. — Алиса, устроившаяся слева от меня, на сиденье пулеметчика, жалобно шмыгнула носом и громко, чтобы перекричать рокот мотора, пожаловалась, — Что-то уже захотелось вернуться к нашему костру в тоннеле! Да и жучатинка, если подумать, не так уж плоха…

— Пахла же подозрительно, по твоим словам.

— Это только на полный желудок воняет, а сейчас я все готова простить.

— Так отрежь кусочек, там еще фунтов десять осталось.

— Осталось-то осталось, но эта злющая горничная засунула куда-то назад и недобро поглядывает сверху, от пушки. Не хочу выпрашивать и унижаться.

— Тогда терпи. Хотя, по-хорошему, надо бы уже и привал сделать. Темнеет, а в потемках пробираться не хочется.

Включив в подтверждение своих слов фары, отчего снаружи сразу сгустился мрак, я выпрямил усталую спину и повертел головой — в шее отчетливо хрустнуло. Низкая и неудобная складная спинка водительского сидения не давала нормальной опоры, да и чтобы выглядывать наружу, все равно приходилось тянуться вперед, вытягивая шею словно жираф.

За спиной зашуршало — принцесса, спрыгнув с высокого командирского насеста, просунула голову из подбашенного отделения к нам.

— Брунгильда говорит, что видит крышу какого-то здания — дальше, по левой стороне. Думаю, стоит остановиться на ночлег, если там получится укрыться от дождя.

— О, так ваша телохранительница и тут не спит, а несет службу?

— Мы смотрели по очереди, на всякий случай, — кивнула она и шмыгнула носом. Даже это у принцессы получалось с достоинством, по-королевски.

— Ага, действительно, вот и крыша. Полустанок.

Фары высветили утонувшее в подлеске низенькое одноэтажное кирпичное здание. На крыше сохранилась черепица, а в рамах — оконные стекла. Металлическая печная труба давала основание надеяться, что там найдется сносный приют. Свернув с заросших рельс, я осторожно провел танк вокруг домика, проложив просеку в густом малиннике и кустах бузины. За домом располагался широкий покосившийся навес, под которым громоздились какие-то ржавые механизмы, груды досок и несколько железных бочек, а чуть дальше стояла вода в небольшом бассейне, выложенном замшелым кирпичом.

— Вряд ли тут свили гнездо какие-то гады — кусты нетоптаные. Пойду, проверю. Не вылезайте пока.

Не глуша двигатель, я вылез на лобовой лист и болезненно скривился, давя кулаком на многострадальную поясницу. Брунгильда, ясное дело, не стала дожидаться, и спрыгнула на землю первая. Прошла вдоль стены, заглянула в окошко, держа руку на кобуре. Последовав за ней, я потянул дверную створку. Со страшным скрипом заржавевших петель та отворилась, гребя палые листья. Внутри было темно, пахло плесенью. Посреди единственной комнаты возвышалась печка-буржуйка, перед ней — две отодвинутые от стен деревянные скамьи со спинками, стол и конторка. Вдоль дальней стены громоздились стеллажи с какими-то инструментами, а в углу, где с потолка капало, половицы сгнили, и вырос густой мох и бледные грибы. Из-под стеллажа выскочила крупная лесная мышь, возмущенная бесцеремонным вторжением.

— Не сказать, чтобы пять звезд… но сойдет.

Брунгильда, ни словом, ни жестом не показав, что согласна, присела перед печкой и заглянула в дверцу. Вздохнув, я вышел наружу, чтобы поставить танк поближе к двери, заглушить мотор и позвать остальных девушек.

Металлическая печь нагрелась моментально и загудела. Темная хибарка, озаренная пляшущими отблесками пламени из топки, вдруг стала необычайно уютной. Устроившиеся на застеленных брезентом и сдвинутых углом скамейках девушки блаженно жмурились и протягивали руки к печке, не обращая внимания на дым и лоснящиеся от жара носы. Последние порции разогретой крабьей ножки уже исчезли, а на конфорке дребезжал крышкой найденный тут же медный чайник — помятый и закопченный, но вполне работоспособный. В воздухе плавал запах заваривающихся листов малины и смородины.

Счастливо вздохнув, я забросил в топку очередную расщепленную доску — с дровами проблем не было, поскольку снаружи, под выходящим во двор навесом, нашелся целый штабель пересохших досок. И пара пустых железных бочек, что сразу и навело меня на мысль…

— Здесь были люди, — вдруг проговорила Брунгильда. — Год назад. Может быть, два.

Проследив ее взгляд, я заметил несколько покрытых ржавчиной консервных банок, брошенных прямо на столе.

— Кстати, да. И угли в печи относительно свежие. Кто бы это мог быть?

— Егеря карантинной службы или искатели приключений, — предположила принцесса, потом вздохнула и добавила: — Правильнее сказать — мародеры.

— Можно понять, когда из разрушающихся музеев и картинных галерей вывезли произведения искусства и раритеты, каталогизировали и поместили в запасники. Но сколько же при этом пошло по рукам, без всяких официальных каналов… — с горечью сказал я.

— А ведь и верно, — задумалась Алиса. — Последний год все вернисажи завалены гардариканским антиквариатом. Мне один знакомый галерист недавно жаловался, что цены рухнули ниже плинтуса.

— И не думай, что этим занимаются отдельные контрабандисты. Ведь переправить награбленное через Атлантику — не такая простая задача. На лодочке не перевезешь. Тут промышленные масштабы.

— Вы правы, — мрачно кивнула принцесса. — Стыдно признать, но это делают именно те, кто по должности обязан пресекать мародерство и гробокопательство.

— И это вам удивительно? За такой процент прибыли любой капиталист родную мать продаст, а не то, что разорит чужие могилы, — голос Софии прозвучал слабо и хрипло, но так же едко.

— Ого! Так вы не только инсургентка и террористка, но еще и теорией грешите? — ответно съязвил я. — Если память мне не изменяет, это же цитата чуть ли не из Карла Маркса. А я думал, ваша инсургентская братия толстые умные книжки пользует только для того, чтобы в них бомбы прятать.

— Постойте, я уже запуталась, — поддержала Алиса. — Так мы имеем дело с трансильванской ультрароялисткой или с коммунисткой?

— Объяснять что-то мягкотелым аристократам, не слыхавшим про теорию прибавочной стоимости — себя не уважать… — вспыхнула, было, София, но ее прервал приступ кашля. Покраснев и схватившись за горло, она согнулась, на глазах выступили слезы.

— Выпейте скорее, София, — поддержав ее, принцесса поднесла к губам инсургентки кружку с чаем. — И успокойтесь. Диспуты оставим до поры, когда вам станет лучше.

Впрочем, приступ закончился почти сразу. Хрип и неприятное бульканье в легких трансильванки тоже сильно ослабли. Кажется, кислородная терапия пошла на пользу. Она впрочем, и не думала благодарить, а сварливо пробурчала:

— Мне и было лучше, пока он не отобрал баллон!.. Пока я из него дышала, все было хорошо.

— Отобрал, но не из вредности, как вы могли подумать. Слишком долго дышать стопроцентным кислородом вредно, начнется кислородное отравление. Давления воды вокруг вас нет, так что конвульсий, слава богу, не будет, но вот раздражение легочной ткани так можно заработать за милую душу. Завтра проведем еще сеанс, а сейчас придется потерпеть.

Кажется, София хотела меня обругать, но снова закашлялась, махнула рукой и улеглась на лавку, демонстративно отвернувшись.

— Погодите, это не про того Маркса, который ратовал за обобществление женщин? — кажется, Алиса решила добить беспомощную противницу. Что же, христианское всепрощение ей никогда не было свойственно. Хотя я такое не одобряю.

— Маркс создал экономическую теорию капитализма и теорию пролетарской революции. Причем, довольно убедительные, скажу справедливости ради. По крайней мере, опровергнуть его пока не смогли. Насчет женщин не уверен — не помню. Да и чего такого? В конце концов, речь шла про новую социальную формацию. Странно было бы думать, что отношения между людьми в будущем останутся неизменными. Ведь отказалось же человечество от рабства, пусть и не так давно.

— Так я и знала. Ты скрытый социалист, Золтик, — Алиса ехидно прищурилась. — Значит, обобществление женщин у тебя отторжения не вызывает?

— Ну-у-у… не очень, — зевнув, ответил я. — В конце концов, это не мои проблемы. А тех самых потенциально обобществляемых женщин.

— Ха, а что бы ты сказал, если бы обобществили парней? Если бы у тебя отнимала жалованье и ругала за пьянство не одна жена, а сразу пяток?

— …П-п-пяток?! — поперхнулся я.

— Что, испугался?

— Нет-нет-нет! Это апокалипсис какой-то. Запилят же насмерть!.. — чувствуя, что покраснел до ушей, я поднялся на ноги. — Даже одна, вроде тебя, и то… уже больше, чем нужно!

— Хам!

— Вот обзывательством и кончается, как всегда. Ладно, вы тут продолжайте про Маркса, а я пойду, отлучусь.

— Ага, испугался! — засмеялась Алиса. — И кстати, куда это ты там бегаешь все время? Чувствую, замышляешь что-то.

— Н-ничего… ничего подобного! — ненатурально хохотнул я.

— Ну, точно. Замышляет. — Алиса прищурилась. — Обратите внимание, когда врет, всегда немного поднимает брови, физиономия невинная, но глазки убегают куда-то вверх, — доверительно сообщила она остальным девушкам.

— Правда? — Весна поправила очки, с интересом присматриваясь. — Всегда-всегда?

— Обязательно. Я точно знаю. Лучше меня никто в нем не разбирается, даже его мамочка, — заявила Алиса. В ее словах чувствовался вызов, словно она хотела кому-то что-то доказать.

— Было бы чем хвалиться, — сердито рявкнул я, хлопнув дверью.

Снаружи было темно, хоть глаз коли, и холодно — изо рта шел пар. Шуршал по крыше дождь, в кюветах и заросшей кирпичной цистерне, откуда когда-то, видимо, заправляли паровозы, самозабвенно квакали лягушки. Даром, что конец лета. Трижды ухнул филин, но потом охрип и замолчал — видно, чрезмерная сырость ему тоже была не по нраву.

Однако стоящая на кирпичах бочка, под которой жарко светились угли, выглядела очень и очень привлекательно. Вода в горячем виде, это же совершенно другое дело, верно? Грешно было не использовать, раз в одном месте так удачно оказалась подходящая емкость и топливо.

Поскребя подбородок, уже покрытый щетиной, я виновато вздохнул. Не стоило обижаться на Алиску. Для нее ехидство — обычное дело, и она же не знала, что я тут корячусь, потихоньку сооружая банно-прачечный сюрприз. Винить ее за пропавший эффект неожиданности нечестно. Уж скорее я сам выгляжу глупо — и не в первый раз — когда пытаюсь сделать ей приятность и жду благодарностей, изображая при этом скучающе-незаинтересованный вид. А когда рыжая начинает в ответ дразниться, раздражаюсь. В двенадцать лет это было нормально, но пора, наверное, и повзрослеть.

Вода в бочке согрелась. Поправив ведро, булькающее на втором костре рядом с бочкой и принеся пару ведер с холодной водой, я распахнул дверь в станционное здание.

— Ванна готова.

— Вот, что я говорила! — заметила Алиса, ничуть не удивленная сюрпризом.

Реакция остальных девушек оказалась более утешительной. Весна уронила очки, София ошеломленно раскрыла рот, и даже Брунгильда, которая сидела с винтовкой на коленях на подоконнике выходящего на пути окна, недоверчиво нахмурившись, выглянула в дверной проем, вслед за остальными девушками, высыпавшими под навес.

— Ванна?! О боже, Золтан, вы так… вы так добры! — проговорила Грегорика, удивленно распахнув глаза и приложив руку к щеке. Искреннее восхищение, сродни тому, что светится в детских глазах, когда из-под елки появляются рождественские подарки, заставило меня смутиться и мысленно выругать себя — этого-то уж я точно не заслужил.

— Только не перехвалите его, ваше высочество, а то зазнается, — судя по реплике моей рыжей подруги, она-то прекрасно все понимала. — Хотя, надо признать, иногда даже этот балбес и пошляк ведет себя хорошо. Но недолго.

— Нет, Алиса, не говорите так… конечно, когда мы с Хильдой собирались в поход, я понимала, что нескоро в следующий увижу горячую ванну, и даже смирилась…

— Самая обыкновенная бочка… — завороженно пробормотала Весна, приблизившись и потрогав пальцем ржавый металл.

— Ты хоть помыл ее изнутри-то? — деловито поинтересовалась Алиса. — И вода чистая, надеюсь?

— Не переживай, помыл. Если и были лягушки, то уже сварились, — в тон ответил я. — Ладно, купайтесь. Дрова подкидывайте потихоньку. Холодная вода с лягушками в цистерне, мыло вот — хотя и хозяйственное.

— Оно же коричневое! И воняет! — скривила губы Алиса.

— Скажи спасибо, что хоть такое нашел в фургоне, иначе золой бы пришлось мыться. И вот еще, оттуда же, — я с гордостью выложил на скамейку бумажный пакет, в котором оказалась стопка казенных армейских простыней. — Благодарите запасливого каптенармуса. Ну, пожалуй, пойду, а то еще обвините во всех грехах.

— Постойте! — Грегорика порывисто схватила меня за руку и крепко пожала. — Даже не знаю, как мы сможем вас отблагодарить?

— Оставьте, ваше высочество, было бы за что.

— Но для меня выглядит, как настоящее чудо! И ведь вы не обязаны стараться ради нас.

— Ну, раз уж судьба нас свела, позаботиться друг о друге — вполне естественно.

— Наконец-то я это услышала от тебя, — хихикнула Алиса, довольно потирая руки. — Чудесно звучит. Боже мой, почти по-семейному!

— По… семейному… — машинально повторив эти слова, принцесса почему-то вздрогнула. Заметив, как омрачилось лицо хозяйки, Брунгильда негромко заметила из-за ее плеча:

— Это другое, госпожа.

— Д-да, действительно… — Грегорика вымученно улыбнулась.

Что бы это значило? Или дело в ее отношениях с братом? Если вспомнить их последний разговор, то для принцессы понятие "семейности" действительно могло звучать не слишком приятно.

Алиса же, судя по всему, тоже заметив странное напряжение, продолжила преувеличенно бодрым тоном:

— Вот только бочка-то одна, а нас пятеро — не считая того, кто сейчас пообещает не подглядывать и плотно закроет за собой дверь. Кто первая? Нужно как-то определить, причем по справедливости, чтобы не было обид.

Принцесса серьезно задумалась и предложила:

— Может быть, по алфавиту? Самый простой способ. Тогда получается: вы, Алиса, за вами Брунгильда, потом… потом Весна…

— Почему? — удивилась отличница. — Мое имя начинается с одной из последних букв ќ- V.

— Латинских букв. Но мы на земле Гардарики, поэтому логично использовать распространенный здесь кириллический алфавит. Ваше место — третье по праву. Потом я и София.

Покосившись на сдвинувшиеся брови Брунгильды, на лице которой явственно читалось несогласие с вопиющим нарушением субординации, Алиса недовольно хмыкнула:

— Чувствую, сейчас меня обвинят в нечестности за титульную букву А. Может быть, лучше в камень-ножницы-бумага? Или считалочкой?.. Да, а ты ступай, Золтик, ступай. Мы тут как-нибудь разберемся. И почему у тебя так глаза горят? Кстати, не забудь еще принести клятву: "Торжественно обещаю ближайшие два часа даже и не подходить к этой двери"!

Стряхнув ошеломление, в которое меня повергло это зрелище — Еще бы, часто ли приходится наблюдать за процессом позитивной женской самоорганизации?! — я покладисто кивнул, пробормотал клятву и вернулся в станционное здание, плотно прикрыв створку.

"Хо-хо! Уж Алиса-то не должна быть столь наивной! Надо же — полагаться на словесные обязательства, — внезапно проснулся внутренний голос. — Подумаешь, дверь. Помимо двери есть окна и даже, не побоюсь этого слова — чердак!"

— Тебя только не хватало, — устало ответил я. — Лучше бы давал ценные советы, когда надо было уносить ноги от чудовищ и заниматься водными видами спорта.

"Извини, не моя специализация. Да ты и сам, кажется, справился… постой, ты же не хочешь сказать, что действительно не намерен усладить взор?.."

— Не намерен. Устал что-то за сегодня…

"О боги, как так можно?!"

— …И не имею желания остаться без ушей. Ты обратил внимание, что Брунгильда прихватила винтовку? С такой дистанции запросто отстрелит правое или левое ухо, на выбор.

"Хм. С валькирии действительно станется устроить что-то негуманно-назидательное. Но все равно, никто, смеющий называть себя мужчиной, не имеет права манкировать…"

— Ты снова демонстрируешь поспешность мышления.

"Неужели? В чем же она заключается?"

— Элементарная логика подсказывает, что впятером они забраться в одну бочку не смогут, а сидеть вокруг нее холодно. В домике-то печка и лавочки…

"А! Сын мой, с тобой не все так плохо! Хочешь сказать, что заранее расставил ловушку? Чтобы не подглядывать сквозь мутное стекло, рискуя подставиться под пулю телохранительницы?.."

— Пусть мои резоны останутся за скобками.

— "Хо-хо! А ведь и верно! Немного терпения, и наши красавицы одна за другой — чистенькие, распаренные, томные и умиротворенные душой и телом! — начнут возвращаться сюда… о, слышишь?!"

Действительно, снаружи донесся всплеск и радостные взвизги.

Подкинув дров и разомлев от благословенного тепла, я сидел перед печкой и, позевывая, сплетал втрое тонкую бечевку из найденного в той же кладовке моточка, когда позади скрипнула дверь, и по половицам прошлепали босые ножки.

— Зо-о-о-олтик!.. — счастливо простонала Алиса и плюхнулась на меня, повиснув на спине и обхватив руками за шею. — Лапочка, дай я тебя расцелую!..

Чмок-чмммок! В левом ухе слегка зазвенело — подруга детства и впрямь не на шутку растрогалась. Зажмурившись от удовольствия и мурлыча, Алиса потерлась о мою щетинистую щеку. Она была чистая, теплая и мягкая, и, кажется, даже крепкий запах старого хозяйственного мыла ни капли не портил ей настроения.

— Это же волшебство какое-то! Никогда бы не подумала, что обычная горячая ванная так… так… сейчас растекусь лужицей!..

— Слезай уже, не то задушишь, — пробормотал я и повел плечами, притворно хмурясь, — Лучше поставь-ка сюда ногу.

— Зачем? Неужели не помнишь мой размер? — тем не менее, она послушно уселась на скамейку, поставив босую ножку на расстеленный на полу лист толстой резины. — А что это?

— Электроизоляция. Монтажники на нее встают, чтобы не трахнуло током… да не дергайся, не отрежу! — прижав поплотнее к резине маленькую изящную ступню, я обвел контур лезвием перочинного ножа.

— Кто тебя знает! Все равно страшно, когда мужчина с ножом домогается, — притворно надув губки, она подобрала ногу под себя. — Ты и меня в монтажницы хочешь записать?

Алиса, конечно, постирала пропахшее костром платье и теперь осталась лишь в отмеченной чернильным штампом простыне, выгодно подчеркивающей стройную фигурку. Оценивающий взгляд заставил ее поплотнее завернуться и немножко покраснеть.

— Ч-чего?..

— Думаю сандалии вырезать — босиком-то далеко не уйдешь. А монтажница из тебя вряд ли получится, ручки же не любишь пачкать.

— Пфе! Ты бы видел, как я сейчас стирала — будто заправская прачка!

— Это здесь, где нет служанок. А вот вернешься домой, и снова на диванчик с дамским романом… — рассеянно ответил я, чертя острием по резине.

— Поскорей бы! — мечтательно закатила глаза Алиса. Потом подтянула коленки к подбородку и, шевеля пальцами босых ножек, добавила печально и просительно: — Мы же вернемся домой, правда?..

— Конечно. Кто предупрежден, тот вооружен. Теперь, с танком, нам никакие чудища не страшны, — успокоил ее я. — Задача чисто техническая.

— Хорошо, если так, — вздохнула она. — Только меня беспокоят наши воительницы. Надо же придумать, сигануть в эти дебри по собственной воле! Вот не было бы с ними тебя, остались бы одни рожки да ножки.

— Скажешь тоже. Брунгильда сама от кого хочешь одни рожки оставит.

— Хммм… — протянула Алиса. — А мне показалось, ты на одну только принцессу смотрел.

— Смотрел я на всех. Давай-ка еще разок, — приложив вырезанную резиновую подошву к миниатюрной гладкой ступне, я наклонил голову набок. — Кажется, годится. Ну-ка, раздвинь пошире… — пока я деловито отмечал место для передней дырки, Алиса пошевелила пальчиками, хихикнула и вдруг страстно застонала:

— Ах… ах… еще!.. Еще!.. Только не так грубо!..

— Чего?.. — подняв голову, я смерил взглядом киснущую от смеха подругу, и в этот момент какой-то странный звук заставил меня оглянуться.

Прижавшись спиной к двери и испуганно зажав рот ладошкой, Весна смотрела на нас вытаращенными глазами. Никогда бы не подумал, что человеческое существо может покраснеть до такой степени и при этом не упасть в обморок от избыточного кровяного давления. Хм. Перегрелась?

— Госпожа Госпич, не слушайте хулиганку. Чтобы не простудиться, садитесь к печке, — продолжая кроить резину, предложил я. — И, наверное, давайте-ка тоже…

— Н-нет!.. — выпалила та, стиснув руками простыню на груди.

— Нет? Почему же?

Заикаясь, и, кажется, изо всех сил пытаясь открыть спиной дверь — открывающуюся вовнутрь — девушка выдавила:

— С-спасибо за п-предложение, г-господин Немирович, но я… я… еще н-не совсем г-готова…

— Да не стесняйтесь. Я же вас не съем, — я рассеянно успокоил ее, одновременно стараясь вспомнить, где именно у сандалий должны находиться отверстия для веревочек. Одно между пальцами впереди, два по бокам… и пара на пятке — кажется, так.

Весна восприняла мои слова немного странно. Кажется, она поперхнулась.

— С-съедите?!.. Н-но я… я… я…

Алиса стремительно спрыгнула со скамейки и, хищно шевеля пальцами, стала подкрадываться к бедняжке.

— Ничего-ничего, привыкнешь. Он, конечно, иногда может быть грубоват, но ведь парень, природу не обманешь!..

— Да ладно сочинять, когда это я был груб с девушками? — обиженно заметил я, подняв поближе к глазам будущую подошву сандалии. В вырывающемся из топки свете кровавым блеском вспыхнуло острое шило. Алиса же, набросившись на помертвевшую отличницу, принялась подталкивать ее к печке. Весна, в полном ужасе, слабо упиралась ногами и бормотала:

— А-а-а… это обязательно?..

— Конечно! — бодро заявила Алиса. — Рано или поздно это должно случиться!

— …Д-должно? — голосок Весны был едва слышен. — Ну, если вы так говорите… х-хорошо… я… согласна.

— Согласна?.. — Алиса вдруг остановилась. — Это как?

— Раз вы говорите… выбора нет… и потом… — Весна стыдливо опустила глаза, — если это г-господин Н-немирович… я… не… не… против.

— Стоп-стоп-стоп!.. — испуганно закричала Алиса, — Я же пошу…

— Так, ну все, — перебил ее я, отложив две первые готовые подошвы. — Госпожа Госпич, прошу, ваша очередь.

— По-по-погоди… — теперь заикаться начала почему-то Алиса. Не слушая ее, я повернулся к отличнице и приглашающе расстелил коврик.

— Правую ножку сюда, пожалуйста.

Вернувшиеся минут черед двадцать принцесса и Брунгильда — они привели едва переставляющую ноги Софию — с удивлением покосились на мою покрасневшую щеку, надувшуюся Алису и забившуюся в самый дальний уголок все еще дрожащую от пережитого ужаса Весну. Брови телохранительницы угрожающе сдвинулись, и атмосфера стала напряженной. Как ни хотелось мне полюбоваться на высоких красавиц, носивших свои облачения с достоинством античных богинь, я счел за лучшее ретироваться.

Воды в бочке, конечно, уже не было, и угли под ее днищем погасли, но, как ни странно, на потрескивающем рядом костерке стояло полное ведро. Кто-то из девушек не поленился подкинуть дров и еще раз сходить за водой к цистерне.

Ммм. Может быть, принести еще? Оказаться в бочке, где совсем недавно нежились тела великолепных спутниц… видение длинноногой принцессы, грациозно соскальзывающей с края бочки в горячую воду, заставило инстинктивно сглотнуть.

Нет, так не пойдет. Глубоко вдохнув, я протяжно выдохнул, стараясь успокоиться. Пар завился в холодном ночном воздухе. Так, пожалуй, и этого маловато. Скинув одежду, я с разбегу прыгнул в цистерну. Вода плеснула через край, зажурчав по сточной трубе. Выплюнув лист кувшинки, я макнулся еще разок и заторопился к горячему ведерку.

Намылившись и сполоснувшись, я понюхал сорочку и кивнул. Не знаю, что там думают девушки, но две стирки за последние сутки, пусть и в открытых водоемах — более чем достаточно. Пропотеть как следует, сорочка не успела, а запах костра мне лично привычен и близок — словно возвращение домой, в знакомый и незатейливый экспедиционный быт. Поэтому я просто посидел, греясь у гаснущего костерка и глядя на несущиеся по небу рваные облака. Луна мелькала сквозь туманные клубы, бросая тревожные отсветы на замшелую черепицу и играя в капельках ночной росы, усеявших окружающие бассейн заросли бузины.

Знать бы, поймали ли либерийские радиостанции торопливый SOS, отстуканный Брунгильдой? "Олимпик" поддерживал постоянную радиосвязь на всем маршруте, принимая усиленные ретрансляторами телеграфные, телексные и телефаксные передачи, и ежеминутно выдавая квитанции-подтверждения. Внезапное молчание наверняка поставило на уши всех, кто слушает эфир на том конце. Это темное небо над моей головой, без сомнения, сейчас пронизывали отчаянные запросы: прыгающие тысячемильными скачками между тропосферой и землей радиоволны несли позывные "Олимпика". Безответно.

Страшно подумать, что было бы, если бы не обладающая столь многими талантами телохранительница. Трансильванцы наверняка вытащили вахтенного радиста из кресла, не дав ему послать радиограмму о захвате дирижабля. Переданный Брунгильдой SOS наверняка запеленговали, определив координаты места падения, и спасатели уже спешат туда, но вся Либерия сейчас в лихорадочном волнении — что же случилось с "Олимпиком", полным отпрысков самых влиятельных аристократических и деловых семейств? Что откроется глазам спасателей — мертвые обломки или люди, ожидающие помощи? Есть ли в гондоле запасная радиостанция, способная выдать достаточно мощный сигнал? О чем думают сейчас мои родители? Отец в экспедиции, поэтому до него вести дойдут не скоро. Возможно, он даже не успеет поволноваться, как нас уже найдут. Но мать… я ведь написал ей, что отправляюсь в вояж, хотя ответа, как обычно, не получил. Готов поклясться, что она опять во всем обвинит отца — хорошо хоть, обвинения эти тоже запоздают. В любом случае и ему, и мне потом придется выслушать немало — в который уже раз. Хоть не возвращайся. Мне даже больше жаль родителей Алисы — они обожают дочь, и тетя Кларисса сойдет с ума от горя, услышав поспешные сообщения о гибели дирижабля. Надеюсь, панике все же не дадут разойтись — слишком много здесь важных людей. А там, глядишь, полетят радостные вести о том, что пассажиры и команда живы… так, постойте, про нас-то как раз никто ничего не знает. Даже если спасатели доберутся до гондолы, а затем отыщут обломки корпуса, откуда им знать, где мы затерялись в этих бесконечных пустошах. Родителям придется тяжело. У той же принцессы Грегорики… постойте, ее мать умерла, а отец… ммм, да, Маркетта говорила, что он уцелел… кажется, в автомобильной аварии? Даже жаль, что я не никогда не интересовался светской хроникой — совершенно ничего не знаю о нем. Но наверняка принцу будет очень больно — потерять сначала жену, а потом вдруг услышать известия об одновременной гибели сына и дочери, наследников и продолжателей династии. Хотя я уверен, что семьям Брунгильды и Весны будет ничуть не легче… пусть даже они и вырастили довольно странных дочерей. Что касается инсургентки, ммм… принц помянул монастырь, откуда она сбежала. Это значит, что родителей ее то ли уже нет на этом свете, то ли они давно забыли о непутевой дочери. Узнают ли они когда-нибудь, куда та пропала? Софию ведь наверняка ославят, как виновницу всего происшествия, уж слишком красочно она выступила на балу в роли главной инсургентки. И принц Яков тоже приложит к этому руку. Он ведь остался там и наверняка повернет все в свою пользу. Могу поклясться, когда мы выберемся в цивилизацию, шума не избежать. Представляю себе заголовки: "Наследница династии Тюдоров чудом избежала гибели!" "Принцесса в лапах инсургентов!" "Загадочные трения в семействе Тюдоров, принц обвиняет сестру в заговоре!". Черт, сразу же посыплются вопросы полицейских и журналистов. Им ведь наверняка захочется узнать, как незаметный студент угодил в компанию августейших особ, зачем танцевал с Грегорикой и показывал неприличные жесты Якову. Тут и в самом деле предпочтешь оставаться в безвестности подольше, лишь бы не иметь дела с допросчиками!

Передернув плечами, я вытерся последней простыней, натянул рубашку и брюки, открыл дверь и нырнул в благословенное тепло. Печка тихо потрескивала, очевидно, требуя новую порцию дров, но никто не спешил их подбросить. Отблески огня плясали на телах спящих девушек, устроившихся напротив топки. Чуть в стороне, на столе спокойным ровным светом горела лампа. Грегорика с почти высохшими волосами, отливающими золотом, склонилась над дневником.

Когда принцесса обернулась, на ее щеке блеснула слеза. Она быстро отерла ее краем простыни, но скрыть написанное на лице потрясение была не в силах. Мне не потребовалось долго думать, чтобы понять, в чем дело.

— Вы… прочитали? Докуда?..

— Дальше… чем вы.

Голос ее звучал глухо

— До момента, когда они попали в Берлин. Ваш дед… пишет очень… эмоционально. Особенно о… о противогазах.

Присев возле печки, я подбросил новую порцию дров и, глядя, как по старым доскам стремительно разбегаются огненные язычки, мрачно проговорил:

— Как в тот момент выглядели города, лучше даже не представлять. Не завидую дедушке Гойко и вашим предкам.

Катастрофа произошла днем, и улицы гардариканских городов наверняка были завалены телами погибших жителей. Такие картины можно было бы представить разве что в страшном сне… или на полях отгремевшей за двадцать лет до Науфрагума Великой войны. Осознав это как раз после того, как прочитал про форсирование моста, я уже совсем не рвался продолжать — потому и отложил дневник в сторону. Конечно, сознавать свое малодушие было неприятно, и я тогда дал себе зарок обязательно дочитать написанное дедом, отчего и прихватил дневник с собой в круиз. Принцессе же, наверняка, остановиться не позволило чувство долга, хотя это совсем не то чтение, что подошло бы молодой девушке.

Впрочем, когда спустя несколько мгновений она заговорила, голос звучал твердо.

— Если я правильно понимаю, лейтенант Немирович пробыл в столице недолго. Да, вот здесь — император почти сразу же, как побывал в здании рейхстага, отправил его на разведку. Как раз на север… — прошелестела переворачиваемая страница. — …Постойте, что это значит?

— В смысле? Не можете разобрать его каракули, ваше высочество?

— Нет, дело не в почерке. Это просто… просто другой язык. Вы не знаете, какой?

Приняв дневник, я уставился на следующий разворот.

— "Микёзбен… мегдёббентем ес депрессзиос… феджтегетте… тапасзталаток…" — попытался прочитать я. — Тьфу, язык сломаешь. Что за тарабарщина? Первый раз в жизни такое вижу.

— Не понимаю ни слова, хоть это и латиница.

— И не похоже, чтобы простая тарабарщина или шифр. Вот здесь, смотрите — Maximilian. Явно имеется в виду принц. Нет, наверное, это и в самом деле какой-то иностранный язык.

— А какие языки знал лейтенант Немирович?

— Сверх гардариканского? Ммм, несколько центрально-европейских языков — это точно. Он долго служил в Старом Свете. Сдается мне, выполнял поручения, связанные с разведкой.

— Жаль, что мы не так эрудированны. Но какой же язык здесь, в дневнике?

— Не сорбский, и не корватский. Корни не славянские, это уж точно. Нет, ваше высочество, ничего не могу сказать.

— Но как же некстати!.. — принцесса досадливо прикусила губу, хлопнув ладонью по скамейке. Вспомнив, что остальные девушки спят, она понизила голос. — Ведь нам так важно прочитать дневник! Именно сейчас!

Уютно подложившая ладошку под щеку Алиса, не просыпаясь, сморщила нос, что-то пробормотала и потянула на себя край простыни, которой накрылась вместе с Весной. Та, судя по всему, спала крепко, и даже не пошевелилась.

Повернувшись обратно к принцессе, я покачал головой.

— Да уж, подставил дедушка подножку. Но какой смысл? Это же не рапорт, не разведывательная сводка. До сих пор все выглядело как самый обычный дневник. На каком событии он остановился?

— Обрывается на том, что лейтенант Немирович отправился в Оппау по приказу императора. Что дальше — непонятно. Почему он начал писать на другом языке? Решил что-то скрыть? От кого?..

— Хммм… от принца? Вот же, упомянуто его имя. Не зря же между ними была неприязнь.

— Возможно. Хотя… вы знаете, у меня создалось впечатление, что он пишет о дедушке Максимилиане со все большей симпатией. Не совсем так, как писал бы о сопернике. Может быть, просто показалось… — задумчиво проговорила принцесса.

— Правда? — я почесал в затылке. — Не знаю, конечно, каков был по характеру дед, но, если похож на отца… ммм, тот не любитель ссориться.

— Вот как? Было бы приятно думать, что наши предки нашли общий язык и не считали друг друга врагами… — она почему-то на мгновение запнулась, едва заметно покраснела и быстро сменила тему. — Как жаль, что мы не можем прочитать дальше! Здесь еще 30 страниц. Я так рассчитывала на дневник, чтобы понять, что делать дальше.

— Не расстраивайтесь, ваше высочество. Доберемся туда и увидим своими глазами. Все выходит логично — они направились сначала в столицу, где находилось правительство Гардарики и те, кто, скорее всего, и дал команду провести злополучный эксперимент. Насколько я понимаю, выживших экспедиция не нашла, но, возможно, обнаружились какие-то документы, указавшие на лабораторию в Оппау. Очевидно, раз император отправил туда разведывательный отряд, то потом и сам последовал за ним.

— И дядюшка Магнус говорил не про Берлин, а про Оппау, — согласно кивнула принцесса. — Думаю, нам не стоит разбрасываться, отвлекаясь на прочие места. Двинемся прямо туда.

— Согласен. Но учтите, гарантий дать невозможно. Танк простоял полвека, и бог знает, сколько он теперь сможет проехать.

— Рассчитываю на вас, господин Немирович, — Грегорика улыбнулась и забрала дневник обратно. — С вашего позволения, попытаюсь еще разобраться, перечитаю предыдущие страницы. А вы ложитесь спать.

— Но ведь без караула нельзя! Помните пробуждение в сосновом бору у озера?

— Чем же я не подхожу на роль часового? — нахмурилась принцесса. — Если снова появятся чудовища, подниму тревогу не хуже вас. Потом меня сменит Брунгильда. И, между прочим, она тоже настаивала, чтобы дать вам как следует отдохнуть — вы ведь и сегодня работали больше всех и завтра снова сядете за рычаги. Так что не спорьте и укладывайтесь.

Мне ничего не осталось, как поднять руки.

— Слушаю и повинуюсь, ваше высочество.

Подкинув еще дров и расстелив на полу перед уютно потрескивающей печкой кусок брезента, я устроился в тепле и уже закрыл глаза, как вдруг снова услышал негромкий голос принцессы.

— Простите, господин Немирович… еще одно. В разговоре с Софией вы обнаружили хорошее знание общественно-политических дисциплин. Судя по всему, она вращалась в… ммм, довольно маргинальных кругах, где в ходу радикальная литература — и понятно, каковы ее представления об обществе. Но я удивилась, узнав, что кто-то из студентов солидных высших учебных заведений тоже читает Маркса. Тем более, человек, который учится на факультете механики…

— Нет-нет, не спешите записывать в инсургенты и меня, ваше высочество, — я остановил ее, подняв ладонь. — Марксовы труды лично мне попали в руки совершенно случайно. "Капитал" я нашел на столе у отца — дал почитать кто-то из знакомых инженеров в клубе, где он бывает. Там собираются вполне респектабельные люди. Их интересы достаточно широки, и там не считается неприличным познакомиться с любыми учениями, которые что-то привнесли в копилку общечеловеческих знаний. Назвать этих людей радикалами и в голову не придет… впрочем, они не столь ограничены и зашорены, как высшая аристократия. Да, кстати, и многие из называющих себя "интеллигенцией".

— Вы снова говорите обидные вещи, — хмыкнула принцесса. — Но спорить невозможно. Я сейчас поняла, что и в самом деле практически ничего не знаю о теориях, как вы сказали?…Экономики капитализма и пролетарской революции? Даже Алиса оказалась более сведущей… вот уж не подумала бы раньше.

Я не смог сдержать смешка.

— Вы про обобществление женщин? Не волнуйтесь, это единственное, что привлекло ее внимание из длиннющей лекции, которую я ей зачитал после того, как ознакомился с "Капиталом". Все остальное благополучно влетело в одно ушко и вылетело из другого.

— Вы читаете ей лекции о политэкономии? — удивилась Грегорика. — Но зачем? Это действительно совсем не та тема, что может заинтересовать молодую леди.

— Э-э-э, моя вина, ваше высочество, — я беспомощно развел руками. — Но замечательным интеллектом я похвастаться не могу, и поэтому почти любую тему, которая меня заинтересовала, долго верчу и грызу, как Бобик косточку. И часто беззастенчиво и себялюбиво использую Алису как оселок, чтобы отточить сложившиеся в моей голове представления и проверить их правильность. Удивительно, как она еще не начала гнать меня метелкой в тот же самый миг, как я начинаю подбираться к ней с очередной механикой или философией.

— Думаю, она это ценит, даже если и не признается вам. По крайней мере, я бы ценила на ее месте, — заметила принцесса и вдруг спохватилась: — Но простите, Золтан, я сама заставила вас улечься, а теперь не даю спать! Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, ваше высочество, — кивнул я и отвернулся к печке, чтобы не мешать принцессе читать. Брошенные на пол у печки доски были жесткими, но уютное потрескивание огня и шуршание листков блокнота в руках Грегорики звучали умиротворяюще, и я мгновенно провалился в сон — даже более мирный, чем в домашней постели.

Глава шестая

Обломки прошлого мира

Железнодорожная насыпь магистрали, на которую мы выбрались с лесовозной ветки примерно час назад, плавно повернула влево, и над зубчатой стеной громадных замшелых елей возникли упирающиеся в низкие облака высокие тонкие мачты с разлапистыми трехлопастными винтами.

— Это что там такое? — поинтересовалась Алиса, просунувшись ко мне в отделение управления из-под правой пулеметной башенки.

— Мне казалось, ты дрыхнешь, а не наружу смотришь, — отозвался я, утирая очередную порцию крупных холодных капель, заброшенных нудным нескончаемым дождем в узкое окошко механика-водителя.

— Уже выспалась и соскучилась. Сколько мы едем с утра, часа три? Да и трясет на шпалах, к тому же. Так что это? Ветряные мельницы?

— Для мельниц великоваты. Наверное, роторы ветроэлектростанции — гардариканцы довольно активно их строили. Смотри, у одного лопасти до сих пор крутятся. Прикинь, что за неубиваемые подшипники там стоят. А вот в твоем модненьком велосипеде "Данлоп" мне пришлось два раза за год менять.

Действительно, на одной из пяти мачт ротор, развернувшись против ветра, величественно и плавно вращал узкими тонкими лопастями. Три других мертво застыли, а последний перекосился, упершись лопастями в землю.

— А толку с того, что крутятся? Кому от этого польза? Разве что пейзаж украшают, привлекают потенциальных Дон-Кихотов. Интересуешься?

— Естественно. Необычайно любопытные сооружения — вот бы забраться наверх, к генератору. Какие там обмотки и якоря… да и вид оттуда должен быть невероятный.

— В такую хмарь только сыро, промозгло и противно. Эй, а за ними что?.. Вот это да! Купола, да стеклянные… погоди, они же выше ветряных мельниц! Это же просто горы какие-то!

Алиса была права. Мы не заметили громадные сооружения сразу, поскольку вершины полусферических куполов уходили в тусклые облака, сеющие бесконечную морось. Зато теперь глазу открылось все величие разворачивающейся картины. Над лесом возвышались два громадных ячеистых купола высотой не менее ста ярдов. Поблескивали мокрые стекла, вставленные в шестигранные ячейки из стальных балок. За ними громоздилось и вовсе титаническое сооружение, превышающее их высотой не менее, чем вдвое.

— Геодезики Фуллера, настоящие… — со священным трепетом выдохнул я. — О них писали в "Популярной механике", и там были картинки, но ни за что бы не подумал, что они такие… такие огромные.

Легкий горьковатый аромат полыни подсказал, что дремавшая на полике башни принцесса тоже встала и наклонилась, глядя через мое плечо в люк.

— Почему их называют геодезиками? — поинтересовалась она.

— Геодезическая конструкция — напоминающая земной шар, то есть сферическая, самонесущая. Для нее не нужны поддерживающие колонны и консоли, и внутренний объем может быть очень большим. Если я правильно припоминаю, в Гардарике собирались использовать их на крайнем Севере, в Арктике, чтобы прикрывать жилые городки на нефтяных и газовых промыслах. Предполагалось, что там даже полярной ночью могли бы цвести розы — настоящая утопия. Строительство начали, но до конца довести не успели. Теперь там все занесено снегом и скрыто громадными сосульками.

— Но ведь здесь не Арктика, не правда ли? — удивилась принцесса. — Розы, наверное, отцвели, но в середине лета и здесь, наверное, тепло. Зачем же купола?

— Не знаю, — честно ответил я. — Но смотрите, эти геодезики полностью закончены, и, несмотря на прошедшие полвека, держатся хорошо. Стекла на месте, каркас нигде не прогнулся — вот что значит научный подход.

Танк, тем временем, все так же грохоча по шпалам, миновал семафор, от которого вправо, в сторону куполов и ветряков, пошла крутым загибом двухпутная железнодорожная ветка. Лес на мгновение расступился, и мы с удивлением заметили стеснившиеся у подножия титанических куполов крохотные бревенчатые домики с тесовыми крышами и маленькими подслеповатыми оконцами, окруженные деревянными заборами, сеновалами и амбарами. Из печных труб вился жидкий дымок, неопровержимо доказывая, что притулившаяся под боком у геодезиков деревня — не обман зрения.

— Смотрите, смотрите, там люди живут! — закричала Алиса, точно мы могли не заметить. — Деревня! Домики, и печи топят!

— Разве континент не полностью необитаем? — удивилась Весна, тоже выглядывая через мое левое плечо. — Но ведь Науфрагум не мог действовать избирательно! Материк накрыло полностью, если не считать арктических полуостровов и покрытых ледниками архипелагов.

— Практически так и было, — кивнула принцесса. — Видимо, это новые поселенцы. Я слышала, что люди начали возвращаться. Однако их крайне мало. Трапперы, охотники за пушниной, искатели сокровищ, и буквально единицы земледельцев, причем только на побережье и гораздо южнее. Наткнуться на поселение всего на второй день пути — нам удивительно повезло.

— Что же это за люди? Они нам помогут?.. — с надеждой вставила Алиса. — Сообщат о нас, вызовут помощь по телеграфу?..

— Сомневаюсь, — покачал я головой. — Куда отсюда телеграфировать? Столбы попадали, провода провисли, сама же видела по дороге. Не говоря уже о том, что спасательная экспедиция может встретить нас вовсе не распростертыми объятиями. Забыла про обвинение в покушении, пиратстве и мятеже?

— Да глупости, кто нас будет серьезно обвинять? Принц тоже подуспокоится и образумится — не станет же он требовать отправить за решетку собственную сестру?

Грегорика вздохнула.

— Вы удивитесь, Алиса. Яков злопамятен и от него всего можно ожидать. А когда замешана политика… я бы не стала рассчитывать на его милосердие.

— Ну, в конце концов, даже на скамье подсудимых лучше, чем в животе у панцирного клопа. Тем более что вы заслужили: плюнули ему в душу, — махнула рукой Алиса, и продолжила с мечтательной ноткой: — Главное, больше не придется робинзонить, можно будет покушать чего-нибудь вкусненького, помыться в нормальной ванне, наконец…

— Ты же всегда нос воротила от фермеров: неотесанные, навозом воняют. Дескать, "о чем с ними интеллигентному человеку говорить"? А теперь за помощью, "спасите, накормите"? — съязвил я.

— Ну и что? Здесь, как в пустыне, каждый встречный путешественник должен быть желанным гостем и охраняться законом гостеприимства, разве нет? Взамен я им все-все последние сплетни расскажу!

— Не была ты в пустыне, откуда тебе знать.

— Читала про туарегов. А ты как будто был, знаток ты наш?

— Нет, в пустынях побывать не довелось. Но, в целом, ты права, на безлюдье любое человеческое лицо в радость. Таежные факторы, трапперы и даже инуиты нас всегда принимали радушно, — против воли признал я.

— Видишь? — обрадовалась Алиса. — Давай, поворачивай скорее!

Притормозив правую гусеницу, я свернул с магистрального пути. Танк подпрыгнул, переползая через стрелку, и затарахтел в направлении геодезиков и деревни.

— Но не напугаем ли мы жителей? — вдруг заметила принцесса. — Едва ли сюда часто наведываются гости. Тем более, на танках.

Моя нога инстинктивно ослабила нажим, и дизель сбросил обороты.

— А ведь и верно. Вы правы, ваше высочество.

— Может быть, разумнее будет остановиться здесь и дойти пешком? — предложила она. — Люди не станут волноваться, увидев, что нас мало, мы не вооружены и никому не угрожаем.

— Точно!

Я сбросил газ и выключил передачу. Танк по инерции прокатился еще несколько ярдов и остановился, качнувшись с носа на корму. Умолк надоедливо лезущий в уши грохот дизеля и лязг траков, и в наступившей тишине снаружи донесся легкий шелест падающих капель. Ветер качнул мокрые еловые лапы, нависшие над ржавыми рельсами.

— Жаль, зонтика нет, — поежилась Алиса, — полмили под дождем…

— Не сахарная, не растаешь, — выбравшись из люка, я тяжело спрыгнул на щебенку насыпи и наклонился, упершись руками в колени. — Охо-хо-хо, грехи наши тяжкие…

— Позвонки закостенели? Хочешь, разомну? — хмыкнула Алиса, соскальзывая с мокрого лобового бронелиста.

— Давай. Буду премного благодарен.

Она ткнула меня кулаком в хребет.

— Ложись, станцую у тебя на спинке чардаш.

— Соблазнительно… но пока воздержусь. Сыровато, понимаешь ли.

Она тоскливо огляделась и нахохлилась.

— Страшно подумать, как в такую погоду снова ночевать в какой-нибудь развалине с дырявой крышей. Лавка жесткая, до сих пор бока болят; чуть от печки отвернешься — холодно становится; да еще ты храпишь — ужас, одним словом! Только бы нас пустили…

В самом деле, дождь, хоть и не сильный, успел за вчерашний вечер и утро промочить землю насквозь, в заросших канавах по сторонам насыпи и среди рельсов стояли лужи. Осторожно ступая сандалиями по прогнившим шпалам, Алиса принялась ныть в своем обычном стиле:

— Ноги мокнут… мерзко, холодно… почему, вообще, меня вперед вытолкнули? Я что, рыжая?…А, не мне говорить!..

— Мы же обсудили, — устало махнул я рукой. — У Брунгильды и принцессы туалеты подкачали.

— Подумаешь, мэйдо-прикид. Отмазалась, называется. Думаешь, там сплошные фетишисты, вроде тебя? Если бы принцесса пошла, побежала бы за ней твоя боевая горничная, как миленькая. Ну, с той-то понятно — платье ее высочества тоже получилось чрезмерно коротенькое, да еще и пятнистое. Но ведь сама же не уследила. Надо было быть аккуратненькой, вот как я.

— Во-первых, тебя-то в заложницы не брали, убить не пытались. Во-вторых, она не боится испачкать руки, в отличие от тебя. И почему, кстати, горничная "моя"? Не горничная она, а телохранительница, и не моя, а принцессы.

— Принцессы-то принцессы, но, помимо госпожи, ледышка вообще ни на кого не реагирует, кроме тебя, — проницательно заметила Алиса.

— Вот счастье-то. Вызвал реакцию и получил пинка.

— Но какой стройной и сильной ногой, согласись! Рядом с этими двумя я прямо изнываю от неполноценности.

— Ноги замечательные, да и все остальное тоже. Только вот не думал, что ты дойдешь до такой объективности, чтобы признать. Женскому роду это несвойственно.

— Завидуй, не завидуй — все равно не моя лига. Но вот эта Госпич, с так не идущим весенним именем, вот она-то как раз могла бы пойти. Дырки от кислоты на пиджаке прожгла не такие уж и большие. Хотя тоже замарашка.

— От нее толку на переговорах было бы немного. Два слова связать не может, робеет.

Алиса задумчиво накрутила на палец короткую рыжеватую прядку волос.

— Странная все же у нас подобралась компания. А еще я диву даюсь на тебя: не тушуешься, с девушками — да с такими! — запанибрата, считай. Ты же всегда был хоть и охальник, но чисто в теории.

— Теория пройдена, началась практика, — отшутился я и прищурился, сморгнув с ресниц дождевые капли. — Но все же, какие невероятные сооружения. Ты только посмотри…

В самом деле, приблизившиеся геодезические купола смотрелись настоящими рукотворными горами по сравнению с приткнувшими к их подножию домиками. Мощные стальные балки, образующие шестигранные ячеи, покрылись снаружи красноватым ржавым налетом, кое-где в сочленениях ветром нанесло земли и оттуда уныло свисали мокрые пучки травы, но было видно, что это творение рук человеческих надолго переживет своих создателей. Два расположенных левее купола меньшего размера — но все равно громадные — были соединены арочным переходом. Титанический купол справа, в который почти упирались расположенные на задних дворах коровники, выглядел и вовсе сооружением из другого мира. Низкие тучи обволакивали вершину, ползли по мокрому стеклу лохматыми полосами, проливая дождевые слезы. Откуда-то слева к нему подходил высокий акведук, а над крышами ближайших домов виднелся высокий входной портал, закрытый ржавыми стальными воротами, практически полностью оплетенными красноватым плющом. Панели толстого грязного стекла не давали рассмотреть, что находится внутри. Выше, где было больше света, в недрах сооружения угадывались какие-то загадочные механистические контуры.

Голос Алисы оторвал меня от восторженного любования.

— Народ собирается. Кажется, делегация встречающих.

В самом деле, впереди, на околице деревни, куда и приводила рельсовая колея, собралась группа жителей деревни — человек сорок. Они были одеты в незнакомые национальные одежды. На мужчинах были кожаные жилеты со шнуровкой, а под ними белые рубахи с расшитым красными узорами квадратным воротником и ремешками с чеканными медными пряжками, стягивающими рукава у запястий; синие шаровары с красным лампасом, и лапти с обмотками. Головы покрывали войлочные шляпы с обвисшими краями. Выглядывавшие из-за мужских спин крестьянки смотрелись очень по-сельски в длинных холщовых юбках и украшенных бисером душегрейках с теми же расшитыми рубахами. Соломенные волосы были забраны в обвивающие голову косы, прикрытые шитыми плоскими шапочками, отделанными по нижнему краю зубчиками. Завершали картину выглядывающие из-за частоколов босоногие ребятишки в обтрепанных штанах или подобранных сарафанчиках, таращившие на нас светло-голубые глазенки.

— Здравствуйте, добрые люди, — поприветствовал я на гарда-лингве, приблизившись на десяток шагов, и поклонившись.

— Здрав будь и ты, коли не шутишь, — степенно ответствовал высокий старик с расчесанной надвое белой бородой и морщинистой лысиной. Прочно опершись на узловатую палку, он пристально рассматривал нас из-под косматых седых бровей. — Кто такие будете, да с чем пожаловали, мимохожие? Издалёка, ежель по одежке судить. Даже не признаю, с какого дальнего далёка.

— Верно говорите, дедушка. Из другой страны к вам попали, летели долго-долго, через море и материк. Наш воздушный корабль упал здесь в лесах, так что едва спаслись.

Дед покачал головой и непонятно сморщился.

— Ай-ай, лихо-беда. А велик ли корабль? Сам-второй али много ваших еще в лесу?

— Было много, но от остальных отбились, пока падали, остались вшестером. Одна девушка у нас на руках больная. Поэтому хотели просить у вас помощи — не знаем, кто тут живет, куда идти, чтобы выбраться из пустошей.

— Да еще, поди, приюта им, ночлега и прокорма, — подал голос кто-то из толпы, и интонация мне не понравилась. Его поддержали другие голоса, ничуть не дружелюбнее.

— Эдак всякий попрошайка сочинит: "Из-за синего моря-окияну я, далеко шел, чувяки стоптал, животом оголодал".

— Еще и девку привел, бесстыдницу. Эвон, коленками сверкает.

— Да и рыжая — ведьма, небось. Тьфу-тьфу, отзынь, лихо…

Алиса попятилась мне за спину, крепко защемив пальцами рукав. Выражение ее лица стало испуганным.

— Такое впечатление, что нам здесь не рады, — прошептала она. — Слушай, пойдем, а?

— Погоди, — ответил я вполголоса, глядя на старика, очевидно, деревенского старосту. Тот подозрительно хмурился, разглядывая мой школьный сюртук с медными пуговицами, шитым золотом йельским гербом на лацкане и масляными пятнами на рукавах. Пропустив сквозь кулак один хвост бороды, потом второй, сплюнул на землю и веско заявил:

— Сказки говорить все проходимцы горазды. И про летучие корабли, и про ползучие, и про хождения за три моря. Но мы знать того не знам, слушать, уши развешивать не желам. Незваным гостям здеся не рады. Сами несыто живем, на бродяг куска не хватат. Ступайте себе с богом мимо. Тамотко тракт, аккурат позадь у вас за спиной. И передайте атаману, что тута барон Вак стережет, а он на драку злой.

— Барон Вак? Первый раз слышу. Да и при чем тут…

— Слышь, не слышь — не нашего умишка дело. Я свое обсказал, ты мотай на ус.

Старик пристукнул палкой, ставя точку, и толпа качнулась, словно выдавливая чужеродное тело — нас с Алисой — вон. Троезубые вилы, направленные пока к низкому небу, смотрелись теперь совсем по-другому, неприятно и угрожающе. Мда, переговоры зашли в тупик. Я нащупал слегка дрожащую руку Алисы и уже шагнул, было, назад, но задержался, обведя взглядом толпу.

— Воля ваша, люди добрые, но напрасно вы так. Мы никому ничего плохого не делали, а сами попали в беду. Не хочу накаркать чего, но пожелаю — если вдруг самим понадобится помощь, чтобы вам не отказали.

Недовольный гул голосов провожал нас, пока мы, не оглядываясь, шагали прочь по грязной дороге с колеями от тележных колес. Дождь, словно в насмешку, припустил сильнее, пузыря лужи и журча ручейками в кюветах.

Нахохлившаяся Алиса обернула ко мне несчастное лицо.

— Вот ведь угрюмые грубияны эти фермеры.

— Здесь их называют "крестьяне". От слова "христианин".

— Тоже мне, выдумали. Настоящий аристократ, вроде нас, должен вообще говорить — "хамье сиволапое"! Ну что им, жалко приютить пару-тройку человек?! Скажи еще теперь, что я не права была, про фермеров-то. Жадные, мелочные, не верят никому, кто на них не похож. Нет, я все понимаю, но танк же они наш не видели, чем мы вдвоем — ну, ладно, даже один парень и пять девчонок — могли им угрожать? Побить их, всю сотню, и вилы отобрать? Ведь чисто же из вредности прогнали, из этой самой, как ее… ксенофобии. Так ведь?

— Но танк-то у нас все же есть, и, по идее, мы бы и в самом деле могли всю деревню раскатать по бревнышку. Согласись, основания для недоверия у них есть. Понимаешь, полицию-то здесь не вызовешь, если вдруг что. Им не на кого рассчитывать, кроме себя… погоди, какого-то барона он упомянул…

— И велел передать атаману. Кто у нас атаман? Ты? Нет, наверное, все же Грегорика. Только представь: намотает тюрбан, заткнет за узорный кушак кривой кинжал…

С трудом отогнав впечатляющую картину, я покачал головой.

— Шутки шутками, но крестьяне кого-то опасаются, и не похоже, чтобы только диких зверей. Кто-то угрожает, кто-то защищает… наверное, некие общественные структуры тут все же имеются. В каком виде — вот вопрос.

— Одно ясно — не видать нам теплого ночлега и пирогов с капустой.

Выслушав наш рассказ, принцесса нахмурилась.

— Напрасно ты меня отговорила, Хильда. Может быть, получилось бы их уговорить. Хотя, если крестьяне не хотят иметь с нами ничего общего, это их право. Не верить нам — тоже. Но то, что здесь все-таки живут люди, немного… немного успокаивает.

Я кивнул и добавил:

— Вы правы, ваше высочество. Если выбирать из континента-кладбища, где, хрустя костями, рыскают панцирные чудовища, или глухомани с нелюдимыми бирюками — второе, все же, неизмеримо лучше. Вот только не могу понять, откуда здесь появились люди, да еще целой деревней? Как они могли уцелеть? Во всех книгах, что я читал, говорилось о сплошном поле поражения. Не могло же оно сработать там, но не затронуть здесь? Хотя механизм никто и не пытался разъяснить, даже самые ученые умы. По крайней мере, в открытой литературе.

Из-за плеча принцессы робко высунулась Весна:

— М-механизм я м-могу объяснить… немного. Если вы разрешите, г-господин Немирович.

— Опять вы с этими формальностями? Но, прошу, прошу.

Она кашлянула, прочищая горло, и заговорила, стесняясь, краснея, и заикаясь.

— Современная наука действительно не способна описать механизм поражения, а исследования в этом направлении запрещены… по понятным причинам. Правда… мама всегда говорила, что мы должны знать — ведь знания необходимы, чтобы предотвратить катастрофу. Отказываясь от знаний, люди могут оказаться беззащитными… как в тот раз. Что же касается общего механизма… то я могу описать… на базовом уровне. Я… я интересовалась… штудировала литературу…

— То есть, вы не очень-то следуете правилам, верно? — поднял я бровь. — Ну, не собираюсь осуждать — напротив. Видите, для нас это из далекой теории вдруг превратилось в конкретную практику. Знание — сила, тут нет сомнений. Продолжайте, пожалуйста.

— С-спасибо… вы так добры… — немного успокоившись, она протерла очки и снова заговорила, на этот раз с лекторскими интонациями.

— Наведенное электромагнитное поле подавляло частоты естественных биотоков головного мозга и вызывало коллапс синаптических связей нейронов и всей нейрофизиологической сети. Можно предположить, что поле было инициировано экспериментальной установкой, расположенной в районе города Оппау, но как именно оно распространялось, доподлинно не известно. Общепринятая версия утверждает, что это было прямое излучение, но с этим трудно согласиться — в таком случае кривизна земной поверхности не позволила бы ему сохранить поражающую мощь на большом расстоянии. Оно ушло бы по касательной в космос. Кроме того, помешал бы естественный рельеф — к примеру, горные хребты — и распространиться на несколько тысяч километров, чтобы поразить и восточную оконечность континента, и северную часть Гондваны, даже для самого мощного излучения было бы попросту невозможно. На этом основании я бы предположила, что использовался совершенно иной принцип — возбуждение естественной ионосферы, вероятно, определенными участками. Упоминаемые всеми очевидцами северные сияния невероятной доселе мощности и продолжительности, не говоря уже о том, что они возникли не зимой, и на территориях, где никогда не наблюдались ранее — подтверждают такую теорию. Если ее принять, становится ясно, что жесткого проникающего излучения не было, а гибель людей была вызвана протяженными, особенным образом модулированными относительно слабыми магнитными или электромагнитными полями, образовавшимися непосредственно над пораженными территориями. Говоря об электромагнитных полях, теория утверждает, что они появляются в виде фигур вращения — кругов или овалов. Но, как видите, если установка индуцировала поля большой площади, все зависело от ее исполнительных устройств — антенн — и установленных при эксперименте координат. Конфигурация зон поражения теоретически могла быть самой разной… хотя вероятнее всего наихудший вариант — зона была сплошной и непрерывной на всем протяжении материка, кроме, разве что, арктических полуостровов и архипелагов. То есть, нельзя исключать, что по периметру люди выжили… но подтверждений тому нет, ведь статистических исследований или научных экспедиций в Гардарику больше не проводилось. Вот так… вкратце.

Завершение лекции было встречено уважительным молчанием. Принцесса осторожно заметила:

— Большая скромность сказать, что вы просто "интересовались". Ваши знания поражают, а самостоятельно разработанные теории говорят об интересе, который нельзя назвать обычным. Видно, что вы специально изучали эту проблему, госпожа Госпич. Но что вас побудило?

Отличница снова залилась краской и пролепетала:

— М-моя мама… она занималась теоретической физикой… говорила только о излучениях, полях и потенциалах… вместо сказки на ночь. Ее уволили, но она не остановилась… продолжала экспериментировать и считать… а я постоянно сидела рядом, и… и… и… — на глазах Весны выступили слезы, она совсем смешалась и умолкла.

— Вот как.

Принцесса еще несколько секунд задумчиво мерила ее взглядом, потом смилостивилась и перевела разговор на другое.

— Может быть, кто-то спасся в глубоких подземельях? Скажем, шахтеры?

— Мы с Алисой видели целую деревню — мужчин, женщин, детей, — ответил я. — Причем они такие… фольклорные. Не похожи на потомков фабричных работников, скорее, типичные крестьяне. Не могли же они всем родом рубить уголь в забое?

Принцесса задумчиво взялась за подбородок.

— А если они пришли откуда-то уже после катастрофы?

— Это больше похоже на правду. Если дальние оконечности континента все же не попали под удар Науфрагума, их обитатели остались живы и теперь снова постепенно заселяют пустоши. В таком случае, теоретически мы можем надеяться на помощь. Жаль, что не удалось завоевать их доверие и узнать побольше.

— Ладно, теории оставим на потом, — вмешалась замерзшая и сердитая Алиса. — Поехали уже, что стоять. Зуб на зуб не попадает, а так хоть от мотора какое-то тепло идет.

— Тут ты права. Едем дальше. Что же нам еще остается?

Щелкнул переключатель стартера и горячий дизель запустился с пол-оборота, заставив корпус танка задрожать. Правда, теперь урчание казалось привычным и почти успокаивающим. Я зажал тормоз, развернул танк на месте и всмотрелся в мокрый пейзаж.

— Вон, кажется, другая колея идет правее. Наверняка выходит на магистральные пути. Поедем туда, чтобы не возвращаться.

Все оказалось не так просто. Железнодорожная колея неожиданно еще раз раздвоилась и выбранная мной правая ветка вдруг вывела нас на другую обширную пустошь, где за какими-то старыми постройками виднелись еще два купола. Правда, крошечные по сравнению с теми гигантами, что нависали над деревней. Один геодезик сиротливо зиял пустыми ячейками — очевидно недостроенный. Второй, диаметром ярдов шестьдесят, выглядел целым. За ним величественно простирали в небо лопасти два громадных ветряка. Пути вели вперед, и, минуя разгрузочную платформу, устремлялись дальше, по практически заросшей осинником насыпи.

— Тупик? — поинтересовалась Алиса, дыша мне в ухо.

— Нет, до магистральной ветки уже рукой подать. Думаю, она вон за тем перелеском. Проедем тут, заодно и на ветряки поглядим. Вернемся, в крайнем случае, — не слишком уверенно сказал я.

— Ох, завезешь ты нас неизвестно куда.

Танк снова затарахтел по прогнившим, ушедшим в землю шпалам. Поглядывая направо, я вдруг рассмотрел, что рядом с застекленным геодезиком прячется еще один скромный домик. За ним скучились несколько сараев и коровников с замшелыми тесовыми крышами, лужа, где застыли, опустив носы, с полдюжины гусей, потом выгон, огороженный неровными жердинами. Еще дальше, на опушке березнячка, сиротливо мокли несколько крестов.

На шум мотора и лязг гусениц из низкой двери появилась пожилая женщина, в цилиндрическом платке-намитке с двумя хвостами, вытирающая руки расшитым полотенцем. За ее юбку цеплялись две маленькие девочки. Наверное, крестьянка ждала кого-то другого, потому что сначала приложила руку к глазам, всматриваясь, и даже, было, помахала нам. Но, когда танк подкатился ближе, на ее лице появился испуг.

— Слушай, останови-ка, быстренько, — затеребила меня Алиса. — Пойду, хоть дорогу спрошу.

В самом деле, не успел танк замереть, раскачиваясь на рессорах, как рыжая выбралась через люк пулеметной башни, легко спрыгнула на землю и, улыбаясь, направилась к остолбеневшей крестьянке. Бродившие по палисаднику куры брызнули в разные стороны.

— Здравствуйте, тетенька! — бодро начала Алиса. "Тетенька" — это она польстила, скорее, все же, "бабушка". Женщине было лет пятьдесят, но тяжелая крестьянская жизнь уже сгорбила ее спину, иссекла морщинами лицо и искривила пальцы. — Мы тут мимо едем, и заблудились немножко. Подскажите, как на большую железную дорогу отсюда выбраться?

Та подслеповато прищурилась. Но, видимо, Алиса не выглядела слишком угрожающей, поэтому крестьянка перестала пятиться и заталкивать обратно в дверь хаты любопытно поблескивающих глазенками малышек и отряхнула испачканные мукой рукава.

— Обратно вам надыть повертаться, красавица. Там за рощей мостик размыло, не проехать вам. Сын-то сено возил трактором в позатом году, так ить едва не провалился, да прям в воду. Вертайтесь, красавица, вертайтесь.

Втянув носом воздух, Алиса вдруг напряглась и сделала стойку, как охотничья борзая. Что это она? Я высунулся подальше и тут носа моего коснулся невероятный, божественный запах свежеиспеченного хлеба.

— Это… знаете… — я прямо слышал, как у подруги детства в голове жужжат и крутятся колесики, отвечающие за непринужденную светскую беседу. — Понимаете… давно едем, в горле пересохло… можно у вас водички попросить напиться?

…"И так есть хочется, аж переночевать негде" — классика. Я и не думал, что Алиса запомнила те сказки про удалого солдата, что нам рассказывала нянька ее младшего братца. Умница, молодчинка. Всегда знал, что если ее прищемить, то лень и жеманство слетают, и рыжая становится шустрой и позитивной.

— А кто ж вы такие будете сами? — подозрительно прищурилась бабушка.

— Вообще-то мы из другой страны… ну, из соседней. Учимся там в школе. И так вышло, что мы потерялись, а потом… потом заблудились. Хорошо, что нашли вот эту штуку на гусеницах, едем, домой пробираемся. Но ехать еще далеко, а мы устали все, замерзли и проголодались страшно…

Я выглянул из будки и проиллюстрировал ее рассказ заискивающей улыбкой. Принцесса и Брунгильда, высунувшись из открытых башенных люков, тоже вежливо поздоровались.

— То-то я гляжу, говор-то не наш, — заметила бабушка. — И молоденьки, да девки одне… кто ж вас отпустил-то одних из дому? Родители-то, поди, теперь убиваются?

— Убиваются, убиваются, — закивала Алиса и добавила жалостно, — …уж не знаем, сумеем ли выбраться, животики подвело…

— Дак вы что ль голодные, сердешные мои? — догадалась крестьянка.

— Да! — едва сдерживая восторг, пропищала Алиса. — Два дня маковой росинки во рту не было…

— Ой-ой, лихо вам, лишенько!.. — сочувственно пригорюнилась хозяйка. И замолчала почему-то.

Алиса, выжидательно глядя на нее, помялась, повертела ножкой. Потом намекнула еще разок:

— До чего же пахнет вкусно…

— Печево-то? На неделю напекла, да и дочка с деревни внучку пришлет — сама не умеет, нет. "У баушки Вадомы, грит, лучшей всех хлебушек, вот те крест".

Нетрудно было догадаться, что рот Алисы наполнился голодной слюной — просто потому, что со мной случилось то же самое. Рядом кто-то гулко сглотнул.

Но вот беда, хозяйка никак не желала понимать намеков. А может быть… может быть, сама на что-то намекает?..

Я выбрался из люка, подошел и поклонился.

— День добрый, ба… тетенька. Мы голодные — страшно, а от такого аромата заворот кишок может случиться. Менять нам особенно не на что, но… не дадите ли нам хлеба?

Хозяйка грустно покачала головой.

— Ах, сердешный, да ведь муки-то — по донышку скребу. Внучек кормить надоть, а кто вдове поможет? Мой-то уж десятый годок, как помре, да и Грекула, единого сынка-кормильца по весне дикий зверь загрыз, а невестка родильной горячкой преставилась — вот ведь горе-злосчастье! Дочка замужем в деревне, да зятюшка — никудышник, хоть бы гвоздь пришел забить. Картошка поспела, пора копать, а сил нет, да и хребет ломит — беда…

Снова многозначительная пауза. Но теперь-то понятно, в чем дело.

— Так мы бы, ба… тьфу, тетенька… мы б вашу картошку и выкопали бы.

Глаза бабушки радостно вспыхнули.

— Ай, сынок, ай благодетель! Я ж думала, люди странные-перехожие, не пойми какие, а вы-то милостивцы, спасители мои! Только много ее, картошки-то. Поди пол-четверти позасадили.

— Это сколько? — прошептала мне на ухо Алиса. Я, скосив рот и почти не разжимая губ, шепнул в ответ:

— Полчетверти… полчетверти — понятия не имею. Тут же не акры, а десятины какие-то или гектары.

И, громко:

— Сколько бы ни было — показывайте, хозяйка.

— Погоди… — теперь в голосе Алисы слышалась паника. — …Копать? Картошку? Под дождем, в грязи?..

Но я не слушал.

— Начнем прямо сейчас — кушать страшно хочется.

Все оказалось не так неприятно, как представляла Алиса. Хотя дождь продолжал поливать, земля под ногами была роскошно сухая, мягкая и пушистая. Вилы входили в нее легко, как во сне, а вывороченные крупные белые клубни даже не нужно было сушить — чернозем и не думал налипать.

Выкопав последний куст в сорок пятом рядке, я выпрямился, утер трудовой пот и огляделся. Дождь изо всех сил барабанил по стеклу; так, что по шестигранным стеклам снаружи текли настоящие ручьи. Но здесь, в гулком геодезическом куполе, сверху лишь изредка срывались крупные капли конденсата.

— Поразительно, насколько велика сила науки! — с уважением проговорила Алиса. Она только что наполнила клубнями вторую корзинку и собралась тащить их к дальней стене, где небольшой бетонный оголовок скрывал вход в подвал. Туда-то девушки и носили выкопанную картошку, рассыпая в сколоченные из почерневших досок закрома. Выбравшаяся из подвала на свет божий Весна как раз пыталась стряхнуть налипшую на очки паутину. София, все еще слабая, снова закашлялась после первой же корзинки, и теперь пыталась отдышаться, привалившись к какой-то деревянной загородке.

С соседнего рядка донеслось раздраженное фырканье. Брунгильда никак не могла приспособиться втыкать вилы так, чтобы, с одной стороны, выворотить куст целиком, не оставив клубни под землей, а с другой — чтобы не протыкать их остриями. Сочный хруст, раздававшийся с завидной регулярностью, подтверждал, что у отважной телохранительницы, прекрасно разбирающейся во всех остальных колюще-режущих предметах, не имелось необходимого таланта к троезубым вилам.

— Каждый удар точно в цель, — ехидно прокомментировала Алиса, глядя, как валькирия мрачно спихивает с острия очередную безжалостно пронзенную насквозь и треснувшую картофелину. — Хорошо, что хозяйка ушла, а то бы дисквалифицировала тебя в носильщицы.

Брунгильда громко скрипнула зубами, но смолчала. Принцесса же, выпрямившись и надавив заведенным за спину кулаком на натруженную поклонами поясницу, примирительно заметила:

— Наверное, тут действительно нужно какое-то чутье. Хильда все время отмеряет правильное расстояние от стеблей, но почему-то получается вот так.

— Вот я и говорю, ни один противник не уйдет живым, — кивнула Алиса. — Вилы ему в пузо.

— Может быть, вы раскроете секрет, господин Немирович? — бросив сочувственный взгляд на нахмурившуюся телохранительницу, попросила Грегорика. — У вас почему-то нет ни одной картофелины с дыркой. Как вы угадываете, ведь они же прячутся под землей?

— О-о-о, вы многого просите, ваше высочество. Сей секрет передается в нашем роду из поколения в поколение и тщательно хранится от чужих ушей. Но вам, безусловно, я не могу отказать.

Грегорика улыбнулась и обозначила короткий книксен. Надо думать, она уже догадалась, в чем дело, но не отказалась подыграть.

— Так вот, все вы помните, конечно, что в прошлые века у сего замечательного овоща сложилась странная репутация подозрительного, нездорового, и даже, страшно сказать, противного духу христианства плода. Не зря его именовали "чертовым яблоком". Мало того, кое-кто признавал картофель ничем иным, — тут я интимно понизил голос, — как мощным афродизиаком.

Алиса сдавленно прыснула.

— Вот в чем дело, оказывается! Наверное, в виде варварских картофельных лепешек, от которых ты балдеешь, он оказывает особенно сильное действие.

— Тс-с-с! Не замай мои драники. И вообще, это полнейшая тайна и хитрый секрет. Но внимайте дальше. Понятно, что сей ведьмовской клубень, пусть и не столь мощный, как мандрагора, требует особого обращения. Несведущие, без должной подготовки хватающиеся за лопату, сами лишают себя всех преимуществ, коими наслаждается человек знающий. Чтобы овладеть наукой безошибочного выкапывания клубней, угадывая их таинственное подземное расположение, необходимо в первую очередь дождаться полнолуния. Кстати, мы с вами в выигрышном положении — оно только что настало, примите во внимание. Так вот, в полнолуние требуется выйти на картофельное поле — нагим, естественно, дабы не оскорбить богов плодородия — и свершить древний ритуал…

Просвистевшая в воздухе картофелина безжалостно приложила меня в середину лба, брызнув белой крошкой.

— …Эй, ну уж и пошутить нельзя! — обиженно воскликнул я, глядя, как Брунгильда с меланхоличным видом подбрасывает на ладони следующий клубень. Странно, эта картофелина — так же как и предыдущий снаряд — была всего-то с перепелиное яйцо, самая маленькая из лежащей у ее ног горки. Запусти она клубнем покрупнее, и я бы так легко не отделался.

— Правда, Брунгильда, — укоризненным тоном поддержала меня принцесса. — Не нужно так. Господин Немирович хотел нас подбодрить, и не имел в виду ничего плохого.

— Ваша снисходительность до добра не доведет, госпожа, — чопорно ответила телохранительница и снова взялась за вилы.

Хрусть.

Вздохнув, принцесса опустилась на колени и принялась выбирать картофелины из рыхлой земли. Потом подняла голову и поинтересовалась:

— А, правда, в чем все-таки ваш секрет?

— Понятия не имею, — честно признался я. — Много раз в экспедиции помогал крестьянам, которые нас приютили, и накопался до изнеможения. Вот и выработался инстинкт. Объяснить его рационально, увы, не могу, ваше высочество.

— Какая жалость. Нам бы очень сейчас помогло. Остается только надеяться, что хозяйка не станет на нас злиться за поколотую картошку.

— Ничего, урожай и так не маленький. Первый раз вижу, чтобы картошку сажали в теплице. Но ей это явно на пользу — смотрите!

В самом деле, дернув за сухие стебли очередного куста, я поддел вилами и вытащил на свет божий десяток клубней размером в два кулака.

— В открытом грунте в северных широтах такого не увидишь. Климат здесь более суровый, чем в нашем Миддлсексе, но подобного плодородия я никогда и там не встречал. Надо сказать, недружелюбные поселяне нашли неплохое местечко. Смотрите, вон на соседних грядках еще растут огурцы, а ведь конец августа на дворе.

— Откуда вообще взялись эти купола? — поинтересовалась Алиса, возвращаясь с пустыми корзинками. — Здесь что-то теплолюбивое выращивали, как в оранжереях? Красивые цветы и экзотические фрукты?

— Не исключено. Обогревательные радиаторы тут есть, вон, идут по кругу, — указал я на ребристые батареи, смонтированные по периметру купола на бетонном цоколе, представлявшем опору для несущих стеклянные панели балок. — И, кстати, обратите внимание на тот желоб снаружи. Вот откуда берется вода на полив.

В самом деле, стекавшие по внешней стороне купола ручьи бурлили и клокотали в широком желобе, опоясывающем снаружи все сооружение на уровне цоколя.

— Те два резервуара — водосборники, — продолжал я, — а вон и трубы с кранами для орошения. Хорошо продуманная система, но стоить такое сооружение должно в десятки и сотни раз больше, чем обычные оранжереи. Алиса, помнишь, теплицы в Рочестере, в паре миль от вашей усадьбы? Они этому куполу и в подметки не годятся. Даже если тут собирались выращивать бананы, свод высотой в двадцать ярдов — это уж слишком. Не говоря уже о тех гигантских геодезиках у деревни и ветроэлектростанции. Сомневаюсь, что такие уникальные сооружения предназначались исключительно для сельского хозяйства.

— Надо будет расспросить хозяйку, когда закончим, — предложила принцесса. — Кажется, она была довольна, когда поняла, что мы справляемся.

— Было бы стыдно, если бы будущая интеллектуальная элита Либерии спасовала перед незатейливой задачкой, — усмехнулся я.

— Может быть и незатейливая, но непривычная, — вздохнула Грегорика и похлопала в ладони, отряхивая землю. Я вдруг обратил внимание, что на ее пальцах не было маникюра, да и чрезмерной длиной ногтей они не отличались, в отличие от окружавших ее прочих изящных аристократок из Пембриджа. Те, оснащенные отливающими перламутром полудюймовыми когтями, явно ни разу в жизни не помыли хотя бы одной грязной тарелки. Но теперь даже под аккуратными ногтями Грегорики набился чернозем, как и у всех остальных. Мда, сюрреалистическое все же зрелище — высший свет республики, вкалывающий на грядках, словно нексиканские батраки.

На поляну опустились сумерки, дождь, наконец, прекратился, хотя небо оставалось затянутым тучами. Когда мы, почти на ощупь, закончили убирать последнюю грядку, со стороны леса пополз молочно-белый туман.

— Охо-хо-хо! Бедная, бедная моя спинка… — простонала Алиса, не в силах распрямиться.

— Теперь будешь знать, чего стоит картошка на столе, — назидательно заметил я. Назидательность оказалась несколько подпорчена, когда я поднял левую ногу и потыкал пальцем в отставшую подошву: все-таки, мои туфли тоже не выдержали нагрузки. — Но мы молодцы, поставленную задачу выполнили и успешно вкрались в доверие к хозяйке. Добротный крестьянский ужин, а то даже и теплый ночлег — все это теперь наше по праву. Ура!

Мы умылись под поливным краном, откуда текла холодная, отдающая ржавчиной вода, вышли из геодезика и постучались в дверь избушки, из которой доносились восхитительные запахи. Хозяйка позвала внутрь, где уютно потрескивал огонь в массивной каменной печи с лежанкой. Каким же счастьем было сидеть на лавках за столом, пусть и при свете коптящей керосиновой лампы, и наворачивать тушеную со свининой и грибами картошку, запивая холодной простоквашей! Горячий черный хлеб из грубой ржаной муки, порезанный толстыми ломтями, вызвал восторженный прием даже среди тех, кто пробовал его впервые в жизни. Бабушка Вадома, подперев щеку ладонью, сочувственно покачивала головой, глядя на голодных гостей.

Долгое время слышен был только стук ложек и сосредоточенное чавканье, но когда глиняные миски и кружки опустели, я деликатно отрыгнул, прикрывшись ладонью, незаметно распустил пояс и обратился к хозяйке:

— Вовек вам будем благодарны, бабушка, за спасение от голодной смерти.

— …А главное, за избавление от тухлого крабьего мяса, — вполголоса добавила Алиса.

— Та на здоровье, сыночек. Кушайте, поправляйтесь. Вижу, оголодали в лесу или откель вы там выбирались?

— Из лесу, бабушка, из лесу. Я вот спросить хотел, а сюда-то откуда люди пришли? Откуда целая деревня? Нам ведь рассказывали, что после катастрофы здесь ни единого человека не осталось. Как же так получилось?

Бабушка Вадома махнула рукой.

— И-и-и, сердешный, не спрашивай. Деды да бабки наши таких страстей и мук натерпелися опосля Судного дня, так по сю пору не поминаем к ночи.

— Но как же они уцелели? — быстро спросила принцесса.

— Чудом божьим, красавица, чудом божьим. Нанялись мужики на отхожий промысел в северный край, а как на год ехать, так и баб прихватили. Постройку там строили, страсть тяжело было, студено, ктой-то и дажить насмерть позамерз, от как. А как засверкали невиданные сполохи да назори, думали — помирать всем пришло, напугались — ужасть. Да страх-то настояшший опосля пришел, как дознались, что в южной земле все хрестиянство вымерло дочиста. Как дозимовали, самим не спознать, перемерло народу — страсть. А с теплом возвертались деды на юг, по мертвым землям, да не дошли до своей сторонки. Встренулись им купольцы эти самые, каковых на промысле мастерили, да они и пореши здеся заселиться. Растет-цветет в купольцах все ой как, оттого и уходить не восхотелось. Да ить без рук-то чего ж взойдет? Кормильцы повмерли, беда теперича совсем… прокормлю ль чадушек, выращу ль, не знаю…

Бабушка вытерла глаза уголком шейного платка и отвернулась. Девушки сидели молча, виновато потупившись, словно были чем-то виноваты в нехитрой, но жестокой и неотвратимой житейской беде.

— Простите, бабушка, а вот про сына вы говорили… что с ним случилось? — осторожно спросил я.

— Ай, беда, и говорить страшно, — тоскливо ответила хозяйка. — С позатого году, звероловы да бортники почали пропадать, да без вестушки, ни косточки не найшлось. Потом, грят, взвидел ктой-то с мужиков на дальнем ловище зверя невиданного, навроде как огромадного жука. Споначалу не верили, смеялись, а потом загрыз жук дядьку Геллерда, а внучок сбег да показать, как, не смог — занемел с перепугу болезный, токмо перхал. Вот и Грекул по весне за зверем пошел, с ружжом, не боялсси… а нашли опосля только зипун, да весь в крови… — голос ее прервался, из глаз покатились слезы.

Мы переглянулись.

— Получается, жуки не так давно появились. Раньше поблизости от деревни их не было, — проговорил я. — Не хотелось бы признавать, но, объяснение может быть лишь одно — они плодятся и захватывают новые территории. И справиться с ними не так-то просто, охотничьи ружья им не страшны.

— Дажить баронские побоялись по тем урочищам рыскать, — пожаловалась хозяйка. — Отговариваются, дескать, не проехать — буераки да овраги. А как за податью ехать — так им и все яры гладки.

— Баронские? Кто это такие?

— Да бездельники, тьфу на них! Барон Вак обешшалси держать округу, чтоп от лихих людей да зверей, за то десятину ему миром плати. А как до дела, так в кусты! Каждого, грят, не усторожишь, да и танк у их сломалсси. Брюхо отрастили, жиром трясут, от того и сломалсси!.. — бабушка гневно хлопнула по столешнице, так, что на лавке с резной перекидной спинкой завозились и захныкали на два голоса сонные внучки. Пришлось ей встать и, загасив лампу, снова убаюкивать их протяжной и грустной колыбельной.

Баю-баюшки-баю,

не ложися на краю,

придет серенький коток,

схватит детку за бочок.

Заверну кота в подол,

понесу кота на двор…

В ответ на мое осторожное покашливание она лишь махнула в сторону полатей, устроенных за печкой — дощатого настила почти под самым закопченным потолком.

Девушки потихоньку забрались туда и с усталыми вздохами растянулись на не очень-то толстых соломенных тюфяках. Впрочем, для нас и они сейчас показались верхом блаженства. София устроилась в углу, повернувшись спиной, и сразу затихла. Приступы кашля почти сошли на нет, но Весна заботливо прикрыла ее грубым шерстяным одеялом и легла рядом. Брунгильда со вздохом облегчения вытянула длинные ноги — в танке ей было теснее всех, бедняжке — однако, заметив мой взгляд, нахмурилась и попыталась одернуть подол. Ха, напрасные старания! Я мысленно отдал честь модельеру, трудившемуся над дизайном униформы горничных императорской фамилии. Шесть дюймов черного шелка с оборочками, и не больше. Прикрыться ими не представлялось возможным по объективным причинам.

В глазах устроившейся справа от меня Алисы сверкнули счастливые слезы. Она мечтательно пробормотала:

— Крестьянская жизнь просто чудо! Слушай, Золтик, давай поселимся тут и заведем хозяйство. Ты будешь солидно пахать на волах, я надену красивый кокошник, разъемся подороднее, буду выступать павой и носить тебе обед. Знаешь, в глиняной крынке, как у пейзанки на картинах Милле.

— Мысль соблазнительная. Если бы тебе щечки наесть побольше, выглядела б неотразимо. На такой я бы женился, запросто. Вот только из десяти детей наверняка выживают трое, потому что принимает роды неграмотная повитуха, и даже на кладбищенских крестах имена младенцев пишут с ошибками.

— С ошибками?.. — переспросила, приподнявшись на локте, принцесса, устроившаяся между телохранительницей и мной. — Тогда… на кладбище? Я еще подумала, зачем вы туда отошли, и почему у вас было такое лицо…

— Деревня — никакая не идиллия, ваше высочество. Здесь нет ни врачей, ни учителей… не нужно обманываться старыми постройками и техникой. Эти люди живут не в двадцатом, а в четырнадцатом веке, со всеми прелестями средневековья.

— Но ведь им можно помочь? В Либерии есть и благотворительные комитеты, и Красный крест. Почему они не распространяют свою деятельность и сюда? Ведь помогают же у нас тем, кто пострадал от землетрясений или лесных пожаров?

Я глянул на девушек, которые за спиной принцессы уже провалились в сонное царство, на уткнувшуюся простуженным носом мне в подмышку и посапывающую Алису, заложил руки за голову, помолчал и ответил шепотом:

— А вы знаете, что император Траян одним из последних своих указов придал Гардарике статус национального мемориала третьей категории? Это означает, что на такой территории не только запрещена любая хозяйственная деятельность, но и посещение допустимо только со специальным разрешением.

— Я знаю про Карантинную Комиссию, конечно, но об этом и понятия не имела… но почему? Разве… разве это не жестоко по отношению к выжившим гардариканцам? — поразилась принцесса.

— Думаю, он поступил так из лучших побуждений. У Моммзена написано, что во время Похода Слез они не встретили ни единого человека, пережившего катастрофу в центре материка, а вот желающие прибрать к рукам выморочное имущество появились тут же. Вы же помните, что возвращаясь к побережью, император столкнулся с несколькими бандами мародеров. Можно ли осуждать его, когда он поступил с мерзавцами по законам военного времени и запретил доступ на погибший континент? Именно поэтому и были созданы пограничные патрули и посты береговой охраны, не пропускающие к берегам Гардарики никого. И, заметьте, не выпускающие обратно — по причине санитарного карантина. Скажу честно, я не знаю, что они делают с теми, кто пытается покинуть континент. Впрочем, не знаю и то, функционируют ли они по сей день.

— Карантин… — в голосе Грегорики звучала усталая горечь. — …Звучало гораздо лучше, пока я не задумывалась о том, что он значил в действительности. Но это же страшно несправедливо. Люди пережили чудовищную катастрофу, говорят практически на том же языке, что и мы — а к ним относятся как к зачумленным.

— Что вы хотите, ваше высочество, бывшие враги. Хотя мир изменился, лозунг "горе побежденным" все еще витает в головах. Многие наши сограждане, когда случайно вспоминают о Науфрагуме, говорят, что упрямые жители старого света получили по заслугам. Но большинство просто не вспоминает. Не зря же наши парламентарии ведут себя так, словно второго континента и не существует вовсе. Нет людей — нет и проблем.

Девочки давно угомонились, и усталая хозяйка прикорнула на краю лавки. Уютно скрипел сверчок, пристроившийся за печкой, потрескивали догорающие угли, сновали над ними последние синеватые язычки огня.

В устремленных на них зрачках Грегорики, лежащей ничком, положа подбородок на ладони, светились красноватые отражения. Молчание длилось долго-долго, так что я уже подумал, что она так и заснула, с открытыми глазами. Но принцесса вдруг повернула голову и посмотрела на меня в упор. Нас разделяло не более фута, так что я опять почувствовал ее нежное дыхание. Но в произнесенных четко и раздельно словах неожиданно зазвучал металл:

— Пусть это звучит слишком самонадеянно, но я клянусь исправить эту несправедливость. Всей своей жизнью.

Она замолчала. Я тоже лежал молча, чувствуя странный холодок под вздохом. Нельзя сказать, что я понимал в тот момент, какие мысли движутся за этим чистым высоким лбом, но самый толстокожий человек услышал бы твердые шаги по мосту через Рубикон. Если принцесса решила, она не отступит. Но какой же одинокой и хрупкой она выглядела перед лицом равнодушного, сытого мира, не желающего замечать несправедливости. Мои губы, словно сами собой, произнесли в ответ:

— Если вы позволите, ваше высочество, я постараюсь помочь. Толку от меня немного — но уж как сумею.

— Благодарю вас. Это намного больше, чем я заслуживаю, — совсем по-другому, мягко, ответила Грегорика. А ее глаза, казалось, глядели мне прямо в душу. Не знаю, сколько это длилось, но, наконец, она опустила голову и смежила длинные ресницы. — Спокойной ночи, Золтан.

"Господин Немирович" снова куда-то пропал. Что бы это значило?

Прошло несколько минут, но я не замечал их течения. Принцесса почти сразу задышала спокойно и ровно, а я не мог оторваться, любуясь тонкими чертами безмятежного лица… пока не спохватился, устыдившись своей бесцеремонности.

Каково это — поставить себе ясную и четкую цель, и положить все силы на то, чтобы добиться ее? До сих пор я не задумывался об этом. Я привык смирять свои желания, даже слегка гордясь тем, что мне нужно немногое; что жадность и зависть к другим мне чужда. Но не получилось ли, что я слишком рано успокоился и позволил течению жизни стремиться мимо — без меня? Аскетизм благотворно влияет на душевное спокойствие, но все же, достойно ли посматривать свысока на остальных, жадно преследующих свои цели, пусть даже сиюминутные и суетные? В любом случае, сейчас я увидел совсем другую целеустремленность. Уверенность такой силы, что перед ней захотелось выпрямиться в полный рост и сделать что-то… ну, просто, чтобы потом не было стыдно.

Дребезг стекла в оконном переплете вырвал меня из странного и не очень приятного сна. Поначалу там все было хорошо — я нашел дорогу среди сплетений подводного леса, и устремился к свету, среди переливающихся пузырьков. Впереди мелькал серебристый плавник ведущей меня проворной рыбки. Но потом… потом, дрожащий, струящийся сквозь толщу воды свет начали сдавливать с двух сторон громадные зубчатые клешни… или створки захлопывающейся раковины-тридакны? Я не успел понять.

— Баба!.. Баба Вадома! Отчини, это я, Ромика!.. — отчаянно звенел за окном детский голосок.

— А?.. Чтось? — в темноте брякнуло, чиркнуло, зажегся огонек керосинки. Хозяйка, протирая глаза и наспех повязывая платок, наклонилась к оконцу. — …Внуча, ты? Пошто же, середь ночи?..

— Беда, бабуня, беда! Лихие люди набежали… мамка велела… на хутор… А тятьку-то убили!..

— Убили?! Ой, да боже ж ты мой!..

Крик заставил проснуться и девушек, лежавших рядом со мной. Я не успел и глазом моргнуть, как стройная тень с грацией пантеры соскользнула с полатей, и замерла внизу у двери, угрожающе положив руку на эфес шпаги. Брунгильда была готова встретить любую опасность лицом к лицу.

Хозяйка сбросила засов и впустила беловолосую девочку лет десяти в одной холщовой рубашке, понизу мокрой от ночной росы и продранной на плече, словно когтистой лапой. Ткань усеивали страшные темные брызги. Захлебываясь прерывистыми рыданиями, девочка упала на пол — ноги уже не держали. Еще бы, ведь ребенку пришлось пробежать от деревни добрые полторы мили.

Брызжа слезами и судорожно, словно пойманная рыбка, дергаясь в руках бабушки, Весны и Грегорики, девочка выкрикивала:

— Набежали… сами с хвостами… на конях… свищут, визжат… колют всех и тятьку… тятьку прямо на пороге… он на их с топором…а они!..

Стукнула дверь, и из сеней донесся холодный голос Брунгильды:

— Горит.

Выскочив из избы, я увидел, как с северной стороны горизонта на подсвеченном красным небе прорисовались верхушки берез. Хотя до рассвета было еще далеко, над деревней вставало отчетливое зарево. Среди шелеста ветвей перекатилось едва слышное эхо: треснуло раз, другой — точно ломались сухие веточки, в такт торопливым ударам наших сердец.

— И не только пожар, но и стрельба, — выговорил я, прикусив прыгающие от волнения губы. — С-судя по всему, напала целая банда. В деревне человек пятьсот, это сколько же должно быть разбойников?

— Много, — лаконично ответила Брунгильда.

— Вот и здорово, что они нас вчера прогнали, — вмешалась Алиса, и в ее голосе звучало мстительное удовлетворение. — Пусть и из вредности, но получилось у них доброе дело. А то бы и нас в деревне застали. Давайте, скорее, заводим танк и бежать — а то ведь разбойники и досюда могут добраться…

— Ой, лишенько!.. Ой, беда! — донеслось из избы стонущее причитание, сопровождаемое ревом разбуженных малышей. — Доченька моя, доченька!..

Хозяйка, босая, с безумными глазами выскочила на крыльцо, схватила стоящие в углу вилы, споткнулась на ступеньках и упала на колени в грязь.

— Детки!.. — провыла она, протягивая руки в сторону зарева. — Детки же мои!..

Грегорика, тоже босиком, сбежала по ступенькам следом, остановилась над рыдающей крестьянкой. Тонкая, высокая, прямая. Лицо обращено навстречу растущему зареву, очертившему ее силуэт тонкой кровавой каймой.

— Вот черт… — слабым голосом выдавила Алиса. Умоляюще оглянулась на меня. — Слушайте, ну не будем же мы?.. Эти хамы на нас наплевали, выгнали, пожалели нам куска хлеба…

— А вот бабушка Вадома не пожалела, — заторможено возразил я, бесцельно шаря по карманам. — Так, куда же я задевал…

— Ну да, батрачить заставила! Что же теперь, за это голову подставлять? Нет, я все понимаю, сочувствую, детишек мне тоже жалко… эй, вы что, опять драться хотите? Мало нам тот клоп едва головы не пооткусывал?!.. Зачем? Кто они нам?! — теперь Алиса почти визжала, вцепившись в сюртук и тряся меня, как погремушку.

— …Погоди, — пробормотал я. — Да отцепись ты!..

Ее истерика странным образом помогла мне собраться с мыслями. Вырвав у Алисы лацканы сюртука, я быстро застегнул пуговицы и повернулся к Брунгильде. Ее взгляд был прям и остер, словно готовая к выпаду шпага. Чтобы ответить на него… чтобы ответить, нужна была смелость — вся, что у меня еще осталась. Это было ощущение, возникающее на перегибе ледяной горки: чуть перенесешь вес вперед, качнешься — и возврата уже не будет.

— Надо помочь, — сказал я, решившись.

— Не уверена, — ответила телохранительница, переводя взгляд на неподвижный силуэт принцессы. — Может быть опасно.

— Да. Но не пойти… как-то неправильно.

— Подвергать опасности госпожу нельзя. И винтовка всего одна.

— Но есть танк… броня, гусеницы, фары. Да они разбегутся, скорее всего. Та же картечь, на худой конец.

— Одного железа мало. Ты — готов?

Брунгильда нашла правильный момент, чтобы впервые обратиться ко мне на "ты". Обманывать бессмысленно, она все прочтет на моем лице. Ответить, что я понятия не имею, готов ли убивать людей? Телохранительница спрашивает прямо. Вероятнее всего, если я откажусь, она даже не станет думать обо мне хуже, чем думает сейчас. Черт возьми, но я делаю это вовсе не для того, чтобы повыпендриваться перед девушками.

— Н-наверное. Все равно деваться некуда.

Брунгильда кивнула.

— Именно. Когда госпожа прикажет — рассчитываю на тебя, Немирович.

— Спасибо за… э-э-э… честь.

Уж не знаю, какие заключения там сделала для себя эта валькирия, но, кажется, на первую ступеньку в ее глазах я все же поднялся.

Естественно, все произошло так, как предвидела Брунгильда — да и было бы удивительно, если бы она ошиблась. Служа принцессе с младых ногтей, она видела хозяйку насквозь.

Грегорика обернулась к нам и посмотрела так, что мне невольно захотелось вытянуть руки по швам. Брунгильда тоже выпрямилась и напружинилась. От нее так и веяло готовностью по первому слову броситься в огонь. Принцесса положила руку на трясущееся плечо крестьянки и произнесла коротко:

— Мы поможем.

На мокром лице бабушки Вадомы появилась сумасшедшая надежда. Мелко крестясь, она протянула, было, дрожащую руку, но не осмелилась дотронуться до принцессы. Брунгильда, не ожидая лишней секунды, бросилась к стоящему на выгоне танку. Мне нужно было вернуться за оставленными в избе туфлями, и я уже повернулся, но меня остановил визгливый крик Алисы.

— Да вы все тут с ума посходили! — на грани истерики кричала она. — Там головорезы, бандиты, а вы — студенты-второкурсники, школяры-теоретики, девчонки — с ними собираетесь драться?! Как?! Может, проще сразу повеситься?.. Мне тоже жаль детишек и все такое, но кидаться своей жизнью?.. Не желаю!!! Меня не заставите!..

— Я не собираюсь вас заставлять, Алиса, — совершенно спокойно ответила принцесса. Вместо гнева в ее голосе почему-то звучала печаль. — Вы правы, все вольны сами распоряжаться собственной жизнью. Мы отправимся втроем.

— Постойте!..

Это вдруг подала голос Вемсна, на которую в суматохе никто не обращал внимания. Она шагнула с крыльца к Грегорике и остановилась, просительно сложив руки.

— Пожалуйста, ваше высочество. П-понимаю… это опасно, но я… я могу хоть как-то… помочь…

Грегорика смерила ее взглядом и кивнула.

— Я хотела оставить вас с Алисой, ведь нужно позаботиться о Софии и бабушке с внучками. Не буду скрывать: не знаю, чем все это кончится. Но если вы уверены в себе, госпожа Госпич… хорошо. Благодарю вас от всей души.

Принцесса обернулась к Алисе. Та стояла на крыльце, тяжело дыша и судорожно цепляясь за потрескавшиеся резные перильца. В ее глазах плескалась паника и злость, смешанная со стыдом. Вспоминая вчерашнюю свою истерику в танке, пощечину и унижение, которое испытала, она явно ждала продолжения и готовилась из последних сил отбиваться, заранее выставив колючки. Рядом на ступеньку бессильно опустилась София, приложив к губам платок.

Как ни стыдно было слушать скандал, который устроила Алиса, смотреть, как принцесса размажет ее по земле, мне не очень-то улыбалось. В конце концов, я привык воспринимать ее такой, какая она есть, никогда не считал отважной воительницей, и не ждал от нее особых геройств. Трудиться же и перевоспитывать ее… хммм, а на что мне это сдалось? Надо полагать, принцесса, с ее чувством долга и ответственностью, смотрит на трусость и слабость еще строже, и моей снисходительности ждать от нее едва ли придется. Бедная Алиса… похоже она и сама понимает, что сейчас произойдет. Кулаки сжаты, набычилась, словно уже готова изо всех сил отругиваться…

— Алиса, вас я попрошу выполнить задачу, с которой никто не справится лучше, чем вы, — тон, которым заговорила Грегорика, оказался совершенно не таким, какого я ждал. Нет, он не был мягким. В словах принцессы все равно чувствовалась сталь, но почему-то направлена она была отнюдь не против взъерошенной Алисы. — Бандиты могут прийти и сюда, поэтому нужно как можно скорее забрать детей, взять одеяла, еду и укрыться в лесу. Бабушка Вадома и София вам помогут. Не уходите слишком далеко, лучше спрятаться на опушке, чтобы видеть дом и нас, когда вернемся. Если же… если этого не произойдет — бегите как можно дальше. Полагаюсь на ваше благоразумие и стойкость.

Поразительно, принцесса говорила ровно, словно это не Алиса только что выкрикивала ей в лицо обвинения в сумасшествии. Ни следа злости или раздражения. Так мог бы говорить бывалый, опытный офицер, ставя задачу необстрелянному новичку, у которого неудержимо дрожат коленки. Откуда у принцессы столько уверенности и терпения?

Стиснутые пальцы Алисы — точно готовые царапаться когти — вдруг разжались. Она провела рукой по глазам, ответила дрожащим голосом:

— Х-хорошо. Мы… мы сейчас уйдем. Но только… только… и вы возвращайтесь, ладно?

— Конечно, — кивнула Грегорика.

— …И ты, слышишь, Золтик? — обернулась Алиса ко мне.

— А? Что? Ты что-то сказала?

— Брось дурачиться, идиот.

— Да я и не думаю, — бросил я, ныряя обратно в сени.

Обувшись и снова выскочив на крыльцо, я застал Грегорику расспрашивающей хозяйку.

— …Просека поворачивает направо? А куда она выходит? Далеко от окраины деревни или от геодезиков? Я имею в виду, от куполов?

— Та не-е, милая, просемка-то пряменько идет, тамотко своротка с ней, токмо заросла, поди, боярышником-то. Толь втора, толь третья, запамятовала уж, старая, — тыкала пальцем в сторону темного леса бабушка Вадома.

— Как же нам узнать поворот? Есть там что-то приметное? — не отступала принцесса.

— А в чем дело? — спросил я. — Разве мы не по железной дороге вернемся к деревне?

— Бабушка говорит, что есть путь намного короче. Через лес — как бежала девочка. Кроме того, нападающие не будут ждать контратаки с этой стороны, потому что защитники деревни могут появиться только от железнодорожной магистрали. Только бы нам не заблудиться по дороге, — объяснила принцесса, хмурясь и нетерпеливо покусывая губы. Ого, стратегическое планирование операции в разгаре. Ей-богу, ей невероятно идет этот сосредоточенный и строгий вид.

— Дозвольте, я покажу!.. — вдруг выбежала вперед беловолосая внучка. Как ее назвали, Ромика? Когда она потянула Грегорику за руку, на остреньком личике выразилась решимость, какую редко увидишь у ребенка. — Поспешайте токмо скорей, а то ж там мамка и братики!

Принцесса в сомнении сдвинула брови, но я напомнил:

— Проводник здорово пригодится, а в танке ей мало что может угрожать.

— Хорошо, — согласилась принцесса и кивнула остальным. — Не медлите здесь, скорее в лес. Веди нас, Ромика.

Я подсадил девочку на лобовой лист, и принцесса приняла ее в командирском люке главной башни. Брунгильда уже устроилась в люке наводчика, приготовив винтовку, а из правой пулеметной башенки поблескивала очками Вемсна. Мне осталось только запрыгнуть в свою водительскую будку, повернуть центральный переключатель и вдавить кнопку стартера. Полностью зарядившиеся за вчерашнюю дорогу аккумуляторы дали ток, и стартер легко завертел коленвал. Громыхнуло, корпус затрясся, и из выхлопных труб ударили сизые струи едкого солярового дыма. Загоревшиеся фары проткнули туман толстыми световыми снопами, мерцающими и переливающимися концентрическими кольцами. В конце искрящейся мириадами туманных росинок перспективы обрисовался крутой бок геодезика. С трудом оторвав глаза от феерической картины, я с минуту погонял двигатель на малых оборотах, включил сцепление и сразу зажал правый тормоз. Танк дернулся, развернулся на месте и зашлепал гусеницами по мокрой траве выгона, направляясь к едва заметному просвету в густом ельнике, слегка разбавленном березами.

Действительно, без подсказок Ромики мы бы сбились с дороги на первом же повороте. Старые квартальные просеки так заросли, что то и дело приходилось ломать гусеницами березки и елки, а найти перекресток, где требовалось повернуть, мне не удалось даже в ярком свете фар. В наушниках шлемофона раздавались короткие команды Грегорики, и я тормозил, поворачивал на месте, а на меня обильно сыпалась хвоя и оборванные листья. Только тогда густые еловые лапы расступались, точно занавес, открывающий новую анфиладу лесных чертогов.

— Здесь последний раз направо. Да, вон за тем большим муравейником. Наверное, пора гасить фары, чтобы нас не заметили раньше времени?

— За муравейником?.. А-а-а, точно! Поворачиваю. Фары, говорите? Если тут проезд прямой, я, может быть, и не собьюсь. Но честно скажу, без фар черта лысого отсюда видно. Это кажется, или просека вниз пошла? Если там овражек, как бы не застрять. Что подсказывает проводница с косичкой?

В шлемофоне зашипело, донеслось обрывистое:

— …Ручей? А глубокий?.. Берег пологий, да?..

Потом громче:

— Девочка говорит, что на дне оврага ручей, но не глубже колена.

— Ее колена?

— Ее?.. Да, наверное.

— Тогда нестрашно. Если такой цыпленок сумел форсировать водное препятствие, то наш неудержимый броневой паровоз… опа. А это что?..

Впереди едва заметная тропа вдруг оборвалась, уходя куда-то вниз, в чернильную мглу. Над провалом плавали струи тумана, медленно и хищно извиваясь, поднимая головы с широкими капюшонами подобно призрачными змеям.

— …Написали по бумаге, да забыли про овраги. Ручей неглубокий, но до него надо еще долететь.

— Золтан, нам надо спешить. Ромика говорит, что тут невысоко, хотя и крутая ступенька.

— Ну, тогда держитесь крепче.

Я дал газ. С гусениц полетели куски дерна, затрещала последняя попавшаяся под траки елка, и вся непроглядная заовражная темень ухнула куда-то вверх. Не желая, чтобы танк встал на нос, я набрал до обрыва приличную скорость, и из ступеньки получился трамплин. В прыгающих лучах фар метнулись какие-то кусты, но все сразу же заслонила прозрачная и переливающаяся стена воды. Танк вспорол носом небольшой разлив и приводнился на песчаное дно. В открытый люк механика-водителя рухнул ледяной водопад, добросовестно умыв меня и вымочив грудь и колени. Отфыркиваясь, я снова нажал на акселератор и врубил первую, а потом и вторую скорость. Рыча и лязгая, танк преодолел ручей и забрался на пологий откос, выводящий на прямую просеку. Прямо против нее, ярдах в трехстах, за небольшим лугом со стогами ярко пылали два дома на окраине деревни, бросая красные отсветы на гигантские купола геодезиков, составляющих задник открывшейся сцены.

Теперь нам светил маяк, отклониться от которого было невозможно. Не дожидаясь напоминаний, я выключил фары и на всякий случай поднял переднюю крышку будки механика водителя в боевое положение. В ней был прорезан меньший лючок с прибором наблюдения, но через триплекс в потемках трудно было что-то разглядеть, поэтому я оставил его открытым.

Проломившись через последние березы и кусты бузины, танк прибавил ходу на ровном лугу, щетинившемся скошенной травой. Деревня приближалась, и стала лучше видна ее география: два ряда домов, выстроившихся друг напротив друга в каньоне между громадными куполами. В дополнение местами вправо и влево уходили небольшие проулки.

— Не успел спросить, — заторопился я, плотнее прижав к горлу ларингофоны. — Как будем действовать? Кажется, мы выходим сбоку к главной улице, которая идет между трех больших куполов — два слева, и один справа. Посерединке, кажется, было что-то вроде площади, с костелом, а за ним — акведук. Больше я вчера ничего не успел рассмотреть.

— По улице до конца, — тут же раздался голос Брунгильды. — Не быстро и без рывков. Нужно целиться.

— Из винтовки? Думаете, разбойники не разбегутся сразу, как только увидят танк? Ватага ведь была конная, как я понял…

— Нет, — прервала принцесса, — девочка говорит, что видела большой-большой автомобиль… на железных полозьях? А-а, понимаю. Как у нас. Машина на гусеницах.

— Видимо, гусеничный вездеход. Тогда может понадобиться и пушка. Заряди сразу, Брунгильда.

— Чем?

— Лучше всего картечью. Там на левой стенке за спиной такие тупые картонные цилиндры, что торчат из гильзы. Осколочными стрелять не с руки — могут пробить стену дома и поубивать деревенских, а так, если разбойники окажутся излишне храбрыми, мы просто разок подметем улицу. И дело в шляпе.

— Надеюсь, обойдется без кровопролития, — вздохнула принцесса, и обратилась к горничной. — Хильда, я знаю, что ты прекрасно стреляешь, но постарайся не злоупотреблять, хорошо? Мы пришли спасти поселян, а не мстить за погибших. Вполне достаточно напугать разбойников и заставить ретироваться.

— Как получится, госпожа, — мрачно ответила Брунгильда. — Станут сопротивляться — пусть пеняют на себя.

Миновав последний стог, танк выскочил с луговины на дорогу и еще прибавил ходу, держа на крайний дом, который жарко пылал, вздымая к низким тучам колонну взлетающих искр. У окружавшего владение частокола видны были какие-то неподвижные тени, но для пожара деревня казалась сюрреалистически малолюдной. Никто не бегал, не кричал, не суетился, пытаясь потушить огонь. До околицы осталось не больше пятидесяти ярдов, но никто не вышел навстречу, даже на рев мощного танкового дизеля.

— Так, пора и подсветить, — проговорил я, и щелкнул тумблером.

Две фары на лобовом листе вспыхнули снова, но в кровавом зареве пожара их лучи показались тусклыми и слабыми. Тем не менее, они выхватили из тени две фигуры, прислонившиеся к досчатому высокому забору рядом с сорванными с петель воротами. Прислонившиеся? Нет, постойте. Прислонившиеся к забору люди обычно не раскидывают рук в стороны и выше головы… и всегда достают ногами до земли. Глаза исправно воспринимали картину, но мозг оказывался анализировать ее и принимать вытекающие из сложившейся ситуации выводы.

…Выводы? Какие могут быть выводы, когда на первом же заборе распяты двое крестьян? Черная кровь капала с длинных гвоздей, забитых в запястья и лодыжки, ветер шевелил длинную, расчесанную надвое седую бороду. С худого живота под разодранной нательной рубашкой тоже тянулись широкие темные ленты. Второе тело было безголовым.

— …Староста, что нас встречал. Но как же так можно… зачем?.. — ошеломленно сорвалось с моих губ. Я не ждал такого.

И не только я. Оглянувшись, увидел, как отшатнувшаяся от наблюдательной щели девочка давится судорожными рыданиями, кусая руки, а бледная Грегорика изо всех сил прижимает ее к себе, пытаясь успокоить.

— Что же за зверье…

Брунгильда резко, почти враждебно цыкнула на меня:

— Не скулить! Вперед!

Наверху, на маске пушки вспыхнули еще две мощные фары — теперь уже артиллерийские, предназначенные для поиска цели в ночном бою. В их беспощадном свете панорама деревенской улицы стала еще более резкой. Над соломенными крышами мелькнула стайка белых голубей — испуганные птицы метались среди летящих искр.

Напротив выбитых ворот валялась куча какого-то тряпья и битого стекла, а дальше, у следующего дома, фары выхватили из темноты два холмика — новые неподвижные тела. Танк выполз на середину дороги и повернул, взрыв землю левой гусеницей и направив нос точно между горящих крайних изб. Со стоящего вплотную к забору амбара сползла и рухнула во двор горящая крыша, черные клубы дыма затянули улицу. Именно из этих растущих, кипящих и кружащихся клубов, пронизанных отсветами пожара и электрическим светом фар, и соткались фигуры всадников. Наверное, сработал какой-то странный оптический эффект сродни камере-обскуре, но вырастающие из тьмы силуэты, увенчанные демоническими рогами, казались выше коньков тесовых крыш.

Скалились, клацая челюстями, забрала выполненных в виде черепов шлемов, на воздетых клинках блистали сполохи, мотались и прыгали конские хвосты на бунчуке, тряслись металлические подвески на сбруе, из-под копыт летела земля. Атакующая четверка всадников мчалась по улице яростно и уверенно, и не верилось, что может найтись преграда, способная их остановить. На мгновение я забыл, что сижу за полуторадюймовой броней в тяжелой машине, почувствовав себя голым и бессильным, словно в ночном кошмаре. Пальцы на ногах инстинктивно поджались, на лбу выступил пот, живот свело неожиданной судорогой. Смаргивая его, я расширенными глазами следил за приближающимися силуэтами, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. В наушниках послышался сдавленный горловой звук — кажется, Весна или Грегорика что-то хотели сказать, но слова застряли в горле жалким блеяньем.

Разбойники-голодранцы с засапожными ножами и кистенями?.. Не смешно. Разве такие кинулись бы с шашками на танк? Или, может быть, ослепленные фарами, по рокоту двигателя и лязгу гусениц они приняли нас за трактор, на котором спешат на помощь крестьяне с соседних хуторов? В любом случае, вместо трусливых подонков, мордующих беззащитных, но обращающихся в бегство перед сильным противником, нам встретились какие-то кошмарные чудовища, полу-демоны, одним своим видом замораживающие кровь.

Не знаю, чем бы все кончилось, не случись на месте наводчика Брунгильды. Но ее резкая команда, влетевшая в ухо и запрыгавшая внутри черепа, все усиливаясь и переотражаясь, заставила меня действовать практически инстинктивно.

— Остановка! Быстро!

Намертво зажатый тормоз заставил танк клюнуть носом, и, едва пружины подвески успели распрямиться, громыхнул выстрел башенного орудия. Короткий хобот трехдюймовки изрыгнул картонный пенал, мгновенно разлетевшийся на куски и выбросивший полтысячи свинцово-сурьмяных картечин, каждая размером и весом с пистолетную пулю. Даже десять станковых пулеметов со скорострельностью в шестьсот выстрелов в минуту каждый не смогли бы создать такую плотность огня за долю секунды.

Сноп картечи буквально смел казавшихся мгновение назад неуязвимыми всадников, разорвав человеческие и конские тела в кровавые лохмотья. В каждого разбойника попало не меньше пары дюжин пуль с расстояния не более сорока ярдов, и теперь было трудно разобраться, где кончаются ошметки одного тела и начинаются другие.

В наушниках уже раздался торжествующий голос телохранительницы:

— Вот так. Заряжай!

Весна неумело клацнула рукояткой открывания затвора, потянулась за снарядом, но Брунгильда грозно прикрикнула:

— Не тот! Картечь, с картонной головой, быстрее!

А я все смотрел и смотрел в прямоугольный лючок на заваленную трупами улицу. Там не было видно никакого движения, только один из изуродованных, умирающих коней все еще конвульсивно дергал задранной вверх ногой.

Получается, наши враги не бессмертны? По идее, с души должен был бы свалиться камень, но буквально залитая кровью улица, простирающаяся передо мной, вызывала неодолимое желание развернуться и бежать, бежать без оглядки. Мир насилия и безумной жестокости, которую можно победить только еще большей жестокостью и насилием, потряс меня до полного ступора.

Да, я с интересом изучал схемы траекторий и баллистические таблицы — особенно в применении к моим любимым ракетным снарядам — а также конструктивное устройство автоматики орудийных затворов и хитросплетения тонкой механики взрывателей. Восхищался остроумными механизмами дистанционного подрыва. Но только теперь я понял, что был наполовину слеп. Нацепив шоры, позволяющие восхищаться технической, "железной" стороной военной науки, и одновременно почти сознательно игнорировать ее жестокую, кровавую, нацеленную на беспощадное убийство суть. Прекрасные баллистические кривые и великолепные в своей замысловатости шрапнельные дистанционные трубки были на самом деле предназначены не для того, чтобы над далекой целью вспухло аккуратное белое облачко разрыва, и подтянутый артиллерист с удовлетворением поставил галочку, крикнув: "Накрытие"!

Нет, шрапнель предназначена рушиться с неба смертоносным свинцовым ливнем, разрывая живое мясо, дробя кости, круша черепа. Пробивная способность пуль, так аккуратно и чистенько выраженная в справочниках в виде дюймов углубления в сухую сосновую доску, на самом деле выглядела совершенно иначе. Выглядела вот так, как то, что развернулось перед моими глазами: сгустки и лужи крови, неопознаваемые ошметки мяса с торчащими обломками раздробленных костей, дымящиеся студенистые потроха.

Вот для чего, оказывается, трудился за кульманом конструктор, зачем технолог разрабатывал оснастку режущего и измерительного инструмента, почему рабочий мозолистыми руками точил и фрезеровал. Все для того, чтобы в нужный момент сплясать танец смерти и уничтожения.

Как мог я этого не понимать? Ведь я гордился тем, что меня считали знатоком военного дела, с удовольствием принимал восхищение Грегорики. Нет, надо честно признаться — я сам отказывался, не хотел видеть жестокую изнанку, обманывая себя и других. Впрочем, не столь важно, каким инфантильным дураком я показал себя, но как я мог так не оправдать ожиданий девушек, волей судьбы оказавшихся на моей совести? Они рассчитывают на защиту, полагаясь на единственного среди них мужчину… который едва не наложил в штаны от ужаса, столкнувшись нос к носу с реальной, а не книжной жестокостью разбойников и убийц — первобытной, звериной, примитивной. Что ни говори, глупое дело — бросаться с шашкой на танк. Но я, сидя в безопасности за броней, впал в ступор, жалко оскандалился, не в силах пошевелить пальцем, не зная, что делать. Еще немного, и трусливо бросился бы бежать. Если бы не Брунгильда, в очередной раз доказавшая, что она в сотню раз мужественнее меня. Нестерпимый стыд заставил щеки вспыхнуть, в глазах закололо — вот те на, и слезы. Какое счастье, что принцесса не видит меня из башни… хотя она наверняка догадалась. Что же теперь делать?

Завал теплого, еще слабо трепыхающегося и фонтанирующего кровавыми струйками мяса лег передо мной отвратительным, но совершенно отчетливым Рубиконом. С невероятной остротой я ощутил, что остались всего лишь два варианта, два выбора, которые навсегда, бесповоротно изменят мою жизнь.

Вперед, чтобы помочь избиваемым крестьянам, через страдания, боль и смерть, на темную сторону, где уже не удастся остаться теоретиком-белоручкой. Там, по локоть в крови и грязи, придется убивать и рисковать быть убитым, терять друзей.

Или назад — бежать, оправдывая свою трусость желанием спасти доверившихся девушек. К позору и стыду, к жалкому самообману до конца жизни. Брунгильда обязательно воспротивится, но ведь за рычагами сижу я, и она не сможет помешать, стоит мне развернуться и дать деру. Ну, разве что облить презрением. Грегорика, конечно, поймет, и будет относиться ко мне так, как я заслуживаю — исчезнет это удивительное, греющее душу дружеское доверие. Пожалеет разве что Алиса — да и она, на самом деле, всегда пытаясь за шиворот оттащить меня от всяких опасных предприятий, втайне, я уверен, гордилась мной. Теперь все изменится.

Решать нужно сейчас, остались считанные секунды.

— Вперед, — скомандовала Брунгильда. — Ищем остальных.

Грегорика, с сомнением в голосе, все же поддержала ее:

— Мы пришли, чтобы спасти людей… да, останавливаться нельзя.

Вытерев о куртку мокрые и скользкие от нервного пота ладони, я вцепился в рукояти фрикционов.

Сейчас. Нужно решать.

Нога моя, словно сама собой надавила на педаль акселератора. Дизель взревел, и танк, качнувшись, тронулся.

Я чуть притормозил и снова пустил вперед правую гусеницу, но выбрать более чистую дорогу было просто невозможно. Смотреть на это — тоже.

— Закройте девочке глаза, — пробормотал я, борясь с желанием сделать то же самое.

Грохот дизеля и лязг гусениц почти заглушили отвратительный мокрый хруст, но… только почти.

Заборы и сломанные распахнутые ворота ползли назад, световые пятна от фар прыгали и раскачивались, выхватывая из темноты то раздавленную телегу, то мертвую собаку в кровавой луже, то разбросанное тряпье, присыпанное перьями распоротых перин и подушек. Дома за заборами стояли темные, с распахнутыми дверьми и битыми окнами. Но здесь уже начали попадаться люди.

Сначала улицу стремглав перебежал босой мальчишка в одних портках — не оглядываясь на нас, махнул через забор и пропал. Потом слева из резной, украшенной деревянными петухами калитки вывалились двое мужчин… нет, бандитов! Один в куртке толстой бычьей кожи, усаженной металлическими заклепками — бригантине, что ли? — и меховой шапке с торчащими по бокам конскими хвостами, второй в короткой кольчуге, с металлическими наручами на волосатых руках и бритый наголо, зато с длинными вислыми усами. Первый тащил на спине большой узел. Второй, радостно гогоча, волок за волосы плачущую женщину в одной рубашке.

— Плавно, без рывков, — раздался в наушниках спокойный голос Брунгильды, и почти сразу же наверху, на башне, громыхнул винтовочный выстрел. Бритый покачнулся, удивленно обернулся к нам. Разинул рот и вдруг кашлянул кровью. Попятился, ударился об забор спиной и съехал по нему в лужу, оставляя на досках кровавый след. Второй немедленно бросил узел и кинулся обратно во двор. Второй выстрел догнал его уже на крыльце, он взвыл от боли, но сумел нырнуть в сени.

Крестьянка, которую они волокли, закрыла голову руками и скорчилась в грязи, дергаясь от рыданий.

— Дальше, — бросила Брунгильда, щелкнув затвором. Стреляная гильза зазвенела у меня перед носом на лобовом листе.

Бросив еще один взгляд на умирающего бандита, я немного прибавил газу.

Чуть дальше курилась сизым дымом сырая соломенная крыша подожженного овина. Внезапно его стена, обращенная на улицу, рухнула, и оттуда с бешеным визгом выбежали несколько свиней, стряхивая со щетины угольки. Огромный хряк сбил с ног вывалившегося из проулка совершенно пьяного разбойника и помчался дальше. Тот с трудом поднялся, приложился к зажатой в левой руке стеклянной бутыли, и приветственно помахал нам курицей со свернутой шеей, которую держал в правой. Хладнокровно и безжалостно нацеленная винтовочная пуля попала ему в середину лба, швырнув в пролом. На улицу остались торчать только ноги в коротких сапогах.

Танк осторожно миновал еще несколько домов, и впереди показалась небольшая площадь и белое здание церкви. В прыгающем свете пожаров я не сразу заметил лучи чужих фар. Поэтому выкатившийся слева, из поперечной улочки, полугусеничный автомобиль с деревянной, набранной из дощечек кабиной и большой будкой в кузове, стал для меня совершенной неожиданностью. Из окошка водительской двери на нас с удивлением смотрел усатый разбойник в меховом жилете на голое тело. В кабине грузовика был кто-то еще, но рассматривать дальше я не стал. Вместо этого резко нажал на педаль газа и выкрикнул:

— Держитесь!..

Мощный дизель взревел, гусеницы выбросили ошметки грязи, и танк, задрав нос, прыгнул вперед. Разгон оказался неожиданно мощным, и я даже не успел подкорректировать направление, когда острый угол лобового листа со звоном и хрустом врезался в чужую машину. Правая гусеница сразу подмяла подножку и сокрушила кабину, танк резко наклонился влево, но я еще прибавил газу, и отполированные стальные траки заскользили быстрее, заставив танк переползти груду выпачканных кровью обломков, в которую превратилась передняя часть грузовика.

— Сами выскочили, и искать не пришлось! — нервически-бодро прокричал я, тормозя и разворачивая танк вправо, в тот проулок, откуда появился грузовик. Фары высветили несколько удирающих фигур, но не успела Брунгильда, которой приходилось хвататься за поручни при резких маневрах, прицелиться и выстрелить, как разбойники, словно зайцы, попрыгали через частоколы. — Удирают, сукины дети! Наша взяла!..

— Замечательно, Золтан! — похвалила принцесса. — Хотя я не успела рассмотреть, вы что-то протаранили… что? Да, хорошо… мы найдем маму. Ромика просит подъехать к ее дому. Где?.. Четвертый по правую руку… с того конца площади.

— Я понял.

Развернув танк обратно, я на второй скорости повел его по главной улице. Нам встретился всего один человек, причем он мелькнул и спрятался так быстро, что я не понял, крестьянин это или разбойник. Брунгильда, судя по всему, тоже, поскольку стрелять не стала. А, может быть, распознала мирного жителя?

— Дом с лавочкой и розовым кустом у ворот. Видите?

— Нет, пока нет. Лавочка… лавочка… но все складывается на удивление удачно, правда? Вершить справедливость — дело хорошее. Но почему-то во всех книгах и фильмах ее ревнители оказываются в проигрышном положении. Злодеев всегда больше, или они вооружены лучше. Смотреть так, конечно, интереснее, но, по-хорошему, это нечестно.

— Почему же? — поинтересовалась Грегорика. Ее голос звучал гораздо спокойнее, чем несколько минут назад, и этому тоже можно было порадоваться. — Наверное, в действительности и так бывает.

— Думаю, очень редко. Кто бы взялся воздавать злу по заслугам, если, к примеру, зло на танке, а сам воздаватель пешком и с голой… то есть, пардон, невооружен?..

— Вы правы. Но, наверное, поэтому и выдуманы легендарные герои, которых это не останавливало.

— Популяции героев ограничены. И если бы человечеству пришлось полагаться только на них, никакой справедливости к настоящему моменту в мире бы уже не осталось.

— Значит, надежда на обыкновенных людей? Таких, как мы?

— Увы, это так. Страшновато, конечно, поэтому я очень рад, что все, наконец, закончилось. Ага, кажется, вижу лавочку и какой-то куст…

Последними словами я подавился, поскольку справа, как раз из-за избы с резными воротцами и лавочкой, на дорогу вдруг упали яркие лучи электрических фар. За ними начала выдвигаться огромная темная масса. Угловатый пирамидальный силуэт высотой всего чуть-чуть ниже конька крыши, увенчанный массивной цилиндрической башней с коротким хоботом пушки; окружающие ее по периметру малые башни, ощетинившиеся пушками и пулеметами; высокие клепаные фальшборты…

— Т-т-танк!.. Это же… это тяжелый… Т-35! Откуда он здесь?!

— Танк?.. — это принцесса. — …Но чей же?..

— Чей? Боюсь, что… — начал, было, я, когда над головой грохнула крышка захлопнутого люка, и бешено закрутились маховики наведения башни. Зарокотали шарики в погоне, и ствол орудия начал нащупывать цель. Раздался дрожащий от напряжения голос Брунгильды.

— …Назад!

Мои ноги и руки и так уже автоматически сделали то, что им не успел приказать рассудок: переключили заднюю передачу и дали газу. Наш танк резко остановился и тут же пополз назад, подальше от…

…Ну, да. Конечно же, от противника. Более внимательный взгляд показал это со всей очевидностью. На крыше громадного пятибашенного монстра, старшего брата нашего собственного танка, унифицированного с ним по конструкции главной артиллерийской башни, вооруженной трехдюймовкой, и малых пулеметных башенок — торчали несколько высоких бунчуков, увешанных конскими хвостами, рогами и человеческими черепами. Черепа же были художественно нанизаны на идущую вокруг главной башни поручневую антенну. Орудийная маска щетинилась направленными вперед заостренными мамонтовыми бивнями, а все свободные поверхности оказались разрисованы какими-то трудноразличимыми каббалистическими знаками.

Зачем бы здесь появиться еще одному танку с точно таким же декором, что несли атаковавшие нас конные разбойники? Хотя постойте…

— Эй, а это не может быть тот барон, примчавшийся на выручку?.. — вопросил я прерывающимся голосом.

— Стоп! Нужно обязательно убедиться, прежде чем стрелять!.. — начала принцесса, но ее прервал резкий выкрик Брунгильды:

— Голова!

В самом деле, я не разглядел сразу. Если прищуриться, то и в самом деле, на торчащем из антенного стакана на крыше главной башни высоком колу была насажена отрубленная человеческая голова со страшно перекошенными чертами. Конечно, если пофантазировать, то упомянутый барон мог оказаться весьма суровым персонажем, расправляющимся с разбойниками на месте… но в любом случае, башня танка начала поворачиваться, нацеливаясь на нас. Заметили, и собираются обстрелять. Нет, пусть там будет кто угодно, но покорно подставлять голову…

— Огонь!.. — скомандовала принцесса

— Стреляй, Брунгильда!.. — одновременно с ней заорал я, стараясь держать газ ровно, чтобы танк не дергался сверх меры. В танковом бою все определяют секунды — кто выстрелил первым, кто точнее прицелился, чей снаряд пробил броню. Сейчас было важно только это, а вовсе не отвлеченные умствования.

Громовой раскат пушечного выстрела прямо над макушкой заставил меня втянуть голову в плечи. Ей богу, лучше бы ствол был подлиннее, чтобы ударная волна не била механика-водителя по ушам, точно кувалдой. С открытой верхней створкой люка можно запросто оглохнуть.

Но сейчас не это важно. Я припал к смотровому лючку, жадно пожирая глазами силуэт вражеского танка. Хотя короткоствольная трехдюймовка — в девичестве полковая пушка — была не слишком мощной, на таком маленьком расстоянии даже ее снаряд должен был пробить противопульную броню Т-35. Насколько я помню, из-за громадных размеров этот сухопутный дредноут не удалось забронировать лучше, чем наш собственный танк, средний Т-28 — всего-то дюйм с четвертью в лобовых листах и башне, и три четверти дюйма в боковых деталях. Брунгильда уже доказала, что отлично умеет стрелять и из танковой пушки, так что победа в дуэли почти у нас в кармане.

Однако все вышло не так. Вместо ослепительных искр, выбитых ударом стального снаряда о броню, я увидел, как снесло, точно бритвой, несколько рогатых и хвостатых бунчуков. Повис, уронив насаженную голову, расщепленный кол, посыпалась белая костяная щепа от разбитых, точно горшки, черепов. И это все.

Черт подери, да ведь в каморе был картечный патрон! Брунгильда велела зарядить его после первого выстрела, готовясь снова косить пеших разбойников. В тот момент нам не могло прийти в голову, что потребуется не картечь, а бронебойный снаряд. Теперь же картечь исправно снесла с вражеского танка все, что было на нем накручено, но мягким свинцовым пулям не по силам было пробить даже полудюймовую броню.

— Снаряд, быстро! Бронебойный, остроголовый из-под казенника!.. — крикнула Брунгильда. Она имела в виду те снаряды, которые мы приготовили против панцирных крабов. Я услышал, как Весна торопливо щелкнула замками-фиксаторами, а потом… неуклюже выронила патрон. Тот со звоном покатился по полику башни.

— Скорей!..

Мы проползли задним ходом еще ярдов десять, когда на главной башне Т-35 забилась огненная бабочка. По лобовому листу и пулеметной башенке оглушительно хлестнуло, перед лицом отвратительно взвыл рикошет. Пулемет. Броне это не страшно, но вот если пуля влетит в широкий и не прикрытый триплексом смотровой лючок… нужно скорее захлопнуть его, но руки заняты рычагами… Представляя, как влетевшая пуля расплескает мои мозги по стенкам, я почти выпустил рычаг фрикциона, чтобы захлопнуть лючок, но, спохватившись, снова стиснул его мокрой от пота ладонью. Стоит на секунду потерять управление танком, и могу погибнуть не только я…

Не успел я додумать эту мысль, как силуэт вражеского танка чуть пониже массивной главной башни озарился ослепительной вспышкой. Прямо в глаза метнулась раскаленная трасса, и весь корпус нашей машины содрогнулся от страшного удара. Лампочки на пульте моргнули, меня мотнуло назад и вправо, коробка с гаечными ключами подскочила, ударилась о рычаг КПП и веером рассыпала содержимое. За спиной раздались испуганные взвизги и задушенный писк. Кто-то — Весна? — упал, задев меня по затылку ногой. По полу загремел так и не вставленный в камору снаряд. А броневой корпус танка все вибрировал протяжным металлическим звоном, постепенно сходящим на нет, подобно басовой струне. Но звон остался — надо полагать, в ушах.

— Все живы?! — завопил я, выворачивая голову назад через плечо, чтобы рассмотреть, что творится в башне. Весна, оказавшаяся сидящей на полу нос с носу со мной, заторможенными движениями шарила вокруг, ища улетевшие очки. Слева я увидел коленки Грегорики, на которых сидела Ромика. Принцесса изо всех сил прижимала девочку к себе, а та, зарывшись лицом ей в грудь, всхлипывала и крупно дрожала.

— Не бойся, не бойся, все хорошо, — пробился голос Грегорики сквозь шум и гудение в ушах и урчание двигателя. — Все живы… правда?..

Глянув дальше, я увидел, что Брунгильда, никого уже не дожидаясь и не говоря ни слова, стремительно спрыгнула с сидения наводчика, рванула поршень затвора, откуда вылетела дымящаяся экстрагированная гильза, одним движением подхватила с полика унитарный патрон с бронебойным снарядом и дослала его в камору. От резкого движения телохранительницы мне на лицо капнуло что-то горячее. Кровь?.. Она ранена?

В нас попали, вот в чем дело. На этот раз артиллерийским снарядом, судя по тому, какой силы был удар. Однако, раз мы живы, а двигатель… да, двигатель работает, и танк продолжает пятиться вдоль деревенской улицы — значит, броню не пробило. Честь и слава гардариканским сталеварам! Но второй раз так может не повезти. Вставшая перед внутренним взором картина влетающей в боевое отделение болванки заставила меня заледенеть. Она способна запросто разорвать человека на куски, раскаленными осколками изрешетить снарядные гильзы и поджечь порох, заставив танк фонтанировать струями ослепительного пламени через люки и щели, а потом воспламенить вытекающее из пробитых баков топливо. Даже если кому-то из экипажа удастся пережить попадание, оглушенным и раненым выбраться из пылающей стальной коробки будет почти невозможно. Представив обугливающиеся в жарком соляровом пламени тела, я почувствовал, как желудок завязывается узлом. Нужно что-то делать…

Зажав рычаг тормоза левой гусеницы, я повернул танк задом влево. Своротив забор, он с треском и грохотом вломился кормой в стенку овина. Сверху посыпались доски, соломенная труха, сухой куриный помет. Резкий запах солярки свидетельствовал, что закрепленные на кормовом листе бочки лопнули, и топливо хлынуло наружу, заливая обломки и хлюпая под гусеницами. Как оказалось, маневр был своевременным: слева снова полыхнула вспышка выстрела, и прямо перед смотровым лючком направо метнулась раскаленная добела трасса. Это был бронебойный!.. Черт, у разбойников целых три пушки против нашей одной, и две из них сорокапятимиллиметровые, полуавтоматические, со скорострельностью не меньше десятка выстрелов в минуту. Да и начальная скорость их снаряда чуть ли не в два раза выше, чем у нашей трехдюймовки, что в бою танк против танка дает огромное преимущество.

— Немирович, куда?! — заорала в наушниках Брунгильда. — Что ты делаешь, тупица? Мне засыпало прицел!..

— Целься через телескоп на пушке! Нельзя перестреливаться с ними напрямую — вмиг задолбят скорострельными! — рявкнул я в ответ и щелкнул центральным переключателем, обесточивая фары — демаскировка была совершенно ни к чему.

— А что ты предлагаешь? Трусливо бежать и ждать, когда влепят в спину?! — зло бросила телохранительница.

— В корму, а не в спину! Нет, отползем между изб и устроим засаду!

— Так они и полезут, жди.

— Тогда потихоньку смоемся задами. Или ты тут хочешь Верден устроить? Ни шагу назад, стоять насмерть?!

— Лучшая оборона — нападение. Снаряд из трехдюймовки все решит.

— Если б все было так просто. Одним снарядом, даже если броню пробьет, с ними не покончишь! Нужно разбить и главную башню, и боковые орудийные, не то дадут сдачи раньше, чем успеешь второй раз зарядить!

— Высунуться из-за угла и назад. Или башню выставить.

— Это не гоночная машина, быстро прыгать танки не умеют. И вообще…

Новый бронебойный снаряд пробил угол избы и врезался в стоящий по колено в соляровой луже полуразваленный овин. Вспыхнул новый пожар — медленный, но жаркий. Языки пламени поползли по куче обломков, бросая тревожные отсветы на высокий амбар с сеновалом, за которым укрылся наш танк. Откуда-то сбоку взвился обгорелый петух — колотя дымящимися и тлеющими крыльями, точно подбитый истребитель, он миновал полосу света и нырнул в темноту

Сквозь решетчатые ворота и плетеную из хвороста заднюю стену сарая блеснули яркие лучи поисковых фар. Они постепенно сдвигались левее и приближались — враги искали нас. Пятибашенный монстр медленно пересек улицу и вломился в порядок домов на нашей стороне, углубляясь между крайними избами. Я подал танк назад, за ближайший дом, и выругался:

— …Вот черт, избы-то не вплотную стоят. Долго здесь в прятки не поиграть. Кто видит, что там, за кормой?

Сзади прошуршало; судя по звуку, принцесса посадила девочку на сидение командира и пробралась в нишу башни, выглядывая через амбразуру для кормового пулемета.

— Стойте, Золтан! — донесся ее взволнованный голос. — Мы почти уперлись в фундамент купола! Это тот самый, гигантский!

— Что?!

Развернув танк на месте, я откинул крышку люка и высунулся, чтобы осмотреться. Оказывается, свернув в поперечную улочку и пятясь задом через хозяйственные постройки, мы попали в западню: почти неразличимый во тьме купол возвышался над нами уходящей в небеса горой, полностью блокируя дорогу для отступления. На темном стекле играли отблески пожаров, и что именно скрывали толстые стеклянные панели, переплетенные шестигранными ячеями стальных балок, оставалось загадкой.

По крыше соседнего амбара опять скользнул луч прожектора.

— Куда же деваться? Впереди дома кончаются, а на открытом месте нас расстреляют, как в тире.

— Потому и нужно драться, — зло напомнила Брунгильда.

— Постойте, — вмешалась принцесса, — позади наклонный пандус. Кажется, спускается вниз… а, ведет под фундамент купола! Там можно проехать — широко!

— Попробуем! — обрадовался я. — Если заберемся в купол, там из пушек не достанут.

— А получится выбраться обратно? — угрюмо заметила телохранительница. — Похоже на ловушку.

Танк опять тряхнуло, и по броне забарабанили обломки. Крыша избы, за которой мы прятались, перекосилась и рухнула набок от попадания трехдюймового снаряда. Печная труба, рассыпаясь, обвалилась на нас, и кирпичи с грохотом раскололись на лобовом листе и передних башенках. Обломок чувствительно стукнул меня над правой бровью, и я, улучив момент, торопливо захлопнул бронелючок, припав к узкой щели триплекса. Через нее, если честно, практически ничего разглядеть было нельзя.

— Здесь все равно оставаться нельзя! Двигаюсь, осторожно! — предупредил я, довернул танк на месте, сокрушив гусеницами забор, и врубил передачу. Многотонная стальная коробка рванулась с удивительной прытью, быстро преодолела открытый огород, давя гусеницами кочаны капусты, и нырнула в устье уходящего вниз ущелья. Замшелые бетонные быки, поддерживавшие массивное перекрытие, возвышались по сторонам портала, точно колонны портала мрачного древнего храма. За ними дорога уходила вниз. Гусеницы загремели по твердой мостовой, грохот мотора в узком пространстве больно надавил на уши, и тем страшнее было катиться вниз, не видя в чернильной тьме абсолютно ничего.

— Хоть глаз коли, придется включить фары! — прокричал я, оправдываясь, собственно говоря, только перед самим собой, щелкнул тумблером и снова открыл смотровой лючок. Показавшиеся ослепительными лампы вспыхнули, высветив длинный пологий пандус из потемневших бетонных плит, покрытых толстым слоем лишайников. По ним опять извивался крошечный ручеек, вызывая в памяти недавно виденную в подземельях гидроэлектростанции картину. Ярдах в семидесяти впереди и ниже проход перегораживали высокие ржавые стальные створки, напоминающие крепостные врата рыцарского замка. Впечатление усиливали пышные занавесы дикого винограда, спускающиеся по стенам сверху. Свисающие плети с фиолетовой листвой, роняющей искрящиеся капли ночной росы, начали цепляться за башню.

— Кажется, двери заперты. Что же, придется постучаться. Держитесь крепче! — проговорил я, поправив на горле неудобные ларингофоны. Прямо над ухом кто-то ойкнул, и на спинку сидения, задев меня по плечам, легли узкие ладони. Обернувшись, я оказался лицом к лицу с принцессой, которая, оказывается, пролезла в отделение управления и теперь стояла на коленях у меня за спиной. Золотые волосы были растрепаны — она сняла и оставила в башне шлемофон, чтобы не отсоединять неудобный штекер. Грегорика смущенно улыбнулась и прокричала:

— Из башни ничего не видно, засыпало перископы! Люки мы не смогли открыть, наверное, что-то лежит на крыше. Можно, я здесь?..

— Сколько угодно. Но отсюда обзор тоже не лучшего сорта, — предупредил я, переключая передачи. — …И держитесь, держитесь!

Дизель набирал обороты, и танк быстро разгонялся по наклонному пандусу. Стрелка спидометра добралась до сорока пяти не очень-то понятных "километров в час" — то есть, если пересчитать, около 25 миль. Рассеянный свет от фар, освещающий ворота, быстро сошелся в два ярких пятна, а в следующую секунду загромыхало и завизжало железо. Гусеницы смяли попавшие между ними и преградой тонкие крылья и врезались в створки. Набранной тридцатитонной машиной инерции оказалось более чем достаточно — сорванные с петель ворота, так и не раскрывшись, грохнулись внутрь, почему-то подняв облако брызг. Танк подмял их и ввалился в подземелье — как оказалось, залитое водой. По лобовому листу хлынул новый водопад, брызги заставили меня зажмуриться. Резкое торможение бросило вперед, заставив принцессу навалиться на спинку моего сидения, а пряди ее волос защекотали шею. Подавив инстинктивный вскрик, она наклонилась, всматриваясь в узкий лючок.

— Черт, куда это мы попали? — пробормотал я, понимая всю риторичность вопроса. — Какие-то пещеры Аладдина.

В самом деле, широкий тоннель с бетонными сводами, с которых свисали какие-то белесые корни, позволил бы проехать в ряд и четырем танкам. В высоту он уходил ярдов на семь. Фары высветили стоящую почти вровень с лобовым листом черную воду, исходящую паром. Через узкий смотровой лючок обзор был плохой, и, потянув за рычаг, я опять откинул тяжелую крышку. Внутрь хлынул теплый влажный воздух, от которого на лбу сразу выступил пот, как в бане. Запахло болотом.

— Почему здесь так тепло? — удивился я, вытягивая шею, чтобы выглянуть из люка. — По идее, под землей температура постоянная и ровная, но всего-то градусов восемь-десять. А здесь все двадцать, как в парнике.

— Может быть, из-за воды? — предположила Грегорика. — Чувствуете запах? Кроме болота, ощущается что-то такое, как от минералки. Наверняка где-то здесь бьет горячий источник, а строители решили его использовать. Помните, бабушка Вадома говорила про такие же купола, которые строили ее родители в Арктике? Возможно, здесь как раз и конструировали опытные геодезики, чтобы потом использовать на севере. Там горячая подземная вода вообще была бы бесценной.

— Опытная станция? Скорее всего, вы правы. Это объясняет и огромные купола и сложные механизмы, и даже ветряки. Гардариканцы вообще славились своим размахом, и если уж решили осваивать Арктику, то напроектировали какие-то сказочные подкупольные города, чтобы люди могли жить там, где страшные морозы, ледяной ветер и пурга.

— Размах вызывает уважение… а еще больше — мечта, которая стояла за ним… — голос Грегорики почему-то дрогнул.

— С этим не поспоришь. Но вот только у нас-то сейчас задача простая — найти выход отсюда, желательно на другую сторону. Смотрите, — я развернул танк направо, подняв очередную волну, — кажется, тоннель загибается влево. Видимо, идет по кругу.

— Кольцевой? Если он опоясывает купол, то все, что нам нужно — проехать половину окружности и искать другой пандус наверх, верно?

— Конечно. Единственное, что меня смущает, это глубина… но не возвращаться же обратно, под прицел. Хорошо! — я резко тронул танк с места, и гусеницы принялись перемалывать воду, плеская и булькая. Танк шел, рассекая гладкую поверхность, точно катер, хотя намного медленнее. Чтобы не наткнуться на что-нибудь, я не переходил выше второй передачи. Но скрытый слоем воды пол тоннеля был ровным, танк катился, точно по струнке, лишь слегка покачиваясь на балансирных рессорах.

— А что это на потолке? — поинтересовался я, немного приноровившись к такому темпу движения и получив возможность отвлечься, чтобы посмотреть по сторонам. — Похоже на корни, но не могли же они прорасти сквозь бетон? Надеюсь, не имеет отношения к нашим скользким "друзьям" из предыдущей пещеры.

Принцесса перегнулась через меня еще больше, чтобы выглянуть вверх, и я снова почувствовал легкий полынный аромат.

— Бррр, это было бы неприятно. Но нет, мне кажется, это что-то вроде лишайников или плесени. Должно быть здесь, в тепле, все разрастается до невероятных размеров. Не понимаю только, почему вода не застаивается и не зарастает?

— Может быть, из-за минерализации. Кроме того, тут есть и небольшое течение. Навстречу, видите?

— Подземная река! Тогда где-то там, впереди ее источник? Вот интересно! Если бы за нами не гнались разбойники, я бы все отдала, чтобы увидеть, откуда она берет свое начало.

— Не думал, что вам любопытны такие вещи, ваше высочество, — удивился я. — Конечно, я бы и сам все отдал, чтобы не спеша осмотреть эти геодезики, набитые невероятной машинерией, но вы-то? Что здесь может заинтересовать благородную воспитанницу Пембриджа?

— Почему же вы мне отказываете в таком простом свойстве, как любопытство? Хотя, признаюсь, меня больше влекут не столько сами сооружения, сколько заключенная в них память о людях-строителях. Размах, с которым все это создавалось, заставляет представлять неких титанов, точно вышедших из мифа. Нам, ныне живущим, уже не понять их, не разобраться, как они думали, чем руководствовались, во что верили. Вот скажите, эти купола, сконструированные для Арктики, стоят здесь уже полвека, если не больше. Почему теперь не делают ничего подобного? Неужели нам, то есть, Либерии, ни к чему северные просторы, где дремлют под снегом и льдом природные богатства? Неужели мы слишком горды, чтобы использовать наследие гардариканцев? Поневоле подумаешь, что вместе с людьми, которых мы считали врагами, мы потеряли что-то важное…

— Заполярные угольные шахты есть и в Либерии. Но вы правы, они мелковаты по размаху и сляпаны на скорую руку. Бог мой, вы не представляете, какие завалы мусора их окружают! Глядя же на эти конструкции, почему-то кажется, что гардариканцы не просто хотели вытянуть из земли ископаемые, не просто урвать свое и сбежать обратно на юг, но стать в Арктике твердой ногой, научиться жить там, сделать ее своим домом. Не могу не счесть это стремление более… более…

— …Благородным? — подсказала Грегорика, наклонив голову. Ее глаза загадочно блеснули в тусклом свете лампочек приборной доски.

— Наверное. Странно говорить такое о бывших смертельных врагах, правда?

— Тени тех, кто все это строил, нам не враги. Напротив, их можно было бы поблагодарить за предоставленное убежище.

— И не возникает ощущения, что потревоженные души могут нам отомстить?

— Не знаю… наверное, нет. Хотя… мы слишком недолго здесь. Слишком мало понимаем…

— Да, за партами нам об этом не рассказывали, — мрачно согласился я, а принцесса серьезно продолжала:

— Но это же так несправедливо! Мы ничего не знаем даже о людях, которые здесь остались. Как живут эти несчастные крестьяне, о чем думают убийцы, которые нас преследуют…

— Вот от такого урока я бы предпочел уклониться, — криво усмехнулся я. — Кстати, смотрите! Если не ошибаюсь, то источник где-то недалеко. Воды прибыло. Еще немного, и танк не сможет двигаться вброд.

— Почему?

— Зальет двигательный отсек, замкнет электропроводку — и конец. Дальше только вплавь. Одна радость, вода теплая.

— Снова открывать купальный сезон? Не хотелось бы. Может быть, найдется другая дорога?

— Будем надеяться… а, кстати, вот проход и пандус! Только не в ту сторону, куда нужно.

В свете фар показался т-образный перекресток. Действительно, поперечный тоннель, начинающийся пандусом наподобие того, по которому мы спустились, вел не направо, вовне, а налево, внутрь купола. Я нерешительно притормозил, остановив танк перед поворотом. Прищурился, вглядываясь в уходящий дальше и слегка загибающийся влево кольцевой тоннель. Принцесса озабоченно спросила:

— Думаете, внутрь нам не нужно? Но есть ли разница?

— Есть. Попадись пандус и ворота наружу, мы бы потихоньку выползли и скорее в лес, подальше от погони. А из подкупольного пространства опять придется искать какой-то выход. Цоколь приподнят над уровнем земли, и улизнуть иначе, как через ворота, не получится. Только вот беда, похоже, выбора-то у нас и нет. Смотрите, чем дальше по кольцевому тоннелю, тем глубже.

В самом деле, плавный поток черной воды, плывущий нам навстречу, закручиваясь струйками вокруг гусениц, уже облизывал нижнюю часть наклонного лобового листа. Еще немного, и глубина превысит безопасный ярд, который Т-28 мог преодолевать вброд.

— Слышал, что гардариканцы испытывали подводные танки.

— Подводные?

— Да. Герметизировали все щели, закрывали стволы орудий колпаками, а на моторном отсеке ставили трубу, по которой двигатель сосал воздух с поверхности.

— Но у нас нет трубы, не так ли?

— Увы. Поэтому ничего не остается, как поворачивать налево. Не помешало бы сначала разведать, что там…

Брунгильда, молча слушавшая разговор со своего места, холодно вставила:

— Нельзя. Если задержимся здесь, отрежут. Нужно торопиться.

— Согласен, — вздохнул я, и снова тронул танк вперед.

Левая гусеница притормозила, и двигатель зарычал тоном выше, толкая тяжелую машину вверх по наклонному пандусу. Вода осталась позади, лучи фар скользнули по покатым, заросшим плесенью сводам, потом внезапно канули в громадную темную пустоту. Стены справа и слева пропали, а гусеницы внезапно загремели по-иному, гулко, уже не по бетонному монолиту, а по стали.

Никто из нас не смог сдержать благоговейного вздоха.

Танк выполз из потерны, ведущей сквозь толщу бетонного цоколя. Однако вместо ровной грунтовой площадки, подобной картофельному полю в меньшем куполе-родственнике, которую я ожидал увидеть, мы очутились на краю громадного провала, на небольшой полуциркульной площадке-балконе, заставленной высокими вагонетками странной формы. Вперед протянулась над пустотой узкая стальная эстакада. Впереди и внизу, по сторонам эстакады, чернела пропасть — свет устремленных вперед, к центру купола фар не помогал измерить ее глубину. Высоко наверху слабо светились бесчисленные шестигранные стеклянные панели, заключенные в сотообразную ячею внешнего каркаса геодезика.

— Невероятно… — выдохнул я, остановив танк и откинув и верхнюю крышку будки механика водителя, чтобы лучше видеть. — Вот это объем! Изнутри кажется намного больше, чем снаружи. Так, давайте осмотримся и… и прислушаемся.

Поворот тумблера заставил грохочущий дизель умолкнуть. Гул прокатился дальними раскатами, вернулся величественным эхом и стих, а вместо него проявился отдаленный, усиленный эхом плеск текущей воды. Я прислушался, стараясь уловить рокот двигателя вражеского танка, но не услышал ничего подозрительного. Скорее всего, преследователи отстали.

Изнутри тесной бронированной скорлупы охватить взглядом величественную картину оказалось невозможно, и я, словно притягиваемый магнитом, выбрался на лобовой лист. Замер, опираясь на ствол пушки. Принцесса, последовавшая за мной, качнулась, споткнувшись о кронштейн гудка, и ухватилась за мой рукав. Потом, восхищенно распахнув глаза, шагнула вперед и протянула вверх руки, словно пытаясь измерить раскрывшееся перед нами невероятное пространство.

— Здесь легко поместились бы три собора святого Петра!.. — воскликнула она, и вернувшееся издалека гулкое эхо подтвердило ее слова. — Неужели люди могли построить такое… такое…

— "…Такое чудо"? Что же, мы ведь только что говорили о полете конструкторской мысли гардариканцев. Здесь и вправду можно построить целый город, и жить, не зная холодов и ненастья, хоть на Северном полюсе. Геотермальная энергия согреет, да и картофель можно посадить — желающие убрать всегда найдутся.

— Это было интересно, кстати.

— Правда, на город это не особенно похоже. Знать бы, для чего подобные просторы?

Свет фар, рассеиваясь над уходящей вдаль эстакадой, смутно наметил вдали некие контуры. Ярдах в ста впереди вырисовывались расположенные по кругу широкие и плоские дисковидные платформы, висящие над пустотой — наверное, все же на невидимых отсюда опорах. Туда-то, по всей видимости, и вела эстакада. Правее и левее, уровнем ниже, над пропастью тоже угадывались поблескивавшие водяной поверхностью неглубокие цилиндрические бассейны. Их соединяли легкие пешеходные мостки, казавшиеся сплетенными из паутинки, бесчисленные кабели и трубопроводы. Среди площадок снизу вверх выходила сложная ажурная рельсовая конструкция, закрученная широкой пологой спиралью на всю ширину купола и расчаленная бесчисленными вантами к несущим элементам. На ней с равными промежутками были подвешены на кронштейнах массивные решетчатые цилиндрические корзины, напоминающие вагоны подвесной канатной дороги, но значительно крупнее.

— Интересно, что это такое? — я прищурился, стараясь в темноте рассмотреть побольше деталей. — Смотрите, корзинки все в свисающей бахроме… словно густо обросли корнями.

— Корнями? Так, может быть, это оранжерейный купол? — предположила принцесса. — Я читала что-то про гидропонное выращивание растений, когда вместо земли корни оставляют на воздухе и увлажняют минеральными растворами. Да, верно, в статье как раз упоминали многоярусные теплицы, культивацию овощей и фруктов в пустынях, тундре и других уголках Земли, для сельского хозяйства непригодных.

— И тогда эти корзины — гидропонные блоки, которые катали по рельсам? Поднимали наверх, к свету, а потом спускали вниз для поливки или собирать урожай? А вон те большие и маленькие площадки — для разных работ с отдельными блоками: там удобрить, здесь полить и подстричь, там обобрать с ветвей пасленового древа спелую картошку — и никаких щербатых вил и земли под ногтями. Вот это да!

— А когда люди погибли, растения выпили всю воду и засохли, — печально добавила Грегорика.

— Не все. Смотрите выше, — указал я. — Верхние корзины зеленые и, кажется, даже цветут.

— Но как такое может быть? — удивилась она. — Ведь здесь нет дождей. Или, может быть, их поливали местные крестьяне?

— Сомневаюсь. Люди вернулись далеко не сразу. А, если бы и пожелали подхватить эстафету, то начали бы с нижних корзин — зачем карабкаться на такую высоту и тащить туда воду?

Весна, осторожно высунувшая голову из люка, робко подала голос:

— В большом замкнутом объеме могло образоваться интересное явление — конденсация водяных паров на холодном куполе ночью, и искусственный дождь поутру, при повышении температуры. Нечто вроде росы, но в увеличенном масштабе.

— А ведь и верно. Спасибо за разгадку, госпожа Госпич, а то я уже начал выдумывать мистические объяснения, вроде порхающих фей с леечками, — отличница бледно улыбнулась в ответ на неуклюжую попытку разрядить обстановку. Брунгильда, высунувшаяся из люка левой пулеметной башенки, вообще не обратила на нее внимания. Вместо этого она, повернувшись назад, что-то рассматривала на левой боковой стенке башни.

Принцесса молчала, обхватив себя руками за плечи — жест, в котором помимо ее воли смешались беззащитность и тоска. Потом грустно проговорила, не обращаясь ни к кому:

— Опустошение не было полным, земля не превратилась в пустыню, продолжает цвести и зеленеть… но люди, которые могли бы радоваться ей? Их не вернуть…

Глядя на скользнувший по наружной поверхности стекла луч прожектора, я пожал плечами.

— Каким бы величественным и загадочным ни было это место, надо выбираться, ваше высочество. Не будем забывать про не самых лучших представителей человечества. Боюсь, они о нас не забыли, — проговорил я, и добавил, оглядываясь на главную башню, на крыше которой громоздилась неаккуратная куча деревянных стропил и соломы от протараненного овина. — Не помешало бы освободить люки… что там такое, Брунгильда?

Телохранительница проследила пальцем длинную глубокую вмятину на броне левой стороны башни, чуть ниже бокового смотрового отверстия, как раз напротив места наводчика, где она сидела. Верхний слой брони словно расплескался застывшей сизой окалиной, но глубже блестел свежий металл.

Я невольно сглотнул.

— П-понятно. Значит, вот куда попало. Стреляли из сорокапятимиллиметровой пушки, бронебойным. Странно. Если верить табличным данным… должно было пробить.

— Срикошетило. Отличная закалка, — заметила Брунгильда.

— И броня цементированная, к тому же. Не слишком твердая и хрупкая, иначе проломилась бы, и все крупные осколки пошли бы внутрь… но постойте, с внутренней стороны брони тоже отскакивает крошка…

Брунгильда равнодушно утерла рукавом тонкую струйку крови на лбу.

— Несерьезно. Поспешим.

— Х-хорошо…

Вдвоем с телохранительницей мы быстро сбросили обломки, освободив бронированные головки прицелов и люки. Доски посыпались вниз, поднимая облака пыли. Простая мышечная работа позволила восстановить присутствие духа, а полное отсутствие признаков погони — даже луч прожектора, шаривший по стеклам снаружи, пропал — немало этому способствовало.

Страстно хотелось надеяться, что разбойники не станут слишком усердно нас преследовать. Ведь гоняться за чужим танком, пусть и не таким мощным, как их грозный сухопутный дредноут, совсем не то, что грабить и резать беззащитных крестьян. Можно и сдачи получить. Конечно, не повезло с выстрелом картечью, но зубы мы все же показали. Им должно было быть понятно, что все могло сложиться и в нашу пользу. Ведь разбойникам неоткуда знать, что в танке сидит компания зеленых юнцов и юниц, не нюхавшая пороха… ну, практически не нюхавшая. Может быть, бандиты плюнули на нас? Это было бы просто замечательно. Потихоньку прокрадемся наружу и лесом выберемся обратно на железную дорогу. Я готов горбиться за рычагами хоть еще сутки кряду, пока между этой злополучной опытной станцией и нами не лягут десятки миль безлюдья. Главное — выбраться из купола. Хорошо, что здесь нашлись открытые эстакады. Скажу честно, мне никак не удавалось отделаться от ощущения, что дорога в полузатопленных цокольных галереях вот-вот заведет в западню, из которой не найдется выхода. Уж не говоря о вызываемой темными тоннелями клаустрофобии. Здесь, в крайнем случае, угодив в тупик, где невозможно проехать, можно просто бросить танк и убежать пешком — хотя по коже мороз продирает, стоит только подумать о дальнейшем путешествии в кишащих монстрами лесах… да еще с больной Софией на плечах… погодите, тогда ее придется бросить. Оставшиеся победителями разбойники почти наверняка навестят хутор… а ведь там осталась и Алиса… Нет, это не вариант. Хочешь, не хочешь, надо найти дорогу и вернуться за ними. Ладно, будем действовать последовательно. Первый шаг — пересечь подкупольное пространство, то есть выбрать правильную эстакаду… из десятка повисших в поле зрения над черной пустотой.

Я отряхнул вымазанные сухим куриным пометом руки и обратился к девочке, боязливо высунувшей голову из моей водительской будки.

— Ромика?

Она вздрогнула. Стараясь говорить помягче, я присел на корточки на лобовом листе и наклонился к ней.

— Послушай, ты ведь здесь рядом живешь, да? Не знаешь, с той стороны купола есть ворота? Только не маленькие, а такие высокие, железные, ну, вроде тех, в которые мы… э-э-э… въехали.

Видя, что девочка дичится, я добавил:

— Вы же наверняка тут играли, да? Будь я здешним мальчишкой, меня бы за уши не вытащили из куполов. Мне с детства нравятся всякие такие железные штуки. А тебе?

— Н-н-нет… — ответила она. — Мене мамка не велела там ходить, и Петру настегала раз, чтоп не игрался. Летось там Янош-старшой позавалился, изломал ногу, так и хромает…

— Ну, мама права, наверное. Слушайся ее лучше. Но снаружи-то не ходила кругом купола? Что там, по другую сторону от деревни?

— Тожить воротца есть, — тонким голоском ответила девочка, утерев нос рукавом, — Петра бахвалился, как наскрозь прошел от нас и до дальнего выгона. Грит, дорожки железные, высоко, аж жуть! Ежли упасти — так и убьешься вмиг. Но добралсси, хоть страху натерпелси…

— Петра это твой брат, да? А в какие он ворота вошел?

— Прощелку нашел, позадь тех ворот, что вы, дяденька, сбыли. Стеклушко там треснуло да и выпало, залезти можно. Петра любопытный — страсть! И неслух еще.

— Получается, он прошел насквозь отсюда и вышел с другой стороны? Отлично, это то, что нам надо. Спасибо, милая, — я обернулся к остальным, выжидательно смотревшим на нас. — Попытаемся проехать напрямую по эстакадам.

— Но выдержат ли они танк? — задумалась принцесса. — Эстакады собраны из довольно тонких листов металла. Если мальчик смог пройти пешком, это не значит, что получится проехать.

— Надеюсь, что получится. В конце концов, это транспортная сеть для вагонеток — вон они стоят, видите? Штук пять уже вполне сравнимы с танком по весу, а ведь их еще и толкали каким-то локомотивом — скорее всего, электровозом. Думаю, эстакады рассчитаны на приличную нагрузку. Меня больше заботит ширина. Рельсовая колея — хоть и широкая, гадариканская — намного уже габарита танка. Хорошо хоть по бокам идут вон те кронштейны. Гусеницы помещаются впритык, а я не такой уж мастер вождения гусеничных машин, чтобы обещать ювелирную точность. Но бросать танк мы не можем, как вы понимаете.

Грегорика согласно кивнула.

— Конечно. Без него нам не спастись самим, не помочь крестьянам и не выручить оставшихся на хуторе девушек.

— Тогда поступим так — я поведу, а вы все идите пешком сзади. Мало ли что. Нет, не пугайтесь раньше времени. С каждой стороны, как мне кажется, останется по футу, так что танк должен пройти. Обзор вот только из будки плоховат, не то, что смотреть снаружи. Чтобы видеть прямо под носом и нижние ветви гусениц, придется высовываться и тянуться вперед, и я так уже делал… но тогда страшно неудобно ворочать рычагами. И педали так расположены, что, согнувшись, на них не надавишь, как нужно. Усилие слишком большое. Дернется гусеница некстати, а лететь тут неизвестно сколько… Так что гарантий я не дам. Вылезайте.

Как ни странно, девушки не изъявили желания слезть с брони. Принцесса задумчиво покусывала жемчужными зубками нижнюю губу. Брунгильда молча смотрела вдаль, над эстакадой. Весна нерешительно вертела головой, глядя то на одну, то на другую. Повисло неловкое молчание. Наконец, Грегорика тряхнула головой.

— Нет, если мы будем просто смотреть со стороны, как вы рискуете, это будет нечестно.

Брунгильда лаконично поддержала ее:

— Без башенного стрелка нельзя.

— Хм, действительно, если вдруг разбойники выскочат… ну, хорошо, Брунгильда будет у пушки. Но все прочие…

— Я буду указывать дорогу, — решительно прервала принцесса. — Снаружи отлично видно гусеницы и края эстакады, а вы будете выполнять мои команды. Хорошо?

Секунду поразмыслив, я кивнул.

— Так будет гораздо безопаснее, конечно. Договорились. Иду след в след, ваше высочество.

Грегорика легко спрыгнула на стальной настил, приняла Ромику и помогла слезть Весне. Черноволосая отличница вместе с девочкой отошла назад, за корму, а принцесса бестрепетно ступила на гудящую под ногой узкую — едва десять футов — эстакаду, повисшую над пустотой. Золотые локоны вспыхнули в свете фар, ослепительно уколола глаз искра бриллиантового страза, случайно уцелевшего на платье. Сандалии с веревочной шнуровкой и наискось обрезанный подол, открывающий стройные ноги, вызывали в памяти античных амазонок, а решительное и сосредоточенное выражение лица лишь усиливало это впечатление. Прикрывая глаза ладонью, она осторожно подошла к краю платформы — здесь почему-то не было никаких перил — и всмотрелась вниз. Пожала плечами — видимо, не смогла рассмотреть дна — и поманила меня рукой. Взвизгнул стартер, и двигатель снова загремел, сотрясая корпус танка мелкой дрожью. Поигрывая сцеплением, я осторожно, по сантиметрам, двинул многотонную машину вперед, с замиранием вслушиваясь — не раздастся ли снизу скрип подающихся стальных ферм.

Грегорика попятилась, щурясь от света, взмахом правой руки велела немного исправить курс. Пронзительно скрежетнула по стальному настилу левая гусеница, и машина, словно затаив дыхание, вошла на узкую эстакаду. Все оказалось еще хуже, чем я думал — внешние обрезы траков повисли над пустотой на пару дюймов. Кое-где в боковых листах встречались вырезы, и тогда гусеницы жутко провисали вниз. Я вывернул шею, пытаясь хоть одним глазком заглянуть в неодолимо притягивающую взгляд пропасть неведомой глубины. Из общих соображений было понятно, что едва ли строители купола стали бы рыть здесь провал до центра земли — зачем? — но приглушенный гул текущей где-то внизу воды указывал на изрядную этажность. Как только принцесса не боится пятиться по не огражденной ничем эстакаде, только временами поглядывая через плечо? Да еще ослепленная фарами? Выключить бы их, но тогда будет совсем уж страшно. Хотя и так — мы словно муравьи, ползущие в темноте по ниточке, натянутой между балконами многоэтажных зданий.

Мои мысли прервал раскат донесшегося справа орудийного выстрела. В воздухе над башней танка шурхнуло, и я увидел, как порыв ветра взметнул волосы Грегорики. Далеко слева жалобно зазвенело сыплющееся стекло.

— Фары!.. — ударил в наушниках выкрик Брунгильды.

Совершенно автоматически, не успев задуматься, я щелкнул тумблером, и купол затопила темнота. Путеводная фигурка принцессы растаяла в ней без следа, и я торопливо зажал тормоза.

— Снаружи?.. — уточнил я.

— На фундаменте, справа, — ответила через ТПУ Брунгильда, и над головой загудела поворачивающаяся башня.

— Заметили наши фары, понятно. Но теперь им ничего внутри не разглядеть, если…

Я не договорил — прожектор вспыхнул за внешним стеклом, мазнув тонким лучом по висящим в пустоте гидропонным корзинам. В ответ тут же оглушительно ударила наша пушка. В темноте вздулся огромный огненный пузырь раскаленных газов, брызнули длинные искры недогоревших пороховых макаронин. Луч мгновенно погас, но непонятно было, попала Брунгильда во вражеский танк или нет. Лишь там, куда она целилась, в стекле возникла слабо светящаяся звездообразная пробоина.

— Есть?.. — с надеждой спросил я.

— Неясно, — ответила телохранительница. Немного помедлив, честно добавила: — Нет, не попала.

— Жаль. Черт, танк, как канатоходец, да еще и снаряды летают. И так и так нехорошо. Ну, что делать… — я высунулся и заорал, стараясь перекричать гул двигателя: — Госпожа Госпич! Залезайте с девочкой в танк, снаружи опасно! Только не по краю!

Через минуту они обе смутными тенями вынырнули из-под переднего листа — выбрали самую безопасную дорогу, под днищем. Принцесса опять помогла им забраться на броню. Пропустив обеих внутрь, я высунулся и спросил:

— Так как, ползем дальше?

— Ничего больше не остается, — ответила Грегорика. — Видите меня? Можете рассмотреть сигналы?

— С моей стороны было бы просто неприлично вас не рассмотреть, ваше высочество, — с чувством ответил я. Внутренний голос немедленно поддакнул:

"Недооценивает, недооценивает себя наше прекрасное высочество. О боги, эти длинные стройные ноги, словно светящиеся в темноте!.. Я разгляжу с расстояния в милю с зажмуренными глазами. А ты?"

"Будто сам не догадываешься. Конечно, я тоже", — признался я.

"Может быть, это она так кокетничает? Не может же не догадываться о впечатлении, которое производит на мужчин, — продолжал ехидствовать внутренний голос. — А если действительно не догадывается, то остается признать ее слегка глуповатой".

"Сам ты глуповатый. Она с этим живет девятнадцать лет. Нельзя же помнить каждую секунду. И делать ей больше нечего, как со мной кокетничать. А вообще — отвянь, мне некогда".

"Но случая полюбоваться ты все равное не упустишь, так"? — проницательно заметил собеседник, прежде чем заткнуться.

— Тогда за мной! — крикнула Грегорика и, призывно расставив руки ладонями ко мне, попятилась дальше по эстакаде.

Это было жуткое путешествие. Справа и слева простиралась пустота, и теперь, погасив фары, я не мог различить даже края эстакады. Подозрение, что танк немного забирает влево, полностью подтвердилось: на протяжении ста ярдов пришлось по команде Грегорики трижды выправлять курс, притормаживая правую гусеницу. Каждый раз верхние ветви гусениц нависали над пустотой, танк грузно покачивался, и все внутри меня замирало. Если бы не принцесса, хладнокровно и четко семафорившая — вправо-влево-прямо, мое слоновье хождение по канату могло бы закончиться быстро и печально.

Ослепленные светом фар и вспышками выстрелов глаза снова привыкли к темноте, и выяснилось, что тьма внутри купола не такая уж и кромешная. Красные отсветы пожаров, мечущиеся по стеклам снаружи, позволяли рассмотреть контуры эстакад, пандусов, платформ и бассейнов, но внизу все так же плескалось озеро тьмы.

Мы миновали первую платформу, где слегка перевели дух, и двинулись дальше, по такой же узкой эстакаде, ведущей прямо, к гипоцентру купола. Там на разных уровнях пересекались несколько эстакад, над которыми нависала платформе несколько большего диаметра. Примерно на полпути дорогу преградила брошенная на рельсах вагонетка. Принцесса осторожно обошла ее сбоку, а я подвел танк вплотную и, упершись углом лобового листа, осторожно дал газу и надавил. Судя по всему, реборды оказались блокированы тормозами, так как вместо того, чтобы послушно и аккуратно сдвинуться по рельсам к следующей платформе — на что я и рассчитывал — высокая вагонетка вдруг приподнялась одним концом, покачалась, отчаянно скрипя, повалилась набок и с грохотом рухнула через край эстакады вниз.

Спустя секунду снизу донесся сочный, чавкающий всплеск — звучало так, словно вагонетка плюхнулась в жидкую трясину. Волна болотной вони, поднявшаяся до уровня эстакады спустя некоторое время, подтвердила это предположение. Но еще раньше раздающийся снизу плеск и бульканье перекрыл странный, слитный и мощный шелест. Шорох, рассыпчатый трепет и треск внезапно подавили все остальные звуки, перекрыв даже клекот холостого хода танкового дизеля. Непонятный шум поднимался волнами, ширился, накатывался снизу, точно лезущая из булькающего котла густая пена. В отрытый люк вдруг толчками пошел возмущенный воздух, а потом темное подкупольное пространство внезапно зарябило и зароилось неисчислимым множеством вспорхнувших снизу мотыльков. Гудя, как миллион пчелиных ульев, и трепеща крылышками, крупные насекомые вихрями и кольцами завертелись вокруг танка. По лицу задели крылышки, тяжелое мохнатое тельце ткнулось в лоб, скатилось на колени, завозилось, пытаясь перевернуться. В свете лампочек приборной доски я рассмотрел огромного мотылька, на темной бархатистой спинке которого несколько светлых пятнышек складывались в изображение человеческого черепа.

"Acherontia atropos" — бабочка "Мертвая голова"? Да, точно! Всего пару недель назад мамочка подсунула мне томик Китса с большой и красочной литографией на обложке. Как там он назывался, "Ода меланхолии", что ли?

Грегорика, замершая ярдах в пяти впереди танка, от неожиданности прикрыла лицо руками. Сквозь метель проносящихся мимо, наискось, снизу вверх мотыльков, ее тонкий силуэт казался вибрирующим и исчезающим. Она словно растворялась, таяла, улетала в бездну вместе с траурным бархатнокрылым роем. Меня охватил ужас — показалось, что одинокая, снедаемая изнутри непонятной тревогой девушка действительно пропадет, рассыпавшись, оставив нас на полпути в никуда…

— Ваше высочество!..

Я уже наполовину высунулся из люка, но дрожащий голос Грегорики остановил меня:

— Н-ничего. Все в порядке, Золтан. Мне просто показалось… наверное, от неожиданности. Как… как сильно это бьет по нервам… правда? — она отняла руки от лица, попятилась на шаг, потом другой. Замерла, упершись спиной в лист лобовой брони, передо мной.

— Еще бы.

— …Вдруг показалось, что это души погибших людей, обитателей этого печального континента. Ведь мотыльков… мириады, правда?

— Да. Действительно, жуткое зрелище. Мурашки по коже.

— Они всегда считались вестниками смерти. Может быть, души не могут найти покоя, ждут, когда кто-то сумеет раскрыть тайну. Понять, что случилось, как сделать, чтобы подобное не повторилось больше. Г-глупо звучит, да?

— Вовсе нет.

— Но откуда же здесь столько мотыльков? Насколько я помню, они не относятся к общественным насекомым, а живут поодиночке, и никогда не бросались в глаза своей многочисленностью. И вдруг здесь, в прохладных северных краях…

— Даже и предположить не могу, как возник этот биоценоз. Конечно, кузнечики тоже трещат в траве поодиночке… пока не превращаются в саранчу. Никто ведь до сих пор так и не понял, отчего так случается. Может быть, и здесь?

— Кузнечики… — принцесса зябко передернула плечами, словно от холода. — …И даже саранча это одно, но "мертвые головы"…

— Чего вы хотите от материка-кладбища? Нормальные мерки тут не действуют.

Она кивнула.

— Если принять за истину гипотезы о существовании общего некротического поля, то Науфрагум должен был заставить содрогнуться все мироздание. Мгновенная смерть сотен миллионов или миллиардов людей… вспышка, в которой сгорели мысли, устремления, мечты…было бы странно, если бы здесь хоть что-то осталось нормальным.

Минутная остановка позволила переждать пик мотыльковой "метели". В ушах все равно еще стоял низкий, шепчущий гул мириадов крылышек, но большая часть насекомых поднялась выше, куда-то к полярным широтам купола, где плавно покачивалась подсвеченные отблесками пожаров гидропонные корзины. Судя по тому, как поредели роящиеся потоки мотыльков, они каким-то образом находили себе дорогу наружу, за пределы купола.

— Улетают… — провожая их полным боли взглядом, прошептала принцесса. Опершись спиной на лобовой лист, она обняла себя руками за плечи, словно пытаясь согреться. Нет, дело было не в холоде — влажное болотное тепло, поднимающееся снизу, создавало здесь атмосферу куда более комфортную, чем холодная предосенняя ночь снаружи купола. Глядя на спину Грегорики, я не мог отделаться от мысли, что ее гнетет что-то иное, какие-то мрачные предчувствия. Я буквально чувствовал, как она старается стряхнуть их — и не может. О боги, никто не учил меня успокаивать расстроенных девушек, но и смотреть со стороны, как она мучается, было невыносимо. Неловко протянутая рука повисла над ее плечом, но так и не осмелилась коснуться. Пытаясь подобрать слова, я прочистил горло, но Грегорика восприняла это иначе.

Выпрямившись, она тряхнула головой.

— Простите. Не время разваливаться на части. Идемте.

Переборов себя, принцесса решительно шагнула вперед, переступив погнутый ребордами вагонетки рельс. Кляня себя за нерешительность, я прибавил газ и выжал сцепление. Траки снова залязгали, но так медленно и осторожно, что казалось — танк крадется на цыпочках. Тяжеловесно и неуклюже, как слон в посудной лавке. Нет, в хрустальной мастерской.

Мы миновали пересечение с другим пандусом, выглядевшее, как круглая площадка. Теперь невысоко над головой — ярдах в десяти — проходила наклонная секция спирального рельсового пути, предназначенного для перемещения подвесных корзин. Одна из них, массивная, обросшая корнями, висела прямо над головой. Впереди, ярдов через семьдесят, наш пандус выходил на более массивную платформу.

Справа брякнул люк пулеметной башенки. Быстро метнув взгляд туда — надолго отрываться от управления было просто опасно — я с удивлением отметил, что Весна, словно забыв о своей обычной пассивности и застенчивости, даже не спрашивая разрешения, высунулась по пояс и перегнулась, всматриваясь в темную пропасть по правому борту танка.

— Что-то там видите? — окликнул я ее, снова глядя только на силуэт указывающей дорогу принцессы.

— Кажется… кажется, да, — неуверенно ответила Весна. — У меня не очень хорошее зрение…и, наверное, вы не станете слушать такую неумеху и разиню…

— Ничего-ничего, — успокоил я ее. — Мне нравятся девушки в очках. В них есть особый шарм. Конечно, очки — да и девушки — бывают разные, но ваши, кругленькие и невинные, просто прелестны. Далеко не всякое дело требует острого орлиного взора, не переживайте так, госпожа Госпич.

— В-в-весна.

— …Весна?

— Можно… м-можно просто Весна.

— Чудесно. Зовите меня просто Золтаном, конечно же. Так в чем там дело? Эй, Весна, держитесь крепче, не выпадите из люка.

— Х-хорошо. Так вот… мне кажется… ну, я не уверена полностью, но думаю… э-э-э… гипотетически.

— Гипотетически что?

— Д-думаю… думаю, что гипотетически… то есть, нет, практически… Мне кажется, что внизу, под нами, виден большой газгольдер.

— Газгольдер? Это такая большая цистерна для сжиженного газа?

— Н-нет, вовсе не обязательно сжиженного. П-просто газ под давлением… обычно его хранят в таких цистернах… ну, то есть не цистернах, а в сферических емкостях, которые называются…

— …Газгольдеры, понятно. И?

— …И-и-и?

— И что из того? На что нам сдался сферический газгольдер? Нет, не поймите меня превратно, мне нравятся и цистерны, и газгольдеры, я бы даже полюбовался на него вместе с вами, но сейчас не могу — немного занят.

— П-п-простите… госпо… ах нет… З-з-золтан… Святославич…

Весна смешалась и залилась краской так, что, кажется, даже в темноте было видно. Нет, я не хотел ее обидеть, конечно, но отвлекаться и смотреть по сторонам я физически не мог, и — mea culpa — пытался сбросить напряжение хотя бы с помощью пространных сентенций. Есть за мной такой грех.

Так, погодите, а откуда она узнала мое отчество? Алиса, что ли, растрепалась?

— Это вы меня простите, Весна. Не хотел над вами смеяться. Так получилось потому, что сам отчаянно трушу. Виноват.

Она оглянулась со странным выражением, потом, почти не заикаясь, ответила.

— Я сама виновата… что отвлекаю. Извините. Но если газгольдер не пуст, это может… может быть важно. Только я не знаю, как это выяснить.

— А он глубоко?

— Трудно сказать… но, кажется, примерно метров… то есть ярдов на двадцать ниже эстакады.

— Бросить что-нибудь, чтобы определить по звуку, — предложил я. — Но придется подождать до следующей платформы.

— Что такое? — крикнула принцесса, вопросительно подняв брови. За гулом танкового дизеля она не могла расслышать наш разговор, пусть даже и ведшийся на повышенных тонах.

Я нажал на тормоз, заглушил двигатель и по пояс высунулся из люка, шаря по лобовому листу.

— Весна просит проверить кое-что. Грохнуть чем-нибудь по цистерне внизу. Чем бы, чем бы…ага, вот, — под руку попался кусок разбитого кирпича от печной трубы. — Сейчас вылезу…

— Не трудитесь, — принцесса вдруг выхватила кирпич и, разбежавшись, запустила куда-то вниз и вправо. Спустя пару секунд оттуда вернулся приглушенный металлический звук удара.

— Если я еще не совсем оглох от танковых звуков, это прозвучало не так, словно по пустому баку, — прокомментировал я. — Рискну предположить, что газгольдер все еще под давлением. Да?

Грегорика кивнула.

— Пустотелый металлический шар еще долго вибрировал бы, словно струна. Здесь раскат почти сразу затух. Но почему это вас заинтересовало, Весна?

Та поправила очки и уже раскрыла рот, чтобы объяснить, когда купол сотряс новый раскатистый удар. Вспышка, метнувшаяся справа, и звон разлетающегося стекла подтвердили, что это опять работа преследователей. Новый снаряд? Но как они могли заметить нас снаружи теперь, когда мы выключили фары? Я не успел додумать эту мысль, как сверху обрушился множественный хруст и звон, сопровождаемый нарастающим свистом.

— Берегись! Принцесса, спасайтесь! Под танк!!! — завопил я, с ужасом глядя на рушащийся на наши головы искрящийся кровавыми отсветами наружных пожаров град битого стекла. Кинжально-острые осколки, словно в замедленной съемке вращались, высверкивая и увеличиваясь в размерах. Это было тем более ужасно, что мне не требовалось долго вычислять, сколько может весить стеклянная панель поперечником в пять ярдов. И так было ясно, что речь идет о сотнях фунтов. Сотнях фунтов острых осколков, готовых сработать подобно ножам чудовищной гильотины.

Страшно представить, как острое стекло рвет и калечит. Я вдруг понял, что готов прикрыть ее собственной спиной, пусть все это достанется мне, а не ей… но времени… времени просто не было. Если бы двигатель был запущен, я мог бы нажать на газ, чтобы оказаться ближе к ней. Надеюсь… надеюсь — она поймет…

Грегорика, бросив короткий взгляд вверх, не промедлила больше ни мгновения — стремительно стартовала с места, менее чем за секунду пролетела разделявшие нас пять метров, и скрылась из глаз, рыбкой нырнув под днище танка. Вот это скорость!

"Спортсменка! Не говоря уж о том, что красавица, — встрял внутренний голос. — Отличная реакция. Ни секунды не потрачено на то, чтобы пугаться и визжать. Признавайся, не ждал такого от аристократки?"

"Ну, она же все время была на взводе. Походи-ка сам по ниточке над пустотой, да еще с громыхающим и воняющим танком на пятках. И, черт бы тебя драл, не отвлекай!.."

Прервав неуместные размышления, я заорал, одновременно двумя руками дергая на себя тяжелую броневую крышку люка:

— Люки!.. Быстро, закрыть!..

Брунгильда догадалась и без меня — люк наводчика на крыше башни громыхнул быстро и энергично. Весна же, как и следовало ожидать, не сразу поняла, в чем дело, а, разглядев опасность, запаниковала, судорожно пытаясь нашарить ручку откинутой створки люка. Мне пришлось, поднырнув под боковую стенку будки, броситься животом на вращающуюся стойку для пулеметных дисков, обхватить стоящую в подбашенном отделении во весь рост девушку за талию одной рукой, а второй, вытянутой вверх, поймать ручку и удвоенным весом рвануть вниз. Створка громыхнула, зажмурившаяся Весна со сдавленным писком приземлилась на сиденье пулеметчика. Мои пальцы, не удержавшись, соскользнули с ручки, и я с маху уткнулся носом ей в колени, инстинктивно продолжая прижимать ее к себе.

И в этот момент стекло обрушилось на танк. Хлесткий грохот, пронзительный звон и дребезг заставил зубы тонко заныть. Корпус танка даже слегка закачался на рессорах, словно обстрелянный малокалиберными осколочными гранатами. Резко взвизгивало разлетающееся по сторонам крошево. Весна снова взвизгнула и, прикрыв голову руками, согнулась, зажав мою голову между своими коленями и бюстом. На затылок навалилось что-то мягкое, но увесистое.

"Ого-го-го, вот она, сила D-кап!" — радостно загорланил внутренний голос.

"Пошел в жопу", — ответил я, с трудом пытаясь вздохнуть.

Наконец, треск и звон начали стихать, сменившись шорохом осыпающейся с башни стеклянной крошки. Я попытался освободиться, но сделать это было не так-то просто — испуганная отличница изо всех сил сопротивлялась моим попыткам выпрямить ее, нажимая затылком снизу-вверх, или хотя бы выдернуть голову из мягкой и жаркой ловушки. Неловко пошарив руками снаружи, я задушено промычал:

— Весна?.. Вы не позволите… хотя бы вздохнуть?..

— Ой-ёй-ёй!.. — внезапно придя в себя и осознав всю пикантность ситуации, она торопливо выпрямилась, стукнулась затылком о стенку башни, снова схватилась за голову. Из глаз брызнули слезы.

— П-п-простите!.. Я… я не нарочно!

Уха-а-а! Кислород! Наконец-то получив возможность вдохнуть полной грудью, я секунду наслаждался. Потом встрепенулся и торопливо попятился в свое отделение.

— Принцесса! Она же снаружи…

Крышка люка захрустела по насыпавшейся на лобовой лист стеклянной крошке, похожей на морозный иней, когда я выскочил на лобовой лист. Спрыгнув на стальной настил эстакады, я упал на четвереньки и сунулся под грязное днище.

— Ваше высочество!..

Принцесса свернулась калачиком, подогнув колени к подбородку и закрыв голову руками. К счастью, бронированные фальшборты, прикрывающие пружины и рычаги подвески, надежно защитили ее со стороны бортов, но те куски стеклянной крыши, что разбрызгались о настил по носу и корме, засыпали хрустящей шрапнелью даже пространство между гусениц.

— Принцесса! Вы меня слышите?.. Отзовитесь, ваше высочество!

Черт, мы-то отсиделись за броней, но что же творилось снаружи?! Грегорику спасла только быстрая реакция — судя по тому, как был изрезан и разлохмачен бахромой закрепленный на корме брезент, и какие царапины покрывали краску, которой был снаружи выкрашен корпус и башни, внешние световые панели были набраны из незакаленного стекла толщиной не менее полудюйма. Неудивительно, что падающие с высоты в двести ярдов острые и тяжелые осколки превратились в смертоносное оружие.

— Вас оглушило? Эй, принцесса!

Приподняв голову, она с опаской огляделась, потом ловко перекатилась прямо по усыпавшим настил мелким осколкам, выбравшись из-под днища. К счастью, кроме нескольких царапин на бедре и лодыжке, ранений не было видно.

— Госпожа, вас не порезало? — воскликнула мгновенно оказавшаяся рядом со мной Брунгильда, тоже бросившая свой пост у артиллерийского прицела.

— Н-ничего страшного… — с легкой запинкой отозвалась принцесса, отряхивая платье от осколков.

— Но вы же в крови!

— Чепуха! — Грегорика решительно выпрямилась, и ее глаза вспыхнули гневом: — Что вы делаете?! Нельзя останавливаться, иначе нас расстреляют! Быстрее, по местам!..

Брунгильда уже привычно дернулась, чтобы выполнить приказ, но вдруг замерла, упрямо опустив голову.

— Разрешите мне, госпожа. Вы справитесь с орудием не хуже…

— Не говори глупостей!

— Но ведь я не попала…

— Если не попадешь ты, не попаду ни я, и никто из нас! — безаппеляционно заявила принцесса. — Ты же помнишь, да? "У каждого своя дорога".

Телохранительница помедлила еще полсекунды, потом молча запрыгнула на лобовую броню и скрылась в люке. Башня тут же с рокотом развернулась в сторону, откуда стреляли враги, хищно поводя коротким хоботом орудия.

Грегорика всмотрелась туда и резко обернулась ко мне.

— Вы чего-то ждете? Двигаемся дальше, скорее!

— Но… как же вы без защиты? А если снова шарахнут по стеклам?

— Есть другие варианты? — нахмурилась она. — Впереди еще пятьдесят ярдов узкого пандуса, и если вы ошибетесь, оставшись без ориентира, танк сорвется, и все мы погибнем. За рычаги, господин Немирович, и не заставляйте меня повторять трижды!

Не подчиниться было попросту невозможно. Принцесса не собиралась прятаться под броню, не проведя танк до платформы, где можно безопасно маневрировать, и заставить ее отказаться от этой затеи были не в силах ни Брунгильда, ни, тем более, кто-то другой. Беспомощно махнув рукой, я нырнул в водительский люк.

Хрустя стеклом, Грегорика четко отсемафорила — "правее" — и торопливо попятилась по протянувшемуся над пустотой пути. Она была права — медлить было нельзя. Пока враги стреляли с кольцевого фундамента, причем угол снижения орудия явно не давал возможности попасть в нас — эстакада находилась примерно в 15 ярдах ниже основания ячей со стеклянными панелями — и точно прицелиться было невозможно. Но на эстакаде мы окажемся как на ладони, если они найдут более удобное место…

Словно на иголках, я провел танк еще ярдов тридцать, пока гусеницы не залязгали по листам дырчатого металла, покрывающим широкую платформу. Справа поблескивал водой поднятый вровень с ней цилиндрический бассейн, в который с шумом падала струя воды из проходящей выше толстой трубы. Вспененные струи переливались через край бассейна, уходя по смонтированному на пару ярдов ниже уровня платформы широкому желобу куда-то к противоположной стороне купола.

Грегорика бестрепетно шагнула на край платформы, всмотрелась вниз и указала мне начало новой узкой рельсовой эстакады, идущей сначала параллельно желобу, но потом поворачивающей правее. Притормозив одну гусеницу, я начал наводить танк, чтобы точно попасть на нее, когда внезапно донесшийся справа металлический грохот заставил сердце замереть. Витающая в воздухе водяная пыль вспыхнула в ослепительном луче прожектора, полоснувшем по платформе.

— Берегись!.. — закричала в наушниках Брунгильда, но я и сам уже высунулся из будки, отчаянно вывернув голову вправо.

Случилось именно то, чего мы боялись. Разбойничий Т-35 выбил внешние ворота, и оказался на широком пандусе, ведущем к центру купола. Лучи поисковых прожекторов, смонтированных на центральной башне и малых артиллерийских башенках, пометались в темном внутреннем пространстве геодезика и скрестились на нас.

Здесь, на висящей над пустотой открытой платформе, когда нас разделяло не более двухсот ярдов, спасения не было. Еще пара секунд, и вражеские наводчики сориентируются, поймают нас в перекрестья и изрешетят бронебойными снарядами.

Над головой загудели ролики — это Брунгильда пыталась развернуть башню. Надежда, что она успеет выстрелить первой, была очень слабой, и я инстинктивно сжался, ожидая дождя раскаленных осколков, когда взгляд упал на фигурку принцессы.

— Золтан!!! Сюда!.. — взмахнув руками, чтобы привлечь мое внимание, она вдруг шагнула за край платформы и мгновенно исчезла из вида. Самоубийство?! Не… не может быть!.. Нет, постойте… она звала меня за собой! Представить, что ее решительное высочество сдалась так быстро… нет, этого просто не могло быть. Значит…

Больше не раздумывая, я довернул танк, нацеливая носом точно туда, где только что стояла тоненькая фигурка, бросил педаль главного фрикциона и что было сил вдавил акселератор.

Взревев двигателем, танк прыгнул вперед. Пять ярдов позволили набрать некоторую скорость, поэтому машина не перевалилась через край платформы, но слетела с нее, как с трамплина… прямо в широкий водяной желоб с невысокими бортами! Лязгнули зубы, громыхнули балансиры подвески, ударившись в ограничители, вода фонтанами брызнула в стороны, окатив Грегорику, которая ожидала нас чуть дальше, стоя по щиколотку в пенистом потоке.

Уступ высотой немного больше человеческого роста, с которого мы спрыгнули, высился позади, прикрыв от врага. Выпущенный разбойниками залп просвистел выше, один из снарядов высек ослепительные искры из следующей эстакады.

— Госпожа!..

Брунгильда еще не успела договорить, когда принцесса запрыгнула на лобовой лист и крикнула:

— Вперед! Видите платформу?!

Вместо ответа я врубил вторую передачу, за ней третью.

Разбрызгивая воду гусеницами, танк помчался по широкому желобу, который ярдов через пятьдесят заканчивался на следующей платформе. Поток с шумом и плеском уходил в решетчатый слив куда-то вниз, а по бокам громоздились массивные цилиндрические баки, к которым сверху опускались многочисленные трубопроводы. Где-то над головой шарили лучи прожекторов — но разбойники на некоторое время потеряли нас из вида. Грегорика схватилась за поручень на главной башне и выпрямилась, напряженно вглядываясь назад.

— Принцесса, прячьтесь под броню! — заорал я, перекрикивая рев двигателя, лязг гусениц и плеск. Она крикнула в ответ:

— Они приближаются! Скоро снова нас заметят!

— Госпожа, внутрь!!!

Возможно, помог именно сердитый выкрик Брунгильды, но Грегорика быстро нырнула в люк левой пулеметной башни. И как нельзя вовремя — буквально в следующую секунду громыхнул выстрел нашего башенного орудия, и одновременно по правому борту ударило так тяжело и оглушительно, что весь многотонный корпус танка завибрировал и застонал.

В нас опять попали! Испуганный вскрик Весны прервался кашлем, тонко пискнула Ромика. Я не успел опомниться, как сзади поползли струи серого дыма. В горле запершило, глаза заслезились, но, что самое страшное — я больше ничего не видел. А ведь танк разогнался до двадцати миль в час по узкому желобу над пропастью, глубину которой мы так и не смогли измерить. Одно неловкое движение, и мы рухнем вниз!

Сдерживая кашель, и изо всех сил вытянув шею, я подался вперед, высунувшись насколько возможно из водительской дверцы. К счастью, где-то наверху громыхнул открываемый люк, и напор встречного ветра загнал дым обратно в боевое отделение — я снова мог видеть дорогу.

Что же все это значит? Мы горим? Танк подбит?..

Но дизель продолжал реветь без перебоев, ровно и мощно толкая танк вперед, а в наушниках отдался напряженный голос Брунгильды, в котором, тем не менее, не чувствовалось страха:

— Немирович, не останавливаться! Вперед!

— Да! Но что там с танком? Пожар?..

Телохранительница не успела ответить, как на спинку водительского сиденья сзади налетела Грегорика, подталкивая перед собой зажмурившуюся девочку. Они обе просунулись по бокам от меня к дверце, отчаянно кашляя, и глотая свежий воздух — но, к счастью, ни ран, ни ожогов на них не было.

— Я закрыла… откуда дым…

— Что?.. Что закрыли, ваше высочество?

Серая завеса начал редеть, отступая внутрь боевого отделения — сквозняк гнал дым наружу через башню. Чуть отдышавшись и разгоняя дым ладонью, принцесса объяснила:

— Я услышала, как что-то шипит. Там такое отверстие в стенке, и оттуда вылетела струя горячего дыма! Но сбоку нашлась овальная крышка, и когда я ее задвинула, дым перестал идти…

— Овальная крышка? А-а-а, это же люк к прибору дымопуска! На полке снаружи стоит бронированная коробка, а внутри дымогенератор, чтобы ставить дымзавесу и прикрывать танк!

— Но почему он задымил, да еще внутрь?

— Наверное… наверное, снаряд пробил ящик и разбил прибор, вот и дымзавеса. Черт, я уж думал, нам конец!

— Дымовая завеса — это ведь то, что нам нужно!

Грегорика стремительно проскользнула в левую пулеметную башенку и выглянула наружу через люк.

— Хорошо дымит, успеем проскочить? — крикнул я, изо всех сил давя на педаль акселератора. — Смотрите, кажется там за платформой новый пандус, ведет вниз! До стенки купола уже совсем близко, наверное, там выход!

— Подождите… дым уносит в сторону!.. От ящика почти ничего не осталось, какие-то куски еще дымятся над гусеницей, но очень слабо!

— К орудию! — вмешалась Брунгильда через танкофон, и почти сразу же громыхнул выстрел нашей пушки. Принцесса кинулась мимо замешкавшейся Весны в башню, лязгнул открываемый затвор.

— Да! — с хищной радостью воскликнула Брунгильда.

— Попала?.. — надежда заставила мой голос прозвучать хрипло, и я даже чуть-чуть сбросил скорость, стараясь расслышать ответ. — Правда попала?! Куда? И что он?..

Телохранительница помедлила, и с досадой бросила:

— Черт, все равно едет… но я же попала…

— Я тоже вижу, вон она, пробоина в боку, — подтвердила Грегорика. — А, танк остановился!!! Пятится назад…

— Нет, они целятся! Немирович, уклоняйся!!! — крикнула Брунгильда.

— Мать мою за ногу!.. — я изо всех сил вдавил в пол педаль газа. Дизель взревел, выходя на закритические обороты и чуть не обрывая шатуны. Танк задрал нос и прыгнул вперед, разбрызгивая воду.

Дымовой завесы из разбитого прибора не получилось, и мы остались как на ладони у вражеских наводчиков, которым больше не мешало движение собственной машины. Оставалось уповать только на то, что попасть в движущуюся мишень не так-то просто… и на то, что до следующей платформы осталось всего ярдов пятнадцать. Пригнувшись и инстинктивно сжав мускулы в ожидании нового удара в спину, я давил и давил на газ, пока танк не пролетел над решеткой, куда уходила вода. Справа оказалась группа высоких металлических баков, расположенных на дисковидной платформе, тоже повисшей над пустотой на уходящей куда-то в темные подкупольные глубины решетчатой ферме-подпорке. Впереди открылся следующий пандус, ведущий наискось и ниже, примерно туда, куда мы и собирались сбежать, но продолжать движение по открытому месту было бы самоубийством. Рванув назад рычаги фрикционов, я зажал правый тормоз, заставив танк резко повернуть на 90 градусов вправо, соскочить на платформу и пойти юзом. Гусеницы завизжали по дырчатому стальному настилу, рассыпая искры. Поперечник платформы составлял всего дюжину ярдов, и возникла реальная опасность не успеть затормозить и с разгона упасть в пропасть. Еще одна манипуляция тормозом, и занос продолжился, едва не кончившись кувырком через левый борт. Правая гусеница — не слетевшая поистине чудом! — приподнялась над настилом, но танк лишь качнулся, плюхнулся обратно обеими гусеницами и замер, раскачиваясь на рессорах и развернувшись на 180 градусов, обратно в ту сторону, откуда мы двигались. В следующую секунду вразнобой громыхнули вражеские орудия, и один из снарядов заставил застонать и завибрировать высокий бак, оказавшийся прямо у меня перед носом.

К счастью, наша машина попала в мертвую зону — противники больше не могли нас видеть за массивными стальными баками. Мы чудом спаслись от участи быть расстрелянными на открытом со всех сторон желобе, и теперь можно было перевести дыхание — хотя на минуту.

Сквозь тарахтение дизеля донесся рокот башенного погона — Брунгильда быстро развернула башню вперед.

— Десять градусов влево, два метра вперед, — донесся ее холодный голос. Готовится встретить преследователей из-за укрытия? Что же, больше ничего не остается.

Я послушно довернул танк и осторожно подал вперед. Вылезать из-за прикрытия баков совершенно не хотелось, тем более что первым на открытом месте оказался бы лобовой лист и водительская будка, и уж затем — артиллерийская башня. Правда, как выяснилось, повышающийся в сторону центра купола водяной желоб скрыл большую часть обзора, и, выдвигая нос танка из-за стального цилиндра, я даже не смог рассмотреть тот поперечный пандус, по которому за нами гнался пятибашенный танк. Но преследователи, судя по всему, были настороже. Едва край башни нашего танка показался из-за баков, по ним моментально пришелся новый залп, и они закачались и загудели. Сверху посыпались искры и окалина — один из бронебойных снарядов пробил обе металлические стенки цистерны всего в полутора метрах над моей головой и ушел вправо, рассекая трассером темноту, кувыркаясь и издавая угрожающий визг. Я рефлекторно зажал тормоза и врубил заднюю передачу, уводя машину обратно, в укрытие.

— Перестань трусить, Немирович! — рявкнула Брунгильда.

— Говорю же — у сорокапяток скорострельность в четыре раза больше, чем у нашей трехдюймовки! — яростно заорал я в ответ. — В прямой дуэли нам их не перестрелять!..

— Я уже раз попала.

— Но его броня выдержала, так? Иначе бы они так не лупили. Мы ведь просто чудом уцелели — если б не ящик дымопуска, снаряд бы влетел сюда и покрошил бы всех в капусту!

— И что? Сесть и поплакать? — в голосе телохранительницы снова прорезалось презрение. Но, как ни странно, это помогло мне немного успокоиться.

— Нет. Считай меня каким угодно трусом, но сейчас нельзя кидаться вслепую на выстрелы. Одна храбрость тут не поможет, нужно думать головой и действовать расчетливо.

— Звучит привлекательно, — вмешалась Грегорика, которая вернулась из башни и снова устроилась за моим сидением, выглядывая наружу. — Но нам нужен план. А если включить второй дымовой прибор и под его прикрытием проехать по следующему пандусу? Вы его видели?

— Да, заметил, но рассмотреть не успел. Куда он ведет?

— На следующую платформу. Но от той идет второй, наклонный пандус к бетонному балкону, вроде того, с которого мы двинулись над пропастью. Посмотрите сами.

Я высунулся из будки и прищурился, вглядываясь в темноту.

— Действительно. Проклятье, мы не добрались всего ярдов пятьдесят. Если бы эти мерзавцы не выскочили так быстро!..

— И там ворота, видите? Не похоже на спуск в круговую затопленную галерею, наверное, они ведут прямо наружу!

— Но как бы быстро я ни гнал танк, мы не успеем проскочить по двум пандусам, обязательно получим несколько снарядов в корму. С неполных ста ярдов их наводчики не промахнутся. Боюсь, тут и дымзавеса не поможет — чувствуете, какой сквозняк? Ее просто снесет в сторону от пандуса.

— Да, это рискованно… но другого варианта я не вижу, — нахмурилась Грегорика. — Надо отвлечь их внимание, чтобы выгадать минуту времени, но как?..

— Госпожа, стыдно бежать, имея в руках такое мощное оружие, — вмешалась телохранительница. — Разрешите мне одной остаться в башне, вы спрячетесь под передними башенками, а Немирович по команде выскочит…

— …И тебе мигом оторвет отважную голову, — съязвил я. — Мне бы тоже хотелось пострелять из пушки, но только, чтобы были хорошие шансы на успех. Что толку в стрельбе ради стрельбы?

Брунгильда не удостоила ответом, зато принцесса настойчиво уперла мне в грудь указательный палец.

— Вы лучше всех нас разбираетесь в артиллерии, Золтан. Сами сказали, что нужно подумать — вот и думайте скорее.

— Да я и думаю, мозги кипят… попробовать поразить их, не выходя на прямую наводку? Если бы орудие было помощнее, можно было бы выбить крепления эстакады, на которой стоит их танк…

— И она бы рухнула?.. — прищурилась принцесса.

— Наверняка. Видите те ажурные подпорки? Не такие уж они и прочные. Но дульной энергии нашей короткой трехдюймовки мало — потребуется перебивать каждую консоль отдельно. И снарядов не хватит, и времени — разбойники поймут, что творится, и удерут.

— Не годится. Думайте дальше, но скорее.

— Как будто я не знаю, что мы в цейтноте, ваше высочество!.. Можно было бы еще уронить на них что-нибудь сверху… — торопливо предложил я, вглядываясь в подкупольное пространство, где под рельсовыми путями темнели массивные гидропонные корзины. — Эти воздушные грядки весят тонн десять, наверное. Если такая грохнется на крышу, даже тяжелому танку не поздоровится…

— Над ним ни одной корзины, — безжалостно оборвала телохранительница. Показалось, или в ее голосе прозвучали садистские нотки? Нашла время!

— Вот ведь черт, не повезло… — выругался я, яростно скребя в затылке, словно стараясь стимулировать мыслительный процесс. — Но ничего больше в голову не приходит. Наверное, придется прорываться… что?..

Кто-то робко потянул меня за рукав. Всеми забытая Весна осмелилась выглянуть из левого пулеметного отсека, где пряталась все это время вместе с девочкой, и едва слышно пробормотала, глядя испуганными щенячьими глазами, увеличенными стеклышками круглых очков.

— Цэ аш четыре…

— Что?.. Извините, не до химии сейчас, — я попытался отмахнуться, но она отчаянно ухватилась за мой обшлаг двумя руками:

— … Газгольдер!..

— Газгольдер? Который мы видели внизу? И что с ним?

— Вокруг него… стояли биореакторы для выработки метана, — страдальчески изломив брови, прошептала Весна.

— Метана? Так… погодите, метан бывает в угольных шахтах, и от него случаются взрывы… А!.. Я же сам поджигал болотный газ!

— Метан легче воздуха…

— Точно! И вы думаете, что этот самый газгольдер до сих пор заполнен метаном? Но откуда он здесь взялся?

Внимательно прислушивавшаяся к разговору принцесса вдруг воскликнула:

— Это же очевидно — замкнутый цикл! Биомасса, остатки растений и прочее, все служило сырьем для получения болотного газа, а теплая вода помогала смеси бродить — я читала об этом! Еще один способ получать энергию, совершенно естественно для сельскохозяйственного купола.

— Подождите, сельское хозяйство меня сейчас совершенно не волнует. Зато вот горючий метан… если мы пробьем газгольдер снарядом, газ пойдет наружу и загорится! А газгольдер, между прочим, где-то там внизу, довольно близко от эстакады, где сейчас поджидают разбойники! Ага!

— Метан взрывается. В шахтах, — судя по тону, эту возможность Брунгильда была готова обдумать.

— Правда, ты ведь говорила, что твой дедушка погиб в руднике! — вспомнила принцесса. — А мы сами себя не взорвем вместе с разбойниками?

— Взрыв может быть, но только в определенной концентрации, когда метан уже равномерно смешался с воздухом, — возразила Весна. — Если он загорится сразу же, получится пожар… преимущественно.

— Пожар нам подойдет, — кивнул я. — Если разбойников припечет, мы как раз успеем выскочить по пандусам наружу, а им будет не до прицельной стрельбы. Но вот тут появляется проблема…

— Опять? — разочарованно нахмурилась принцесса. — Какая же?

— Угол снижения танковой пушки слишком маленький. Вон он, газгольдер, далеко внизу, — я привстал и высунулся из люка, заглядывая через край платформы, — …и навести орудие на него невозможно. Наехать бы задними катками на что-то, чтобы опустить нос… но ведь платформа пустая.

— Значит, не получится?

— Нет, подождите, — подняв голову, я смерил взглядом пространство купола выше платформ и пандусов. — А вот теперь нам на помощь придет та самая тяжелая стальная корзина. Она висит в стороне от танка, зато, смотрите, прямо над газгольдером. Брунгильда, попробуй прицелиться в ее кронштейн. Получается?

Башня за моей спиной без промедления повернулась, и короткий хобот пушки плавно поднялся вверх, нащупав цель.

— Он прочный, — раздался в наушниках мрачный голос Брунгильды. — Какой снаряд?

"Ага, теперь Немирович должен все объяснить, — неожиданно проснулся внутренний голос. Его интонации на этот раз оказались до невозможности сварливыми. — Сначала обольем его презрением, и лишь потом уже вспомним, что умение махать шпагой не заменит знания баллистики, номенклатуры боеприпасов и их поражающего действия. А если бы Немирович вместо военной истории и запуска самодельных ракетных снарядов увлекался чем-нибудь более безобидным? Нумизматикой или коллекционированием почтовых марок? Из кого бы тогда самонадеянная валькирия вытряхивала бы жизненно-важные сведения? Поражает это женское нахальство и беспринципность".

"Слушай, вот совершенно не время сейчас наезжать на Брунгильду. Дело свое знает великолепно, что же теперь пенять на то, что суровая девица. На самом деле, ей идет. Как нахмурится, как полоснет взглядом… но ты только посмотри, какие красивые глаза"!

"Э-э-э-э, друг мой, я всегда говорил, что в тебе прячется латентный мазохист. Уже представил ее в кожаном корсете и с плеткой в руке?"

"Да пошел ты!.."

— Так какой снаряд, Немирович? — нетерпеливо рявкнула Брунгильда. — Прочисть уши!

— Бронебойный! Которые в нише башни. Гранатой стальную конструкцию не взять. Но это не все — если корзина грохнется и пробьет газгольдер, следующим стреляй сегментным зажигательным снарядом — вон они там, три штуки под командирским сиденьем. Трубки стоят на минимальной задержке, как и надо. Целиться можно хоть в тот самый кронштейн, но только спустя пару-тройку секунд, чтобы газ распространился. Все понятно?

Грегорика кивнула и стремительно нырнула в башенное отделение. Сзади донеслись щелчки расстегиваемых фиксаторов и звон досылаемого снаряда. Не закрывая водительскую дверцу, чтобы лучше видеть, но прикрыв ладонями уши, я приготовился, но все равно подпрыгнул, когда пушка оглушительно громыхнула.

Огненная черта трассера ушла вверх, почти сразу разбившись жгучими искрами чуть выше корзины, с которой свисала бахрома корней. Корзина качнулась, перекосившись набок — снаряд ювелирно перебил один из четырех кронштейнов, сходившихся к массивному центральному подвесу с роликами.

— Отлично! Еще три!

Брунгильда выстрелила второй раз и, конечно, снова попала в цель. Корзина еще больше накренилась, и теперь бандиты, похоже, почувствовали неладное. Двигатель многобашенного танка зарычал тоном выше, но куда тот двинулся, из-за баков рассмотреть было невозможно.

Ударил третий выстрел, и запас прочности последнего кронштейна оказался перейден — тяжелая металлическая корзина с металлическим хрустом отломилась и рухнула вниз, угодив точно на купол газгольдера. Стальной шар не выдержал и треснул, словно яйцо. Грохот разваливающейся корзины перекрыло резкое шипение, и газгольдер скрылся в белесом облаке. Колонны белесого, быстро испаряющегося пара всплыли вверх, точно танцующие на хвосте королевские кобры.

— Есть! — я радостно стукнул кулаком по броне. — Отличная работа, Брунгильда!

— Действительно сжиженный газ! — воскликнула Грегорика, снова выглянув из-за моего плеча. — А я-то боялась, что это вода — и все надежды пойдут прахом.

— Самый натуральный газ. М-м-м… на самом деле, его там много… просто до чертовой матери… э, простите за народный язык, ваше высочество.

— Золтан, оставьте эти реверансы, прошу вас. Но почему это вас беспокоит? Бандитам, конечно, придется плохо, но они ведь заслужили!

— Да вот не оказалось бы газа слишком много… Ну, все равно назад дороги нет. Заряжайте сегментный снаряд, а я поворачиваю и готовлюсь удирать по пандусу. Держитесь крепче, чтобы не наставить синяков. Весна, вы слышали?..

Корпус танка снова задрожал от набирающего обороты дизеля, и через пару секунд пушка рявкнула в четвертый раз.

Этот снаряд не был похож на выстреленные только что бронебойные болванки, больше напоминая шрапнель, с помощью которой мы расправились с панцирным гадом. Тот же самый пустотелый стакан и дистанционная трубка, но вместо свинцово-сурьмяных пуль внутри стакана были плотно уложены жестяные сегменты, наполненные белым фосфором. Картина выстрела оказалась самой впечатляющей из использованных доселе типов снарядов — вышибной заряд сработал ярдах в пятидесяти от дульного среза, выбросив вперед сноп ослепительных ярко-белых шаров, волочащих пышные дымные хвосты.

Это так напоминало привычный глазу праздничный фейерверк, что никто из нас не оказался готов к тому, что произошло в следующую секунду.

Белесые струи выкипающего газа, кольцами завивающиеся над треснувшим куполом газгольдера, поднимались до уровня эстакады, на которой находился вражеский танк. Но испарившийся и невидимый метан, оказывается, уже успел вознестись к самой вершине купола. Когда траектории снопа фосфорных сегментов пересеклись с границей облака… каждый сегмент вдруг превратился в стремительно расширяющийся шар темного, чуть синеватого пламени. Дюжина огненных бутонов расцвела, точно призрачные розы из преисподней, в следующий миг слившись в занавес дрожащего огня, так и не утратившего мертвенные зеленоватые тона.

Может быть, именно так выглядело смертоносное зарево северного сияния в день Науфрагума? Мысль мелькнула в голове и пропала, когда по фронту огненного шторма пронеслись стремительные алые волны. Получив достаточно кислорода из окружающего воздуха, горение мгновенно перешло в новую фазу, близкую к детонации. Бурно кипящие потоки огня выстрелили во все стороны — вверх, к самому куполу, зажигая свисающую с корзин бахрому корней, вбок и вниз — в нашу сторону. За ними накатывался уже целый фронт пламени.

Мы определенно перестарались. Объем сжиженного метана в старом баке оказался столь велик, что горение грозило охватить все пространство купола — исключая, разве что, самую нижнюю его часть. Легкий метан поднимался вверх, и сейчас пламя полыхало ближе к куполу, но прямо на глазах опускалось все ниже и ниже.

Разинув рот, я не мог оторвать глаз от накатывающейся стены огня, под которой мгновенно склубилась полоса пара над водяным желобом. Не знаю, как мне все же удалось сбросить оцепенение, но руки, словно сами собой, врубили скорость, а нога нажала на газ.

— Быстрее вниз!.. — сквозь уханье колотящегося сердца в ушах донесся крик Брунгильды, но подгонять меня уже не требовалось.

Танк рванул с места так резко, что ударился о площадку кормой. Из-под гусениц полетели искры, когда мне пришлось притормозить правую, чтобы попасть в створ нисходящей эстакады. Многотонную машину занесло так, что она сбила правым бортом ржавые перила, завиляла, рванулась влево и удержалась на узком мостике лишь чудом. Закусив губы, я отчаянно орудовал рычагами, одновременно втыкая повышенные передачи. Дизель ревел, набирая обороты, а стрелки тахометра и прочих приборов дрожали и прыгали за стеклышками циферблатов, как сумасшедшие.

Минуту назад пришлось бы щуриться, вглядываясь в сумрак, чтобы найти дорогу, но теперь в бесчисленных стеклянных панелях купола зловеще вспыхнули кровавые отражения бушующего за спиной пламени, полностью сожрав мрак, безраздельно царствовавший здесь десятилетиями. На танке не было зеркал заднего вида — а если бы и имелись, то не пережили бы тарана ворот — но я прекрасно представлял, что увижу, бросив взгляд назад. Огонь уже поглотил наших неудачливых противников и теперь настигал нас с огромной скоростью. Надежды обогнать его попросту не было, а даже до начала наклонного пандуса, ведущего к внешним воротам, оставалось еще более пятидесяти ярдов. Оставалось лишь молиться.

В следующую секунду справа, слева и сверху от водительского люка полыхнуло. Это выглядело так, словно с танком поравнялись адские скакуны, сверкая налитыми кровавым пламенем безумными глазами, встряхивая струящимися огненными гривами и пыша испепеляющим дыханием. Один из языков огня бросился в лицо, точно кобра. Щеки и лоб обожгло, волосы на голове затрещали, а воздух исчез, сменившись каленым жаром, грозящим со следующим же вздохом сжечь легкие. Зажмурившись, я на ощупь поймал и рванул на себя ручку водительской дверцы. Броневая дверца громыхнула, отсекая огонь, словно печная заслонка. Со всхлипом втянув воздух и сбив рукавом огоньки с волос и бровей, я припал к триплексу. Как ни странно, это картина оказалась до боли знакомой — сколько раз в мастерской мне доводилось пристально всматриваться сквозь закопченное стекло на дверце муфельной печи во вьющееся за ним пламя! Только теперь в горне оказались заперты не металлические кузнечные заготовки, а я сам.

Даже сквозь узкое окошко триплекса картина выглядела совершенно апокалипсической. Над черным стальным пандусом сошлись бурлящие и клокочущие пылающие своды, переливающиеся всей начальной частью спектра — от алого и оранжевого до соломенного — опирающиеся на толстые колонны пламени, рвущиеся откуда-то снизу. Острые языки прорывались сквозь перфорацию настила, извиваясь под гусеницами. Наверняка, именно таким предстает глазам грешников транспортер, везущий их в библейский ад.

"Как здорово, что Алиска с нами не поехала, правда? — прозвучал в ушах некстати проснувшийся внутренний голос. В нем отчетливо звучало садистское удовольствие. — Иначе сейчас от ее визга полопались бы броневые швы".

"Еще лучше, что она не печется, как утка в яблоках… и заткнись, не до тебя!.."

Обиваясь потом, я припал к триплексу, пытаясь провести танк по узкой ниточке между стенами адского пламени, не сорвавшись в зияющую по сторонам пропасть. Протянувшийся вперед горизонтальный участок пандуса казался бесконечным. Корпус танка защищал от открытого огня, оставляя пока возможность дышать, но броня стремительно раскалялась, и кроме запаха горячего металла уже начала чувствоваться вонь горящей краски… и резины. От поддерживающих роликов?..

— Мы горим? — раздался над ухом напряженный голос принцессы. Она явно старалась держать себя в руках, но уверен — обернись я сейчас, увидел бы, как дрожат ее губы.

— Снаружи. Пока это не смертельно, но гораздо хуже будет, если…

Не успел я озвучить жуткую мысль, пришедшую в голову, как корпус танка пробила неровная дрожь, и мощный рев дизеля упал тоном ниже.

— Проклятье!..

— Что это? — не выдержав, Грегорика просунула голову к наблюдательному прибору, щека к щеке со мной. — Что происходит?!

— Кислород выгорел, и дизелю не хватает…

— …Воздуха?!

— Если заглохнем — нам конец. Изжаримся за пару минут… хотя нет, погодите…

— …Пандус! — воскликнула принцесса, рассмотрев то же, что и я. — Следующий пандус наклонный, и…

— Мы покатимся к воротам! Ну, еще немножко! Давай, давай!..

— Всего десяток ярдов!..

Но я уже чувствовал, как скорость упала. Мотор заклекотал, закашлялся, раскачивая танк лихорадочной вибрацией… и захлебнулся. Лязгая гусеницами, тяжелая машина продолжала катиться по инерции, все замедляясь. Инстинктивное нажатие на педаль газа ни к чему не привело — упала непривычная, жуткая тишина, нарушаемая лишь приглушенным гулом пламени снаружи. Наше время истекло.

— Вот ведь невезение… — пробормотал я, чувствуя, как страх подкатывает к горлу, и голова становится предобморочно гулкой и пустой. — …Пары секунд… всего пары секунд не хватило…

— Золтан!..

Повернув голову, я встретил взгляд Грегорики — глаза в глаза. Ее лицо было смертельно бледным, но сдвинутые брови и неукротимый свет в глаза говорил, что она не собирается сдаваться, даже балансируя над пропастью отчаяния.

— Держитесь! Пока мы дышим, нельзя останавливаться!..

Удивительно, но именно этот окрик помог на мгновение задержать подступающую панику — и это мгновение решило все. Спасительная мысль взорвалась перед глазами, словно ослепительная сигнальная ракета в глухой темноте. Не медля ни секунды, пока танк еще не остановился окончательно, я изо всех сил вдавил пусковую кнопку стартера, остановив инстинктивное движение ноги, попытавшейся выжать сцепление. Электрический мотор пронзительно зажужжал где-то позади, жалуясь на нештатную нагрузку. Еще бы — сейчас ему пришлось вращать не только коленвал дизеля, но двигатель, трансмиссию и ведущие звездочки вместе с гусеницами. Конечно, стартер не сумел бы стронуть с места многотонную массу неподвижно стоящего танка, но сейчас, когда танк еще катился, не растратив окончательно набранную раньше скорость, это незначительное усилие ощутимо подтолкнуло его вперед. Торможение прекратилось, и танк замедленно, нехотя преодолел последние ярды до перегиба пандуса. Перевалился вперед — наклон, к счастью, оказался довольно крутым — и, погромыхивая и лязгая траками, покатился вниз.

Многотонная тяжесть брони, которая несколько секунд назад повисла на ногах мертвым грузом, едва не погубив нас, теперь превратилась в единственный шанс. Затаив дыхание и молитвенно благословляя про себя формулу потенциальной энергии, я впился глазами в тоненькую стрелочку спидометра. Карабканье в темноте по узким ржавым эстакадам, все вверх и вверх над захватывающими дух пропастями не прошло даром — танк начал разменивать высоту на спасительную скорость, прокладывая себе дорогу в бушующем пламени. Я снова припал к триплексу, чувствуя на щеке дыхание принцессы.

Сумасшедшая картина, которую наверняка не довелось лицезреть никому из живущих, притягивала взгляд, буквально завораживала. В грозном и плавном движении громадных языков огня мне вдруг померещилось пение. Строфы грегорианского хорала звучали в ритме величественного танца пламени, заставляя их подчиняться себе.

— Benedicite ignis et aestus Domino: benedicite frigus et aestus Domino.

Benedicite rores et pruina Domino: benedicite gelu et frigus Domino.

Мне потребовалось помотать головой и уже усомниться в собственном здравом рассудке, пока, наконец, в глаза не бросились губы принцессы, движущиеся в такт молитве.

"Благослови Господь пламя и жар; хлад и стужу благослови…"

Безмятежность и божественное спокойствие этих слов, так резко контрастирующее с пляшущими в ее глазах отблесками адского пламени, заставили меня забыть про следующий вдох.

"Постойте… да живая ли она девушка из плоти и крови, в самом-то деле?! Не моргнуть глазом в огненной пещи, подобно трем библейским отрокам… у меня все поджилки трясутся, а ей — все равно?! Кем нужно быть, чтобы не сойти с ума от страха?"

Как бы то ни было, в присутствии несгибаемой принцессы праздновать труса было бы невыносимо стыдно. Я вдруг почувствовал, как дыхание становится ровнее, словно мне передалась часть этого загадочного спокойствия. С трудом отведя глаза от профиля Грегорики, я торопливо перехватил рычаги мокрыми от пота ладонями и выжал сцепление, чтобы танк катился легче и быстрее. Пляшущие вокруг языки огня не стали реже, но в них уже четко обрисовались створки ворот, прорезанных в мощном цоколе, на который опирался купол. Еще несколько мгновений, и разогнавшийся танк с маху врезался в них лобовым бронелистом. Металлический удар перекрыл рев пламени, и мы вылетели в ночь. Огненная корона по краям триплекса ослепительно вспыхнула, жадно глотая кислород, и опала, оставшись за спиной.

Я отпустил педаль сцепления, одновременно нажав на газ. Танк дернулся и чуть притормозил — хотя далеко не так сильно, как сделал бы в такой ситуации автомобиль — и дизель с готовностью отозвался торжествующим ревом. Корпус привычно завибрировал, лязгнули гусеницы, снова натянутые ведущими колесами, и я, смаргивая то ли пот, то ли счастливые слезы, завопил что-то неразборчиво-победное.

В триплексе плескалась чернильная мгла, поэтому первым делом я откинул люк механика-водителя вперед и замахал рукой, дуя на обожженные о защелку пальцы. В лицо ударил, растрепав волосы, восхитительно свежий и упоительно-холодный ветер. Танк прокатился еще с полсотни ярдов по ровной бетонной площадке и остановился между каких-то развалин, едва не свалившись в канаву, за которой темнела стена кустарника.

Машинально включив фары — которые зажглись, как ни в чем не бывало — я плюнул на раскаленный лобовой лист и, слушая протяжное шипение, ошеломленно пробормотал:

— Упаси боже еще раз поучаствовать в таком фестивале фейерверков…

— С-спасены… — облегченно прошептала Весна, и я только сейчас заметил, что ее побелевшие от напряжения руки изо всех сил вцепились в полу моего сюртука. Увеличенные очками глаза смаргивали счастливые слезы.

— Вот уж верно. Необычайно радостно это сознавать, уже выпрыгнув из топки. Пусть даже и подпаленным, словно Гретель.

— Лучше порадуйтесь, что мы победили! — решительно встряхнула меня за плечо Грегорика, вторую руку положив на плечо Весны. — Это был отличный и четкий план!

— Четкий?.. Ну, ваше высочество, нельзя же так преувеличивать! Мы просто в панике схватились за последнюю соломинку — всего лишь дурацкое везение.

— Неужели? Так-таки и везение? — Грегорика иронически подняла брови. — Мне казалось, что и вы, Золтан, и вы, Весна, вполне способны самостоятельно проанализировать статистику последних двух суток. Впрочем, сейчас есть вещи важнее. Хильда, что там, позади?

— Пожар.

— Ты имеешь в виду купол?

— Нет, танк, — флегматично ответила телохранительница.

— Ах, ты ж, черт возьми!.. — спохватился я. Первая попытка выбраться наружу не удалсь, но потом я сообразил натянуть на ладони обшлага мундира и все-таки протиснулся через раскаленные дверцы люка и спрыгнул с лобового листа на замшелый бетон.

Горящий геодезик представлял собой феерическое зрелище. Движение огненных потоков внутри, за стеклом, едва угадывалось, зато из пары пробитых выстрелами отверстий извивались длинные языки пламени, хотя даже и они терялись на фоне невероятно масштабного сооружения. Купол сиял в темноте ярким оранжевым светом, словно половинка чудовищной тыквы.

— Снаружи выглядит вовсе не страшно. Если не знать, что там творится, выглядит… да, пожалуй, выглядит празднично, — проговорила последовавшая за мной принцесса. — Даже похоже на Хеллоуин.

В самом деле, расположение пробоин от картечи на куполе слегка напоминало глаза, а выбитые нашим танком ворота теперь казались огненной пастью,

— Победа в конкурсе на самый большой в истории "фонарик Джека" у нас в кармане, — мрачная шутка заставила принцессу прищуриться на огонь и передернуть плечами.

— Как вы думаете, разбойники сгорели?

— Скорее всего. Правда… — я прислушался, — …если бы танк загорелся, то взорвался бы и его боекомплект, и мы бы услышали. Но, в любом случае, добраться до ворот, как видите, они не сумели, а больше деваться некуда — разве что прыгать вниз, в пропасть.

— Ужасная смерть. У мотыльков, по крайней мере, был шанс вылететь наружу, — Грегорика перекрестилась. — Да рассудит господь их души по справедливости. Но нам не в чем раскаиваться, мы лишь защищали себя и других.

— И сами едва-едва избежали такой участи, — кивнул я, указывая на наш собственный танк. В свете пожара было отчетливо видно, как обгорела и пошла пузырями краска, особенно на башнях и крыльях. Сложенный на моторном отсеке брезент практически полностью сгорел, а резина на поддерживающих роликах продолжала тлеть, источая удушливый дым. С противоположной стороны танка донеслось шипение, взвился пар. Оказывается, Брунгильда уже успела снять с гусеничной полки ведро и зачерпнуть воды в канаве, а теперь плескала на наиболее пострадавшие детали танка.

— Но останавливаться мы не имеем права, пока остальные разбойники бесчинствуют в деревне. Крестьянам ведь не на кого больше надеяться, — Грегорика прищурилась, пытаясь рассмотреть что-то в противоположном от геодезика направлении, где слабо мигали огоньки пожаров. Вулканический гул пламени заглушал прочие звуки, и даже если погром продолжался, из деревни сюда не доносилось ничего. Принцесса обернулась к телохранительнице: — Хильда, наше оружие в порядке?

— Да, госпожа. Но снаряда в стволе нет.

— Сейчас лучше зарядить шрапнель на удар, — вмешался я. — Надеюсь, у разбойников больше не осталось танков, но стоит подстраховаться и быть наготове, если навстречу снова выскочит что-то бронированное. Эта дикая банда оказались гораздо более моторизованной, чем можно было представить. Прямо "Сумасшедший Макс" какой-то. О, простите, ваше высочество, это вовсе не новый намек на вашего деда.

Грегорика лишь махнула рукой и мимолетно улыбнулась.

— Ерунда. Я все же отличаю намеренные попытки бросить тень на его имя от глупых совпадений. Если хотите знать, тот кинофильм мне понравился, и то, что брутальный главный герой носил такую же прическу, как дедушка Максимилиан, я записала ему в плюс. Но давайте все же поспешим — промедление смерти подобно, и сейчас это совсем не фигура речи.

— Увы, это так, — я снял с левой полки второе ведерко, тоже зачерпнул воды из канавы и двинулся вдоль борта, окатывая ролики, до которых еще не добралась Брунгильда.

Наш Т-28 выглядел теперь так, словно сошел с кадров кинохроники времен Великой войны. Развороченный сорокапятимиллиметровым снарядом бронеящик прибора дымопуска, царапины от осколков стекла, раздувшиеся и обгоревшие канистры с машинным маслом на гусеничных полках, обломки кирпичей и грязь на крыше башен и корпуса, сплющенные и обугленные бочки из-под топлива на кормовом листе, тлеющая шпала, которая их поддерживала — все кричало о том, что эта боевая машина вышла из жестокого боя. Хорошо еще, что я не стал крепить на броне ящики с дополнительными снарядами, как собирался вначале — они вполне могли загореться и взорваться.

Вылив на танк ведра три воды, я вытер пот со лба и замер на секунду, переводя дыхание. Прямо перед глазами оказалось некое возвышающееся над кустарником сооружение. Бетонные столбы поддерживали широкий щит из позеленевшего от старости алюминия, на котором висели ряды застекленных рамок с выцветшими фотографии внутри. Кое-где они покосились, часть вообще свалилась на землю. Памятник?

Прищурившись, я действительно различил за стеклом ближайшей рамки фотографию смеющейся девушки в грубом мешковатом комбинезоне и странном головном уборе. Металлические рожки в руке помогли узнать в нем поднятый щиток с темным стеклом, которым обычно защищают глаза от пламени при электросварке. Под фотографией читалась выцветшая надпись:

34: Ударница коммунистического труда Дарья Успенская, бригада В6.

Что бы это могло значить? В соседней рамке оказалась фотография молодого мужчины в брезентовой робе, облокотившегося на бампер огромного самосвала.

35. Победитель социалистического состязания Курт Винер, автоколонна "Ост".

За ним красовался юноша в очках и клетчатой рубашке, стеснительно выглядывающий из-за кульмана.

37. Ударник коммунистического труда Матиас Бронштейн, конструкторское бюро Фахверк.

Фамилии мужчин звучали обычно для этих мест, но девушка явно была родом из восточной части Гардарики, склавинских корней. Сердце вдруг кольнуло… еще одна Дарья.

Кто эти люди? Строители, которые возвели эти невероятные купола? Теперь я обратил внимание на надпись наверху, над рамками — "Доска почета". Может быть, здесь собрали тех, кто хорошо показал себя на стройке? Но почему им просто не дали денежные премии?

Впрочем, раздумывать было некогда, да и подсвечивающее доску почета пламя титанического пожара начало угасать. Вылив последнее ведро на дымящиеся ящики с инструментами, я забросил его на полку и обежал танк, присоединившись к Грегорике, рядом с которой стояла и Брунгильда. Из водительского люка торчали головы Весны и Ромики. Оглянувшись на геодезик, принцесса спросила:

— Все готовы? Нам предстоит новый бой, и невозможно предсказать, с чем мы столкнемся — кто знает, сколько там разбойников и не остались ли у них другие танки? Нужно быть готовыми ко всему. Но мы уже победили в этой схватке, доказали, что нас не взять голыми руками. Мы не отступим. Вперед!

— Не сочтите за подхалимство, но за вами я пойду на штурм любой крепости, ваше высочество! — горячо воскликнув и стукнув себя в грудь кулаком, я сам застыдился своей горячности и криво усмехнулся, чтобы скрыть увлажнившиеся ресницы.

Эй, ну нельзя же так! Но принцесса с горящим на щеках румянцем, выбившимися из-под заколок локонами и решительным взглядом в этот миг казалась настоящей "Свободой на баррикадах", и не растрогаться было решительно невозможно. А-а-а, пусть скептики смеются и крутят пальцем у виска, сколько хотят — я полностью отдался восхитительному, кружащему голову порыву. Наверное, так чувствовали себя легионеры Цезаря. Умереть за нашу предводительницу? Пожалуйста! Кроме того, Грегорика только что в очередной раз доказала, что не собирается прятаться за чужими спинами, и первой идет навстречу опасности. Если она не заслуживает верности, то кто тогда?

Судя по тому, что напряженно вытянувшаяся и пожиравшая принцессу горящими ледяным пламенем глазами Брунгильда даже не попыталась меня осадить, она не только была со мной полностью единодушна, но уже и не собиралась ревновать к своей госпоже. Я запрыгнул на горячий лобовой лист танка с легким сердцем — что бы ни ждало нас впереди.

ТОМ ТРЕТИЙ

Глава седьмая

Охота на волков

Проложив себе дорогу через заросли и сломав пару ограждавших пастбища и огороды частоколов, танк снова выбрался на зады главной улицы поселка. Над горящими поодаль хижинами и сараями поднимались языки пламени, сзади падали мятущиеся отсветы титанического пожара в главном геодезике, но впереди все тонуло в мокрой чернильной темноте — пришлось включить лобовые и артиллерийские фары. В наушниках шлемофона прозвучал голос принцессы:

— Хильда, Золтан, будьте наготове. Никто еще не знает, что мы одержали победу в бою с тяжелым танком. Разбойники наверняка примут нас за своих возвращающихся сотоварищей. Этим надо воспользоваться, пока они не поймут, в чем дело. Хильда, помни, что наша пушка — слишком разрушительное оружие, поэтому стрелять нужно лишь в крайнем случае, только если будешь уверена, что не заденешь жителей.

— Так точно, госпожа.

Хм, кажется, выправка и вышколенность телохранительницы получили объяснение — Брунгильда явно прошла какое-то военное обучение, поскольку едва ли Грегорика требует от своих горничных и служанок рапортовать, словно королевские гвардейцы.

Не желая подставляться под пули, я прикрыл водительский люк, но оставил открытым лючок-пробку, через который было хоть что-то видно, в отличие от триплексов. Только поэтому я сумел разглядеть несколько смутных фигур, прошмыгнувших в тень высокого овина — кто-то пытался спрятаться от нас. Левая гусеница притормозила, и ослепительные лучи фар выхватили беглецов из темноты. Пожилая крестьянка в длинной ночной рубашке споткнулась и упала, в ужасе заслоняя глаза от режущего света, а босой растрепанный мальчишка все дергал и дергал ее за руку, пытаясь утащить за собой.

— Тетка Николина, це ж я!.. — вдруг воскликнула девочка, которую держала на коленях Весна. Высунувшись в лючок пулеметной башенки, Ромика изо всех сил замахала руками. — Це же мы, не пужайтесь!

— Ромика?.. — едва выдавила крестьянка, задыхавшаяся от бега и пережитого ужаса. Пожалев ее, я выключил лобовые фары. В свете артиллерийских прожекторов на башне женщина смогла рассмотреть танк и узнать девочку. — Куда ж они тебя заволокли-то, нехристи?..

— А вот вовсе они и не нехристи! Наоборот, добрые, на выручку нам взялись! — радостно ответила та.

— Кто добрый?.. Разбойники нешто? Разве тебя не изобидели там? — крестьянка пребывала в полной растерянности,

— Да не разбойники же, тетка Николина! — Ромика шустро выбралась из пулеметной башенки, спрыгнула на землю, подбежала и схватила женщину за руку. — Бабки Вадомы постояльцы, странники мимоезжие! Не бойся, они нам в подмогу приехали!

— В под… подмогу?.. Но вот же танк ихний… которым окаянцы деревню погромили…

— Не тот танк, другой, другой! Того сожгли под купольцем — вон, полыхает до небес!

— Сожгли?.. А где же разбойники-то? — сбитая с толку крестьянка никак не могла поверить в чудесное спасение, и даже Весна, высунувшаяся из люка и робко помахавшая рукой, ее не убедила. — Нешто не гонются за тобой?

— Да спеклись, поди, как бульба! Завместе с танком со своим! Мы их из пушки — бабах!.. — Ромика даже подпрыгнула на месте от распирающих ее чувств. В этот момент из-за амбара выскочило с полдесятка мужиков с узлами и вилами в руках. Увидав танк, они остановились, точно налетев на каменную стену. За ними подтянулись еще несколько женщин и детей, донесся плач и испуганные вскрики. Те, кто стояли впереди, неуклюже нацелили вилы и начали пятиться, толкая друг друга. Кто-то споткнулся и упал.

— Спокойно! — властный голос принцессы, высунувшейся по пояс из открытого командирского люка главной башни, заставил их замереть на месте. — Мы не разбойники. Напротив, мы пришли вам на помощь по просьбе бабушки Вадомы с хутора. Тяжелый танк больше не представляет угрозы, не бойтесь. Кто знает, в деревне еще остались бандиты?

Ошеломленные крестьяне, которые, судя по всему, собирались сбежать за околицу, ответили лишь нестройным гулом. Грегорика внимательно осмотрела их и строго спросила, устремив взгляд на рослого мужика с растрепанной рыжей бородой и густо-волосатой грудью, торчащей из-под исподней рубахи:

— Кто здесь главный?

— Староста наш, Нэндру… — пробурчал тот неохотно.

— Да токмо зарезали его, убивцы, погубили старика! — крикнули из-за его спины. — Заставляли, чтоб всех громадян в церкви собрал, заложников выдать!

— Девок чтобы им!..

— И зерна, бульбы да солонины велел нести…

— Но дед-то наш с перепугу ни бэ, ни мэ, вот они и осерчали. Так что, выходит, без старосты мы нонче остались, — мрачно пояснил рыжий. — И все равно согнали всех, и атаман этот ихний, одноглазый, кричал, что он теперь над нами господин, и про всех прочих…

— …Где он сейчас? — нетерпеливо перебила принцесса.

— На площади с танка говорил — эт куда они добро все волокли. Но опосля, как громыхать на околице почало, заспешил вдруг и уехал на танке куда-ть.

— Он собрал всех разбойников с собой или оставил кого-то? Сколько их всего было, и сколько машин?

— Танк тот огромадный, с рогами, да грузовой трактор с варнаками. Ну, сверх них еще конных с десяток было.

— Где они?

— Кто их поймет… господарыня, — мужик, кажется, даже и не подумал спросить, по какому праву его допрашивает какая-то пришлая девица. Или, может быть, дело было в золотых аксельбантах на ментике, украшавшем бальный наряд? Аллюзия на гусарский мундир попала в точку, прекрасно дополняя командирские манеры принцессы. — Мы ж-то перепугамшись шибко, особливо как из пушек почали стрелять, да избы ломать. Караульные тож сорвались, поскакали за атаманом, а мы, знай, бежать. Навроде как у корчмы остались только пешие варнаки, и давай грабить по избам.

— Хорошо, — кивнула принцесса. — Какой дорогой попасть на площадь?

Проследив направление, в котором указал рыжий крестьянин, я развернул танк. Ромика отчаянно замахала руками, и пришлось подождать, пока она залезет обратно. Затем я повел машину между домами, поневоле сломав пару изгородей.

— Крестьяне идут за нами, — вдруг проговорил в наушниках голос Брунгильды.

— Пусть, — ответила принцесса. — Это ведь их деревня.

Путешествие оказалось недолгим, и скоро наш танк снова оказался на той самой площади, где не далее часа назад протаранил грузовик разбойников — только на этот раз с другой стороны. На пересечении двух рядов строений возвышалась чисто побеленная церковь с маковкой и колокольней в южно-христианском стиле, судя по всему, перестроенная из какого-то кирпичного утилитарного здания. В глаза бросились распахнутые настежь сломанные двери, какие-то тряпки на ступенях. Напротив возвышалось еще одно здание, но уже бревенчатое, с четырехскатной тесовой крышей и поддерживаемой резными столбами широкой галереей. Судя по всему, это и была упомянутая корчма. У коновязи рядом с входом равнодушно мотали хвостами четыре верховых коня. К седлам были приторочены многочисленные переметные сумки и мешки. На галерейке разбойники устроили временный пункт сбора награбленного — там громоздились тюки с какой-то мягкой рухлядью, кули с картофелем и капустой, корзины с разнообразной снедью и отчаянно визжащие связанные поросята. Машинально отметив глубокие следы гусениц сухопутного дредноута, которые пролегли поперек площади, уходя в ту сторону, где развернулась первая, короткая и беспорядочная часть нашего танкового боя, я притормозил гусеницу, нацелив фары на корчму.

На рокот двигателя нетвердой походкой вышел еще один разбойник в кожушке с газырями, отороченном мехом и папахе, с которой свисал засаленный суконный колпак, заставивший шевельнуться какие-то смутные ассоциации. Кажется, нечто похожее я видел в энциклопедии. Головной убор гардариканских драгун?

Впрочем, едва ли сей заросший густой грязной бородой мужик имел какое-то отношение к регулярным войскам, поскольку явно был пьян в дымину. Неудивительно, что он принял нас за своих. Прищурившись на свет фар, он что-то неразборчиво проорал, потом выхватил из ножен саблю с серебряной рукоятью, и профессиональным взмахом снес верхушку лежащей на перильцах тыквы. Та еще не успела упасть на землю, как разбойник отсалютовал нам, задержав клинок вертикально. Именно в этот момент его настигла пуля — Брунгильда, как и раньше, выстрелила из открытого люка на крыше башни. Рухнув навзничь, он заскреб руками по чисто подметенным половицам.

Лючок в водительской дверце давал узкое поле обзора, поэтому я замер от удивления, увидев спины нескольких крестьян, появившихся словно из ниоткуда. Они бросились вперед, на галерею, и несколько ударов вилами прервали корчи подстреленного разбойника. Еще несколько мужиков нырнули в дверь корчмы, сжимая в руках топоры и серпы.

Наверное, выстрел Брунгильды окончательно убедил крестьян, с опаской последовавших за танком после короткого разговора с Грегорикой, что мы на их стороне. Теперь они поняли, что могут отомстить своим мучителям, и яростно набросились на разбойников. Изнутри донеслись дикие вопли и грохот, но продолжались они недолго. В двери выволокли окровавленное тело, бросив его в грязную лужу у коновязи. Под руки вывели двух плачущих женщин в изодранных рубашках, за ними вынесли еще одного мертвеца — но, судя по тому, как бережно его положили на галерее, это был кто-то из местных жителей. Одна из женщин с отчаянными рыданиями бросилась ему на грудь. Ее поддержала босоногая девушка, протолкавшаяся сквозь собравшуюся толпу.

Народу вокруг собиралось все больше, и я предложил в танковое переговорное устройство:

— Выключить двигатель? Боюсь случайно задавить кого-нибудь.

— Да, вы правы, Золтан, — согласилась принцесса. — Судя по всему, сражение закончилось. Мы тоже можем выбраться наружу.

Не заставляя просить дважды, я заглушил дизель, открыл люк и выбрался на еще теплую лобовую броню. Потянулся, нажав кулаком на усталую спину, и слез на землю. Ромика торопливо выбралась из пулеметной башенки, спрыгнула вниз и со всех ног побежала по улице — наверное, к своему дому. Весна тоже вылезла из люка вслед за ней, но, опасливо посматривая на столпившихся вокруг растрепанных и возбужденных крестьян, уселась на лобовом листе. Утихший рокот мотора позволил просочиться остальным звукам: треску огня от горящего дома, плачу и шелесту дождя, испуганному шепоту собирающихся вокруг крестьян. Только сейчас стало ясно, что небо просветлело — страшная ночь закончилась.

Грегорика спустилась с танка и решительно направилась к корчме. Брунгильда следовала за ней по пятам, держа винтовку наготове. Люди с готовностью расступались перед ними. Поднявшись на ступени, принцесса обернулась к толпе.

— Разбойники, которые были на танке, уже не вернутся — мы уничтожили их! Но в деревне могут оставаться другие, поэтому вам нужно как можно скорее осмотреть все. Если вы не сможете справиться, мы поможем.

Словно в подтверждение ее слов, все обернулись на громкий топот. Из крайнего проулка вылетел всадник в украшенной тремя лисьими хвостами шапке и с каким-то мешком в руке. Увидав танк и собравшуюся вокруг толпу, он натянул поводья и остановился, удивленно вытаращив глаза.

Быстро сориентировавшись, разбойник всадил шпоры в бока коню и помчался по площади, разбрызгивая грязь.

— Держи его!.. — крикнул кто-то из крестьян, и несколько мужиков бросились наперерез, размахивая вилами и косами. Брунгильда подняла винтовку, но преследователи загородили обзор, и она не рискнула стрелять. Разбойник бросил мешок и, отчаянно орудуя плеткой, яростно гикнул, подняв коня в прыжок через плетень. Затрещали прутья, задетые копытами, но маневр удался — всадник скрылся в темноте за домами. Гнавшийся за ним рыжий здоровяк разочарованно сплюнул.

— Ах, ты ж бисов сын!..

Прищурившись в темноту, Брунгильда с сожалением опустила оружие и негромко сказала:

— Госпожа, нужно быть осторожными. Мы не знаем, сколько было разбойников.

— …И они могут прятаться где угодно? — уточнила принцесса. — Но охоту вполне можно доверить крестьянам. Думаю, теперь они справятся сами. Нам же пора…

Пронзительный крик, донесшийся от порядка домов, ведущего к дальнему выезду из поселения, прервал принцессу. Толпа крестьян всколыхнулась, потекла, и я сам не заметил, как ноги понесли меня вместе со всеми.

Пробежав мимо пышного куста, на котором еще оставались привядшие соцветия роз, я заглянул через плетень во двор. Перед крылечком покосившегося, но чисто выбеленного домика на коленях стояла простоволосая женщина в рубашке и холщовой юбке. Она голосила, протягивая руки туда, где к стене прижался, дико оглядываясь по сторонам, тощий разбойник в засаленном вышитом жилете и шароварах. Левой рукой он прижимал к себе брыкающуюся и плачущую Ромику, загораживаясь ей от пары коренастых мужиков, которые подбирались к нему с двух сторон, угрожающе наставив ржавые трезубые вилы.

— Не подходи!.. — вопил разбойник, обливаясь потом и вращая безумными глазами, — Зарежу!.. Ей-богу зарежу!!!

В свете недалекого пожара под подбородком девочки блеснуло отточенное лезвие ножа. Но как разбойник ни надрывался, всклокоченные крестьяне, ни слова не говоря, продолжали приближаться.

— Кажется, мстители вошли во вкус, — пробормотал я себе под нос. — Что же, не возьму на себя смелость их останавливать.

— Стой на месте, — вдруг донеслось сзади, и на плечо лег длинный ствол винтовки. Скосив глаза, я увидел, что Брунгильда, используя меня в качестве упора, тщательно выцеливает разбойника. Конечно, она не хотела промахнуться, чтобы не задеть девочку; зная ее меткость, за жизнь разбойника я бы не дал и ломаного гроша.

— На сегодня довольно крови, — вдруг решительно произнесла Грегорика, шагнув вперед. Брунгильда с незнакомым волнением в голосе попыталась ее остановить.

— Стойте, госпожа, не подходите к нему!

Но было уже поздно. Гордо выпрямившись, принцесса направилась прямиком к ошалевшему от страха бандиту. Жестом остановив крестьян, она успокаивающе улыбнулась испуганной Ромике и звучно произнесла:

— Отпустите девочку. Я гарантирую вам жизнь, если вы сдадитесь.

— Так я и поверил!.. — срывающимся голосом огрызнулся бандит. — Кто ты, вообще, такая, сука?!.. Назад!!! Еще шаг, и конец вашей соплячке!

Брунгильда скрипнула зубами в ответ на адресованное принцессе оскорбление и снова вскинула винтовку. Осторожно коснувшись ее плеча, я прошептал:

— Может быть, не стоит? Ее высочество говорит так уверенно…

— Знаю, — сквозь зубы ответила телохранительница. — Но если мерзавец только попробует… прибью его голову над камином.

Над камином?.. Где? Причем тут камин?..

Перед глазами встал наш собственный камин… и страшно пыльная лосиная голова над ним, примелькавшаяся настолько, что на нее никто не обращал внимания — хотя прадедушка, должно быть, гордился своим охотничьим трофеем. Уж не аналогичные ли трофеи, украшающие стены резиденции Тюдоров, имела в виду Брунгильда? Бррр, жуткие же у нее ассоциации…

Тряхнув головой, я отбросил посторонние мысли и двинулся за принцессой, остановившись за ее плечом и вытянув из кармана длинный гаечный ключ. Если разбойнику придет в голову напасть, Брунгильда мгновенно расправится с ним, и мне вряд ли выпадет честь защищать ее высочество. Но, мало ли что…

Вооруженные вилами и дрекольем крестьяне, столпившиеся вокруг плотным кольцом, остановились, подчиняясь повелительному жесту принцессы. Разбойник, тяжело дыша, оглядывался, как загнанный в угол волк, но бежать было некуда.

Принцесса же, которую грубый ответ явно не смутил, отчеканила:

— С вами говорит наследная принцесса императорского дома Либерии Грегорика Тюдор, внучка императора Траяна. И я — ваша единственная надежда, потому что жители деревни желают поквитаться за учиненные зверства.

— Никого я не убивал! — голос разбойника дал петуха. — И они сами виноваты, нечего было упираться…

— Оправдываться будете потом — я прослежу, чтобы это приняли во внимание и сохранили вам жизнь. А сейчас бросьте нож и отпустите девочку.

Уверенность, с которой были сказаны эти слова, убедила разбойника даже больше, чем черный зрачок винтовочного дула, наведенный ему в лоб из-за плеча принцессы. Шмыгнув носом, он выронил нож и безвольно упал на колени. Освобожденная Ромика через пару мгновений оказалась в объятиях плачущей матери.

Грегорика обернулась к подбежавшим с боков и схватившим разбойника за руки крестьянам, и повелительно взмахнула рукой:

— Заприте пока где-нибудь.

Мужики немного помялись, донесся не очень уверенный голос:

— Так, может лучше повесить сразу, ваше… э-э-э…сиятьство?

— Нет, мне нужно его допросить.

— Ну-у-у… как прикажете, господарыня.

Мы вернулись на площадь, где возбужденные крестьяне как раз начали отходить от вызванного ночным нападением страха. Послышались первые радостные возгласы, кто-то свистнул в два пальца; на лицах начали появляться улыбки. Оставшуюся у танка Весну окружили растрепанные, простоволосые женщины, принявшись обнимать ее и целовать — госпожа Госпич лишь краснела и без конца поправляла очки.

Навстречу быстро ступающей Грегорике повернулись десятки лиц, послышались приветственные возгласы. Растрепанная молодая девушка бросилась перед ней на колени, порывисто схватив руку принцессы и прижав к губам.

— Спаси вас господь, милостивица наша!..

— Не то разорили б, окаянцы, душу бы вынули! — поддержали ее другие крестьянки.

— Нашим-то мужикам одним несовладать, супротив пушек да трахтура-то!

— Ить не думали мы, не гадали, что вдруг такая напасть, с по-за той весны нияких варнаков здесь было не видать, не слыхать, а вот поди ж ты — наскочили, как с под земли, ироды… — вытирая глаза уголком платка, проговорила морщинистая старушка.

— То есть, бандиты все же нападали и раньше? — уточнила Грегорика, по обыкновению, вычленяя самое главное. — Как же вы справлялись с ними? Эта банда напоминала скорее, небольшую армию. Обычные разбойники ведь не устраивают танковые атаки!

— Да то ж пришлые, господарыня! Страшные, свят-свят, свят! Сей год, недавно в наши края забрели, на старой мельнице угнездились, где паровозы. Прочих-то разных-всяких барон-то наш прогонял исправно, а этих — забоялсси, разговоры начал разговаривать, чтоб, значит, миром дело решить. А они — вона как!..

Вернувшись к танку, я заметил, что мужики возле корчмы уже передавали из рук в руки кувшины с чем-то пенным — и явно хорошо утоляющим жажду. Проводив взглядом один из них, я сглотнул, и только сейчас понял, как запеклись губы. Кажется, даже потрескались от жара.

Ноги сами понесли меня к цели. Слов не потребовалось — в протянутой руке мигом оказалась увесистая глиняная посудина, и крепкая кисловатая брага смочила пересохшее горло. Божественно!.. Самое лучшее марочное вино ни за что никогда не сравнилось бы с ней!

Сделав пару разминочных глотков, я должным образом отрешился от мира и вознамерился перейти к попыткам, идущим в зачет, когда позади часто простучали чьи-то торопливые шаги, и мне в бок врезалось что-то небольшое, но очень быстрое.

Поперхнувшись и закашлявшись пенными пузырями, я чудом спас кувшин — подняв его повыше. Но брага все же оросила щедрым дождем и меня, и утоптанную землю под ногами, и Алису — с разбегу врезавшуюся в меня и с плачем повисшую на шее.

— Золтик, ты живой!!!

— Пхе!.. Кху-кху-ху…

— …Я думала, тебя убили, дурака!.. Уехали в темень, а потом эти жуткие залпы, зарево на все небо!..

— Кхо-хо-хо…

— …Я бегу, а там всюду мертвецы, дома горят — ужас!!! И в ручей плюхнулась, извозилась вся!

— …Да так тебе и надо! Пусти, глупая, задушишь же!..

— Не пущу!..

— Погоди… но как ты сюда попала?!

Наконец-то прокашлявшись, я попытался оторвать мокрую и грязную Алиску, но она вцепилась еще крепче и даже обхватила меня ногами — ну просто клещ какой-то! Зажмурившись и брызгая слезами, она отчаянно рыдала:

— Прости, прости, прости!!!.. Я не хотела тебя бросать, но только вот испугалась очень! Я так перетрусила!..

— Так ты за нами, что ли, бежала? По лесу, впотьмах?..

Представив себе Алису, пробирающуюся в тех дебрях, по которым и мы с трудом прокладывали себе дорогу к деревне, я передернул плечами: это было совершенно не в стиле моей вредной подруги детства. И тем большее восхищение ей я почувствовал. Помчаться вот так, в ночь, неизвестно куда, только из-за того, что испугалась за меня — честно говоря, я не думал, что она на такое способна.

— Сама не знаю, как добралась! Прости меня, Золтик!..

— Да ладно, ладно, прощаю! Было бы, вообще-то, за что.

— Как это — не за что?! ╛- возмущенно всхлипнула Алиса. — Я же… я же вела себя как… как… стерва! Проклятая эгоистка!.. Боялась только за себя, а когда вы отправились спасать людей, еще пыталась вас отговорить!

Мне осталось только пожать плечами.

— Что делать, иного я от тебя и не ждал.

Алиса возмущенно стукнула меня кулачком по макушке

— За стерву меня держишь?!..

— Нет, просто знаю, что уровень сочувствия к ближнему у тебя пониженный, привык жить с этим.

В ответ на это не слишком-то лицеприятное заявление подруга лишь шмыгнула носом. Сейчас для нее было достаточно, что ее простили.

Впрочем, не все так считали. Из-за спины раздался укоризненный голос Грегорики:

— Как можно быть таким непринципиальным? Вы же портите ее, Золтан. Нельзя потакать подобным недостаткам!

— Легко вам говорить, ваше высочество. Я знаю, что весь мир переделать к лучшему мне не под силу. Поэтому стараюсь не разбрасываться, а сосредоточиться там, где действительно могу хоть что-то сделать.

— Даже если вы способны на большее, вы не узнаете, если не станете пытаться, — холодно заметила принцесса. Однако когда она обратилась к Алисе, ее голос зазвучал мягче. — Хотя я должна признать, что мое мнение о госпоже Саффолк изменилось к лучшему. Похвально, что в вас проснулась совесть, Алиса. Извлеките урок на будущее.

Как правило, на подобные нотации Алиса отвечала весьма едко, но в этот раз лишь кивнула, еще раз шмыгнув носом и звучно высморкавшись в мой многострадальный сюртук. Улучив момент, я все же поставил ее на землю.

— Надеюсь, на хуторе бабушки Вадомы все хорошо? — уточнила Грегорика. — Как себя чувствует София? И как вы нашли дорогу, кстати?

— По следам от гусениц бежала, найти было нетрудно… хотя и страшно. Никогда раньше не была в лесу ночью. Там эти самые, ну, филины — они ухают!.. И еще в кустах кто-то шуршит. Думала, помру от страха! — тяжело дыша, поведала Алиса. — А так там все тихо. Ну, мы спрятались в лесу, но дети пищали, так что толку с этих пряток было нисколько, и мы вернулись в дом. Певичка наша кашляла, как обычно. Но тоже со мной зачем-то вылезла на крыльцо, когда вы там начали стрелять и громыхать. А уж потом, когда полыхнуло — словно вулкан!.. — я про все забыла, решила, что вам конец… и помчалась. Сама не знаю, что на меня нашло… — она потерянно опустила лицо.

Мне осталось лишь удивленно покачать головой и сунуть ей под нос кувшин с брагой.

— На-ка, освежись.

Жадно сделав пару глотков, она все же осталась верна себе — аристократически сморщила носик, под которым остались пенные разводы:

— Тьфу, что за кислятина!..

— Усы вытри лучше, — заметил я, и, устало опустив плечи, уселся на ступеньку. Крестьяне вокруг не теряли времени даром: в конце улицы тушили горящий дом, детишки носились во все стороны, гоня кудахчущих кур и устраивая загонную охоту на разбежавшихся поросят и коз.

Погибших жителей деревни — их набралось человек восемь — предварительно оплакав, занесли в церковь. Трупы разбойников, разодранных картечью и застреленных Брунгильдой, приволокли за ноги и бросили в кучу на площади.

Я не успел заметить, когда Брунгильда исчезла из поля зрения, и подпрыгнул от неожиданности, когда несгибаемая телохранительница вдруг выросла рядом, молча бросив к моим ногам пару потертых кожаных сапог. Что это значит?..

Отгадка пришла только тогда, когда мой взгляд упал на второй карабин, висящий на плече Брунгильды — это был трофей. Значит, и сапоги тоже… сняты с мертвеца? Алиса, видимо, придя к этому же умозаключению, издала такой звук, словно ее затошнило. Но я, тупо опустив глаза и уставившись на свою драную туфлю, словно впал в оцепенение, спохватившись лишь пару секунд спустя:

— Б-благодарю. Очень… очень кстати.

Телохранительница, ни единым жестом не показав, что услыхала мои слова, подчеркнуто спокойно встала за спиной принцессы, окруженной кольцом крестьян. Та как раз решительно говорила:

— …Тут нечем гордиться. Очень жаль, что не удалось предотвратить кровопролитие. Если бы вы не отвергли нашу утреннюю просьбу приютить нас, разбойники наверняка не решились бы напасть, увидев в деревне танк. Многие люди остались бы живы, и это было бы гораздо лучше, чем так, как дело обернулось в итоге…

Принцесса явно не испытывала удовольствия, глядя на трупы разбойников, и Брунгильда едва заметно опустила голову, словно пристыженная. Не знаю, может быть, мне лишь показалось… но в коротком взгляде, который она бросила на мертвых врагов, вовсе не чувствовалось кровожадной радости или холодного удовлетворении — скорее огорчение от того, что она расстроила госпожу.

Очкастая отличница, незаметно устроившаяся на ступеньках рядом со мной, тоже вдруг тяжело вздохнула.

— Вас тоже не радует победа, Весна?

Вздрогнув, она смущенно сжала пальцами подол своей форменной юбки.

— Н-н-нет… я рада! Ведь мы остались живы… и помогли людям.

— Тогда откуда такой тяжелый вздох?

— Я… я вдруг подумала, что мы своими руками уничтожили уникальную экосистему, которая складывалась полвека… и наверняка была неповторима… Мотыльки сгорели в пламени, которое мы разожгли… хотя они ни в чем не были виноваты…

— Хмм… это мне сразу не пришло в голову… и вы правы, наверное. Жаль, что так получилось.

Весна вдруг подняла голову и, явно собрав всю свою храбрость, выговорила:

— Но вы ведь… тоже чем-то расстроены, З-золтан Святославич?

Застигнутый врасплох, я ответил честно:

— Пожалуй. Мне вдруг подумалось, что мужчине стыдно сидеть за рычагами, когда воюет девушка… но мысль о том, что вновь придется кого-то убивать… мне тоже претит. А еще вспомнились изжаренные в танке бандиты — кто-то ведь должен похоронить их, верно? На этом континенте и так слишком много непогребенных костей.

— Правильная мысль. Мы так и поступим, — неожиданно вмешалась в разговор подошедшая Грегорика. — Но пока, Золтан, я попрошу вас выполнить другое задание.

— Да, конечно! Приказывайте, ваше высочество, — я торопливо встал, но принцесса мягко придержала меня рукой за плечо.

— Не нужно так говорить. Вы же помните — я пояснила при нашем первом же разговоре. У меня нет права приказывать никому из вас. Но дело нужно делать, поэтому я возьму на себя организацию.

— В общем, именно это я и имел в виду, — смущенно кивнул я. — Вы обладаете лучшими среди нас организаторскими способностями, и именно поэтому я доверяю вам определять общую политику. Пожалуйста, располагайте мной, в-ваше… — я запнулся.

— …Грегорика, — подсказала принцесса.

— Это непросто.

— Но все же попытайтесь, Золтан. В конце концов, я же зову вас по имени! Мне даже немного обидно, что вы не отвечаете взаимностью. Ну же!..

— Хорошо… Г-грегорика.

Принцесса улыбнулась.

— Видите — ничего страшного! Так вот, я хотела вас попросить съездить за Софией. Понимаю, как вы устали, но она там наверняка волнуется, и мне не хотелось бы, чтобы она сделала какую-то очередную глупость. Мы с Брунгильдой останемся здесь, чтобы наладить отношения с крестьянами. Черт!.. — принцесса вдруг выругалась, стукнув сжатым кулаком в другую ладонь. — …Если бы я вчера не проявила слабость и не позволила себя уговорить, а пошла на переговоры сама, все могло обернуться по-другому!

Спорить с этим было бы глупо — особенно глядя, как молниеносно принцесса завоевала у крестьян огромный авторитет. Все окружающие буквально смотрели ей в рот и стремглав кидались выполнять ее указания. Задача, которую мы с Алисой провалили, для Грегорики не составила никакого труда. Вот она, кровь императоров!

Алиса и Весна вызвались съездить вместе со мной на хутор. Я не стал повторять ночной маршрут по лесу, а двинулся более длинной, но более ровной дорогой вдоль железнодорожной ветки, ведущей к малым геодезикам.

Танк плавно покачивался на сгнивших шпалах, перенервничавшая Алиса, кажется, устроилась покемарить на сидении пулеметчика, а вот Весна зачем-то забралась в башню. Оглянувшись, я увидел, что она устроилась возле танковой радиостанции, смонтированной в нише, надела наушники и с отрешенным видом крутит верньеры, переключая диапазоны. Что она искала? Едва ли здесь, как в Либерии, эфир полон развлекательной музыки — зато так проще поймать сигналы, которыми обмениваются спасатели, которые наверняка уже спешат на помощь потерпевшему крушение "Олимпику". Или Весна ловит что-то другое? Кстати, надо бы расспросить ее о таинственном аппарате, который я мельком видел в грузовом трюме: что же все-таки он собой представлял? Загадка, прячущаяся в нашей очкастой отличнице, так и оставалась неразгаданной — она явно продолжала скрывать что-то… возможно, очень важное. Впрочем, имею ли я право допрашивать Весну или шпионить за ней? Возможно и да, ведь от этого может зависеть и моя собственная судьба. Но вот хочу ли я этого?..

Вывернув голову назад, я всмотрелся в фигурку девушки, примостившейся на откидном дырчатом сиденье заряжающего и извернувшейся так, чтобы дотянуться до панели радиостанции. Она совершенно забыла про неловкую позу, задравшуюся на коленках измазанную клетчатую юбку и свалившуюся с ноги самодельную сандалию — ну да, конечно, Весна завязала шнуровку ничуть не аккуратнее, чем заплетала растрепанную косу — она вся была там, в бесконечном, свободном, беспредельном радиоэфире. Ловя доносящиеся из старых, потрескавшихся наушников звуки, совершенно отрешившись от бренного физического мира, забыв про окружающие ужасы и опасности, девушка выглядела неким эфирным созданием: одухотворенным, возвышенным и таинственным. Попытка оторвать ее от дела выглядела бы настоящим кощунством.

Впрочем, дорога уже закончилась, и от притулившихся рядом с малым геодезиком избушек нам навстречу уже бежали бабушка Вадома и ребятишки. София, тяжело опираясь на перильца, всматривалась из-под ладошки против утреннего солнца. Мне показалось, или на ее лице тоже было написано облегчение?

Мы обернулись быстро. Жуткие ночные события уже немного отодвинулись в памяти, укрывшись милосердным флером забвения, и я уже с некоторым удовольствием поведал о них Софии.

— …Взорвали купол метаном у себя над головой?.. — недоверчиво переспросила она. — Нормальным людям такое в голову не придет.

— Кто бы тут выступал от лица "нормальных"!.. — возмутилась Алиса, уже забыв, что сама в сем славном сражении вовсе не участвовала.

— Ну, впрочем, я уже насмотрелась на ваши безумства, — проворчала София. — Вспомнить хоть разбитый дирижабль, хоть прыжки с водопада…

— …Если б не эти безумства, тебя бы давно на этом свете уже не было! — отбрила Алиса.

— Да, это так, — инсургентка, как ни странно, кивнула, и на лице ее почему-то не наблюдалось привычно враждебного выражения. — С вами — точно на санках с горы: покатились, а где остановимся… кто знает?..

Вернувшись в деревню, мы застали Грегорику в корчме. Пахло яичницей и квасом. Разложив на массивном дубовом столе лист бумаги, она деловито чертила карту-схему, уточняя детали у столпившихся вокруг крестьян и совершенно не обращая внимания на плохо затертые темные следы крови на половицах. Заметив нас, она похлопала ладонью по скамейке рядом с собой.

— Садитесь скорее. Вы наверняка проголодались? Принесите им тоже чего-нибудь поесть, будьте добры! — крикнула она в сторону печи, и корчмарь в вязаной поддевке подобострастно закивал, подкинул поленьев в топку и загромыхал по железному поду закопченной сковородой.

— На хуторе все хорошо? Как вы себя чувствуете, София?

— Немного лучше, — ворчливо ответила инсургентка и мотнула головой в сторону площади, где громоздилась куча из десятка тел разбойников. — Я смотрю, не все пережили эту ночь?..

— Увы, здесь развернулось кровопролитие, и нам пришлось сражаться изо всех сил, чтобы положить ему конец. Чуть позже я попрошу Золтана достать кислородный баллон и продолжить терапию, но сейчас всем вам нужно выслушать то, что я узнала.

Устало опустившись на лавку напротив Грегорики, я отхлебнул квасу из глиняной кружки и невольно залюбовался принцессой. Несмотря на тяжелую ночь (да и предыдущую тоже), она была свежа, бодра и сосредоточена. Машинально сдувая в сторонку выбившуюся прядь, она постукала карандашом по карте, и в глазах ее явственно горела искра, свойственная полководцам.

— То, что нам рассказала о происхождении деревни бабушка Вадома, полностью подтвердилось. Здесь обосновались потомки строителей, работавших на севере Гардарики, куда не достало излучение. Как вы сказали, Божидар, она называется?..

— Ве΄лки До΄мы, господарыня, — с готовностью подтвердил давешний рыжий здоровяк, комкая в руках шапку. — Душ шестьсот ужо наплодилось.

— Благодарю. Я узнала много интересного о том, как растет в геодезиках картошка и поросятся свиньи. В общем, деревня относительно процветающая, и главные невзгоды крестьян связаны сейчас с разбойниками и с теми самыми гигантскими членистоногими, с которыми мы с вами уже успели познакомиться. Как нам уже известно, защищать деревню обязался некий Вак Хазас, именующий себя бароном — в обмен на натуральный налог, примерно равный десятине. Если подумать, не так уж обременительно, но при условии, что договор выполняется обеими сторонами. В действительности, к сожалению, ситуация выглядит не так хорошо. Барон манкирует своими обязанностями, оставив крестьян без защиты…

— Да еще как оставил, господарыня!.. — жалобным голосом вставил кто-то из крестьян. — Ленив стал, нахлебник! Подать-то исправно берет, а как сторо΄жу держать — так недосуг ему!

— Но, справедливости ради, так было не всегда? — прищурилась принцесса. — Вы же рассказывали, как несколько лет назад…

— Ага, годков семь уж минуло… и верно, в тот год старшой мой аккурат народился. Так вот — набежали каки-то варнаки, косоглазые, в шапках с хвостами — и давай разор учинять. От тогда-то, барон молодой был ишшо, наскочил на их борзо, разбил да прогнал, повесил с пяток на площади. Вот опосля уважение ему было, десятину-то и уговорили. Дак вишь ты, годы идуть, поизносился Вак-то. Жрет только, да брюхо холит, а как до дела — так нет его. Нового б защитника нам, господарыня, уж мы б со всей душой!..

— От-от, знамо дело, — поддержал рыжий Божидар, который теперь, судя по всему, занял место старосты. — Напастников-то этих, отаман Ейнаугиг вел, одноглазый, значить. Лютый, стервец — барон Вак-то наш его и испужался до усёру. А ведь уж две луны как пришли откель-то, с восходу, кажись. На лесопилке логово свили, верст эдак с двунадесять по чугунке. Да и давай разбой чинить — дальние медовища обнесли да пожгли, выселки разорили дочиста, кого аж и прибили, а девок в полон увели.

— И барон не смог их изгнать? — уточнила, нахмурившись, Грегорика.

— Да ить танк у него маловат, и старый к тому ж, еле ездит. Куда же ему супротив такой огромады? Послал барон нарочных, напугать вроде — так одни головы вернули. Не чета ему головорезы у Ейнаугига под началом ходили, в пекле им гореть!.. — Божидар зло плюнул в окно, выходящее на площадь.

— А ить навроде как и сгорели, — напомнил рябой косматый крестьянин в пропахшем угольным дымом кожухе, видимо, кузнец. — Спеклись, говорят, в самобольшем купольце. За что вам, господарыня, низкий от нас поклон и благодарствие! Отаман-то, кажись, аккурат на танке поезживал, авось там и изжарился, душегуб.

— Однакож сам-пять варнаков сбегли же, — напомнил Божидар. — Негоже это дело так оставлять. Пленник-от наш, которого утресь споймали, говорит, что танка-то другого у их нету больше, но кто ж знает душегубцев? Как бы не пришли мстить потом. От если бы вы, господарыня, подмогу нам учинили, наказать бы их чтоб!..

— Да, с разбойниками стоило бы довести дело до конца, восстановить справедливость и воздать им по заслугам, — согласилась Грегорика, постукивая карандашом. — Правда, мы не планируем задерживаться на месте надолго. Но я могу рассмотреть и такой вариант. У нас есть важные дела в столице, и нам тоже может потребоваться некоторая помощь: продовольствие, возможно, проводники. Уверена, мы окажемся полезными друг другу, — со значением улыбнулась она.

— Добре дело, господарыня! — переглянувшись, крестьяне тоже радостно заухмылялись. Божидар помял шапку и добавил:

— А помимо душегубов…

— Да-да, я помню, — подняла палец Грегорика. — Вторая проблема заключается в наступлении чудовищ.

— В саму точку зрите, милостивица! Года эдак два как, завелись на всходе в лесах диковинные клопы, навроде огроменных мокриц, с собаку аль поболе. И селяне стали пропадать, видать жрут людей, бес им в ребро! А по весне вот начали и недалече встречаться; охотники, кто ноги унес, сказывают — логовище свили. Верст пятнадцать отсель, на старой мельнице. И клопы те, страсть сказать, с быка — не меньше. Вот крест, ей-ей, не вру!..

— Никто и не подозревает вас во лжи, староста, — успокоила Грегорика. — Мы видели такого собственными глазами. Нам довелось столкнуться с подобными чудовищами примерно в тридцати милях к западу отсюда, в районе водохранилища и плотины. Они действительно очень опасны. Есть подозрение, что если их не истребить, они будут устраивать все новые гнезда и способны захватить большие территории. Сражаться с ними можно только на танках, обычное оружие тут не поможет.

— Страсть господня!.. Что ж нам делать-то, господарыня?.. Погибать только остается?! — схватился за голову Божидар.

— Не пугайтесь, мы примем меры, — остановила его Грегорика. — Не могу гарантировать, что сумеем уничтожить все гнезда, но этим — на мельнице, вы сказали? — мы займемся. Наши собственные дальнейшие планы настоятельно требуют разобраться, что это за существа, откуда они появились, и как с ними справиться.

Слова принцессы о том, что нас ждет сначала атака на логово разбойников, а затем и на гнездо панцирных клопов, едва не заставили меня подавиться куском яичницы, которую поставил перед нами угодливый корчмарь. Алиса вытаращила глаза, Весна и София заметно побледнели, и лишь Брунгильда продолжала невозмутимо чистить за соседним столом свой карабин.

Впрочем, по здравом размышлении, я понял, что этот план вполне логичен и отлично вписывается в общую стратегию принцессы, которая намеревалась провести разведку загадочного эпицентра планетарной катастрофы, разразившейся полвека назад. В самом деле — для чужаков вроде нас, затерянных на просторах мертвого континента, наладить контакты с местными жителями и заручиться их поддержкой выглядело очень и очень разумным ходом. И если панцирные клопы действительно, согласно гипотезе Весны, являются биологическим оружием, то чем раньше мы выясним, что именно они собой представляют, тем лучше. У меня уже давно возникло предчувствие, что встреча с ними была не последней, а уж по мере того, как мы будем приближаться к средоточию всех тайн, спрятанных в Оппау, такая вероятность стократ увеличится.

В общем, выходило, что принцесса продумала все заранее и приняла решение помочь крестьянам не из одного только альтруизма. Нельзя было обвинить ее в том, что она подвергает не только свою, но и наши жизни опасности из прихоти. Впрочем, честно говоря, никакого желания выдвигать обвинения у меня и не возникло — напротив, ее целеустремленность и благородство вызывали во мне восхищение и жадное желание следовать за ней куда угодно.

Не успели крестьяне, неожиданно получившие все, на что только могли надеяться, рассыпаться в благодарностях, как Брунгильда вдруг резко подняла голову, прислушалась и стремительно бросилась к двери. К своей чести могу сказать, что отстал от нее буквально на пару секунд — звук работающего танкового мотора и лязг гусениц я уже узнавал совершенно безошибочно.

Когда я запрыгнул на водительское место, громоздкая главная башня уже с грозным рокотом поворачивалась, нацеливая ствол пушки в тот конец деревни, откуда приближался новый противник. Грегорика примчалась, почти не отстав от меня, а вот крестьяне, которые находились в поле зрения, словно совершенно не сознавали опасности, продолжая заниматься своими делами.

Бегите, глупцы!.. Сейчас здесь снова разразится ад! Наверняка сбежавшие разбойники вернулись с подкреплением, и нам снова придется сражаться не на жизнь, а на смерть. Бог знает, какие еще адские машины припасены у этих опытных головорезов…

Торопливо напялив шлемофон, я услышал резкую команду Брунгильды:

— Немирович! Приготовься, но пока не заводи!

Логично. Телохранительница — она же главная артиллеристка и командир башни — хотела иметь возможность слышать мотор вражеского танка, что под грохот нашего собственного дизеля было бы совершенно невозможно. Наш Т-28 стоял на площади между корчмой и костелом так, что противники, приближающиеся по улице, входящей в деревню с востока, не могли увидеть его до самого последнего момента. Вместо долгой и безрезультатной перестрелки на дальней дистанции, сейчас у нас имелась возможность решить все одним кинжальным выстрелом. Но если это не удастся, то потребуется немедленно начать резкое маневрирование, чтобы выйти из-под ответного удара. У меня останется очень мало времени на запуск двигателя.

Сжав зубы, чтобы подавить нервный стук, я замер, приложив палец к пусковой кнопке. Первая передача была уже включена, а трофейный сапог с широкой подошвой прочно стоял на тяжелой педали сцепления. Намного лучше бальной лакированной туфли.

Узкая щель не давала, как следует, определить направление, с которого доносился звук двигателя вражеского танка и лязг его гусениц. К тому же мешали дома. Мне показалось, что его обороты ненадолго упали до холостого хода. Остановились и выбирают дорогу?.. Но вот двигатель снова взревел, и снова завизжали шарниры гусеничных звеньев и направляющих колес. Судя по всему, до врагов осталось всего ярдов сорок-пятьдесят. Крестьянка, которая возились в своем палисаднике перед угловым домом на противоположной стороне улицы, должна была бы уже увидеть их. Точно, она выпрямилась и всмотрелась из-под ладони туда, откуда шел звук. Да почему же она не бежит со всех ног?! Неужели не понимает, что разбойники, которые понесли большие потери, во второй раз будут еще меньше настроены щадить хоть кого-нибудь? Странно, но женщина продолжала спокойно вставлять прутья в поломанный плетень, лишь изредка бросая взгляды на улицу. Может быть, это вовсе и не разбойники? Но кто тогда может разъезжать здесь на каком-то гусеничном транспорте?

Ответ на этот вопрос пришел буквально в следующую секунду. Из-за угла костела на площадь медленно выкатился… а! Это все-таки танк!..

Небольшой по размеру — раза в два короче нашего и настолько же ниже. На почти квадратном, приземистом клепаном корпусе торчали две маленькие бронебашенки: в правой — короткоствольная пушка, в левой — дырчатый пулеметный кожух. А на лобовом листе, держась за распахнутый водительский люк… сидела, весело хохоча, маленькая светловолосая девочка. Ромика?!..

В тот же миг я почувствовал, как массивная башня нашего танка немного довернулась, ловя цель коротким хоботом пушки. Затарахтел механизм вертикального наведения. Еще секунда, и телохранительница безжалостно нажмет на спусковую педаль…

— Брунгильда, погоди!.. — завопил я, прижав ларингофон к горлу, и одновременно в наушниках отдался голос Грегорики:

— Хильда, не стреляй! Там Ромика!..

— Вижу, госпожа, — немедленно отозвалась телохранительница. — Неужели ее снова взяли в заложницы?..

— Но с чего бы ей так веселиться?.. Постойте, я выясню!.. — воскликнул я и откинул люк. Выскочив наружу, я спрыгнул на землю, поднял руку и осторожно двинулся навстречу новому танку. Увидав меня, Ромика радостно замахала. Водитель же танка — молодой парень примерно моего возраста — удивленно вытаращил глаза и дал по тормозам так, что машина резко клюнула носом, и девочка едва не свалилась. Впрочем, она ловко удержалась за стакан антенны и закричала мне, улыбаясь до ушей:

— Дядь Золтан, це ж Герт наш приехал!.. Он мене завсегда катает!..

— Так ты знаешь его, что ли?

— А тож!.. Герт у барона служит, навроде погонщика у ихнего танка!

Парень помедлил, озадаченно переводя глаза с девочки на меня, и потом на наш танк, но вскоре заглушил двигатель и вылез из узкого лючка. Ростом он был повыше меня, но поуже в плечах. Голубые глаза, нос немного картошкой, растрепанные светлые волосы, полосы машинного масла на правой щеке, и свежий кровоподтек на левой.

— Кто такие-то? — удивленно спросил он. — Ромика говорит, какие-то ее друзья то ли перебили, то ли прогнали разбойников… это ты, что ли? Только на пригожую красавицу ни капли не похож!

— …Какую красавицу? — не понял я.

— Так вот она же!.. — крикнула Ромика и пулей промчалась мимо. — Сестрица Грегорика!!!..

Принцесса, на которой повисла девочка, ласково погладила ее по русым кудрям и улыбнулась незнакомцу:

— Судя по всему, вы тоже не из разбойников? Ромика все объяснила правильно: мы — путешественники. Вчера проезжали мимо деревни и остановились на ночлег на хуторе. Когда ночью напали разбойники, мы вступили с ними в бой и победили.

— Св-св-святые комиссары!.. Не соврала, выходит… — ошарашено пробормотал водитель, вытаращив глаза на Грегорику. Черт, я уже и позабыл, какое сногсшибательное действие оказывает ее красота на неподготовленных зрителей. А когда с башни спрыгнула еще и Брунгильда в своем мэйдо-прикиде, абориген, казалось, попросту впал в ступор.

Принцесса вздохнула, подошла поближе и пощелкала пальцами у него над ухом.

— Меня зовут Грегорика Тюдор. А кто вы такой?

— Ге-герт Унгер! Р-рад… это самое… познакомиться! — наконец, моргнул и встрепенулся тот.

— Ромика сказала, что вы служите барону. Речь идет о бароне Ваке Хазасе?

— Ну да, в его дружине состою. Танкомастер я. А вот что до того, кому служу… — вдруг насупился парень, но его перебили:

— Ать, долгодумы, показались-таки, пся крев! — мрачно сплюнул кузнец, наблюдавший эту картину с крыльца корчмы, облокотившись на перила. — …Голубя-то барону отправили ишшо ночью, неспешно ж вы запрягали!

— Где ж вы прятались, покуда нас тут жгли-убивали?! — взвизгнула из-за его спины какая-то женщина в платке-намитке, похоже, из тех, что недавно оплакивали убитого бандитами крестьянина. — Если б не путники мимохожие, конец бы нам! Как наш хлеб жрать, тут как тут, а на драку негоразды! Изменщики!.. Тьфу на вас!

— Трусы, заячьи хвосты!.. — добавил кто-то из мужиков. — Стыдоба!

Молодой дружинник покраснел, опустив глаза под перекрестным огнем обвинений. Потом вдруг шмякнул о землю старым шлемофоном.

— Правда ваша, как есть!.. Голубя ему в момент доставили, сразу же, как в клетку влетел. Да забоялся Вак, как сообразил, что Ейнаугиг большой набег устроил, — Герт шмыгнул носом от стыда, но потом все же развел руками: — Велел тихо сидеть, чтоб нас миновало — да и то сказать, поди, повоюй легким танком против ихнего дредноута! Как сполохи от пожаров пошли, да загромыхало из пушек, так и у всех сердце в пятки ушло. А уж когда под конец полыхнуло, я сам чуть в штаны не наклал… что это было-то, а? Секретное оружие, как в книжке про гиперболоиды? Только, я погляжу, у вас же обычный Т-28, откуда ж тут гиперболоидам взяться?..

— Они загнали нас в большой купол, но мы сумели выпустить из газгольдера метан, и поджечь его. Тяжелый танк разбойников сгорел со всем экипажем, — пояснил я, и добавил, не удержавшись: — Хотя мы и сами чуть не испеклись. Будь возможность, я бы, конечно, предпочел гиперболоид инженера Гарина. Жаль, что это лишь художественный вымысел.

А парень-то, оказывается, не прост — не только разбирается в механике на уровне обычного фермера-тракториста, но и фантастические книги читает.

Мне тоже однажды попался этот старый роман на гардариканском — не в книжном магазине, конечно, а в библиотечке отца, полной странных и редких изданий. Помню, я был весьма впечатлен — и выведенным там фантастическим лучевым оружием, и неожиданной концовкой, когда трудящиеся всего мира подняли восстание, чтобы разорвать порочный круг мировых войн, приносящих пользу только капиталистам. Хотя в Либерии не принято об этом вспоминать, наша страна изрядно нажилась на мировой войне, поставляя в Старый Свет оружие. И, боюсь, останься после Науфрагума еще хотя бы одна держава, сравнимая по мощи с Либерией, второй мировой войны было бы не избежать. Пусть ныне это уже стало и неактуальным, и совсем не вписывалось в либеральную политико-экономическую модель нашего общества, предложенный в книге вариант решения этой проблемы не получалось отмести с порога.

Как бы то ни было, я невольно почувствовал симпатию к этому чумазому пареньку, который удивленно присвистнул в ответ на мои слова.

— …И Одноглазый, получается, поджарился? Вот это славная новость!.. Я-то, вишь-ты, ночью просил-упрашивал барона послать дружину на выручку, а он — ни в какую. Вон… — он потер синяк под глазом, — только и выпросил, что по морде…

— Но, постойте, Герт, — заметила Грегорика, — вы же здесь? Правда, я не вижу остальных дружинников. Возможно, они заходят с тыла?.. И почему в вашем танке больше никого нет?

Вздрогнув под вопросительным взглядом принцессы, дружинник выпалил:

— …Да потому как сбежал я!.. Угнал танк и поехал сюда. Так, понимаешь, осерчал… да и с Одноглазым у меня старые счеты — он же, гад, летом еще разорил выселки, и Снежанку в полон увел! Я ж и тогда в ногах валялся у Вака, просил отпору дать, чтоб освободить пленников — да тот опять труса праздновал! Дескать, нажрется волчара, да и пойдет восвояси! Пошел, ага!.. Чтоб его жареное мясцо собаки грызли!

— Как же ты собирался воевать с тяжелым танком на этой рухляди? — спросил я. Парень обиделся:

— И ничего не рухлядь — обычный Т-26 первых серий, на виккерсовском шасси! Я в него полжизни вложил, между прочим, чтоб ездил!

— Но гочкисовской 37-миллиметровой пушкой тяжелый Т-35 ты не пробьешь вообще нигде! Да еще и в одиночку, к тому же. Кто будет стрелять-то?

— Дык, забоялись все остальные. И сам знаю, что не пробить. Тем более — в гнездах одни чугунные гранаты, толку с них… ну, хоть попугать варнаков хотел, — Герт почесал в затылке. — Думал, отвлеку их, пусть бы гонялись за мной, а не по деревне.

Я хотел напомнить, что 90-сильный моторчик совсем не подходит для гонок с преследованием, но принцесса остановила меня.

— Ваша храбрость и готовность помочь людям заслуживают высокой похвалы. Но, к счастью, основные силы разбойников уже уничтожены. Только что мы с Божидаром, новым старостой, — рыжий верзила гордо выпятил грудь, — решили, что атакуем лагерь разбойников, чтобы окончательно устранить угрозу.

— Правда?! — радостно вскинулся дружинник. — Я ж могу указать дорогу, ходил туда в дозор! Давайте тогда прямо сейчас и вдарим, покуда они не очухались. Отольются кошке мышкины слезки!

— Прекрасно, — Грегорика повернулась к старосте. — Вы согласны?

— Нам бы еще пеших бойцов, чтобы выкурить бандитов из укреплений, — добавил я.

— Да только слово скажите, господарыня! — староста демонстративно поплевал на руки и вытащил из-за кушака топор. — С нашим удовольствием!..

— Вы б только объяснили еще, кто эти ваши гости такие, откуда взялись?.. — спохватился Герт, но его никто уже не слушал.

Не прошло и двух часов, как наш импровизированный отряд из двух танков, на которых десантом сидели два десятка крестьян, вооруженных охотничьими ружьями, остановился на узкой насыпи. Ржавые рельсы вели по добротному каменному мосту через быструю речку, прыгающую по камням, и дальше — в глубокое ущелье, ограниченное с обеих сторон крутыми скальными кряжами, образовавшими нечто вроде огромного портала. Среди замшелых известняковых плит, рассеченных трещинами, струились многочисленные ручейки. Солнечные лучи, даже когда прорывались в этот час черезз разрывы в гонимых западным ветром плотных облаках, совсем не освещали уходящее куда-то вправо и быстро сужающееся ущелье. Темные ели, вцепившиеся корнями в камень, усиливали мрачное настроение. Поодаль хрипло прокаркала ворона.

Танк Герта, который указывал дорогу, остановился как раз перед мостом по требовательному сигналу моего гудка. Наш танк клюнул носом ярдах в двух позади него. Непривычные крестьяне покрепче вцепились в поручни, чтобы не свалиться с брони.

— Чего вы там? — нетерпеливо крикнул наш новый союзник, когда мы с Грегорикой вылезли из танка и поравнялись с ним. — …Недалече уже — с версту!

— Золтан предположил, что разбойники могли устроить ловушку. Например, заминировать мост. Лучше проверить заранее, — объяснила Грегорика, всматриваясь в темное ущелье. — И кстати, вы не знаете, что за всадники маячили позади, когда мы выехали на магистраль от деревни?

— А! То ж соглядатаи — Момчил да Димитар. Следили за мной от самой станции — ну, где у барона замок. Небось, сейчас помчались доложить ему, куда мы поехали.

— Вот как. А у барона есть другие танки?

— Нету. Есть еще трактор с прицепом, да грузовик-трехтонка, только у того последние шины в прошлом году изорвались.

— Понимаю. Золтан, с мостом все в порядке?

— Да, я проверил снизу — никаких сюрпризов нет.

— Прекрасно, — кивнула Грегорика. — Что же, давайте решим, как будем вести штурм. Герт, вы говорили, что логово разбойников на лесопилке? Много их там осталось?

Молодой дружинник немного смешался — как всегда, когда не него падал взгляд принцессы, но затем деловито начертил прутиком на песке план.

— Бандитов было десятка три, или поболее. Уж не знаю точно, сколько сбежали. В глубине ущелья старая каменная лесопилка с тремя цехами и пилами — там еще пруд и несколько водяных колес. Сейчас, правда, уже не крутятся. И пакгаузы вокруг, некоторые завалились.

— Есть какие-то укрепления? — уточнил я. — Нужно, наверное, допросить пленного разбойника.

— Да ну его — еще заведет в ловушку! — махнул рукой дружинник. — А я и сам видал все своим глазом. Ейнаугиг осторожный был, тертый волчара. Перед лесопилкой поперек ущелья они забили рельсы, чтоб не проехал танк, и за ними рогатки против конных. А на путях — баррикада и железный вагон, навроде крепости — им запирают проход, когда нужно. Поперву Вак прикидывал, как бы налететь ночью, но когда я разведал, какая тут оборона, он решил, что это только убиться, и думать запретил.

— А чем они двигали вагон, локомотивом?

— Не, у них своего нет. Последний из тех, что был у барона, лет пять назад сломался. Правда, еще два паровоза есть. Но разбойники-то из Шварцвальда пришли, а там мост обрушен. На этом берегу они только вагоны нашли, и танком за собой таскали. А из одного сделали вроде как крепость — закрыли железными листами и устроили бойницы.

— Оригинально. Получается, они могут отстреливаться из-за заграждения? — почесав в затылке, я предложил: — Но, если у них не осталось пушек, то мы можем просто оставить десантников на безопасном расстоянии, подойти поближе и расстрелять этот блиндированный вагон снарядами.

— Все согласны? Есть дополнения? — Грегорика обвела взглядом меня, Брунгильду, Весну и Герта с Божидаром. — Хорошо. Тогда мы принимаем ваш план, Золтан. Наш танк вооружен более мощной пушкой, мы выйдем вперед.

— Я тоже!.. — воскликнул дружинник. — Дозвольте и мне пострелять! Всегда хотел, да барон не давал снарядов, скопидом.

— Как же ты будешь и рычагами работать, и стрелять? — удивился я. — Возьми себе стрелка. И кстати, "Машиненгевер" во второй башне работает?

— Справлюсь! А неумех мне не надобно! — усмехнулся Герт. — Пулемет-то строчит, как надо, патронов много, задам им жару, душегубам.

Мне страшно захотелось попросить нежданного союзника дать и мне пострелять из легендарного пулемета — но сейчас это выглядело бы совершенно несерьезно. Поэтому пришлось сдержаться, утешая себя мыслью, что, может быть, получится потом. В конце концов, теперь я тоже был вооружен: Брунгильда отдала мне трофейный кавалерийский карабин.

Панорама разбойничьего гнезда несколько напоминала рыцарский замок — неудивительно, что отправившийся на тот свет атаман выбрал это место.

Посередине сузившегося ярдов до ста ущелья в левой части которого прыгала по камням бурная река, высилось сложенное из дикого камня прочное строение, явно насчитывающее несколько веков. Несколько башенок в готическом стиле и крутая кровля, крытые замшелой черепицей, кованые кронштейны для фонарей и густейшие заросли колючей дикой розы, взбирающейся по стенам, придавали лесопилке весьма романтический вид. Казалось, стоит распахнуть массивные деревянные ворота, ведущие в центральный зал лесопилки, и взглядам предстанет увитое цветами ложе Спящей Красавицы. Впрочем, местные обитатели дополнили картину собственным вариантом некрофильской эстетики: на столбах во дворе, кронштейнах и флагштоках башенок белели разнокалиберные черепа. В основном — с рогами, но виднелись и небольшие, подозрительно круглые, наводящие на самые мрачные мысли.

Дорогу к строениям перегораживал ряд врытых в землю с шагом примерно в ярд ржавых рельс — неплохое противотанковое препятствие. С ним не справился бы не только легкий танк, но и наш Т-28. Разбойники не поленились загородить даже неглубокое русло реки. Чуть дальше ощетинились заточенными колами деревянные рогатки, переплетенные проволокой, правда, не колючей, а снятой с телеграфных столбов. Опять же — непроходимое для кавалеристов заграждение, и даже пехоте пришлось бы потратить немало времени и сил, чтобы миновать его. Разбойники явно знали толк в фортификации и не пожалели труда, чтобы оградить свое логово от желающих поквитаться за буйные набеги. Перед этими укреплениями оказались бы бессильны не только обиженные крестьяне, но даже и баронская дружина, особенно, если бы у разбойников оставался еще и тяжелый танк. Строили сами или заставляли трудиться пленников? Крестьяне упоминали про угнанных людей, возможно, именно для этого они и потребовались. Вообще, я невольно проникся уважением к серьезному подходу, который практиковал одноглазый атаман — в конце концов, едва ли хоть какая-то другая банда в истории могла похвастаться выставленным на поле боя тяжелым пятибашенным танком! Где они его раздобыли, интересно? Оставалось лишь надеяться, что поднесенные разбойниками сюрпризы на этом закончатся.

Еще одним свидетельством военного таланта разбойников, безусловно, являлся выполнявший функцию ворот блиндированный вагон, полностью загородивший проход по рельсовому пути. Это была двухосная железнодорожная платформа, на которой возвышался массивный деревянный сруб, обшитый листами котельного железа — настоящий бронепоезд! В обращенной к нам торцевой стенке вагона наблюдалась квадратная амбразура, и проделана она была не зря — стоило мне вывести танк из-под прикрытия последних деревьев ярдах в ста перед фортецией, как в амбразуре забилась огненная бабочка. По лобовому листу и моей водительской бронедверце оглушительно хлестнули пули.

Пулемет! Хорошо, что я предусмотрительно закрыл люк. Нам уже довелось побывать под обстрелом и более серьезного оружия, но все равно от тяжелых ударов и мерзкого визга рикошетов по спине побежали мурашки. Это вам не томик Клаузевица читать в уютном библиотечном зале, на зеленом сукне… Ну же, не трусить!

Я глянул налево, где в пулеметной башенке скорчились, зажмурившись и крепко обнявшись, две девушки. Весна и Алиса, несмотря на уговоры, ни в какую не захотели остаться: "Будь что будет, но только вместе!" решительно заявила моя рыжая подруга. Теперь они наверняка пожалели о своем решении.

Пытаясь вернуть боевой дух, я резко газанул, направив танк точно на огневую точку противника. Впрочем, почти сразу же меня остановила Брунгильда:

— Стоп. Я разнесу вагон из пушки.

— А расстояние не великовато? — уточнил я. — Может быть, поближе?

— Достаточно, — лаконично ответила телохранительница. — Какой снаряд лучше? Бронебойный?

— Пожалуй, нет. Гранату, только нужно поставить ее на фугасной действие, с замедленным подрывом — как я показывал.

— Я поняла, — немедленно ответила Грегорика, выполнявшая роль заряжающего.

Танк замер на месте, качнувшись всем своим тридцатитонным весом. Лязгнул закрывающийся затвор. Телохранительница покрутила колесиками вертикального и горизонтального наведения, тщательно прицелившись, и выстрелила.

Снаряд попал рядом с амбразурой, но эффект разрыва оказался поразительным — продырявленный лист металл отвалился, полетели куски бревен. Пулемет мгновенно захлебнулся.

— Еще раз, — произнесла Брунгильда.

Новая граната вошла глубже и разорвалась уже внутри вагона, полностью выбив уже разбитую переднюю стенку. Приблизившийся Т-26 тоже остановился и выпустил еще пару снарядов внутрь затянутого дымом блиндажа на колесах. Действие 37-миллиметровых снарядов по сравнению с трехдюймовым выглядело ничтожным, но вряд ли там мог уцелеть хоть кто-то.

— Сейчас затолкаю вагон внутрь, — произнес я в ТПУ и осторожно повел машину вперед. Под гусеницами захрустели бревна, лобовая броня уперлась в буфер, и моя нога прижала педаль газа. Вагон качнулся на рессорах, но не поддался сразу — видимо, его подперли сзади. Танк задрожал, но двигатель взревел тоном выше, что-то затрещало, и вагон подался. Задвинув его ярдов на десять так, что в частоколе образовался проход, я выпятился задом обратно, и, согласно договоренности вернулся к зарослям за нашими пехотинцами. Герт, тем временем, осторожно провел свой танк внутрь, миновав несколько вагонов и платформ, стоящих на запасном пути, и остановился ярдах в сорока от фасада лесопилки. Протарахтели несколько пулеметных очередей — я даже не видел, по какой именно цели. Судя по всему, сопротивление противника оказалось подавлено.

Прикрывая броней крестьян, плотной группой бегущих за танком, я тоже приблизился к лесопилке. Деревянные ворота так и просились их протаранить, но сделать этого я не успел.

Из окна второго этажа высунулась палка с привязанной простыней.

— Белый флаг. Они сдаются, — прокомментировала Грегорика. Недоверчивая, как всегда, Брунгильда предостерегла:

— Не высовывайтесь, госпожа, могут выстрелить из окна.

— Но как мы тогда примем их сдачу? А если этого не сделать, кровопролитие будет продолжаться, — воспротивилась принцесса.

— Она права, Г-грегорика, — вмешался я. — Разбойники есть разбойники. Помните, что они творили в деревне? Ни чести, ни совести ждать от них нельзя. Прошу вас, давайте не будем рисковать. Пусть они откроют ворота и первыми выйдут наружу.

— Хорошо, — не слишком довольная, Грегорика все же согласилась. — Но никто не должен стрелять без веской причины. Предупредим и наших союзников.

— Есть! Сейчас развернусь поудобнее.

Я развернул танк левым бортом к зданию, так, что правая пулеметная башенка оказалась прикрыта главной башней. Высунувшись из люка малой башенки, принцесса крикнула скрывающимся за корпусом танка крестьянам:

— Не стрелять! Ждем парламентеров!

Разобрав ее слова, они замахали руками Герту Унгеру, остановившему свой танк правее. Снова довернув машину на месте носом к зданию, я включил стояночный тормоз и подтянул к себе карабин, одновременно гадая, как именно события будут развиваться дальше.

Алиса, которая уже перебралась в отделение управления, пробормотала:

— Я думала, они подольше будут сопротивляться, как в кино. А они взяли и сразу струсили.

— Болячку тебе на язык, киношница.

— Сам помолчи, хам!..

Судя по всему, осажденные разбойники и сами быстро поняли, чего от них ждут. Створка ворот приоткрылась, из-за нее осторожно высунулся еще один белый флаг, а за ним, совершенно неожиданно… наружу шагнула женщина с ребенком на руках.

Высокая и статная, она была в роскошном бархатном платье тревожного багрового оттенка; темные вьющиеся волосы рассыпались по обнаженным плечам. Младенец в белоснежных пеленках, которого она прижимала к груди, создавал впечатление, которым дышат старинные фрески католических соборов. На бледном, без кровинки лице разбойничьей мадонны застыло отрешенно-болезненное выражение. Сделав пару шагов, она опустилась на колени прямо в грязь, низко склонив голову. Прекрасные блестящие волосы упали вперед, скрыв лицо и пачкаясь в мутной луже. Ее свободная рука вдруг появилась из-за свертка с ребенком, и на землю упал никелированный браунинг.

Моя рука сама по себе протянулась и выключила зажигание. Грохот дизеля умолк, и во внезапной тишине остался лишь отдаленный свист ветра в притулившихся на скалах елях и соснах, приглушенный рокот речных порогов и стук моего сердца.

На башне грохнул люк, и сразу же за ним — второй. Принцесса и Брунгильда спрыгнули на землю, остановившись перед парламентершей, и я торопливо последовал за ними, сжимая карабин. Сзади подтянулись угрюмые крестьяне, Герт Унгер тоже выбрался из узкого люка. На его скулах ходили желваки, а в глазах горела ненависть.

— Пощады!.. — глухо произнесла разбойница, не поднимая лица. — Мы сдаемся на вашу милость.

— Кто вы такая? — звучно спросила Грегорика. Сейчас ей не хватало только крылатого шлема и кольчуги. Именно такой я представлял себе предводительницу норманнов, принимающих сдачу изнеженных римских граждан.

— Мое имя — Ивет. Я наложница Ейнаугига, а это — его сын.

Вот это номер! В моих представлениях о том, как следует справедливо карать разбойников за совершенные ими злодеяния, ничто не указывало на то, как должно поступать с их женами и грудными отпрысками.

Грегорика тоже чуть помедлила, переваривая информацию, но затем продолжила:

— Кто еще находится в здании?

— Женщины, дети и пленники — больше никого. Последние трое из его людей убежали через задний двор в ущелье. Мы больше не представляем для вас угрозы. Я понимаю, что вы хотите отомстить, но тех, кто напал на деревню, здесь больше нет.

— Вы хотите сказать, что не имеете к совершенным вашим мужем злодействам никакого отношения? — недобро прищурилась принцесса. — И никто из оставшихся тоже?

— Ейнаугиг не называл меня своей женой, и я родила ему ребенка не по своей воле. Но я ела украденную им пищу и пользовалась тем, что он награбил. Да, наверное, часть вины лежит и на мне, — женщина подняла голову и впервые посмотрела в лицо Грегорике.

В ее глазах я увидел не страх, а давно перегоревшее отчаяние, отрешенность и пустоту — кажется, она уже разучилась желать чего-то сама, предоставив реке жизни нести ее по течению, без руля и без ветрил. Видимо, это не укрылось и от принцессы, потому что она помолчала еще пару секунд и холодно потребовала:

— Проведите нас внутрь.

Наложница молча поднялась с колен и скрылась в щели между створками ворот. Брунгильда быстро шагнула вперед, чтобы опередить принцессу; в ее руке я заметил готовый к стрельбе парабеллум. Ну да, телохранительница никому не верит на слово. И она права — уж в данном-то случае безо всякого сомнения.

Подобрав лежащий в грязи браунинг, я отворил тяжелые створки настежь.

Центральный цех лесопилки освещали столбы света, падающие через забранные мелким стеклом люки. Впечатление, что мы попали в рыцарский замок, здесь только усилилось: столбы, сложенные из известняка, поддерживали огромные, закопченные дубовые балки, с которых свисала награбленная добыча — вязанки лука и чеснока, сушеных фруктов, копченых окороков, туш и сушеной рыбы. Массивная пилорама с угрожающе зазубренными лезвиями, возвышающаяся у дальней стены, оказалась превращена в величественный железный трон, украшенный коллекцией холодного оружия: двуручными мечами, алебардами, глефами, шпагами. И, конечно же, черепами — впрочем, черепа скалились здесь повсюду, и человеческие, и звериные. Помимо некрофилии, атаман разбойников увлекался еще и сатанизмом, если судить по намалеванным на стенах и столбах каббалистическим знакам и огромной пентаграмме в круге, вырубленной на полу, перед огромным очагом, на вертеле которого темнели остатки обжаренной туши — то ли быка, то ли кабана. По сторонам трона высились горы добычи — сундуки, ящики из-под снарядов, из которых торчали какие-то ткани и золотые или серебряные цепочки, горшки, переполненные монетами, серебряные церковные сосуды, бутыли с выдержанным вином, бочки с медом, холодное и огнестрельное оружие, меха, шелка, ковры и прочие ценности и полезные вещи. Непонятно, имелась ли необходимость хранить все это именно в центральном зале — лесопилка казалась весьма просторной и включала немало помещений — или дело было в том, что груды добычи и трофеев просто радовали единственный глаз атамана? В самом деле, любой из голландских мастеров натюрморта отдал бы пару пальцев за возможность зарисовать с натуры эту картину — как ни странно, но без сомнения несущую в себе какое-то дикое очарование.

— Настоящий самец, — неожиданно прокомментировала Алиса, прокравшаяся в зал за моей спиной. — Нахапал от души; считай — жизнь удалась. А вон еще и гарем…

В самом деле, у левой стены, куда указывала подруга, сжались перепуганные женщины с детьми и девушки, не менее полутора десятков душ. Одеты они были попроще, чем старшая наложница, и на лицах их также была написана не радость от освобождения, а паника и откровенный страх. Немудрено — их мужчины, пусть и страшные, взявшие их насильно, но постепенно ставшие привычными; те, кому они готовили и стирали — оказались перебиты. Многим женщинам наверняка некуда было возвращаться — на месте их родных деревень и хуторов дымились одни пепелища; и даже тех, чьи родные остались живы, вряд ли радостно встретят дома с разбойничьим приплодом.

— Рабы заперты в западном пакгаузе, а пленники — здесь, — указала Ивет, достав тяжелую связку ключей.

— В чем же разница? — поинтересовался я, и она без всякого выражения ответила:

— Рабы трудятся, выполняя указания барона, а пленников он предназначал на продажу или…

— Давай сюда, варначья подстилка!.. — рявкнул Герт, выхватив ключи. — … Наслышаны, чем твой душегуб с непокорными пленными забавлялся!

— Да, — наложница мертво склонила голову. — Он использовал вон ту пилораму.

От одного взгляда на стоящую в боковом отсеке ржавую вертикальную станину, в которой были натянуты три тонких темных пильных полотна, и металлическую тележку с крепежными винтами, размер которых позволял зажать как деревянное бревно, так и человеческое тело, меня по коже продрал мороз. Весна и Алиса за спиной синхронно сглотнули, точно подавившись.

— А это кто? — спросила принцесса, переведя взгляд на труп человека в кожаных шароварах и короткой шелковой рубахе, перекрещенной портупеей. Он лежал на холодном каменном полу ничком, вытянув вперед татуированные руки, а из-под головы натекла темная лужа. В бритом затылке зияла кровавая рана.

— Его подручный, Скрипач, — так же безэмоционально пояснила старшая наложница. — Он не хотел сдаваться, намереваясь отстреливаться отсюда. Но это бы кончилось тем, что вы просто снесли бы лесопилку из пушек. Пришлось его застрелить.

Вытащив из-за пояса браунинг, я понюхал ствол — да, свежий запах пороха. Валявшаяся на полу маленькая бутылочная гильза выглядела точно так же, как те патроны, что остались в магазине пистолета.

— Последний из серьезных бойцов? Остальные, наверное, были с атаманом в деревне.

— Это так. Еще двое остались в вагоне, а трусы сбежали в теснину.

Грегорика кивнула и обернулась к Божидару.

— Господин староста, пошлите людей проверить здание и окрестности. Поставьте пару человек в караул со стороны ущелья.

— Сей час, господарыня! — послушно прогудел тот и повел нескольких односельчан к воротам, ведущим на заднюю сторону лесопилки.

Герт тем временем уже успел отомкнуть замок на расположенной в правом цехе клетке, выпустив оттуда с десяток девушек и девочек. Они выглядели совсем не так, как наложницы разбойников — жалкие отрепья, исхудалые лица в кровоподтеках, потухшие взгляды. Некоторые их них не сразу поверили, что снова свободны, а одна так и осталась сидеть и крупно дрожать, забившись в уголок клетки подальше от вошедших мужчин. Наш коллега-танкист порывисто схватил за плечи одну из девушек:

— Снежанка!.. Вот видишь, я же тебя спас!..

Та залилась счастливыми слезами.

— Вот же не чаяла тебя увидеть! Откуда ж ты взялся, Герт?!.. Скажи, взаправду всех душегубов перебили?..

— Перебили, перебили! И я им только что задал, что только щепки летели! Слыхала мою пушку?..

— Слыхала, слыхала… — крестьяночка вытерла слезы и, всхлипывая, завертела головой. — …А Пенко, Пенко ты не видал?.. Он тоже здесь был, только нам и перемолвиться не давали, тати, грозились забить насмерть!.. Живой ли он?!..

С противоположной стороны большого зала донесли громкие голоса — там выпустили запертых рабов из подвала в левом крыле. Обросшие, грязные, пахнущие неволей крестьяне гурьбой вывалили к очагу, звеня кандалами и громко галдя. Кто-то рыдал от радости, кто-то злобно пинал труп застреленного разбойника, кто-то бросился отрывать куски мяса с остывшей на вертеле туши — видимо, разбойники не кормили рабов со вчерашнего дня.

Исхудавший юноша в полуистлевшей рубахе, с железным ошейником на шее спотыкаясь, выбежал на середину зала. В его черных глазах горела безумная надежда.

— …Где ты, Снежанка! Снежанка!!!..

Вырвавшись из рук Герта, девушка опрометью кинулась ему навстречу и повисла на шее.

— Пенко!!! Милый, ты жив!..

— Снежанка, любушка, сердце мое!..

Отвергнутый танкист застонал, закрыл лицо руками и упал на колени, а Алиса, завороженно наблюдавшая эту сцену, проговорила:

— Вот это да!.. Я думала, такое только в синематографе бывает!

— И в дамских романах, — поддакнул я.

— А жизнь-то, оказывается, еще интереснее и романтичнее театра…

— Еще бы, друг Горацио.

— Иронизируй, иронизируй. Но и тут как в жизни — одним вдруг валит счастье, а другие остаются с носом.

Алиса шагнула вперед и сочувственно похлопала Герта по плечу.

— Ну-ну, не переживай!.. В другой раз и тебе повезет.

Тот, всхлипнув, пробурчал:

— …Несчастливец же я!.. Сколько ж ухаживал, пряников перетаскал! Э-эх, ни в жисть ее не забуду… — и вдруг замолчал, переведя глаза на Алису. Его брови начали ползти вверх, а взгляд приобрел странное выражение. Подруга вздрогнула, быстро отдернула руку и на всякий случай ретировалась. Мои же глаза как раз в этот момент упали на круглую решетку в полу, прикрывающую какое-то отверстие. Наступив на нее, я всмотрелся вниз — там оказался выложенный камнем глубокий колодец диаметром около четырех футов. Источник воды? Едва ли — ведь рядом река и сколько угодно чистой горной воды, которую проще всего доставлять по желобам. Поэтому я совсем не удивился, услыхав донесшийся со дна колодца человеческий голос.

Откинуть решетку оказалось нетрудно — ее запирал лишь небольшой замок, который поддался первому же удару найденным в чулане топором. Сбросив в колодец крепкую веревку, на конце которой было привязано ведро, я с натугой вытащил неожиданную добычу — девушку примерно моих лет или чуть старше. Она сильно исхудала, хотя и до того, как оказалась в заключении, скорее всего, выглядела поджарой и жилистой. Пучок темных грязных волос, увязанный на затылке какой-то проволочкой, высокие ботинки с металлическими пряжками, драная холщовая куртка цвета хаки. И совершенно бесстрашный взгляд. Оказавшись наверху, она осмотрелась и задержала взгляд на Герте, который все еще переживал крушение своих романтических надежд.

— Эй, я тебя знаю, — проговорила незнакомка хрипловатым простуженным голосом. — Видела у барона Вака.

В ее гардалингве чувствовался какой-то незнакомый акцент, кажется, северный. Хм. Где-то я такое слышал… похоже говорили рыбаки из Нантакета, потомки эмигрантов из Скандинавии.

Несчастный Герт поднял голову, смерив пленницу мрачным взглядом.

— Погоди, это ж когда ватага Дагфинна Скатт-ягера проходила нашей магистралью? Дай-ка вспомню… месяца полтора как?..

— В точку, — лаконично подтвердила незнакомка.

— Так, выходит, вы тоже к Ейнаугигу попались в лапы? Туда шли или обратно?

— Обратно. Чтоб ему заплесневеть, паршивому псу, — выругалась девушка.

— Хм, — с долей сочувствия хмыкнул Герт. — И много несли?

— Мало. Это нас и сгубило.

— А где же прочие ваши?

— Скатт-ягер слишком долго запирался. К счастью, он раскололся раньше, чем дело дошло до меня.

В самом деле, на лице девушки виднелись следы побоев, губа свежерассечена — но она могла похвастаться хотя бы тем, что осталась живой. Судьба ее спутников, помня о том, как одноглазый атаман пополнял свою коллекцию черепов, вызывала большие опасения. Герт покачал головой, оценивая выверт судьбы.

— Не слышал тогда, как тебя называли.

— Гейрскёгуль. А это кто? — северянка, в которой нетрудно было узнать резкую и самостоятельную родственницу Брунгильды — хотя бы по духу — перевела прозрачные глаза на меня.

— Либерийцы, — махнул рукой танкист. — Как там тебя, Золтан? Расскажи ей сам, коли охота.

— Слишком долгая история. Лучше в другой раз, — ответил я, оглядываясь назад. Пора было возвращаться в центральный зал, где Грегорике, как командиру нашей экспедиции, предстояло решить судьбу тех, кого мы нашли в разбойничьем лагере.

Это была непростая задача. С пленницами и рабами, которых разбойники заставляли трудиться на обустройстве лагеря и прочих тяжелых работах, или назначали на продажу — это значит, что в Гардарике процветает торговля людьми? — проблем не возникало. Жители близлежащих деревень и хуторов, захваченные в плен бандой Ейнаугига, когда та только что пробралась в эти края — несколько месяцев назад — смогут вернуться домой или найти приют у родственников хотя бы в Велких Домах. Но наложницы с детьми и рабы, которые попали к бандитам раньше, возможно, несколько лет назад или далеко отсюда, которым некуда возвращаться?.. Что делать с ними? Можно понять их панику и отчаяние — теперь они остались совершенно одни, лишившись своих, пусть и нелюбимых, мужчин и кормильцев. Одни они, конечно, не выживут — ведь это ущелье разбойники выбрали лишь потому, что его легко оборонять, но жить здесь невозможно, на каменистой почве и в вечной тени даже огород не развести. Оставить их в деревне? Но каково наложницам будет смотреть в глаза вдовам крестьян, убитых этой ночью? Как крестьяне отнесутся к бастардам разбойников, разоривших деревню?

Не говоря уж о том, что есть еще и вопрос о добыче, награбленной бандой Одноглазого. Проще всего отдать ее крестьянам Велких Домов. Но не появятся ли и другие желающие? Например…

Я еще не успел додумать эту мысль, когда со стороны главных ворот донеслись возбужденные голоса. Их легко перекрыл звучный призыв — голос Брунгильды невозможно было не узнать:

— Немирович!!! На место!

Обернувшись к Алисе и Весне, я бросил:

— К танку, живо!.. — и кинулся наружу, краем уха услышав ехидный голосок Алиски:

— …Видала? "К ноге!" — и он мгновенно, теряя тапки, виляя хвостом, летит на зов. Ох уж, эти мужчины!.. Ох уж, эти валькирии!..

— По-моему, Гейрскёгуль — тоже валькирия, — робко заметила Весна.

— Что, правда?!.. Вот невезуха!..

Произошло именно то, чего я опасался. Получив от разведчиков известие о том, что незнакомые путешественники внезапно наголову разгромили банду Ейнаугига, и подзащитная деревня, хоть и пострадала, но пережила нападение и, мало того, отправила отряд для контратаки на логово бандитов, к которой присоединился и его взбунтовавшийся танкомастер, барон Вак Хазас решил, что пришел его час. Штурмовать крепость разбойников самостоятельно он не собирался, но поучаствовать в дележе добычи — совсем другое дело.

Именно к этому свелись претензии барона, появившегося у ворот лесопилки во главе десятка конных дружинников.

Вак Хазас оказался широкоплечим и крепким, но сильно располневшим мужичком лет пятидесяти. Подстриженная сивая бородка не могла скрыть тройной подбородок, а брюхо едва помещалось под начищенной миланской кирасой, украшенной художественной гравировкой. Откинув забрало коллекционного шлема-салада с вытянутым назатыльником, украшенного по гребню короткой щеткой из щетины дикого вепря, он пучил налитые кровью глаза и кричал:

— Кто такие, откуда, по какому праву?! Р-р-разойтись!.. Это моя территория, я здесь блюду порядок! Посторонним вход запрещен!..

Новый староста деревни Божидар смешался под этим натиском — у него даже задрожали колени. Видимо, он воспитывался в должном почтении перед благодетелем деревни. Герт Унгер, напротив, хотя и числился дружинником барона, изрядно в нем разочаровался за время службы, и сейчас стоял напротив него с наглой ухмылкой. Конечно, мнущийся позади него пяток крестьян, которых вовсе не радовала перспектива противостояния с опытными и хорошо вооруженными бойцами, не мог придать необходимой уверенности, но Герт прекрасно знал, на кого здесь можно положиться. Как танкист — пусть даже и самоучка, он совсем недавно имел отличную возможность оценить мастерство в стрельбе из танковой пушки, продемонстрированное Брунгильдой. И ему, и стоящей рядом Грегорике не нужно было оглядываться, чтобы увидеть, что короткому стволу трехдюймовки придан необходимый угол склонения, и картечный заряд готов в любую секунду просвистеть над их головами и превратить оппонентов в решето.

Хотя я, сидя в полной готовности за своими рычагами в будке механика-водителя с увесистым браунингом на коленях, все же имел все основания сомневаться, что до этого дойдет. Как бы ни пыжился барон, всем было очевидно, что применить силу против компании, вооруженной грозным трехбашенным танком, и, мало того, уничтожившей в прямом бою знаменитого душегуба Ейнаугига с его не менее знаменитым сухопутным дредноутом, он ни за что не решится. Оставалось лишь состязаться риторике и выяснять, чья глотка более луженая.

— Порядок вы блюдете плохо, "барон" Вак. Кстати, вы носите титул по праву рождения, или кто-то пожаловал его вам? — прищурившись, спросила Грегорика. Зная ее, я без труда уловил презрительные нотки. Что же, неудивительно — принцесса императорского рода Тюдоров имела все основания для того, чтобы не принимать всерьез самозванца, пыжащегося фальшивым титулом.

— Как это плохо?! Да кто ты такая, чтобы мне пенять, соплячка?..

Черт, вот это было опасно! Я едва не подпрыгнул на сидении, буквально чувствуя, как ступня Брунгильды судорожно напряглась на спусковой педали башенного орудия. Спокойствие, только спокойствие! Глупец просто не понимает, с кем имеет дело!.. Но устраивать из-за этого кровавую баню нельзя.

— Брунгильда… — проговорил я, и ларингофон отчетливо передал дрожь моего горла.

— Знаю, — вдруг донесся сдавленный голос телохранительницы, — … сейчас… нельзя.

— Вот и хорошо. Крепись. К тому же, если ты бабахнешь прямо над головой принцессы, у нее лопнут барабанные перепонки.

Брунгильда не ответила, но чувствовалось, что напряжение спало. Снаружи танка даже подтянулись дополнительные зрители: из-за спины Грегорики робко выглянули Алиса и Весна, к косяку ворот прислонилась освобожденная пленница, сложив мускулистые руки на груди, тесной стайкой сбились наложницы во главе с Ивет. На их лицах читалось ожидание и страх — они чувствовали, что сейчас решается их судьба.

— Просто чтоб ты знал, Вак, — без особенного уважения бросил Герт. — Говоришь ты сейчас с Грегорикой Тюдор, наследной принцессой императорского дома Либерии и правнучкой императора Траяна. Лучше следи за языком.

Апоплексические щеки барона залила мертвенная бледность. Даже я мог без особого труда проследить испуганные мысли, прыгающие под его саладом. Конечно, барон не мог не знать имя того, кто фактически осуществлял административное управление выморочными территориями Гардарики, основав для этого Карантинную комиссию. Даже если он понятия не имел о либерийский политических перипетиях, появление в пустошах Гардарики такой значительной персоны должно было означать что-то важное. Даже абсолютному идиоту становилось понятно, что вести себя в такой ситуации следует осторожно. Барон не был полным дураком, и поэтому попытался выиграть хоть немного времени для раздумий, сменив тему. Переведя поросячьи глазки на бывшего дружинника, он обрушился на него с упреками.

— Вот ты как заговорил, засранец! Кто тебя приютил пять лет назад, кто кормил?.. И теперь ты мне гадишь в благодарность?!..

— Вот у меня твоя благодарность! — Герт ткнул пальцем в свой синяк, а потом выдернул из толпы пленников Снежану. — И вот!.. Где ты был, когда душегубы резали и угоняли людей?!.. Кто меня держал за шиворот, не пускал им на подмогу?! Служить трусу и подлецу я не желаю!

— Вам нужны еще какие-то аргументы, "барон"? — подняла бровь Грегорика. — Если вы не нашли в себе храбрости поставить на место разбойников, не удивляйтесь, когда это сделает кто-то другой.

Вак только крякнул, переваривая удар. Но потом снова попытался зайти с другой стороны.

— Кто б вы там ни были, все равно не имеете права вмешиваться! Эта деревня моя, и это все добро тоже, потому как награблено на моей земле. Рабов пристроим к делу, да и баб Ейнаугига я заберу, пусть отрабатывают его грехи. И особливо жену главаря с его щенком — вдруг потребуются заложники, если припрется еще кто из их чертова семени…

— …Ничего подобного не будет!

Алиса не смогла сдержать возмущенная и храбро выскочила вперед.

Грегорика, которая сама намеревалась вмешаться, смерила ее удивленным взглядом, а вот крестьяне, бывшие пленники и особенно наложницы поддержали Алису одобрительным гулом. Нарисованная бароном перспектива явно не устраивала никого.

Вак раздраженно нахмурился на рыжую нахалку.

— Тебе-то что, пигалица?!

— Я - аккредитованный юрист принцессы, и лучше обращайтесь ко мне с уважением. Поскольку настоящая территория подлежит особому порядку управления Карантинной комиссии, здесь действует либерийское право. Будем отталкиваться от верховенства закона. Покажите-ка договор на защиту деревни, на основе которого выдвигаете свои притязания!

— Ишь ты, востра! — пробурчал барон. — Бумажку никакую не писали, потому как я храбро, оружной рукой всех защищал. Какая такая бумажка?!

— Текст отсутствует? Тогда перечислите устные статьи, — бодро взяла разговор в свои руки Алиса, обернувшись к крестьянам. — Кто теперь за старосту? Вспоминайте, о чем шла речь. Вы же не продали себя и своих детей барону в бессрочное и неограниченное рабство? Нет? Следовательно, договоренность наверняка подразумевала защиту от неблагоприятных факторов внешней среды и противоправный действий третьих лиц в обмен на преференции — десятину, как я слышала. Так?

Погребенный под потоком юридических терминов, барон оказался сбит с толку.

— Ну, так, но…

— Я лично свидетельствую, что приняла ряд жалоб крестьян на недостаточную защиту от гигантских насекомых! Ваши ссылки на обстоятельства, как то — неисправный танк, следует классифицировать как отговорки. Объективно говоря, вы не выполнили обязанность по защите в критической ситуации, грозящей гибелью всех подзащитных. Налицо неисполнение основной статьи договора, несмотря на то, что крестьяне свою сторону сделки, а именно выплату десятины, соблюдали исправно. Поэтому договор можно считать расторгнутым. Крестьяне более не желают, чтобы вы их защищали, в связи с утратой доверия.

— …Так кто же будет их защищать?

Алиса вдруг задумалась.

— Э-э-э…

— Как кто? — зашумели крестьяне. — Они вот и будут!

— Господарыня Грегорика нас под свою руку примет! — зычно провозгласил Божидар. — Она-то слово держит твердо, милостива и строга! Обещала от жуков нас оборонить. Будьте покойны, и мы верно станем служить! — староста отвесил поясной поклон принцессе, и остальные крестьяне и бывшие пленники последовали его примеру.

Грегорика не выглядела особенно удивленной, скорее задумчивой, в отличие от Алисы, которую внезапный поворот так уверенно проведенного ею разговора застал врасплох.

— …В-вообще-то, у нас совершенно другие планы… — неуверенно начала она, но принцесса остановила ее, подняв руку.

— Поначалу я не относилась к этому путешествию серьезно, — медленно начала она. — В конце концов, мной двигало лишь эгоистичное желание — сделать так, чтобы мои предки не выглядели плохо в глазах людей. Но те знаки, что повстречались мне на пути — ваша история, Золтан; замыслы Якова; заговор Сената; наши приключения на дирижабле и после него… все это, мне кажется, потребовалось для того, чтобы я поняла — будущее важнее теней прошлого. Нет, мое желание узнать правду о том, что случилось тогда, пятьдесят лет назад, не ослабло. Но теперь я ясно понимаю, что эта правда нужна мне не сама по себе, абстрактно. Она необходима, чтобы строить свою жизнь дальше, причем так, чтобы оказаться достойной наших предков. Чтобы исправить то, что они не успели, чтобы двигаться дальше. И не одной, конечно…

Грегорика оглянулась на нас: на танк, где сидели мы с Брунгильдой, Весну и Алису. На Герта, Божидара, Ивет и прочих, с кем свела нас судьба.

— Я не могу обещать остаться в вашей деревне — дорога зовет нас дальше. Но я буду помнить о вас.

— Довольно и того, господарыня, — проговорил, сморгнув слезинку, Божидар.

— Итог таков, Вак Хазас, — принцесса обернулась к барону и его дружинникам. — Вы не можете претендовать на то, что не заслужили. Будьте честным, в первую очередь — перед собой. Вспомните, каким вы были семь лет назад, когда действительно защищали крестьян. Тогда, возможно, вы успеете остановиться до того, как пойдете той же дорогой, что и те разбойники, которых нам пришлось уничтожить, словно бешеных волков.

Барон, покраснев от стыда, опустил голову. Бесцельно покрутил нагайку на руке, потом прогудел:

— Ладно, ваша взяла. Но за танк, что ты увел, я потребую выкуп, слышишь, Герт Унгер?..

— По справедливости возмещу, — кивнул Герт и усмехнулся. — За вычетом амортизации. Верно, товарищ принцесса?

— Это правильно, — согласилась принцесса, хотя непривычное титулование заставило ее удивленно приподнять брови. — Отдайте барону один из сундуков, думаю, этого будет достаточно.

Три часа спустя наш отряд был практически готов возвращаться в деревню.

Барон уже давно отправился восвояси; не сказать, чтобы совсем разочарованный — сундук с награбленным разбойниками золотом и серебром поднял его настроение.

Мы тоже выдвигались не пустыми, мягко говоря. Переведя хорошо смазанную стрелку, выкатили на основную рельсовую колею вагоны, до того стоявшие в тупике. Первой была платформа, тесно заставленная бочками с соляркой и ящиками со снарядами — разбойники подходили к делу серьезно, и у них имелся вполне приличный запас горюче-смазочных материалов. Следующие два товарных вагона заполнили трофеями из главного зала лесопилки и пожитками наложниц.

Переговорив вполголоса с Ивет, Грегорика объявила, что приняла решение об их дальнейшей судьбе. Мы доставим женщин с детьми на хутор бабушки Вадомы, где рядом с геодезиками и зданием электроподстанции сохранился вполне целый корпус — очевидно, там раньше располагались лаборатории, а во втором крыле находилось что-то вроде гостиницы, как вспомнил Герт, который часто гостил на хуторе. Восстановить его, чтобы сделать жилым, было бы относительно нетрудно. Там женщины могли бы перезимовать даже с большим комфортом, чем в темном ущелье, и за это время решить, что делать дальше. Оставшихся в наследство от Ейнаугига съестных припасов, даже с учетом того, что часть раздали пленникам, которые собирались разойтись по своим деревням, хватило бы и на большее число едоков. С помощью крестьян, возбужденных победой, возвращением родственников и — не в последнюю очередь — добычей, я быстро закрепил на первой платформе длинную цепь, пропустив ее через буксирные коуши на корме танка. Паре крестьян поручили сидеть на тормозных площадках вагонов, чтобы они при торможении не ударили в корму танка.

Герт храбрился, предлагая тоже прицепить вагон к своему танку, но слабосильный мотор и сцепление Т-26 не были, конечно, рассчитаны на такую нагрузку. С завистью поглядывая на наш танк, он обошел его вокруг, присел, рассматривая элементы подвески. Вздохнул печально, глянув в сторону вагона, где освобожденная из плена Снежанка прикорнула в объятиях черноволосого Пенко, и забрался на свое водительское место. Пассажиром на броню к нему, как ни странно, пристроилась та самая освобожденная скандинавская девушка с именем валькирии.

Поднапрягшись, наш Т-28 потащил вагоны на запад. С локомотивом, конечно, сравниться ему бы не удалось, но даже скорости в 10 километров в час хватило, чтобы добраться до деревни Велки Домы засветло.

Магистральная ветка проходила примерно в полукилометре от окраин деревни, поэтому крестьяне и освобожденные пленники попрыгали из вагонов и отправились туда пешком. Принцесса в сопровождении Брунгильды пересела на двинувшийся туда же танк Герта, чтобы оговорить различные вопросы дальнейшего взаимодействия и забрать оставшуюся там Софию. Мне же она поручила пока доставить вагоны с наложницами на хутор. Все шло хорошо, пока не пришла пора переводить вагоны на боковую ветку: железнодорожная стрелка настолько заржавела, что перевести ее вручную никак не получалось даже при помощи лома и кувалды. Алиска и Весна оставили меня возиться с ней, и пошли вперед к домику бабушки Вадомы.

Победив в схватке со стрелкой с помощью пятнадцатитонного танкового домкрата, я дотащил вагоны до жилого корпуса, где женщины могли разместиться. Короткий осмотр показал, что в целом здание осталось в порядке — даже крыша не протекла. Крестьяне позаимствовали часть оконных рам и дверей, но здание было большим, и уцелевших комнат вполне хватало. Наложницы под руководством Ивет, которая как-то умудрялась обеспечить беспрекословное подчинение, даже не повышая голоса, принялись перетаскивать самые важные пожитки. Помогая им, я задумался над тем, почему крестьяне-переселенцы не стали селиться в удобных зданиях городского типа, оснащенных электричеством, паровым отоплением, водопроводом и канализацией, вместо этого выстроив традиционные, но примитивные по сравнению с ними избы? Надо полагать, дело было в том, что их предки занимались на арктических стройках довольно простой и грубой работой, и современные системы жилищных коммуникаций оказались для них слишком сложными. В самом деле, если не наладить котельную, то жить в современном здании зимой не намного лучше, чем в избе — там, по крайней мере, можно топить обычную печь. Хотя в этом, наверняка, сыграл свою роль и дремучий житейский консерватизм, подкрепленный крестьянским недоверием к технике.

Впрочем, в самой деревне крестьяне все же использовали построенные еще в докатастрофические времена коттеджи и несколько прочих сооружений — перестроив их за прошедшие полвека на свой лад.

Рваные облака, временами брызгающие дождем, быстро ползли на восток, провожаемые лучами садящегося солнца. Когда вернулись Весна и Алиса, рассказав Вадоме о новых соседях — кажется, та была не против, ей наскучила одинокая хуторская жизнь — уже начало темнеть, а желудок настойчиво подсказывал, что пришло время ужина.

— Погоди, ты даже не запомнил, сказала ли Грегорика вернуться за ней, или как?.. Ну что ж ты такой глупый?! — возмутилась Алиса. Мне осталось только развести руками.

— Слушай, я вообще-то занят был, работал железнодорожником. Могла бы и сама уточнить.

— Н-ну… очевидно, они ждут нас в деревне… — неожиданно вмешалась Весна. Смутившись под нашими взглядами, она прошептала: — Это… это же логично.

— А ведь и верно, — поддержал ее я. — Забирайтесь. Хорошо бы Грегорика сумела раскрутить принимающую сторону на что-нибудь поесть.

В деревне нас и вправду ждал сюрприз. Сегодня Велки Домы не имели ничего общего с тем обликом, в котором предстали нашим глаза вчера. На площади перед церковью и корчмой было светло, как днем: ее освещали не только высокие костры, разложенные по углам, но и фары боевого света с танка Герта. Поставленные буквой П столы — то есть, доски на козлах — ломились от всевозможной провизии, а народу было — не протолкнуться. Вся деревня, до последнего человека, собралась сегодня здесь.

— Вот это фестиваль!.. — зачарованно протянула Алиса. — Что, какой-то церковный праздник?

— Вроде нет. Думаю, жители празднуют второе рождение.

— В самом деле!.. Если бы не вы, тут осталось бы одно пепелище — как на выселках, где украли предмет воздыханий Герта.

— Не знаю. Ейнаугиг, похоже, намеревался не просто разграбить и сжечь деревню, а подчинить ее, заставив крестьян платить ему дань, а то и того хуже. Уничтожать селение подчистую он, наверное, не стал бы, но вот устроить тут террор, чтобы надежно запугать жителей; чтобы ни у кого мысли не было сопротивляться — вот это уж наверняка.

— Так я же и говорю — крестьянам есть чему радоваться!

— И ты совершенно права.

Наш танк при въезде на площадь встретили радостными криками и рукоплесканиями. Со всех сторон полетели веночки из цветов, листьев и хитро сплетенных колосков — наверное, что-то из местных традиций празднеств плодородия?..

Алиса, наслаждаясь лучами славы, махала руками и посылала воздушные поцелуи, высунувшись по пояс из пулеметной башенки; мне в люк тоже влетел венок, и, поскольку девать его было некуда, пришлось пристроить на голову. Весна, которая снова провела большую часть дороги у радиостанции, даже делая какие-то записи, но на въезде в деревню перебралась поближе к водительскому люку, с любопытством выглядывая наружу, явно испугалась такого энтузиазма, притихла за спиной, как мышка.

Осторожно проведя танк сквозь толпу, я заглушил двигатель и вылез. Возбужденно-радостные и, кажется, уже хмельные парни подхватили нас с девушками под руки и мгновение спустя мы оказались во главе стола, рядом с Грегорикой. Она улыбнулась и похлопала по скамейке рядом с собой.

— Садитесь, Золтан. Официальная часть уже позади, можете спокойно поужинать.

— Вы все взяли на себя, как всегда?

Грегорика пожала плечами.

— Это было нетрудно. Староста сам объявил, что теперь деревня находится под покровительством заморской принцессы. Не уверена, что они понимают, что это значит, и чего именно они хотят. Впрочем, юриста калибра госпожи Саффолк здесь не нашлось, поэтому до письменных верительных грамот дело не дошло. Мне несколько неловко… не знаю, смогу ли оправдать их ожидания.

— Но говорить об этом сейчас все равно еще рано. В любом случае, вам нужно отдохнуть, прежде чем строить дальнейшие планы.

— Да… наверное. Поэтому такой вечер довольно кстати, — Грегорика с интересом подняла с блюда какой-то странный многослойный пирог и откусила. — Ммм… здесь рыба и мясо одновременно?..

— Наверное, таинственные расстегаи. Говорят, сытная вещь.

— А там? Даже не представляю, что это!

— Хммм, — я поднял странный объект и похрумкал. — Свиные уши в уксусе. Должно быть неплохой закуской к пиву… а вот, кстати, и оно!..

Кто-то из-за спины щедро наполнил мою кружку пенистым напитком. Правда, не успел я, как следует, к ней приложиться, как Алиса стукнула меня свиной костью, которую как раз деликатно обгладывала.

— Ты опять за свое?!..

— Да брось! Воевать сегодня больше не придется — когда же и утолить, так сказать, жажду, как не сейчас?.. Гляди, всюду веселье!

В самом деле, пиршество вокруг уже постепенно уже переходило в танцы. На ступеньках окружающей корчму деревянной галереи появилась группа самодеятельных музыкантов: аккордеон, несколько свирелей и бубнов, парочка каких-то незнакомых струнных инструментов и — самая настоящая скрипка, которая оказалась в руках никого иного, как освобожденного из плена избранника Снежанки. Возможно, чистотой тона и техникой исполнители не могли поспорить с профессионалами, которых я имел удовольствие слушать на борту "Олимпика", но души в свои мелодии деревенские жители вкладывали не меньше.

Началось все, как положено, с мужского танца. Под бодро-воинственный ритм десятка два крестьян, принарядившихся в белые рубашки и шитые жилеты, выстроились кольцом и с энтузиазмом затопали и запрыгали по утоптанной земле. Лихой посвист и хлопки в ладони и по голенищам намекали, что мы наблюдаем отражение какого-то ратного дела. Вполне логично — я узнал лица мужчин и парней, участвовавших в сегодняшнем штурме разбойничьего логова. Они были явно довольны собой, а зрители подбадривали их от всей души.

— Ого, Золтик, ты тоже притопываешь! Неужели и тебе хочется потанцевать? — хитро подмигнула Алиса.

— Это вот называется не "потанцевать", а "сплясать". Тут мужская компания. Такой, понимаешь, корпоративный дух, все свои. А я и по именам-то почти никого не знаю — так что лучше пока воздержусь.

— Понятно: мэйл шовинистик пигс в естественной среде обитания, — кивнула Алиса, ехидно ухмыляясь.

— Но в этом есть свое очарование, — внезапно вставила Грегорика, тоже вдруг начав отбивать ритм ладонями. — Кажется, танец называется вербунк. Неплохое исполнение и прекрасный дух! Этот скрипач — настоящий самородок. Интересно, у кого он учился в такой глуши?

— Вербунк?.. Что это такое? — переспросил я.

— Генетический родственник сиртаки, но с мадьярскими корнями.

— Хмм, о сиртаки я слышал, но не скажу, что это сильно проясняет вопрос. Нынче почти не осталось тех, кто его пляшет. Откуда же вы знаете все эти забытые национальные танцы?

— Странно слышать такое от вас, Золтан, — парировала принцесса. — Вы хорошо знаете политическую и военно-техническую историю и историографию, но неужели же думаете, что историческая наука только ими и ограничивается? Многие люди посвятили свою жизнь истории культуры — это не менее важно!

— А, точно, вы ведь вращались в балетных кругах!.. — вспомнил я.

— И прослушала курс лекций по истории танца. Но откуда вы это знаете? — удивилась Грегорика. Потом вдруг лукаво улыбнулась, приложив палец к подбородку и наклонив голову. — Вы ведь не узнали меня при первой встрече в Хрустальном куполе, хотя моя личность достаточно известна в студенческой среде — и я тогда сочла, что мне не потребуется представляться. В тот момент я даже несколько удивилась вашей неосведомленности. А теперь вы вдруг демонстрируете знание деталей моей биографии. Признавайтесь, как это получилось?

— Э-э-э… — я принялся копаться в памяти. — А! Мне рассказала Маркетта. Уже после нашего с вами вальса.

— Кто же такая Маркетта? — почему-то прищурилась принцесса.

— Моя подруга, которую он пытался раскрутить на поцелуй, — внезапно вставила Алиса, с подозрением следившая за нашей беседой. Черт, фирменная подножка, с фирменным коварством!.. Мало того, на этом она не остановилась. Откинувшись назад и заложив руки за голову, Алиса почти пропела, глядя в небеса: — …Правда, в итоге этот дурачок поцеловал не ее, а меня!

— Исключительно по ошибке!.. — возмутился я. — В результате коварного обмана! То есть, я даже и Маркетте не предлагал целоваться, это все ложные обвинения, поклеп!.. И кстати… а!!! Это же ты сама тогда первой завела речь про поцелуи!..

— Ему завязали глаза, а Алису Саффолк держали подруги, чтобы не убежала, — внезапно прокомментировала Брунгильда, которая сидела по другую руку от принцессы и, казалось, не обращала на наш разговор никакого внимания.

Грегорика вдруг звонко рассмеялась. Свободно, легко и жизнерадостно. Постойте, а видел ли я хоть ее раз такой веселой?.. С самого начала нашего знакомства чело принцессы омрачали тяжелые раздумья и предчувствия, и увидеть ее такой… это было ново.

— Нет, Алиса, с закрытыми глазами не считается!.. — воскликнула она, и добавила с улыбкой, но не слишком понятно: — Так что в будущее открыты все пути.

Не успела моя подруга придумать, что ответить, как танцоры в последний раз громогласно притопнули и отправились утолять жажду к столам. Музыканты, чуть передохнув, заиграли новую мелодию, и на этот раз на середину вышли несколько пар мужчин и женщин. Впрочем, даже по первым тактам было понятно, что следующий танец окажется не менее зажигательным. Скрипка в руках Пенко засмеялась и заплясала, зовя за собой так, что я снова машинально принялся притопывать сапогом.

— О, это же чардаш!.. — узнала Грегорика. Вскочив, она неожиданно протянула мне руку: — Пойдемте, Золтан! Я знаю, что приглашать дам — не в вашем стиле, поэтому тоже не стану стесняться!

Отбарабанив вступление, скрипка замедлила и понизила тон, словно заманивая. Принцесса подтолкнула меня в спину, так что я вылетел на пятачок твердо убитой земли, и пошла вокруг церемонным шагом, поводя плечами, игриво взбрасывая назад каблучки и жеманно приподняв пальчиками края обрезанного платья — точно передник. Ловко прокрутившись на носках вокруг оси, она подбадривающе подмигнула:

— Ну же!..

Покосившись на других танцоров-мужин, я попытался повторить их действия: гордо выпятил грудь и задрал подбородок, заложил руки за спину и принялся топать каблуками, поводя то правым, то левым плечом вперед — вылитый петух. Затем пришлось подпрыгнуть, залихватски хлопнув по голенищу. Наградой стала улыбка Грегорики, которая синхронно с другими девушками, кружащими вокруг партнеров, не спеша обошла меня и вдруг, в такт ускорившейся музыке, шагнула навстречу, остановившись боком ко мне, но лицом в противоположную сторону. Ее правая рука скользнула поперек моей груди, крепко схватившись за мой ремень на левом боку, в то время как левая придерживала подол. Покосившись на соседей, я нерешительно повторил ее действия, обняв принцессу за талию правой рукой и чувствуя, как ее плечо вплотную прижимается к моему.

Черт возьми, я не привык к такому тесному контакту — в вальсе нет ничего подобного! Меж тем, скрипка радостно звала за собой, и я оглянуться не успел, как мир вокруг завертелся — Грегорика, смеясь, заставила меня кружиться так быстро, что пришлось с силой удерживаться за ее тонкую талию, чтобы центробежная сила не разбросала нас в стороны. Золотые волосы и аксельбанты на ментике неслись за хозяйкой, едва успевая.

— А теперь в другую!.. — удивительным образом предугадав смену направления вращения прочих танцоров, выкрикнула она, и моя бедная голова поплыла кругом в противоположную сторону. Но и на этом дело не кончилось — вступившая дудка ознаменовала новую смену ритма, и Грегорика ловко развернулась, отскочив и держась за мою руку. Закружилась, не отпуская ее, и в следующую же секунду ее спина вдруг прижалась к моей груди, а нос зарылся в ее густых волосах. Совершенно ошеломленный и сбитый с толку, я понял, что обнимаю принцессу, оказавшуюся в кольце моих рук — так же крепко, как тогда, когда мы с ней прятались под танком от панцирного клопа. Наверное, краска густо залила мое лицо, потому что Грегорика лукаво воскликнула:

— Чего же здесь стесняться, Золтан?!..

— Но я же не умею!..

— У вас прекрасно получается! Главное в танце — чувство партнера, и оно у вас есть!..

Не знаю, что она имела в виду, но движения чардаша и впрямь были не слишком мудреными, музыка словно сама несла меня вперед, не давая ни на секунду остановиться на месте.

Теперь мужчины и женщины положили друг другу на плечи выпрямленные руки и закружились, притопывая каблуками, глядя глаза в глаза и улыбаясь. Это тоже было новое ощущение — мне невольно пришлось сжать пальцы, почувствовав под мундирной тканью тонкие ключицы принцессы. Затем мужчинам выдалась долгожданная передышка — высоко подняв правую руку, они позволили партнершам быстро покрутиться под ней. Стоит отметить, что юбки повели себя самым соблазнительным образом, взлетев повыше и продемонстрировав ноги своих владелиц. Модернизированный под походные условия наряд Грегорики гарантировал при этом намного более ударный эффект, чем у всех прочих девушек. Судя по всему, она была в курсе и — мало того, решила сделать его совершенно разящим, лукаво подмигнув и блестя белыми зубами.

Не знаю, как это выдержало мое сердце, но дальше стало еще хуже — теперь пришлось поднять обе руки, а Грегорика, прижав горячие ладони к моим и смеясь, продемонстрировала, как гибок ее стан — резкие вращения бедрами заставили обрезанные полы взлетать едва ли не выше, чем раньше. И тут — словно всего этого было мало! — меня подстерег новый удар. Принцесса или заранее знала, или угадала следующее движение, и решительно сжав мои пальцы в своих, опустила руки себе на талию.

— Держите крепче! — воскликнула она — …А теперь — вверх!

Отмечая краем глаза, как прочие танцоры лихо подбросили своих партнерш в воздух, я напрягся, стараясь не ударить в грязь лицом… и совершенно напрасно. Грегорика взлетела высоко-высоко, словно невесомое перышко, и вместо того, чтобы опустить ее, повернувшись лицом в противоположную сторону, я невольно совершил полный поворот на 360 градусов до того, как ее сандалии коснулись земли.

— Ну, вы и прыгаете, ваше высочество!..

— Так и должно быть! — весело отозвалась она. — Партнеру полагается только чуть-чуть помочь, я не думала, что вы вложите столько сил! Так, а теперь дальше!..

Мне снова выпал момент для передышки — опустившись вместе с другими мужчинами на одно колено и ритмично хлопая в ладони, я с восхищением следил, как разрумянившаяся принцесса стремительно кружится вокруг своей оси. У меня бы от такого мир моментально поплыл перед глазами, но ей, кажется, все было нипочем.

Стремительная мелодия, наконец, подошла к финалу, но чардаш припас для меня заключительный удар — совершив последний оборот, мужчины зачем-то выдвинули вперед правую ногу, покрепче опершись на землю. Зачем — стало понятно мгновением спустя, когда Грегорика в последний раз взвилась в воздух, и, ловко подогнув колени, запрыгнула на мое бедро, обняв меня за шею левой рукой и торжествующе взмахнув правой. Спохватившись, я придержал ее за талию, хотя она и сама прекрасно держала равновесие.

Музыка утихла, и, опустив принцессу на землю, я утер лоб рукавом и потрясенно покачал головой:

— Если б я знал, что ваш чардаш придуман специально для акробатов, никогда бы не согласился.

— Бросьте, все вышло просто чудесно! — радостно улыбнулась совершенно не запыхавшаяся Грегорика. — Кто бы мог подумать, что здесь встретится такой прекрасный секстет!..

Сердечно поклонившись и послав воздушный поцелуй довольным музыкантам, принцесса позволила мне отвести ее обратно за стол. Странно, Брунгильды, которая только что сидела с другой стороны, на месте не оказалось. А мое намерение усесться было мгновенно пресечено.

— Стоп! Ты мне задолжал танец, и не вздумай отнекиваться! — воскликнула Алиса, поймав меня за рукав. — Пошли!

— Дай же хоть дух перевести!.. — взмолился я, но она была непреклонна.

Музыканты тоже не собирались филонить, и практически сразу же выдали вступительные такты не менее быстрой мелодии. Несколько пар поселян с веселыми возгласами поднялись и выстроились в рядок. Среди них мелькнул и наш невезучий танкист, он все же пригласил станцевать девушку с выселок — упорный, однако.

— Это полька, я умею! — заявила подруга и угрожающе добавила: — …А что умеешь ты, мне совершенно неинтересно: пошел и станцевал!..

— Ну, я же и не отказываюсь… — пробурчал я, поскольку сопротивляться, конечно, было совершенно бессмысленно. — Полька, так полька. Мы, кстати, с тобой что-то в этом духе уже танцевали.

— Что ты врешь?! Когда?.. — возмутилась Алиса. — Не помню такого! И давай-ка, шевели ногами!..

После бурного чардаша полька показалась несложной, тем более, что эти движения и в самом деле всплывали откуда-то… точно давным-давно отложились в памяти тела. Откуда же?

— М-м-м… Наверное, на день рождения твоей подружки, когда нам было лет по семь. "Птичка польку танцевала на лужайке в ранний час. Нос налево, хвост направо…"

— …Слюнявое детство не считается!.. — перебила она, почему-то покраснев. Наверное, вспомнила, что в тот раз внезапно расчувствовалась и чмокнула меня, угодив прямо в губы. Как ни крути — а первый поцелуй.

— Как пожелаешь, — покладисто согласился я. — Но тогда я вел себя хорошо. И сейчас тоже: посмотри, насколько я куртуазен!

— Даже слишком! И откуда что взялось?.. Оказывается, если правильно прижать, ты тоже умеешь быть милым, — хмыкнула Алиса, и задумчиво добавила себе под нос: — Черт, столько времени растратила попусту, когда надо было действовать…

Разъяснения загадочной фразы не последовало, но допрашивать Алису у меня желания не возникло — наверное, накопившаяся усталость брала свое. Легкое головокружение (наверняка спровоцированное танцами в дополнение к недосыпу) и приятная истома, вызванная осознанием того факта, что в ближайшее время не придется снова куда-то бежать и стрелять, настраивали на уступчивый и лиричный лад. Если девицы еще не растеряли свои запасы энергии, лучше позволить им вытворять все, что только в голову взбредет. Когда-то ведь и они наверняка устанут, смилостивятся, отпустят меня и дадут, наконец, поесть, а потом и поспать. А пока… ну, если принцессе и Алисе хочется танцевать — пожалуйста. Чего хочет женщина, того хочет бог.

Полька завершилась, и мы с Алисой вернулись обратно. Она выглядела довольной — ну и славно. Музыканты использовали этот момент, чтобы перевести дух и промочить горло. Но не все — исхудавший в плену скрипач явно не желал так быстро выпускать из рук свою скрипку. Отбросив спутанные черные волосы, он для разнообразия заиграл печальную мелодию. Пара женских голосов почти сразу же подхватила ее, выводя протяжные рулады — судя по всему, это оказалась крестьянская песня-думка на каком-то полузабытом наречии Балкан, откуда давным-давно пришли предки жителей этой деревни, в быту уже преимущественно пользовавшиеся общим гардариканским языком. Слова были совершенно непонятны, и я досадливо цокнул языком.

— Что это за язык? Совсем не узнаю, — удивилась Алиса.

— Не греческий, конечно. Может быть, македонский или румелийский? Интересно, о чем они поют?..

Я не успел договорить, как почувствовал справа движение. Удивленно повернув голову, я увидел Софию Ротарь — она успела немного привести в порядок многострадальное одеяние, главным образом замаскировав прорехи неизвестно откуда взявшейся шалью. Загадочная трансильванка вдруг поднялась на ноги, шагнула вперед… и запела.

Это был тот же самый сильный, чуть хрипловатый голос, который так врезался в память со злополучного бала на борту "Олимпика", но теперь он звучал совершенно по-иному. Куда-то исчезла вся салонная манерность, напускная вампирская драматичность и искусственный надрыв — в голосе Софии осталась только искренняя тоска и боль.

Женщины, начавшие то, что оказалось лишь вступлением к песне, выглядели удивленными, но, сразу же оценив профессионализм и вокальные возможности неожиданно появившейся солистки, послушно и слаженно повели вторую партию, обеспечив трансильванке выгодный фон.

Она же, подняв лицо к темному небосводу, исполнила вступительную партию и двинулась мягким танцующим шагом вдоль столов.

"Великолепная, однако, пластика, — вдруг ожил мой внутренний голос. — Госпожа инсургентка и в прошлый раз выступила весьма впечатляюще, даже если не говорить про неожиданный финал с пистолетом: сильный голос интересного тембра, хорошо умеет двигаться на сцене. Профессионализм, как говорится, не пропьешь".

"Нельзя не согласиться. Что удивительно, в ее репертуаре есть, оказывается, не только эстрадный модерн, но и фольк. Это ведь явно старинная народная песня, и на каком-то из малых гардариканских языков. Любопытно было бы узнать, все же, о чем она".

"Непохоже на то, что маэстрина готова предоставить комментарии или перевод".

"Главное, чтобы она не пыталась вновь втянуть в свой перформанс представителей публики. Хотя браунинг и нож у нее отобрали, она все еще…. что?!.."

Завершив первый куплет, София вдруг властно схватила за руку сидевшую с краешка Весну, и увлекла ее за собой. Отличница вытаращила глаза от неожиданности, но повиновалась — и в следующую же секунду оказалась втянута в медленный плавный танец. Трансильванка уверенно вела партнершу через цепочку медленных па, одновременно продолжая петь. Несмотря на то, что никакой предварительной договоренности между девушками явно не существовало, это выглядело гармонично, навевая именно то печальное настроение, которого и добивалась София. Что это было? Чувство неотвратимой разлуки?.. Уверен, у всех замерших, полностью захваченных неожиданным представлением зрителей сердце сжималось точно так же, как и у меня, пусть я даже и не понимал слов.

Впрочем, расслабился я слишком рано. Украдкой утирая слезу, вызванную нахлынувшими эмоциями, я совершенно пропустил момент, когда девушки оказались совсем рядом, и маленькая, но сильная рука схватила меня за запястье и безаппеляционно потянула вперед.

— Ч-чт… куда?!..

Но было уже поздно. Певица-инсургентка заставила меня шагнуть за ней и поднять руку, плавно прокрутившись под ней. Затем в моей ладони неожиданно оказалась маленькая ручка Весны, а ее удивленные глаза за стеклышками очков — очень-очень близко. София, вынудив нас изобразить нечто вроде медленного полонеза, мягким шагом кружила вокруг, продолжая петь под самозабвенные трели скрипки.

Служить фоном для — безусловно! — талантливой певицы я по здравом размышлении счел вполне респектабельным — если даже не сказать почетным занятием. Оказывается, от нас с Весной не требовалось ничего особенного, кроме как вращаться в медленном танце, неловко поглядывая друг на друга, краснея и отводя встретившиеся взгляды. Пытаясь побороть смущение, я кашлянул и вполголоса завел светскую беседу:

— Э-э-э, простите, Весна, а вы не знаете, на каком языке поет наша повелительница?

— Н-на корватском… — едва слышно ответила отличница.

— И вы понимаете его?

— Д-да, немного…

— Это же замечательно! Мне давно уже хотелось узнать, о чем же идет речь. Не будете так любезны, чтобы пересказать?..

— П-песня называется "Белая роза".

— Красивое название. И о чем она?

— П-про девушку, угнанную жестокими захватчиками в плен… в далекую восточную страну… в гарем всесильного султана. Белая роза у фонтана в серале напомнила ей о родных горах, укрытых снегом, и… и ее слезы смешались с дрожащими на лепестках каплями воды.

— Грустная песня, как я и думал. Но что же дальше?

— Пленница вспоминает своего суженого, который теперь так далеко, и молится, чтобы его утешила ее сестра, чтобы он не остался один и не наложил на себя руки от горя…

Попытка разговорить стеснительную отличницу увенчалась успехом — я даже почувствовал некоторую гордость. Кажется, и Весна перестала дичиться; движения ее стали более легкими и естественными. Тем более что я, как галантный кавалер, никак не реагировал, когда она постоянно наступала мне на ноги. Еще забавнее было то, что сама она этого, по всей видимости, даже не замечала — иначе бы немедленно зарылась в землю от ужаса и стыда. Если так — важно не прерывать светскую беседу и не позволять ей отвлечься.

— Вот как. Довольно романтично. Но мне довелось читать более обнадеживающую историю — о юноше, который отправился за похищенной любимой вместе со своими верными товарищами… ммм… кажется, их называли казаками.

— Казаки?.. Я не очень в них разбираюсь…

— Неважно. Там было много приключений: и смешных, и страшных, но в итоге они пробрались в султанский сераль и украли возлюбленную своего друга. Любящие сердца воссоединились — это звучит более правильно. Жизнеутверждающе. А как вы считаете?

— Д-да…я согласна, — кивнула Весна, и робко призналась: — Но печальные песни мне тоже нравятся. И маэстрина Ротарь… она замечательно поет. Так, словно для нее все это… очень близко.

— Конечно. Она же трансильванка: оставшаяся без родины беженка, гонимая и презираемая.

— Но ведь и наши с вами предки со славянскими корнями — они тоже эмигрировали в Либерию…

— Это было давно, века два назад. Кроме того, здесь наверняка сыграла свою роль и трансильванская душа — кочевая, неусидчивая, не терпящая ограничений…

Я не успел закончить — София допела песню, завершив ее пронзительно-тоскливой руладой, и замерла, опустившись на колени. Черные волосы скрыли опущенное лицо, не давая разобрать его выражение. Обычная аудитория, наверное, наградила бы певицу восторженными и шумными аплодисментами, но крестьяне, как ни странно, повели себя по-другому. Безошибочно почувствовав, что это был вовсе не обычный эстрадный номер, а искренний, куда более глубокий душевный порыв, слушатели молча, как один, встали, и поклонились Софии, прижав руки к груди. Я заметил, как Грегорика украдкой смахнула слезинку с ресницы.

Трансильванка порывисто поднялась на ноги, и, не говоря ни слова, удалилась. Проводив ее взглядом, я обернулся к Весне.

— Как бы то ни было, благодарю вас за танец, Весна. Не стесняйтесь обращаться ко мне, если захочется. Разговор с такой образованной и понимающей собеседницей — и честь, и удовольствие.

— С-спасибо, Золтан Святославич, — почти без запинки ответила она, робко улыбаясь и впервые осмелившись взглянуть мне прямо в глаза. — Я… я так и сделаю. Вы… совсем не такой суровый, как мне показалось сначала…

Застыдившись, отличница отвесила неловкий поклон, повернулась и пустилась наутек — конечно же, споткнувшись при этом, и едва не пропахав носом землю.

— …С-суровый? — удивленно покачав головой, я осмотрелся.

Танцоры явно утомились, да и музыканты, кажется, решили, что пришло время передохнуть и подзаправиться. Даже Пенко устало опустил скрипку, с которой так долго был разлучен, подул на натруженные пальцы и вдруг удивленно обернулся. С ним заговорила незаметно подошедшая Грегорика — за шумом голосов было не слышно, о чем шла речь, но по выражению нетрудно было догадаться, что принцесса восхищается самородком, неожиданно обнаружившимся в глухомани потерянного континента. В самом деле, парень играл великолепно, естественно и раскованно: намного лучше большинства исполнителей, которых мне довелось слышать в либерийских камерных театрах и прочих заведениях средней руки. Интересно, у кого он учился?

Костры почти прогорели, в кронах столетних лип, возвышавшихся по краям площади, зашумел холодный ветер. Натянутый над почетными местами во главе стола холст захлопал, а по тесовой крыше ударили первые капли дождя. Поселяне, прикрывая головы, частью начали расходиться, а частью потянулись под крышу. Окошки корчмы гостеприимно светились, суля тепло и… хммм, наверняка — местное пиво. Алисы и Весны тоже видно не было, скорее всего, им пришли примерно такие же мысли. Подумав, что стоит последовать их примеру, я направился под навес галереи как раз в тот момент, когда Пенко смущенно улыбаясь, протянул свою скрипку Грегорике. Зачем она ей, интересно?

Впрочем, то, как уверенно пальцы ее высочества сжали потертый, но очень изящный гриф, и привычное движение плеча, прижавшего лакированную деку к щеке, все объяснило. Грегорика выпрямила тонкий стан, резким движением отбросила волосы назад и сосредоточилась. Смычок мягко двинулся вверх, и до моих ушей донеслась негромкая, но чистая нота.

На галерее уже никого не осталось, не считая неловко переминающегося скрипача с подругой. Ревниво поглядывая на ушедшую в себя принцессу, Снежанка потянула Пенко за рукав. Скрипач поклонился и что-то негромко сказал. Грегорика кивнула, не опуская скрипку:

— Да, конечно, буквально пару минут. Благодарю за великодушное разрешение!

Девушка утащила Пенко в двери, и во дворе не осталось никого, кроме нас двоих. А, нет — телохранительница, которая куда-то отлучалась, появилась из тени стоящего поодаль танка, поправила кобуру на боку, торопливо взбежала по ступенькам, бросила по сторонам пару быстрых взглядов и прислонилась к столбу. Молча стоять в тени было бы неловко, поэтому я тоже поднялся на галерею, осторожно заметив:

— Удивительно встретить в глухомани столь талантливого скрипача.

— О да! Я не могла поверить своим ушам. Появись Пенко в столице, на него бы устроили настоящую охоту.

— Правда? Неужели можно самостоятельно достичь такого уровня мастерства?

— Нет, конечно! Но он рассказал, что учился у настоятеля расположенного относительно недалеко собора.

— Вот как? Не подумал бы, что здесь сохранилась даже некая религиозная структура… — удивился я. Потом, бросив на Грегорику короткий взгляд, и стараясь не показать любопытства, заметил: — Не знал, что вы и еще и музицируете.

— Немного. До таланта Пенко мне как до Луны. Хватает лишь на то, чтобы по достоинству оценить его игру и… великолепный инструмент. Прекрасная скрипка из Кремоны, работы Бергонци, очень старая… — Грегорика извлекла еще одну длинную дрожащую ноту, и на ее лицо набежала печальная тень. — …Да, конечно же. Наследие погибшей Гардарики…

Очевидно, она имела в виду, что инструмент такого класса едва ли попал бы в руки обычному крестьянскому пареньку, если бы не катастрофа, смешавшая все карты и оставившая скрипку на произвол судьбы.

Задумавшись, принцесса снова повела смычком, и в шум барабанящих по крыше капель вплелась тихая нежная прелюдия… Брунгильда вдруг подняла голову и выпрямилась, а принцесса, остановившись, едва слышно проговорила, устремив взгляд на последние отблески заката, тонущие в косматых тучах.

— Этот дождь… да, он почему-то заставил вспомнить тот день, — Грегорика оглянулась на Брунгильду со странным выражением на лице. Возможно… это была жалость? Или сочувствие? Потом принцесса вдруг наклонилась ко мне, понизив голос.

— Наверное, вам покажутся странными такие перепады настроения, но… Золтан, вы не откажетесь выполнить мою просьбу? Будьте так добры, пригласите Хильду на танец. Эта мелодия у нас с ней связана с очень глубокими переживаниями… и та боль, она так и не прошла… осталось много недосказанного. У меня почему-то возникло чувство… да, кажется, время пришло. Сыграть сейчас могу только я, поэтому — прошу вас!..

Пригласить грозную телохранительницу на танец?.. Ничего себе! Конечно, в последнее время она стала относиться ко мне несколько мягче — вспомнить хоть бесценный подарок в виде сапог — но затевать с ней извечную игру мужчины и женщины, для которой и придумали танцы, казалось попросту невозможным. Впрочем…

Брунгильда оперлась спиной на резной столб, сложив руки на пояснице. Телохранительница профессионально делала вид, что ее здесь нет, но на ее лице было вовсе не привычное холодно-настороженное выражение. Соболиные брови чуть приподняты, глаза, выражающие легкое смятение, расширены — казалось, она неуверенно вслушивается в себя, пытаясь найти причину непонятной тревоги.

— Прошло уже восемь лет… — тем временем продолжала свой рассказ Грегорика. — Тогда все еще было хорошо, и Хильда все время проводила со мной. Единственная ровесница среди слуг… мы быстро стали тайными подружками. Я учила ее танцевать, слушала ее рассказы. В тот день, когда все рухнуло… моя мама… и ее отец… я была не в себе, убежала от всех, куда глаза глядят… помню, мы вдруг оказались в заброшенной оранжерее. Там стоял патефон и пластинки, а среди них — медленный вальс Штрауса. Мы почему-то танцевали с ней под шум дождя и плакали… и я постепенно пришла в себя. Поняла, что надо жить дальше. Вряд ли, конечно, мне удалось облегчить тяжесть на сердце Хильды, но с того дня она стала для меня намного ближе… и тем больнее было, когда нам пришлось расстаться…

Голос принцессы сделался едва слышным, она моргнула, словно отгоняя слезы.

— К-конечно, ваше… Грегорика. Я сделаю все, что пожелаете!

— Я знала, что вы не откажете, Золтан. Вы очень добрый человек…

Не поднимая глаз — наверное, стесняясь мокрых ресниц — Грегорика подняла скрипку, пристроив ее на тонкой ключице. Уверенное движение смычка — и над опустевшей площадью поплыли плавные переливы вальса.

Собрав всю свою храбрость, я шагнул к замершей Брунгильде, точно превратившейся в кариатиду.

— Позвольте… позвольте пригласить вас на вальс!..

Брунгильда вздрогнула от неожиданности — странно, неужели она не контролировала обстановку, как всегда? — и подняла на меня удивленные глаза.

— …З-зачем? — с легкой запинкой уточнила она. — И почему вдруг на "вы"?

В самом деле, мы ведь уже перешли на "ты" — я и позабыл от волнения. Но ответить на вопрос оказалось нелегко. Имею ли я право выдать намерения Грегорики?.. Впрочем, секунду спустя, устремив на принцессу широко раскрытые глаза, телохранительница догадалась сама.

— Да… я поняла.

— И?..

Как ни странно, она опустила свою ладонь на мою слишком напряженную руку.

Брунгильда молча позволила мне шагнуть ближе и положить левую руку на свою талию. Постойте… что это было? Трепет моих собственных пальцев… или вздрогнула она?.. Реакция на чужое прикосновение?..

Первое движение далось нелегко — я уже испугаться, что она так и не тронется с места, не подчинится ритму вальса и моим рукам. Однако телохранительница послушно выполнила первый поворот, опустив глаза и не встречаясь со мной взглядом. Дистанция между нами, впрочем, осталась гораздо большей, чем было с другими девушками. Холодная аура телохранительницы словно заморозила мышцы моих рук, не позволяя им сократиться, притянув ее ближе допустимой границы.

Впрочем, скрипка в руках Грегорики вела нас мягко и нежно, словно накладывая целительный бальзам на раны, и мое тело подчинялось мелодии с удовольствием, не нарушая рисунок танца попытками оттоптать ногу партнерше. Немного успокоившись, я осмелился взглянуть в глаза Брунгильды — как никогда близкие.

Странно, несмотря на то, что она кружилась вместе со мной ровно и точно, взгляд ее выглядел отстраненным и затуманенным, точно в трансе. Казалось, Брунгильда смотрела глубоко внутрь себя или, может быть… далеко в прошлое? Что она видела там? Ту счастливую детскую дружбу, о которой рассказывала Грегорика? Потом что-то случилось; принцесса наверняка имела в виду трагическую кончину своей матери, принцессы Офелии… и еще упомянула отца Брунгильды так, словно он погиб одновременно с ней. Кем он был? Тоже служил дому Тюдоров? Кажется, подруги Алисы упоминали автокатастрофу… Что же тогда произошло? Была ли между смертью родителей Грегорики и Брунгильды какая-то связь? И почему девочкам пришлось расстаться?.. Выглядело бы естественным, если бы им позволили поддерживать друг друга в навалившемся горе.

Стремительно текущие мысли заставили меня довольно нескромно уставиться прямо в лицо телохранительницы, словно в поисках разгадки. Но ее совершенные черты отражали лишь смятение. Не знаю, чего хотела добиться принцесса, заставляя Брунгильду заново пережить, наверное, самый тяжелый момент из отдаленного прошлого, но одно у нее, безусловно, получилось — ледяной панцирь, которым прекрасная, но суровая телохранительница отгораживалась от мира, дал трещину. Я увидел, как затрепетали ее ресницы, а губы произнесли едва слышно:

— …Госпожа непозволительно добра.

— Непозволительно?..

— Она пытается исцелить старые раны, а я… я недостойна целовать пыль у ее ног, — Брунгильда шептала все быстрее, глядя под ноги остановившимся взором. На скулах ее загорелся нездоровый румянец. — …Не знаю, как я смею смотреть ей в глаза после того, что совершил мой отец. Как она находит в себе силы смотреть на меня, улыбаться мне, жалеть меня!..

— О чем ты говоришь? При чем тут твой отец?

— Он был за рулем в тот злополучный день. Не удержал машину на скользком повороте… получается, он убил принцессу Офелию собственными руками. А что бы ты чувствовал, Немирович, глядя на дочь той, кого погубил твой отец?!.. — с болезненной страстью, которой я никогда еще не слышал в ее голосе, выдохнула телохранительница. Казалось, ненависть к себе сжигала ее, точно жестокий яд. — …Чтобы ты сказал, чувствуя, как ее доброта… убивает тебя…

Голос Брунгильды внезапно сел. Движения замедлились, она запнулась, и мне даже пришлось поддержать ее, чтобы девушка не упала.

Вот в чем дело. Вина отца… и Грегорика, которая с присущим ей великодушием не собиралась ни в чем обвинять его дочь. Видимо, она заметила, что на сердце верной телохранительницы лежит какая-то тяжесть, но наверняка меньше всего хотела вонзить отравленную стрелу! Не знаю, как, но я почувствовал, что понимаю намерения принцессы — хотела дать подруге детства шанс пережить прошлое, избавиться от него и оставить позади. Но как это объяснить впавшей в отчаяние, терзаемой раскаянием Брунгильде?

Решительно увлекая партнершу в следующий поворот, я твердо произнес:

— Я бы верил в Грегорику.

Телохранительница удивленно подняла глаза, словно не расслышав.

— Что?..

— Она не винит тебя. Что стоило бы ей прогнать служанку с глаз долой? На деле же все наоборот — когда она смотрит на тебя, видно, как она тебя ценит.

Брунгильда мотнула головой.

— Откуда тебе знать? Все не так просто. И я… я все делаю не так.

— Почему?

— Я была счастлива, что наконец-то начала выполнять свое предназначение — защищать госпожу. Именно ради этого я училась сражаться, именно ради этого я готова на все, и даже… а, неважно. Но… я думала, что буду чувствовать удовлетворение, что госпожа сможет мной гордиться, но вместо этого… Ответь, Немирович, только честно. Разве не противно держать за руку убийцу? На мне кровь множества людей; я уже не знаю, скольких я убила…

— Если на то пошло, я готов целовать эту руку. Ведь сам я жив сейчас только благодаря тому, как она крепка.

Телохранительница вдруг попыталась вырвать свою ладонь из моих пальцев и даже, кажется, чуть-чуть покраснела — неужели решила, что я немедленно приступлю к делу? Не отпуская, я продолжал:

— И хоть в боевой доблести мне с тобой не сравниться, такие чувства мне знакомы. Ведь на моей совести тоже… те, кого я раздавил гусеницами. Но, хоть в смертоубийстве и нет ничего хорошего, мы защищали себя и других; возможно, это все же зачтется на страшном суде. Мне лично в голову не придет обвинять тебя. И принцесса наверняка согласится с этим.

Волнение и смущение на лице Брунгильды быстро сменилось привычно замкнутым выражением. Помолчав, она строго ответила:

— Я не осмеливаюсь судить о том, что думает госпожа.

— И совершенно напрасно. Как ты думаешь, зачем она попросила меня потанцевать с тобой? Неужели для того, чтобы оскорбить или унизить? Да она буквально открытым текстом сказала: "Сделай так, чтобы у Брунгильды на душе стало полегче; может быть, она избавится от груза, который ее гнетет".

На лице телохранительницы снова мелькнуло смятение и неуверенность.

— Это… это мне не приходило в голову, — наконец, призналась она. Но буквально секунду спустя сердито нахмурилась и отрезала: — Не знаю, зачем это говорю. Ты оказался не таким слабаком, как показалось сначала, но это не значит, что тебе позволено совать нос в дела госпожи.

Спорить было бессмысленно, хотя логикой это заявление не блистало. Поэтому я только криво усмехнулся, пожав плечами.

Последние ноты печального вальса под дождем улетели к низким облакам и погасли. Грегорика, совершенно поглощенная музыкой, не сразу опустила скрипку — она так глубоко ушла в какие-то печальные мысли, что не обращала на нас никакого внимания. Мы с Брунгильдой тоже замерли, точно в оцепенении, слушая шелест дождя по тесовой крыше. Наконец, телохранительница отстранилась, не поднимая на меня глаз, отошла и неподвижно замерла у того же столба, где и раньше.

Принцесса, словно очнувшись, утомленно тряхнула головой. Потом шагнула к поникшей Брунгильде и положила ей руку на плечо. Вспомнив про меня, принцесса болезненно и слабо улыбнулась.

— Кажется, я слишком поддалась меланхолии. Простите. И ступайте внутрь, Золтан, становится холодно.

Она настолько очевидно хотела поговорить с телохранительницей наедине, что никаких дополнительных объяснений не требовалось. Более того, контраст ее же собственного задорного настроения всего полчаса назад и теперешней тяжелой атмосферы оставил мне возможность лишь молча повиноваться.

В низенькой "зале" корчмы было весело и шумно — я даже постоял на пороге, немного ошеломленный сменой атмосферы холодного и печального дождя под тоскливые звуки скрипки на тепло и вкусные запахи. То, что мне удалось перехватить после возвращения в поселение, уже плотно утряслось с помощью танцев, поэтому столы, на которых наблюдались грубые кувшины и глиняные миски с дымящейся жареной поросятиной притягивали, словно магнитом.

Из-за одного из столов бодро замахала Алиса:

— Эгей, давай сюда! Мы тебе местечко нагрели!

В самом деле — Весна, сидевшая рядом с рыжей подругой детства, торопливо подвинулась, освобождая кусочек дубовой лавки,

— Садитесь, Золтан Святославич, — застенчиво улыбнулась она.

— А толкаться обязательно?.. — пробурчала сидевшая с другой стороны от нее София, которую Весна немного подвинула, прижав к костлявому боку — кого бы вы думали? — скрипача Пенко. Впрочем, даже трансильванка не стала долго хмуриться, воздав должное пирогам с капустой.

Народу в тесной корчме скопилось немало, поэтому празднующие свое спасение от разбойников крестьяне сидели на лавках плотно, плечом к плечу, и свободных мест не наблюдалось вовсе. Даже мои спутницы — казалось бы, чужие и впервые появившиеся в деревне буквально вчера, без проблем влились в местную публику, оказавшись приняты, как свои. Замотанный и красный корчмарь и его помощницы носились туда-сюда, едва успевая подтаскивать незамысловатые, но вполне аппетитные кушанья и напитки.

Отказываться от приглашения не было никакого резона. Я перелез через скамейку, стукнувшись коленом о толстую дубовую столешницу, устроился между девушками и потянулся к стоящему посреди стола кувшину. Рука неожиданно наткнулась на уже налитую кружку, которую с готовностью подставила Весна.

— Э-э… благодарю!..

Махнув несколько глотков весьма неплохого натурального пива, я утер налипшую под носом пену и обнаружил перед собой глиняную тарелку с вареными картофелинами и кусками жареной свинины. Именно то, что нужно!

Впрочем, Алиска тут же беззастенчиво прижала свою тощую коленку к моей ноге, и поинтересовалась, понизив голос:

— Что ты там так долго делал, когда все разошлись? С принцессой секретничал?

— О чем нам особо секретничать-то?

— Ну, не знаю, может быть, она тебя вербовала в свои кондотьеры. У нее же всякие далекоидущие планы, а вот подданных — раз, два и обчелся. А ты наверняка сразу растаял, принес присягу и повязал на шлем ее чулок.

Проницательность, которую продемонстрировала Алиса, не слишком удивляла. Скрывать свои намерения я не собирался — это все равно было бы бессмысленно — но то, как их охарактеризовала эта проныра и сплетница, раздражало. Поэтому я ответил грубее, чем следовало:

— Тебя так волнуют чужие чулки?

— Ни капельки!.. Но мне интересно, на какую награду ты рассчитываешь? Кто она, и кто ты?!.. — вспыхнула Алиса, повысив голос. — Она же просто тебя использует!

— Может быть, мне нравится, когда меня используют.

— …Всегда знала, что ты мазохист! И любитель донкихотствовать!

— Да, издавна питаю страсть к мельницам.

— …Тоже мне, рыцарь нашелся! В итоге даже не с чулком останешься, а с носом, как последний дурачок!.. — выкрикнула не на шутку разошедшаяся Алиса и, схватив со стоящего посреди стола блюда пучок мокрой петрушки, засунула его мне за шиворот.

Рассердившись, я выдернул его и запустил обратно, но промахнулся — рыжая склочница увернулась, ловко наклонившись вперед, и пучок угодил точно в физиономию Герта, мрачно уткнувшегося носом в кружку справа от нее.

Он, конечно, пребывал в далеко не самом лучшем настроении, и, не дав даже возможности извиниться, яростно выругался и с размаху плеснул мне в глаза содержимым своей кружки.

Вот теперь раздражение, некоторое время уже искавшее себе выхода, вырвалось наружу — протерев рукавом слипшиеся ресницы, я без промедления отвесил ему оплеуху тыльной стороной ладони. Удар, просвистевший над головой все еще пригнувшейся Алисы, вышел неожиданно сильным; да и Герт, видимо, не ожидал немедленного отпора. Он вдруг завалился с лавки назад… успев в последний миг поймать мою руку и потянуть за собой. Инерция потянула меня за ним, и в следующую же секунду я чувствительно приложился затылком и плечами об пол.

— Ах, ты ж мать твою!.. — прорычал приземлившийся бок о бок неожиданный противник и, не вставая, врезал мне кулаком в глаз, вызвав целый сноп искр. — …Пошто девку обидел?!

— Не твое дело!

Поскольку я не мог лежа на полу замахнуться правой рукой, пришлось двинуть его в живот коленом. В следующий миг мы, сцепившись и яростно рыча, покатились по полу, награждая друг друга неловкими тумаками.

Зрители сопроводили наш дурацкий поединок пьяным свистом и подбадривающими выкриками. Силы оказались примерно равны, и чаша весов не склонялась на чью-то сторону. Пыхтя, я изо всех старался захватить шею танкомастера в локтевой захват, когда дыхание вдруг напрочь перехватило потоком очень холодной воды, обрушившимся на нас сверху.

Ослепленные, отчаянно кашляя, мы с Гертом расцепились, оказавшись сидящими на мокрых грязных половицах друг против друга. Когда я сумел разлепить ресницы, то увидел стоящую над нами принцессу и рядом с ней Брунгильду с пустым ведерком, которое она явно подхватила у рукомойника, приделанного рядом с дверью.

— Прекратить эту глупость! — холодно потребовала принцесса. Убедившись, что мы не собираемся продолжать драку, она шагнула мимо, более не удостоив нас взглядом, и села с другой стороны стола. Хмурая телохранительница последовала за ней.

Холодный душ пошел на пользу — нестерпимый стыд за идиотское поведение заставил мои уши ярко вспыхнуть. Пощупав начинающий заплывать глаз, я покосился на своего спарринг-партнера: тот тоже явно не гордился своим поведением. Хотя, стоило признать, всему виной стала именно моя несдержанность и раздражительность. Ну, раз так, то и извиняться нужно именно мне.

Поднявшись на ноги, я помолчал, виновато почесал в затылке и поднял глаза на Герта.

— Извини, не собирался тебя оскорбить. Случайно все вышло. И я, конечно, по-дурацки себя вел.

— Не без того, — пробурчал Герт, сплюнув кровь с раздувшейся губы. — Дак и я тоже не по делу вспылил, моя вина. Эх, и денек же сегодня выдался, все кувырком…

— Вот это прямо в точку!.. Уж как понеслось одно за другим, голова кругом идет, — ото всей души согласился я. — Ну так, значит, не сердись, пожалуйста.

— Не, чтоб я прямо уж сердился, — Герт тяжело вздохнул. — Ты прости, камрад, что на тебе сорвал зло.

Еще раз почесав в затылке, я не слишком уверенно протянул руку.

— Значит, мир?

Молодой танкомастер не стал долго колебаться — его крепкие, навсегда потемневшие от машинного масла пальцы стиснули мою ладонь; хотя я тоже, конечно, уже никак не мог похвастаться чистотой — смазка накрепко въелась в кожу и под ногтями.

— Мир, конечно.

Корчма наполнилась смехом и гулом — только что чуть ли не делавшие на нас ставки зрители одобрительным подняли кружки:

— Ось, добры хлопцы!

— Ну чисто коты под окном; чуть что — так сразу лапой…

— …А тут и хозяйка с ковшиком: "Цыть, негодники!"

— Заместо чтоб враждовать, чашу надо испить!

Последнее предложение всем показалось настолько разумным, что я и глазом не успел моргнуть, как обнаружил в руке глиняную стопку. Наши с Гертом локти мигом оказались переплетены,

— Не бей по роже: себе дороже! — насмешливо пропищали какие-то девушки слева

— Кстати бранись, кстати мирись!.. — подбодрил кто-то густым голосом справа.

Сконфуженно глянув друг на друга, мы с Гертом разом махнули свои стопки. Горло обожгла крепкая горилка, даже слезы навернулись на глаза. Втянув ноздрями воздух, я зажмурился и с непривычки помотал головой. Пожалуй, в последний раз я пробовал такую уже с год назад, в последней экспедиции на Юкон. В желудке сразу стало тепло, и когда я снова оказался на лавке за столом, настроение начало быстро подниматься.

Веселье продолжалось, за соседним столом кто-то развернул во всю ширь меха аккордеона, и дым поплыл, как говорится, коромыслом. Всего несколько минут спустя, я обнаружил, что в красочных подробностях рассказываю Герту про крушение "Олимпика" и чудесное спасение его пассажиров и экипажа, иллюстрируя это с помощью крупного печеного кабачка и солонки, которая, к сожалению, упала и разбилась, в отличие от гондолы. Придя в полный восторг, мой недавний противник потребовал выпить за наш геройский, хотя и самозваный экипаж, что и было немедленно сделано. Затем речь зашла про вчерашний танковый бой, развернувшийся на улицах деревни и в циклопическом геодезике. Рассказ о храбрости принцессы, которая отважно провела танк по жутким, повисшим в пустоте эстакадам, естественным образом вылился в тост за ее здоровье, который и был произнесен во всеуслышанье. Странно, сама она почему-то не выглядела довольной таким выражением уважения и восхищения, лишь хмуро кивнув в ответ. Затем в центре всеобщего внимания оказалась уже Весна, которую я, наконец-то, от души поблагодарил за спасительное умозаключение по поводу содержимого газгольдера, самым высоким образом оценив ее интеллект. Понятия не имею, почему она так покраснела и съежилась, словно борясь с желанием спрятаться под столом. За здравицей в ее честь последовала драматическая история финальных выстрелов, принесших нам победу. Демонстрация принципа действия сегментного зажигательного снаряда с помощью подброшенной в облачко табачного дыма горсти печных угольков оказалась вполне научной, наглядной и при этом зрелищной, несмотря на протесты корчмаря, опасавшегося пожара, и сорвала бурные аплодисменты аудитории, завершившиеся, естественно, прочувствованным тостом, превратившуюся в оду верному глазу и руке Брунгильды, а также танковой трехдюймовке.

Потом опустился занавес, и больше я уже ничего не запомнил.

Головная боль, которая разбудила меня, походила на сверлильный станок. Замычав, я обхватил голову руками, силясь разлепить глаза и понять, где нахожусь. Незнакомая бревенчатая стена, узкое оконце, жесткая лавка с тонким тюфяком, набитым соломой, совершенно ни о чем не говорили. Оставив попытки сориентироваться, я поневоле сосредоточился на своем бедственном состоянии. Надтреснутый чугунный горшок, которым какой-то злоумышленник незаметно подменил мою голову, гудел и нестройно резонировал в ответ на любое движение. Мало того, он так и норовил укатиться куда-то по наклонной плоскости, в которую почему-то превратился мой несчастный мир. С огромным трудом преодолевая центростремительную силу, горящую превратить меня в какое-то гротескное перекати-поле, я перевернулся на спину, уставившись в низкий досчатый потолок. Мучительный спазм в пересохшем горле заставил меня снова издать жалкий полухрип-полустон. Во рту тоже все спеклось, как на поду мартеновской печи, но голова кружилась и вертелась так, что попытка встать наверняка закончилась бы печально — лбом об пол. Но жажда была поистине невыносимой, и я все же сумел приподняться на локте. Увы, это усилие потребовало практически всех наличных сил и мне оставалось лишь признать поражение, когда запекшихся губ вдруг коснулся гладкий край глиняной кружки.

— Выпейте, — деловито проговорила принцесса, заодно поддержав мой затылок. — Мне сказали, это лучшее средство от похмелья.

Неизвестные благотворители, консультировавшие ее высочество, не погрешили против истины — огуречный рассол омыл воспаленное нёбо, утоляя жажду подобно волшебному бальзаму.

Когда кружка опустела, я с трудом сфокусировал болезненно реагирующие на свет глаза на лице Грегорики, которая присела на край лавки. Укоризненно покачав головой, она легонько толкнула меня в грудь, заставив снова улечься, и строго заговорила:

— Вы вели себя безобразно, Золтан. Подумать только, пьяные драки!.. Как можно докатиться до такого? И что вы могли не поделить с Гертом? Из-за чего вышла ссора?

— Герт тут вообще ни при чем… — пробормотал я и, спохватившись, вовремя захлопнул свой болтливый рот. Не хватало еще сообщить принцессе, что настоящей причиной потасовки на самом деле был ее собственный чулок — пусть и гипотетический.

— А кто при чем? — прищурилась она.

— П-простите, в-ваше высочество… но я не могу сказать.

Грегорика фыркнула.

— Хм. Надеюсь, у вас на это есть серьезная причина. И еще бы мне хотелось надеяться, что вы не будете разглашать те сведения, которым следует оставаться конфиденциальными — по еще более серьезным причинам.

— М-м-м… — неопределенно промычал я. — Плохо помню, что именно я разгласил…

— К счастью, пока ничего важного. Постарайтесь, чтоб так было и впредь. Впрочем, экспрессивные рассказы о наших злополучных приключениях, которые вогнали некоторых ваших спутниц в краску, пошли скорее на пользу — поселяне немного узнали о том, как мы сюда попали, чего от нас стоит ждать, и убедились, что бояться нас не следует, — рассудительно сообщила принцесса, одновременно отжав и положив мне на горящий лоб холодную мокрую тряпицу. Облегчение оказалось настолько острым, что я едва не попытался поцеловать ее руку. Впрочем, Грегорика назидательно добавила:

— Хотя это, конечно, вас не оправдывает. Надеюсь, это плачевное состояние послужит хорошим уроком, Золтан.

— Бесполезно, он неисправим, — вмешалась Алиса, которая, оказывается, стояла за спиной принцессы, держа миску с холодной водой. — Сколько раз вы думаете, я ему такое говорила?

— И сколько именно? — вдруг поинтересовалась Грегорика.

— Хм, сколько?.. Последний раз на день рождения Бернара… м-м-м… В феврале, кажется.

— Получается, он все же не слишком часто злоупотребляет алкоголем?

— Да как сказать… ну, в общем, не каждый день, — признала подруга детства, но потом все равно мстительно добавила: — Зато уж как злоупотребит, то на всю катушку!

Грегорика вздохнула и проговорила задумчиво, словно для себя самой:

— Мне приходилось иметь дело только с людьми, которые пили не такими вспышками, но зато все время, каждый день… это выглядело еще хуже.

Когда, уже после полудня, я почувствовал себя получше и выбрался на крылечко избы, в которой нас временно разместили поселяне, там уже ждала целая делегация. Несколько женщин в платьях с ручной вышивкой и платках-намитках, увидав меня, поклонились в пояс, и, нервно перешептываясь, выдвинули вперед для переговоров солидную, дородную матрону.

— Милости вашей просим, господарь машинист! Пожалейте сирот, не откажите в малой просьбушке!

— К-кого пожалеть?.. — неловко кашлянул я, скрывая растерянность.

— Старосты нашего, Нэндру, сиротинки одни остались… — крестьянка повела рукой на группу бледных и заплаканных женщин всех возрастов: от согбенной старушки и матери с младенцем на руках до парочки босоногих девчушек. Впрочем, среди них затесались и двое же белоголовых мальчишек. Мне вспомнились слова нового рыжего старосты о судьбе предшественника, и я с трудом отогнал снова вставшие перед глазами жуткие ночные картины с распятыми на заборе телами.

— Но чем же я могу помочь?

— Зятька его погубили прокляты тати — гореть им в аду до седьмого колена!.. — женщина сплюнула в сторону площади, где все еще виднелся раздавленный грузовик и темнели сваленные в кучу трупы разбойников. — Страсть как измывались над ним, душегубцы, голову отрубили, окаянные, да на кол насадили! Милостивец наш, к ногам припадаем, сыщите! Не откажите, ради горя горького!.. — все семейство старосты разом упало на колени, уставившись на меня молящими глазами. Дети приглушенно захныкали, женщины всхлипнули, прикрывая рты концами платков.

Сыскать… голову?..

Похмелье уже начало проходить, но я, наверное, соображал еще слишком туго — лишь минуту спустя до меня дошло. Речь шла о той самой отрубленной голове на крыше вражеского танка-дредноута, которая заставила заледенеть кровь в наших жилах этой ночью. Выходит, то был несчастный зять старосты! Наверняка я даже видел его позавчера, когда мы с Алисой говорили с поселянами, хотя и не запомнил. Забавы одноглазого атамана-некрофила, отражение которых нам довелось видеть в его логове на лесопилке, показались еще более омерзительными, чем раньше. Я торопливо поднялся на ноги.

— Конечно!.. Та самая голова… только вот где она сейчас?.. М-м-м…

— Дык в большом куполе, где ж еще ей быть-то? Память отшибло или как? — грубовато подсказал новый голос. Обернувшись, я обнаружил Герта-танкиста, устроившегося на завалинке с другой стороны крыльца. Тоже довольно бледный, он щурил на солнце такие же красные, как и у меня, глаза. — Раз на танк ее прибили, значит и возили все время, я так понимаю.

— А вот не спешил бы ты с выводами… — прервавшись, я повернулся обратно к женщинам и пообещал: — Не волнуйтесь, обязательно найду и верну! Только подождите немного, нужно провести некоторые розыски.

Когда делегация просительниц удалилась, я остался в компании лишь Герта и Алисы, которая наблюдала, прислонившись к косяку. Покосившись на нее, я обратился к танкисту:

— Как раз вспомнилось. В самом деле свежеотрубленная голова торчала на башне разбойничьего танка вместе со старыми черепами. Там еще были какие-то бунчуки, рога и прочий антураж.

— Ну да, я тоже все видал, можешь не хвалиться! — задрал нос Герт. — Думал, ты один такой храбрец? Ан нет, я на разведку к ним подбирался раза два, и видел ихний Т-35 сблизи — вот как тебя.

— Хе, из кустов подглядывать — это тебе не на прицел к Ейнаугигу попасть! Нам-то пришлось с ним напрямую подраться; не фунт изюму, знаешь ли. И вообще, ты меня сбил, я не про то хотел сказать.

— А про что же? Про другие свои геройства?

— Какие, к черту, геройства?.. Когда мы столкнулись нос к носу на улице, то первым делом шарахнули по ним картечью. Броню, конечно, не пробило, но сыпануло от души, только тряпки с черепками во все стороны и полетели. Я уж особо не приглядывался, и потом вблизи ейнаугиговский танк не видел — но вполне могло быть, что голову этого бедолаги тоже снесло…

— …И валяется она теперь в лопухах под забором. Эге-ге-ге… — закончил мою мысль Герт. Судя по всему, соображал он довольно быстро.

— Вот именно. Если вообще не разнесло на куски: картечь в упор — дело жуткое.

— То-то будет радость семейству. Натворили вы дел!

— А куда было деваться?.. — огрызнулся я. — Мы за свою жизнь сражались, да и кто ж знал, что тут у вас разбойники, бароны, некрофилы и прочая жуть!

— Вот так вот и живем тут, посреди жути! — скривился Герт. Правда, потом поднялся, отряхнул штаны и деловито сказал: — Ну, что, пошли, камрад? Надо искать.

— Ты со мной собрался, что ли?.. Зачем? — удивился я.

— Помогу уж малость. Чай, не чужие, повоевали уже вместе, — почесав нос, ответил молодой гардариканец, и вдруг бросил через плечо. — А ты что тут забыла?

— Ты это про кого?.. — вытянув шею, я увидел позади Герта еще одну фигуру. Темноволосая Гейрскёгуль, бывшая пленница, спокойно прислонилась к пыльному забору, сложив руки на груди. Помолчав, она лаконично ответила на вопрос Герта:

— Смотрю.

— Чего смотреть-то?.. Нешто тут театр? — сердито фыркнул Герт, но, наткнувшись на твердый взгляд скандинавки, немного сбавил тон. — Ну ладно, за погляд денег не берут. Идем, нечего время тратить.

Обернувшись к наблюдавшей эту сцену Алисе, я поинтересовался:

— А где остальные девушки?

— София спит, Весна делает вид, что зашивает жакет, хотя на самом деле считает какие-то формулы на бумажке. Неугомонные принцесса с валькирией ушли собирать припасы — намерены продолжить увлекательные приключения.

— Скажи им, если вернутся, что я отлучусь… ты же наверняка со мной прогуляться не захочешь?

— Нет уж, благодарю покорно. Патологоанатомия — не мое хобби, — скривилась подруга.

— Нет так нет, — согласился я и зашагал за Гертом, который уверенно двинулся по проходу между заборов. Скандинавская девица, чуть помедлив, последовала за нами.

Поиски на развороченной гусеницами улице между раздавленных заборов, посеченных картечью и обгорелых изб оказались безрезультатными. Мы нашли пару старых разбитых черепов, но головы несчастного зятя бывшего старосты нигде не было.

— Видимо, так и осталась на башне. Мда, придется топать… — пробормотал я, меряя взглядом огромный силуэт геодезика. Солнце зажгло таинственные отражения в его стеклах.

— Да ладно, недалеко же, — подбодрил Герт. — И охота же узнать, как там сдох Одноглазый со своими мерзавцами? Есть в этом приятность, потому как торжество справедливости.

— А меня жареные трупы не особо интересуют. Вот просто ни капельки, — уныло ответил я.

Боковой портал, который нашелся на высоком кольцевом цоколе геодезического купола, выглядел, как двери в ад. Выбитые тяжелым танком створки ворот лежали на бетоне, а вверх над порталом по стеклу поднимались полосы копоти — здесь огонь горел особенно яростно. Изнутри несло свежей гарью, но жара не чувствовалось, видимо — пожар был недолгим, и не смог раскалить конструкции купола.

— Слушай, я браунинг-то не прихватил. У тебя есть что? — невольно понизив голос, спросил я Герта. Он весело махнул рукой:

— Не дрейфь, камрад, если б тут кто живой остался из разбойников, еще вчера б повылезали.

— Это верно, конечно, но…

Поежившись, я прошел по раздавленным створкам ворот, оказавшись в гулком подкупольном пространстве. Все также отдаленно шумела вода. Теперь было понятно, откуда она бралась — с южной стороны к геодезику подходил высокий виадук клепаного металла, на котором лежали стальные трубы; видимо, строители подвели сюда речку, стекавшую с пологих лесистых холмов, возвышавшихся поодаль.

Задрав головы, мы рассмотрели массивные гидропонные корзины, висящие на спиральном рельсовом пути, проложенном по внутренней поверхности купола. Густая растительность, сожженная метановым пламенем, обвисла; с обугленных корней временами срывались хлопья белого пепла.

— Слушай, а деревенские не пытались тут чего-нибудь сажать? А то ведь купол — тепло, вода есть…

Герт пожал плечами.

— В других куполах растят. А здесь внизу ведь земли нет — бассейны да железные переходы. Не лезть же наверх, к корзинам. Хотя мальцы похвалялись, что лазали за помидорами к тем, что пониже. Там по рельсам дорожка и скобы, можно спуститься, видишь? Правда, непонятно, как там собирались что-то растить, в корзинах тоже земли нету.

— Наверное, гидропоника — корни торчат внутрь через сетку, а там их увлажняют распыленным водным туманом. Говорят, получаются большие урожаи.

— А как же поливать в корзинах? — удивился Герт. — Вон же они, аж на самой верхотуре. Или заправляли внизу, из-под виадука, а потом катили по рельсам? Х-м-м, оригинально…

— Не знаешь, зачем вообще были построены эти геодезики? Ты же здесь где-то вырос, да?

— Нет, сам я с Фрайталя, с шахтерской коммуны. Как семнадцать лет стукнуло, пошел искать себе дело, вот и оказался у барона Вака. Здесь часто бывал, конечно, но не родные места, дотошно не знаю.

— Погоди, целая коммуна, то есть поселок? Сколько же там народу живет?

— М-м-м… — Герт почесал в затылке. — Да человек семьсот, наверное. Все меньше становится — старики мрут, а детишек маловато.

— Семьсот?! — поразился я. — Ничего себе! Откуда же вы пришли?

— Ниоткуда. Там и жили всегда.

— Погоди, но как же?.. Науфрагум… катастрофа?.. — я уже ничего не мог понять.

— Что за Нафу… фурагум? А-а-а, это ты про смертные зори!.. Так ведь шахтеры, говорю же. Предки те и выжили, кто в тот момент вкалывал в забое. Но шахта огромная была — наша, Фрайтальская, да в Лаузитце еще две. Смена, что рубала уголь — почти под тыщу народу. Вылазят на гора — и на тебе, мертвое царство, все вповалку лежат, — вздохнул Герт. — А в штреках не достало, вон оно как.

— Стой, но как же так получилось? Мы нашли мумию электрика на плотине — ярдов на двадцать под землей, а то и на тридцать. И не помогло, не защитил ни бетон, ни гранит.

— Скажешь тоже, тридцать метров! — с некоторой гордостью усмехнулся молодой гардариканец. — Там у нас нижние горизонты на полтора километра ушли, вот эт глубина! Кто в лаве работал, все выжили.

— Полтора километра… это примерно пять тысяч футов. Действительно, разница большая. Значит, излучение все же не проникает через толстые преграды, — признал я, столкнувшись с неопровержимыми аргументами. Правда, это все равно не умаляло ужаса, царившего тогда на погибшем континенте. — Но наверху…

Герт помрачнел.

— Наверху всех наповал. Сам понимаешь — жены, дети… Дед сказывал — страсть сколько народу ума лишилось, а то и руки на себя наложило. Однако ж народ крепкий, горняки, пережили как-то.

Я пораженно покачал головой. В глазах молча слушавшей Гейрскёгуль тоже мелькнуло странное выражение — сочувствие?

— И после такого ужаса все равно остались здесь, не ушли?..

— Ну, говорю же, упрямцы, корни глубоко сидят. Хотя ктой-то и разбежался, не без того. Меньше трехсот душ осталось в поселке.

— А теперь — семьсот? — уточнил я. — Ни черта не понимаю. Ну, ты же говоришь, семьи, оставшиеся на поверхности, погибли… А население все равно увеличилось. Как же вы… без женщин?

— Тю, святые комиссары! — захохотал Герт. — Вот чего тебя пробрало! Нда, без женщин особо не расплодишься. На ветках младенцы не растут.

Судя по ухмылке, гардариканец явно наслаждался моим удивлением. Скандинавка тоже подошла поближе — несмотря на непроницаемое выражение лица, ее явно заинтересовала эта тема.

— Ладно, рассказывай, что ли, не томи. Где же вы взяли женщин? Вот твоя собственная мать — кто она?

— Места надо знать! — хвастливо заявил Герт, но потом заговорил серьезнее. — Поначалу, конечно, даже те, кто остались, решили, что конец беспросветный пришел — только помирать и остается. Толку-то жить — без продолжения рода, никого после себя не оставить? Никому не передать своих дел, да и земли своей, в конце концов. Не по-нашему это, не по-советски.

— В смысле?.. — не понял я. — Что значит "не по-советски"?

— Так ведь советская власть у нас. Была… да и будет еще, надеюсь. Сейчас, правда, черт поймет, какой тут строй. Дед Эрнст говорит, что вообще навроде как первобытнообщинный. Регресс, понимаешь. У нас-то во Фрайтале все как надо — коммунары, советы, по всем делам голосуем, хозяйство общее. А вот вокруг народец несознательный: что Вак в последнее время на себя одеяло тянул, самодур чертов, ленивая свинья!.. — Герт сплюнул под ноги, на дырчатый металлический настил эстакады, по которой мы неторопливо шагали за разговором. — Что здесь, в Домах — староста мухлевать с десятиной стал, говорят, часть таил, часть в рост давать начал беднякам. Недовольны людишки-то.

— Это все интересно, конечно, только я все равно не понял, про какую советскую власть ты говоришь. Не говоря уж про то, что мы забыли, с чего начали — про нехватку представительниц прекрасного пола, — заметил я.

— Так я ж и пытаюсь объяснить, не перебивай! — рассердился гардариканец. — Советская власть, если по-простому, это когда трудящиеся — ну, то есть, рабочий класс — выгнали капиталистов-эксплуататоров к чертям и сами зажили, своим умом. Потому и зовут — коммунары.

— А!.. Как у Маркса! — воскликнул я, вспомнив недавний разговор с Грегорикой. Герт удивленно присвистнул.

— Эге, да ты не совсем темный, хоть и аристократ. У вас-то там в Либерии, навроде как, даже монархический строй остался? Вот уж замшелые ретрограды, право слово!

— Устарелые у тебя сведения — в Либерии давно уже парламентская республика, — обиженно парировал я. — И тоже мне, нашел аристократа!

— А то! Скажешь нет? Кто там сразу над тобой стоит, принцесса имперских кровей? Непосредственный начальник, как бы. А уж короли-то с простым народом наверняка якшаться не будут, — прищурился гардариканец. — Хотя принцесса ничего, боевитая, и не сказать, чтоб особо высокомерная. Ну, это наверняка лишь на первый взгляд. Против классовой сущности не попрешь!

— Не особо я понимаю в твоих классовых сущностях, но насчет меня ты пальцем в небо попал: я простой студент, учусь на инженера-механика, в предках лишь военные и инженеры, никакой особой знати. Да династия Тюдоров давно уже отреклась от престола, и принцесса пользуется уважением лишь по традиции, реальной власти или какого-то там особого императорского двора не имеет. И повторяю еще раз: у нас давно уже не монархия, а республика, и на знаменах — демократия и свободы!

— Свободы для одних капиталистов, поди? Ну да ладно, что цари, что буржуи — одинаково кровопийцы трудового народа! — разгорячился Герт. — Надо выгнать их взашей, утвердить власть пролетариата и строить новую жизнь… хотя, и вот так бывает. Строишь, строишь, а потом раз — и одни пустоши и угольки… — мрачно закончил он.

— Ничего у тебя не поймешь. Чем тебе так капиталисты досадили, где они теперь? Но вот строить у твоих предков получалось, с этим не поспоришь, дружище, — примирительно заметил я, обведя рукой гигантский геодезик, и добавил: — И ты на удивление хорошо образован, раз тебя заботят эти дела прошедших лет. Даже у нас, в лучших колледжах, мало кого интересует история — почти всем плевать, что творилось в прежние времена.

— Так нас учили-то — ого-го! Восемь классов, как штык; и математику тебе, и физику, и политэкономию. Это те не здешняя церковная школа, где даже и по складам читать не всех учат, — гардариканец вздохнул. — Жаль только, применить знания особо-то и негде. Мне завсегда по моторам бы, по железкам, а во Фрайтале во главе — сельское хозяйство. Разве что с тракторами и комбайнами возиться, да и там охотников больше, чем нужно. Оттого, вроде как, я и ушел. Попробовал сам себе дорогу поискать.

— И нашел?

— Да сам видишь, с бароном Ваком каши не сварил, разругался вдрызг. Ну, и черт с ним, все равно у него там, почитай, мужской монастырь, надоело. Здесь, в деревне, хоть девчонки есть… хотя и тут не выгорело. Эх-х… — он уныло повесил голову.

— Так ты из родного поселка ушел потому, что девушку там найти не мог? — догадался я. Герт досадливо пожал плечами.

— Я ж те и объяснял: женщин у нас не осталось; начисто вымерли. Если б не отец Ксаверий, конец бы — так и состарились бы деды, бездетно.

— Отец Ксаверий?.. Священник? А я слышал, что коммунисты — ну, хотя бы при Парижской коммуне — священников не переваривали; выгоняли или казнили. Как же так?

— Ну, в революцию-то всяко бывало. Которые попы против народа пошли, тех пришлось к ногтю взять. Хотя вообще-то тогда свободу совести ввели; в кого хочешь, в того и верь, но государственную религию отменили. С духовенством разборки за имущество шли, в основном, не хотели отдавать. Ладно, то давно было, а вот отец Ксаверий случай особый — он-то как раз наш человек, коммунар. Не без предрассудков, конечно, так все в бога и верит, но почет ему и хвала — помощь великую нам оказал.

— …Раздобыл женщин? — увлеченный рассказом, я забыл обо всем и даже споткнулся, поддав сапогом осколок толстого стекла, видимо, оказавшийся на эстакаде в результате ночной артиллерийской перестрелки.

— Представь себе! Деды говорят, появился он тут через несколько лет после катастрофы, сопляком еще был совсем. А приехал, не иначе, из вашей этой самой Либерии, через океан. Так, понимаешь, пробрало его за души погибших помолиться — вот и примчался сюда. Повертелся тут, посмотрел на нашу беду, да и исчез. Исчез и черт с ним; не до него. А через год вернулся, да не один, а почти полсотни, считай, девиц привез!

— Вот это да! Прямо как праведник Ной, спас род человеческий.

— Да вот, выходит, что и так.

— Больше похоже на работорговлю, — неожиданно заметила Гейрскёгуль.

— Вот ни разу! — поднял палец Герт. — Бабушка моя, светлой памяти, рассказывала, что собрал он всяких сироток по церковным приютам, нищенок, из бедняков всяких-разных девчонок, кого прокормить родители не могли. Ну, блудницы — и те были. Не знаю уж, как он их убедил и сманил искать счастья за морем — кой-какие работорговские навыки наверняка понадобились, тут ты в точку попала — а вот не обманул в итоге. Здесь, ясное дело, всех их на руках носили, хоть самых дурнушек. Ни одна не пожалела в конце концов!

— Да уж, девицам явно повезло, — согласился я. — А вот мужчинам не очень. Осчастливили всего пятьдесят человек. Как же их остальные не перерезали от зависти?

— Сейчас тебе, "перерезали"! — усмехнулся Герт. — Бобылей, почитай, и не осталось, все были довольны.

— …Как?! Вы что, обобществили этих несчастных либериек?! — в ужасе отшатнулся я. — Всегда думал, что это противники клевещут на социалистов, а вы и в самом деле?.. Превратили их в сексуальных рабынь, коров-производительниц?!

— В мозгах у тебя коровы!.. Что за бред? Это вот так у вас там коммунаров склоняют буржуазные пропагандисты?.. — фыркнул гардариканец. — Нашел тоже рабынь! Они сами себе выбирали мужей, полюбовно-добровольно, кому какие понравились. Разве что, сразу коммуной порешили — больше шести мужиков в одни руки не давать. Чтобы по-честному было.

— Да, это справедливо, — кивнула скандинавка, и я не понял, серьезно или в шутку.

— Реверс-гарем, получается?

— Сам ты гарем. Мы говорим — "семейная ячейка".

— И немаленькая!

— Есть такое дело. Пятеро дедов у меня было, теток-дядек вообще не счесть.

— А отцов сколько?

— Отец один, дурья твоя голова. Во втором-третьем поколении уже на мальчиков-девочек счет примерно равный пошел. Хотя парней поболе выходит, и кто не успел — тот опоздал. Я вот с носом остался, потом за Снежанкой решил приударить, для того и к барону пошел. В дозоре-то на деревню и выселки часто наезжали. Да вот без толку… — вздохнул Герт.

— Вот теперь я понял, в чем дело. Сочувствую тебе, дружище, — я утешительно похлопал его по поникшему плечу.

— Эхе-хе… чем сочувствовать, лучше поделился бы…

— Мы пришли, — прервала его Гейрскёгуль.

И в самом деле, за увлекательным рассказом я не заметил, как мы прошагали по возвышающейся над неведомыми темными глубинами эстакаде примерно треть диаметра купола. Справа и ниже громоздились те самые металлические баки, давшие нам спасительное убежище. Ярдах же в тридцати дальше, посреди широкой эстакады возвышалась безмолвная и неподвижная громада пятибашенного танка.

Впрочем, до танка нужно было еще дойти. А для этого пришлось бы перешагнуть через что-то, напоминающее обугленные кучи тряпья, разбросанные по дырчатому металлу отдельными холмиками и целыми грудами.

— Раз, два, три… шесть, семь, — негромко сосчитал Герт и наклонился над первым трупом. — Смотри-ка, одежда затлела, но не сказать, чтобы прямо уж поджарились.

Мертвец лежал ничком, вытянувшись в сторону далекого выхода из купола, словно в отчаянном усилии. Темные закопченные пальцы судорожно впились в дырчатый настил. Короткие волосы завились обгорелыми кончиками. Кожаная куртка выглядела совершенно целой, а вот шаровары на длинных ногах сгорели, расползшись отдельными черными клочками, уходящими в голенища узких сапог, тоже несколько съежившихся от жара. Бестрепетно протянув руку, Герт вытащил из покоробившейся кобуры, прицепленной к поясу мертвого разбойника, длинный револьвер с серебряной насечкой. Повертел в руках, направил в сторону и неожиданно выстрелил.

Оглушительное эхо прокатилось по куполу, вернулось от дальних стен, осыпав нас мелким белесым пеплом, потревоженным где-то наверху.

— Дивное дело. Патроны — и те в порядке. Значит, не так сильно тут и горело?

— Полыхало — дай бог. У нас на ходу резиновые бандажи на катках воспламенились.

— А по ним и не скажешь. Смотри, даже не скрючился, как бывает на пожаре. Хотя, м-м-м… может, просто вцепился в железо?

— Думаю, причина в том, что они сперва хотели выскочить, как мы — вон, даже развернулись назад, носом к выходу. Но кислород выгорел, двигатель заглох, как и у нас. Но нам повезло, мы уже были недалеко от ворот и скатились по пандусу наружу. А разбойники, похоже, еще какое-то время пытались отсидеться внутри танка. Когда стало слишком горячо и нечем дышать, не выдержали, повыпрыгивали и побежали к выходу. Надо думать, в этот момент основной форс пламени уже прошел, метан понизу выгорел, и пожар стал утихать. Но воздух для дыхания оказался непригоден, и температура, конечно, слишком велика. Они задохнулись, пробежав десяток-другой шагов.

Гейрскёгуль без церемоний толкнула ногой один из трупов, скрюченный и лежащий на боку. Тот вяло качнулся, но не перевернулся на спину — трупное окоченение уже взяло свое. Толстая косичка, затянутая в кожаный чехольчик, закрученные букли на висках, пересекающая лоб повязка, закрывающая одну из глазниц…

— Это он?.. Одноглазый?.. — спросил я.

Не отвечая, скандинавка наступила тяжелым ботинком на голову мертвеца. В сузившихся глазах горела ледяная ненависть.

Что он сделал этой молчаливой девушке, отнюдь не самой слабой и беззащитной представительнице прекрасного пола?

Из ее слов было понятно, что ее спутники, такие же грабители могил, кончили очень плохо. Атаман разбойников, перехвативший их при возвращении, не удовлетворился тем, что мародеры несли с собой, взявшись пытать их. Зачем? Хотел узнать, где они спрятали те ценности, что собрали раньше? До момента, когда мы захватили логово Одноглазого, никого из них, кроме скандинавки, не дожил. Почему он оставил ее в живых? Она ведь наверняка сопротивлялась, и ее избили, может быть, изнасиловали. Теперь понятно, зачем она увязалась за нами сюда, где остались трупы ее мучителей.

Чувствуя, что не имею никакого права лезть с расспросами, я оставил ее наедине с трупом Ейнаугига, и направился к танку, намереваясь выполнить то, зачем и пришел сюда.

Тяжелый танк пострадал от огня сильнее нашего Т-28. Краска обгорела и покоробилась; резиновые бандажи на поддерживающих роликах сгорели начисто, оставив голый металл, опорные катки еще продолжали тлеть; от бунчуков, флагштоков и кольев на башне остались лишь жалкие огарки.

То, что я искал, нашлось между задней малой пушечной башней и жалюзи моторного отсека. Отрубленная голова обгорела намного сильнее, чем трупы, и пришлось сделать усилие, чтобы взять ее в руки. К счастью, Герт, который уже копошился внутри боевого отделения танка, выглянул и бросил мне чью-то промасленную спецовку, чтобы завернуть находку.

— Как там, под броней? — поинтересовался я, пытаясь отрешиться от стоящего в воздухе запаха гари, жженой резины и паленого волоса. — Удивительно, что танк не загорелся и не взорвался.

— Да нормально, — ответил молодой танкомастер. — Люки они бросили открытыми, но внутри ничего даже не затлело. Снаряды, патроны, все целенькое. Даже мешки с награбленным барахлом.

— А вот интересно… — пройдя по крышам малых башенок и боковой части постамента центральной башни, я оказался в носовой части корпуса и забрался в люк механика-водителя. Расположение приборов отличалось от ставшей уже привычной приборной доски Т-28, но пусковой переключатель стартера выглядел точно так же. Проверив напряжение и подачу топлива, я повернул ручку. Стартер с готовностью зажужжал, и массивный корпус дрогнул и завибрировал на рессорах от запустившегося двигателя. Погоняв его пару минут на малых оборотах, я заглушил мотор и вылез наверх.

— Вот тебе, если захочешь из легкого танкиста переквалифицироваться в тяжелого.

Герт кивнул:

— Добрый агрегат, пригодится. Мало ли какие еще варнаки набегут. Или у Вака в заднице вдруг храбрость заиграет, когда вы уедете.

— Именно, — согласился я, открывая люк пулеметной башенки, из которой торчал дырчатый ствол пулемета. Потребовалось некоторое количество времени, чтобы сообразить, как вынуть пулемет из шаровой установки. Однако я все же нашел нужный рычаг и с трудом просунул тяжелое оружие наверх. За ним последовали несколько барабанов с патронами и кожаная сумка с принадлежностями.

— Нам пригодится, а то ни одного пулемета нет, — пояснил я, спрыгнув на настил эстакады и отряхивая руки. — Пойдем, пожалуй.

Гейрскёгуль, кажется, уже закончила свой молчаливый диалог с мертвым атаманом. Я ждал, что она плюнет на труп, но вместо этого девушка нагнулась и резким рывком сорвала с его шеи золотой медальон в виде свастики, украшенной какими-то крупными прозрачными камнями. Деловито стащила с пальцев многочисленные перстни, сунула в карман, и направилась к следующему мертвецу.

— Молодая девка, а повадки мародерские, — с осуждением проводил ее взглядом Герт. — Хотя, что удивляться. Дагфинн тем только и занимался — шарил по брошенным городкам, ломал сейфы, искал кубышки, вскрывал могилы, ну, и все прочее — что там еще ценного.

— Они же не местные?

— Нет. Я так понял, из рыбаков с северных атлантических островов — они же сразу после катастрофы смекнули, как можно поживиться, и давай тут шарить. Целые поселки на побережье основали, тащили добычу. Правда, немного погодя карантинщики их прижали и разогнали. А последние годя снова стали тут шастать — нашли лазейку, что ли. Мы-то не особо с ними контачим, не любят их здесь.

— Понятно, за что. А насчет лазейки — похоже, что контрабандисты себе покровителей в самой Карантинной комиссии нашли, получили карт-бланш.

— Может быть, конечно. Хотя бандитов пусть грабит, не жалко, — махнул рукой гардариканец. Правда, снова осмотревшись, он почесал в затылке и смущенно кашлянул. — Э-э-э… хоть и сукины были дети, убийцы и ублюдки, как-то нехорошо оставлять вот так вот.

— Не по-христиански?.. — с легкой насмешкой поинтересовался я.

— Причем тут христианство, черт подери? Просто, придет потом сюда кто — да хоть бы и я сам за танком — а тут эдакое смердилище, как на бойне…

В самом деле — до деревни ведь рукой подать. Здесь даже играют детишки, если вспомнить слова Ромики. Более того, относительно недалеко, за тем лесом, сейчас устраиваются на новом месте наложницы, которых насильно взяли разбойники, валяющиеся сейчас под ногами в виде обожженных трупов. Их женщины и дети. Что они подумают, если вдруг окажутся здесь?

— Ты прав. И, кажется, я видел там, у края цоколя, подходящее место.

Мы с Гертом порядком запыхались, перетаскивая за ноги тяжелые мертвые тела, и с последними обходились уже совсем неделикатно. Как ни странно, так и не проронившая ни слова скандинавка тоже присоединилась к нам, и ее помощь оказалась совсем не лишней.

В зарослях бурьяна на склоне лежали штабелями замшелые бетонные плиты, балки и блоки, когда-то подготовленные для строительства. Между крайними штабелями образовалась узкая щель ярда в полтора, которую мы и превратили в усыпальницу, повалив по паре блоков впереди и сзади. Побросав тела разбойников вниз, мы с помощью пары ломов, раздобытых на танке, задвинули сверху широкую бетонную плиту с крайней стопки, и утерли вспотевшие лбы.

Никто не захотел сказать надгробную речь.

У наших ног осталась внушительная куча трофейного оружия. Я и так был нагружен пулеметом и барабанами, но Герт, придерживая под мышкой завернутую в куртку голову, выбрал себе пистолет какой-то незнакомой модели, а скандинавка увязала ремешком и взяла с собой несколько богато инкрустированных серебром и камнями кинжалов, спрятав остальное в бурьяне.

На обратном пути все молчали.

Как заворачивать к дому, где нас поставили на ночлег, я запамятовал, поэтому направился прямиком по главной улице к площади у церкви.

Наш трехбашенный Т-28 возвышался там же, где я его оставил — рядом с коновязью у корчмы. Напротив стоял Т-26 Герта. От вчерашних столов с лавками и навеса уже не осталось и следа, и лишь утоптанная земля напоминала о зажигательных танцах. С трудом подавив воспоминание о том, как легко и свободно вращалась в руках талия принцессы, я свалил пулемет и связку барабанов на землю рядом с танком, и перевел дыхание.

— Золтан!

Легка на помине — Грегорика окликнула меня с галереи. Поднявшись по ступеням, я увидел необычную картину: принцесса стояла на коленях с совком в руке, деловито отмеряя на весах порции крупы и муки, которые Брунгильда, тоже в поте лица, фасовала по бумажным кулькам и складывала в торбы. Рядом громоздились горшочки и стеклянные банки с маслом, солониной и прочими съестными припасами.

— Что это вы делаете?

— Готовим запас провизии. Кто знает, насколько долгим окажется предстоящее путешествие ╛- нужно подготовиться, как следует. Крестьяне предоставили нам все, что я попросила, осталось только упаковать и погрузить на танк. — Грегорика сдула выбившуюся прядь волос, утерла лоб тыльной стороной ладони и продолжила: — Вам, наверное, не раз приходилось этим заниматься в экспедициях?

— Конечно. Правда, у нас всегда было множество жестянок фабричного производства, а не домашнего соления. Но эти, наверное, даже вкуснее. Давайте, я тоже помогу.

— Нет, я хотела попросить вас притащить второй вагон с трофеями, которые мы предназначили для деревни. Мне объяснили, что к каждому из геодезиков ведут пути от той железнодорожной ветки, на которую мы свернули вчера, и ближайшие из них — за теми зданиями.

— Как прикажете, ваше высочество, — деловито кивнул я. — Придется повозиться, чтобы перевести заржавевшие стрелки, но я уже прикинул вчера, как это делать.

— Опять "высочество"?.. Я же просила вас! — принцесса погрозила пальцем и улыбнулась. — Постарайтесь управиться до темноты.

— Думаю, управлюсь.

— Рассчитываю на вас. И хорошо, что сегодня нам удалось отдохнуть. Завтра рано утром мы отправимся к мельницам, помните, мы говорили о них?

— Где свили гнездо панцирные жуки? А кто нам покажет дорогу?

— Староста сказал, что наш знакомый танкист знает те места и наверняка сможет нас проводить. А, вот и он сам.

Бывший дружинник, которого я попросил отнести найденную нами печальную реликвию родственникам, вышел на площадь из поперечного переулка. Выражение его лица было, естественно, невеселое, но известие о предстоящей назавтра охоте мигом его взбодрило.

— Бергфридхофская мельница? Нет, сам я там не бывал, только мимо проезжал, было дело. Но дорогу найду, мне ль не найти!

— Отлично. Сами понимаете, как важно вычистить окружающие деревню районы от вредных созданий.

— С вредными двуногими разобрались, пришел черед многоножек! — сострил Герт. — Порвем и их в клочки!

Я почесал в затылке и заметил.

— Неплохо бы спланировать нашу экспедицию; прикинуть, что нас может ожидать, и как надо действовать. Мы же помним, насколько опасны панцирные гады — не стоит их недооценивать.

— Прошу вас, Золтан, — немедленно отозвалась Грегорика, отложив крупу и совок. — Вы лучше всех нас разбираетесь в тактике.

— Не надо меня хвалить — всегда есть возможность с треком провалиться. Итак… — немного поразмыслив, я продолжил: — Вспомним, что мы знаем об этих существах. Весна предположила, что это биологическое оружие, специально разработанное в тайных лабораториях Гардарики; возможно — для того, чтобы захватывать вражеские территории. Хотя тут мы пока к единому мнению не пришли. Но факт остается фактом — они весьма агрессивны. Панцирный гад лишь чудом не сожрал нас, а деревенские жители — ушедшие далеко в леса охотники и лесорубы — оказались не такими везучими.

— Простите, что перебиваю, — вмешалась принцесса. — Герт, а в вашем поселении были такие случаи?

— Нет, даже и не слыхали. Барон тоже вон, долгонько не верил, когда ему про эти дела доложили.

— Фрайталь расположен намного западнее, а нападения случались восточнее деревни. Если вспомнить, мы с вами приводнились тоже несколько восточнее этих мест, хотя и намного южнее. Судя по всему, жуки постепенно наступают с востока.

— Разумное предположение, — одобрила Грегорика. — А ведь Оппау лежит еще дальше на восток, поэтому там нам может грозить такая же опасность.

— Конечно. И нужно разобраться, что собой вообще представляют эти жуки. Вспомним — первым мы встретили панцирного клопа. Точнее, он сам нас обнаружил в лесу, возможно, по запаху от костра или свету. Реакция его была однозначно агрессивная, он немедленно напал. Кстати — в отличие от кормовых мокриц, которые на нас не обращали никакого внимания.

— Да, мокрицы! — вспомнила Грегорика. — Помните, сколько в пещере было зародышей? Их должны быть сотни. И понятно почему — панцирному гаду нужна пища, каждый день.

— Еще бы. Весил он тонн восемь-десять, не меньше. Значит, по аналогии со слонами, ему требуется 200–400 фунтов пищи в день.

— Это сколько в килограммах? — перебил Герт. — Черт поймет ваши дурацкие либерийские меры!

— Ну, метрические, конечно, удобнее. Они мне и самому больше нравятся, — покладисто согласился я. — Фунт — 454 грамма, значит…

— Понятно, килограмм сто-двести.

— …Так, на чем я остановился? Да, так вот, выходит, клопу ежедневно требуется на прокорм пара мокриц — они примерно столько и весили.

— И мы даже видели тех, которые приползли на заклание, — вспомнила принцесса.

— Именно. Не знаю, сколько времени требуется мокрице на то, чтобы нагулять нужный вес. Предположим — год. Значит, одновременно вокруг гнезда будет ползать и питаться органикой примерно 600–800 этих "овечек". Размером — начиная с кулака, как в подземельях гидроэлектростанции, и вплоть до тех, которым мы наблюдали в железнодорожном тоннеле.

— И что нам это дает?

— То, что вряд ли нас ждет целая армия панцирных гадов — иначе мокриц было бы еще во много раз больше, и они ползали бы друг другу по головам, чего мы в окрестностях электростанции не наблюдали. Да и напал на нас всего один гад, и сородичи ему на подмогу так и не прибежали. Значит, мы можем предположить, что нам и сейчас придется иметь дело с одним, максимум парой боевых панцирных гадов; а сверх него, с неизвестной нам пока маткой, которая откладывает яйца в укромном месте. И еще со множеством безобидных мокриц.

— Звучит логично, — согласилась принцесса. Видно было, что она с внимательно следит за ходом моих мыслей. — Значит, вы думаете, что мы справимся с ними?

— Думаю, да.

— Конечно, с танками мы их одной левой заборем! — пренебрежительно сплюнул Герт. Кивнув, я все же предостерегающе поднял палец.

— Клопы, вернее всего, выбегут навстречу, когда услышат или почувствуют наше приближение. Против брони и пушек у них нет шансов. Но нам придется зачистить все гнездо — пещеру или какое-то помещение, где зреют яйца, и обязательно уничтожить матку. По логике она должна иметь возможность откладывать как мелкие яйца — из которых появляются кормовые мокрицы, так и большие — откуда вылупляются боевые гады. Это наша первоочередная цель.

— А сотни ползающих вокруг мокриц? — представив себе их количество, принцесса даже поежилась.

— Мне кажется, сами по себе они выжить не смогут. Они ведь нужны лишь для прокорма боевых форм — и еще матки, наверное — но сами едва ли способны размножаться. Иначе бы мы не наши бы такое множество их личинок в тоннеле. Так что они, скорее всего, просто вымрут, если гнездо лишится матки и боевых гадов.

— Но ведь мы пока точно не знаем, на что мокрицы способны. А вдруг умеют перерождаться в боевых жуков? — заметил Герт. — Для гарантии, хорошо бы и их перебить.

— Да. Но с этим справятся даже и охотники с обычными винтовками, мы с танком для этого не нужны. И я хотел сказать немного о другом — если с большим жуком мы разберемся на поверхности, то личинки и матку наверняка придется искать в каком-то укромном месте, в здании. Проблема в том, что туда на танке не заедешь, нужно будет действовать на своих двоих. Там пушки не помогут. А если же в здании нам встретится и панцирный гад, мы окажется в очень невыгодном положении.

— Так мы винтовки прихватим! — бодро заявил Герт. — Нешто ж "маузер" его не возьмет?

Я заметил, как Брунгильда неодобрительно покачала головой в ответ на такой оптимизм, и заметил:

— Против мокриц винтовки наверняка сработают. А вот против панцирного гада… у него мощная хитиновая броня.

— Да, мы же окатили его шрапнелью, и он остался практически цел! — вспомнила принцесса. — Убить жука получилось только тогда, когда мы повернули колечко на снаряде.

— Именно. Хотя винтовочные пули мощнее шрапнельных. Возможно, они все же пробьют панцирь — но попаданий наверняка потребуется много.

— Так возьмем пулемет! И у меня есть один, и у тебя, — предложил гардариканец. — И еще канистры с соляркой — чтобы личинок этих ваших сжечь к чертям.

— Хорошая мысль! — поддержал я. — Жаль, что у нас нет огнемета. В узких тоннелях и переходах он бы пригодился. И нужно что-то еще…

— Ручные гранаты, — вдруг лаконично произнесла телохранительница.

— А!.. Я же сам перетащил пару ящиков с колотушками на платформу! — хлопнул себя по лбу Герт и смущенно признался: — Подумал, пригодятся рыбу глушить.

— Что же, можно считать, что мы все серьезно продумали и подготовились к охоте, — подытожила принцесса. — Отправимся на одном танке, на нашем, чтобы не тратить зря горючее, поскольку оно в дефиците. София и Алиса останутся, Весна поедет, так как намерена проверить свою теорию. К нам присоединятся Герт, Гейрскёгуль и еще эти молодые люди: Амбрус и Нандор, — Грегорика указала в сторону, где на бревне смирно сидели два местных парня, одинаково курчавых и темноволосых, с живыми черными глазами. Полотняные рубахи с узорами и жилеты с потертыми шнурами были подпоясаны шитыми кушаками, синие шаровары с полосками заправлены в смазные сапоги. Винтовки они держали в руках как лопаты, не слишком профессионально и воинственно, но с жадностью ловили каждое слово. Кивнув им, принцесса закончила на бодрой ноте: — Не забывайте главное — боевой настрой!

— Передавим клопов, и на развод не оставим!.. — с готовностью отозвался гардариканец. — Поохотимся на славу!

Что же, экспедиция и в самом деле не выглядела слишком трудной и опасной; мало того, воевать предстояло не против людей, а против хищных зверей, и на душе было намного легче. Охота — это ведь совсем не то, что убийство же собратьев по разуму — пусть даже и жестоких, порочных до мозга костей насильников и бандитов.

Погода с утра следующего дня оказалась не лучше вчерашней — низкие облака, иногда моросящие дождем, клочья холодного тумана, застревающие в ветвях начинающих желтеть деревьев. Старая железнодорожная ветка, превратившаяся в главную местную магистраль, вела по широкой долине, огражденной крутыми скальными обрывами, за которыми начинались лесистые плато, уходящие в облака. Раньше долина была густо населена — повсюду среди зарослей торчали черепичные крыши домов и хозяйственных построек, местами провалившиеся, местами еще целые; кирпичные башенки водокачек и колокольни костелов. Над отмелями пропадающей в тумане быстрой реки виднелся ржавый металлический мост. Впрочем, не доезжая до него, я повернул танк в противоположную сторону, к северному нагорью.

— Вон-вон, туда, по старой брусчатке, вдоль ручья!

В отличие от железнодорожного полотна, где явно когда-то проезжали люди — по крайней мере, ни деревья, ни большие кусты на насыпи не росли, и даже наблюдались старые наезженные колеи, по уходящей между густых зарослей терна, сливы и яблонь перпендикулярной дороге давным-давно никто не ездил. Впрочем, она оказалась достаточно широкой, а плотно пригнанное каменное покрытие устояло против вездесущих зарослей — лишь иногда корни толстенных узловатых ракит выпирали гранитные блоки наверх. Танк покачивался, переезжая через них.

Герт, который устроился на лобовом листе справа от меня, чтобы указывать дорогу, продолжил прерванный рассказ:

— …Так вот, наши фрайтальские им, деревенским-то, предлагали в коммуну вступить, объединиться чтобы, и сообща хозяйство вести. Тогда б и барон никакой не нужен был бы — наши за себя постоять умеют, их и Вак обходил стороной.

— Почему же крестьяне не согласились? — спросила Грегорика, которая слушала, по пояс высунувшись из правой пулеметной башенки и с удобством опершись локтями на открытый люк. Несмотря на не очень теплую погоду, я в самом начале поездки открыл настежь не только переднюю створку водительской будки, но и поднял на петлях верхнюю ее крышку, чего никогда не делал раньше. Теперь мне оставалось похвалить себя за предусмотрительность — достаточно было лишь повернуть голову, чтобы полюбоваться принцессой: такой, какой мне еще не доводилось видеть.

Оказывается, во вчерашней просьбе доставить в деревню вагон с трофеями, который я оставил вместе с прочими притянутыми из бандитского ущелья вагонами рядом с домиком бабушки Вадомы, заключался дополнительный смысл. Помимо изрядного запаса награбленной бандой Ейнаугига провизии, там оказалось немало тюков с мягкой рухлядью: тканями, мехами и одеждой. Львиная часть трофеев предназначалась крестьянам — они-то и занимались погрузкой, причем с большой охотой — но кое-что перепало и нам. Сам я обратил внимание, прежде всего, на хорошие овчинные спальные мешки, прочную палатку из прорезиненной ткани и такие же плащи-дождевики, а вот девушки позаботились и об одежде. Ласкающие глаз, но слишком легкие бальные наряды, безусловно, не продержались бы еще и нескольких дней, учитывая, что их носительницам пришлось бегать, прыгать с парашютом, плавать, сражаться и выполнять тяжелую и грязную физическую работу. Поэтому Брунгильда деловито проинвентаризировала трофейный — и, надо сказать, весьма богатый — гардероб, собранный запасливыми разбойниками. Там имелось немало роскошных шелковых и бархатных платьев, но телохранительница холодно отбросила их в сторону. Результат ее выбора как раз и можно было наблюдать сейчас на принцессе. Судя по всему, покойный Одноглазый обладал последовательным, хотя и изрядно извращенным вкусом, склоняясь не только к садизму и некрофилии, но и к милитарным мотивам. Где именно он раздобыл эти мундиры, осталось неизвестным, так же как и их назначение. Если вы спросите меня, то я бы предположил, что в его лапы попал гардероб женского военного оркестра — уж слишком изящными и броскими выглядели эти мундирчики яркоголубого тонкого сукна, украшенные многочисленными шитыми золотом позументами, эполетами, аксельбантами и лампасами. Впрочем, несмотря на чрезмерное количество украшений, эта униформа оказались вполне практичной, и уж конечно, самой подходящей для девушек одеждой, которая здесь нашлась. Альтернативой могли стать разве что деревенские долгополые платья с многочисленными нижними юбками, которые, конечно, современные либерийки сочли замшелым нонсенсом.

Как бы то ни было, принцесса в новом мундире смотрелась еще выигрышнее, чем в бальном платье. Неведомые гардариканские портные ориентировались не на мешковатые боевые одеяния последней войны нашего, двадцатого века, а на традиции эпохи блестящих галунов, начищенных кирас и киверов парадного девятнадцатого века. Высокий стоячий воротник, застегнутый на лебединой шее Грегорики, придал ей еще более строгий, но и уверенный вид. Брунгильде, естественно, мундир пошел ничуть не меньше — она явно была рождена для того, чтобы носить форму. С Весной получилось не так хорошо — размеры того десятка мундиров, которые нашлись в закромах разбойников, ей не очень подошли. Видимо, в оркестр записывали девушек с выдающимся экстерьером — высоких и стройных. Китель она для себя все же подобрала, но как ни подвертывала лосины — ничего не получалось. Поэтому Весна, которая сейчас снова тихо сидела возле радиостанции на месте заряжающего, надев наушники и выслушивая эфир, так и осталась в своей клетчатой школьной юбке.

Впрочем, сам я не остался в накладе — в одежном развале обнаружилась крепкая летная кожаная куртка и рабочие шаровары из плотного хлопка со множеством удобных карманов — идеал для танкиста. Теперь мне был не страшен ни дождь, ни холод, и настроение, соответственно, оказалось весьма бодрым; я уверенно работал рычагами и педалями, прислушиваясь к словам спутников.

Грегорика, временами отбрасывая со лба волосы, которые трепал холодный западный ветер, задумчиво слушала Герта, рассказывавшего про местные дела.

— Великдомцы эти пожмотничали надельчики свои объединить в общие поля, да и личный скот в общественное стадо отдавать не захотели. Хотя — чего бы лучше? Запахать так тоже можно было б раза в два против нынешнего.

— А во фрайтальской коммуне именно так?

— Еще бы! Предки-то поголовно шахтеры были, но сейчас у нас куча классных агрономов, понастроили теплиц — два урожая иногда снимают. В общем, не голодаем, конечно. И школа у нас, и врачи есть. Потому, как раз, что все трудятся сообща, а не каждый на своей делянке ковыряется. А то бы деградировали давно, навроде этих вот неграмотных бирюков. Хотя и еще хуже их есть; вон, в стороне Пфорцхайма сектанты какие-то живут, те вообще кромешные мракобесы — до сих пор ведьм жгут!

— Жителей Велких Домов, которые не хотят поступиться самостоятельностью и частной инициативой в пользу обобществления, я прекрасно понимаю. Гоббс и Локк не зря предупреждали об опасности, которая таится в таких идеях. Но то, что вы говорите про ведьм — это уж средневековье какое-то, — поежилась Грегорика. — Кстати, почему же вы сами ушли из коммуны, если, как вы говорите, там такой здоровый моральный климат? Возможно, ее правила ущемляли ваши права, как личности?

Герт смущенно ╛почесал в затылке, и признался:

— Да нет, какие там особые ущемления. Тоже из-за девицы вышло. Полюбилась мне одна, всю душу извела — ни да тебе, ни нет. А в итоге за другого выскочила. Как и в этот раз, со Снежанкой.

— Сочувствую.

— Не везет мне с ними, хоть ты тресни! Только понравится — так непременно подлянка какая приключится. Вон, сейчас снова — рыженькая такая у вас есть, симпатичная. А вот боюсь уже и подступиться…

— Не буду вас порождать у вас напрасные надежды, Герт, — принцесса сочувственно похлопала его по плечу. — В данном случае ситуация тоже наверняка окажется безнадежной.

"Ого! — тут же проснулся мой внутренний голос. — Ее высочество — сторонница объективности даже в ущерб себе"!

"Какой ущерб, кому?.. Для принцессы? Ты про что?.." — не понял я.

"Она легко могла бы попытаться сплавить настырную подругу детства в сторонку, чтобы не мешала".

"Чем же Алиса может ей мешать?"

"Хмм… хммм. Если ты до сих пор не понял, то объяснять бессмысленно".

"Какие-то глупости ты говоришь. Какая у принцессы может быть конкуренция с Алисой? Не за меня же?"

"Охо-хо, ну ты и тормоз… смотри лучше на дорогу!"

Вовремя притормозив, я аккуратно прибавил газу и подмял гусеницами массивный ствол упавшего на дорогу вяза. Впереди, за окраиной поселка, дорога уходила вверх на склон, где раньше, судя по всему, росли сады и даже виноградники, а теперь курчавились непроницаемые заросли, в которых, несмотря на непогоду, прыгала бесчисленная птичья мелочь. Через дорогу то и дело испуганно перепархивали дрозды, куропатки и зяблики. Чуть дальше из зеленой пены кустарников торчали первые отдельные скалы, увитые плющом.

Над ними возвышалась отвесная каменная стена, сложенная мрачными темно-серыми гнейсами и гранитами. Как ни странно, дорога уходила куда-то наверх, и я до сих пор не видел никаких признаков ущелья и реки, на которой могла бы стоять мельница.

— Что-то здесь слишком сухо для мельницы, — крикнул я, обращаясь к Герту. Тот удивленно хлопнул глазами:

— А причем тут сухота-мокрота?

— Так ведь поток же должен быть, как же она крутится?

— Поток тут подходящий, дует на совесть.

— "Дует"?.. В смысле, что куда дует? Зачем на мельнице что-то должно дуть?

— Да ветер же, дурень! — Герт указал вперед. Дорога как раз обошла очередной гнейсовый останец и повернула к востоку, так что нашим глазам внезапно открылся впечатляющий скальный выступ высотой около двухсот ярдов, нависающий над долиной подобно корабельному форштевню. И на самом его конце высилась пузатая темная башня, увенчанная огромными разлапистыми лопастями.

— Так эта мельница… ветряная!

Воспоминание о прошлой экспедиции на лесопилку, приводимую в действие водяными колесами, так прочно засело у меня в голове, что гнездо представлялось только в виде каких-то сырых водяных каналов и тоннелей, наподобие тех, что мы видели на плотине электростанции. Продуваемая всеми ветрами башня на высокой скале — это было неожиданно.

Впрочем, несмотря на возвышенность, картина не вызывала подъема настроения. Наоборот, от взгляда на низко ползущие тучи, задевающие ржавые огромные лопасти, почему-то тоскливо засосало под ложечкой.

— Как же они туда поднимались?.. — начал, было, я, но остановился. Отсюда уже можно было различить, что скальная стена здесь оказалась не совсем отвесной, и к подножию мельницы вел узкий и крутой серпантин с двумя поворотами в противоположные стороны. Мало того, ярдах в трехстах дальше, над заросшими ежевикой развалинами небольшого монастыря, торчала двурогая решетчатая мачта — от нее уходила вверх, к башне, тонкая линия канатной дороги. — Оригинально. Значит, продукцию они поднимали и опускали подвесными вагончиками?

— Видать, так, — кивнул Герт. — Всякий раз кататься по эдакому обрыву — голова закружится.

— Но нам все же придется. Пешком воевать с панцирными клопами нет никакого желания.

Миновав перегрузочную станцию канатной дороги, я провел танк еще с полмили, петляя по склону вместе с дорогой. Наконец, впереди появилась нижняя площадка серпантина. Двигатель низко зарычал на первой передаче, а гусеницы принялись лязгать по вырубленной в граните узкой полке.

— Дороге еще больше лет, чем мельнице. А ту построили еще в девятнадцатом веке, — пояснил гардариканец. — Раньше там, на плато, были еще и шахты. Но свинец, медь и золото выбрали, а разработки засыпали.

— Это хорошо, не то бы нечисть и там могла бы угнездиться. Кстати, а что значит "Бергфридхоф"?

— Горное кладбище. Монахи там наставили склепов. Это же ведь монастырская мельница и была, пока ее не национализировали после революции.

— Революции?.. Какой революции? Я был уверен, что ваша коммуна появилась после Науфрагума… ничего не понимаю.

— Совсем рехнулся? Причем тут ваш Науфрагум?.. — Герт постучал себя пальцем по лбу. — Революция была за пятнадцать лет до него.

— Стой, я так и не понял… что за революция?

— Да обычная революция, коммунистическая, — пожал плечами гардариканец.

— Как так?.. — удивленно вскинулась Грегорика. — Но… об этом не было ни слова…

— …Ни в одном из учебников!.. — синхронно подхватил я. — И у Моммзена тоже.

— Подождите, но как такое может быть? Может быть, вы говорите про какой-то переворот или что-то еще…

— Да какой переворот — тогда ж скинули всех императоров! Здесь у нас, в готских землях, потом в Склавонии, и еще штуки три, не помню уже, где. И с тех пор была республика.

— Свергли императоров?.. — нахмурилась Грегорика. Ее удивление можно было понять — я и сам не мог поверить своим ушам. Герт совершенно обыденно говорил о вещах, которые абсолютно не вписывались в нашу картину мира. Коммунистическая революция и республика в Гардарике, за пятнадцать лет до Науфрагума?.. Какая-то чушь. Тогда с кем же предполагалась новая война, в которую так опасалась быть втянутой Либерия? В исторической науке общим местом считалось, что Либерии угрожала объединенная Гардариканская империя, а никакая не республика; и именно имперские милитаристы, разрабатывая загадочное глобальное оружие, погубили весь континент. Может быть, молодой гардариканец просто что-то напутал?

Впрочем, танк уже выкатился на серпантин, и у меня не осталось лишней секунды, чтобы раздумывать над этим. Поэтому я просто недоуменно покачал головой и сказал:

— Слушай, обязательно расскажешь потом, хорошо? Сейчас отвлекаться не могу, чтобы не свалить нас всех вниз.

В самом деле, подъем взял с места в карьер, и уже к первому повороту на сто восемьдесят градусов наш танк поднялся ярдов на сорок над землей — настоящий аттракцион "гардариканские горки". Почему, кстати, их так называют? Гранитное полотно дороги, конечно, выглядело неизмеримо более надежным, чем ажурные пандусы, протянувшиеся над пустотой в геодезическом куполе, но тогда я не мог оценить реальной глубины. Сейчас же, при свете дня, от высоты захватывало дух, и торчащие из зарослей у подножия, словно гнилые зубы, гранитные обломки, выглядели очень и очень неприятно. Принцесса, перегнувшись через борт, заглянула вниз и передернула плечами.

— Сейчас я еще больше поражаюсь вашей храбрости, Золтан, — вдруг заметила она. — Провести танк по тем хрупким эстакадам — это нечто невероятное.

— Что?! Это же вы провели меня за собой; сам я бы никогда не решился на такое безумие.

— Но мне-то ничего не грозило, это вы могли в любой миг сорваться вниз вместе с танком!.. — запротестовала Грегорика, причем, насколько я мог судить, совершенно искренне. Неужели она в самом деле не понимает, насколько героически вела себя?

— Хм… сорваться я запросто могу и сейчас, и вы — рядом со мной.

— …Действительно! — на ее изящных губах неожиданно сверкнула улыбка. — И простите, я больше не буду вас отвлекать! Ведите машину спокойно.

Мудрое решение. Только вот чему она так обрадовалась, интересно?

Впрочем, отвлекаться действительно не стоило. Царапая гранит заторможенной гусеницей, я развернул танк в противоположном направлении, и повел вверх по второй полке серпантина. Свисавшие из трещин гирлянды плюща цеплялись за правый борт, а пару раз я даже задел надгусеничной полкой о камень, слишком прижимаясь к стене. Оставалось лишь надеяться, что сидящие на броне за башней гардариканцы — суровая северная девица и двое крестьянских парней — не свалятся с перепугу.

Второй поворот оказался еще страшнее — естественно, строители не рассчитывали на то, что здесь окажется огромная бронированная тридцатитонная машина, и вписаться в него удалось лишь чудом; в какой-то момент, когда из-под гусениц вниз посыпался треснувший край гранитной полки, я подумал, что все кончится прямо сейчас. Танк так и норовил покатиться вниз, стоило лишь выжать сцепление при переключении передач, отзываясь на испуганные зажатия тормозов резкой раскачкой, поэтому в итоге я даже и не пытался перейти на вторую передачу, так и полз на первой, заставляя всех кашлять в облаках сизого солярового перегара.

Впрочем, после тесного второго поворота страх отчасти перегорел; напряженные нервы поневоле расслабились, и третий поворот по этой причине показался даже проще — конечно, если не смотреть в ста пятидесятиметровую пропасть, разверзнувшуюся непосредственно за левой гусеницей. Тем более, что скальная стенка справа стала не такой монолитной и крутой. Сверху, от недалекого уже края обрыва, спускались трещины, заросшие мхом и мелким кустарником. Полка стала чуть шире, над ней склонились кроны растущих наверху разлапистых буков, по которым, казалось, ползли оказавшиеся совсем рядом низкие облака. Почти в самом конце подъема, перед выходом на плато, слева, на краю дороги в трещинах скалы даже угнездились несколько невысоких, перекрученных, узловатых сосен, покачивающих иголками над страшной высотой.

Танк как раз поравнялся с ними, когда справа на обрыве вдруг без всякого предупреждения громко затрещали и закачались кусты орешника, и мелькнуло огромное угловатое тело.

— Берегись!!! — отчаянно закричала Грегорика. В следующую секунду небо потемнело, и танк сотряс чудовищный удар. Прямо перед моим носом по лобовому бронелисту с визгом проехался острый роговый коготь, а над головой оказалось знакомое сложное переплетение суставов и панцирных пластин, соединяющее мощную конечность с нижней пластиной панциря огромного клопа. Пахнуло гнилью.

Новый панцирный гад подстерег нас и действовал крайне умело, всем десятитонным весом прыгнув с высоты трех-четырех ярдов прямо на еле взбирающийся в гору танк. Машину мотнуло влево, я отчаянно зажал тормоза, но танк, не слушаясь, неудержимо заскользил вниз, с края полки — в огромную туманную пустоту.

Сколько секунд займет полет с двухсотметрового обрыва?.. Корпус, конечно же, не выдержит удара о камни внизу, и сомнется, словно консервная банка, смяв и зажав наши тела. Взорвется ли боезапас и горючее? Для нас это уже не будет иметь никакого значения.

Но вместо невесомости и последнего плавного полета в бездну я ощутил лишь резкий крен. Удар слева, треск, новое сотрясение, соединившееся с металлическим лязгом, качание на рессорах… и все.

Чувствуя, как вставшие дыбом волосы снова пригибаются обратно под весом танкового шлемофона, я осмелился выглянуть наружу, чтобы оценить обстановку.

Нас спасли только вцепившиеся длинными корнями в трещины горные сосны. Отброшенный ударом танк, уже готовый свалиться в пропасть, налетел левым бортом на узловатые стволы, и замер, накренившись градусов на двадцать. Где-то позади задушенно пискнула Весна. Повернув голову вправо, я встретился с испуганными зелеными глазами Грегорики, шлепнувшейся на сиденье пулеметчика.

— Мы не упали?..

— К-кажется… кажется нет. Зацепились за деревья!

Но панцирный клоп не дал нам передышки больше, чем на пару секунд. Панцирь наверху исчез, а танк снова сотрясли мощные удары — судя по всему, клоп спрыгнул на дорогу и принялся молотить клешнями по правому борту, пытаясь сбросить машину в пропасть. Корпус беспорядочно затрясся, но за моей спиной уже зарокотали шестеренки горизонтального привода башни. Я сжался, ожидая оглушительного выстрела, но вместо этого в наушники ворвался напряженный голос Брунгильды:

— Он ниже… не могу опустить ствол!..

Конечно! Мало того, что клоп оказался непосредственно у борта танка, так машина еще и сильно накренилась влево, поэтому пушка бессильно смотрела поверх, над панцирем противника.

Я осторожно газанул, пытаясь вывести танк из ловушки и вернуть на полку, подальше от края пропасти. Двигатель рыкнул, машину дернуло влево… и все. Странный лязг, и нулевая реакция на следующее нажатие педали газа подтвердили мою догадку:

— Гусеницы сорвало!..

Теперь танк был беспомощен — двинуться ни вперед, ни назад не представлялось возможным.

Пушечный выстрел ударил по ушам, точно палкой, корпус танка снова качнулся, по броне застучало что-то мелкое — камни?..

— Убила?.. — с надеждой спросил я, но в голосе Брунгильды звучало лишь разочарование.

— Пыталась напугать. Но он здесь, я вижу край панциря… а, зар-р-раза!..

Вполне разделяя настроение телохранительницы, я взмолился про себя, чтобы новые сотрясения не вырвали цепкие сосновые корни из скалы.

— Он в мертвой зоне! Сидеть бессмысленно, надо как-то отвлечь… — начал я, но один взгляд на принцессу показал, что это было опрометчивое высказывание. Грегорика мгновенно схватилась за защелку люка, намереваясь выбраться наружу. — Нет, стойте!.. Правая башенка у него прямо перед глазами! Лучше я — водительский люк шире…

— Что это?.. — перебила принцесса, остановившись.

Снаружи слабо треснул новый выстрел, за ним еще и еще.

— Это Герт!.. — воскликнула она, и припала к пулеметной амбразуре — пустой, поскольку трофейный МГ я вставил в шаровую установку левой башенки.

В проеме водительского люка мелькнула шипастая клешня — клоп, похоже, временно оставил обездвиженный танк и повернулся к новому противнику. Выглянув, я увидел гардариканца, торопливо перезаряжающего карабин ярдах в десяти от танка. К счастью, он успел спрыгнуть с брони до того, как клоп обрушился на танк, и отбежать в сторону. Теперь храбрый дружинник вернулся, чтобы помочь нам.

Новый выстрел задел какое-то чувствительное место у панцирного гада, поскольку тот взревел и затопотал бронированными ходулями, двинувшись в сторону обидчика.

Это был шанс — и наша главная артиллеристка не упустила его: в башне лязгнул затвор, медно загремела стреляная гильза. Принцесса, спохватившись, нырнула в подбашенное отделение, переступив через лежащую в прострации Весну, но замерла в нерешительности:

— Золтан, какой снаряд?!

Извернувшись на сиденье, я упал животом на край дырчатого вращающегося полика, и сорвал крепления, удерживающие один из патронов под командирским сиденьем.

— Бронебойный, вот этот!..

Грегорика ловко выхватила у меня увесистую чушку и мгновенно дослала патрон в камору.

Башня повернулась вперед, едва не прищемив меня, и Брунгильда торжествующе прорычала:

— Получи!..

Трехдюймовка громыхнула, и я увидел через люк, как откуда-то справа брызнул фонтан крови и осколков панциря. Снаряд поразил клопа сзади и сверху, заставив закружиться на месте и гулко рухнуть на камень. Мучительно подергав ногами, он затих, и снаружи донесся радостный вопль Герта.

Когда я заглушил двигатель, потуже затянул тормоза, вылез из люка и спрыгнул на землю, то столкнулся с Грегорикой, которая выбралась через башню. Бледная от пережитого волнения, она все же подарила мне быструю улыбку.

— Мы снова победили!

— Да уж, Брунгильда отлично владеет пушкой, — я повернулся к танку и уважительно отдал честь телохранительнице, которая высунулась из люка наводчика, настороженно осматривая склон. — Но и уцелели мы чудом… постойте, а где же?..

Жуткие предположения, к счастью, не оправдались, что подтвердили голоса, донесшиеся снизу. Выглянув из-за танка, я увидел Гейрскёгуль. Забросив за спину винтовку, она вдруг отвесила подзатыльник одному из стоящих рядом крестьянских парней. Впрочем, тот не возмутился, а лишь виновато потупился, распустив губы.

— Где оружие? — холодно спросила девушка.

— Так ить… выронил. Хорошо, хоть сам поспел свалиться… А ружье, понимаешь, туда… — парень растерянно развел руками, глядя в пропасть. Второй, тоже безоружный, стоял рядом со столь же бледным видом.

— Телята, одно слово, — бодро заявил Герт, обойдя труп панцирного клопа. — Бегите вниз, ищите, что осталось.

— Зато ты молодчина, выручил нас! — искренне поблагодарил я, поймав его руку и тряся со всей силы. — Что-что, а такой засады я не ждал, растерялся.

— Да я и сам чуть в штаны не наклал с перепугу, — усмехнулся гардариканец. — Хитрая же какая тварь! Это ж он подстерег нас, выходит?

— Именно так, — кивнула принцесса. — Если бы не вы, Герт, нам пришлось бы плохо. Не могу выразить, как мы вам признательны!

Потенциал благодарного взгляда принцессы оказался столь велик, что молодой танкист замер и пошел красными пятнами. Внезапно вытянулся во фрунт, брякнул прикладом винтовки о камень и рявкнул:

— Служу народу!!! — потом он немного опомнился, и пробормотал, смущенно почесывая в затылке: — Ну, то есть, готов вместе с вами и дальше, товарищ принцесса…

Подавив улыбку от этой картины, я с облегчением стащил шлем и вытер взмокший лоб.

— В общем, счастливо отделались. Если бы он сбросил танк с обрыва, страшно подумать, чем бы все кончилось.

— Мы в самом деле его сильно недооценили, — кивнула Грегорика. — Прошлый клоп тоже показал недюжинную смекалку, когда нас преследовал.

— Но тот-то гонялся, а этот хладнокровно сидел в засаде и ждал, когда мы окажемся рядом. Вообще, поразительно. Откуда он знал, как поступить? Напасть на громыхающую тушу крупнее его самого, да еще так вовремя? Такое поведение не объяснишь простыми инстинктами.

— Но я слышала, членистоногие способны на довольно сложное поведение. Помнится, на курорте во Флориде встречались пальмовые крабы, которые взбирались высоко на деревья и сбрасывали кокосовые орехи, причем точно на камни, чтобы они разбились.

— В-вряд ли к этим существам применимы понятия об инстинктах… — неожиданно донеслось сбоку. Оказывается, Весна, оглушенная всеми этими жуткими, громкими и молниеносными событиями, наконец-то осмелилась высунуть нос из водительской будки. Испуганно покосившись на труп панцирного клопа, она неуклюже выбралась на лобовой лист, села и соскользнула по нему вниз. Покраснев до ушей, прижала высоко задравшуюся юбку и смущенно замолчала под нашими вопросительными взглядами.

— Почему вы так думаете? — наконец, поторопила ее Грегорика.

— П-потому что в природе не существует членистоногих ростом три метра и весом десять тонн.

Мы с принцессой обменялись взглядом. Кашлянув, я признал:

— Действительно. С кокосами крабы имели дело миллионы лет, но…

— …Если бы они выросли до таких размеров, то охотились бы на слонов, не меньше, — закончила принцесса. — Вы правы, Весна. Пусть это существо и похоже на краба, но оно не является результатом эволюции, и мы просто не можем судить, какими инстинктами оно руководствуется…

— Точнее, какие программы поведения в него заложили создатели, — Весна поправила очки, направилась к поверженному клопу и пристально всмотрелась в край его панциря. — Да, здесь тоже есть номер. 754 182 052. Как интересно… — очкастая отличница замолчала, полностью углубившись в себя.

— И что же это значит? А!.. — вспомнил я. — Как он соотносится с тем, который мы видели на панцире прошлого клопа?

— Тот шел под номером 754 176 009. На шесть тысяч пятьдесят четыре меньше, чем этот, но разница в средних значениях всего шесть, и в последних — сорок три…

— Неужели это порядковый номер?.. — принцесса машинально обхватила себя руками за плечи, точно продрогнув. Представив себе такую жуткую возможность, я тоже вздрогнул.

— Нет, не может быть. Семьсот миллионов жуков?!.. Да они бы подчистую вытоптали всю Гардарику; сидели бы тут под каждым кустом!

— И ведь их еще не встречал никто из либерийцев, кроме нас. От Карантинной комиссии не было ни слова об этом… — Грегорика снова запнулась, и сама поправила себя: — …Хотя можно ли им верить? Не удивлюсь теперь, если они были в курсе, но держали все в тайне.

— В любом случае, семьсот миллионов клопов просто не смогли бы здесь прокормиться… — повторил я, но Весна меня остановила.

— На панцирях мокриц были добавлены еще шесть цифр. Причем сначала повторялся номер, которым был помечен панцирный клоп… А, я поняла!..

— Ч-что вы поняли?.. — и снова нам с принцессой пришлось обменяться ошеломленными взглядами. А Весна окончательно перешла в форсированный научный режим:

— Предположим, что добавочные шесть разрядов на панцирях мокриц предназначены для их порядковых номеров — и они наверняка закреплены за конкретным гнездом. Помните, в тоннеле появились три особи? Если предположить, что они составляли собой дневной рацион боевого членистоногого — как раз около трехсот килограммов протеина — то в год он должен потреблять тысячу восемьдесят таких мокриц. Примем, исходя из номера на панцире той мокрицы, которую мы видели в тоннеле, что всего мокриц в прошлом гнезде вылупилось четырнадцать тысяч триста шестьдесят три. Тогда гнездо на плотине могло существовать около тринадцати лет — в целом коррелирует.

— Но что тогда значат цифры на панцире большого гада?

— Пока не могу сказать. Но, скорее всего, в них — особенно в первых трех — зашифрована не общая численность этих биологических конструктов, а какие-то иные данные — порядковый номер гнезда, к примеру. Или код его местоположения… — отличница снова надолго задумалась.

Решив не терять времени даром, я обошел танк, являющий собой прискорбное зрелище. От резкого бокового удара обе гусеницы слетели, причем левая оказалась под днищем. Пришлось опуститься на четвереньки, чтобы заглянуть под брюхо пострадавшей машины.

— Это можно починить? — с надеждой спросила Грегорика, присев рядом. Мне осталось лишь уныло покачать головой.

— Надеть-то можно. Мне даже довелось пару раз участвовать в такой же операции, только тогда речь шла о небольшом вездеходе. А здесь, наверное, одни гусеницы весят столько же, сколько тот вездеход.

— Но вы знаете, как? — настаивала принцесса.

— Да. Только это работы на полдня — придется поднимать танк домкратами, выбивать пальцы, подтягивать гусеницы тросом — вручную их не поднимем, надорвемся. Предлагаю сначала закончить с гнездом, а уж потом спокойно заняться ремонтом.

— Логично, — согласилась Грегорика. — Мы ведь еще не видели самое главное — матку.

— И самое загадочное. Откуда они, все же, взялись? Вырвались из тайных лабораторий после Науфрагума? Животные ведь не погибли, излучение действовало только на людей. Но то было пятьдесят лет назад, а Весна говорила про тринадцать…

— Давайте подумаем над этим позже, хорошо? — принцесса выпрямилась, отряхнула колени, и скомандовала: — Готовимся к бою!

Выяснилось, что деревенские увальни все-таки погубили одну винтовку — ее нашли у подножия скалы с погнутым стволом, разбитой ложей и перекошенным затвором. Вторая, к счастью, осталась на крыше моторного отсека. Бросившему оружие Нандору вместо винтовки вручили целую охапку ручных гранат-колотушек с длинными деревянными рукоятками и канистры с горючей смесью, а я вытащил из малой башенки тяжелый пулемет. Вчера вечером я уже опробовал его, и теперь, прицепив один барабан к приемнику и обмотавшись сцепленной из трех пятидесятипатронных кусков лентой через плечо, чувствовал себя уверенно — даже героически. Впрочем, когда принцесса прямо на моих глазах опоясалась тяжелым ремнем с кобурой, а Брунгильда, спрыгнув на землю, щелкнула затвором и повесила винтовку на плечо стволом вниз, по-охотничьи, я воспротивился.

— Подождите, вы тоже собираетесь на мельницу?

— Конечно, — кивнула Грегорика, сверкнув глазами. — Не могу же я послать вас вперед, а сама остаться!

— Но это же самый разумный вариант! Подумайте — нас и так четверо парней, да еще и Гейрскёгуль пятая. Вполне достаточно, чтобы зачистить помещения. Вам же с Брунгильдой лучше остаться здесь: нужно охранять Весну и быть наготове для поддержки.

— Если бы считаете, что я побоюсь… — недовольно начала принцесса, но я перебил ее:

— Дело не в боязни, а в том, что кто-то должен дежурить у орудия на случай, если нам — не дай бог! — встретится еще один панцирный клоп. Винтовками с ним не справиться, вся надежда только на пушку и Брунгильду.

Аргументы возымели действие, хотя Грегорика расстроилась, словно у нее отобрали любимую игрушку — ей явно хотелось повоевать. Брунгильда тоже рвалась вперед, но, когда выяснилось, что кроме нее никто с пушкой не справится, да и госпоже нужна охрана, с неохотой согласилась. Во взгляде, которым она проводила независимо шагающую на подъем скандинавку, отчетливо читалась ревность.

— Только не вздумайте рисковать! — напутствовала нас принцесса, и в голосе ее слышалось искреннее беспокойство. — Если вдруг заметите или услышите что-то опасное, немедленно отступайте к танку. Обещайте мне, Золтан!

— Конечно, именно так и поступим, — кивнул я, засовывая за пояс гранату. — Ну, идем!

На оставшейся части подъема Герт догнал меня и заговорщицки потыкал локтем в бок:

— Камрад, где же ты набрал таких ученых девиц? Я, признаться, здорово струхнул, когда этот гад на нас сиганул, а вы тут разводите эдакие академические диспуты. Как ни в чем не бывало, будто вам только что не грозили башку откусить!

— Ничего я не набирал. Они сами мне свалились на голову, не считая Алиски — и все за последние три дня, представь себе. Но, конечно, я ими горжусь. И особенно Весной — лучшего транквилизатора для успокоения нервов не найти.

— Транк… чего? — переспросил Герт. — Навроде валерьянки, что ли? А вообще-то ведь и верно, даже как-то не особо и страшно теперь на гадов идти. Да и перед девками было бы стыдно труса праздновать. Но, я погляжу, вперед ты их пускать не хочешь, хоть и боевитые?

— Какие бы боевые не были, для мужчины за женскими спинами прятаться позорно. В прошлый раз мы только божьим чудом остались живы… — я передернул плечами, вспомнив отчаянную схватку в тоннеле. — Так что повторять совсем не хочу. Лучше уж самому.

— Ну, авось управимся, — кивнул гардариканец. — Главного гада изничтожили, с остальными легче будет, так?

Мне осталось только кивнуть. Впрочем, атмосфера на плато, открывшемся нашим глазам, когда мы поднялись вместе с дорогой до завершающего перегиба, вовсе не способствовала благодушию. Горный лес лишь снизу казался густым и зеленым, вблизи все выглядело совсем иначе. Земля между толстыми стволами огромных старых буков, возносящих густые кроны куда-то далеко ввысь, оказалась вытоптанной… или обглоданной? Ни травинки, ни единого кустика подлеска. Голый грунт был испещрен следами острых роговых конечностей панцирных жуков, даже на коре деревьев виднелись отметины, оставленные острыми краями панцирей. С веток, которые сохранились только на высоте выше двух ярдов, свисали покачивающиеся на ветру лохмотья лишайников. В отличие от полных пернатой жизнью зарослей в долине, здесь было тихо, словно на кладбище. Впрочем, это сравнение оказалось еще более точным, чем можно было предположить. Впереди, ярдах в двадцати начинался некрополь, о котором упоминал Герт. Замшелые и покрытые плесенью каменные плиты с неразборчивыми надписями покосились и попадали друг на друга. Несколько массивных усыпальниц из мрачного черного камня возвышались над каменным развалом. Ближайшую из них когда-то венчал скульптурный комплекс с фигурой скорбящего ангела. Время не пощадило ее, и на куполе усыпальницы остались только ноги с остатками длинных одежд и кончиками крыльев. Зато пара фланкирующих горгулий, глумливо раззявивших зубастые пасти, сохранилась прекрасно и проводила нас злобными взглядами. Крайние надгробия несли на себе свежие трещины и следы ударов, а несколько были просто вывернуты из земли.

— Это зверюги натыкались, что ли? — пробормотал Герт.

— Похоже на то. Но неужели они тут еще и копали?..

Там, куда указывала моя рука, перед рядком относительно поздних, относящихся уже к 20 веку надгробий с позолоченными надписями, чернели старые заплывшие ямы, а из земли вокруг торчали кости и трухлявые доски.

— Нет, это не чудищ работа. Тут гробокопатели постарались, — сплюнул молодой гардариканец, кивнув в сторону скандинавской девицы, которая остановилась позади нас и осматривалась с холодным интересом. — Вон, спроси, не ее ли рук дело?

Гейрскёгуль услышала и равнодушно пожала плечами.

— Копали лет десять назад. Я тогда играла в куклы.

— Но твой Дагфинн вполне мог руку приложить. Вонючее все же это ваше мародерское дело, — скривился Герт и вдруг повел носом. — Да, кстати, вон и до сих пор воняет, чуете?

— Как же тут не почуять, — поморщился я, разглядывая изрядные лепешки помета, разбросанные между деревьев. Резкая вонь экскрементов действительно усиливалась с каждым шагом в сторону виднеющейся среди деревьев башне.

Здесь, на высоте над долиной, холодный ветер катился с запада ровной волной, беспрестанно раскачивая кроны огромных буков. Попытавшись прислушаться, я расслышал сквозь шелест листьев и скрип ветвей слабое металлическое позвякивание, доносившееся со стороны мельницы. Скоро впереди замаячила небольшая поляна — деревья расступились ярдов за тридцать до мукомольни. Мрачная каменная громада уходила к низкому небу, подавляя своими размерами — снизу она казалась намного меньше, чем сейчас, но общая высота башни составляла не менее сорока ярдов, а толщина у основания — около пятнадцати. Темные гранитные блоки, из которых она была сложена, покрывали лишайники, образуя причудливые пятна, напоминающие наскальную живопись. Узкие оконца, рядком уходящие вверх, были затянуты паутиной, а в обращенной на плато задней части башни зиял темный провал широких ворот. Мы осторожно миновали оставшееся расстояние и оказались под самой стеной.

Внимание сразу же привлекали нависшие над головой громадные лопасти ветряного колеса. Они выглядели менее современными по сравнению с теми громадными ветряками, которые я за суматохой и делами так и не успел, как следует, осмотреть в деревне. Тут не было алюминиевых профилей и лонжеронов — лопасть выглядела традиционно: решетчатый каркас, на который, судя по всему, набивали деревянные планки. От них уже мало что осталось, и ветер сиротливо посвистывал среди ржавых труб каркаса, брякая отвалившимися элементами. Напротив, мощный шарнир на оси, служивший, судя по всему, для поворота лопастей на нужный угол, выглядел полностью работоспособным. Судя по всему, там использовалось не железо, а бронза, и о прошедшем времени свидетельствовал лишь зеленый налет. С противоположной стороны шлемовидного поворотного купола, венчающего сужающуюся кверху башню, торчало на ферменном кронштейне еще одно ветровое колесо, значительно меньшего диаметра.

— Мощный, должно быть, агрегат, — с уважением проговорил я, невольно понизив голос. Огромное молчаливое сооружение действовало на нервы — казалось, оно затаилось, подстерегая крошечных незваных пришельцев.

— Мясорубка с мотором, — мрачно пробормотал Герт, на цыпочках двигаясь вдоль стены к воротам. Один из парней, кажется, Нандор, споткнулся о выпавший из стены камень, и брякнул о землю канистрой. Обернувшись на звук, бывший дружинник сердито прошипел: — Шшш! Башку оторву, если всполошите раньше времени!..

— Да ладно, после пушечных выстрелов это уже неважно, — справедливости ради заметил я, взяв тяжелый машиненгевер наперевес и отведя назад тугой затвор. Осторожно пройдя вперед, я заглянул в давным-давно выломанные ворота, прищурившись, чтобы рассмотреть, что скрывает в себе полумрак, сгустившийся внутри цоколя мельничной башни.

— Здесь наш панцирный приятель и квартировался. Как и в прошлый раз — горы помета и огрызков… чего?..

Судорожно вцепившийся в мой рукав Герт не ответил, лишь тыкая пальцем назад. Крестьянские парни в ужасе вжались лопатками в стену, а Гейрскёгуль вскинула винтовку.

Испугаться было чего — буквально в нескольких ярдов позади из-за окружности башни появился массивный низкий силуэт. Деловито топоча многочисленными ножками, кормовая мокрица направлялась мимо нас к воротам.

— Не стрелять!.. — предостерег я. — Она безобидная.

— Откуда ты знаешь?!.. — выдохнул Герт. — Здорова же, со свинью…

— Так она вроде свиньи и есть. Слышал же, как Весна про них рассказывала? Эти мокрицы жрут всякую органику и нагуливают вес, на людей не нападают. Кстати, видишь, как все состригли — ни травы, ни кустов. Потом, подчиняясь какой-то программе или сигналу, как мы предположили, отправляются прямо в пасть к панцирным клопам. В тот раз они при нас пытались залезть в пасть к дохлому гаду.

— А куда же она сейчас потрусила?.. — проводив взглядом скрывшуюся внутри башни мокрицу, спросил Герт. — Гада-то мы прикончили.

— Так в том и интерес! Мы сейчас ищем матку, и к ней-то мокрица и может направляться. Стрелять не будем, а проследим!

Переглянувшись, мои спутники кивнули, хотя на лицах их все еще читалось опасение. Тем не менее, план выглядел вполне разумным — пусть мокрица приведет нас прямо к матке, поскольку искать ее самостоятельно в темном нутре огромной башни мне совсем не улыбалось.

Осторожно ступая, я поспешил за мокрицей, целеустремленно движущейся по загаженному полу. Морщась от резкой вони испражнений и стараясь не наступать на лепешки и хитиновую шелуху, мы крались вперед, настороженно осматриваясь. Посреди первого этажа высился кирпичный опорный столб, вдоль которого наверх шла железная лестница. В полутьме угадывались какие-то громадные зубчатые колеса, шкивы, шатуны и валы. Скупой свет проникал через узкий портал, проделанный в противоположной стене: туда уходили тросы канатной дороги, на которых покачивались небольшие подвесные металлические корзины. Видимо, при работе канатной дороги они проходили внутрь, двигаясь вокруг центрального столба, где на них укладывали мешки с мукой или, наоборот, принимали с них мешки с зерном. Ведущие на второй этаж транспортеры подавали мешки дальше. У стен еще сохранились обломки поддонов, но от мешков с мукой ничего не осталось. Судя по всему, именно здесь и обитал панцирный клоп, которого мы уничтожили.

Массивные опоры подпирали две площадки, на которых находились шестерни, приводимые спускающимся сверху центральным валом и бункеры для муки. Еще выше находился затянутый паутиной досчатый пол второго этажа, где, судя по всему, располагались жернова. К проделанному в нем широкому люку снизу вел крутой наклонный пандус, выложенный трехдюймовыми досками. Туда-то и устремилась мокрица.

Герт сунулся туда, но я поймал его за руку, указав на лестницу, ведущую вдоль центрального столба. Она выглядела темной и узкой, и мы могли подняться по ней потихоньку, оставаясь незамеченными.

Не дыша, мягко ступая по ржавым ступенькам — чтобы не гудели — мы поднялись так, что головы оказались вровень с полом второго этажа. Здесь пахло почти так же отвратительно, но, кажется, запах мертвечины — гниющего мяса — стал намного сильнее. Раньше, чем глаза привыкли к полутьме, рассеиваемой лишь светом из пары узеньких окошек, прорезанных под низким потолком, до ушей донесся странный звук. От сочного, мокрого чавканья и хлюпанья по спине пробежал холодок. Глаза высунувшегося рядом со мной Герта медленно округлились, чуть не вывалившись из орбит. За спиной кто-то гулко сглотнул.

Из-за массивных постаментов, на которых лежали каменные жернова, было видно не очень хорошо, но все же ярдах в десяти от нас, на полу, заваленном смятыми и растоптанными хитиновыми шкурками мокриц, можно было рассмотреть толстое тело густо-серого цвета. Чудовище покрывали панцирные кольца, как у сороконожки, но форма его оказалась иной — головогрудь вздувалась пузатым горбом, за которым тянулась плоская задняя часть туловища, переходящая в задранный кверху длинный толстый хвост… нет, постойте, это не хвост — а яйцеклад!.. Чудовище устроилось на брюхе, подобрав несколько длинных членистых ножек. Плоская морда с рядком из нескольких маленьких черных глазок кончалась ногочелюстями, похожими на те, что мы видели у клопа и мокриц, но сверху ее увенчивали два длинных тонких коленчатых "уса", напоминающих одновременно и муравьиные усы, и лапы богомола. Чудовище лежало неподвижно, подтянув к себе передними конечностями еще один труп кормовой мокрицы, но что оно делало с ним, мешали разглядеть шестерни.

Это явно была та самая матка, которую мы искали, что подтверждали знакомые гирлянды слизистых зародышей, свисающие с потолка. Матка оказалась крупнее, чем мне представлялось — побольше коровы, пожалуй, но ниже и шире. Как раз в этот момент мокрица, за которой мы следовали, выбралась с пандуса, подползла к основательнице гнезда и замерла, точно в трансе. Та чуть приподнялась навстречу. Вытянув голову в сторону, я напряженно прищурился, завороженный жуткой картиной. Длинный ус с отвратительным хлюпаньем выскользнул из тела предыдущей жертвы. Подняв оба уса, матка ощупала ими новоприбывшую тварь. Внезапно один из усов развернулся вверх на полную длину и с размаху ударил вниз. С хрустом пробив острым концом панцирь мокрицы, ус глубоко вонзился в ее спину. Лапки мокрицы подогнулись, и она плюхнулась на брюхо. Несколько конвульсий, и все было кончено. Я поморщился, ожидая, что матка примется рвать жертву острыми ногочелюстями, но все оказалось по-другому. По усу от основания к жалу, вонзившемуся в жертву, пробежало небольшое утолщение, словно порция перекачиваемой жидкости, потом еще и еще. Сквозь густое и жирное, казалось, различимое глазом облако трупной вони к нам пробилась струйка резкого и острого запаха, напомнившего муравьиную кислоту. Навалившиеся на меня Герт и Гейрскёгуль, которые так же завороженно следили за сценой жуткой трапезы, обменялись удивленными взглядами. Но никто еще не успел заговорить, как матка, видимо, решила, что перекачала в труп несчастной мокрицы достаточно, выдернула ус обратно. Новый замах, и теперь уже оба уса жадно впились в тело предыдущей жертвы — уже заметно сморщенное, словно начавший сдуваться воздушный шарик. Снова донеслось жадное хлюпанье, но теперь мы рассмотрели, как по усам снова покатились вздутия — только в обратном направлении.

— Внешнее пищеварение!.. — догадался я, и зашептал на ухо гардариканцу: — Тварь впрыскивает в жертву желудочный сок, чтобы размягчить ткани, а потом, когда они почти переварятся прямо в панцире мокрицы, высасывает обратно. Словно шприцом!

— Вот же мерзотство!.. — скривился он и осторожно высунул поверх края лестничного проема свою винтовку. — Пристрелю ее, паскуду!

Гейрскёгуль последовала его примеру, не оставив места для меня. Громоздкий машиненгевер с торчащим вбок барабаном было попросту невозможно тихо просунуть между ними, поэтому я остался наблюдателем. Нандору и Амбрусу, осторожно посверкивающим глазами снизу, с лестницы, вообще ничего видно не было.

— По команде! — прошипел Герт. — Раз, два, три — огонь!..

Два выстрела оглушительно хлестнули по барабанным перепонкам, сверху посыпалась пыль. Издав оглушительный скрип, матка болезненно извернулась, кажется, пытаясь нащупать хелицерами то место на боку, куда ужалили пули. Двигалась она на удивление легко и стремительно, намного быстрее панцирных клопов. Скандинавка, быстро передергивая затвор, выстрелила еще два раза, а Герт, выхватив из-за пояса гранату-колотушку, торопливо дернул за свисающий из ручки фарфоровый шарик и молодецким размахом зашвырнул гранату между шестеренок. Она прокатилась по полу под брюхом матки, ударилась о стену и отскочила обратно. Еще один винтовочный выстрел — и полутьму мельницы озарила яркая вспышка. С рассохшегося потолка рухнул целый водопад пыли и мусора, ослепив нас; пол второго этажа содрогнулся. Из клубящегося на месте разрыва облака дыма донесся протяжный треск, затем отдаленный удар — но уже с первого этажа.

— Она провалилась!.. — завопил Герт, выпрыгнув, тем не менее, наверх и бросившись к пролому. Скандинавка последовала за ним, и один из крестьянских парней тоже.

На мгновение меня охватило замешательство. Впрочем, я все же сориентировался, присел на корточки так, что голова оказалась ниже пола, и перехватил поудобнее пулемет. Глазам открылся первый этаж, тоже затянутый облаками пыли и дыма. Внезапно из них возник темный движущийся силуэт — грохнувшаяся на пол матка стремительно вскочила на ноги и завертелась на месте.

— Держи, чтоб не сбежала!.. — заорал кто-то наверху, и я, выставив дырчатый ствол поверх перил, дал длинную очередь. Пули с незнакомой черной головкой и красным кольцом вокруг капсюля, которые я вчера достал из новой цинки, оказались трассирующими — мрак разорвали ослепительные красные следы. Трассеры, рассыпая искры, срикошетили от каменного пола в стены, отразились назад, завывая и визжа. Испуганный таким фейерверком, я отпустил спусковой крючок и прищурился — хорошо, что не зажмурился совсем, как требовал инстинкт. Чудовище, вместо того, чтобы попытаться сбежать, вдруг яростно бросилось прямо на меня. Одна или две пули попали в него, пробили панцирь и застряли внутри, шипя и горя яркими огоньками, но это его не остановило. Матка снова оглушительно заскрипела и вытянула вперед длинные усы-шприцы. Пронзившее меня острое чувство опасности заставило неуклюже, по-лягушачьи прыгнуть вверх по ступенькам, и поэтому брызнувшие струйки кислоты разбились о кирпичную стену и ржавые ступеньки. Коротко зашипело, поднялся дымок. Несколько едких брызг попали мне на бедро чуть выше колена, и кожу ошпарило, словно кипятком. Завопив от боли, я спиной налетел на одного из парней, который стоял над лестницей, и свалился вместе с ним на пол второго этажа. Приклад пулемета чувствительно стукнул в подбородок. Пока мы возились, пытаясь расцепиться и отползти от лестничного проема, под которым матка яростно скрипела когтями по ступенькам, другой парень, кажется, Амбрус, ощерившись, забросил вниз гранату. Взрыв подбросил нас, точно на батуте, я покатился по полу, запутываясь в свисающих сверху стеклянистых гирляндах яиц и обрывая их.

— …Ядом плюется, сука!!! — вопил первый парень, Нандор; его, кажется, тоже обожгло. Я успел подумать, что чудище слишком велико, чтобы пролезть по лестнице, когда сбоку мелькнула еще чья-то фигура. Трах, трах, трах! Скандинавка несколько раз выстрелила вниз в лестничный пролет, потом обернулась и заорала:

— Берегись, она у пандуса, лезет вверх!..

— Не хочет нас тут со своим приплодом оставлять! — яростно-весело крикнул Герт, бросившись к пандусу. Остановившись напротив спуска и широко расставив ноги, он вжал приклад в плечо и принялся раз за разом стрелять вниз. Гейрскёгуль подскочила к нему, торопливо заряжая в магазин новую пачку, но стремительно пригнулась и попятилась, уворачиваясь от новых струек кислоты. Амбрус с винтовкой тоже выстрелил вниз из-за плеча Герта.

Сцепив зубы, я вскочил, оборвав еще несколько слизистых гирлянд, и, обойдя пандус, ведущий наверх, похромал к нижнему пандусу — но не туда, где стояли Герт с девушкой, а, напротив, к обрезу люка. Торопливо заглянув вниз, я увидел прямо под ногами разъяренную матку. Она рвалась вверх по пандусу, оставляя когтями глубокие борозды на старых досках. Удары пуль отбрасывали ее назад, но она снова и снова кидалась вверх, яростно скрипя и хлеща усами. Сбоку выскочил Нандор, занеся новую гранату, но я завопил: "Стой! Погоди!..", выждал пару мгновений и опустил ствол пулемета прямо вниз, уперев кожух в обрез пандуса. Первый выстрел почему-то получился одиночным, но я вовремя вспомнил, что нужно сдвинуть палец на нижнюю часть спускового крючка, и изо всех сил надавил на него.

МГ-34 залился непрерывной очередью; огненная бабочка клокотала у надульника, а трассирующие пули рвали в клочья и дырявили панцирь чудовища, шипя и вертясь в ранах, фонтанируя дымом с запахом пороха и паленого мяса. Горячие гильзы сыпались вниз непрерывным потоком.

Дергаясь от ударов, матка рухнула на брюхо, пригвожденная к толстым брускам пандуса, словно гусеница на иголке. Когти скребли настил, но все слабее и слабее. Наконец, пулемет выбросил последнюю гильзу, и пустая металлическая лента выпала из-под крышки ствольной коробки, свернувшись кольцами у моих сапог. Наступила тишина.

В ушах еще звенело от стрельбы, поэтому я не сразу понял, что кричит Герт.

— …Сдохла тварь, отдала концы! Ай да мы!.. — подпрыгнув от избытка чувств и ухмыляясь до ушей, он повернулся к скандинавке: — Дай пять, Гулька!..

Та, лишь изогнутой бровью выразив отношение к такому сокращению, хладнокровно подняла ладонь, по которой молодой дружинник и хлопнул со всего размаха. Нандор с Амбрусом, обнявшись, тоже исполнили какой-то радостный боевой танец.

Переведя дух и потряся головой, чтобы избавиться от звона в ушах, я оперся на пулемет и ошарашенно пробормотал:

— Но до чего же шустрая скотина! Она же опаснее панцирного гада — если бы тот мог так быстро двигаться, сожрал бы нас с потрохами…

— И панцирь какой прочный! Я сперва даже не понял, пробивают его пули, аль нет, — пожаловался Герт.

— А это что? — Гейрскёгуль отошла в сторону, в темный угол за шестеренками, и поддала ногой какую-то непонятную массу. Та громыхнула, перекатившись с боку на бок, открыв зияющие проемы.

— Ого! Это же ее панцирь! Наверное, с прошлой линьки, сбросила, когда переросла старую броню. Смотрите, тут почти дюйм хитина! Неудивительно, что винтовочные пули еле пробивают.

— Надо стрелять, чтоб не рикошетило. Будем знать, — согласился гардариканец, и по-хозяйски прошелся между шестеренками, осматривая гирлянды зародышей. — Это здесь такая же гадость зреет?

— Большая часть — кормовые мокрицы, мы и раньше видели такие личинки. Посмотрите, нет ли более крупных коконов?

— Как же нет, вот он, голубчик! — присвистнул Герт. В самом деле, с потолка свисал отдельный стеклянистый шнур, поддерживающий единственный полупрозрачный пузырь размером с арбуз. Приставив к нему ствол винтовки, гардариканец выстрелил. Влажно хлюпнуло, пузырь дернулся и мертво закачался.

— Небось, панцирного гада тут высиживала. Ну, теперь не будет по лесу бегать и кидаться на кого ни попадя! Надо и все прочее отродье изничтожить. Может, в пропасть побросать? — он указал на выходившее на скальный обрыв узкое оконце. — Внизу только мокрое место и останется.

— Мокрицы без матки и панцирных клопов, наверное, передохнут сами, — заметил я. — Размножаться они, скорее всего, неспособны, запрограммированы только нагуливать жир, возвращаться и лезть в пасть к крупным чудовищам. Но зародыши лучше истребить, конечно. Только предлагаю срезать, вытащить наружу и сжечь на костре. Матку, кстати, тоже было бы правильно спалить, если вспомнить, какие у нее яичники… — заметил я, вспоминая объемистые вздутия в средней части туловища чудовища.

— Но ее, попробуй, вытащи отсюда! — возразил Герт.

— Можно потом танком, когда натянем гусеницы.

— Дело говоришь, — гардариканец повернулся к крестьянским парням и повелительно махнул рукой: — За работу, камрады. Срезайте эту гадость и кидайте вниз через дырку. А мы будем наружу таскать.

Мы спустились по пандусу, попинав для надежности тушу чудовища — она оставалась недвижной — и занялись делом. Прикасаться к гроздям склизких, шевелящихся эмбрионов было неприятно, но деваться было некуда. Правда, почти сразу вышла заминка. Гейрскёгуль запнулась обо что-то в куче хитиновой шелухи. Когда она разгребла мусор ботинком и выпрямилась, в ее руке белел крупный человеческий череп.

— Так це ж дядько Геллерд, — донесся сверху растерянный голос. — Дивись, Нандор, ей богу его башка — як котел!..

Поза и взгляд девушки в грубой одежде, с винтовкой через плечо, почему-то напомнила театральную сцену.

— Бедный Йорик… — мрачно пробормотал я себе под нос.

— Заберите с собой, не забудьте! — крикнул парням Герт, и снова с отвращением осмотрелся. — Неплохо они тут устроились. На первом этаже, значит, клоп поселился, над ним матка со своим отродьем, а на третьем…

Он вдруг замолчал. Грохот перестрелки давно утих, и теперь снова были слышны звуки старой мельницы: свист ветра и бряканье металла снаружи, поскрипывание старых деревянных балок. Сквозь них откуда-то сверху, едва различимо, донеслось что-то еще: частое и беспорядочное приглушенное хлопанье… где-то я такое уже слышал. А! На старой колокольне неподалеку от нашей эссекской усадьбы, где наверху, на балках над колоколами, среди столетнего слоя перьев и помета, в гнездах всегда можно было набрать птичьих яиц.

— Голуби, что ли?.. — начал я, но в этот момент мое внимание привлек новый звук — снаружи. Это был голос принцессы.

— …Есть кто-нибудь?! Вы внутри?..

Заторопившись к воротам, я помахал рукой Грегорике и Брунгильде, которые в выбежали из леса и нерешительности остановились на краю окружающей мельницу поляны. Девушки тяжело дышали, нервно сжимая в руках оружие. Видимо, они переволновались, услышав яростную перестрелку, и не усидели в танке, а бросились на подмогу. Хм, возможно это и не очень правильно с тактической точки зрения, но, зная характер принцессы, неспособной оставить людей на гибель, здесь нечему было удивляться.

— Мы здесь! Дело сделано, матка уничтожена!..

Увидев меня, Брунгильда опустила винтовку, которую уже нацелила, было, на ворота, а Грегорика просияла.

— Золтан, вы целы, слава богу!.. А где остальные?

— Все здесь, зачищают гнездо. Напрасно вы так сорвались.

Переведя дыхание и утерев лоб, вспотевший после быстрого бега, Грегорика облегченно улыбнулась и уже шагом направилась к башне через открытое место, когда…

Не знаю, что заставило меня поднять голову. Возможно, нарастающий свист или мелкая вибрация кожистых перепонок. Может быть, шестое чувство — как бы то ни было, заранее заметить какое-то движение непосредственно над головой я, конечно же, не мог. Но теперь в поле моего зрения возник смазанный от скорости силуэт. Какая-то треугольная тень стремительно падала с неба точно на Грегорику.

Этот миг навсегда останется у меня в памяти, точно выжженый на сетчатке глаз. Милосердное время набрасывает флер забвения, отдаляя от нас и смягчая ужасы, особенно — так и не случившиеся. Но это мгновение никогда не утратит своей блестящей хирургической остроты, именно оно могло стать последним для великолепной принцессы.

— Берегись, сверху!!!..

Мой хриплый крик ничего не значил, поскольку Грегорика оказалась не готова мгновенно перейти от облегчения, вызванного известием о достигнутой без потерь победе, к новой схватке. Мой же разряженный пулемет стоял в нескольких ярдах от ворот, прислоненный к стенке. Царапая ногтями крышку кобуры, я уже понимал, что безнадежно опаздываю… но, к счастью, Брунгильда снова подтвердила свою репутацию. Предупрежденная тем же самым шестым чувством, она вскинула голову, и, демонстрируя великолепную реакцию, изо всех сил толкнула ничего не подозревающую принцессу в спину. Та рухнула ничком, вскрикнув от неожиданности, а в следующий же миг на уровне ее головы мелькнула острый силуэт. Свист перешел в оглушительное хлопанье — отвесно спикировавшее с высоты создание мгновенно развернуло сложенные крылья, простершиеся, казалось, на половину поляны, пробороздило сырую голую землю острыми когтями и вскинуло длинную треугольную голову-клюв, резко переломив траекторию полета и уйдя с набором высоты в сторону деревьев.

— Птеродактиль?!..

Не успел я попытаться поймать его на мушку запоздало выхваченного браунинга, как Брунгильда с предупреждающим окриком вскинула винтовку вверх. Еще один!..

— В башню, скорее!..

Ошеломленная Грегорика уже успела вскочить на ноги, но не пожелала бросать телохранительницу, вместо этого тоже вытащив из-за пояса пистолет.

Несколько раз выстрелив в пикирующую со сложенными крыльями тварь, я промахнулся, не сумев дать нужное упреждение, а вот Брунгильда, пользуясь выгодным ракурсом, попала точно в цель. Тяжелая винтовочная пуля заставила чудище завертеться вокруг своей оси. Видимо, попадание оказалось смертельным, поскольку птеродактиль, даже не пытаясь развернуть крылья, с хрустом врезался в землю прямо у ног принцессы. Четырехфутовая голова-клюв, составлявшая две трети длины его тела, полностью ушла в грунт, но этим дело не кончилось. К счастью, Грегорика инстинктивно отпрыгнула назад — прыжок вышел достойным ее тренированных ног — и фонтан жидкого оранжевого пламени высотой более человеческого роста, внезапно вырвавшийся из воронки, не задел ее.

Девушки уже влетели в ворота, а я все еще пытался закрыть разинутый от удивления рот. Первый птеродактиль, медленно и мощно взмахивая черными крыльями, достигавшими в поперечнике не менее восьми ярдов, набрал высоту, поднялся над кронами буков и скрылся. Пламя, бушевавшее вокруг воронки, начало угасать, оставляя вокруг липкие горячие лужицы. Резкая волна горячего воздуха, докатившаяся до нас, несла странный химический запах, напоминающий муравьиный спирт, и отвратительную вонь паленой кожи.

— Там еще двое, — ровным тоном сообщила Брунгильда, вставляя в магазин винтовки патрон взамен стреляного. Спохватившись, я бросился к своему пулемету и принялся торопливо разматывать с себя запасные пулеметные ленты. Принцесса же, осторожно выглянув наружу, передернула плечами.

— Вот такого сюрприза я не ожидала. Живые зажигательные бомбы?.. Откуда они взялись? И, конечно… — она благодарно положила руку на плечо телохранительницы. — …Мне никогда не расплатиться, Хильда. Ты снова спасла мне жизнь, в который уже раз.

— Не говорите так, госпожа.

Даже сейчас красивые губы Брунгильды не тронула хотя бы тень улыбки. Спокойная и собранная телохранительница осмотрелась, оценивая обстановку, задержав глаза на сползшей с пандуса на каменный пол туше мертвой матки, затем отошла к воротам, чтобы не дать летучим чудовищам застать нас врасплох.

— Так что же здесь произошло, Золтан? Что это была за стрельба? — обратилась ко мне Грегорика.

— Мы нашли на втором этаже матку и кладку яиц…

— …Ух, и задала она нам жару! — подхватил Герт, поддав сапогом валяющиеся на полу зародыши. — Ядом брызгалась и норовила жалом пырнуть! Шустрая, собака!

— Надеюсь, это не яд, а просто кислота. Штаны прожгло, конечно, но дальше волдырей не пошло, — заметил я, потирая обожженную ногу.

— Стойте, так нельзя! Рану нужно обработать! — нахмурилась принцесса.

— Потом, ва… Грегорика. Сначала надо разобраться с зажигательными птеродактилями. Минуту назад мы и не подозревали о их существовании, но они наверняка…

— …Выше сидят, твари, чтоб мне сдохнуть! — продолжил Герт. — Надо было сразу на третий этаж заглянуть. И как только они не кинулись на нас со спины!.. Пошли, ты по пандусу, а по лестнице…

— Постой! — я ухватил его за рукав. — Что-то там шебаршилось, но не на следующем этаже, а на самом верху, где купол. Они ведь и планировали с высоты.

— Наверху? Но матка не могла туда залезть, чтоб их наплодить — здоровенная же!.. Как так?

— Понятия не имею. Увидим — разберемся. Что хорошо, летать внутри башни эти твари не сумеют, но нужно быть настороже — черт знает, на что еще они способны. Всем смотреть вверх и слушать!

На третьем этаже, где располагались жернова и огромные бункеры для зерна, летающих тварей не оказалось. Мы осмотрелись, пугливо глядя вверх, где уже не было следующего рабочего этажа. Гулкое пустое пространство башни доносило с самого верха приглушенное хлопанье крыльев и неразборчивый клекот. Посреди ствола вверх уходил громадный приводной вал, вокруг которого шла железная винтовая лестница. Сразу направившись к ней, я опустился на колени, удивив Герта.

— Ты чего?

— Точно, как я и думал, — не слушая, торжествующе пробормотал я. — Вот она, слизь!

В самом деле — по ступенькам вверх тянулись высохшие белесые следы, словно оставленные проползшим здесь гигантским слизняком.

— Как в тоннелях гидроэлектростанции, — кивнула Грегорика.

— Хотя они могли бы, наверное, и взлететь. В отличие от кормовых мокриц, эти твари отрастили крылья. Хм-м-м… — проследив, откуда начинается след, я указал на левый бункер: — Наверное, за ним!

Герт, торопливо заглянув туда, хищно оскалился:

— Вот они, голубчики!

Действительно, с массивной балки свисали два десятка крупных коконов — не круглых, как зародыш панцирного клопа, а продолговатых, похожих на коконы бабочек.

— Получается, они созревали здесь, вылуплялись и ползли наверх, под крышу, — заключила принцесса, подняв голову. — Взрослые особи обитают и, наверное, как-то кормятся там.

— Но мокрицам-то туда не залезть! — удивился Герт. — Как эти зажигательные твари с голодухи не померли?

— Крылья-то им на что, по-твоему? — парировал я. — Наверняка слетают вниз на трапезу.

Отправив остальных к бункеру, я занял выгодную позицию, оставшись у лестницы, и теперь первым двинулся по ней. Герт попытался опередить меня, но я ревниво отпихнул его обратно, прошипев:

— Приготовь лучше гранаты. И смотри, куда кидаешь, чтоб нам не навернуться оттуда вместе с лестницей!

— Не учи ученого!.. — огрызнулся он. — Лучше постарайся не перебить нас всех рикошетами от своей швейной машинки!

Брунгильда и Гейрскёгуль, плечом к плечу поднимавшиеся по гулким ступенькам вслед за нами, переглянулись с одинаково непроницаемым выражением.

Запыхавшись, мы добрались до верхней части башни, и, наконец-то, уткнулись в очередной потолок, на этот раз представляющий собой массивные каменные своды, сходящиеся к центру. Даже здесь, на лестнице, пахло, как в курятнике, разве что перья не кружились в пыльном воздухе. Лестница входила в довольно узкий лаз, заканчивающийся люком. Когда-то здесь была деревянная дверь, но она оказалась давным-давно разбита.

Герт уже давно приготовил пару гранат, зажав деревянные ручки в правой руке, а фарфоровые шарики на шнурках — в левой. Кивнув ему, я осторожно заглянул через проем люка. В полутьме купола можно было рассмотреть покоящийся на массивных стальных балках механизм редуктора. Громадное зубчатое колесо соединялось с плоско лежащей циклопической шестерней. А с балок, поддерживающих полусферическую крышу, свисало нечто, напоминающее кожистые свертки длиной более человеческого роста. Ближайший из них шевельнулся, раскрыв широченный крылья — почуял чужаков. Вскинув пулемет, я полоснул по нему короткой очередью, задев и тварь, висящую чуть дальше; затем стремглав присел. Герт быстро забросил наверх гранаты, и тоже упал на колени.

Сдвоенный взрыв ударил по ушам, засыпав нас выброшенной через люк шелухой и пылью. Шум и гам, вспыхнувший наверху в следующее мгновение, а также вихри, поднятые могучими крыльями, едва не сбросили нас с лестницы. Отчаянно моргая, чтобы прочистить запорошенные мусором глаза, я снова привстал и, заметив на светлом фоне окна разлапистый силуэт, перерезал его новой очередью. Герт, толкнув меня в спину, выскочил наверх, за ним стремительно запрыгнула через несколько ступенек Брунгильда. Треснули еще несколько выстрелов. Последовав за товарищами, я выбрался на верхний этаж. Под ногами чувствовался прочный камень, присыпанный многолетним слоем мусора. Над огромным редуктором, занимающим центральную часть купола, по кругу шла металлическая галерея, с которой были прорезаны на четыре стороны света широкие выходы на крышу. Именно через них и вылетели крылатые твари, поднятые выстрелами и взрывами. На полу остались валяться штук шесть или семь убитых или раненных чудищ. Выскочившие вперед дружинник и телохранительница быстро пристрелили тех, которые еще шевелились и хлопали крыльями. Одна из тварей застряла в окне, и я всадил в нее короткую очередь для верности.

— Сколько вылетело наружу? — озабоченно крикнула сзади принцесса.

— Черт их знает! Но выгнали их — и хорошо, — пожал плечами Герт. — Сдается мне, необязательно лезть наружу и подставляться под когти. Матку забили, и хватит; гнезду конец, а эти сами передохнут.

— Вы не понимаете, — покачала головой Грегорика. — Наша задача — обезопасить эти края, а летучие чудовища даже без матки могут еще долго нападать на людей. Такого допустить нельзя!

— Правильно, — кивнул я. — Если подсчеты Весны верны, то мокриц в лесу остается несколько сотен, и перебить их всех мы не сумеем. Но сами по себе они не опасны, а вот для птеродактилей такого запаса пищи может хватить на годы — они не вымрут, а так и будут разбойничать.

— Мы должны уничтожить всех! За мной! — решительно заявила принцесса, взбегая по лестнице на галерею. Брунгильда без промедления последовала за ней, и я сделал то же самое.

— Вот же отчаянная девка!.. — бросил Герт, дозаряжая магазин. — Как бы нас не посбрасывали с этой крыши наземь! Лететь-то высоко.

— Волков бояться, в лес не ходить, — парировал я, подбирая висящую ленту и стараясь выглядеть пободрее. На самом деле, мысль о том, чтобы выбежать на продуваемую всеми ветрами крышу на огромной высоте, прямо под когти и клювы стремительных летучих чудовищ, заставила мышцы инстинктивно сжаться. Но отступать было некуда, принцесса уже шагнула через широкий проем на крышу, и ровный могучий воздушный поток подхватил ее волосы, точно золотое знамя.

Еще шаг — и от ветра и высоты перехватило дыхание. Снизу, из леса у подножия башни мельничной башни, лежащая под утесами долина была практически не видна, но отсюда горизонт развернулся необъятной ширью. Башня летела в небеса навстречу простору и западному ветру, словно дирижабль, одна посреди туч. Все остальное осталось где-то далеко-далеко внизу, стало мелким, едва различимым, незначительным. Судорожно вцепившись в пулемет, я невольно хватанул полные легкие холодного свежего воздуха, испытывая какую-то невероятную смесь ужаса, восторга и благоговения. Замершая рядом Грегорика крепко схватила меня за плечо и звонко воскликнула:

— Какой простор!..

В ее голосе не было ни капли страха, в нем звучало лишь упоение бесконечным пространством и ветром.

— …Сразиться и даже умереть здесь — совсем не страшно, правда?

Мне осталось лишь кивнуть, моргнув, чтобы избавиться от неведомо откуда взявшихся слез.

Впрочем, долго любоваться было некогда. Проследив, куда пристально смотрит телохранительница, я тоже запрокинул голову. На высоте двухсот-трехсот ярдов вокруг башни медленно вращалось четко очерченное кольцо из силуэтов, словно вырезанных из черной бумаги. Чудовищные крылатые твари парили, словно присматриваясь к нам. Один, два, три, четыре…

— Тринадцать!.. — крикнула Брунгильда, взбежав по пологой крыше на самую вершину башни. Секунда, и Грегорика встала бок о бок с ней. Я сам не заметил, как оказался рядом с ними, на почти плоском пятачке диаметром в пару ярдов, посреди которого возвышался на коротком шпиле металлический флюгер в виде юноши, поднимающего к небесам пылающую звезду. А, это очень кстати! Флюгер послужит защитой — твари не смогут атаковать на бреющем полете, чтобы не врезаться в него.

Под ногами оказалась не та тонкая, скверная, быстро ржавеющая жесть, которой покрывают крыши домов в Либерии. Десять лет — и крышу приходится крыть заново. Здесь же строили на века; мягкая, но толстая медь даже через пятьдесят лет после того, как к ней в последний раз прикоснулась человеческая рука, лежала на балках плотно и надежно. Потопав, чтобы убедиться в прочности крыши, я встал спиной к флюгеру, поудобнее перехватив пулемет и ощущая правым плечом плечо Грегорики.

— Да вы сдурели, на самую макушку вылезать! Святые комиссары, они же головы нам поотрывают, — проворчал Герт, встав слева от меня. За ним стояла, уже подняв винтовку, Гейрскёгуль, еще дальше — Нандор и Амбрус, в руке которого оказался чей-то пистолет.

— Шанс попасть есть только тогда, когда они пикируют прямо на нас! Не тратить патронов зря! — крикнула Брунгильда. — Следим каждый в свою сторону, когда пойдут — стреляем все сразу!

— Главное, не дрогнуть! — поддержала ее принцесса, поднимая парабеллум, одолженный у телохранительницы. По сравнению с пулеметом или маузеровскими винтовками, которыми были вооружены остальные, это оружие выглядело маломощным, и надеяться попасть из него в кружащих на высоте чудовищ было бы глупо. С другой стороны, если твари начнут пикировать, как в прошлый раз, самозарядное оружие получит явное преимущество, поскольку в нем не требовалось передергивать затвор, и вместо одного, максимум двух выстрелов, можно было надеяться нажать на курок раз пять или шесть. Впрочем, основная ответственность ложилась на меня — мощный скорострельный пулемет и трассирующие пули должны были оказаться самым действенным средством против летучих тварей. Те, словно решив проверить нашу решимость, не заставили себя долго ждать.

— Нырнул!.. — выкрикнул Герт, когда первое из чудовищ, резко сложив крылья, устремилось вниз под углом около семидесяти градусов. К счастью, большие размеры и масса не давали ему падать так же стремительно, как это получается у соколов; оно набирало скорость медленнее. Дружный залп из винтовок дополнил пистолетный треск, а затем все заглушило пулеметное стаккато. Кажется, кто-то успел попасть в птеродактиля еще до того, как в его силуэт вонзились ослепительные трассеры. Тварь беспорядочно закружилась, сломав четкую траекторию, и с хриплым карканьем, трепеща разодранными перепонками, ушла мимо края купола.

— Есть первый!.. Так держать! — подбодрила Грегорика, но ее перебил из-за спины Нандор:

— Клюет!..

Резко развернувшись, мы дали новый залп. На этот раз я слишком высоко задрал тяжелый машиненгевер, и отдача едва не свалила меня с ног. Очередь ушла в сторону, а мне пришлось прекратить стрельбу, чтобы восстановить равновесие. Стрелки с винтовками тоже промахнулись. Но, даже проскочив ниже, следующая тварь развернула крылья на высоте около пятидесяти ярдов, притормаживая и выставляя вперед острые когти, и в этот момент получила свою пулю из парабеллума принцессы. Резко перевернувшись кверху брюхом, птеродактиль с маху врезался в крышу. Его конусовидная голова пробила позеленевшую медь, а напоровшееся на нее брюхо прямо у нас на глазах лопнуло, выбросив фонтан жидкости, которая в следующее мгновение вспыхнула жирным пламенем. К счастью, ось разлета оказалась направленной в сторону, и до наших ног долетели лишь отдельные огненные брызги. Тем не менее, Герт и Нандор запрыгали, стряхивая огонь со штанин и яростно чертыхаясь.

— Цельтесь точнее!.. — рявкнула Брунгильда, и мне тут же представился шанс исправить свою оплошность: третья тварь вывалилась из четкого строя прямо против меня, и сразу напоролась на длинную очередь. Она ярко вспыхнула на лету, чертя огненный след, и с правым креном ушла в пропасть мимо башни.

Четвертый птеродактиль нарвался на чью-то точную пулю, едва зайдя в атаку, но с пятым вышло хуже: у всех, кроме меня и Нандора, кончились патроны. Брунгильда, которая заранее приготовила новые пачки, держа их в левой руке, продемонстрировала невероятную скорость перезаряжания винтовки, но все равно не успела — в тварь не попал никто. Правда, прошедшая вплотную струя трассеров испугала чудище, оно неуклюже дернулось в сторону и прошло у нас над головами, распоров себе брюхо об острый кончик флюгера. Новая вспышка, и на крышу пролился новый огненный поток — к счастью, задевший лишь край башни позади.

Нам немного помогало то, что торчащая вертикально огромная решетчатая лопасть не позволяла тварям пикировать с запада, а с противоположной полосы их маневр ограничивал круглый ротор малого ветряного колеса с мелкими металлическими перьями. Кроме того, то ли опасаясь столкнуться, то ли по какой-то иной причине птеродактили падали в пике строго по очереди, лишь после того, как становился ясен результат предыдущей атаки. Но все равно нам приходилось вертеться, словно на горячей сковородке, стоя спина к спине и стреляя то вперед, то назад, торопливо перезаряжая оружие и отпрыгивая, когда сбитые чудища врезались в крышу и расплескивали жидкий огонь.

— Гори, сучий потрох!.. — вопил Герт, прыгая по колено в пламени и досылая затвором новый патрон. Ему яростно-весело вторила Грегорика:

— Сдохни, тварь!!! Получай!..

Яркие трассеры чертили потемневший небосвод, от постоянной стрельбы звенело в ушах, рассыпанные под ногами гильзы заставляли спотыкаться, падать на колени и снова вставать. Пулемет с каждой очередью становился все тяжелее, и почти валил с ног резкой отдачей, отбрасывая назад на шаг или два. Если бы не подставленные плечи товарищей, я уже давно бы грохнулся навзничь и скатился с крыши. Нандор и Грегорика, расстрелявшие все патроны, подпирали меня, словно зенитную турель, отчаянно упираясь подошвами в медные листы.

Неизвестно какая по счету тварь уклонилась от моей очереди и выстрела Амбруса, рухнула на нас, заложив резкий крен, чтобы не задеть флагшток, и выставив вперед острые когти. Перезаряжавший винтовку Герт с проклятием бросился наземь, а Брунгильда мгновенно выхватила шпагу и стремительно взвилась навстречу налетающему птеродактилю. Костяной стук, болезненный взвизг, скрип рассекаемой кожи — и птеродактиль с располосованным крылом брякнулся о крышу и покатился, подскакивая и кувыркаясь, пока не свалился за край. В следующего одновременно попал мой трассер и пуля Гейрскёгуль, и он ушел в сторону, вонзившись в решетчатую лопасть и застряв в ней.

Но за ним уже пикировала новая тварь, голова шла кругом, в глазах двоилось, и я, оглохнув от грохота и опьянев от едкого порохового дыма, непрерывно поливал в небеса и бешено вопил:

— Подходи еще, давай!!! На тебе, паскуда!..

Сухой холостой щелчок ударника, перед которым не оказалось капсюля нового патрона, отдался во мне детской обидой — как, разве уже все?.. Но совершенно пустая лента действительно выскользнула из-под крышки ствольной коробки и запуталась за ногу. Неловко качнувшись, я с размаху сел, тупо глядя на разрастающийся силуэт налетающей твари.

— Патроны!.. У кого остались?.. — где-то на дальнем плане, приглушенно орал Герт. Гейрскегуль выстрелила и промахнулась, но не стала передергивать затвор, а почему-то схватила винтовку за ствол, точно дубинку. Почему? А-а-а, наверное, патроны вышли и у нее… Время замедлилось, точно резиновое. Птеродактиль шел на нас, не расправляя крыльев и не пытаясь тормозить, поэтому даже клинок отважной Брунгильды был бессилен. Неужели — все?..

В последний миг я вспомнил о браунинге на правом боку, но мои пальцы поймали лишь воздух — а передо мной, заслоняя от налетающего чудовища, вдруг возникла спина Грегорики. Сжав двумя руками мой пистолет, она раз за разом стреляла, посылая навстречу ему тяжелые девятимиллиметровые пули.

Птеродактиль нырнул и врезался клювом в крышу, вспорол мягкую медь и выплеснул горючую требуху. Горящие капли окатили нас, и принцесса, закрываясь от жгучих капель рукавами и отворачиваясь, попятилась, поскользнулась на стреляной гильзе и полетела прямо мне на руки. Ее напряженное тело прижалось ко мне, инстинктивно ища защиты, и я, ни о чем не думая, изо всех обнял ее и зажмурился.

Патронов больше не осталось. Защищаться больше нечем.

Впрочем, плохая ли это смерть? Насколько я помню, был какой-то диспут с моим не слишком хорошо воспитанным фрейдистским подсознанием — насчет славного старта в Вальгаллу в обнимку с красотками. Что же, условие выполнено — прекрасная принцесса стоит пяти любых самых роскошных девиц, которые только могли бы прийти в голову. Мало кому выпадает такая честь. Вроде бы, жалеть не о чем… хотя, конечно, хотелось бы пройти с ней под руку вовсе не во врата загробного мира.

В любом случае, умирать, зажмурившись, было бы стыдно. Подняв лицо, и храбро распахнув глаза, я увидел неожиданную картину. Герт, стоя на коленях рядом, раскачивался и дергался, точно в припадке. Сошел с ума от страха?.. Нет, он повернулся ко мне, размазал выступившие слезы грязным рукавом и снова закис со смеху, протягивая на дрожащей ладони пачку патронов.

— П-п-последняя!.. З-з-засунул, понимаешь, в карман… и не мог найти!.. А они… они… они кончились!..

Повертев головой, я понял, что он имел в виду. Жуткая карусель в небесах над нами исчезла, словно кошмарный сон. Ни одной летучей твари в воздухе — лишь бесконечный воздушный простор и спешащие куда-то синие косматые облака. Вдали над долиной облачный покров вдруг на мгновение разорвался, и на дно упал косой столб солнечного света, заставив поверхность реки заискриться так, что стало больно глазам. Неподвижно стоящая с обнаженной шпагой в руке Брунгильда даже прикрыла лицо ладонью от этого ослепительного сияния.

— Мы… победили.

— Правда?..

Да, как ни удивительно, дело обстояло именно так.

Грегорика приподняла голову и оглянулась через плечо. Я неловко заерзал, решив, что она сейчас попытается высвободиться и встать, но принцесса лишь сделала долгий-долгий выдох, словно с самого дна души, и бессильно ткнулась лбом в мое плечо.

Солнце скрылось, и тучи, казалось, опустились еще ниже. Сразу потемнело. Новый порыв ветра раздул догорающие останки вонзившихся в крышу тварей. Наверное, издали наша башня выглядела так, словно увенчана огненной короной.

Бесконечно долгий бой все же закончился.

Холодный ветер остудил горящий лоб. Утерев пороховую гарь и копоть, я обвел взглядом товарищей, в изнеможении повалившихся рядом, вздохнул полной грудью… и вдруг заметил на мундире Грегорики, собственном колене и голенище сапога медленно вьющиеся синеватые язычки пламени — последние остатки зажигательной смеси последней летучей твари.

Натянув обшлаг куртки на ладонь, я сбил пару огоньков со спины Грегорики и заметив еще один, пониже, машинально похлопал и по нему.

Тело принцессы внезапно напряглось, точно пружинка. Сильно толкнув меня в грудь, она стремительно отпрянула. Зеленые глаза вспыхнули огнем:

— Г-господин Немирович, держите ваши руки при себе!!! Н-никому не позволено шлепать наследных принцесс рода Тюдоров!..

Content

Костин Тимофей
Науфрагум: Под саваном Авроры

ТОМ ПЕРВЫЙ Страна нераскрытых преступлений

Глава первая Университет в облаках

Глава вторая Венский вальс

Глава третья Штурмовики-дилетанты

ТОМ ВТОРОЙ Печальная земля

Глава четвертая Подземная одиссея

Глава пятая В пустошах

Глава шестая Обломки прошлого мира

ТОМ ТРЕТИЙ

Глава седьмая Охота на волков